Мартин Дэвис

Загадочная птица

Эту книгу я посвящаю своей маме

1

Четверг. Начало

Этот вечер я решил посвятить любимому занятию. Увлеченно корпел над очень красивой совой, изредка поднимая взгляд на темное окно. Там, снаружи, декабрь, а здесь лампа так нагрела верстак, что даже пальцам горячо. Только начал отделять голову от туловища — а это наиболее ответственная часть нашей работы, тут надо действовать аккуратно, иначе можно повредить кожу, — как зазвонил телефон. Я таксидермист-любитель, но иногда выполняю заказы. Вернее, выполнял. Теперь уже и табличку с двери снял, и объявление в «Желтых страницах» давно не даю, но все равно время от времени звонят. Бывает, и какой-нибудь шутник, после пяти кружек пива. «У меня погиб любимец, цыпленок, и я хотел бы заказать его чучело». В общем, я решил, пусть себе звонит. Скорее всего это кто-нибудь из весельчаков; для приятелей поздновато. Но через пару секунд мне пришло в голову, что, может, опять звонит Катина мама. Катя — это студентка из Швеции, она снимает у меня комнату. Студенты охотно здесь селятся. Во-первых, дом чуть ли не в самом центре, а во-вторых, и это главное, беру я недорого, стараюсь компенсировать неудобства, которые создает валяющийся в прихожей разный таксидермический хлам. Зря, поскольку все студенты с факультета естественных наук и такое их вряд ли смутит. Студентов привлекает и то, что сам я преподаю на этом же факультете, но совсем не похож на университетского профессора. Ношу свитера, куртки, езжу на мотоцикле. В определенном смысле бунтарь.

Комната Кати на втором этаже, изолированна, и мы за те пару месяцев, что она тут живет, успели обменяться лишь несколькими фразами и вежливыми улыбками. Однако примерно каждые десять дней из Швеции звонит ее мать. Мне. Хотя в комнате Кати стоит телефон с другим номером. Я покорно записываю на желтой бумажке сообщение, добавляю от себя предложение Кате, чтобы она дала матери номер своего телефона, и прилепляю внизу лестницы. На следующий день записка исчезает, но мама продолжает звонить мне. Она очень вежливая, и у нее не все ладно с английским языком. Кроме того, в ее голосе явно звучит беспокойство. Мне маму Кати немного жаль, вот почему, хотя у меня только начало как следует получаться с совой, я сдернул перчатки и снял трубку.

Это была не мама Кати.

В трубке раздался голос, который я не слышал пятнадцать лет, но узнал мгновенно. Бесконечно знакомый, мягкий, негромкий.

— Фиц, это ты?

— Габриэлла? — Вопрос риторический, но надо же что-нибудь сказать.

— Да, я. Давно не общались, Фиц.

Упрек это или сожаление, не ясно.

— Да, давно, — согласился я оправдывающимся тоном. — Но письма твои получал.

— И не отвечал.

— Да все как-то не мог собраться. Ты же знаешь, я не любитель писать письма.

Она это знала.

— Послушай, Фиц, я в Лондоне на несколько дней. Хочу познакомить тебя с одним человеком. Он коллекционер. Что ты делаешь завтра?

— Завтра? — Я посмотрел на верстак с останками совы. Придется им дожидаться своей судьбы в холодильнике. — Я более или менее свободен.

— Хорошо. Тогда в баре отеля «Мекленберг» в семь. Это недалеко от Оксфорд-стрит, рядом с «Селфриджез»[1].

Габби, наверное, упустила из виду, что я родился в этом городе и мне не надо объяснять, где находится отель «Мекленберг».

— Ладно Завтра в семь.

— Буду рада тебя увидеть. Я сказала Карлу, что ты единственный, кто может ему помочь.

— Какому Карлу?

— Карлу Андерсону. Коллекционеру.

— Ах да, понимаю. Я где-то о нем читал. А какая помощь нужна?

Она на секунду замолчала.

— Лучше не по телефону, Фиц. Подожди до завтра. Обещаю, это тебя заинтересует. Речь идет о загадочной птице с острова Улиета.

Она была права. Меня уже заинтересовало. По разным причинам. Оставив сову на верстаке, я поднялся в комнату, которая служила мне спальней и одновременно кабинетом. Здесь я проводил бОльшую часть времени. Порядка там, конечно, нет, зато уютно. Теплое, приятное освещение, пахнет старыми газетами. Кровать застлана кое-как, письменный стол завален материалами к так и не написанным книгам. Некоторые стопки сильно запылены. Одну стену полностью занимает стеллаж с аккуратно расставленными книгами. Но мне не нужно никуда смотреть, я прекрасно знаю, о чем говорила Габби. Эта птица, хотя и таинственная, действительно существовала. В свое время я даже подготовил о ней статью. Когда собирался стать знаменитым.

И теперь, спустя многие годы, эта птица им зачем-то понадобилась. Габби и ее другу Карлу Андерсону. Я видел их фотографию, сделанную нашим общим приятелем примерно три года назад на летнем семинаре в Зальцбурге. Габриэлла стояла, слегка опираясь на его руку, по-прежнему смуглая и стройная, невозмутимая, с той же самой знакомой полувопросительной улыбкой на губах.

Я уселся на кровать и задумчиво посмотрел на средних размеров сундучок в углу. Вероятно, там что-нибудь есть и об этой птице. Среди заметок о дронтах, тетерках, странствующих голубях и прочем. Эти материалы, собранные за годы кропотливой работы, так и остались лежать в сыром виде, теперь все перемешанные и наполовину забытые.

Но я думал не о них, а о Габби и человеке, с которым она собиралась меня познакомить. Я, конечно, читал о нем и знал, что Карл Андерсон — бизнесмен, коллекционер, известен многими интересными находками. Привык добиваться желаемого. Если он вдруг заинтересовался этой птицей, значит, затевается какая-то большая игра.

Нельзя сказать, что мысль о встрече очень меня радовала.

Я посмотрел на часы и осознал, что еще успеваю в паб.

К долгим морским путешествиям можно готовить себя по-разному. Кук, опытный в таких делах, уговорил Джозефа Банкса съездить в Ревсби, где у того было имение. Летом 1768 года, за два месяца до отплытия «Эндевура», Банкс отправился в графство Линкольншир, погулять по лесам и полям, чтобы в следующие три года они всплывали у него в памяти, когда он станет думать о доме.

Летом она обычно ощущала одиночество острее, чем зимой. И в конце каждого дня испытывала разочарование от того, что собранная в горсть радость вытекает между пальцев. О будущем думать не хотелось, там все было как в тумане. И она принялась рисовать, целыми днями пропадая в лесу в окрестностях Ревсби, отчаянно пытаясь сохранить эти дни во всех деталях.

2

Пятница. Бар отеля «Мекленберг»

Когда до отеля «Мекленберг» оставалось метров десять, дождь припустил так, что пришлось бежать. Я вошел в вестибюль мокрый, запыхавшийся, жалея, что не стал ждать автобус, и посмотрел на часы. Ну что ж, по крайней мере прибыл вовремя. Отель, довольно уродливое бетонное здание снаружи, за вращающейся дверью, внутри, блистал гламурным изобилием. Я постоял с минуту в вестибюле, но, заметив, что с зонтика на ковер капает вода, смутился и направился в туалет. Там сложил зонтик, привел себя в порядок, причесался. Вгляделся в зеркало. Вроде старался одеться поприличнее, но все равно для подобных заведений смотрелся скромновато.

Попытался собраться с мыслями. Зачем могла понадобиться Андерсону птица с острова Улиета? Загадочный феномен. Ее кто-то видел, вернее, не саму птицу, а чучело, привезенное в Англию. А потом она пропала, будто по мановению руки фокусника. И больше нигде никогда не появлялась. Птицу искали, но безуспешно. Похоже, даже сам Андерсон ничего сделать не сможет.

Наверху в баре, несмотря на густой табачный дым, ощущался запах дорогой косметики и кожи. Не той, из которой сделаны вставки на моем пиджаке или туфли. Здешняя кожа была особенная и пахла соответственно. А вот принесенный мной запах дождя казался в баре неуместным.

Габриэллу долго искать не пришлось. Она сидела за угловым столиком, освещенная мягким светом, точно сошедшая с экрана героиня фильма старых добрых пятидесятых. В элегантном черном платье. Такая же, как прежде, красивая, стройная, смуглая. Почти совершенство. Рядом сквозь дым просматривался высокий блондин за пятьдесят, типичный скандинав, казалось, созданный из одних прямых линий. Видный мужчина. Он энергично говорил что-то, повернувшись к Габби.

Я нерешительно двинулся к ним, минуя группу американцев, зашедших в бар перед театром.

Габби подняла голову:

— Привет, Фиц!

Я приблизился к столику, неожиданно почувствовав раздражение от того, что она не изменилась, меня это волнует, а ее спутник, улыбаясь, протянул для пожатия безукоризненную во всех отношениях руку.

— Фиц, это Карл Андерсон, — произнесла Габби тоном, будто это все объясняло.

Я пожал ему руку, кивнул и опять посмотрел на Габби. Передо мной была та же самая Габби. Это меня поразило настолько, что стало трудно дышать.

— Давайте присядем? — предложил Андерсон невозмутимо. — Я уверен, мистер Фицджералд не прочь выпить.

Он прав. Выпить я действительно был сейчас не прочь.

Я сел за небольшой круглый стол, напротив них, и мы завели болезненно вежливый разговор, осторожно обходя любые острые углы. Официант принес мне пива, и мы сразу заказали еще выпить. Я напряженно ощущал присутствие Габби рядом, достаточно близко, чтобы моя рука упала на ее руку, если бы я уронил ее со стола. Выпивку доставили немедленно. Андерсон осушил бокал так же быстро, как и я, и заказал проворному официанту принести еще. Он делал это всякий раз, когда наши бокалы оказывались почти пустыми. Габриэлла рассказывала нам о лекциях, которые будет читать в Эдинбурге и Мюнхене, а я исподтишка наблюдал за Андерсоном. Высокий, хорошо сложенный, лет на семь-восемь старше меня, но столько ему не дашь. Несомненно, индивидуалист, обаятельный, великолепно себя держит. В общем, личность.

Рядом с ним Габриэлла казалась маленькой, чуть ли не юной, будто все эти годы скользила по жизни без трения, сохранив свежесть и живость нетронутыми. Она была моложе его лет на десять, но они подходили друг другу. Красивая пара.

— Чем вы сейчас занимаетесь, мистер Фицджералд? Жаль, что вы устранились от сбора фактического материала, это огромная потеря для науки. — По происхождению Андерсон был норвежец, но по-английски говорил превосходно, с едва заметным акцентом.

— О, дела я для себя нахожу. В основном преподаю. Курс истории естествознания. Греки и римляне, первые натуралисты, полемика относительно теории Дарвина. Мои курсы обязательные, так что студентам приходится их посещать, даже если не нравится.

— Но им нравится?

— Хм… я люблю парадоксы, это, пожалуй, самое лучшее мое качество. Например, тема первой лекции: «Таксидермист — герой нашего времени». Не скрою, это доставляет мне удовольствие.

Подошел официант, и Андерсон отвлекся на разговор с ним. Габби поймала мой взгляд.

— Я рада, Фиц, что ты смог прийти.

Звучало искренне, но лично я бы от суждений воздержался.

Видимо, третий бокал сработал в нужном направлении, потому что Андерсон наконец перешел к делу:

— Вам, наверное, любопытно, мистер Фицджералд, зачем я затесался, вроде как не к месту, сюда, на встречу двух старых друзей?

Я кивнул, давая понять, что принимаю вопрос к сведению, но не ответил. Он продолжил:

— Мне крупно повезло. Несколько лет назад я познакомился с Габриэллой, на конференции в Праге, она делала там доклад. С тех пор мы приятельствуем. Габриэлла рассказывала о вас и среди прочего упомянула, что вы обладаете энциклопедическими знаниями в области, которая меня интересует. Разумеется, я знаком и с трудами вашего деда.

Андерсон аккуратно поставил бокал на картонную подставку. Я ждал банальных восторгов, которые обычно источают при любом упоминании о моем дедушке, однако Андерсон подался вперед и понизил голос:

— Я коллекционер, мистер Фицджералд. И здесь потому, что ищу одну замечательную редкость. Вероятно, она уже погибла. Габриэлла посоветовала мне обратиться за помощью к вам как всемирно известному специалисту по вымершим птицам. — Его взгляд задержался на моем лице. — Что вы скажете о птице, обнаруженной на одном из островов Общества[2], которую называли загадочной птицей с острова Улиета?

— Не много, — спокойно ответил я. И это была правда. — Мне всегда казалось это название странным.

Я снова почувствовал на себе его напряженно-внимательный изучающий взгляд.

— Возможно, не такое оно и странное. — Андерсон откинулся на спинку стула и потер кончиками пальцев затылок. Затем положил руки на край стола перед собой. — Давайте немного поговорим об этом. — Его глаза встретились с моими. — Это самая редкая птица из всех, какие встречались на земле за время существования науки, мистер Фицджералд. Обнаружена в 1774 году во время второго путешествия капитана Кука. Корабль бросил якорь у одного из самых мелких островов Общества, который называется Улиета. Главный натуралист экспедиции Джоанн Форстер предпринял небольшой исследовательский поход по острову и добыл птицу. Единственный экземпляр неизвестного прежде вида. Он изготовил ее чучело и доставил в Англию. И больше таких птиц никто нигде не видел. Ни на острове Улиета, ни в каком другом месте. Она исчезла с лица земли, так по-настоящему и не изученная.

Андерсон замолчал, посмотрев на стол. Он тронул пальцем капельку пролитой жидкости и изобразил букву X.

— Разумеется, мистер Фицджералд, вам это хорошо известно. Я лишь констатирую факты. Вскоре после возвращения Джоанн Форстер подарил птицу знаменитому натуралисту Джозефу Банксу, у которого была известная на весь мир коллекция всевозможнейших редкостей. Конечно, истинной редкости этой птицы он не осознавал. Как и Джозеф Банкс. Прошло время — сколько именно, не известно, — и птица из коллекции Банкса таинственным образом исчезла. Больше о ней никто не слышал.

Андерсон поднял голову, и в его глазах появилось возбуждение.

— Мистер Фицджералд, с тех пор миновало двести лет. Вам не кажется, что пришла пора заняться ее поисками?

Любое открытие делается не по науке. Это он осознал позднее.

Лето выдалось жарким, но он не страдал. Сидел в карете, медленно двигающейся к Ревсби, и мыслями был на «Эндевуре», далеко отсюда, в южных морях. Когда остались последние несколько миль, сердце застучало быстрее, а глаза зажглись в ожидании, когда впереди за деревьями покажется дом из теплого камня.

Вот оно, имение, где он вырос, его старый дом. Ждет, широко раскинув руки, будто желая обнять блудного сына. Молчаливый вначале, он при стуке каретных колес постепенно начал оживать. Оттуда высыпали люди. Знакомые добрые лица, приветствия, в которых для него уже чувствовалось прощание. Потом оказалось, что его предстоящее путешествие — главная тема в любой беседе. Причем не столько само путешествие, сколько благополучное возвращение. Ревсби в равной мере был этим горд и встревожен. А в первый вечер было много музыки и огней. Раскрасневшиеся от танцев и вина джентльмены хлопали его по спине и желали удачи, замечая, насколько высок его дух. И они были правы. Он ощущал себя сильным и полным жизни, говорил о великих открытиях. Танцевал безудержно и часто. Дочери джентльменов были для него как в тумане: яркий атлас, нежные руки и шепот за его спиной — разнообразные предположения и восторги. Днем, в жару, пока дом лениво дремал, он отправлялся прогуляться в прохладу леса. И почувствовал ее там прежде, чем увидел. Вначале лишь какое-то неясное движение где-то поблизости, словно лань мелькнула и пропала, едва схваченная краем глаза. Он подошел и убедился: да, вот они, сломанные прутики и примятая трава. Через несколько дней ему повезло, он увидел ее у деревьев на опушке, но лица разглядеть не удалось. Слишком далеко. Она двигалась легко и свободно в высокой траве, скользя между солнцем и тенью, как белая нить, пришивающая деревья к лугу.

Вернувшись, он спросил о ней, и ему назвали ее имя. Весь тот вечер он размышлял о странном видении на опушке, о грациозных раскованных движениях, ощущая нарастающее любопытство. Вечер был теплый, вокруг витали пьянящие летние ароматы. Он вспоминал о ней.

Разумеется, она знала о его прибытии, но не думала об этом. Дни проходили в лесу, и это было спасением. Она рисовала. Быстрыми, проворными движениями запечатляла увиденное, с каждым днем увеличивая число своих маленьких трофеев, накапливая их, изучая досконально. Ей в голову не приходило, что кто-нибудь может увидеть ее за этим занятием.

Открытия делаются не по науке. Слишком многое зависит от везения.

3

Проект «Ковчег»

К поиску Андерсон подготовился основательно. Собрал о птице с острова Улиета сведения, какие только возможно. Впрочем, их оказалось не много.

В конце мая 1774 года капитан Кук подвел «Резолюцию» к маленькому островку Улиета, входящему в состав тихоокеанского архипелага, семь лет назад получившего название «острова Общества». Кук решил остановиться там на несколько дней, чтобы подремонтировать корабль и выменять у туземцев что-нибудь интересное. Первого июня большинство членов команды страдали расстройством кишечника. Вдобавок стояла ужасная жара. Но корабельный натуралист Джоанн Форстер, человек с тяжелым характером, настоял, чтобы на берег высадили экспедицию. В тот день они подстрелили несколько птиц, из которых Форстеру была неизвестна лишь одна. Он подробно описал ее в журнале наблюдений и передал своему сыну, Джорджу, художнику, сделавшему цветной рисунок птицы. После этого из нее изготовили чучело.

Это было рутиной, как для отца, так и для сына. В путешествии они собрали великое множество разнообразных образцов местной флоры и фауны, которые были досконально описаны, нарисованы и в полной сохранности доставлены в Англию. Птица, найденная на острове Улиета, привлекла внимание ученых много позднее, потому что оказалась единственной из этого вида. В 1850 году на острове Улиета побывал Эндрю Гаррет, но такой птицы не обнаружил. Потом ее безуспешно пытались найти и другие натуралисты. Так что об этих птицах ничего не было известно. Какие звуки они издавали, какие у них брачные ритуалы, какой формы вили гнезда — ничего. Оказалось, что найденная Форстером птица — последняя. Если бы его группа в то утро пошла по другой тропе или если бы матрос промахнулся, мир так бы и не узнал о существовании подобного вида.

И названия у птицы нет вразумительного. Форстер назвал ее Turdus badius (дрозд, обитающий недалеко от бухты), у некоторых моих продвинутых студентов такое название вызвало бы лишь усмешку. Другой натуралист, Лейтем, изучавший чучело птицы в Лондоне, назвал ее точнее: Turdus ulietensis (дрозд с острова Улиета). Джеймс Гринуэй, писавший об этой птице почти двести лет спустя, не был даже уверен, что она из семейства дроздовых. Он упоминал о ней просто как о загадочной птице с острова Улиета.

На следующий год корабль Кука вернулся в Англию. Джоанн Форстер испытывал в то время большую нужду в деньгах и обратился за помощью к Джозефу Банксу, который являлся главным натуралистом в первом путешествии капитана Кука. Банкс, известный богач, дал Форстеру значительную сумму, а тот в благодарность подарил для его коллекции несколько привезенных из экспедиции образцов. В том числе и птицу с острова Улиета. Это подтверждает Лейтем, который видел птицу в коллекции Банкса в 1770-е годы и написал о ней в своей книге «Краткий обзор существующих в природе птиц». Больше о ней нигде не сказано ни слова. Ее чучело бесследно исчезло, так же как и сам биологический вид.

Конечно, можно подвергнуть сомнению свидетельства Лейтема или Форстера и заявить, что птица, которую они изучали, являлась разновидностью какого-то иного, известного науке семейства. Однако делать этого не стоит. Потому что рисунок Джорджа Форстера по-прежнему надежно хранится в Музее естественной истории, где птица изображена во всех подробностях. Если хотите, можете пойти туда и сами посмотреть, как она выглядела.

Андерсон наконец закончил. К этому времени бар уже опустел и обстановка в нем изменилась. Зашедших выпить после работы сменили другие, намеренные провести здесь весь вечер. Как следует расслабиться. На невысокий подиум поднялся пианист, зазвучали нежные джазовые аккорды. Приглушили свет, для уюта. Мужчины сняли пиджаки, положили на спинки кресел, ослабили галстуки. Женщины сбросили туфли и устроили ноги в черных колготках на красной коже диванов.

Я медленно допил то, что оставалось в бокале, посмотрел на Габриэллу и на Андерсона. Они наблюдали за мной, ожидая какой-нибудь реакции, но я лишь недоуменно вскинул брови. Любому, кто интересовался вымершими птицами, было известно, что чучело птицы с острова Улиета бесследно исчезло еще в восемнадцатом веке. Можно было, конечно, фантазировать, что птица преспокойно лежит в сундуке на чьем-то чердаке. Ведь нашли, говорят, недавно именно на чердаке где-то в Италии неизвестную картину Боттичелли. Но никто серьезно не предполагал, что экспонат до сих пор существует. В те времена таксидермия только начала развиваться, это общеизвестно, и сохранять долго чучела птиц было очень трудно. Каталоги музеев пестрят наименованиями подобных экспонатов восемнадцатого века, которые рассыпались через семьдесят — восемьдесят лет. В каждой коллекции есть так называемая естественная убыль. Птица с острова Улиета — одна из тысяч, не дотянувших до наших дней.

— Скажите, Андерсон, — спросил я, — зачем такому человеку, как вы, вдруг понадобилось чучело этой странной птицы?

— Я мог бы ответить, что мной движет просто азарт.

— А я бы вам не поверил. Вы бизнесмен, и любая охота должна приносить ощутимую прибыль. Если бы речь шла о динозавре, тогда иное дело. Но зачем тратить время на поиски чучела, которое скорее всего истлело двести лет назад?

Он чуть улыбнулся. Спокойно, уверенно.

— Почему обязательно истлело? В музеях хранятся подобные экспонаты того времени. Да и в частных коллекциях тоже.

— И сколько их? Думаю, не более десятка. Трудно представить, чтобы птица оказалась в их числе. Джозеф Банкс был выдающимся ученым, знатоком. И что же, он просто так упустил экземпляр редчайшей птицы из коллекции, которой очень дорожил? Если она исчезла, то лишь потому, что развалилась. А если бы сохранилась, то где-нибудь об этом было бы написано. За двести лет кто-либо обязательно объявил бы миру об обладании подобной редкостью.

Андерсон поймал взгляд официанта и заказал еще выпить.

— Возможно, вы правы, мистер Фицджералд. И тем не менее я намерен ее отыскать. При этом, как вы справедливо заметили, прибыль ожидается весьма… ощутимая.

— Да? Кто же в наши дни интересуется чучелами птиц? О, я не отрицаю, такая находка стала бы сенсацией в мире естественных наук. Но у музеев нет больших денег.

— Это грустная правда, мистер Фицджералд. Но я имел в виду не музеи.

Андерсон глотнул из бокала и откинулся на спинку стула, будто это все прояснило. Пришлось вмешаться Габби:

— Фиц, ты слышал что-нибудь о проекте «Ковчег»?

На мгновение мне показалось, что она имеет в виду что-то из нашего прошлого, связанное с сельвой, но тон и сосредоточенность взгляда свидетельствовали, что речь идет о настоящем. Продолжил Андерсон:

— Да, тот самый «Ковчег», где каждой твари по паре. Только здесь тварями являются гены. Этим занимается канадец Тед Стейст. Вы о нем слышали?

Я пожал плечами.

— Знаю только, что он богач.

— Тед Стейст владеет одной из крупнейших североамериканских фармацевтических компаний, известной во всем мире. Сейчас он увлекся ДНК. Проект «Ковчег», мистер Фицджералд, представляет собой банк ДНК, в котором хранится генетический материал, взятый от редких и исчезающих видов животных. Он вкладывает в это деньги, как иные в произведения искусства или антиквариат, и рассчитывает, что со временем цены сильно возрастут.

Габби смутило выражение моего лица.

— Это правда, Фиц. Звучит немного бредово, но фармацевтические компании соперничают друг с другом в приобретении редких ДНК, вкладывают в это большие деньги. Интерес в обществе поддерживается солидными разговорами о перспективах клонирования исчезнувших видов — птиц, рыб, млекопитающих. На самом деле генетический материал предполагается использовать в биоинженерии.

Пианист сделал перерыв и удалился под жидкие аплодисменты. Я осмотрелся. В баре остались молодые люди, не старше двадцати пяти. Заказывали напитки, какие в их возрасте я не мог себе позволить.

— Но птице с острова Улиета свыше двухсот лет. У нее давно высохла кожа. Вряд ли там можно будет найти какой-либо ценный генетический материал. Вы согласны?

Габби и Андерсон посмотрели друг на друга. Он пожал плечами:

— Кто знает? Технология развивается. Но, по правде говоря, мистер Фицджералд, я не думаю, что это очень заботит Теда Стейста. Он отлично знает цену рекламе. Если загадочная птица с острова Улиета вылетит из небытия, его «Ковчег» будут обсуждать на первых полосах газет. «Тед Стейст стал обладателем генетического материала редчайшей в мире птицы!» И далее в том же духе.

— Он заплатит вам, когда вы ее найдете?

— Он заплатит мне, если я найду птицу первым. Такую информацию трудно держать в секрете. Там, где есть спрос, всегда отыщутся те, кто захочет заработать.

— Итак, — произнес я, пытаясь подвести итог, — богатый канадец решил приобрести чучело исчезнувшей птицы в надежде поднять курс акций своего предприятия. Это можно понять, хотя и странно. Однако я не соображу, зачем вы рассказываете о поисках птицы мне.

Андерсон продолжал меня разглядывать. Ответила Габби:

— Фиц, к тебе, вероятно, обратится кто-нибудь еще, кроме Карла. Биологи помнят твои работы по вымершим птицам.

Андерсон кивнул:

— Мистер Фицджералд, пятнадцать лет назад ваши исследования по вымершим птицам были знакомы всем специалистам. Известно, что вы посетили множество музеев, познакомились с коллекциями, которые до вас никто как следует не изучал. Собирали карты, рисунки, перечни, письма. Все это хранится сейчас в вашем знаменитом деревянном сундуке. Ученые с нетерпением ждали выхода книги, но не дождались. Но если кто-либо и располагает какой-нибудь информацией, которая могла бы привести к птице с острова Улиета, так это вы.

— Вы считаете, я помогу вам найти птицу?

— Да. У вас есть нужные знакомства. Не сомневаюсь, что вы могли бы позвонить кое-кому и вытянуть кое-какие сведения.

— А если мне это не удастся?

Он поднес к губам бокал, медленно глотнул и поставил на стол.

— По правде говоря, мистер Фицджералд, у меня уже есть серьезная зацепка. Но я полагал, вы заинтересуетесь этой работой. Вместе мы добьемся успеха быстрее.

— А почему вы решили, что я заинтересуюсь?

Андерсон помолчал, затем посмотрел мне в глаза:

— Потому что прежде вы никогда не находили ничего сравнимого с птицей с острова Улиета, мистер Фицджералд. Нет, конечно, в свое время вы кое-что обнаружили, и довольно ценное, но все же не такого масштаба. А тут единственный экземпляр птицы, которую видели лишь однажды… Подумайте об этом, мистер Фицджералд. Не упускайте возможность. — Он откинулся на спинку стула, как бы давая мне время усвоить сказанное. — Как только мы получим птицу, ваши заслуги немедленно станут известны мировой научной общественности. И конечно, ваша работа будет оплачена. Гонорар составит пятьдесят тысяч долларов.

Я приник к бокалу с пивом. Пятьдесят тысяч долларов… Приличная сумма. Для такого, как я. Если Андерсон готов послать в мою сторону такие деньги, сколько же он ожидает сделать сам? Сто пятьдесят тысяч? Двести? В любом случае много. Но ведь никто столько не заплатит. Чучела птиц давно вышли из моды.

Я опустил бокал, избегая взгляда Андерсона. Может, я отстал от жизни? Ведь, в конце концов, это чучело интересно лишь узким специалистам. Ничего особенного, просто редкая диковина…

— Все равно не понимаю. Если вы решили взяться за дело, несмотря на то что шансы на успех очень малы, значит, Стейст предложил вам за это хорошие деньги? Но разве это возможно, чтобы столько стоило чучело, пусть даже и редкой птицы?

Андерсон улыбнулся:

— Давайте не будем преувеличивать значение птицы. Да, это была бы забавная находка, и Тед Стейст заплатил бы за нее какие-то деньги. Но меня во всем этом интересует иное.

Он подал знак официанту снова наполнить бокалы.

— Что именно? — спросил я.

— О, у меня разнообразные интересы. В данный момент я сосредоточен главным образом на так называемом ботаническом искусстве. Живопись и графика, изображающие флору. Вы знакомы с тем, насколько было развито это направление в восемнадцатом веке?

— Весьма смутно.

— Сейчас в данной области намечается ажиотаж, особенно в Штатах. С этой птицей, мистер Фицджералд, у меня связаны большие надежды. Очевидно, через нее мне удастся найти по-настоящему ценные рисунки того времени. Модная редкость. Вот на этом можно хорошо заработать.

Андерсон говорил так, будто сама живопись его совершенно не волновала. Только деньги.

— Что с вами случилось, Андерсон? Ведь в свое время вы были первооткрывателем. Я видел по телевизору ваше интервью, когда вы нашли останки плезиозавра. У вас лицо светилось от счастья. Уверен, ни о каких деньгах в тот момент вы не думали.

Впервые за вечер на его лице мелькнуло раздражение, но, когда он заговорил, в тоне это не ощущалось.

— Каждый из нас делает выбор, мистер Фицджералд. Когда-то вы тоже были серьезным ученым.

Андерсон дотронулся до запястья Габриэллы. Это, конечно, тоже на меня подействовало, но еще до того, как его ладонь коснулась ее руки, я уже знал, что не стану ему помогать. На душе полегчало. Я встал. И решил быть искренним ради Габби.

— Послушайте, Андерсон, в моих записках нет ничего, что могло бы помочь вам или кому-либо еще. Да, пятнадцать лет назад вокруг моих изысканий возник некий миф, но поверьте, это все только бумажки, от которых мало пользы. Я не желаю зарабатывать деньги нечестным способом. Не уверен, что птица сохранилась, но даже если она каким-то чудом дотянула до нашего времени, разве можно позволить, чтобы ее уничтожили в лаборатории Стейста? Боюсь, мистер Андерсон, вы не осознаете ее истинной ценности.

Я кивнул Габби, развернулся и пошел, не оглядываясь. Миновало пятнадцать лет, но она по-прежнему на меня действует. В сознании вспыхнули образы прошлого: обшарпанная комната, смятая постель, вентилятор, разгоняющий жару, и доносящийся снизу ровный голос Габби. Но теперь она с Андерсоном. И я был рад, что ничем не могу им помочь.

На улице, за вращающимися дверями отеля «Мекленберг», дождь почти затих. Блестел асфальт, освещенный уличными фонарями. Автобусы еще ходили, но я решил пройтись и обдумать все, что происходило в баре, с самого начала. На полдороге к дому остановился у кафе, работающего допоздна. Сейчас оно пустовало в ожидании притока посетителей после закрытия пабов. Станут проходить мимо и заглянут. К двум часам ночи здесь будет тесно. Я забрался в угол. Вначале размышлял о Габби, как Андерсон удобно устроился рядом с ней, анализировал свои чувства. Дождь усилился, а мои мысли плавно перешли к исчезнувшей птице. Неужели это правда? Андерсон всерьез намерен искать птицу с острова Улиета? Уникальный экспонат, необъяснимым образом исчезнувший из богатейшей коллекции Джозефа Банкса. Вероятность того, что она до сих пор где-то сохранилась, содержит очень много нулей после запятой. Это было бы удивительное открытие, о котором я когда-то мечтал. Но разве оно возможно? Наверное, мне следовало над всем этим посмеяться, однако Андерсон не из тех, кто вызывает смех.

С этой мыслью я вышел из кафе под дождь. Вскоре добрался до дома и увидел, что взломана входная дверь. Сделать это несложно. Она сверху застеклена. Сейчас стекло было выбито, а в холле внизу, на лестнице, сидела Катя, рассматривая рассыпавшиеся осколки.

Взглянув впервые в ее лицо, он подумал, что особой красоты в ней нет.

Она соответствовала тому, как ее описывали обитатели Ревсби, — каштановые волосы, стройная фигура, правильные черты лица, но заурядные.

Он был слегка разочарован. Стоял, не решаясь выйти из прохлады в тени дубов на поляну. Туда, где сидела девушка, занималась рисованием. Он чувствовал, как пахнет согретая солнцем земля. Теперь девушку можно было как следует разглядеть: стройная, в белом муслине, с веснушками, сосредоточенно нахмурилась над своим рисованием. Прежде, когда она лишь мелькала за деревьями, он был заинтригован и всякий раз отправлялся в лес в надежде удовлетворить любопытство. Но сейчас, когда его лесная нимфа наконец обернулась загорелой на солнце девушкой, он колебался. И наверное, повернул бы обратно в тень, если бы она не посмотрела туда, где он стоял.

Он смутился. Она была одна, а он открыто ее рассматривал. Джентльмену следовало бы удалиться с поклоном.

Но он все же вышел на солнце, откашлялся и опустил голову, как делал всегда, желая скрыть смущение. Когда он наконец вскинул голову, то увидел, что девушка поднялась и смело смотрит ему в лицо, прижав к груди альбом для рисования.

— Мои извинения, если я вас потревожил, — промолвил он, приближаясь к ней. — Я часто хожу этим путем и не предполагал, что кто-то обжил столь уединенное место. — Он протянул руку. — Меня зовут Джозеф Банкс.

Она посмотрела на его руку, но своей не подала. Лишь негромко произнесла:

— Я знаю, кто вы, мистер Банкс. В Ревсби не так много места, чтобы было как-то иначе. Даже те, кто желал бы избегать друг друга, не всегда способны это сделать.

— В любом случае я рад нашей встрече. — Он улыбнулся и показал на альбом. — Я вижу, вы художница.

Она промолчала. Банкс несколько секунд рассматривал ее, затем, осознав, что она не собирается отвечать, с улыбкой поклонился.

— Я намерен нанести визит вашему отцу. Надеюсь, вы будете дома.

Она резко вскинула голову и четко проговорила:

— Думаю, относительно меня вы ошиблись, сэр. Моя семья никого не принимает. Соседи не приглашают нас, и мы не ожидаем их в гости.

Он улыбнулся и опять поклонился.

— Позвольте пожелать вам доброго дня. До встречи.

Мысли о девушке терзали его по причинам, которых он не понимал. Очевидно, это были необычные обстоятельства их встречи или манера вести себя за рисованием. Но более всего его мучила тайна, скрытая под прикрывающей ее раковиной.

На следующее утро Банкс попросил свою сестру Софию сопровождать его с визитами по деревне. В небе сияло солнце, и луга были напоены ароматами лета. Его щеки горели. Скоро ему предстояло отправиться в большое опасное путешествие, а он никогда еще не чувствовал себя более беззаботным.

Визиты следовали один за другим, и брат с сестрой оба пребывали в прекрасном настроении. Банксу нравилось общество сестры, и она была рада побывать с ним у соседей. Они дошли до конца деревни. Когда София вознамерилась повернуть обратно, Банкс остановил ее и показал на небольшой, сложенный из камня дом впереди.

— София, мне сказали, что этот господин нездоров. Как будто умирает. Я знаю, он в здешнем приходе отщепенец, но все равно хотелось бы навестить его.

— Это невозможно, Джозеф! — Лицо сестры неожиданно стало серьезным, она потянула брата за руку. — Ему и прежде никто не наносил визитов, а после того случая и подавно. Кроме того, он страдает припадками, делающими его бесчувственным к окружающему миру. Полагают, что он даже не осознает собственного бесчестья.

Но это его не разубедило. Банкс твердым шагом повел Софию к дому до тех пор, пока поворачивать назад стало уже неприлично. Это было бы намеренным оскорблением, чего они делать не собирались. Дверь открыла пожилая женщина, она сообщила, что дочери хозяина нет дома, а сам хозяин принять гостей не в состоянии.

— Тогда, может, вы передадите ему мою карточку, чтобы он знал о визите? — спросил Банкс.

— Боюсь, сэр, он все равно об этом знать не будет.

Банкс кивнул, вертя карточку. Он хотел добавить что-то, но София так сильно сжала его руку, что осталось лишь снова кивнуть и удалиться.

Они решили не поворачивать назад, а вернуться домой, сделав круг через лес. Неожиданно Банкс заметил фигуру в белом, двигающуюся между деревьями. Это была она. Они наблюдали некоторое время, как девушка обошла одно дерево, застыла, затем скользнула к следующему.

— Это его дочь, — сказала София. — Она часто гуляет в лесу одна. Что мало способствует восстановлению репутации ее семьи в глазах жителей деревни.

— Сколько ей лет? — спросил Банкс.

— Шестнадцать или семнадцать.

Он понаблюдал за ней еще немного, но против солнца лицо разглядеть не удалось.

— Чем она занимается в лесу?

— Не имею представления. Наверное, надеется привлечь внимание какого-нибудь проходящего мимо впечатлительного джентльмена. Хотя внешность ее, к сожалению, ничем не примечательна, так что, думаю, и перспектив у нее нет.

Вечером Банкса в его имении Эбби посетил доктор Тейлор. София рассказала о прогулке по лесу и посмотрела на доктора, ища поддержки.

— Этой девушке очень трудно, — неожиданно промолвил он. — После известного проступка отца она избегает всех, причем нарочито. Беда сделала ее взрослее и тверже. Она невероятно одинока.

Банкс кивнул, и они заговорили на другие темы.

На следующее утро он взял в своем кабинете увеличительное стекло и вернулся в лес на то место, где вчера видел девушку. Банкс даже оставил нетронутой на столе деловую корреспонденцию вместе с письмом, начинающимся словами: «Здравствуйте, моя дорогая…»

4

Затянувшийся вечер

Признаюсь, я чувствовал себя неуютно, сидя в кухне и наблюдая за Катей. Она хлопотала над чаем. Молодой полицейский задавал обычные вопросы.

— Нет, ничего не пропало. И вообще, я не заметил никакого беспорядка.

— Паспорт, чековая книжка, сберегательная… С ними все в порядке, сэр?

— Да, все на месте.

— А деньги вы дома храните?

— Обхожусь без этого.

— Хм… если вы действительно уверены, что ничего не пропало, сэр…

Он сделал запись в блокноте и посмотрел на Катю, которая приблизилась к столу с тремя чашками чая на подносе.

— Очевидно, происшествие очень встревожило вас обоих.

Замечание относилось к Кате, и это заставило меня взглянуть на нее более внимательно. Чем так заинтересовался полицейский? Мы редко виделись, да я особенно к ней и не присматривался. Теперь вот обнаружил, что она выше и стройнее, чем я полагал, довольно привлекательная молодая девушка. Одета в черное, волосы темные, длинные, прямые. Челка. Раньше я лишь заметил у нее в ноздре небольшое серебряное колечко и теперь подивился, где были мои глаза.

На вопросы полицейского Катя отвечала на превосходном английском, будто выросла здесь. Лишь иногда ощущался слабый акцент. Собственно, рассказывать ей особенно было нечего. Катя вернулась домой около двенадцати и обнаружила, что входная дверь не заперта, а верхнее стекло разбито. Немедленно позвонила в полицию и села на ступеньку ждать. Ни к чему не прикасалась. Живет здесь два месяца. Никогда не видела поблизости ничего подозрительного. Приехала сюда из Швеции, изучает историю по программе магистров.

В кармане полицейского что-то запикало, он отложил блокнот и повернулся ко мне:

— Больше мне тут делать нечего, сэр. Наверное, это просто детская шалость. Но боюсь, вам придется установить более надежную входную дверь. С такой, как эта, удивительно, что подобное не случилось раньше.

Я встал его проводить. Катя поднялась тоже, и, поскольку она была ближе к двери, провожать полицейского пришлось ей. Из холла донесся его приглушенный голос:

— Если я вам понадоблюсь, мисс, вот номер телефона. В любое время. Просто снимите трубку и…

Входная дверь захлопнулась, и Катя вернулась в кухню. Села на стул напротив меня. Эта кухня внизу считалась моей — у Кати была своя, — и здесь мы вместе находились впервые. Сидеть было приятно. Во-первых, тепло, а во-вторых, благодаря причудам вентиляции в кухне постоянно витал аромат хорошего кофе, доносившийся из офисов по соседству. И сейчас тоже, несмотря на взлом входной двери. Большую часть пространства кухни занимал старый деревянный стол. За ним мы и сидели, залитые мягким желтым светом. Долго молчали. Когда я поднял голову от чашки с чаем, глаза Кати наблюдали за мной из-под челки.

— Это правда? Действительно ничего не пропало? Мне кажется, вы не уверены.

— Нет, ничего не пропало. Просто не могу успокоиться.

Катя кивнула:

— Конечно, кому приятно, когда лезут в его дом. Но хорошо, что ничего не украли.

Именно это меня и беспокоило. Потому что воровство оно и есть воровство.

— Кое-что я все же заметил. Некую странность.

Она с любопытством посмотрела на меня:

— И что же?

Я молча повел Катю наверх, мы встали перед стеллажом с книгами, который закрывал стену в моей спальне.

— Помните, как поступает детектив в старых черно-белых фильмах, когда возвращается в свой офис и видит, что там кто-то копался? Проведите пальцем по столу. Посмотрите.

Она провела пальцем, затем дунула на него.

— А чего смотреть? Обыкновенная пыль.

— Вот именно, пыль. Несколько дней я ее не вытирал. Киношный детектив тоже первым делом обращает внимание на пыль. А теперь проделайте тоже самое на книжной полке.

Кате не нужно было даже проводить пальцем. И так видно, что полки чистые.

— Теперь понимаете?

На всех поверхностях в комнате лежал тонкий слой пыли — на стульях, деревянном комоде, даже на фотографии у кровати. Лишь книжные полки были тщательно вытерты.

Тот, кто взломал входную дверь, перед уходом протер полки.

В этот абсурд трудно поверить. Моей первой мыслью было поискать, не пропало ли чего, потому что вытереть полки можно лишь с одной целью — убрать отпечатки пальцев. После кражи. Но книги стояли плотными рядами, без единого пробела. К тому же я прекрасно знал все, что находится на этих полках, мог чуть ли не на память перечислить. Да и не было в этом собрании ни одной по-настоящему ценной книги.

— Неужели кто-то вломился к вам в дом, чтобы сделать уборку? — воскликнула Катя, улыбаясь. — Ведь полки совсем чистые.

Я вдруг понял, что она мне нравится. Улыбка, манеры и то, как она все это воспринимает. У меня голове была сплошная каша. Странная беседа с Андерсоном, а потом еще это не менее странное вторжение. Мне нужно было выговориться, сотворить из хаоса хотя бы небольшую гармонию. Так что я не отпустил Катю, усадил на стул и начал рассказывать. Хотел начать с вечера в отеле «Мекленберг», но вдруг упомянул о книге, которую так и не написал, задуманной как фундаментальная монография о птицах, исчезнувших с лица планеты. О книге, которая должна была заставить каждую птицу хотя бы чуть-чуть ожить. Я сообщил ей об открытиях, сделанных мной в скромных коллекциях, интереснейших рисунках, найденных в бумагах покойных путешественников, а потом и о птицах: вьюрке с острова Стивена у берегов Новой Зеландии, которого подчистую извел домашний кот, об очковом баклане, поставленном на грань исчезновения полярными исследователями, и закончил советской китобойной флотилией.

Катя слушала, обхватив ладонями чашку с чаем. Она не выглядела заскучавшей и просила меня продолжать рассказ, когда я ненадолго замолкал. Я дождался, когда Катя допьет чай, и принес из холодильника бутылку польской водки и две рюмки. Проходя мимо окна, глянул за штору. Там был сплошной мрак, лишь кое-где разбавленный слабым сиянием уличных фонарей. Снова шел дождь.

— Почему вы ее так и не закончили? — спросила Катя, когда я наполнил рюмки.

Я попытался объяснить. Взял бутылку, поставил между нами. Она была наполнена на четыре пятых.

— Видите? — Я показал на пустую одну пятую часть наверху бутылки. — Когда я садился за книгу, то думал, что мне предстоит описать вот этот пробел.

Катя посмотрела на бутылку и кивнула.

— А через три года я оказался дальше от завершения работы, чем когда начинал. Уровень в бутылке продолжал уменьшаться, все быстрее и быстрее. С каждым годом на грани исчезновения оказывались все больше и больше видов пернатых — в бутылке образовывалось все больше пустого места. Даже если открывали новые виды, то их тут же приходилось заносить в Красную книгу. А сколько видов птиц исчезли прежде, чем их кто-либо заметил! И вот однажды я вдруг осознал, что законченная работа об исчезнувших птицах никогда не появится. Не стоит даже стараться.

— Но какое это имеет отношение к пыли на ваших полках? — спросила Катя.

И я рассказал ей о встрече с Андерсоном и его намерении начать охоту за чучелом самой редкой птицы в мире. Время от времени Катя делала глоток из своей рюмки, каждый раз морща нос. Птица с острова Улиета ей понравилась.

— Чучело, конечно, ценное, но пятьдесят тысяч долларов — это слишком.

Я пожал плечами:

— Чучело большой бескрылой гагарки, чистика, стоило бы целое состояние, а чистиков в мире существует примерно двадцать особей. Если же вы наткнетесь на хорошо сохранившееся чучело дронта, то можете вообще больше никогда не работать. Серьезно. Потому что кожи дронта не существует, сохранились лишь кости и клювы. По-настоящему уникальные экспонаты ценятся очень высоко.

Я посмотрел на Катю и понял, что не убедил ее.

— Тут еще ценность состоит в том, что это так называемый образцовый экземпляр. Чтобы вид считался официально существующим, необходимо иметь образцовый экземпляр, который несет в себе типические черты вида. Без такого экземпляра нет и вида. Так что, применяя строго научный подход, птица с острова Улиета даже не исчезла с лица земли. Она просто никогда не существовала. Нет физических доказательств. Ни костей, ни перьев, ничего. Только рисунок, описание, сделанное Форстером, и сгинувшее куда-то единственное чучело.

Катя кивнула.

— А как могли помочь тут ваши книги?

Я посмотрел на полки.

— Не знаю. Ни одна из книг не является какой-то особенной. А если даже где-нибудь что-либо есть, то почему же ее не взяли?

Катя задумчиво оглядела стеллаж с книгами.

— Может, и взяли. Просто вырвали нужные страницы. Вы должны проверить.

— Как? Здесь примерно тысяча книг, в каждой по триста страниц.

Мы посмотрели друг на друга и рассмеялись. Мысль, что их все надо пролистать, нас ужаснула.

— А если завтра? — предложила Катя.

— Или через месяц?

Я подливал себе и ей из бутылки, которая уже опустела на две трети. От птиц мы перешли к истории, а потом просто весело болтали, перескакивая с предмета на предмет. Долго обсуждали достоверность хронологии, введенной еще Иосифом Скалигером, на которую опирается современная историческая наука. Наконец Катя заговорила о себе:

— Мой отец преподает историю в университете, в Стокгольме. Он был настоящим ученым, одним из ведущих историков Швеции. А теперь пропадает в ресторанах и телестудиях. Участвует в ток-шоу, дает интервью. Пишет книги по заказу издателей. На что-либо серьезное времени не хватает. Наши отношения… — Она пожала плечами. — У нас давно нет никаких отношений. Вот почему я уехала в Англию. Подальше от него.

— А почему вы не звоните маме?

Катя нахмурилась:

— Не хочу я ни с кем из них общаться. Она цапалась с отцом, цапалась, пока он наконец от нее не ушел. Ничем не хотела поступиться, даже ради меня.

Мы помолчали. Катя протянула руку и провела пальцем по корешку одной из книг.

— А почему вы отказались ему помогать… за такие приличные деньги?

— Если бы я хотел иметь много денег, то не занимался бы тем, чем занимаюсь. Кроме того, в этом Андерсоне было что-то неприятное. Понимаете, мне не понравился его костюм.

Катя засмеялась и поперхнулась водкой. А потом мы долго смеялись, подметая осколки стекла в холле и заделывая дыру во входной двери пластиковыми пакетами, которые прикрепляли канцелярскими кнопками.

Наконец остановились лицом друг к другу у кое-как отремонтированной двери. Несмотря на произошедшее, настроение у меня было отличное.

— Может, вы все-таки попробуете поискать эту птицу? — сказала Катя, став вдруг серьезной.

Я покачал головой:

— Понятия не имею, с чего начинать. Ее след простыл двести лет назад. И кроме того, Андерсон профессионал. Вот он, наверное, знает.

Эта фраза по-прежнему звучала у меня в голове, когда я уже под утро наконец добрался до постели. Эту задачу решить невозможно, нечего и рассуждать. Но меня смущала уверенность Андерсона. А если он прав? А если действительно чучело птицы сохранилось и содержится в какой-нибудь коллекции, такое же, как во времена Кука и Джозефа Банкса? Я пытался отбросить эту мысль, старался уговорить себя, что жизнь должна продолжаться, но Андерсон не давал мне покоя. Он замахнулся на открытие, о каком я уже забыл и мечтать. Птица с острова Улиета. Загадочная пропавшая птица. Вот это была бы находка!

Пора было спать, но я все размышлял. И когда ночь начали сменять серые сумерки зимнего рассвета, я сообразил, что у меня есть ход, которого Андерсон знать не мог. Приняв решение, я поправил фотографию на столике рядом с кроватью, посмотрел на нее и выключил свет. Правда, после этого в комнате темно не стало.

Миновало три дня, и она вернулась на поляну, где впервые встретилась с Банксом. День был божественный. Кристально голубое небо, ласковое солнце, слабый приятный ветерок. Она присела на поваленный ствол, как и в прошлый раз, и сразу принялась рисовать. Лесную тишину нарушало лишь журчание воды в ручье и шорох крыльев невидимых птиц.

Она уже привыкла воспринимать себя такой, какая есть, только находясь в лесу. Ибо к ней, дочери своего отца, окружающий мир был неизменно враждебен. И лишь здесь этот мир становился добрым и сердечным, окутанным лесными ароматами.

Как он приблизился, она не слышала. При звуке его голоса, неожиданно нарушившем тишину, вздрогнула и повернулась.

— «Лихен пульмонариус», — произнес Джозеф Банкс будничным тоном. Их глаза встретились. — Так по латыни называется лишайник, который вы рисуете.

Он подошел ближе, и она заметила на его губах улыбку. Потом она всегда вспоминала его улыбающимся на фоне темно-зеленых деревьев.

— Этот лишайник растет на нескольких деревьях в этой части леса. И больше нигде.

Его улыбка была одновременно приветственной и вызывающей. Он стоял перед ней — рубашка на шее расстегнута, волосы взъерошены, — помахивая кожаной сумкой для сбора растений. Она еще никогда не видела столь живого человека.

— Латинского названия я не знаю, — промолвила она, — но мне это растение известно как древесная легочная трава, или медуница. Она типа лишайника и действительно отличается от растущих вокруг. Однако вы ошибаетесь, полагая, что она растет лишь в этой части леса.

— В самом деле?

Он поставил сумку у ног. Она продолжала сидеть, глядя на него. Если и покраснела при его появлении, то сейчас успокоилась. Он был уверен, что она вела себя по-иному, до тех пор пока не увидела его. Теперь только дивные зеленые глаза оставались прежними.

— Мне казалось, что я осмотрел каждое дерево достаточно внимательно, — сказал Банкс.

— Медуница и вправду растет здесь только на двенадцати деревьях, — продолжила она, — но вы могли встретить ее и в других местах. Например, почти на каждом дереве в парке у вашего дома.

Он встрепенулся. В нем моментально проснулся натуралист.

— Я не видел. Вернее, видел, но не заметил. — Он помолчал. — Это правда, что она лечит болезни легких?

Ему хотелось сесть, но он не решался. А она смотрела на него ясным, спокойным взором, который и не приглашал, и не побуждал удалиться.

— Нет. Так говорят, потому что структура лишайника напоминает строение легких. Но это совпадение. Я не могу предположить, чтобы Провидение сочло необходимым так буквально пояснять свой Промысел.

— Признаюсь, я удивлен, — проговорил Банкс. — И вне себя от радости. Я не представлял, что в Ревсби встречу коллегу-естествоиспытателя.

Его смущало, что он возвышается над ней, но поскольку сесть без приглашения было нельзя, он опустился на корточки, будто желая рассмотреть что-то на земле.

В ответ она поднялась, готовая уйти.

— Я едва ли такова, какой вы меня представляли, мистер Банкс. У меня не было достаточно книг для глубокого изучения предмета, и мой наставник больше не может меня наставлять.

— Кто ваш наставник? — спросил он, поспешно поднимаясь и теряя при этом равновесие.

— Мой отец, сэр.

— Понимаю. Примите извинения. Я не намеревался любопытствовать.

— Однако ваше присутствие здесь предполагает обратное.

Сказано это было с налетом бесстрастной отчужденности, что заставило Банкса сделать шаг назад.

— Мои извинения, мисс. Я не сознавал, что мое присутствие для вас неприятно.

Она увидела, что его лицо перестало светиться. И это ее остановило. Она знала, что ей следует вернуться в деревню, пройти мимо невысоких домов по улице, где все вокруг будут отворачиваться, но у нее не было намерения обижать этого доброго человека. Ведь он ни в чем не виноват. К тому же летнее утро такое приятное. Она повернулась и устремила на него взгляд:

— Я не приучена к обществу, мистер Банкс. Этот лес мне знаком с детства, и я привыкла замечать все вокруг. Для меня было бы огромным наслаждением поговорить обо всем этом, но сегодня я должна закончить рисунки.

Сезон цветения завершается, и возможность будет потеряна.

— Конечно, — отозвался Банкс. — С моей стороны было бы эгоистично прерывать вашу работу. Пожалуйста, садитесь. — Он жестом показал на поваленный ствол. — Вне научного круга редко кто разделяет мои интересы.

Она села, позаботившись, чтобы платье опустилось на землю должным образом. Открыла альбом на листе с незаконченным рисунком.

— Позвольте проститься с вами и пожелать успешной работы, — промолвил Банкс.

Однако фразу не закончил.

Она почувствовала, что он не уходит, а приближается к ней. Подняла голову. Увидела, как он внимательно смотрит на рисунок, какое у него выражение лица, и ее сердце наполнилось радостью.

В этот день она пробыла в лесу до сумерек. А когда медленно двинулась вдоль лесной опушки, над деревьями уже появились звезды. Достигнув дома на краю деревни, она остановилась перед открытой дверью, затем притворила ее за собой, зная, что в этот вечер во всей деревне только дверь ее дома будет преграждать доступ ночному воздуху. Внутри ставни на всех окнах были плотно задвинуты, и потому стояла духота. Одинокая свеча кое-как разгоняла темноту. Она положила альбом на стол и прислушалась. Наверху умирал ее отец.

Она стояла так минуту. В комнате отца шептала что-то Марта, сиделка, ухаживающая за ним. Марта находилась в доме несколько месяцев и уже наловчилась переворачивать больного очень быстро и почти бесшумно.

Потом она отправилась помыться и с влажными распущенными волосами поднялась наверх.

Марта встретила ее улыбкой, и они немного посидели молча по обе стороны от пребывающего в беспамятстве больного.

— Спасибо вам, Марта, — произнесла наконец она. — Теперь вы можете спуститься и поужинать.

Пожилая женщина остановилась у двери.

— Мисс, сегодня приходил мистер Понсонби.

Они обменялись взглядами.

— Если так, Марта, то хорошо, что меня не оказалось дома.

Марта помолчала.

— Денег за аренду он не спрашивал, мисс.

— Конечно, не спрашивал, Марта. — Она опустила голову. — Мы должны ему за двенадцать месяцев, но он знает, что нам нечем платить.

Марта удалилась, и она наконец осталась одна. Посидела, прислушиваясь к дыханию отца. Ночью она слышала его в своей спальне и воспринимала как морской прибой. Но бывали ночи, когда становилось тихо, и тогда она вставала, шла к отцу и в тревоге наклонялась, как мать над спящим ребенком.

В ту ночь, когда его привезли, она спала так крепко, что едва проснулась. Вначале ей показалось, что он просто пьян до бесчувствия, и она застыдилась людей. Затем увидела намокшие в крови волосы. Те двое, что его привезли, рассказали. Да, он был пьян, сильно, зашел в дом Понсонби во время ужина. Начал хамить. Слуги вытолкали его вон, и он долго бродил в темноте. Эти двое перегоняли лошадей в конюшни в Хайуолд и увидели отца, лежавшего на дороге без чувств. Наверное, он споткнулся и упал, ударившись головой о камень.

Его занесли наверх, и она всю ночь хлопотала над ним. Промыла рану, которая казалась неглубокой. Да и крови особенно много не было. Но отец лежал не шевелясь. Она попыталась влить ему между губ немного бренди и все ждала, когда он откроет глаза.

На следующий день приехал доктор, хотя она за ним не посылала. Добрый человек, один из очень немногих, кто заходил к ним дом.

— Пытайтесь его накормить, — велел он. — Следите, чтобы он глотал и не давился. В нем нужно поддерживать силы.

Доктор объявил, что больному вреден дневной свет, и приказал закрыть ставни. После чего в доме воцарился полумрак. Оказалось, что отец может глотать, и какое-то количество пищи ему засунуть в рот удавалось, но он продолжал лежать недвижно, не чувствуя прикосновений. Через неделю доктор Тейлор явился вновь и привел с собой Марту. Она жила в соседней деревне и раньше присматривала за его детьми. Доктор предложил ей ухаживать за безбожником и вольнодумцем, и она согласилась.

Когда Марта поднялась наверх со своими вещами, доктор повернулся к ней:

— Вы должны знать: чем дольше он спит, тем меньше шансов у него проснуться.

Она рассеянно кивнула.

— Доктор, мне нечем платить сиделке.

Он посмотрел в ее встревоженные зеленые глаза.

— Марта будет приходить за жалованьем ко мне.

— Но…

Доктор Тейлор застегнул перчатки и кивнул. Сказал, что придет, когда сможет.

В свой следующий визит он обнаружил, что кожа больного сделалась мучнисто-серой, щеки ввалились, нос заострился. Отец медленно уходил из жизни. Доктор знал, что дочь это видит тоже, понимал по тому, как она теперь ухаживала за ним. Мягко, словно прощаясь.

— Доктор, — прошептала она, — мой отец никогда не выздоровеет?

— Боюсь, это так, — ответил он, жалея, что у нее нет матери, которая могла бы ее обнять. — Рана на голове гораздо глубже, чем видно глазу.

— Ждать долго?

— Трудно определить. Некоторые больные в подобном состоянии живут много недель. А в редких случаях даже поправляются. За ним нужен уход.

— Конечно, — пробормотала она.

Сказав еще несколько малозначащих фраз, доктор ушел.

На следующий день после его визита она отправилась в лес. Постояла на опушке, подставив солнцу лицо, как бы давая ему смыть все печальные мысли. Затем начала вглядываться в опавшие листья на земле, стараясь запомнить их узор, как он преображается при изменении света. Чтобы удержать это в памяти и заполнить пустоту внутри, она взяла карандаш и начала рисовать.

5

Рисунок

Люди любят копаться в прошлом. Чтобы убедиться в этом, зайдите в любую субботу в Государственный архив Великобритании и посмотрите, сколько их там сидит, корпит над документами. Иные пытаются отыскать упоминания о своих предках, другие увлечены более серьезными проблемами. Ханса Майклза, например, интересовали птицы.

Познакомился я с ним случайно. Получил однажды от него письмо, отклик на мою статью об очковом баклане. В то время я письмами читателей избалован не был и потому разразился длинным ответом. Через несколько месяцев после того, как мы обменялись рядом писем, Ханс Майклз пригласил меня посмотреть на результаты его исследований. Признаюсь, я был в известной мере посрамлен. Майклз сосредоточился всего на двух-трех видах, но зато здесь обнаружил много нового, во всяком случае, мне неизвестного. И это при том, что я был профессионал, а он любитель. Мы провели вместе день. Его жена приносила чай и оставляла нас одних. Майклз был несказанно рад, что нашел человека, разделяющего его увлечение, и предложил мне воспользоваться своими изысканиями. Но в то время я уже отказался от мысли когда-нибудь опубликовать свою работу, и его щедрость была для меня бесполезной. Я подробно ответил на его вопросы, а Майклз поделился со мной идеей исследования, которое только начинал. Честно говоря, я тогда к этому не прислушался. И только сейчас, перед сном, меня осенило, что это может стать ключом к решению проблемы.

Поднялся я рано. Проспал часа три, не более, но после душа и чашки кофе в голове прояснилось и во всем теле возникла невесть откуда взявшаяся энергия. Воздух на улице был прохладным, но это взбодрило меня еще сильнее. Движение на дорогах было интенсивным, но я на своем мотоцикле успешно добрался до Гилфорда, неподалеку в деревне жил Ханс Майклз, в доме из красного кирпича, с небольшим садом.

По дороге я останавливался позавтракать, и некоторое время ушло, чтобы найти дом, но в дверь я позвонил около одиннадцати. Мне показалось, что его жена совсем не изменилась. Во всяком случае ее голос в холле, когда она попросила меня подождать, звучал так же. Наконец она сняла запоры и высунула настороженное лицо.

— Моя фамилия Фицджералд, — сказал я. — Приехал поговорить с вашим супругом. Относительно его изысканий по исчезнувшим птицам.

Она спокойно посмотрела на меня:

— Боюсь, это невозможно. Мой муж умер пять лет назад. Но вы можете посмотреть его бумаги. Входите.

Я заметил, как она постарела, лишь когда последовал за ней в дом. Медленная шаркающая походка, дрожащая рука, когда она открывала дверь гостиной. И вдруг почему-то почувствовал себя виноватым.

Гостиная была заставлена мебелью и разными предметами.

— Я способна только вытереть пыль, — промолвила она, обводя рукой комнату. — Остальную уборку делает девушка, которая приходит раз в неделю. Она не очень старательная, так что прошу извинить, если в доме не так чисто, как следовало бы. Пожалуйста, садитесь, а я пойду в кухню, согрею чаю. — У двери она обернулась: — А я вспомнила вас, мистер Фицджералд. Вы профессор университета. Ханс часто вспоминал о вас. Вы приезжали сюда однажды посмотреть на его работы.

— Да, — вздохнул я.

Пока она находилась в кухне, я рассматривал картины на стенах. На небольшой акварели была изображена тонкая грациозная девушка в платье, какие носили в начале века. Голова спрятана под солнечным зонтиком. Позади видны бледные волны морского прибоя.

— Это я, — объяснила миссис Майклз, входя. — Сестра нарисовала однажды летом. Мне было тогда четырнадцать. Моя сестра всегда была романтичной.

Рядом с акварелью висела черно-белая фотография в рамке. Улыбающегося молодого человека с трубкой узнать было нетрудно. Это с ним я познакомился много лет назад.

Она налила чаю мне и себе, и я рассказал ей о птице с острова Улиета.

— Сейчас мне понадобилась информация об этой редкой птице. Я смутно помню, что ваш супруг тоже интересовался ею.

— Если птица редкая, как вы сказали, тогда он, безусловно, интересовался.

— Может, у вас сохранились какие-нибудь его записи по этому вопросу?

— Позвольте мне объяснить вам кое-что. Когда вы достигнете моего возраста, у вас останется очень немного вещей, принадлежавших тем, кого вы любили. И конечно, вы будете крепко за них держаться. — Миссис Майклз откинулась на спинку стула и достала из рукава блузки платочек. Аккуратно промокнула нос, вернула платочек на место и посмотрела на меня. — Разумеется, я все сохранила. Муж вложил в эту работу столько труда.

— И я могу их посмотреть?

— Да. Я уверена, Ханс был бы доволен.

Записи хранились в его кабинете на втором этаже. Мы медленно поднялись по лестнице. Она остановилась на верхней площадке передохнуть, затем ввела меня в просторную, полную книг комнату.

— Вон там. — Миссис Майклз показала на полку в самом верху, где были расставлены картонные папки, каждая аккуратно надписана от руки. Виды птиц, названия коллекций и фамилии коллекционеров. Чтобы просмотреть их все, не хватило бы и месяца.

— Он кому-нибудь их показывал? — спросил я, блуждая взглядом вдоль полки.

— Только мне. А вот теперь и вам.

В спешке я чуть ее не пропустил. Надпись сделали слишком бледными чернилами. Даже здесь птица с острова Улиета стремилась быть отличной от других.

— Вы можете встать на стул, — предложила миссис Майклз.

Взяв папку в руки, я уже знал, что ответов на мои вопросы там нет. Слишком тонкая. Мне даже показалось, она вообще пустая. Но я ошибся. Ханс Майклз проделал кое-какую работу. И результатом стал один-единственный лист. Нет, не текст. Никаких ссылок, дат и прочего. А всего лишь простой карандашный набросок женского лица.

Я принес рисунок в гостиную и рассмотрел при ярком свете. Молодая женщина, не красавица, но приметная. Главным образом глазами, которые притягивали к себе и не отпускали. Именно эти изумительные вдумчивые глаза необыкновенной глубины делали лицо запоминающимся, а какое-то сокровенное знание — грустным.

— Это работа Ханса, не сомневаюсь, — произнесла хозяйка. — Он хорошо рисовал. Часто делал эскизы, когда хотел что-нибудь как следует запомнить.

— Вы знаете, кто это? — спросил я.

— Вы хотите сказать, не из наших ли она знакомых? Нет. Я думаю, эта женщина из другой эпохи. Скорее всего Ханс нашел ее в какой-нибудь старой книге и срисовал.

— Кто же она?

— А вот это вам придется выяснить.

Вскоре я стал прощаться. Рисунок, разумеется, она мне взять не позволила. Я посмотрел на него в последний раз, сознавая, что ни на йоту не продвинулся к цели. Направляясь к мотоциклу, подумал, что все это немного похоже на историю моего дедушки.

Однажды в школе моему деду достался перевод с латинского. Текст был не сложный, отрывок из трактата одного римского историка, где перечислялось, какую дань получил некий римский военачальник от какого-то африканского правителя. Список даров, традиционный для того времени: золото, серебро, пряности, драгоценные камни, слоновая кость, мечи и… павлины. Вот это последнее слово заставило моего деда задержаться и задуматься. Он знал, что pavus переводится как павлин, но уже тогда, будучи довольно сведущим в орнитологии, также твердо знал, что никаких павлинов в Африке нет. Синие павлины водятся в Индии и зеленые — на острове Ява. Но не в Африке.

Странно, но дедушке не пришло почему-то в голову, что историк мог ошибиться или что-то напутал переписчик. Нет, мысль о возможности обитания павлинов в Африке застряла у него в голове. Он помнил об этих павлинах, когда стал аспирантом и работал в Центральной Америке, изучая пуэрто-риканского ночного ястреба, и два года спустя в Африке, выслеживая редкого рыбного филина. Он ни с кем не делился своими подозрениями, что где-то в Африке есть неведомые науке павлины, пока в 1913 году американец Джеймс Чапин не нашел в джунглях у реки Конго одно-единственное павлинье перо. Вот тогда-то у моего дедушки и возникла эта навязчивая идея.

До дома я добрался, когда уже начало темнеть. Опять шел дождь. В мое отсутствие мастер, которого я вызвал, забил досками дыру во входной двери, приведя ее в относительный порядок. В комнате Кати горел свет, в прихожей было тепло и уютно. Весь день я провел в разных библиотеках, и в моей сумке лежала стопка книг. Ее вес наполнял меня радостным предчувствием, когда я задвигал шторы в своей комнате.

Около семи часов в дверь постучали. Это была Катя. Она не вошла, лишь сунула в дверной проем голову и плечи и улыбнулась. Вчерашнее общение не прошло даром. У нас установились доверительные отношения.

— Решила вам показать, — произнесла она. — Вот, взяла в университетской библиотеке.

Это была биография Джозефа Банкса, в твердом переплете.

— Он симпатяга, этот ваш Джозеф Банкс, — сказала она. — Интересный человек. Мне вообще нравится разгадывать тайны.

Я приподнял книгу, которую сейчас читал, и улыбнулся. Тоже биография Банкса, но написанная другим автором.

— Давайте сядем и сравним факты?

Она улыбнулась в ответ.

— Сейчас мне некогда, а позднее обязательно сядем и сравним. С удовольствием. Мне не нравится, что ваш приятель Андерсон все разнюхает сам.

Через час с лишним снова пришлось отвлечься. В дверь позвонили. Пока я спускался, позвонили снова. И долго. Увидеть, кто там, возможности не было — вместо стекла там сейчас были доски, — так что я просто распахнул дверь. Передо мной стояла Габриэлла и улыбалась.

Банкс был восхищен своим открытием. Рисунки девушки его изумили. Он с юности привык делать эскизы всех образцов, какие собирал. Это стало частью профессии. Но его рисунки не шли ни в какое сравнение с тем, что он увидел в ее альбоме. И не только по художественным достоинствам — чистота линии, качество рисунка и прочее, — но и с научной точки зрения. Она была наблюдательнее и точнее в деталях. Каждый цветок и листик он видел как бы заново, словно когда-то познанный и забытый.

Благодаря ей дни Банкса перед отбытием из Ревсби были наполнены вспыхнувшей страстью к растениям. Даже самые знакомые пленяли своей необыкновенной красотой. Он уже знал, что, находясь за много тысяч миль отсюда, под тропическим небом, будет жить воспоминаниями о лесах, окружающих его дом. И эти воспоминания всегда останутся свежими.

В первый момент девушка как будто не хотела показывать Банксу свои работы. Он лишь мельком увидел рисунок, и она сразу прижала альбом к груди. Их глаза встретились, и Банкс понял, что в этом нет позерства. Они долго смотрели друг на друга. Ему показалось, что девушка собирается заговорить, но этого не произошло. Она вдруг молча отдала ему альбом.

Лес пронизывало солнце. Она наблюдала, как он берет ее альбом, листает, внимательно рассматривая каждый рисунок, с искренним интересом, и внутри у нее все трепетало. Короткий жизненный опыт ничего не мог подсказать ей, объяснить ее чувства, и она, потрясенная, стояла и мысленно повторяла: «Боже, помоги мне запомнить этот миг. Навсегда, навсегда». Это была первая молитва, которую она произнесла после несчастья с отцом не в его здравие.

Потом они каждый день встречались, без предварительной договоренности, на поляне. Банкс рассматривал ее альбом страницу за страницей, размышляя о природе и особенностях каждого растения. Он наслаждался обществом девушки, хотя тишина в лесу как будто не располагала к тому, чтобы на секунду остановиться и вникнуть в скрытый смысл этого наслаждения.

Вскоре он удостоился чести наблюдать, как она рисует. Это произошло не сразу. Вначале девушка возражала — Банкс ведь даже не представлял, насколько ей это трудно, — и когда согласилась и начала рисовать, то поначалу ощущала, словно с нее сняли одежду. Движения были скованные и неуверенные. Но постепенно она успокоилась и через некоторое время даже не осознавала его присутствия. Банкс наблюдал за сосредоточенными морщинками, возникшими на ее лбу, удивляясь, что раньше считал ее вполне заурядной девушкой. Осмелился заговорить, лишь когда рисунок был на две трети готов:

— У вас дар. Редкое мастерство, какого я еще ни у кого не встречал.

Она повернулась к нему:

— Когда я рисую, то забываю обо всем. Единственное, что для меня существует, — это мой рисунок.

— Господь наделил вас особым талантом. Жаль, что вы не можете путешествовать по миру, рисовать растения в тропиках. Представляю: немыслимая жара, влажность, а вы сидите спокойная, сосредоточились настолько, что вас не заботит проползающая у самых ног змея или крадущийся мимо тигр.

Банкс рассмеялся. Девушка улыбнулась, хотя после этих слов узилище, державшее ее взаперти, показалось теснее.

Шли дни, и постепенно их общение все больше окрашивалось грустью. Однажды, за неделю до его отбытия в Лондон, мимо пропорхнула маленькая лесная птичка, едва не задев крылышком рукав ее платья. Она подняла голову:

— Скоро вы будете любоваться другими птицами, причудливой формы и с ярким оперением.

Серьезность тона девушки его удивила, но затем он проникся значением этих слов и с улыбкой встретил ее взгляд. Через какое-то время, как обычно, Банкс распрощался и пошел. Неожиданно девушка окликнула его. Впервые.

— Мистер Банкс!

Он обернулся.

— Мистер Банкс, я бы хотела поблагодарить вас за доброту, какую вы проявили ко мне в эти дни.

Он покачал головой:

— Напротив, это я у вас в долгу. Ваши рисунки словно освежили меня, помогли по-новому взглянуть на мое призвание. Воспоминания об этом лесе станут поддерживать меня далеко в море.

Она внимательно смотрела на него. Клонившееся к закату солнце окрасило ее лицо в мягкие тона.

— Однако мне бы хотелось, чтобы вы знали, как я вам благодарна.

Банкс кивнул, ожидая, что девушка еще что-нибудь скажет, но она молчала, и он удалился.

На следующее утро она не пришла. Это явилось для него неожиданностью. В альбоме оставался десяток не изученных должным образом рисунков. Банкс намеревался попросить у девушки один на память. Его друг, ботаник Дэниел Соландер, который тоже отправлялся в путешествие на корабле капитана Кука, был настоящим ценителем подобной живописи. Банкс хотел знать его мнение.

Погода стояла прекрасная. Он лег на спину, закрыл глаза, вдыхая крепкий аромат свежих трав, и заснул.

Когда проснулся, было уже далеко за полдень. Жужжали насекомые, на деревьях чирикали птицы. Девушка так и не появилась.

Следующим утром Банкс спешил на поляну и, просматривая письма, чуть не пропустил одно. Аккуратный почерк был ему не знаком, но он сразу понял, что послание от нее.

Сэр, — писала она, — здоровье моего отца ухудшилось, и я должна теперь проводить дни подле его постели. Еще раз благодарю вас за доброту.

Подпись отсутствовала.

Больше Банкс ее не увидел.

В первый день, получив записку, он сразу направился к ее дому. Думал, что они… впрочем, в голове у него был полный сумбур. Просто очень хотелось увидеть ее глаза. Но открывшая дверь старуха твердо заявила, что хозяйке нездоровится и принимать гостей она не может.

Банкс собирался накануне отъезда подарить ей книгу, «Травник» Джерарда. Теперь решил сделать это раньше. Явился на следующий день и передал книгу старухе с дарственной надписью. Через час подарок был возвращен. На следующий день он отправился в лес, взбудораженный, уязвленный ее холодностью, злой, однако через некоторое время вновь оказался у двери ее дома. И получил тот же ответ.

Сначала он полагал ее внезапный отказ от встреч случайностью, но позднее изменил мнение. Доктор Тейлор утверждал, что состояние ее отца, конечно, тяжелое, но в данный момент не ухудшилось и остается прежним. Может, он сделал что-нибудь, вызвавшее такую реакцию? Банкс вспомнил последние слова девушки и слегка грустную улыбку, когда она смотрела ему вслед, и ничего не понимал. Пытался отнести это за счет кокетства, традиционно приписываемого ее полу, но обнаружил, что не встречал прежде женщины менее кокетливой, чем она.

Это его почему-то раздражало еще больше, словно отсутствие кокетства осложняло обстоятельства. На четвертый день он не пришел.

Сидя в доме с задвинутыми ставнями, она прислушивалась к его шагам, когда он приходил и уходил. И вот теперь шагов больше не слышно. Лишь ровное дыхание отца и иногда скрип половиц. Ставни почти не пропускали солнечный свет, но в доме жара сохранялась всю ночь, так что влажный носовой платок высыхал прежде, чем девушка успевала положить его на отцовский лоб. Изредка выглядывая наружу, она ловила взглядом густые кроны каштанов, а проскальзывающий между ставнями ветерок приносил запах нагретого поля и свежей травы.

Прекращение их встреч было фактом печальным, но оправданным. За эти несколько летних дней она стала бояться надежды так же, как когда-то отчаяния. И решила все прекратить, думая, что после отъезда Банкса лес снова будет принадлежать ей, по крайней мере пока не наступит день, когда стихнет мягкое дыхание отца и все изменится.

По вечерам она брала свои рисунки и рассматривала их при свете лампы. А ночью, лежа в темноте, вспоминала о Банксе и настолько была поглощена, что, казалось, даже утром ей не удастся выпутаться из этих мыслей.

Почти весь четвертый день Банкс провел в своем кабинете. А утром поднялся рано, взял в конюшне лошадь и во весь опор поскакал к Чарлзу Картрайту, соседу-землевладельцу, у которого было три дочери на выданье. Там он отчаянно флиртовал с каждой, а за ужином принял вина больше, чем обычно. Потом вдруг резко поднялся, поспешно распрощался и поскакал обратно, понукая лошадь каблуками и хлыстом. К дому подъехал уже ночью, и как был в костюме для верховой езды, прошагал прямо в кабинет. Там взял чистый лист бумаги и без колебаний начал писать:

Моя дорогая Харриет, завтра я отбываю в Лондон. Знаю, мне следовало бы написать вам, но я, как всегда, все откладывал и откладывал. Впрочем, должен признаться, пребывание здесь многое для меня прояснило. Я бы желал по возвращении, чтобы мне было позволено навестить вас для разговора о делах, которые лучше обсудить при встрече, чем упоминать в письме…

6

Разговор в кухне

Можно сказать, что с Габриэллой меня познакомил попугай ара. Правда, мертвый, но это не важно. Я тогда был молод и полон надежд, а бразильская сельва манила к себе своими неисследованными просторами. Я приехал туда сразу после окончания университета с экспедицией Де Хавилланда. Вскоре Де Хавилланд уехал, а я остался, намереваясь присоединиться к группе из Оксфорда, которая должна была прибыть в конце месяца. Но они задерживались — то ли кто-то заболел, то ли возникли проблемы с деньгами, — но я не возражал подождать. Торопиться было некуда. Нашел себе чистенькую комнатушку с письменным столом и вентилятором. А под кроватью у меня стоял сундучок, набитый исписанными бумагами, потому что уже тогда я задумал эпохальную монографию, посвященную исчезнувшим видам птиц. В то время это казалось возможным.

БОльшую часть дня я спал, а вечерами пропадал в саду консульства, переходил с бокалом в руке от одной группы к другой. Сочинял ночами, быстро, небрежно, одну страницу за другой, озабоченный судьбой странствующего голубя или бескрылой гагарки, и складывал записи в сундучок под кроватью.

И вот наконец прибыла группа, и мы стали готовиться к походу. В один из последних дней ко мне явился Беркли Харрис, который заведовал у нас хозяйством.

— Вы свободны, Фиц?

Харрис никогда не вынимал трубку изо рта. Он носил в любое время длинные шорты и все делал с трубкой во рту, кроме, пожалуй, жевательных движений во время еды. Вот такой это был типаж, который вскоре после войны стал исчезать повсюду в Европе, но еще сохранился кое-где на постколониальных окраинах.

— Я почему спрашиваю? — продолжил он. — В крайнем бунгало есть симпатичная девушка, ей потребовалась помощь с попугаем. Я сказал, что вы тот, кто ей нужен.

Харрис был прав на сто процентов. Когда он привел меня к ее бунгало, она находилась в саду, над чем-то склонилась в тени. Поначалу я ничего не мог разглядеть. Просто стройная фигура, и все. Затем девушка вышла на солнце, и я оборвал фразу на полуслове. Мне доводилось видеть девушек, которые считались красивыми, но таких, как Габриэлла, я не встречал.

— Мисс Мартинес, это Джон Фицджералд. Я уверен, он поможет вам разобраться. Фиц, мисс Мартинес, работает в зоопарке. У нее умер попугай, и она хочет, чтобы вы его сохранили. Набили чучело.

— Это называется «оформить». Понимаете, «оформить». «Набить чучело» мы говорим, когда хотим выразиться грубо.

— Ну что ж, оформить так оформить. В любом случае я вас оставляю. Мне нужно готовить экспедицию. Через два дня выходим.

Девушка пожала мне руку, подождала, пока Харрис скроется в помещении, а затем заговорила. Голос у нее тоже был особенный.

— Он ошибается, мистер Фицджералд. Я не работаю в зоопарке, и это не обычный попугай.

Я рассмеялся:

— Для Харриса это нормально. Так чем я могу вам помочь, мисс Мартинес?

Она посмотрела мне в лицо. Глаза у нее были очень искренние и серьезные.

— Я только что потеряла редчайшую птицу в мире.

Едва ли можно выбрать лучший повод для знакомства.

У Габриэллы, которая сейчас сидела напротив меня за столом в кухне, были те же самые искренние и серьезные глаза. Она внимательно смотрела с той же полуулыбкой, изучала мое лицо с той же обезоруживающей заботой. Я налил в бокалы вино.

— За исчезнувших птиц! — произнесла она, поднимая бокал.

Я хотел предложить выпить за другое, но возражать не стал.

— Давай за исчезнувших.

Наши бокалы соприкоснулись с легким звоном.

— Рада тебя видеть снова, Фиц. Вчера у нас не было возможности побеседовать.

— Да, я заметил.

Габриэлла обхватила ладонями бокал и начала его мягко покачивать, заставляя кружиться вино.

— Я хотела позвонить тебе, но ведь ты не отвечал на мои письма. А когда Карл спросил насчет тебя, я решила, что это подходящий повод.

Хотелось сказать, что ей не нужно было никакого повода, но я промолчал. Мы посидели недолго, посмотрели друг на друга, не зная, о чем говорить. Габби стала рассказывать о своем проекте в Амазонии, насколько он продвинулся с тех пор, как мы виделись в последний раз. Ее глаза зажглись. Она сообщила об успехах, о том, какие трудности удалось преодолеть, как все это было непросто. Оживилась еще больше, когда обнаружилось, что я в курсе последних событий в науке: биогеография островов, заповедные коридоры — то, с чем связан ее проект. Разумеется, мы старательно избегали упоминать о нашем прошлом, о том, что осталось позади. О последних днях вместе, о фотографии около моей кровати. Зато подробно обсудили изменение пропорциональных соотношений вымирающих видов и секторные диаграммы. Постепенно подошли и к вчерашнему вечеру. Я знал, что этим все кончится.

— Я хотела спросить тебя, Джон. — Габриэлла поставила бокал и завела руки за шею, словно вытаскивая волосы из-под воротника. Знакомый жест. — Тебе ведь не очень понравился Карл, верно?

— А что, он должен был мне понравиться?

— Не обязательно. Я думала, ты заинтересуешься его предложением.

— Хм, это забавно, что он предложил мне пятьдесят тысяч долларов за то, чтобы я позвонил несколько раз по телефону.

— Я говорила ему, что не надо заводить разговор о деньгах. Ты либо согласишься ему помогать, либо нет.

— Ты была права, я не стану ему помогать.

Она посмотрела на меня, и я увидел знакомую вопросительную напряженность во взгляде. Казалось до абсурда нормальным вот так беседовать с ней, будто мы продолжали разговор, начатый неделю назад.

Габби встала, обошла стол и села рядом. Наклонилась ко мне:

— Давай я расскажу тебе о Карле.

— Не уверен, что хочу этого, — промолвил я, чуть покачав головой.

— Позволь мне все же рассказать тебе, Фиц. Он совсем не такой, как ты считаешь. Вчера я видела это в твоих глазах и сознавала, что, наверное, поэтому ты и не захочешь ему помогать.

— Можешь думать все, что тебе нравится.

— Ты не понял. Карл — интересный человек. Немного смутьян, но тебе это должно понравиться. В научных кругах его всерьез никто не принимает, поскольку в нем отсутствует академическая респектабельность. И видимо, не могут простить те замечательные находки, которые Карл сделал. Вы с ним должны находиться по одну сторону. — Она замолчала и посмотрела в свой бокал. — Но познакомила я вас не поэтому. Ты знаешь, Джон, чем я всегда хотела заниматься. Так вот, теперь это случилось. У меня есть хороший проект. Очень важный. Он заставит людей по-новому взглянуть на заповедные территории. Когда я встретила Карла, проект висел на волоске. Мы разорились, Фиц. Работали задаром, а получаемых из Европы грантов не хватало, даже чтобы покрыть расходы на компьютеры. Карл дал нам денег, когда мы сильно нуждались, и делает это до сих пор.

Габриэлла понизила голос:

— Когда я его впервые увидела, то подумала, наверное, то же, что и ты. Коллекционер самого худшего толка. Именно от таких мы и защищаем природу. Но Карл у меня ничего не просил. Ничего. Просто оплатил счета, когда дела шли плохо, и все.

— Я не знал, что Андерсон филантроп.

— Разумеется, взамен он кое-что получает. Престиж. И мы открываем ему путь в мир охраны природы. Я не такая наивная, чтобы полагать, будто все это исключительно ради меня. Но Карл спонсирует мою работу, и это главное.

— Взамен ты взялась помогать ему искать чучело птицы, пропавшее из коллекции Джозефа Банкса?

— Карлу не требуется моя помощь. Он знает, где искать, но хочет все провернуть быстро. Для этого ему нужен ты. Карл уверен: ты что-то знаешь. Считает, что ты прочел какие-то важные книги. Если не желаешь помогать ему, тогда помоги мне. — Она протянула руку к моей руке и сжала ее неожиданно крепко. — Мне необходимо найти эту птицу, Фиц. Это далеко продвинет наш проект.

— Я не понял.

— Фиц, я должна заинтересовать Теда Стейста. Карл щедрый, но у Стейста иные возможности. Если мы привезем ему птицу, то он наверняка возьмется финансировать наш проект. Понимаешь, Фиц? Тогда бы мы были обеспечены лет на пять, не менее. Помогли бы выжить десяткам видов редких животных. Подумай об этом.

Мне вдруг стало жарко. Я шагнул к окну.

— Габби, я ничего не знаю. Совсем ничего. Даже не представляю, откуда начинать.

— Но у тебя есть знакомства. К тому же материалы для твоей книги… я думала, там должно совершаться что-либо такое…

Я отрицательно покачал головой. Ничего полезного про птицу с острова Улиета в моих записях не было.

— Извини. Но больше мне сказать нечего. Жди, пока Андерсон найдет птицу.

Не очень вежливо с моей стороны так говорить, но в тот момент я мало думал о вежливости.

Габби встала. Я наблюдал за ее отражением в кухонном окне. В мою сторону она не смотрела.

— Завтра я улетаю в Германию. Вернусь через пару недель. Обещала встретиться с Карлом. Скорее всего он пробудет здесь месяц, пока со всем разберется.

Она оделась и направилась к двери. Затем оглянулась и с грустью посмотрела на меня:

— Помнишь, как мы познакомились, Джон? Ту птицу?

— Да, помню. Попугай ара Спикса[3].

— Знаешь, как с ними обстоит дело сейчас?

Я кивнул. Птица, которую нашла тогда Габби умирающей в клетке на рынке и не смогла выходить, была последней этого вида. Десять лет назад количество попугаев ара Спикса в дикой природе сократилось до трех. Через восемь лет остался пожилой самец. Эксперты ожидали его скорой гибели от старости или одиночества, но, насколько известно, он до сих пор цепляется за жизнь. После его ухода останутся около тридцати особей, живущих в неволе. Ни один не годен для размножения.

Мы с Габби смотрели друг на друга.

— Я позвоню тебе, когда вернусь, Джон. Хочу еще поговорить.

Вымыв бокалы, я заметил, что Габриэлла оставила на вешалке свой дождевик. Как обещание вернуться?

На этом мой день не закончился, хотя следовало отправиться в постель. Мне захотелось немного поразмышлять. Книги на полках не давали покоя. Что сказал Андерсон? Что я прочитал какие-то нужные книги? Я попытался вспомнить, откуда узнал о птице с острова Улиета. Где искать? Вот они, две книги. Я снял их с полки.

Первая полегче, самая авторитетная: «Вымершие и исчезнувшие птицы» Джеймса Гринуэя. Я осторожно раскрыл ее, отыскал нужную страницу. То немногое, что нам известно о птице с острова Улиета, здесь было изложено с восхитительной ясностью. Я прочел страницу очень внимательно, ища какую-нибудь зацепку. Может, тот, кто читал ее здесь вчера вечером, сделал пометки? Но зачем ему читать ее? Это самое последнее издание, в бумажном переплете. Если надо, вы можете купить ее завтра же.

Я повернулся ко второй книге. «Заметки о редких видах пернатых» Р.А. Фосдайка. Полная противоположность работе Гринуэя. Фосдайк был любитель, который в шестидесятые годы изучал редких и вымерших птиц по старым научным журналам. Книга не претендовала на научность, но любой, кто серьезно занимался данным вопросом, имел ее в своей библиотеке, поскольку такой библиографии, какую приводил Фосдайк, не было нигде.

Я придвинул книгу к свету и раскрыл. Первое издание, подписанное самим Фосдайком незадолго до кончины. Интересно, сколько стоит книга? И надо ли ради нее вламываться в дом? Наверное, нет, ведь книга по-прежнему здесь. С нее смели пыль, но не украли. Об интересующей меня птице Фосдайк говорит то же самое, что и Гринуэй. В последний раз ее видели в коллекции сэра Джозефа Банкса.

Это единственное, что мне было известно о птице с острова Улиета. Я с досадой закрыл книгу. Зря Андерсон рассчитывал на мою помощь. А с чего начинать? Разумеется, с Джозефа Банкса, натуралиста, жившего в конце восемнадцатого века.

В Лондоне стояла жара. Было душно, особенно после тенистых лесов Ревсби. Но Банкс был настолько поглощен делами, что едва это замечал. В его отсутствие подготовка группы к экспедиции двигалась не так быстро, как он ожидал. Кроме того, следовало оплатить счета, переговорить с нужными торговцами, написать письма. И он взялся за все это с неистощимой энергией.

Помолвка с Харриет Блоссет должна была состояться через несколько дней после возвращения из плавания. Банкс познакомился с ней пару месяцев назад, и его ухаживания поначалу казались банальными. Все изменилось в тот день, когда впервые серьезно заговорили о его участии в экспедиции капитана Кука. Опекун Харриет оставил их наедине в саду, и Банкс поймал себя на мысли, что смотрит на нее совсем по-другому. Будто перспектива путешествия помогла увидеть все вокруг более отчетливо. Он смотрел во все глаза, ошеломленный невероятной красотой ее фигуры, изяществом шеи и рук, словно никогда прежде не видел ничего подобного. Их взгляды встретились, и в глазах Харриет было столько призывной мольбы, что Банкс потянулся и взял ее руку. Ему казалось чудом, что на него так смотрит это совершенное создание.

Они дошли до розария, и здесь он впервые поцеловал девушку. Она, как и положено, воспылала румянцем от щек до плеч, а затем сжала его руку и ответила на поцелуй. Причем крепче и дольше, чем можно было ожидать. Неожиданно развеселившись, Харриет потянула Банкса за руку к дому. Позднее он вспоминал об этом и чувствовал необыкновенный прилив нежности. Ему казалось, что он счастлив.

Разумеется, его письмо из Ревсби породило ожидания, и он, выкроив время, нанес ей короткий визит. Девушка раскраснелась, но была сдержанной. Они поцеловались лишь раз, и сердце Банкса вновь наполнилось восторгом. Решили до его возвращения ничего не объявлять. Однако люди видели, как она сильно влюблена. По тому, как весело улыбалась эта голубоглазая красавица, идя с ним под руку. Если он отходил с кем-нибудь побеседовать, Харриет следовала за ним, продолжая радостно улыбаться. Ощущая рядом это милое создание, он чувствовал себя сильнее и увереннее. Когда она упоминала о его возвращении, будто никаких препятствий к этому нет, Банкс немного мрачнел. Говорил об опасностях, которые ждут его в путешествии. Но Харриет брала его руку, целовала каждый палец, и он замолкал.

В те дни он много времени проводил с Куком. Знаменитый капитан Кук, уравновешенный, спокойный и осторожный, весьма благотворно влиял на состояние духа Банкса перед отплытием. Он чувствовал к суровому мореходу искреннюю симпатию и безоговорочно считался лишь с его мнением. Наконец они с Соландером отправились в Плимут, где на якоре стоял «Эндевур». Поездка заняла четыре дня, и значительную часть времени друзья провели в молчании, размышляя об опасностях, которые ждали их впереди. Только когда они поднялись на борт и корабль начал медленно выходить из гавани Плимута, Соландер поинтересовался, как Банкс провел время в Ревсби.

— Неплохо, — ответил тот и бросил взгляд на землю, которую, возможно, никогда больше не увидит. — Попрощался с домом, с близкими. — Слабая улыбка тронула углы его рта. — Узнал много интересного о «лихен пульмонариус» от одной девушки, знатока местной флоры.

— Неужели? — улыбнулся Соландер. — Я не знал, что в Ревсби есть колледж, где готовят натуралистов.

— Вы зря шутите насчет Ревсби, мой друг. Представьте, я встретил там художницу, чье мастерство в изображении растений не уступает, а, может, даже и выше мастерства тех, кто плывет с нами.

— Полагаю, вы преувеличиваете. У вас есть образцы ее творчества, чтобы подкрепить это заявление?

Банкс неожиданно помрачнел.

— Нет, мне нечего вам показать. И вероятно, вы правы. — Он снова бросил взгляд на удаляющуюся землю. — Настало время нам спуститься вниз, мой друг. Нас ждут.

В доме на самом краю деревни лето продолжало каждое утро стучаться к ней в дверь, а все вечера до наступления ночи она проводила у постели отца. Затем шла на цыпочках по голому коридору к своей кровати, сидела какое-то время у открытой ставни, глядя на колышущиеся на ветру темные деревья. Слух о помолвке Банкса долетел до нее уже после отплытия «Эндевура», и в медленные душные часы между закатом и рассветом девушка думала о том, как он путешествует с этой неизвестной женщиной в сердце. Представляла его стоящего на краю света, впитывающего в себя пейзажи и звуки — их он привезет в дар той, которая его ждет.

Она не могла примириться с тем, что без Банкса лес стал иным. И вообще весь Ревсби после его отъезда, казалось, сжался, и люди снова стали прежними — мелочными, злонамеренными или недоброжелательными, в зависимости от настроения. Она сознавала, что общение с Банксом этим летом изменило ее саму. А теперь вот приходится платить цену, хотя она и ожидала этого. После его отъезда ее одиночество показалось отороченным колючей проволокой, о существовании которой он даже никогда не догадается.

К своему удивлению, в первые недели путешествия он написал девушке два письма. Первое — когда «Эндевур» стоял на якоре.

Бесконечно жаль, — писал он, — что состояние здоровья вашего отца таково, что даже того, кто желал бы вам искренне помочь, оказалось невозможно впустить в дом. У меня был небольшой презент, который я желал бы передать вам перед моим путешествием. Не сомневаюсь, это было бы весьма полезно для вашего развития. К глубокому сожалению, эта книга теперь бесполезно лежит, вместо того чтобы приносить пользу, для чего и была предназначена.

Через несколько часов начнется мое путешествие, и мы все, задумавшие пуститься в это плавание, в полной мере сознаем риск, на который пошли. Вероятно, мы никогда больше не увидимся. Я бы желал поблагодарить вас за удовольствие, какое доставило мне ваше общество в последние несколько дней, проведенных в Ревсби, и пожелать вам благ в будущем.

Искренне ваш,

Дж. Банкс.

Через восемнадцать дней Банкс обнаружил, что письмо все еще лежит у него в каюте на столе. Она схватил его и разорвал пополам. Это случилось в тот вечер, когда он почувствовал, что путешествие действительно началось. Море темно-синее, но ветер уже не доносил запахов земли, вечер ясный. Банкс стоял на носу корабля, оглядывая обнимающий его огромный небесный свод. Ветерок приятно холодил кожу, в небе зажглись яркие звезды, и он вдруг осознал, какую колоссальную ношу взвалил на плечи. Но одновременно ощутил себя свободным и счастливым.

Затем начал медленно меркнуть свет, синее море постепенно становилось черным, плавно сливаясь с небом на горизонте. Банкс отправился в свою каюту, зажег лампу и начал писать второе письмо.

Сегодня море сделалось зеленым, на короткое время при утреннем свете. Темным, темно-зеленым, каким никогда не увидишь его с земли. И над ним, высоко в небе, парил стриж. Я был крайне удивлен, обнаружив его столь далеко от твердой земли. Казалось, он говорил нам последнее «прости» от имени всего, что связано с землей.

Плавание не располагает к тому, чтобы часто думать о Ревсби, однако я печалюсь об обстоятельствах, при которых мы расстались. Но более всего меня огорчает то, что вы не можете видеть этого неба. Цвета здесь меняются каждое мгновение. А какие тут облака, а какая луна! Думаю, вы бы пожелали это написать.

В этот момент Банкса отвлекли какие-то звуки за дверью каюты, и больше он в этот вечер не писал. Письмо так и осталось незаконченным.

7

В музее

В понедельник мы с Катей встретились в кафе Музея естественной истории. Она в джинсах и кроссовках, волосы зачесаны назад. Я в старом пиджаке, слегка растрепан. Если кто-нибудь и думал, что мы странная пара, то вида не подавал. В первом зале слева от нас группа школьников окружила останки гигантского полевого ленивца, а на одном из верхних этажей, прячась в мрачной темноте на подстилке из камней, поджидал гостей первый обнаруженный в науке археоптерикс. Но мы склонились над чашками с пенистым кофе, и не было нам никакого дела до этих экспонатов.

Утром я столкнулся с Катей в холле, когда она собиралась на лекцию, и стал рассказывать о вдове Ханса Майклза. Даже и не думал об этом говорить, а увидел Катю — и заговорил. Я представлял, что поиски птицы с острова Улиета будут связаны с обзваниванием всех знакомых, проверкой слухов и прочим, но эскиз Ханса Майклза направил меня по другому пути. И мне была нужна помощь.

Оказывается, Катя уже начала кое-что раскапывать и предложила встретиться в музее. Мне эта идея понравилась. Музей естественной истории — одно из моих любимых мест. Уютное, просторное помещение, полное разных чудес. В общем, мы решили все обсудить там.

Приступили к обобщению фактического материала, если пользоваться терминологией детективов. Его было до обидного мало. Начали с ранней молодости Джозефа Банкса. Человек он был хороший: обаятельный, энергичный, внешне привлекательный, к тому же ведущий натуралист своего поколения. И богатый тоже. К двадцати восьми годам Банкс обогнул земной шар с экспедицией капитана Кука, стал любимцем общества, завидным женихом. Затем его портрет написал Джошуа Рейнолдс, и он стал одним из ведущих членов Королевского общества. Я хорошо поработал с материалом, да и Катя постаралась. Через двадцать минут мы составили следующий реестр:

1743 год. Родился Джозеф Банкс. Вырос в Ликольншире (имение Эбби рядом с деревней Ревсби).

1760 год. 17 лет, студент Оксфорда. Увлеченный натуралист.

1766–1767 годы. 23 года, экспедиция на Ньюфаундленд с Дэниелом Соландером.

1768 год. 25 лет, помолвка с Харриет Блоссет.

Вместе с Соландером отправился в путешествие на корабле «Эндевур» капитана Кука. Собрал много интересных материалов на острове Таити, наблюдал прохождение Венеры.

Участвовал в составлении карты побережья Австралии. Безупречное поведение, хороший товарищ.

1771 год. 28 лет, возвращение «Эндевура». У Банкса огромный успех в высшем обществе.

1772 год. 29 лет, второе путешествие капитана Кука. Перед самым отплытием Банкс отказывается от участия в экспедиции. Корабельным натуралистом становится Джоанн Форстер.

1774 год. 31 год, Форстер обследует остров Улиета (ныне Райатея).

1775 год. 32 года, возвращение экспедиции капитана Кука.

Форстер дарит Банксу уникальное чучело птицы с острова Улиета.

— Для начала пойдет? — спросил я.

Катя кивнула.

— Назовем это «Основные улики по делу».

Я посмотрел на список:

— Вообще-то мне здесь кое-что непонятно. Вот например, «1768 год. Помолвка с Харриет Блоссет». Но ведь он на ней не женился. Почему?

Катя пролистала свои записи.

— Не знаю. Они познакомились в Лондоне. Похоже, что помолвка так и не была официально объявлена, просто они предварительно договорились перед отплытием «Эндевура». Договор был расторгнут вскоре после его возвращения.

— Почему?

— За три года многое могло измениться.

Катя полагала, что столь долгая разлука сама по себе служила достаточной причиной.

— Остались какие-нибудь ее портреты? — поинтересовался я.

— В тех книгах, что я видела, нет. Но нам нужно найти хотя бы один, чтобы знать, как она выглядела, верно?

Я пожал плечами. После недолгого обсуждения мы решили добавить в список еще один пункт.

1771 год. 28 лет, возвращение «Эндевура». Больше о помолвке Банкса нигде не упоминается. (Почему?)

Мой другой вопрос касался второго путешествия капитана Кука год спустя. Банкс основательно подготовился к отплытию, было куплено все необходимое, собрана группа — и вдруг он накануне неожиданно ссорится с Куком из-за размеров своей каюты. Странный вздорный поступок, совершенно несвойственный человеку доброго нрава. К тому же известно, что Банкс глубоко уважал капитана Кука, чуть ли не преклонялся перед ним.

— Да, — согласилась Катя. — Это всех сильно удивило. А о мистере Бернетте вы читали?

— Бернетте? Нет.

Катя взяла из стопки книгу, пролистала до отмеченной страницы. Там было помещено письмо капитана Кука в адмиралтейство, отправленное в самом начале второго путешествия.

ОТ КАПИТАНА КОРАБЛЯ «РЕЗОЛЮЦИЯ» ДЖЕЙМСА КУКА СЕКРЕТАРЮ АДМИРАЛТЕЙСТВА. МАДЕЙРА, 1 АВГУСТА 1772 ГОДА

…За три дня до нашего прибытия на остров его покинул некто назвавшийся Бернеттом. Он ждал прибытия мистера Банкса около трех месяцев. Вначале говорил, что прибыл для поправки здоровья, но потом заявил, что его намерением было отправиться в путешествие с мистером Банксом. Одним он сказал, что не знаком с этим джентльменом, другим же — что тот назначил ему здесь встречу, поскольку в Англии на борт принять не мог. Когда же он услышал, что мистера Банкса с нами нет, то воспользовался первой возможностью, чтобы покинуть остров. Внешности сей джентльмен был скорее обыкновенной и занимался собиранием растений. Однако поведение мистера Бернетта и его действия указывали на то, что он женщина. Это подтверждает любой, кто его видел. Он привез с собой рекомендательное письмо в Английский Дом, где обитал во время пребывания на острове. Следовало бы заметить, что Англию миссис Бернетт покинула примерно в то же время, когда мы готовились к отплытию…

Когда я закончил читать, Катя усмехнулась:

— Что вы об этом думаете? Какая-то фанатка Джозефа Банкса?

Я улыбнулся:

— Вероятно. А может, ничего этого не было? Банкс был блистательный молодой человек, вращался в высшем свете, так что являлся законной добычей для разного рода сплетников. К тому же перед отплытием они с Куком поссорились. Очевидно, капитан не удержался от соблазна слегка полить Банкса грязью?

Катя закрыла книгу и убрала в стопку.

— В любом случае это нам ничего не дает. В то время о птице еще не было известно. Давайте обсудим судьбу птицы с острова Улиета после того, как она прибыла на корабле капитана Кука в Англию.

Тут не нужно и напрягаться. Об этом мы не знали почти ничего. Попробуйте раскрыть убийство, если у вас нет ни единого подозреваемого. Неужели Андерсону что-либо известно? Но ведь сам он полагает, что именно я должен что-нибудь об этом знать, так что мы, взяв еще по чашке кофе, продолжили обсуждение.

Итак, птицу подарил Банксу Джоанн Форстер, вскоре после возвращения корабля «Резолюция» в Британию. Через пару лет Лейтем видел птицу в его коллекции. Однако спустя четыре года после того, как Банкс получил в подарок птицу с острова Улиета, французский орнитолог Мальбранк провел несколько месяцев за изучением его коллекции, составил подробный каталог, в котором такая птица не значится. И все.

Таким образом, в течение двух лет данный экспонат либо был кому-то подарен, либо исчез. За эти два года в доме Банкса на Сохо-сквер побывали сотни людей. Банкс вел реестр экспонатов, презентованных приятелям-коллекционерам и ученым. Птицы с острова Улиета там нет. Она уничтожена? Но Андерсон верит, будто птица благополучно пережила двести лет и спокойно ждет, когда ее найдут. Если, конечно, кто-нибудь знает, где искать.

— Что будем делать? — спросила Катя.

— В нашем деле есть еще одна улика. Рисунок Майклза. Видимо, здесь замешана женщина. Давайте составим список подозреваемых женщин, которые играли какую-то роль в жизни Банкса в тот период, когда из его коллекции исчезла птица. Не исключено, он подарил ее одной из них.

Катя весело улыбнулась:

— Замечательно. Шерше ля фам. Мне это нравится.

Список получился короткий. Мать Банкса, его сестра София, несостоявшаяся невеста Харриет Блоссет и две хозяйки лондонских салонов. Отыскать их портреты будет несложно.

— Есть кто-нибудь еще? — произнес я.

— У него была содержанка, — промолвила Катя. — После того, как он разорвал помолвку. Я встречала упоминание о ней, но не записала фамилию.

К сожалению, я не записал тоже.

— Это было примерно в 1775 году?

Катя начала собирать свои вещи.

— Точно не знаю. А может, ее вообще…

— Исключить из расследования?

Катя поднялась, улыбаясь.

— Посмотрим. Прежде надо найти их портреты. Ладно, пошли. — Она указала головой в сторону главного вестибюля. — Я хочу немного побродить по музею.

Я взглянул на список подозреваемых и внизу добавил: «Женщина Джозефа Банкса». Затем, чуть подумав, поставил вопросительный знак.

А не похожа ли эта женщина на перо моего деда? Он отдал лучшую часть своей жизни на поиски африканского павлина, не зная точно, существует ли он и где его искать. И все из-за пера, которое нашел Джеймс Чапин. В 1913 году Чапин предпринял экспедицию в бассейн реки Конго для изучения окапи, таинственного жирафа, обитающего в джунглях, о котором тогда почти ничего не было известно. Уже в конце путешествия группа попала на праздник, устроенный туземцами, и Чапина восхитили перья в головном уборе вождя. Тот подарил ему насколько перьев, и позднее Чапин обнаружил, что происхождение одного пера определить не может. Взято не из хвоста, но, судя по всем признакам, павлинье. Для моего дедушки этого было достаточно. Перо послужило искрой, воспламенившей его энтузиазм. Впрочем, птицу с такими перьями обнаружили лишь двадцать три года спустя.

* * *

Экскурсионный тур по Музею естественной истории я начал для Кати там, откуда начинается здесь любая экскурсия, — с главного зала, под скелетом гигантского диплодока.

В будний день утром, а тем более зимой, народу в музее мало. Мы переходили из зала в зал этого невероятного бестиария, оглядывая гигантские морские ископаемые создания, скелеты млекопитающих, вымерших миллионы лет назад, древних крокодилов, броненосцев размером с пони, ленивцев крупнее бурых медведей. По сравнению с этими диковинными созданиями мы казались лилипутами.

Катя вдруг повернулась ко мне:

— А вы всегда были таким? Ну, интересовались всем этим, я имею в виду.

Мимо прошла женщина, таща за руки двух детей.

— Наверное, да. Меня постоянно тянуло что-то собирать. Начал с жуков и головастиков, потом пристрастился ловить тритонов.

— А когда стали старше? Юношей? Вы не бунтовали? Не пробовали бросить школу, не принимали наркотики?

Я рассмеялся:

— В семнадцать лет я уже провел лето в экспедиции на Коста-Рике, помогал составлять каталог жуков.

Она подхватила мой смех, но немного грустно.

— А вот я перепробовала многое. И наркотики, и все остальное. Правда, никогда по-настоящему… — Катя поискала нужное слово и не нашла. — Все мои тогдашние дружки были такие. Бросили школу, курили травку, в общем, жили сидя на корточках. Вы собирали жуков, а я вот таких индивидов.

— Как же так? — удивился я. — Вы совсем не похожи на…

Она поморщилась.

— Это было давно. Ладно, пошли. — Она взяла меня за руку и потянула в следующий зал.

Мы приблизились к тщательно восстановленному скелету дронта.

— Жил триста лет назад, — прочитала Катя на табличке.

— Кстати, о вымерших птицах… — Я посмотрел на часы. — Нам пора.

Я провел ее в небольшую библиотеку в задней части музея, где меня ждала Джералдина, давняя здешняя сотрудница.

— Через несколько минут принесут, мистер Фицджералд, — сказала она. — А биографии Банкса я положила на стол вон там, как вы просили.

— Очень скоро вы увидите, о чем идет речь, — обратился я к Кате. — А тем временем давайте займемся поисками женщины Банкса.

Мы сели рядом и стали просматривать книги. Нашли несколько упоминаний, что у Банкса была какая-то содержанка, но фамилии ее никто не знал. Подошла Джералдина с моим заказом, положила на стол.

Это был мастерски выполненный рисунок птицы. Цвета, несомненно, сохранились такими же свежими, как были в тот июньский день 1774 года, когда Джордж Форстер рисовал ее в своей каюте. Через прозрачный пластик были хорошо видны следы исправлений, которые сделал художник, — кое-где подтертые контуры, даже места, где его потная рука смазала несколько карандашных линий. Казалось, рисунок сделали чуть ли не вчера.

— Та самая птица… — выдохнула Катя.

— Да, какую они подстрелили в тот день. Она закончила свой путь в коллекции Джозефа Банкса. Неизвестно, сколько таких было в то время, но до нас дошла единственная особь, да и то на рисунке.

За окном темнело. Катя посмотрела на часы:

— Я должна идти. У меня занятия. — Она надела куртку. — Нам нужно… Ладно, увидимся вечером.

У двери Катя обернулась и помахала мне рукой.

Я посидел немного, безуспешно пытаясь сосредоточиться. Вернул рисунок Джералдине, полистал книги. Отыскал несколько упоминаний о содержанке Джозефа Банкса, сделал со страниц ксерокопии для Кати. Однако, боюсь, пока они ей не понадобятся, потому что, придя домой, я обнаружил подсунутый под дверь конверт. Чистый, без надписей. Мне почему-то почудилось, что конверт как-то связан с Андерсоном.

В долгом морском путешествии измерение времени — всегда задача со многими неизвестными. Долгота, морские часы, лаги, направление ветра — это все было делом капитана Кука. Для Банкса же время представлялось иначе. Даже не верилось, что миновал год. Дни летели быстро, нагромождаясь в его памяти один на другой, и вот уже месяцы вздымались подобно горным хребтам, заслоняя от него дом. И все равно, когда Банкс о нем думал, последние дни, проведенные в Англии, вспоминались живо, словно это было недавно. Лес у Ревсби, головка Харриет, склонившаяся ему на плечо, отъезд из Лондона на рассвете, подъем якоря в Плимуте на закате. Каждое новое приключение делало образы прошлого острее. Они становились его спутниками в путешествии, путеводными огнями в беззвездной ночи. Банкс ощущал, что, когда все закончится, мир будет ждать его таким, каким был всегда, зеленым и доброжелательным.

В Ревсби она измеряла время иначе. По тому, как менялись листья, как уменьшались свечи, как замедлялся ритм дыхания отца. Если дни Банкса проходили быстро, то ее дни вообще стояли на месте. Один незаметно врастал в другой, пока весь их слипшийся комок не начинал давить на память. Девушка сопротивлялась, пытаясь сохранить образы прошлого. Днем продолжала рисовать в лесу, несмотря на снижение качества света, добиваясь, чтобы лес в ее альбоме выглядел не менее реальным, чем тот, что вокруг. А ночью она, свернувшись под одеялом, делала то же самое с воспоминаниями о нем. Вытягивала одно за другим, ретушируя цвета и линии, пока все они не представали залитыми солнцем портретами, висящими в темноте.

Осень, наступившая после отъезда Банкса, выдалась короткой. Зима пришла рано. Но был один день в октябре, когда солнце засияло почти как летом, и девушка вышла из дома рано, чтобы провести этот последний теплый день в лесу. Надеялась проскользнуть по деревне незамеченной, но быстро обнаружила, что не единственная, кто покинул дом в такую хорошую погоду. Впереди, на ведущей к лесу дорожке, появились две женщины. Она сразу узнала сестру Банкса, Софию, и мисс Тейлор, дочь доктора, они направлялись из имения Эбби в деревню.

Она уже привыкла к смущению, которое вызывало любое ее появление на людях. Это стало для обитателей Ревсби почти законом. Примерно за десять ярдов, вся внутренне подобравшись, девушка сосредоточилась на деревьях впереди, зная, что сейчас женщины сойдут с дорожки. И вот зашелестели юбки, две дамы сошли с дорожки и притворились, будто с интересом разглядывают что-то на лугу. Она спокойно двигалась вперед, как делала много раз, но сейчас, поравнявшись с дамами, неожиданно нарушила правило и позволила себе бросить на них взгляд. Мисс Тейлор стояла отвернувшись, высоко вздернув подбородок, а мисс Банкс смотрела на нее. Их глаза встретились не более чем на секунду, а затем девушка миновала дом, и те тоже продолжили свой путь.

Сегодня она впервые встретила сестру Банкса после известия о его помолвке и подумала, что с трудом может представить его идущим к воскресной службе впереди своей семьи, а также его в доме. Фарфоровая посуда, крики детей, разговоры в гостиной. Приближаясь к лесу, девушка уже жалела, что посмотрела на мисс Банкс.

Дамы никак не отреагировали на встречу, продолжая двигаться к деревне. Но мисс Банкс внимательно посматривала на приятельницу, будто пытаясь догадаться, о чем та размышляет. Наконец они поравнялись с домом с закрытыми ставнями. Осенние краски подчеркивали его запущенность. Мисс Тейлор фыркнула:

— Скорее бы мистер Понсонби сдал кому-нибудь этот дом!

— Мистер Понсонби? — удивилась мисс Банкс. — Я не знала, что он владелец дома.

— Вы не слышали? — Мисс Тейлор не терпелось исправить положение. — Мистер Понсонби получил его за долги. После инцидента прошло много месяцев, и не было ничего заплачено по процентам, так что теперь дом перешел к нему во владение. И оставаться там он им позволяет исключительно по доброте душевной.

— А почему он так добр? Ведь этот человек ворвался к нему в дом и ударил его, когда он сидел с семьей за столом и ужинал.

— Мама говорит, это и есть истинное христианское милосердие. Мой отец и мистер Барроуз с ней согласны.

— Но разве справедливо, чтобы эта девушка отдавала долги отца после его смерти? У нее же ничего нет. Не желала бы попасть в ее положение.

Мисс Тейлор вскинула брови.

— Как у нее пойдут дела, мы узнаем достаточно скоро. Папа полагает, что ее отец не проживет и месяца. — Она улыбнулась. — Да что мы все о неприятном. Вот посмотрите, София, как мило выглядят живые изгороди в это время года!

Дамы двинулись дальше. Одна весело болтала, другая задумчиво кивала в ответ.

Наступила зима. Доктор Тейлор теперь приезжал реже и однажды явился рано утром в феврале, когда деревья были белыми от инея, а дорожка к двери покрыта льдом.

В доме стоял холод. В холле, где он положил шляпу и перчатки, можно было видеть свое дыхание, изо рта шел пар, но в комнате больного было по-настоящему тепло. Судя по углям, камин топился всю ночь. Пациент удивлял доктора. Шли месяцы, а тот и не собирался умирать. Но сейчас, взглянув на его изможденное лицо, доктор сразу осознал, что время пришло.

— Что вы станете делать? — тихо спросил он, закончив осмотр. — Это скоро пройдет.

— Я не хочу думать о его уходе, — ответила девушка и взяла руку отца.

Доктор Тейлор кивнул.

— У меня не так много знакомых, но тут неподалеку живет одна семья… вы могли бы пойти к ним, учить детей…

Девушка подняла голову.

— Вы же знаете, что говорят о нас. Нет, меня не возьмут. Такое невозможно, — произнесла она тихо, без эмоций.

— Очень жаль. — Хотя о чем он, собственно, сожалеет, было непонятно.

На пути к холлу его встретила сиделка Марта и пригласила в кухню.

— В деревне мне уже нигде больше не дают в долг от имени ее отца.

— Ну что ж, — проговорил он, — берите от моего имени.

Доктор не был богат, и у него у самого была семья, но он не мог позволить, чтобы эти люди голодали.

* * *

Ночью девушка сидела в своей комнате, в темноте, и размышляла о вопросе, который задал доктор. Затем приоткрыла ставню и поежилась от холода. Над лугом висел полумесяц, но дубовая роща оставалась во мраке. Трава посверкивала, тронутая инеем. Она запахнула плотнее шаль на шее. Ответ на вопрос доктора был единственный, и многие бы подумали, что это ее вполне устраивает. Впрочем, теперь, когда дело близилось к развязке, ей уже было все равно.

Она представляла Джозефа Банкса, плывущего на корабле под полными парусами в южной ночи, и радовалась, что в отличие от нее ему не приходится долгими часами сидеть в темноте, в тесной комнате, надев смирительную рубашку холода. Теперь, когда близилась кончина отца, девушку не огорчала помолвка Банкса, то, что он нашел свое счастье. Глядя на темные деревья, она поняла, чем одарил ее отец, когда так упорно цеплялся за жизнь. Он подарил ей время. Передышку перед тем, как их мир развалится на части, чтобы она успела насладиться летним лесом, осознать потерю, а потом уметь справиться с той невероятной болезненной пустотой, которую ощутит после его смерти.

В своих мыслях Банкс был очень далек от зимнего Линкольншира, поглощенный общением с улыбающимися коричневыми людьми, обитателями островов южных морей. Если большинство из команды видели в них просто дикарей, то он видел лишь мужчин и женщин. И островитяне отмечали в Банксе сердечность, которая отсутствовала у моряков Кука. Они принимали его за своего.

Не менее он был очарован и природой этих мест, коралловыми рифами и джунглями. Не уставал наблюдать, как меняются цвета на водной поверхности, и изумляться разнообразию растительности на островах. Его собрание растений, птиц и животных росло и росло, и Банкс наконец начал осознавать, что обладает уникальными экспонатами, не имеющими аналогов в мире.

Он никогда не рассказывал ей о той ночи на острове Отахейте, с которой все началось. Именно после этой ночи она прочно укрепилась в его мыслях. Островитяне устроили в их честь праздник. Танцы, смех, веселье. Банкс отошел перевести дух, глянул сквозь пальмы на залитое лунным светом море и вдруг направился к воде. Он стоял на берегу, впитывая в себя окружающую красоту, чутко улавливая все ночные звуки — шелест листьев, жужжание насекомых, отдаленный плеск волн, ударяющихся о скалы, — и его охватила неизъяснимая печаль.

Вначале он не понимал причину и лишь спустя какое-то время догадался, что грустит о том, что ему никогда не удастся задержать эти дивные мгновения навсегда свежими в памяти. Да, на «Эндевуре» собрано много птиц и растений, но ему не удастся взять с собой совершенство красоты этих мест. И вот тогда Банкс подумал о девушке и ее рисунках. Если бы она находилась здесь, то сидела бы сейчас на берегу, сосредоточенно сохраняя все нюансы этой ночи.

Зима в Ревсби продержалась почти до конца марта, как бы в отместку за долгое лето. На Великий пост ручьи еще все были замерзшие, и земля тоже, не раскопаешь. Сжав губы, девушка ждала прихода весны, ждала окончания мучений. Дыхание отца было едва слышным, и каждый вдох давался ему со все большим трудом. Она уже перестала сомневаться в том, что это его последняя весна. Умывая отца, девушка обычно громко говорила о начале оттепели, рисовала яркие картины прихода тепла, словно ее слова могли побудить его продолжать жить. Затем подходила к окну, смотрела на хмурое небо и деревья, на которых еще не набухли почки.

Однако первая смерть в Ревсби в этом году нанесла неожиданный визит. В конце марта умер доктор Тейлор. Безнадежный пациент пережил своего доктора. Деревню потрясла потеря, на похоронах присутствовали скорбящие из пяти приходов. Девушка сидела дома и горевала у постели отца, ибо ей было отказано даже пройти за гробом этого добрейшего человека.

Марта посмотрела на изможденное лицо больного, на обледеневшие окна и решила остаться в доме. Продуктов теперь в кладовой должно хватить до весны, а там будет видно. Убитая горем хозяйка ничего не сказала, лишь поблагодарила взглядом. Ее тревожило, где взять деньги на похороны.

В Лондоне Харриет Блоссет тоже ждала. В первые месяцы после отъезда Банкса она носила свое ожидание, как траурное платье. На балах сидела скромно где-нибудь в уголке, и все вокруг говорили, что одиночество придает ей особое очарование. Дни напролет шила для него жилеты, которых набралось уже великое множество. Но шли дни, и вскоре ее начало тяготить это положение Пенелопы. Она была слишком красива, чтобы начать вдовствовать в таком юном возрасте. У нее появились кавалеры. Ни один из них, уверяла она себя, не может сравниться с Банксом, но все равно они были обаятельные, настойчивые и, самое главное, вот тут, рядом. Харриет Блоссет страдала по-своему, но от того не менее болезненно. Вначале считала дни, затем месяцы. А в день, когда была объявлена помолвка ее самой близкой подруги, подождала, пока останется одна, и расплакалась навзрыд.

В Ревсби тем временем умирающий наконец ослабил хватку. За окном уже расцвели желтые крокусы, когда, проснувшись ночью, девушка обнаружила, что он отошел.

8

В игру вступает новый участник

К счастью, на этой неделе занятий по расписанию у меня не было. Сорок минут ушло на то, чтобы отменить назначенные на ближайшие три дня встречи в университете и еще двадцать — чтобы подготовить к поездке мотоцикл. Катя пришла, когда я был в кухне, ждал, когда вскипит вода в чайнике. Я перехватил ее в холле, завел в кухню и подал чашку чая вместе с конвертом. Она осторожно раскрыла его.

Там лежали два листа ксерокопий. На первом — лицевая сторона конверта с четко получившейся маркой с Георгом V и смазанным почтовым штемпелем. Адрес выведен твердым, наклонным, легкочитаемым почерком:

Мисс Марте Эйнзби,

Олд-Мэнор,

Стамфорд,

Линкольншир

На втором листке письмо, написанное тем же наклонным почерком.

Отель «Савой»

17 января 1915 года

Моя дорогая Марта!

Полковник Уинстанли верен своему слову, и вот я в Лондоне. Собираться пришлось в спешке, потому не было времени тебе написать и предупредить и еще меньше, чтобы навестить. Конечно, жаль. Но я здесь пробуду немногим больше восьми часов. Передам бумаги генералу Уинтерсу и завтра на рассвете отправлюсь в расположение полка.

Твое письмо проследовало за мной по Франции и догнало только два дня назад. Какая печальная новость! Старик был хорошим человеком и большим нашим другом. Я рад хотя бы, что отошел он с миром. Старик это заслужил.

Замечательно, что ты успела перевезти к нам его птицу. Я всегда жаждал ее иметь, ты знаешь. Птица представляет огромную научную ценность. Даже если забыть, что она связана с капитаном Куком и Банксом. Она интересна сама по себе.

Когда я смогу наконец вернуться, мы составим ее подробное описание и сообщим в Музей естественной истории. Надо, чтобы они знали о существовании такого уникального экспоната. А до той поры храни ее как собственную жизнь. Следи, чтобы, не дай Бог, ее не утащил твой юный Vulpes!

Краткое пребывание в Лондоне принесло мне огромную пользу. Мой дух окреп, и я уверен, что воевать осталось недолго.

Передай от меня всем привет.

Твой любящий брат

Джон.

Катя закончила чтение, и мы посмотрел и друг на друга. Письмо произвело на нее впечатление.

— Птица с острова Улиета, — тихо произнесла она. — Это ведь о ней он пишет, верно?

— Вполне возможно.

Она взглянула на письмо.

— Что значит «вполне возможно»? Огромная ценность для науки… связана с капитаном Куком и Банксом… Это она.

— Нет, лишь «вполне возможно». Наверное, Андерсона в такое возбуждение привело именно данное письмо. Задумать поиски чучела птицы, которое видели двести лет назад, — это сумасшествие, и совсем другое дело, если оно было в сохранности всего каких-то восемьдесят лет назад…

— Птицу можно найти! — Катя сжала мою руку. — И у нас на это столько же шансов, сколько и у него!

— Подождите радоваться. Это же Первая мировая война. А потом была Вторая. Не забудьте о бомбежках. Люди переезжали, избавлялись от разного хлама. В общем, пока никакой уверенности быть не может.

— Но если тогда она была цела, то…

— Да, если птица дожила до того времени, то есть надежда, что она до сих пор существует. Видимо, Андерсон думает так. Но если это его главный козырь, то как он попал к нам? Вряд ли Андерсон сунул конверт под дверь только потому, что счел неспортивным иметь такое преимущество.

Катя разглядывала ксерокопии, словно там можно было найти ответ.

— А кто еще знает об этом?

Я сразу подумал о Габби. Но она где-то в Германии.

— Что вы собираетесь делать? — спросила Катя.

— Отправлюсь в Стамфорд и посмотрю.

— Прекрасно! — радостно воскликнула она. — Я еду с вами!

Мы отправились на следующее утро. Для поездки вдвоем на такое расстояние мой мотоцикл явно не годился. Пришлось позаимствовать у старого друга Джеффа, гонщика из спортивного клуба «Серп и молот», видавший виды автомобиль цвета полинявшего лимона. Сумки мы собрали затемно и влились в лондонский поток в самом начале часа пик.

Приподнятое настроение не могли испортить даже стучащий по крыше дождь, противно скрипящие «дворники» и почти неработающий обогреватель. Его мощности хватало лишь на то, чтобы не запотевали стекла. «Дворники» дребезжали так громко, что было трудно говорить. Добравшись до пригорода, мы не выдержали и решили надеть куртки. Я не переставал задавать себе вопрос: неужели птица дожила до наших дней? Невероятно.

Неожиданно оказавшись на свободном участке дороги, я надавил ногой акселератор, и спидометр медленно потащился к отметке 65. Дождь стих, можно было выключить «дворники». И побеседовать.

— Правда, мы похожи на безумцев?

Катя с улыбкой кивнула:

— Конечно. Но интересно куда-нибудь ехать и что-то искать.

Я тоже улыбнулся:

— Полностью с вами согласен. Я провел шесть лет в тропической сельве, все время что-то искал.

— Что именно?

— Птиц, растения. Разумеется, редких. Это у меня в генах. Таким был мой дед. И отец тоже. Их именами даже назвали два вида жуков. Трудно не последовать их примеру.

Мы рассмеялись.

— Ну и что вы открыли?

Я пожал плечами:

— Не много. В двадцать пять опубликовал статью, где объяснил, как пагубно влияют на популяцию древесных лягушек лесозаготовки, проводимые в трехстах милях вверх по течению. Серьезное открытие для того времени — да, серьезное для тех, кто занимается такого рода вещами. Я читал на эту тему лекции. Но дело в том, что лесозаготовки все равно продолжались. Когда я в следующий раз попал в эти края, древесных лягушек там больше ни одной не осталось.

Катя посмотрела на меня:

— Но время было потрачено не зря?

— В академическом смысле моя работа представляла интерес. Но лягушкам от этого мало пользы. — Я замолчал, не зная, что добавить. — Вот тогда у нас и начался с Габриэллой разлад. Мы долго работали вместе, но после лягушек я начал сомневаться в правильности выбранного пути. Казалось, что мы изучаем не болезнь, а симптомы.

— И вы из-за этого рассорились? — недоуменно промолвила Катя.

— Ну, не только из-за этого. Там было кое-что иное. В общем, вскоре наши пути разошлись. Габби осталась в сельве, а я отправился систематизировать свои материалы по исчезнувшим птицам. Думал, что обязан показать обществу, какие птицы на земле существовали. Если их не удалось сохранить, то пусть хотя бы существуют на бумаге. — Я улыбнулся. — Это было трудное для меня время. Через пару лет я успокоился, но монография так и не вышла. Впрочем, теперь это все в прошлом.

Снова пошел дождь, и пришлось включить «дворники», что положило конец разговору.

В центр Стамфорда мы прибыли в начале второго. Рядом с вокзалом оказался паб с вывеской: «Бар-закусочная, ночлег и завтрак». Женщина в пабе слегка удивилась, когда мы попросили две комнаты. То ли ее разочаровали наши отношения, то ли она удивилась, что вообще кто-то решил здесь остановиться. Мы занесли вещи в наши номера и сразу отправились в кафе пообедать и наметить план действий. Перед этим я позвонил в университет сообщить, где меня найти на случай, если Габби попытается со мной связаться.

Закончив обед двумя чашками крепкого кофе, мы решили разойтись. Катя отправилась в местный государственный архив, а я — в туристическое агентство, спросить про Олд-Мэнор. Именно там я сообразил, что все не так просто. Туристическое агентство было обычное, похожее на сотни других. Типовая мебель, дешевый ковер, вдоль стены стеллаж с буклетами и брошюрами. Я, конечно, начал с него, ожидая, что это самый короткий путь к цели, и, не найдя ничего полезного, стал терпеливо дожидаться, пока женщина за стойкой закончит объяснять одному зануде что-то насчет железнодорожного расписания. Когда он ушел, она посмотрела на меня с грустной улыбкой.

— Это не входит в мои обязанности — разбираться с расписанием поездов, но вот, попыталась помочь.

Услышав, что я ищу Олд-Мэнор, она перестала улыбаться и посмотрела на меня, будто я пытался с ней глупо пошутить.

— Что это значит? Два дня назад здесь уже один спрашивал про него.

У меня внутри шевельнулась тревога.

— И что в этом необычного?

— Хотя бы то, что здесь никогда не было никакого туристического объекта с подобным названием.

Не знаю, что в этот момент отразилось на моем лице, но женщина смилостивилась. Рассказала обо всех старых усадьбах в округе, демонстрируя соответствующие буклеты. Вскоре передо мной лежал десяток, не менее.

— Его здесь нет, но может быть, вы имеете в виду вот это? — Она показала буклет. — Олд-Грэнди, эпоха Тюдоров. На севере графства.

Я вежливо кивнул и спросил, уверенный в ответе:

— Посетитель, который интересовался Олд-Мэнор, высокий? Похожий на скандинава?

Она удивленно на меня посмотрела.

— Нет, не такой. Американец. Очень вежливый. Небольшие очки в круглой оправе. Немного приставучий. Так зачем вам понадобился Олд-Мэнор?

Я объяснил, что меня интересует семья Эйнзби, которая жила тут в начале 1900-х. Фамилия ей ничего не говорила, но она объяснила, как пройти к государственному архиву.

— Кстати, тем же интересовался и тот вежливый американец.

Дождь лил весь день. В шесть вечера мы с Катей вернулись в наш паб у вокзала. После наступления темноты он выглядел лучше. Симпатичные лампы с красными абажурами на столиках создавали приятное освещение, и пятна на стенах были почти незаметны. К тому же здесь было восхитительно тепло. Что еще нужно после прогулки под холодным дождем? Мы даже рискнули заказать еду в баре и устроились в углу у камина с большими бокалами красного вина и пинтой чего-то местного, темного на столе.

Мои опасения подтвердились. В архиве Катя обнаружила с помощью двух сотрудниц, что ни в самом Стамфорде, ни в окрестностях никаких Эйнзби нет и никогда не было. На это у нее ушло три часа.

Однако неудача нас не обескуражила. Мы с аппетитом поели и принялись оживленно обсуждать создавшееся положение. Неужели подброшенное письмо фальшивка? Нам очень не хотелось в это верить. Ведь, кроме рисунка Ханса Майклза, у нас больше не было никаких зацепок. В конце концов мы решили завтра копнуть глубже. Потом Катя призналась, что у нее слипаются глаза, и отправилась спать, а я остался выпить еще пинту. Вскоре из открытой двери пахнуло холодом. Я поднял голову. В паб вошел невысокий полный мужчина. Судя по состоянию его плаща, ненастье на улице усилилось. Но здесь, у камина, было сухо, тепло и уютно. Я подумал, не заказать ли мне третью пинту, и разложил на столе буклеты, взятые в туристическом агентстве.

— Разглядывать их нет смысла, — произнес рядом голос с американским выговором. Незнакомец стоял у моего стола.

— Извините, не понял? — недовольно промолвил я.

— Того, что вы ищете, здесь нет, — ответил он, сбрасывая плащ на табурет рядом. — Вы, очевидно, Фицджералд. Позвольте к вам присесть?

Он уже придвинул стул. Под плащом у него оказался шерстяной костюм-тройка фасона, какой носили сельские врачи в 1930-е годы. Слегка вьющиеся седые волосы, очки с толстыми стеклами в старомодной оправе. Он выглядел кем угодно, только не американцем.

— Моя фамилия Поттс. — Он протянул руку. — Я звонил в университет, и мне сказали, где вас найти. Я остановился в отеле «Георг» на Хай-стрит.

Пока я переваривал сказанное, он полез в карман и вытащил пачку буклетов, таких же, как у меня, и стал перебирать на столе, поблескивая линзами очков.

— Олд-Грэнди? Не годится. Особняк Хосли? То же самое. Терли-Холл? Нет. Раднорз? Да, там делают чудесный сыр. Но не годится. Пулкингтон-Холл? Нет. Что касается Прикси-Гленн, вы, кажется, этот проспект только что рассматривали… — Он поморщился. — Хм, можете туда съездить, если хотите, но не говорите, что я вас не предупреждал.

Я положил свои буклеты поверх его.

— Давайте начнем сначала. Кто вы?

— Поттс. — Мне показалось, что он мне даже чуть подмигнул, как будто сообщал какой-то пикантный секрет. — Полагаю, здесь я по той же причине, что и вы.

— Ищете птицу?

— Вот именно. — Он полез в пиджак, затем протянул мне визитку:

Эмерик Поттс

Искусство. Антиквариат. Предметы обихода

— Вы продаете произведения искусства? — спросил я, внимательно разглядывая его.

Он хмыкнул:

— Не совсем. Но продажа произведений искусства — часть моего бизнеса. Нахожу разного рода редкости и продаю. Вы ищете малоизвестную картину Ван-Дейка? Первое издание «Улисса»? Обращайтесь ко мне.

Я вернул ему визитку.

— Чучело птицы тоже к этому относится?

— А почему бы и нет? Если хотите, таксидермия — своего рода скульптура.

— И у вас есть покупатель на птицу с острова Улиета?

Поттс посмотрел на меня слегка обиженно.

— К чему такая прямота, мистер Фицджералд? Давайте скажем просто, что я очень заинтересован найти эту птицу. А, по общему мнению, вы единственный, кто мог бы помочь. В последние дни я звонил вам несколько раз, но, к сожалению, не застал дома.

— Но в Стамфорд вы приехали, конечно, не только чтобы встретиться со мной?

Он снова полез в карман и вытащил сложенный лист бумаги:

— Вам это знакомо?

— Не уверен, — солгал я, моментально узнав ксерокопию письма Джона Эйнзби.

— Знакомо. — Он откинулся на спинку стула. — Потому что прислал бумаги вам я.

Признаюсь, это меня удивило, что отразилось на моем лице.

— Мистер Фицджералд, неужели вы думали, что это от Карла Андерсона?

— Нет. Но я…

Он мягко усмехнулся:

— Разумеется, оригинал письма принадлежит Андерсону. Именно из-за него он в такой спешке примчался сюда искать птицу.

— Он заявил, что приехал бы в любом случае. Его интересуют какие-то рисунки, ботаническое искусство. Птица с острова Улиета для него так, по ходу дела.

Поттс вежливо улыбнулся, сверкнув стеклами очков.

— Он так сказал, да? Ну сказал и сказал. — Он снял очки и начал их протирать о свой жилет, видимо, демонстрируя отсутствие интереса к Андерсону и его делам.

— Извините, но вам-то зачем было подбрасывать мне это письмо? — спросил я.

Он пожал плечами, словно все было очевидно.

— Я решил сунуть вам его под нос и посмотреть, что произойдет. В конце концов, вы ученый, мистер Фицджералд, и открытие такого рода кое-что для вас значит. Я полагал, что письмо Джона Эйнзби вы либо проигнорируете — и в этом случае я буду знать, что это тупик, — либо помчитесь сюда. И мы можем на что-либо рассчитывать. Но вы здесь.

Затем, с удовольствием греясь у камина, Поттс подробно рассказал мне о письме Эйнзби. К Андерсону оно попало случайно. Его обнаружил историк, занимающийся Первой мировой войной. Вымершие пернатые Андерсона не интересовали, но он знал о птице с острова Улиета и мгновенно оценил значение письма. Показал его Теду Стейсту, и они о чем-то договорились. О чем именно, Поттс имел смутное представление. Главное, ему удалось добыть копию письма, причем в самом начале.

— Как вы понимаете, мистер Фицджералд, не по официальным каналам.

— Означает ли это, что вы кое-кого подкупили?

Поттс недовольно покачал головой.

— Пожалуйста, мистер Фицджералд, не вынуждайте меня вдаваться в детали. Достаточно того, что я имею копию. Кстати, и вы тоже.

Он кивнул на развернутый на столе лист бумаги.

— Не правда ли, письмо интригующее, мистер Фицджералд? Тут упоминаются и капитан Кук, и Банкс, и уникальный экспонат. И сам факт, что адресовано оно в Линкольншир, родное графство Банкса, весьма многообещающий. Впрочем, тут есть одно непонятное место: «…чтобы ее, не дай Бог, не утащил твой юный Vulpes…» О ком речь?

Я пожал плечами:

— Vulpes — по-латыни «лиса, лис». Думаю, он имеет в виду кого-нибудь хитрого и коварного. Но в странном контексте. Вы не считаете? Вероятно, это какой-то слишком энергичный поклонник сестры.

— Ухажер. Возлюбленный… — Поттс ненадолго задумался. — Что ж, пожалуй. Любопытно…

Его глаза за очками затуманились. Он поразмышлял еще немного, а затем снова принял невозмутимый вид и рассказал мне, как письмо Эйнзби привело его вначале в Лондон, а затем в Стамфорд. Но здесь его ждала неудача. Никаких Эйнзби, никакого Олд-Мэнор, никакого чучела птицы. Не было поблизости и самого Андерсона.

— Больше всего меня беспокоило именно последнее, — признался Поттс. — Если бы здесь обретался Андерсон, значит, это то самое место. Но на четвертый день моего пребывания в отеле «Георг» появился некто. — Он вытащил из бумажника визитку: «Эдвард Смит. Частный детектив. Конфиденциальность гарантирована. 63, Норт-Хилл-роуд, Лондон № 17».

— Этот Смит работает на Андерсона. У него это на лице написано. Очень самоуверенный. И скрытный. Я, конечно, рад, что его обнаружил, но еще больше меня бы обрадовало появление тут самого Андерсона.

— А чем Смит занимается в Стамфорде? — спросил я.

— Уходит рано, возвращается поздно. Все время в машине. Однажды я попытался последить за ним. Мы поездили вместе по окрестностям шесть с половиной часов, но потом он смекнул, в чем дело. Намучился я изрядно, дороги здесь сами знаете какие.

Он откинулся на спинку стула и посмотрел на меня с улыбкой:

— Если бы не Смит, я бы уже давно отсюда уехал. Птицы здесь никакой нет, да и погода прескверная. А тут появились вы. Послушайте, мы можем говорить друг с другом прямо. — Поттс подался вперед и продолжил почти заговорщицки: — Признаюсь, мистер Фицджералд, чучелами птиц я раньше не занимался. Но мне очень нужно найти эту птицу прежде, чем это сделает Андерсон. Так что давайте договоримся. Вы ее отыщете, и мы вместе отправимся к Стейсту. Вы станете беседовать с ним без моего посредничества. Я лишь вас ему представлю. И гонорар прошу совсем небольшой, ну, например, пять процентов.

Наконец я осознал истинные устремления доброго дядюшки. Минут двадцать Поттс очень вежливо расспрашивал меня о птице с острова Улиета и, как Андерсон, отказывался верить, что я так мало об этом знаю. Вскоре я предложил пойти в бар и взять еще пинту пива. Он отказался и, когда я вернулся, уже втиснулся в свой плащ, постоял пару секунд и пожал мне руку.

— Помните, что я сказал вам, мистер Фицджералд. Моя задача — найти птицу раньше Андерсона. Но если вы добудете ее раньше нас, я буду счастлив помочь вам получить за нее самую хорошую цену.

После его ухода я спокойно пил пиво и размышлял. Странно… Поттсу нужна птица, но сделать на ней деньги он как будто не собирается. Значит, только чтобы угодить Теду Стейсту? Сколько же стоит расположение канадского миллиардера? Или это все чепуха, а истинная цена чучела такова, что, сколько бы мне ни отвалили, они заработают во много раз больше? Я обдумал такую возможность и через некоторое время отверг ее. Не может столько стоить чучело птицы, даже редкой. Сколько бы ни болтали про ДНК и прочее.

Передо мной на столе лежали два комплекта туристических буклетов, Поттса и мой. Я начал собирать их, понимая, что у меня пока ничего за душой нет. Неожиданно я обнаружил среди буклетов ксерокопии, которые сделал для Кати в Музее естественной истории, где говорилось о женщине Джозефа Банкса. Я задумался. В пабе тепло, он работает, зачем же уходить? Спать не хотелось. Я принялся их читать. Внимательно, словно в первый раз.

Когда «Эндевур» повернул к дому, на нем началась эпидемия лихорадки. После отплытия из Батавии теряли людей почти ежедневно. Банкс сам чудом избежал заразы, и Соландер тоже. На пути из Батавии к мысу Доброй Надежды на корабле умерли двадцать три человека, в том числе натуралист-рисовальщик Паркинсон, успевший сделать до смерти свыше полутора тысяч рисунков и набросков неизвестных представителей флоры и фауны. А всего за десятинедельное плавание потеряли примерно треть команды.

В Атлантике те, кому посчастливилось выжить, с надеждой глядели на север. Но, как ни странно, самыми трудными оказались последние дни путешествия. В открытом море у каждого имелись четкие обязанности, каждый подчинялся заведенному строгому порядку, но с приближением земли эта определенность начала размываться. Чем ближе становился Ла-Манш, тем чаще члены команды смотрели на горизонт. Банкс не был исключением. Он с нетерпением ждал прибытия в Лондон, зная, что их возвращение будет триумфальным. Открытий они сделали столько, что трудно вообразить. Банкс везет с собой замечательную коллекцию: чучела и шкуры зверей и птиц, растения, артефакты, не похожие ни на что виденное до сих пор. Он был слишком молод, чтобы не наслаждаться предвкушением триумфа. И всего лишь человеком, чтобы потом не попасть под его влияние.

Удивительно изменилось отношение Банкса к Харриет. Он воображал себя в лондонских салонах, встречи с учеными, выступления в Королевском научном обществе, а вот представить в этом мире Харриет никак не получалось. И вообще ее образ за три года разлуки сильно поблек. Банкс пытался и никак не мог вспомнить, что его так в ней восхищало. Силился вернуться мысленно в розарий, где впервые провел кончиками пальцев по бледному мрамору ее шеи и голых плеч, порывался восстановить в памяти ее голос, улыбку и, расстроенный, отбрасывал эти мысли прочь.

Наконец 12 июня 1771 года, через два года и одиннадцать месяцев плавания, «Эндевур» встал на якорь в Диле. Они снова были дома.

Его приняли в Лондоне торжественнее, чем он мог вообразить. Через несколько дней после прибытия он стал как бы лицом экспедиции, символом отваги, дерзости и преданности науке. Кук докладывал о результатах путешествия в адмиралтействе, а ему выпало представлять экспедицию в высшем свете. Банкс ошибался, боясь, что их уникальный опыт оценят не должным образом. Его приглашали всюду и требовали рассказов. Он едва успевал перевести дух, перемещаясь из одного салона и банкетного зала в другой. Все принималось на ура — рисунки, картины, всевозможнейшие образцы, которые являлись чудом сами по себе. До растений дело не доходило, все интересовались повадками неведомых кенгуру.

Банкс заскользил по волнам славы, с трудом удерживая управление. Миновало пять дней, а он так и не посетил Харриет Блоссет. Наконец, получив полное упреков письмо, поехал увидеться. Разговор получился скомканный и неудачный. Они явно разочаровались друг в друге. Харриет нашла его напряженным и чересчур серьезным, тогда как прежде Банкс был веселым и непринужденным. Ее в первую очередь волновало их совместное будущее, а он принялся нудно рассказывать о каких-то далеких островах. Она была с ним холодна, не подозревая, как много теряет ее привлекательность, лишенная открытости в выражении чувств. Сейчас эта гордая, обидчивая Харриет казалась ему чужой. Банкс с досадой обнаружил, что она не столь совершенна, какой он ее запомнил. Сливочная белизна кожи была не такой уж восхитительной, и поступь менее грациозной и естественной. Он хотел коснуться ее, чтобы проверить, все ли так на самом деле, но не встретил со стороны Харриет никакого поощрения. Они просидели, мучаясь, полчаса, а затем Банкс попросил позволения удалиться. Сказал, что его время ему не принадлежит и он обязан через несколько дней отправиться в Ревсби, проверить состояние дел в своих владениях. Пообещал после возвращения посетить Харриет вновь и поговорить о будущем.

По пути в Ревсби Банкс почти не вспоминал о своем последнем визите туда. Очевидно, причиной тому были восторги лондонского общества или тяготы недавнего путешествия, но его мысли занимали лишь преобразования, какие следует сделать в хозяйстве, а также цены на ренту. Прибыв, он был удивлен тем, как его приветствовали люди, которых он не вспоминал три года. Они радушно улыбались, забыв о сдержанности, в восторге от славы, какую он снискал. И вот тогда Банкс действительно почувствовал себя дома. Его сильно опечалила смерть доктора Тейлора, случившаяся два года назад. Банксу сообщили, что семья доктора вскоре после трагедии покинула Ревсби по причине изменившихся денежных обстоятельств. Они переехали жить в Кларкенуэлл, к родителям миссис Тейлор. Дочери вышли замуж. Старшая за викария, а младшая, ей было только семнадцать, за сорокалетнего джентльмена, владеющего небольшим имением в Фенсе.

Банкс был рад обнаружить в своих владениях полный порядок. Бухгалтерские книги велись исправно, сдаваемые в аренду дома и фермы, а также олений заповедник, сады и огороды пребывали в приличном состоянии. Управляющий Николсон превосходно вел хозяйство. Во второй половине дня они обычно вместе обходили владения, чтобы Банкс лично мог проверить состояние дел.

На шестой день его пребывания в Ревсби, возвращаясь пешком после обхода, они зашли в лес передохнуть от жары. Такие дни иногда выпадают в этих краях в конце лета. Банкс вдруг остановился, пораженный узнаванием.

Он посмотрел на Николсона и пробормотал, сворачивая направо:

— Не возражаете, если мы пойдем лесом? Тут где-то есть небольшая поляна.

Управляющий последовал за ним, и вскоре они вышли на ту поляну. Банкс радостно улыбнулся:

— Как мало тут все изменилось! Странно видеть дорожки такими же, как почти три года назад. Да и все здесь прежнее: и деревья, и листья на них, и поляна.

Николсон осмотрелся:

— Лес вообще меняется медленно, сэр. Этого нельзя отрицать. Я полагаю, ваши дети станут бегать по этим дорожкам и верить, что они первые открыли их.

Банкс кивнул. Ему нравился Николсон.

— В прошлый мой приезд здесь была одна молодая леди, которая имела обыкновение бродить по лесу, словно он — ее владение. Ее дом находился в конце деревни. Отец слыл здесь кем-то вроде вольнодумца, и с его именем был связан какой-то скандал. Мне кажется, он был сильно привержен пьянству и не ладил с соседями.

— Да, сэр. Я знаю джентльмена, о котором вы говорите. Он умер два года назад, весной. Вы правы, его здесь недолюбливали.

— А его дочь? Где она? Замужем?

— Она уехала, сэр. Куда — не знаю. Однако не замужем. За это могу ручаться. Если только мне сказали правду.

Банкс перестал любоваться поляной и внимательно взглянул на Николсона:

— Я не понял?

— Видите ли, сэр, — смущенно проговорил управляющий, — я не могу утверждать, что знаю это доподлинно, но женщины в деревне судачат, будто дочь достойна своего отца. Понимаете, сэр, в подобной семье иначе быть не может. — Увидев, что хозяин по-прежнему вопросительно смотрит на него, Николсон неохотно продолжил: — Здесь было много пересудов, сэр. Ну, насчет того, куда она отправилась и с кем. Но упоминания о том, что она вышла замуж, сэр, не было.

— Право, Николсон! Это похоже на обычные сплетни.

— С тех пор как она уехала отсюда, я видел ее лишь однажды, сэр. В Лауте, в базарный день. Я обычно туда не езжу, слишком далеко, а тут решил посмотреть лошадей. Я хорошо ее разглядел, сэр. Это было недалеко от церкви. Она совсем не такая, сэр, какой мы привыкли видеть ее здесь, в Ревсби, когда ее отец был жив. Роскошно одета и вообще…

Банкс глядел вниз, на свои сапоги.

— Она была одна?

— С Мартой, сэр. Это женщина, которая ухаживала за ее отцом.

Банкс поднял голову и плотно сжал губы.

— Спасибо, Николсон. Это очень интересно, но мы отвлеклись и не закончили обсуждение состояния осмотренного участка.

И они свернули к усадьбе Эбби.

Миновало три дня, пока Банкс наконец не собрался оседлать коня и поехать в Лаут. Он несколько раз вспоминал об этом и все не находил причин для подобного визита, однако поехал. Поляна всколыхнула воспоминания.

Пребывая в глубокой задумчивости, он направил коня на рыночную площадь. Затем навестил приятелей и между делом спросил о ней. Они были в восторге его видеть, угощали вином, чаем, у одних Банкс отобедал, но никто не мог помочь ему в том, что его волновало. Следом он нанес визит другу своего отца, местному судье, который знал город и окрестности лучше, чем кто-либо. Вопрос Банкса озадачил его.

— Эта леди скорее всего замужем, — заявил он. — Если я и знаю ее, то под другой фамилией. Вы слишком долго отсутствовали, Джозеф, чтобы удивляться изменениям. Она, наверное, уже мать двоих крепких мальчиков.

— Видимо, вы правы. — Банкс улыбнулся. — Для меня это не имеет большого значения. Но если бы вы указали ее местонахождение, я бы мог выразить соболезнования по случаю кончины ее отца.

— Да, конечно, — промолвил старик. — А теперь позвольте мне пригласить вас отведать превосходного портвейна, который прислал мне племянник.

Прошел еще час, прежде чем Банкс снова оказался на свободе. Не решив, куда пойти, и чувствуя себя немного глупо от того, что отправился в такую поездку, он медленно брел через рыночную площадь к церкви, у которой девушку видел Николсон. Был конец дня, и в городе стояла духота. Зайдя на церковное кладбище, Банкс с облегчением присел на скамью в тени у крытого прохода, служившего для выноса гробов из церкви на кладбище. Здесь было прохладнее. Рынок уже почти заканчивал работу, и одновременно весь город, казалось, погружался в сонное оцепенение. Церковь старая, с монументальным шпилем. Стены у основания покрывал зеленый мох. Банкс оглядел могильные плиты: некоторые с обвалившимися углами, другие сплошь заросшие лишайником. Но были и чистые, ухоженные. Оставив скамью, он двинулся вокруг церкви, останавливаясь около надгробий прочитать надписи, просто чтобы отвлечься. Неспешно обогнув церковь, Банкс задержался у длинного надгробия, утонувшего в траве рядом с крытым проходом. Надгробие казалось более старым, чем остальные, если такое возможно, и он не мог разобрать надпись. Опустившись на корточки, Банкс начал соскребать лишайник, скрывающий имена душ, погребенных здесь. И вот, когда первое имя стало почти разборчивым, женский голос сзади произнес:

— По-латыни этот лишайник называется «лихен пульмонариус».

Она часто гуляла здесь в конце дня, когда жара в городке становилась наиболее тягостной, а церковное кладбище сулило спокойствие и тишину. В такой час здесь редко можно было встретить людей.

Вот и сегодня, в этот ничем не примечательный августовский день, она свернула в крытый проход и увидела человека, стоящего на корточках у надгробия. Она узнала его мгновенно. Не так, как бывает обычно, а просто шевельнулось что-то глубоко внутри. Узнала и замерла. В дни перед смертью отца она часто воображала их встречу. Но это было давно, в Ревсби, еще до того, как ее жизнь изменилась. Она никак не ожидала увидеть Банкса в Лауте. Даже когда до нее долетел слух, что он благополучно возвратился. Она решила выбросить его из головы. Так легче жить.

И вот он здесь, перед ней, на церковном кладбище. Повернут спиной. Волосы причесаны иначе. У нее мелькнула мысль, что она, наверное, ошиблась. Слишком невероятно это было, невозможно. Второй ее мыслью было немедленно убежать, но он находился не дальше чем в восьми ярдах, и желание посмотреть на него чуть дольше пересилило. Сзади приближалась Марта, и она подняла руку, чтобы та остановилась. А сама замерла в тишине, наблюдая, как Банкс соскребает с могильной плиты лишайник. Слова выскочили у нее непроизвольно.

Он повернулся и поднял голову, сделав это так стремительно, что едва не потерял равновесие. Она стояла в крытом проходе, такая же изящная, какой он ее помнил, и смотрела на него. А у нее красивое лицо, неожиданно подумал он, хотя прежде так не считал. Затем она переместилась, оказавшись освещенной солнцем, и Банкс заметил изменения. Теперь она не была загорелой, веснушек поубавилось. Видимо, много времени проводит в помещении.

Когда он направился к ней, она отступила и остановилась, встретив его взгляд с серьезным лицом. Увидев, что Банкс собирается заговорить, вскинула руку:

— Прошу вас, не называйте меня так, как прежде. У меня другая фамилия.

Он остановился в шаге от нее.

— Иными словами, вы замужем.

Она покачала головой:

— Нет. Я не замужем. Но здесь известна как мисс Браун.

Банкс смущенно поводил взглядом по надгробиям, не зная, что сказать, затем снова посмотрел на нее.

— Наше знакомство было очень коротким, мисс Браун. Но в мире мало художников-ботаников вашего уровня, чтобы я мог равнодушно пройти мимо при встрече. После кончины Паркинсона их стало еще меньше. Мне бы очень хотелось услышать, как у вас обстоят дела.

— Марта, пожалуйста, подождите меня здесь! — Она показала на скамейку рядом с крытым проходом. — Мне нужно кое-что сказать мистеру Банксу.

Он протянул ей руку и на мгновение замер, когда она взяла ее, ошеломленный прикосновением. А затем они двинулись по дорожке в глубь церковного сада.

9

Загадочная женщина Джозефа Банкса

О женщине Джозефа Банкса нам с Катей удалось поговорить лишь следующим вечером. День мы провели, совершая объезд окрестностей Стамфорда по туристическому маршруту. Светило слабое солнце, а мы шли от особняка эпохи Тюдоров к величественному сооружению эпохи Георгов, покупали входные билеты и задавали вопросы. Надеялись что-нибудь найти. Катя особенно старалась. Когда оказалось, что Олд-Грэнди закрыто на зиму, Катя разбудила испуганную смотрительницу. В Пулкингтон-Холле она так очаровала лысого краснолицего владельца, что он повел нас показать свою оранжерею. Но никто из них никогда не слышал о семье Эйнзби.

Мы побывали на сыроварнях в Раднорсе и Фэрбенке и даже в Пикси-Гленн. В одном особняке обнаружилось много чучел птиц, в основном викторианской эпохи, которые мы внимательно осмотрели, к удивлению смотрительницы. К четырем часам поля посерели. А затем и вовсе начало темнеть, и мы повернули обратно в Стамфорд. Неожиданно Катя рассмеялась:

— Вы видели, какое выражение лица было у той женщины, когда вы принялись расхваливать чучело шотландского тетерева?

Я улыбнулся:

— А как вы отчаянно флиртовали со стариком в кафе-кондитерской! Он чуть не начал приглашать вас к себе домой.

Фары встречной машины осветили ее улыбку.

— А смотрительнице Олд-Грэнди вы определенно понравились. Она постоянно хихикала, о чем бы вы ее ни спрашивали.

Мы поставили автомобиль у паба, нашли поблизости небольшой итальянский ресторан, где заказали бутылку вина, продолжая посмеиваться друг над другом. После пары бокалов я достал ксерокопии, которые читал вчера вечером.

— Вы, конечно, не забыли о существовании женщины Джозефа Банкса, которую он завел вскоре после возвращения из путешествия? Так вот, вчера мне удалось кое-что выяснить.

— Что?

— Ничего, кроме того, что во всех книгах о Банксе она будто существует между строк. О ней упоминают, но ничего конкретного не говорят. Неизвестно даже ее имя. Вот, прочитайте.

На первом листе был фрагмент биографии Банкса, написанной неким Хавлоком, относящийся к периоду после возвращения Банкса из кругосветного путешествия с капитаном Куком. Я отметил место, заинтересовавшее меня.

О личной жизни Банкса после разрыва помолвки с мисс Блоссет известно очень мало. Кажется, он был рад отложить мысли о браке и сконцентрировать всю энергию на своем научном призвании. Однако маловероятно, чтобы молодой человек, богатый и приятной наружности, мог полностью игнорировать прекрасный пол. Никого, видимо, не должны удивлять разговоры о любовнице. Журнал «Город и окрестности», бульварное издание, постоянно готовое публиковать пасквили на таких людей, как Банкс, пишет о некоей мисс Б-н, к которой, по предположению автора, Банкс был настолько привязан, что поселил ее в апартаментах на Орчард-стрит. Но какие бы слухи ни ходили, доказано, что у Банкса была какая-то связь, закончившаяся после 1774 года. К счастью, подобного рода приключения не отвлекали Банкса от его научной миссии…

— Надо же, научная миссия! — буркнула Катя. — Какой покровительственный тон. Кретин. Надеюсь, этого Хавлока самого никто из прекрасного пола не пытался отвлечь от его трудной работы?

Я усмехнулся:

— Маловероятно, насколько можно судить по этому скучному сочинению.

Она взяла второй лист, страницу из более поздней биографии.

Известно, что Банкс умер, не оставив после себя детей, однако, по некоторым утверждениям, его связь с мисс Б-н закончилась беременностью последней. Причем слухи по этому поводу не обязательно должны были быть злонамеренными. Это подтверждает письмо, написанное Банксу в 1773 году Йоханном Фабрициусом[4], который провел много времени за изучением его коллекции в 1770-е годы. «Мои сердечные поздравления и пожелания доброго здоровья обитательнице дома на Орчард-стрит. Кого она вам принесла? Впрочем, не важно. Если мальчика, он станет таким же умным и сильным, как его отец, а девочка будет такой же красивой и благородной, как мать». Тем не менее больше нигде нет упоминаний ни о матери, ни о ребенке, ни о том, чем закончилась эта связь. А то, что она к 1774 году закончилась, — в этом нет сомнений.

Катя отодвинула ко мне листки и вскинула брови:

— Есть ли где-нибудь ее портрет?

— Надо искать, — ответил я.

— Печальная история, — вздохнула она, — хотя, с практической точки зрения — я имею в виду птицу с острова Улиета — мы можем эту даму вычеркнуть из списка подозреваемых. Ведь она исчезла в 1774-м, а птица прибыла в Британию лишь через год.

Я наполнил бокалы.

— Но все равно немного грустно, что в истории не осталось даже ее имени.

Катя предложила тост:

— За разгадку тайн!

— И за находки! — добавил я.

В тот вечер мы оба изрядно опьянели. Вокруг нас столы постепенно заполнялись, зажгли свечи, где-то далеко во мраке пели медовые итальянские тенора. Время летело легко и незаметно. Вскоре Катя начала рассказывать о себе. Восемь лет ее семья провела в Лондоне, отец здесь преподавал. В Швецию вернулись, когда Кате было четырнадцать, и вскоре брак родителей распался. Года четыре после этого она бунтовала против них обоих — бросила школу, жила где попало.

— И что потом изменилось? — спросил я.

— Я изменилась. Когда мне было около девятнадцати. — Катя улыбнулась и пожала плечами. — Однажды я осознала: до чего же моя жизнь скучна и ничтожна. Начала ходить в библиотеку. Читала. Вначале говорила себе, что здесь просто тепло и легче пересидеть холодное время года, но на самом деле увлеклась. Читала даже ночью. Через неделю снова пошла в школу. А отцу написала длинное сердитое письмо, чтобы не думал, будто я его прощаю.

Остаток вечера потонул в тумане. Столы вокруг пустели, но мы на своем маленьком островке, освещенном свечами, это едва замечали. Спорили об истории и политике, гадали, действительно ли Джозеф Банкс любил даму, а она его. Наконец Катя серьезно посмотрела на меня из-под челки.

— Почему вы передумали?

— О чем вы?

— Насчет того, чтобы искать птицу? В тот вечер, когда сломали дверь, вы совсем не собирались этим заниматься.

Она наклонилась и взглянула мне в лицо.

— Я решил, что Андерсон отыщет ее первым.

— А теперь так не считаете?

— Понимаете, это было бы действительно удивительное открытие, о котором я когда-то мечтал. И продолжаю мечтать. Вот и захотел сделать еще попытку. Нужно сохранить память о том, что было. Иначе все уйдет безвозвратно.

— Кого вы имеете в виду? Людей или птиц?

— И тех, и других.

Катя коснулась моей руки. Она выглядела очень симпатичной при свете свечей.

— Но есть иная причина, чтобы найти птицу, — продолжил я серьезно.

Она убрала руку.

— Какая?

— Если эта птица пережила Кука и Банкса, все войны, пожары и наводнения, то будь я проклят, если позволю Андерсону сбыть ее из-под полы в какую-то лабораторию в смутной надежде, что из нее когда-нибудь выведут слегка модифицированных птенцов.

Мы с Катей рассмеялись.

Как мы вернулись в паб, не помню, хоть убей. В памяти лишь сохранился момент, когда мы стояли на верхней площадке и я смотрел на Катю, забыв про фотографию в рамке рядом с постелью, ту комнату из давнего прошлого со смятыми простынями и жужжащим вентилятором. Оказывается, забыть можно почти все. Эта мысль повертелась в голове и исчезла прежде, чем я успел ее ухватить.

Прошло несколько часов, явно недостаточных, чтобы выспаться, когда меня разбудил стук в дверь. Поттс со своим американским выговором, медленно растягивая слова, приглашал на завтрак. Когда я наконец спустился вниз — во рту сухость, голос хриплый, — Поттс приветливо помахал, уютно устроившись за столом. В пабе пахло застоялым сигаретным дымом.

— Сюда, мистер Фицджералд. Я уже съехал из «Георга». Вот решил здесь позавтракать. Присоединяйтесь, заодно побеседуем.

Одет он был, как и прежде, безукоризненно. На сей раз в твидовый костюм цвета пурпур с зеленью, который очень бы подошел Санта-Клаусу для охоты на куропаток. Наливая себе кофе, Поттс объяснил, что детектив Андерсона, Смит, уехал вчера вечером. А значит, причин оставаться тут больше нет.

— Это письмо завело нас в тупик. И я уезжаю в Лондон, присмотреть за Андерсоном и уладить кое-какие дела.

Я без аппетита лениво грыз треугольник холодного тоста и не мог придумать ничего путного в ответ. Поттс тем временем уничтожал солидный завтрак.

— Завтраки в Британии отменные, надо признать. В любом отеле вам подадут такой, пальчики оближешь…

Он промокнул углы рта бумажной салфеткой.

— Знаете сколько мне лет, мистер Фицджералд? В следующем году исполнится семьдесят. И чему я научился за эти годы? Чувствовать, когда напрасно трачу время. Я объехал все окрестности. Видел места, где прятались католические священники во времена Генриха VIII, полюбовался редкой породой овец. Но птица притаилась где-то в другом месте.

Поттс подобрал с тарелки остатки тушеных бобов, затем вытащил из бумажника купюру в десять фунтов и засунул под солонку.

— Думаю, должно хватить. — Он взглянул на меня и извлек из бумажника аккуратно сложенный лист: — Знаете, кто это?

Это была женщина с рисунка Ханса Майклза. Я рассматривал ксерокопию старинной гравюры, некачественной, дешевой, какие были широко распространены в восемнадцатом веке. Не очень состоятельным людям они заменяли тогда фотографии. Миловидное лицо, ничем не примечательное, если бы не глаза. Несмотря на то что художник был не ахти какой и явно торопился, ему удалось ухватить главное. На меня смотрела женщина неотразимой красоты.

— Откуда это?! — воскликнул я.

— Со стола в номере отеля Андерсона.

— Вы с ним встречались?

— И не думал встречаться. Андерсон уехал куда-то, оставил за собой номер в отеле «Мекленберг», и я решил немного порыться в его бумагах. — Поттс мягко улыбнулся. — О, не глядите на меня так, мистер Фицджералд. Я просто ходил по коридору, делая вид, что заблудился, пока горничная с пылесосом не впустила меня в номер. — Он пожал плечами. — Там нечего было искать. Письмо, которое у нас уже имеется, затем большая пачка ксерокопированных книг и статей о Джозефе Банксе. А в самом низу вот этот рисунок. Он мне понравился, и я прихватил его на память.

Я вернул ему ксерокопию, изображая полное безразличие.

— Понятия не имею, кто это.

Я медленно сделал несколько глотков чая. Кто бы она ни была, но раз Ханс Майклз хранил сделанный им эскиз в папке с надписью «Птица с острова Улиета»…

Поттс убрал рисунок, потом встал, пожал мне руку и подхватил чемодан, собираясь направиться к двери.

— Может, мне все же сделать копию с этого рисунка? — проговорил я. — Вдруг он где-нибудь встретится снова?

Он поставил чемодан, достал рисунок. Посмотрел на него с любопытством.

— Так-так… значит, он имеет какое-то отношение к…

— Я знаю об этом не больше, чем вы. Просто… хм… хочу взять на всякий случай.

Он положил ксерокопию на стол:

— Берите. — И снова поднял чемодан. — У меня еще несколько. Я запасливый.

После его ухода я допил чай, выкурил сигарету. Вскоре появилась Катя. Налила себе сока, положила овсяной каши и принялась есть, рассматривая рисунок и слушая мой рассказ о беседе с Поттсом. После вчерашнего застолья она выглядела на удивление свежей. Я ведь уже забыл, что такое молодость.

В небе ярко сияло солнце. Небольшое церковное кладбище, казалось, изнывало под тяжестью лета. Высокая живая изгородь приглушала сонное шевеление города. Они устроились на скамье в укромном месте, где царила тишина, нарушаемая лишь слабым жужжанием насекомых и шорохами, издаваемыми мелкими пичугами, которые рылись в высокой траве в поисках корма.

Она говорила, а Банкс смотрел вперед, на покрытые мхом надгробия и золотистые камни церковной стены. Время от времени она ненадолго замолкала, рассматривая его профиль, по-прежнему удивляясь его присутствию рядом, почти готовая обнаружить, что ошиблась.

— Когда мы встречались в то лето в лесу, мой отец умирал. Он споткнулся по пути к дому, упал и разбил о камень голову. Потому что был пьян и зол. В Ревсби всем известно, что он ударил Джона Понсонби в присутствии жены и дочерей. Они сидели, ужинали за столом. Вы, наверное, слышали об этом. Любой в Ревсби поведает вам детали. А чего можно было ожидать от такого человека, как мой отец? Безбожника, позволяющего дочери бродить без присмотра в лесу. Но им неведомо, почему отец отправился к Понсонби в тот вечер. Он осознал, что, оказывается, заложил ему не только все свое имущество, но и собственную дочь.

Она взглянула на Банкса. Он сидел, наклонившись вперед, положив руки на колени. Глаз не было видно, но угадывалось напряжение по тому, как были стиснуты челюсти и как он потирал костяшки пальцев. Даже когда он поднял голову, она все равно в них ничего не смогла прочесть и медленно продолжила:

— Джон Понсонби был вовсе не таким плохим, хотя сначала я так не думала. Я расскажу вам о нем, но вы должны обещать, что не предпримете никаких действий и никому не сообщите.

— Конечно, — произнес он ровным тоном. — Пожалуйста, говорите.

Понсонби впервые обратил на нее внимание, когда ей было четырнадцать. Он увидел ее однажды летним вечером, возвращаясь верхом в Ревсби. Она стояла в белом, освещенная закатным солнцем на фоне зеленой живой изгороди. Что-то в ней его сразу поразило. По осанке и манере держаться это была явно леди. Но почему без сопровождения? Но если не леди, то откуда царственное достоинство у деревенской девушки? Когда Понсонби приблизился и рассмотрел ее внимательно, то взволновался настолько, что пришпорил коня, заставив перейти на рысь.

Распутником Понсонби не был, но и узких рамок деревенской морали тоже не придерживался. Вел себя так, как все зажиточные молодые люди. И после женитьбы мало что изменилось. В этом не было ничего необычного, он не лучше и не хуже, чем все остальные. Однако всегда заботился о том, чтобы устраивать свои амурные дела на благоразумном расстоянии от дома. Да ему и в голову никогда не приходило, что в Ревсби найдется девушка, способная восхитить его настолько, что он потеряет голову. По этой причине он испытал шок, когда вновь натолкнулся на девушку на окраине деревни и обнаружил, что это дочка одного из его должников. Понсонби остановился поздороваться и на сей раз как следует ее рассмотрел. В ней вроде не было ничего необычного, но глаза… очень глубокие, зеленые, поразительные.

С того дня Понсонби стал думать о ней постоянно. Иногда видел ее в лесу или собирающей цветы на лугу. Она всегда была одна, гибкая, грациозная, встречающая его взгляд с удивительной смелостью. Он стал посещать ее отца, что в деревне делали немногие. Тот оказался интересным собеседником. Правда, дочь была резковата, на грани грубости, но это не важно. Все равно его визиты участились.

Девушка почувствовала его интерес к себе с самого начала, не понимая, что это означает. При любой встрече Понсонби устремлял на нее взгляд, словно задающий один и тот же вопрос. И в обществе отца он вдруг смотрел на нее с улыбкой, которая, ей казалось, намекала на соучастие в чем-то. Будто они делили какую-то тайну. Еще хуже было то, что многие из визитов Понсонби были связаны с подписанием долговых бумаг. После этого настроение отца сильно поднималось, и он обычно напивался. Девушка с болью наблюдала, как отец движется к разорению, но по-прежнему продолжала любить его. Чем глубже он скатывался в пропасть, тем сильнее она его любила. Даже раздражаясь на внимание Понсонби, в душе благодарила его за то, что он давал отцу какое-то умиротворение. Наверное, улыбка Понсонби предполагала между ними тайну. Они оба следили за отцом и ждали развязки.

Девушка знала, что разговор между ними неизбежен. И он случился в конце весны, когда ей минуло пятнадцать. В саду доцветали желтые крокусы. Понсонби затаив дыхание наблюдал, как преображается ее тело, и отчаянно боялся, как бы его не опередили. Предложение, которое он намеревался сделать, гордости в нем не вызывало, но она вдохновляла его на безрассудство, подавить которое было невозможно.

Дождавшись момента, когда девушка окажется одна, Понсонби явился к ним в дом. Она сразу же сообразила, что этот визит особенный. Но Понсонби — единственный приятель ее отца, а ей было всего пятнадцать. Пришлось пригласить войти. У двери небольшой гостиной Понсонби взял девушку за руку и притянул к себе настолько близко, что она оказалась всего в нескольких дюймах от его груди. И неожиданно застыла, словно окаменев, будто такое состояние гарантировало безопасность. От него пахло табаком и сандаловым деревом. Отныне эти запахи станут всегда напоминать ей о нем.

Ощущение ее тела привело Понсонби в невероятное возбуждение и добавило решительности. Он только сейчас осознал, как сильно ее желает. Мысль, что это нежное трепещущее существо может принадлежать кому-либо еще, наполнила его болезненной ревностью.

— Пожалуйста, выслушай меня, — пробормотал Понсонби. — У меня есть что тебе сказать.

Она стояла, опустив голову, точно ее это не касалось.

— Вот ты и выросла, — продолжил он, — но никто не заметил. И не заметит. Хотя ты достойна иной жизни. Клянусь тебе, это правда. Такую красоту никто здесь не оценит, такой ум никто не в силах постигнуть. Ты другая. И зря тут пропадаешь, с отцом, который о тебе не думает, в доме, который никто из уважаемых джентльменов никогда не посетит. У тебя нет будущего, нет надежды на достойное замужество. Об этом постарался твой отец. Он похваляется каждому, кто пожелает слушать, что растит тебя вдали от Бога, ты не знаешь никаких правил, чтобы сдерживать естественные страсти. Женщины в Ревсби считают тебя распутницей, и мужчины тоже. Они запрещают своим дочерям разговаривать с тобой, в страхе, что ты можешь на них дурно повлиять.

— Я не имею желания общаться с ними, — произнесла она тихо.

— Какое будущее здесь тебе уготовано? — промолвил он. — Я гляжу на тебя, и у меня разрывается сердце. Настанет время, когда отец не сумеет тебя защитить. Что тогда?

Она молчала, и неожиданно его тон изменился:

— Кто знает, может, то, что говорят, правда. Видимо, ты уже сообразила, как красивые девицы без денег зарабатывают на жизнь? Вдруг под скромностью таятся дикие страсти? Это правда? — Понсонби напрягся и притянул ее к себе. Но она оставалась по-прежнему вялой, стояла с опущенной головой, и он, вздохнув, ослабил захват и отступил.

— Умоляю тебя, не дари свою невинность какому-нибудь деревенскому парню, грубому, неуклюжему сыну фермера. Поверь, ты слишком для этого хороша.

Он двинулся к окну. Девушка осталась стоять, разглядывая узоры на половицах у своих ног.

Они долго слушали тишину, прежде чем Понсонби повернулся к девушке. Его голос звучал удивительно нежно:

— Если придет пора, когда тебе некуда будет идти, приходи ко мне. Я увезу тебя отсюда, дам книги и одежду, которых ты лишена здесь. Ты заслуживаешь лучшей участи.

Она не ответила, даже не показала, что слышала его слова. И он продолжил:

— Только, ради Бога, не сочти мою речь угрозой. Позволь мне заверить тебя, что я не намерен ничего добиваться принуждением. Если ты не пожелаешь, я никогда не стану заставлять тебя возвращаться к этому разговору. Но хочу, чтобы ты поняла: есть на свете один человек, который тебя ценит. Если ты когда-нибудь будешь нуждаться, умоляю, обратись ко мне.

Понсонби ушел, и она не сдвинулась с места, чтобы проводить его. Стояла, пока не начало темнеть. Пришла в себя, лишь когда в холле раздались шаги отца.

Она замолчала, и в ушах зазвенела тишина, что окутывала небольшое церковное кладбище. Банкс встал и медленно двинулся к церкви. Она ждала, наблюдая за ним. Он повернулся, посмотрел на нее, понимая, что нужно что-то сказать.

— Все эти недели, проведенные в Ревсби, я был так слеп… ничего не видел, не сделал даже…

Она покачала головой, не дав ему закончить:

— Пожалуйста, не говорите так. Эти встречи в лесу, когда я рисовала растения… остальное ничего не значит. Вы не представляете, как много мне это дало. Я по-новому начала смотреть на мир.

Она вдруг осознала, что все неправильно поняла. Это ему нужно было утешение. Ему, повидавшему весь мир, надо было объяснить. Она, не бывавшая нигде, но знавшая много больше, поднялась, пошла к нему и протянула руку:

— К вечеру становится прохладнее. Если вы не торопитесь, давайте пройдемся и побеседуем.

Она взяла его под руку, и они медленно двинулись по дорожке вокруг церкви.

Понсонби сдержал слово. После того разговора, казалось, немного успокоился. Реже являлся с визитами, и обычно по приглашению ее отца. Они обсуждали денежные вопросы, а после его ухода отец долго волновался. Теперь он пил каждый вечер, один в своем кабинете. Девушка часто находила его без чувств за столом, залитым бренди. Шли недели, она наблюдала, как он медленно губит себя, и боль становилась острее. Дочь знала, что ради отца ей следует принять любое страдание, но он не давал ей никакой возможности помочь себе. Не сдержалась она лишь однажды, и это привело к трагическим последствиям.

Несколько дней он ходил раздраженный, все не мог успокоиться. Наконец написал что-то на листе бумаги и поспешно покинул дом. Она знала, куда он направился. В тот вечер мистер Понсонби явился с визитом и провел час с отцом. После его ухода отец вышел из своего кабинета преображенный, почти в эйфории.

— Этот Понсонби славный малый, но глупец. Согласился ссудить мне солидную сумму в обмен на несколько книг из моей библиотеки. О, я не сомневаюсь в их ценности. Уверен, деньги он вложил надежно. Но продешевил, причем намеренно. Сказал, что не желает наживаться на соседе. Ну разве не глупец?

Каждое его слово болезненно отдавалось у нее внутри. Больше всего ее ранила слепота отца. И слова неожиданно вырвались, прежде чем девушка успела подумать:

— Я уверена, мистер Понсонби знает, что его доброта будет со временем оплачена.

За этими словами последовала немая сцена. А затем отец пришел в неописуемую ярость. Девушка тщетно пыталась убедить его, что имела в виду совсем другое. Он был неумолим. Давил на нее до тех пор, пока она не выложила ему правду, одновременно умоляя ничему не верить. Узнав наконец все, отец разразился обличительной бранью на своего соседа, вспоминая их разговоры, находя предательство в каждой улыбке, захлебываясь от гнева при каждом упоминании его имени. В конце концов ей удалось его успокоить. Она сказала, что это лишь подозрения, девичья фантазия, восхваляла Понсонби, приписывая ему добродетели, которых раньше не воображала, и тем слегка смягчила ярость отца.

— Оставь меня! — велел он. — Ты дала мне много пищи для размышлений.

Отец удалился в своей кабинет, и дочь даже осмелилась надеяться, что это может принести какую-нибудь пользу. Он перестанет брать в долг.

Она даже не слышала, как он вышел. О его отсутствии узнала, когда начала готовиться ко сну. Постучала в дверь кабинета и, когда отец не отозвался, испугалась, что он опять напился и спит. Шагнула в кабинет, а его там не было. В комнате стоял густой запах бренди, а на столе лежал лист бумаги, на котором он успел написать лишь ее имя. Через три часа отца принесли добрые люди и уложили в кровать наверху.

— Как видите, — промолвила она, опершись на руку Банкса чуть сильнее, — во всем виновата я. Так что теперь мне бояться нечего. Вряд ли что-либо может ранить больнее.

Они шли молча. Тени удлинились, но солнце по-прежнему пригревало. Она вдруг обнаружила, что чувствует себя почти счастливой. Ведь невозможно было даже представить, что она когда-нибудь станет прогуливаться с ним под руку и рассказывать об этом. Однако ее рассказ достиг места, которое нельзя было обойти. Она напряженно ждала, когда Банкс заговорит, попросит ее продолжить.

— Итак, — произнес он через силу, — после того, как ваш отец умер…

— Да, — подхватила она, — у меня больше не было никакой возможности.

И снова замолчала.

В его голове кружили мысли, спорили голоса. Одни требовали спрашивать дальше, другие запрещали, одни побуждали говорить, другие молчать.

— И что?

— Не было денег на похороны. За все заплатил он, ведь все наше имущество принадлежало ему.

— Он сделал вас…

Она дернула его руку так, что они резко остановились у двери церкви. Затем повернула лицом к себе, заставляя смотреть в глаза.

— Нет. Если бы у меня был выбор, Понсонби согласился бы на любое мое решение. Но у меня его не было. Ничего не было. Молодая женщина без денег, без положения, не годная в служанки, не годная, чтобы учить детей в благородных семьях, потому что никто ей этого не доверит. Женщина, которая встречалась в лесу с мужчиной и каждый день улыбающаяся возвращалась домой. Вы поняли? Он никем меня не сделал. Ему это было не нужно. Я послала за ним. Поставила условие, что стану жить под другой фамилией, чтобы избежать презрительных взглядов и замечаний от тех, кто знал моего отца.

Опустив руку ему на запястье, она не позволяла отвернуться и смотрела глазами, полными огня.

— Он был со мной нежен. Старался, чтобы мне было хорошо. Его требования никогда не были чрезмерными. Никогда не упоминал о моей нищете, о том, что я его должница. Никогда не использовал это, чтобы меня унизить. Напротив, пытался сделать счастливой. И я соглашалась, потому что это было все, чем я могла ему отплатить.

Она по-прежнему смотрела на Банкса, словно прожигая взглядом. Он никогда не видел глаз таких зеленых, таких ярких. Никогда не видел глаз таких сияющих, как у нее.

Она видела на его лице борьбу, видела, что он собирается что-то сказать, и напряглась. Из кустов вылетел дрозд и с криком пролетел мимо.

— Позвольте увезти вас отсюда, — хрипло проговорил Банкс и повторил фразу более настойчиво: — У вас теперь есть выбор. — Неожиданно он улыбнулся. — Клянусь, я буду просить вас лишь о том, чтобы вы побеседовали со мной иногда о лишайниках. И чтобы вы рисовали каждый день, пока ваши рисунки не потрясут мир.

Она слушала его и ощущала, как по телу разливается необыкновенная теплота. Густая и насыщенная, заставляющая поежиться. Неистовое влечение, тяга к творчеству, о которой она пыталась забыть, вновь ожила. Она знала, что так не бывает, ничто не дается даром, но была согласна заплатить любую цену, лишь бы вновь оказаться живой. Чудесным образом воскреснуть.

10

Мы продолжаем поиски

Часто бывает — ищешь одно, а находишь другое. Банально, не правда ли? Однако верно. Вот и мы — искали птицу, а нашли рисунок неизвестной женщины с поразительными глазами. Следующие несколько дней пытались докопаться, кто она такая. Начали с Национальной портретной галереи, где собраны все замечательные лица той эпохи. Вопреки ожиданиям поиск занял не так много времени. В залах восемнадцатого века мужских портретов было гораздо больше, чем женских, и через час выяснилось, что «нашей женщины» среди них нет. Мы прошлись еще раз, решив внимательнее присмотреться к мужчинам — на всякий случай; шутили, смеялись, пока наконец не остановились у портрета Джозефа Банкса кисти Рейнолдса. Посетители равнодушно следовали мимо, а мы стояли и внимательно смотрели.

Портрет был просто великолепный. Молодой человек, недавно вернувшийся из большого путешествия. Он сидит в своем кабинете за столом, заваленным бумагами, слегка повернут в сторону художника. Выражение лица кажется поначалу серьезным, но, присмотревшись, вы начинаете замечать на его губах улыбку. То же самое и с глазами. Взгляд вроде безразличный, но через какое-то время в его глазах вдруг обнаруживаются веселые искорки. И становится ясно: это фасад серьезный, а из-за него выглядывает смеющийся молодой человек. Из всех персон, изображенных на портретах вокруг, Банкс выглядел наиболее живым.

— Да, — пробормотала Катя, — симпатичный. Не красавец, но определенно симпатичный. Лицо веселое и… умное. Смотришь на него и знаешь: этому человеку интересна жизнь. Тип мужчины, который нравится девушкам.

Она была права. Художник передал на холсте ауру молодости и невероятное жизнелюбие. Трудно представить, что в обществе этого человека можно соскучиться. И напротив, легко вообразить его любящим и наслаждающимся жизнью. Мы стояли, касаясь друг друга плечами, и смотрели, и смотрели, пока не опомнились, что пора идти. Спускаясь по главной лестнице, я полез в карман и вытащил ксерокопию портрета неизвестной женщины. Над ним работал, конечно, не Рейнолдс, но что-то общее с портретом Банкса все же имелось. Вы отчетливо сознавали, что перед вами незаурядная личность.

В полдень мы отправились в Британскую библиотеку, заказали все альбомы и книги с репродукциями портретов той эпохи, какие только нашли. Просматривали женские лица в надежде, что одно вдруг улыбнется нам слабой застенчивой улыбкой. Нудная, утомительная работа на фоне священной библиотечной тишины. Не знаю, сколько мы пробежали взглядами женских миниатюр, наверное, многие сотни, и к концу дня сильно измотались. Две женщины нам показались немного похожими на «нашу», но не настолько, чтобы это подняло настроение. Мы вспомнили о еде и поспешили домой, где я приготовил себе и Кате роскошный ужин. Мы зажгли свечи, пили холодное бутылочное пиво и просидели допоздна, разговаривая о нравах 1780-х годов.

Утром мы вернулись в Британскую библиотеку и продолжили поиск. Через пару часов с портретами было покончено, и мы перешли к биографической литературе. Заказали биографии Банкса, а также его друзей и соратников. Любое издание той поры с иллюстрациями представляло для нас интерес. Катя работала со своей стопкой быстрее меня и наконец дошла до объемистого тома в потрепанном кожаном переплете.

— Журнал «Город и окрестности» за 1774 и 1775 годы, — пояснил я шепотом. — Где-то там должно быть упоминание о содержанке Банкса. Необходимо внимательно просмотреть.

Катя кивнула, и мы продолжили работу.

— Я ее нашла, — еле слышно проговорила она минут через двадцать.

Я поднял голову и увидел, что Катя застыла, наклонившись над книгой.

Обошел стол, сел рядом. Да, это оригинал нашей ксерокопии. Та самая миниатюра, с которой Ханс Майклз в свое время сделал эскиз.

— Это действительно она, — пробормотала Катя. — Его содержанка. Мисс Б., о которой ничего не известно.

За два дня я просмотрел множество женских портретов. Разнообразные лица: простые, симпатичные, пышущие здоровьем, лучезарные. Некоторые по-настоящему привлекательны, и вы бы наверняка их сразу выделили в любой толпе. Но привлекательность этой женщины была иного рода. Некрупное овальное лицо, милая улыбка — все это было бы вполне заурядным, но глаза… они захватывали вас, останавливали, притягивали. Любой мужчина, увидев ее в комнате, наверное, должен был встрепенуться и подумать: вот она, женщина моей мечты.

— Итак, — промолвил я, положив руку на плечо Кате, — перед нами женщина, которая, по мнению Ханса Майклза, имела какое-то отношение к птице. Что станем делать дальше?

На мой вопрос Катя ответила, когда мы вышли во двор Британской библиотеки.

— Копать вокруг. Выясним, кто она такая, где жила и чем закончилась ее жизнь.

Налетел порыв ветра, Катя поправила шарф.

— У вас есть план? — спросил я без оптимизма.

— Пока нет, но будет. — Она улыбнулась. — Мне пора в университет, на семинар. Увидимся вечером. К тому времени я что-нибудь придумаю.

Я не представлял, что тут можно придумать. Да, мы обнаружили оригинал эскиза Ханса Майклза, но по-прежнему не имели представления о том, как это связано с птицей с острова Улиета. Мы даже не знали имени женщины. Да что там, этого, кажется, не знал никто. Она появляется в 1773 году как содержанка Джозефа Банкса и исчезает в конце 1774 года. А птицу с острова Улиета привезли в Британию в 1775 году. Вот в чем проблема.

Мы расстались с Катей на Юстон-роуд. Я смотрел ей вслед, как она двигается к станции метро «Сент-Панкрас», пока не потерял в толпе, затем засунул руки поглубже в карманы и попытался изменить ход мыслей. Вообще-то мне нужно было идти домой и заняться кое-какими запущенными делами, но вместо этого я добрел до ближайшего паба и, прихлебывая пиво, начал просматривать выписки, сделанные из журнала «Город и окрестности».

Ничего особенного корреспонденту раскопать не удалось. Мисс Б-н была сиротой. Банкс познакомился с ней перед путешествием на «Эндевуре», когда она была еще девочкой, и после возвращения отыскал. Где он ее нашел, откуда она родом? Об этом ничего сказано не было. И самое главное, куда она могла неожиданно исчезнуть через несколько месяцев после публикации в журнале? Причем эта публикация являлась единственным свидетельством ее существования.

Вот и все, что мы имеем. Очень похоже на единственное перо, намекающее на существование неведомой птицы. Неутешительное сравнение.

* * *

Павлинье перо, которое Джеймс Чапин привез из Конго, убедило дедушку, что его предположения верны. Где-то в Африке тоже водятся павлины. И он с упорством, достойным лучшего применения, пытался это доказать. Задумал экспедицию в Африку. Естественно, для этого были нужны деньги. И вот тут начались сложности. Пока все путешествия дедушка проводил за свой счет, но теперь деньги закончились. Ничего, решил он, потому что имел хорошие связи, богатых друзей и был полон оптимизма. Дедушка объявил, что намеревается отправиться с экспедицией в бассейн реки Конго на поиски неизвестного науке африканского павлина, и стал ждать, когда потекут денежки. Ждать пришлось долго. К его изумлению, гипотезу о существовании павлинов в Африке научные круги отвергли. Единственное перо сомнительного происхождения в качестве доказательства принято не было. Чтобы получить деньги, требовалось предоставить что-нибудь более солидное.

Другой бы, вероятно, отказался от затеи, но дедушке сделать это не позволила гордость. Скептицизм ученых лишь усиливал его фанатическую убежденность в своей правоте. Шли годы, и постепенно в научных кругах его начали считать одержимым, помешанным на павлинах.

Сидя в пабе на Юстон-роуд, просматривая свои записки о таинственной мисс Б., я не мог избавиться от параллелей. Единственное, что я имел, — рисунок женщины, которая, казалось, никак не могла быть связана с исчезнувшей птицей. По сравнению с этим перо моего деда, безусловно, было неопровержимым доказательством. В скверном настроении я двинулся домой, поговорить с Катей. Оказалось, она уже ушла. У лестницы висела записка: «Вестминстер, Архивный центр».

Мы живем в обществе, которое относится с почти суеверным трепетом к письменным подтверждениям свершившихся фактов. Люди согласны мириться с уничтожением тропических лесов и чуть ли не ежедневной гибелью разнообразных представителей флоры и фауны, но не дай Бог чему-нибудь случиться с письменными документами. Тут поднимается невообразимый шум. И в личной жизни редко кто не подвержен этой страсти. Например, я бережно храню материалы к книге об исчезнувших с лица земли птицах, которую никогда не напишу. Другие не выбрасывают квитанции об оплате за многие годы или рекламные меню давно закрытых заведений, отпускающих обеды на дом. Наши национальные архивы с каждым годом раздуваются все больше и больше. Строители железных дорог в эпоху королевы Виктории снесли уникальные дома времен Тюдоров, зато сохранили для потомства подробные описания расходов на железо и пиломатериалы. Погибли замечательные памятники архитектуры? Ничего. Зато в толстых церковных книгах тщательно записаны даты рождения и смерти членов прихода, начиная чуть ли не с раннего Средневековья.

Я нашел Катю в научном зале Архивного центра, в углу за большим аппаратом для чтения микрофильмов. Причесана иначе, брови нахмурены, сосредоточенно вглядывается в дисплей. В зале было тепло и слегка пахло мокрыми пальто.

Когда я приблизился, она, не отрываясь от чтения, улыбнулась и показала на стул рядом, затем принялась крутить катушки аппарата.

— Нашли что-нибудь интересное? — спросил я, глядя на экран, где мелькали написанные старинным каллиграфическим почерком фамилии, даты, населенные пункты.

— Сейчас… — пробормотала Катя. — Сейчас покажу. Вот смотрите, бухгалтерская книга квартала Марилебон[5] за 1774 год.

На экране высветились страницы старого потрепанного гроссбуха. В левой колонке адреса, рядом фамилии, даты и денежные суммы. На середине страницы я увидел надпись «Орчард-стрит» и дату: «30 апреля 1774 года». Рядом с каждым номером дома по этой улица была указана фамилия арендатора, кроме одного. Дома под номером 24.

— Кажется, в этом доме на Орчард-стрит, по слухам, жила мисс Б.?

— Да, — согласился я.

— Отсутствие фамилии арендатора дома номер 24 по Орчард-стрит означает, что, когда приходил сборщик арендной платы, дом был свободен. Теперь посмотрите сюда.

Катя перемотала микрофильм, достала из ячейки и вставила другой. Нашла нужное место.

— Вот. Орчард-стрит. Те же самые дома годом ранее. Эта страница за 8 июня 1773 года.

«Орчард-стрит, 24, Джозеф Банкс, эск.».

Катя повернулась ко мне:

— Я начала с 1772 года, чтобы наверняка. Тогда дом арендовал мистер Меткаф, а с июня 1773 года — Банкс. Как и сказано в журнале. Затем, к апрелю 1774 года, дом освободился.

— Что это означает?

— Означает то, что их связь к тому времени закончилась.

— Но ведь он мог перевезти ее куда-нибудь в другое место.

Катя отрицательно покачала головой:

— Об этом нигде не сказано. Ни в одной из книг, какие мы просмотрели. Наверное, она перешла к новому мужчине. Или просто надоела Банксу и уехала куда-то, после того как он с ней расплатился.

— Но с ней могло что-нибудь случиться.

Катя поморщилась:

— Понимаю. Умерла при родах. Или вскоре после этого.

— А ребенок? Нигде не упомянуто, что у Банкса были дети, хотя бы незаконнорожденные.

Катя пожала плечами, повернулась к аппарату и начала перематывать фильм.

— Это можно проверить.

Я вскинул брови.

— Как?

— Легко. — Она достала микрофильм из аппарата. — Мы просмотрим книги регистрации рождений и смертей в квартале Марилебон за 1773 и 1774 годы, станем искать женщину с фамилией, начинающейся на «Б» и заканчивающейся на «Н».

— Там могут оказаться таких десятки.

— Ничего, в любом случае у нас будут конкретные фамилии, с которыми можно работать.

Я задумался.

— Ладно… А если мы не найдем никакой подходящей фамилии? Что тогда?

— Тогда мы поищем где-нибудь еще. Если ваш Ханс Майклз увидел связь, то увидим и мы.

Результаты двух следующих дней мало оправдывали оптимизм Кати. Утро третьего дня мы провели на Фаррингдон-роуд, просматривая регистрационные книги квартала — и опять ни одной скончавшейся женщины с фамилией «Б-н». Разумеется, это ничего не значило. Она могла умереть где-нибудь в ином месте. Мы смутно представляли, что делать дальше, но заканчивать охоту не собирались. Андерсон прав. Птица с острова Улиета, возникшая из небытия, стала бы выдающимся открытием, и не надо теперь притворяться, что мне это безразлично. Я потратил много часов, сидя в разных лондонских архивах, просматривая длинные списки умерших. Катя присоединялась ко мне, и мы либо работали за одним аппаратом, либо рядом в доброжелательном молчании. Но у нас по-прежнему не было идей, как портрет мисс Б. связан с птицей. Ну а о самой птице и говорить не приходилось. Оставалась лишь надежда.

Вечер понедельника выдался ненастный. Пока я готовил ужин, дождь нещадно хлестал по окнам кухни. Старинный паровой котел в ответ на это гортанно бормотал, наполняя кухню теплом и уютом. Катя вернулась, когда зашипели противни. Мы уселись за стол. У нас нечего было сообщить друг другу, так что мы открыли бутылку вина и в разговоре вообще не упоминали птицу. Вино нас немного приободрило. Мы весело болтали, а когда вино закончилось, я встал и открыл другую бутылку. Катя приблизилась и встала рядом.

— Насчет птицы. Несколько дней вам придется продолжать поиски без меня. Я уезжаю в Швецию. Ненадолго. Нужно кое-что сделать. — Она взяла бутылку из моих рук и шагнула к столу. Налила в бокалы.

— Почему так неожиданно? — спросил я.

Она бросила на меня взгляд.

— Наверное, это потеря времени, но я должна попробовать. Расскажу, когда вернусь. — Катя подала мне бокал. — Давайте выпьем за успех моей поездки.

Мы выпили, а потом я сказал что-то смешное. Она рассмеялась. В общем, вечер прошел неплохо. Но все равно было немного грустно, поскольку продолжать поиск одному показалось мне скучноватым занятием.

Утром, когда я проснулся, Катя уже уехала.

Ричмонд. Город респектабельный и одновременно скромный, где осиротевшая молодая леди, поселившаяся с почтенной старой женщиной, могла вести тихое и благородное существование. Почти незаметное. Если вы здесь не желаете привлекать к себе внимание, то вас к этому никто и не принудит. В сопровождении компаньонки она могла благопристойно прогуливаться, поднимаясь на холм, или ходить в лес сколько душе угодно. И добрый друг из Лондона мог навещать ее иногда, пить чай перед возвращением домой. Переезд сюда, в Ричмонд, летом 1771 года ничем не примечательной мисс Браун вместе со старой глухой миссис Дженкинс, вдовой пенсионера из Ревсби, прошел, по счастью, незамеченным. Она взяла с собой также и Марту в качестве горничной и компаньонки.

Банкс был полон решимости вести себя как бескорыстный благодетель и потому навещал ее редко. Но писал часто, беспокоился, все ли она имеет необходимое. Однажды утром, через три недели после ее переезда из Линкольншира, прибыли пять больших ящиков, адресованных мисс Браун, с разного рода материалами для рисования и живописи. Она провела утро, распаковывая их, пробегая пальцами по каждому предмету, преисполненная благоговейного восторга, что является обладательницей такого богатства. Много лет спустя, когда она вспоминала эти недели, ей всегда казалось, что это произошло с какой-то другой женщиной, смутно похожей на нее. Начиная с момента, когда она зашла на церковное кладбище в Лауте и увидела его, Джозефа Банкса, опустившегося на колени перед замшелым надгробием, будто материализовавшегося из ее мечтаний, ничто уже не казалось ей достаточно реальным.

После той памятной встречи в Лауте Банкс действовал быстро и настойчиво, словно подгоняемый мыслями о визитах туда Понсонби. Решил, что миссис Дженкинс, пожилая вдова, которая долго служила у его отца, вполне подходит ей в качестве компаньонки. И купил небольшой дом на окраине Ричмонда взамен оставшегося в Ревсби. Да и пожилая женщина тоже была рада жить в благородном обществе. Тем более что сплетницей она не была и совать нос в чужие дела привычки не имела. Банкс нанял карету для переезда, договорился о времени. Соландер, зная, что его друг никогда не тратит понапрасну времени и денег, с недоумением наблюдал за этим внезапным приступом филантропии. Всего через несколько дней после встречи в Лауте Банкс сообщил мисс Браун, что все улажено.

Но просто так покинуть дом, куда ее поселил Джон Понсонби, она не могла. Не зная точно, как поступить, не представляя, что может за этим последовать, она написала ему. Сухо сообщила, что отправляется в Лондон. Понсонби примчался через несколько часов. Кричал, ходил из угла в угол по комнате, задавал вопросы, умолял рассказать, что она замыслила. А вот этого никак нельзя было сделать, и она, наблюдая за его гневной жестикуляцией, ощущала огромную печаль в сердце, что вынуждена была делить постель с этим импульсивным, добрым, но все же чужим человеком. Да, думала она, глядя на него, по-прежнему чужим, несмотря ни на что, ведь близким был совсем другой. Она ждала, что он станет угрожать ей, запретит уезжать, напомнит о долгах. Но он вдруг затих. Посмотрел на нее.

— Я всегда говорил тебе, что ты свободна уйти, когда пожелаешь. И не намерен брать слова обратно. Конечно, было бы с твоей стороны по-доброму, если бы ты поведала мне о своих нуждах. Я бы облегчил твой переезд. — Затем его голос зазвучал тише, она его едва узнавала. — Такая внезапная потеря. Непостижимо. Но я всегда ждал этого. Устал притворяться, что может быть как-то по-иному. У тебя тогда не было выбора. А мне очень не хотелось, чтобы ты погубила свою молодость в Ревсби. Ну что ж, видимо, кто-то наконец увидел то, что когда-то увидел я. Надеюсь, он понимает, какое ты сокровище. И еще ему следовало бы понимать, что однажды может случиться так, что ты найдешь кого-нибудь более достойного внимания, чем он.

Понсонби попытался улыбнуться, но у него не получилось. В его глазах блестели слезы.

— Ты мне ничего не должна. Это я тебе должен, и много больше. Два года общения с тобой никогда не забуду.

Он стоял перед ней, неожиданно став маленьким и несчастным. Внутри у нее все затрепетало. Было много всего, за что, ей казалось, она никогда не сумеет его простить. Но теперь вот простила и даже чувствовала себя немного виноватой.

На следующий день мисс Браун покинула Линкольншир.

Банкс воспринимал ее избавление от Лаута как свое величайшее достижение. Его слава ученого-путешественника росла, он был очень занят в Лондоне — салоны, званые вечера, собрания в Королевском обществе, — но ему было приятно думать о ней как о какой-то интересной вещице в своей коллекции, изучить которую все не доходили руки.

Каждый раз, прибывая в Ричмонд, он собирался играть роль скромного благодетеля, с должным тактом пресекая любые проявления благодарности. Однако все не так просто. Второй раз он посетил Ричмонд через семь недель после переезда мисс Браун. Дверь открыла молодая незнакомая горничная и проводила его в небольшую гостиную. Там ему пришлось ждать, как показалось, непростительно долго. Наконец сверху донесся ее смех. Он поднял голову.

— Боюсь, сэр, что произошло недоразумение, — произнесла мисс Браун, перегнувшись через перила. — Вы долго ждете?

— Целых десять минут, — произнес он с достоинством благодетеля, с которым обращаются неподобающим образом.

Она снова беззаботно рассмеялась:

— Я заработалась. Извините. Дженни сообщила, что вы пришли. Я подумала: вот закончу эту деталь и спущусь. И представьте, забыла. Надо было ей сказать, что я работаю.

— Какая разница, — усмехнулся Банкс, — все равно десять минут по-прежнему остались бы десятью минутами. — Но теперь, когда они смотрели в глаза друг другу, это раздражение начало казаться ему смехотворным.

Она спустилась вниз. Он присмотрелся — другая одежда, прическа, но все равно особенная, не похожая ни на кого.

— Вы правы, сэр. Но к чему эти церемонии? Взяли бы и поднялись наверх. Насколько я помню, вы охотно наблюдали, как я рисую. Впредь можете заходить без приглашения.

— Я никогда не…

— Конечно! — прервала она его со смехом в голосе, но ее лицо сделалось серьезным. — Не желаете пользоваться преимуществами своего положения. Мне это следовало бы понять. Но право, сэр, — она снова повеселела, — я освобождаю вас от всяких сомнений на сей счет. Заходите когда вздумается.

Внутри его происходила борьба. Наконец молодой человек победил мудрого благодетеля, и Банкс улыбнулся:

— Я был бы очень рад увидеть ваши работы.

Перед ним стояла совершенно новая особа, сбросившая раковину, под ней оказалась веселая молодая женщина, полная кипящей энергии, о существовании которой Банкс даже не догадывался.

Мисс Браун проводила его наверх, в комнату, которую сделала своей студией.

— Здесь очень хорошее освещение.

В тот день предметами ее внимания явились дубовые листья и желуди. Рисунки показались Банксу замечательными. Яркие, точные до мельчайших деталей. Выслушав комплименты, она повернулась к нему, склонив голову набок:

— А как вы думаете, почему я выбрала эту натуру?

Банкс отвлекся, залюбовавшись ее лицом, и не знал, что сказать.

— Ну… дубовые листья очень хорошая натура. К тому же их много везде. — Он замолчал, увидев, что она по-прежнему вопросительно смотрит на него, и снова внимательно изучил рисунок. — Ладно. У вас листья и желуди коричневые, то есть прошлогодние. Вы подобрали их с земли, хотя на ветках полно зеленых.

Мисс Браун отрицательно покачала головой:

— Нет, не по этой причине.

— Хм, тогда… если присмотреться к форме листа и… Теперь сообразил. Вы правы, это действительно интересно. У желудей нет черенков. Это не английский дуб, а скальный. Вы нашли их в парке? Я знаю, что скальные дубы распространены в Уэльсе, но никогда не слышал, чтобы они встречались здесь.

Она кивнула. Ее глаза сияли.

— Правда, любопытно? Но они есть в парке, можете посмотреть сами.

Вскоре разговор перешел на другие виды местных деревьев, потом Банкс много рассказывал о растениях, встречающихся на островах южных морей. Обсудили и ее рисунки листьев бука, сделанные на прошлой неделе.

Неожиданно мисс Браун повернулась к нему и промолвила:

— Только не думайте, пожалуйста, что я вам не благодарна.

Он удивленно взглянул на нее.

— Я благодарю вас за это каждый день. — Она обвела рукой комнату, имея в виду и дом, и все остальное. — На самом деле много чаще. И постоянно задаю себе вопрос: за что на меня снизошла такая благодать?

Банкс смутился:

— Давайте не будем это обсуждать. Любые слова о доброте, щедрости, благородстве звучат напыщенно и фальшиво. Я просто не даю завянуть вашему таланту. Это для меня очень важно. — Он замолчал, продолжая смотреть на нее. — И при всем желании я не могу играть с вами роль благодетеля. Не получается. Каким-то образом вы мне это не позволяете.

Мисс Браун улыбнулась, немного грустно.

— Да, сейчас благодаря вашему великодушию я преобразилась. Живу в прекрасном доме. Прогуливаюсь в сопровождении пожилой компаньонки. Рисую. Одета благопристойно. Посторонние могут принять меня за настоящую леди. Но мы-то с вами знаем, что это не так. Только не подумайте, что я чем-то недовольна. — Она замялась, подбирая слова. — Просто мне нужно время от времени напоминать себе об этом, чтобы не забыть.

Он резко поднялся.

— Пожалуйста, оставьте. Мне больно это слушать.

Уголки ее рта дрогнули.

— А теперь представьте, насколько больно это сознавать мне. — Мисс Браун помолчала. — Я очень ценю вашу любезность, когда вы делаете вид, будто все в порядке. Словно я совсем не та, кем являюсь.

В тот вечер он возвращался в Лондон в глубокой задумчивости.

Минуло три месяца с тех пор, как «Эндевур» бросил якорь у берегов Британии, а капитан Кук уже получил добро из адмиралтейства на подготовку к следующему плаванию. Банкса пригласили к участию. Небывалый успех первой отважной экспедиции не оставлял сомнений в целесообразности второй, но его удивляло, как быстро все это случилось. Начать второе путешествие намечалось менее чем через год после возвращения из первого.

Но разве он мог отказаться? Если в первое путешествие его взяли с большим трудом, ему пришлось чуть ли не умолять, то сейчас его уговаривали. Кук твердо настаивал на участии Банкса, и Королевское общество поддержало его. Общее мнение, что научную часть экспедиции может возглавить только он, и никто другой, радовало Банкса безмерно.

И все же ему казалось, что следующее путешествие затеяли рановато. Он еще не успел как следует насладиться успехом в лондонском высшем обществе, не была описана и половина коллекции с «Эндевура». Оставалось множество других дел. Вокруг Банкса начал формироваться круг энергичных молодых людей, которые, он чувствовал, могли совершить настоящий переворот в науке. Он собирался организовать в Оксфорде кафедру ботаники и подготовить фундаментальный курс. На это требовалось три года. Здесь, дома, он решал, каким курсом идти. Его идеи давали корни, пышно разрастались. А в море курс определял капитан Кук, а он большую часть плавания будет обычным членом команды, таким же, как, например, корабельный плотник.

Кроме того, предстояло решить вопрос с Харриет. Отношения между ними после трехлетней разлуки так и не наладились. Возвратившись из Линкольншира, он безотлагательно нанес ей визит. Рассказал о новом путешествии, что было воспринято с большой обидой. Беседа происходила в розарии ее опекуна. Конечно, были слезы, упреки, что плавание — это лишь предлог разорвать помолвку. Наконец они высказали друг другу то, что думали. «Я стала в обществе объектом сострадания и насмешек. И все по вашей вине, — говорила она. — Но с моей стороны было бы глупо продолжать отношения с джентльменом, который, видимо, никогда и не собирался повести меня под венец». Банкс, в свою очередь, напомнил Харриет, что его планы путешествовать никогда не являлись секретом. И после возвращения он намеревался сделать ей предложение, но обнаружил в ней такую холодность, что не решился даже упомянуть об этом. Далее последовал разговор с опекуном. Очень неприятный. Банкс высказал сожаление, что планы совершить второе кругосветное путешествие не позволяют ему вступить сейчас в брак, и он не чувствует себя вправе заставлять леди так долго ждать. А потому хотел бы разорвать соглашение о помолвке. Пришлось выслушать несколько откровенных замечаний в свой адрес, но соглашение было аннулировано. Банкс покинул дом с чувством вины, но одновременно, к своему стыду, и с огромным облегчением.

Зато у него теперь появился приют отдохновения. Когда он думал о маленьком домике в Ричмонде, его настроение поднималось. Казалось, этот дом существовал на другом континенте, неизмеримо далеко от лондонской жизни, и все его тревоги и хлопоты по прибытии туда выглядели незначительными и суетными. Мисс Браун выслушивала спокойно, когда он желал высказаться, но чаще Банкс обнаруживал у себя желание выбросить все это из головы, и они разговаривали только о науке. Здесь он отыскал мир, где могло раскрыться лишь то, что было в нем чистым и подлинным. Он делился с мисс Браун идеями теоретических построений ботаники, частично сформулированными, и всегда покидал ее с чувством, что эти идеи стали более упорядоченными, готовыми к представлению для внимательного обсуждения коллег.

В одно ноябрьское утро, почти через три месяца после переезда мисс Браун в Ричмонд, Банкс решил совершить поездку в Хэмптон-Корт с ней и миссис Дженкинс. Он прибыл к ним рано в своей карете и был встречен известием, что миссис Дженкинс нездорова. После нескольких минут обсуждения договорились, что поедет Марта. Карета неспешно двигалась по берегу Темзы, Марта мирно дремала в углу, а Банкс пространно рассказывал мисс Браун о следующем путешествии. Разговор продолжился и позднее, когда они медленно бродили вокруг дворца.

Как всегда, он ее недооценил. Ожидал, что она начнет спрашивать о том, как скажется его отсутствие на ее положении в Ричмонде, о сроках его возвращения и прочем, а мисс Браун забросала его вопросами о деталях готовящейся экспедиции. Ей было интересно все: с какой командой поплывет Кук, какой курс выбран, какие надежды он возлагает на путешествие. Они подробно обсудили возможности открытия в южных широтах новых континентов и с какими видами флоры и фауны там предстоит встретиться, а затем углубились в детали плавания: какое оборудование и приборы будут использованы в экспедиции, какому методу расчета долготы Банкс доверяет больше всего, станет ли их судно очередным угольщиком. Поговорили о смертности во время плавания и мерах, которые следует принять для ее снижения. И о команде — кто именно поплывет, сколько из них новичков.

Когда карета плавно подкатила к дому в Ричмонде, беседа была далека от завершения. Мисс Браун посмотрела в окошко:

— Неужели приехали? Так быстро. А у меня есть еще вопросы.

Они решили, что Марта выйдет и предупредит миссис Дженкинс, а они прокатятся вокруг парка. Когда карета опять тронулась, мисс Браун промолвила:

— Меня разочаровывает лишь то, что вы не в восторге от перспектив предстоящего путешествия. Будь я мужчиной, то ни о чем бы другом не могла говорить.

— Правда? А вот у меня иначе. Помню, когда мы встречались в лесу у Ревсби, до плавания оставалось несколько недель, а я об этом даже не упоминал. Мы беседовали о лишайнике и лесных цветах.

— Только не говорите, что не были тогда возбуждены! Вас окружало сияние, в любое время, чем бы вы ни занимались.

— А теперь у меня этого сияния нет?

Неожиданно она посмотрела на него — очень нежно.

— Теперь вы другой, завоевали положение в обществе. А тогда это было для вас внове. Сейчас вы ощущаете на своих плечах тяжесть мира.

Она произнесла эти слова немного грустно, что помешало Банксу сменить тему беседы.

— Значит, вам кажется, мое сияние поблекло?

Светило солнце, но в карете царил полумрак. Мисс Браун мечтала взять Банкса за руку и сказать, что ярче, чем он, ничто в ее жизни никогда не сияло. Но вместо этого пришлось найти слова, которые разрешено говорить.

— Вы сияете теперь по-другому, — произнесла она мягко. — У вас меньше времени на самое важное для себя.

— Да, правда, — отозвался он. А затем, посмотрев в эти бездонные зеленые глаза, добавил: — Я сделал открытие: самое важное для меня — вы.

Они уже придвинулись близко друг к другу, и в ответ на удивленное молчание Банксу захотелось коснуться ее щеки и сказать нежно: «Это правда, хотя я только что узнал об этом». И мисс Браун, посмотрев в его взволнованное лицо, захотела провести пальцами по волосам Банкса и сказать, что знала это. Даже когда он не знал, она знала. Но она продолжала молчать, и тогда он пожалел, что они не в лесу в окрестностях Ревсби, где было бы легче наклониться к ее губам. Когда Банкс чуть-чуть подвинулся вперед, ее глаза широко раскрылись и сказали «да». Тогда он позволил своим пальцам коснуться ее щеки, а в этот момент внутренний голос прошептал ему: «Вот, значит, какова любовь». Банкс наклонился, и мисс Браун увидела мольбу на его лице и, почувствовав первое касание его теплых губ, прильнула к ним своими губами. В это мгновение она услышала доносящееся откуда-то издалека: «Я люблю тебя».

11

Поездка в Линкольн

Итак, Катя улетела в Швецию. А я остался продолжать поиски. Два дня напряженной работы в архивах ничего не дали. Похоже, в 1774 году в Лондоне мисс Б. не умирала. Что же это означало? Что угодно. Он могла поселиться в Лондоне в другом районе, под опекой другого мужчины, под другой фамилией. Но даже если бы мы знали, как расшифровывается Б-н, доискаться до нее было бы по-прежнему невозможно. И я решил немного поразмышлять. Если нельзя проследить ее судьбу после 1774 года, то, может, имеет смысл выяснить, где она родилась и выросла? Это не показалось мне таким уж невероятным. В журнале «Город и окрестности» сказано, что Банкс познакомился с ней накануне путешествия с капитаном Куком. Тогда она была еще школьного возраста. Разумеется, к подобного рода утверждениям следует относиться скептически, однако в них должна содержаться хотя бы крупица правды. Через три года, когда Банкс возвратился, она уже была достаточно взрослой, чтобы стать его любовницей. Значит, во время плавания Банкса на «Эндевуре» ее возраст был где-то между тринадцатью и шестнадцатью годами. Рассуждая дальше, можно предположить, что она родилась между 1752 и 1755 годами.

После возвращения Банкс просто так сделать содержанкой девушку из благородной семьи никак не мог. Очевидно, к этому времени она была не только сиротой, но и совсем нищей. Но где мог богатый Джозеф Банкс познакомиться со школьницей из бедной семьи? Разумеется, у него, как у всякого светского молодого человека, имелись приятели с младшими сестрами, но маловероятно, чтобы одна из них, даже осиротев, нуждалась настолько, что пошла в содержанки. Даже если подобное случилось, я уверен, торговцы сплетнями обязательно бы это упомянули. Непохоже, чтобы такого рода связь можно было держать в секрете.

Конечно, она могла быть дочерью лавочника или кого-либо из тех, с кем Банкс вел дела. Но я не уверен, что молодые аристократы в те времена легко завязывали отношения с дочерями лавочников. В любом случае она должна быть рождена в графстве Линкольншир. Это единственное, что мне казалось ясным.

В ранней молодости Банкс унаследовал имение Эбби, неподалеку от деревни Ревсби, и часто его посещал. Он должен был иметь представление о финансовых затруднениях семей, которые жили вокруг его владений. И это не противоречило нравам той эпохи, если бы он, богатый землевладелец, занялся благотворительностью и озаботился судьбой осиротевшей девочки, чьи родители когда-то являлись его соседями.

Деревня Ревсби относительно небольшая. Так почему бы не попробовать покопаться в архивах графства? Вдруг удастся что-нибудь найти, даже не зная точно фамилии?

В справочном бюро мне дали номер телефона архива графства Линкольншир, а снявшая трубку женщина оказалась необыкновенно любезной.

— Да, у нас имеются материалы по деревне Ревсби. Сейчас проверю. — Через пару минут она вернулась. — Да, есть микрофильм по деревне Ревсби. Можете приехать и ознакомиться в любое время в часы работы.

Ее любезность подвигла меня на решимость. Милейшая сотрудница архива внушила мне мысль, что все возможно. У меня опять на этой неделе не было занятий по расписанию, и ключи от автомобиля по-прежнему лежали в кармане.

Я выехал на следующий день.

Линкольн — потрясающий город. Расположен на холме, который стоит, будто слегка пошатываясь, среди окружающей равнины, увенчанный великолепным собором. Дальше вниз от основания идут кварталы, чем ниже, тем современнее. Много магазинов и улиц с односторонним движением. Я долго плутал, пока наконец подъехал к долгосрочной автостоянке. Был уже пятый час, идти в архив поздно, так что я вытащил из машины сумку, забросил на плечо и отправился вверх по склону искать ночлег. Нашел небольшой шикарный отель почти на самой вершине, на старинной улочке прямо под собором. Интересное заведение. Все номера разные, а стены и полы не всегда встречаются под прямыми углами. Холл устлан толстыми коврами красных оттенков, стойка в старомодном стиле с колокольчиком и книгой гостей вместо компьютера. Пахло хорошо натопленным камином, а где-то за пределами видимости нежно позвякивали бутылки, словно кто-то делал перестановку в баре. Отель был феноменально дорогой, но в тот момент для меня это значения не имело. Я пребывал в веселой беззаботности и считал, что если занимаюсь глупостями, то пусть хотя бы это будут глупости с размахом.

Поужинал в маленьком ресторане рядом с отелем, почитал потрепанный детектив из библиотеки отеля, а после ужина допоздна просидел в баре у камина, пил большими бокалами бренди и считал, что все в мире прекрасно. Так оно и было, по крайней мере до утра, когда я оставил свою сумку у стойки регистрации и отправился на поиски архива графства. Там все оказалось, как я ожидал, и даже лучше. Замечательное современное учреждение. Женщина в очках, с приятным лицом быстро разобралась с моей читательской картой и попросила заполнить бланк заказа.

— Материалы прихода Ревсби с 1750 года, — прочитала она вслух. — Нет проблем. Кого вы ищете? Назовите фамилию. — Ее авторучка повисла над бланком. — Нам это необходимо знать.

Я замялся.

— Вообще-то не знаю. Известно только, что фамилия начинается на «Б» и заканчивается на «Н». Вероятно, в ней пять букв, хотя не уверен.

Сотрудница архива недоуменно вскинула брови, и я догадался, что она перевела меня из категории серьезных ученых в эксцентрики. Но все равно показала, где найти нужные микрофильмы.

Деревня Ревсби оказалась действительно небольшой, и я быстро составил список девочек с подходящими фамилиями, родившихся между 1750 и 1760 годами.

Вот он:

1 янв. 1750. Мэри, незаконнорожденная дочь [нет записи].

29 сент. 1752. Мэри, дочь Ричарда Бернетта и его жены Элизабет.

18 апр. 1756. Мэри, дочь Джеймса Брауна и его жены Сюзанны.

20 февр. 1757. Мэри, дочь Уильяма Бертона и его жены Энн.

18 янв. 1761. Элизабет, дочь Джеймса Брауна и его жены Сюзанны.

Я откинулся на спинку стула. Пока ясно одно: прихожане в Ревсби любили имя Мэри. Были тут фамилии Браун и Бертон, начинающиеся на «Б» и заканчивающиеся на «Н». Перед тем как Банкс отправился в путешествие, обе Мэри (Бертон и Браун) пребывали в юном возрасте, примерно двенадцати-тринадцати лет, но к его возвращению каждая достаточно подросла, чтобы стать мисс Б. Когда я перематывал микрофильм, пальцы подрагивали. Казалось, где-то близко притаилось что-то существенное.

Из журнала «Город и окрестности» было известно, что, пока Банкс находился отъезде, Мисс Б. осиротела. Я начал просматривать записи регистрации смертей в Ревсби. Конечно, отец мисс Б. мог умереть в другом месте… Вскоре выяснилось, что за нужный период там скончались четверо взрослых мужчин, одним из которых являлся Уильям Бертон.

12 янв. 1768. Джеймс Тернер

7 нояб. 1768. Уильям Бертон

25 мар. 1769. Д-р Тейлор

12 апр. 1769. Ричард Бернетт

Это уже кое-что. Джеймс Браун отпал, поскольку прожил еще восемнадцать лет, но Уильям Бертон умер через три месяца после отплытия Банкса на «Эндевуре». Его дочь Мэри подходит по обоим пунктам. Хм, крошечная, но все же зацепка. У меня даже ладони вспотели. Если Мэри Бертон является женщиной, изображенной на рисунке, то тогда можно вернуться в Лондон и продолжить искать ее там. И если Ханс Майклз не ошибся, она приведет нас к птице с острова Улиета.

Я скользил взглядом по странице регистрации смертей и через несколько секунд замер. Радость открытия как ветром сдуло. Мэри Бертон похоронили в Ревсби рядом с отцом через несколько месяцев после возращения Банкса в Британию.

Я мог бы задержаться и попытаться придумать еще что-нибудь соответствующее этим фактам, но мне предстояла долгая поездка обратно на машине, поэтому я покорно принял поражение. Если Мэри Бертон не мисс Б., тогда в Ревсби нечего больше искать. Очередной тупик. Теперь единственный путь — заняться семейством Эйнзби. Я положил свои записи в карман пиджака, поблагодарил сотрудницу архива за помощь и направился к собору. День был влажный, серый, на часах три пятнадцать. Я вернулся в отель забрать сумку. В отелях главных городов графства три пятнадцать — мертвый микросезон. Обед закончился к двум тридцати, даже запоздавшие ушли к трем, гости, собиравшиеся съехать, уже съехали, а собиравшиеся остаться либо ушли по делам, либо вздремнули в своих номерах. Густая тишина окутывает все, кроме часов, которые пользуются моментом и начинают тикать громче.

Именно такая тишина встретила меня, когда я приблизился к стойке регистрации и дернул за колокольчик, чтобы вызвать портье. Это не помогло. Я видел свою сумку за стойкой, но постеснялся зайти туда и взять. Это показалось мне неприличным. Пришлось ждать, облокотившись на темную дубовую панель, лениво просматривая разложенные там разные буклеты и рекламные листки. Спустя какое-то время мой взгляд упал на раскрытую книгу записи гостей. Моя фамилия там значилась последней, больше никто не въехал. Я уже почти отвернулся, когда вдруг мелькнуло знакомое слово — «Мекленберг». Мой пульс участился. «Отель “Мекленберг”». Это я прочитал в колонке «Адрес», а рядом красивым почерком было написано: «Карл Андерсон». Я посмотрел дату. Он прибыл неделю назад и еще здесь. Значит, приехал сюда искать птицу.

Когда я добрался до дома, было уже поздно. Открывая входную дверь, слышал, что звонит телефон. Тишина в доме мне показалась какой-то тревожной, и с первой секунды я почувствовал что-то неладное.

Причем на сей раз, кажется, все было на месте. Стекла целы, ничего не сломано… только кухонное окно распахнуто настежь. Видимо, уходя, я неплотно закрыл форточку и кто-то сумел дотянуться до шпингалета. Вытащить его не составляло труда, он был погнут и чуть вставлен в гнездо. Следы ног на подоконнике отсутствовали. Я разозлился. Не пришел в ужас, а именно разозлился. Какая неслыханная наглость! Я вернулся замерзший, усталый, мечтал согреться в любимой кухне, а там мерзкий холод. Кто же осмелился вломиться в мой дом? По какому праву?! Абсурдно, но больше всего меня разозлил вид открытого окна, словно бессмысленно растраченное тепло кухни было единственным, с чем я не мог примириться.

Я захлопнул окно и начал быстрый осмотр. Надо позвонить в полицию, указать на Андерсона, пусть им займутся. Но ведь здесь нечего искать. Меня еще больше злил идиотизм этого вторжения. В моих записках не содержалось никаких тайн. Я ничего не знал о птице и ничем не мог ему помочь. От этой мысли я рассвирепел.

В кухне, не считая окна, был полный порядок. Тоже самое в холле. В моей мастерской ничего не потревожено, инструменты, химикалии по-прежнему аккуратно стоят в стенных шкафах. Значит, спальня.

Я взбежал по лестнице перепрыгивая через ступеньку. Ворвался в спальню-кабинет. Да, здесь поработали, причем основательно. В основном с бумагами. Мой сундучок вытащен на середину комнаты, и его содержимое разбросано повсюду. Материалы к книге об исчезнувших птицах, куда я не заглядывал свыше десяти лет, теперь были все перемешаны. Разумеется, я держал их не в идеальном порядке, однако все же имелась определенная система. А теперь тут сам черт не разберет. Кто-то просматривал каждый лист и отбрасывал в сторону. Они ничего не нашли. Ну конечно, потому что тут ничего не было.

Я смотрел на разбросанные листы, и тугой комок злости внутри разрастался все сильнее. Надо позвонить в полицию, немедленно. Пусть ищут. Завтра вернусь в Линкольн, найду Андерсона и скажу все, что о нем думаю. Это же дело рук его «помощников». Ладно, посмотрим, что он объяснит на допросе в полиции.

Я бросил взгляд на телефон, опустился на край кровати и тяжело вздохнул. На что я буду жаловаться? Ведь ничего не пропало. Ну влезли в окно, порылись в бумагах, разбросали, и все. Да тут и нет ничего стоящего. Опять придет какой-нибудь усталый молодой полицейский, посоветует плотнее закрывать окна, поставить новый Шпингалет. Нет, звонить пока рано. Нужно подумать.

До этого момента поиски птицы с острова Улиета мне представлялись не более чем забавным чудачеством. Но теперь гнев, видимо, прояснил мои мозги. Глядя на разбросанные по комнате листы бумаги, я вдруг осознал, почему для меня так важно найти птицу. Это необходимо сделать не для потомства, не для науки, мне безразлична даже слава первооткрывателя. Нет, это нужно лично мне, чтобы хоть как-то вытеснить из сердца горечь, которую я пытался не замечать уже пятнадцать лет и которая давала о себе знать всякий раз, когда я смотрел на фотографию на прикроватном столике и вспоминал о Бразилии. Найти эту птицу, подержать в руках, опровергнуть любые доводы, что такого просто быть не может, являлось для меня доказательством возможности преодолеть забвение.

Осмотр остальных помещений в доме подтвердил: все на месте, ничего не украдено. Осматривал я быстро и поверхностно, потому что был занят размышлениями. Пришлось признать неприятную правду: ни одна из моих гипотез пока не подтвердилась. И теперь неизвестно, в каком направлении двигаться.

Я устало опустился на стул в кухне, так до сих пор и не сняв куртку, и вдруг зазвонил телефон. Звонок меня почему-то испугал, возникла мысль не подходить, посидеть еще, поразмышлять о собственной беспомощности. Но пришлось снять трубку. Голос Кати подействовал на меня успокаивающе.

— Фиц, послушайте, мне кажется, я кое-что обнаружила.

Я ничего не ответил, и она продолжила:

— Покопалась в архиве Фабрициуса. Ну вы знаете, это натуралист, знакомый Банкса. В Дании хранится его архив. Я съездила, это недалеко от города, где живут мои родители. Вам не стала говорить, поскольку не была уверена, что получится. Пришлось обратиться к отцу. Он был, конечно, очень доволен, что я пришла к нему за помощью, и все организовал. Я получила доступ к архиву Фабрициуса. Сегодня провела там весь день. Работы осталось по крайней мере еще на два. Но кое-что уже есть. Одно любопытное письмо, я его чуть не пропустила.

— Какое письмо? — спросил я. Рассказывать ей об очередном вторжении в дом показалось мне неуместным.

— Письмо Фабрициусу от одного знакомого из Франции, датированное 1778 годом. Видимо, Фабрициус собирался купить у него какие-то рисунки, но важно не это, а постскриптум. Я вам его прочту: «В последнем письме вы упомянули о рисунке Turdus ulietensis, который получили из Линкольншира. Полагаю, это работа того же художника. Уверен, вы будете довольны». Поняли? Turdus ulietensis — это же наша птица!

Я был так ошеломлен, что едва смог ответить. Катя случайно наткнулась на нечто потрясающее. Для большинства людей это сущая ерунда, а для нас доказательство, что птица с острова Улиета продолжала существовать и после исчезновения из коллекции Джозефа Банкса. Потому что примерно через год после того, как ее видели в последний раз, кто-то сделал с нее рисунок. В Линкольншире.

Телефонная карта Кати закончилась прежде, чем я успел рассказать о поездке в Линкольн. Вот почему, когда снова зазвонил телефон, я схватил трубку. Но это была Габби. Она закончила читать лекции и вылетает в Лондон.

В тот вечер они долго лежали в постели, обнаженные. После бурного утоления первых приступов страсти наступило время делать маленькие открытия. Медленно, не торопясь. Они перебрасывались малозначащими фразами и касались друг друга, будто желая получше запомнить или убедить себя, что все это происходит с ними на самом деле. Лучи осеннего солнца неспешно двигались по потолку. Банкс наблюдал, как они удлиняются, постепенно исчезая из вида. Его голова покоилась на плече мисс Браун, а щека — на выпуклости ее груди.

— В тот день в лесу, когда я заговорил с тобой впервые, — произнес он, проводя пальцами по гладкой поверхности ее живота, — мне было почему-то ясно, что это не простая встреча.

— И мне тоже, — промолвила она.

Он улыбнулся:

— Я рад.

— Но я никогда не думала, что это может чем-то закончиться. Надеялась, но не ожидала.

Банкс рассмеялся, поднял голову и поцеловал ее в шею.

Спальня небольшая, с низким потолком, в зеленоватых и желто-коричневых тонах. По мере того как меркнул свет, тело мисс Браун становилось бледновато-золотистым. Они забылись в коротком сне, а когда проснулись, было уже совсем темно. Банкс почувствовал ее губы, как они медленно делают на его груди дорожку из маленьких сладостных поцелуев, ощутил аромат ее волос так близко от своего лица, тепло ее тела, нежно распростершегося по его телу, и на мгновение усомнился, что это реальность, а не счастливый сон. Затем, почувствовав на своей коже дразнящие покусывания, мгновенно перевернул мисс Браун и заключил в объятия.

Потом она поднялась зажечь лампу. Банкс наблюдал ее со спины, высокую, грациозную, прекрасную, как она бесшумно двигается по комнате с рассыпанными по плечам волосами. Обнаженное тело бледно светилось в темноте. Вспыхнула лампа, мисс Браун увидела, как его глаза блуждают по ее телу, и тихо проговорила:

— Я не приучена жеманничать.

— И не надо. Будь такой, какая есть. — Он протянул руку и увлек ее обратно под одеяло, в свои объятия.

— А как же миссис Дженкинс? — спросила она шутливо. — Ты не считаешь, что это злоупотребление ее гостеприимством?

Банкс пожал плечами.

— Миссис Дженкинс — давняя знакомая. Она обо мне высокого мнения, хотя, несомненно, станет бранить за то, что я осмелился остаться с тобой наедине.

— Ничего она не будет делать, потому что спит в своей спальне и не выйдет оттуда до утра. Марта сказала ей, что мы пьем чай в гостиной.

— А сама Марта? Она достаточно благоразумна?

— О да. И она ждала этого много недель. Твоя сдержанность ее бесила.

Банкс рассмеялся:

— С чего это?

Она подождала, пока стихнет смех, и укоризненно покачала головой.

— Понимаешь, Марта слышала все байки, какие рассказывают о Джозефе Банксе, великом путешественнике, о его приключениях в южных морях. Если половина из этого правда, ты едва ли можешь упрекнуть ее за то, что она ожидала от тебя чуть больше решительности.

Он почувствовал, что краснеет.

— Обо мне отвратительно злословят. Хотя, разумеется, в плавании случалось всякое, не отрицаю… да я и не давал обета целомудрия.

— Вот оно как. — Она провела рукой по его груди. — Я рада, что ты готов это признать. — Он ждал, что она станет поддразнивать, но молчание свидетельствовало, что ее настроение изменилось. — В конце концов, — проговорила она, обращаясь больше к себе, — я уже в этом призналась.

Мисс Браун ощутила, как напряглось его тело. Затем он перевернул ее лицом к себе. Их головы покоились на одной подушке.

— Но у тебя не было иного выхода.

— Верно, — тихо промолвила она. — Однако люди страдают много тяжелее. Мне повезло.

— Для мужчин женское целомудрие много значит, — продолжил Банкс. — Когда ты рассказала…

— И что случилось? — Их ноги были сплетены, а лица разделяло лишь несколько дюймов.

— Это меня больно задело.

— Да, я видела. И удивилась. Честно говоря, не ожидала.

— Причиной тому, думаю, явился шок. Я не привык, чтобы женщина сообщала о подобном открыто.

— Но все же почему ты почувствовал себя задетым?

— Не знаю. Какое это имеет значение? Главное то, что я тебя нашел.

Она потянулась, провела пальцем по его носу и поцеловала в губы.

— Когда ты рассказывала мне о Понсонби, я ревновал.

— К нему?

— Да. Я ведь всегда считал тебя своим открытием. И ничьим больше.

Она улыбнулась, и Банкс тоже.

— Неужели я всегда должна быть чьей-то?

— Нет.

Продолжая улыбаться, она взяла его руку и положила себе на грудь.

— Знай, сейчас, здесь, я твоя. Полностью твоя.

— А там? — Он кивнул на окно.

Она покачала головой:

— А я не знаю, что там.

Банкс начал ласкать ее грудь.

— Я желаю, чтобы весь остальной мир исчез и мы остались вдвоем навсегда.

Мисс Браун обняла его за шею и притянула ближе.

— Но ведь ничто не существует, пока ты на это не посмотришь.

— Я и не стану смотреть.

— Правильно. Но вначале поцелуй меня.

— Любимая, — прошептал Банкс.

А за окном не слышно было ни скрипа колес, ни стука копыт, вообще ни звука, и верилось, что весь мир принадлежит лишь им одним.

В десятом часу они поднялись с теплых простыней и стали одеваться. Перед тем как спуститься вниз, Банкс в последний раз оглядел спальню в зеленоватых и желто-коричневых тонах, горящую лампу, смятые простыни, подушку с двумя вмятинами, где покоились их головы. Подождал, пока мисс Браун причешется.

— Здесь ведь не только Марта, есть и другие слуги. Ты не боишься за свою репутацию?

— У меня нет репутации, — усмехнулась она. — А ты не боишься за свою?

— Нет. Она у меня громкая. Ведь для многих я волокита и развратник. А кроме того…

— Мир судит мужчин иначе, чем женщин?

— Да.

Она кивнула, приглаживая волосы. Банкс наблюдал за выбившимся локоном, как она его убрала, а он выбился снова.

— Я не хочу, чтобы ты оставалась тут надолго. Слишком далеко. Я сниму для тебя апартаменты в Лондоне. Где-нибудь в тихом месте. Тебе там будет хорошо.

Она закончила закалывать волосы и посмотрела на него:

— Я становлюсь твоей содержанкой?

Банкс помолчал.

— Нет, женщиной, с которой я хочу быть.

Мисс Браун подошла, положила ладони на его грудь.

— Тебе не нужно объяснять. Я понимаю, кем могу и кем не могу быть. Но если ты собираешься держать меня при себе, то тебе придется согласиться на кое-какие условия.

Он кивнул, немного насторожившись.

— Переезжать в Лондон мне рано. Даже Ричмонд по-прежнему для меня чужой, а Лондон и подавно. К тому же ты скоро отправишься в путешествие. А ждать тебя я бы предпочла здесь, где до леса рукой подать.

— А что еще?

— Я не стану жить под фамилией отца. Когда люди будут говорить о твоей содержанке, то пусть хотя бы не связывают ее с девочкой из Ревсби, которая встречалась с тобой в лесу. Не хочу доставлять им удовольствие.

— Конечно, мисс Браун. Как пожелаешь. — Банкс погладил ее щеку. — Мне нравится эта фамилия.

Она посмотрела ему в лицо.

— Последнее условие будет для тебя самым трудным. Когда ты женишься…

— Зачем это мне?

— Ты женишься. Должен жениться. Так вот, когда это случится, я не желаю быть тебе помехой. И потом… я ведь тебя люблю. Так что, когда наступит время, что ты больше не сможешь быть со мной таким, каким ты был сегодня, я соберу вещи и уйду.

— Этого никогда не случится. Но конечно, ты свободна уйти в любое время. Я не намерен помещать тебя в клетку и позабочусь снабдить тебя средствами, чтобы ты могла поступать как хочешь.

— И ты позволишь мне уйти? Не станешь преследовать?

— Я начинаю думать, что ты решила меня покинуть.

— Понимаешь, — тихо промолвила она, — если нам суждено расстаться, то я хочу к этому быть готовой. Тогда не так будет больно.

— Ш-ш-ш, — прошептал Банкс, мягко касаясь кончиком пальца ее губ.

Когда же она попыталась снова заговорить, он закрыл ее рот поцелуем.

Она смотрела из окна, как он легкой походкой вышел в темноту, а затем двинулась в гостиную, где ждала ее Марта.

— У вас все благополучно, мисс?

Она покраснела.

— О да, Марта. Более чем благополучно.

— Он очень обаятельный молодой человек, мисс.

— И не только обаятельный, Марта. У него в голове знаний больше, чем во всех книгах моего отца. Он до краев наполнен идеями.

— Я это заметила, мисс, вам нравятся его идеи. Так что мы, наверное, пробудем в этом доме некоторое время.

— Да, Марта, мы пока поживем здесь.

— Ну и чудесно.

— Но… — она на секунду замолчала, — придет время, и мы вернемся назад. В Линкольншир. Вы это знаете?

Марта оторвала взгляд от окна, перестав следить за удаляющейся каретой Банкса.

— Да, я знаю, мисс. Но и тогда все будет хорошо. Я уверена.

Мисс Браун дождалась, когда Марта отправится спать, и поднялась в свою спальню. Там все было как и при нем. Тускло горящая лампа, смятая постель. Раздеваясь, она вспоминала каждое мгновение того, что происходило между ними, а когда наконец легла под одеяло, ощутила на своем теле его запах.

Банкс возвращался в Лондон, наполненный восторгом. Он даже не представлял, что такие женщины существуют на свете. Какой ум, какая дивная фантазия! У него перехватило дыхание, когда он вспомнил, какой она была в его объятиях. Живая, любящая, желанная.

Он вылез из кареты на Нью-Берлингтон-стрит и прошел пешком несколько кварталов до жилища Соландера. Кричал, стучал, гремел замками, пребывая в лучезарном настроении, пока дверь не открылась, а затем взбежал по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки. Ему не терпелось рассказать другу о своем сокровище.

Наконец Банкс ворвался в кабинет. Соландер, сидящий за письменным столом, поднял голову от бумаг и улыбнулся.

— Что на сей раз, Джозеф? — спросил он, откладывая перо. — Новая идея или новая женщина? В любом случае, судя по вашему виду, это больше, чем обычное увлечение.

А Банкс, глядя на своего самого близкого друга, молчал, впервые не зная, что сказать. Он лишь смущенно пожал плечами.

— Соландер, простите меня, но я вдруг сообразил, что совершенно забыл, зачем пришел. Нет, пожалуйста, сидите. Понимаете, это, наверное, бренди, я выпил его изрядно. Так что будет лучше, если я уйду.

Соландер изумленно наблюдал, как Банкс шагнул за дверь и стал медленно спускаться по лестнице.

12

Рисунки француза Руале

Мы договорились встретиться завтра в кафе рядом с Куинсуэй[6].

Габби выбрала это кафе не случайно. Оно было нашим излюбленным местом встречи, когда мы разрабатывали программу, которая позднее стала ее программой. Как же мы в те дни безумно любили друг друга! Встретились тогда у останков попугая ара Спикса и больше не расставались. В Лондоне готовили экспедицию, добывали деньги, мечтали о будущем. Сейчас, пятнадцать лет спустя, даже не верилось, что тогда нам было так хорошо вместе.

Я шел по Бейсуотер-роуд и размышлял.

Несколько лет мы были счастливы по-настоящему. А потом, когда начался разлад, стали находить друг в друге такое, что даже остальное хорошее не имело значения. В конце концов я ушел, окончательно разочаровав Габби. Она считала, что связывает жизнь с единомышленником, и вдруг выяснилось, что я не разделяю ее целеустремленности. Признаюсь, я порой реагировал на упрямство Габби чересчур темпераментно. И вообще мы были слишком разные. Там, где она проявляла профессионализм, у меня преобладали эмоции, она двигалась не сворачивая к намеченной цели, я же постоянно колебался. А когда стал подвергать сомнению нашу совместную работу в бразильской сельве, брешь между нами расширилась настолько, что перебросить мост было уже невозможно. Но все равно связь мы полностью не разорвали. Габби мне писала, а я о ней думал.

Сегодняшнее утро я провел, укладывая в сундучок свои записи, наводя в них относительный порядок. Кое-как починил сломанный шпингалет кухонного окна. Зачем ко мне влезли?

Кафе небольшое. Стойка, кофеварка, пять-шесть столиков. Габби сидела в дальнем углу, где мы обычно встречались. Увидев меня, встала:

— Привет, Джон.

Она прижалась щекой к моей щеке, и я уловил аромат ее волос, знакомый, слегка пьянящий.

Мы заказали кофе и посмотрели друг на друга. Габби великолепна, как всегда. Сегодня волосы были зачесаны назад, отчего глаза казались огромными. Мы ждали, кто первым заговорит. Наконец она не выдержала и произнесла с улыбкой:

— Странно видеть тебя снова, причем так скоро. Сколько миновало лет? Я уже со счета сбилась.

А вот я ничего странного в этом не видел. Напротив, мне казалось пугающе нормальным сидеть вот так с ней снова в нашем привычном месте. Сколько всего с тех пор изменилось, но каким-то образом осталась эта инстинктивная, непрошеная близость.

— Ты прекрасно выглядишь. Почти такая, как прежде.

Она взглянула в мое лицо:

— Сегодня у тебя вид получше. Более спокойный.

— В тот раз в ресторане, наверное, очень волновался перед встречей.

Габби кивнула. Через секунду она подняла голову, и я увидел, что выражение ее лица изменилось.

— Я хотела спросить… ты все еще думаешь о…

Это была наша запретная тема.

— Да, я думаю о ней постоянно.

Она на мгновение отвернулась. За окном стоял декабрьский туман, автомобили и автобусы проносились по улице, поднимая брызги.

— Я знаю, как много она для тебя значила, — промолвила она мягко и опять замолчала. — С тех пор прошло много времени, Джон. Нам обоим пора привыкнуть. Ты никого до сих пор не встретил?

— Просто не хотел. А ты?

Она пожала плечами:

— Мне было не до этого.

— Кажется, Карлу Андерсону ты нравишься.

— Да, нравлюсь. — Она произнесла это твердым, даже слегка агрессивным тоном, но вскоре смягчилась. — Он хороший человек, Фиц. Да, разумеется, бизнесмен. Для некоторых это непростительный порок. Но что бы делали без бизнесменов все эти профессора и люди науки, кто бы давал им деньги на их изыскания?

— Он собирается на тебе жениться?

— Это не вопрос.

— Для него?

— Для нас обоих.

Я поставил чашку с кофе и посмотрел на Габби:

— Послушай, мне нужно, чтобы ты кое-что разъяснила.

— Что ты имеешь в виду? Мои отношения с Карлом?

— Я имею в виду птицу с острова Улиета.

Она сдула со своего кофе пенку.

— Не понимаю, о чем ты. Карл хочет найти ее. Это все.

— В мой дом вломились. Дважды. В первый раз в тот вечер, когда мы встречались в ресторане, и вчера опять. Рылись в моих записях. Может, Андерсон или кто-нибудь другой. Но все связано с этой чертовой птицей. Почему? Сколько она на самом деле стоит?

— Карл сказал тебе правду, Фиц. Именно столько и стоит данный экспонат.

— Тогда почему его так домогаются? — Я начинал злиться. — Пожалуйста, не делай из меня дурака. Я хочу знать, что происходит. С этой птицей, видимо, что-то связано, что делает ее по-настоящему ценной. Мне важно это выяснить, иначе…

Габби вызывающе вскинула брови.

— Иначе я обращусь в газеты. В научную прессу. Сделаю так, что все будут знать о том, что Андерсон охотится за уникальным экспонатом из коллекции Джозефа Банкса, птицей с острова Улиета. И тогда, даже если он ее найдет, то продать не сумеет. Запрет на вывоз будет наложен прежде, чем он успеет моргнуть, и птица застрянет в Англии на долгие годы, пока не уладятся все формальности. Мне почему-то кажется, что такой поворот событий в планы Андерсона не входит.

Не знаю, какой реакции я ожидал от Габби, но вместо того, чтобы встревожиться и наговорить мне резкостей, она наклонилась и коснулась моей руки.

— О, Фиц, ты действительно ничего не понимаешь? — Она покачала головой. — Ничего не видишь? Полагаешь, все дело в твоей бесценной птице? Да она вообще никого не заботит. О, я знаю, тебя безусловно. И это правда, Тед Стейст заплатит за нее несколько тысяч долларов. Может, больше. Это достаточно интересная находка. Но Карл никогда не стал бы из-за нее мчаться сюда зимой. Он охотится вовсе не за птицей.

— Тогда за чем же? — Я чувствовал себя глупо и не хотел этого показывать. — За чем он охотится?

Габби потянулась, разжала мои пальцы, охватывающие ручку чашки, и взяла в свои. Я хотел убрать руку, но оставил.

— А вот эту тайну знает лишь Карл и, очевидно, еще двое, которые успели пронюхать.

— Расскажи.

— Это целая история. Ты когда-нибудь слышал о французском художнике Руале?

Что-то всколыхнулось в моей памяти.

— Смутно. Фамилия кажется знакомой.

— Не беспокойся, о нем никому ничего толком не известно. Был такой художник во второй половине восемнадцатого века, занимался ботанической живописью. Вот, пожалуй, и все сведения. Нигде не указано, что Руале участвовал в какой-нибудь крупной экспедиции, но известно, что художник путешествовал, потому что создал собрание потрясающих ботанических рисунков. Всего двадцать четыре. Фрукты, цветы. Великолепные, с дивно прописанными деталями. В те годы ботаническое искусство достигло расцвета, но работы Руале и тогда считались выдающимися. В свое время они все попали к одному коллекционеру. Его дом в Париже был разграблен во времена Французской революции. Считается, что сохранились лишь три рисунка Руале. Их разыскивают до сих пор. Один в прошлом году всплыл на аукционе в Нью-Йорке. Стартовая цена составляла свыше ста тысяч долларов.

Сумма солидная, но не такая, чтобы прийти в крайнее возбуждение.

— Ладно. И какое это имеет отношение к птице с острова Улиета?

Габби улыбнулась:

— Понимаешь, весь девятнадцатый век ходили слухи, что существовала еще одна папка с рисунками Руале, которая каким-то образом попала в Англию. У слухов различные источники, но главным является письмо землевладельца Финчли, живущего в одном из центральных графств, датированное серединой века. Этот Финчли, видимо, был в душе натуралист. В 1850 году он написал письмо другу, который коллекционировал ботаническую живопись.

Габби замолчала и глотнула кофе. Я терпеливо ждал.

— В письме Финчли рассказывает о своей поездке по Линкольнширу. Услышав где-то о человеке, который владеет хорошо сохранившимся чучелом какой-то редкой птицы, он из любопытства решил найти его и посмотреть чучело. Судя по описанию, это была птица с острова Улиета, по-прежнему в целости и сохранности. Однако письмо касалось иного. Закончив осмотр чучела, Финчли собрался уходить, но хозяин предложил ему посмотреть еще кое-что. Он открыл застекленный футляр и достал из-под задрапированного зеленым бархатом основания, на котором стояло чучело, папку. К изумлению Финчли, в ней лежало собрание рисунков Руале, двенадцать листов с изображением английских полевых цветов. Все в безупречном состоянии. Владелец, очевидно, не имел представления об их стоимости, но не очень заинтересовался, когда Финчли ему это сообщил. Сказал, что чучело — фамильная ценность, вместе с рисунками, и он никому ничего продавать не намерен. Финчли нашел все это довольно забавным, заверяя друга, что упрямство старика не смогла поколебать хорошая цена, которую он предложил за рисунки. Заканчивает он свое письмо утверждением, что сомневается, найдется ли в мире такое сокровище, которое бы соблазнило старика расстаться с рисунками.

— Ясно, — пробормотал я. — Но ведь это лишь слова? Даже если мы поверим в собрание рисунков французского художника, хранившееся в середине девятнадцатого века где-то в лесной глуши в Линкольншире, то кто поручится, что они целы до сих пор? Вместе с чучелом птицы. Сменилось несколько поколений. Потомки старика могли оказаться не такими упрямыми и продали их. И вообще, с ними могло случиться все, что угодно. Например, друг этого Финчли вполне мог, получив письмо, исхитриться и завладеть рисунками.

Габби кивнула:

— Вероятно, ты прав, но эти рисунки до сих пор нигде не выплыли. Если бы ими завладел какой-нибудь коллекционер, то в мире искусства об этом было бы известно. Кстати, в письме не указывается, где именно жил владелец чучела, и его фамилию Финчли тоже не назвал. Так что друг добраться до рисунков никак не мог. Видимо, они и по сей день где-то лежат. И единственный путь к ним — через птицу.

— Значит, меня хотят использовать, чтобы отыскать рисунки? — усмехнулся я.

— Да не использовать, Фиц. Карл знает, что для тебя очень важно найти птицу. Ты и заберешь ее, а в придачу получишь деньги. У него есть одна зацепка, которая, он надеется, должна привести к птице.

Я посмотрел на Габби:

— Но Андерсон бизнесмен. Неужели его соблазнили слухи о существовании этих рисунков? И он тратит деньги на поиски? Ведь шансы найти что-либо мизерные.

— Нет, Фиц, речь идет о двенадцати рисунках Руале. Их появление вызовет сенсацию. Даже если каждый пойдет по сто тысяч долларов… хм… и то получится солидная сумма. Но вся папка, коллекция, наверняка будет стоить много больше. — Габби помолчала. — Недавно у Карла появились неожиданные трудности.

Мое сердце встрепенулось.

— Какие?

Она наклонилась ко мне чуть ближе.

— Понимаешь, сразу после войны продали один дом, вместе со всем имуществом. Карл считает, что среди имущества была и птица. Нанятые им люди нашли покупателей, но птицы пока нигде нет. Теперь все перелопачивают снова, пытаются найти пропущенную запись.

— Интересно. Ты знаешь, где этот дом?

— Нет. Карл не сообщил. Но он сейчас Линкольншире, значит, где-то там. Ты можешь чем-нибудь помочь?

Я решил ничего не скрывать.

— Послушай, Габби, я не буду притворяться, будто знаю что-нибудь полезное. Однако у меня есть идея. Джозеф Банкс в молодости был близок с одной женщиной. Не представляю, какое она имела отношение к птице, но есть основания полагать, что определенная связь существует. Это может оказаться очередным тупиком, но я намерен попробовать. Буду искать ту женщину.

— Ну найдешь ты ее, и что дальше?

Я улыбнулся.

— Вот найду, тогда поговорим.

Она откинулась на спинку стула.

— Да, Джон, я всегда думала, что в тебе есть что-то от твоего деда. — Затем, поправив волосы, осветила меня теплой, ласковой улыбкой. — Ты вполне мог бы сегодня пригласить меня поужинать. Все равно ревновать некому.

Меня всегда удивляло отношение Габби к моему дедушке. В принципе он принадлежал к такому типу людей, которых она больше всего презирала. Богатый, высокомерный англосакс, считающий окружающую природу парком развлечений, где можно творить что заблагорассудится. Грабить, растаскивать на сувениры и экспонаты. Трудно представить, что он мог задуматься над проблемами сохранения окружающей среды, которые так волновали Габби. И все же она его уважала. Видимо, у них было что-то общее. А именно, они оба в погоне за своей мечтой были готовы пожертвовать жизнью.

Мой дед, Хью Фицджералд, обзавелся женой, чтобы сразу ее покинуть. Война заставила его отложить поиски африканского павлина. Он провел четыре года на Западном фронте, чудом выжил, а вернувшись, встретил мою бабушку, скромную семнадцатилетнюю девушку, на двенадцать лет моложе его. В те годы обычно после заключения брака появлялись дети. У него этого не было, потому что после свадьбы он поселил молодую жену в доме своей матери в Девоне и отправился в путешествие по Центральной Америке, длившееся два года. Затем обосновался в Лондоне, проводил время в клубе, пытался организовать следующую экспедицию.

К сожалению, дед не понимал, что действует неправильно. Говорил с любым, кто соглашался слушать, о своей убежденности в существовании африканского павлина и постепенно начал приобретать определенную репутацию. Богатые влиятельные люди настороженно относятся к эксцентрикам, а мой дед не видел, кем становится. Мнение о нем как о фанатике укрепилось в 1926 году, когда его пригласили в Западную Африку сопровождать группу горных инженеров. Его главной задачей было обеспечить их безопасность, с чем, по общему мнению, он справлялся достаточно компетентно. Однако после окончания работы экспедиции дедушка в Лондон не вернулся, а отправился в джунгли лишь с двумя проводниками из местных. Искал павлина, хотя до того места, где Чапин нашел загадочное перо, было несколько сотен миль.

Дед не подавал о себе никаких вестей почти девять месяцев и выбрался из джунглей страдающим тяжелой формой тропической малярии. Какой-то период жизнь дедушки вообще была под вопросом, но дома в Девоне его выходила жена. Ее заботами он выбрался из кризиса, однако полностью восстановить силы не удалось. В Лондоне дедушка появился лишь через три года, а там обстановка существенно изменилась. Его незапланированная вылазка в джунгли была широко известна и явилась доказательством ненадежности. К тому времени такие фанатичные горячие исследователи вышли из моды.

Мне, разумеется, следовало задуматься над судьбой дедушки, извлечь урок. Но не сегодня, когда предстоял вечер с Габби. Мы встретились в шикарном французском ресторане в Сохо, среди множества очищенных ананасов, заказали длинный список блюд, говорили о проблемах, не имеющих отношения к Карлу Андерсону. В компании с Габби всегда интересно, а в этот вечер она была на высоте, как никогда. Мы пили белое вино, веселились и болтали напропалую. Она даже настолько осмелела, что рассказала несколько скандальных баек о наших общих знакомых. Настроение не изменилось, даже когда мы заговорили об охране окружающей среды. Габби с увлечением поведала мне о своих планах. Я слушал и чувствовал, как возвращаются звуки и цвета бразильской сельвы. Наверное, вино сделало меня сентиментальным, потому что я осознал, что скучаю по всему этому.

Вечер прошел на удивление удачно. Конечно, по-прежнему между нами существовала недосказанность, но тогда это значения не имело. Каким-то чудом вернулась прежняя теплота, словно ничего не было. Казалось, скоро мы встанем и пойдем вместе домой.

У отеля «Мекленберг», во время прощания, возник момент, когда нам захотелось задать друг другу вопрос. Я думаю, один и тот же. Под аккомпанемент моего молчания Габби грустно улыбнулась, поднялась на цыпочки и поцеловала меня в щеку.

— Спокойной ночи, Фиц.

Я стоял в темноте и наблюдал, как она исчезает за вращающейся дверью отеля.

* * *

Катя приехала на следующий день, ближе к вечеру. Вошла усталая, в странной юбке и блузке, каких она здесь никогда не носила. Волосы собраны сзади в тугой узел. Я едва ее узнал.

— Что? — спросила она, видимо, смущенная выражением моего лица. Затем понимающе кивнула: — Ах это… Папа считает, что своим друзьям меня можно представить, только если я буду выглядеть вот так.

— Проходите, садитесь, — произнес я. — Сейчас принесу пиво.

— Звучит обнадеживающе. — Катя распустила волосы. Поймала несколько прядей и посмотрела сквозь них на меня. — Папе не понравилось, что я их крашу в черный цвет. Вообще-то они у меня светло-каштановые.

Она села на стул, наблюдая, как я открываю бутылки светлого пива. Заметив сломанный оконный шпингалет, нахмурилась:

— Что случилось?

— Ничего особенного. Расскажу через минуту.

— Опять кто-то вломился? Что-нибудь взяли?

Я отрицательно покачал головой и улыбнулся:

— Нечего брать.

— Зачем же тогда?

— Оказалось, что наша птица стоит гораздо дороже, чем мы ожидали. Долго рассказывать. Но не беспокойтесь. Все в порядке. Лучше сообщите, как ваши дела, и выпейте пива. Можно из горлышка, если вас не смущает столь изысканная одежда.

Она засмеялась, и только тогда я узнал прежнюю Катю.

— Сейчас расскажу. — Она потянулась за бутылкой. — В общем, вы уже довольно много знаете. Я же звонила. После этого покопалась еще в архиве, но ничего особенного не обнаружила.

— Думаю, то, что есть, уже колоссальная удача. Значит, птица существовала и после исчезновения из коллекции Банкса. И указан путь, где искать.

Кате не терпелось все выложить. С нее слетела усталость, она оживилась, повеселела. Поведала об архиве Фабрициуса. Большая часть бумаг связана с его научной деятельностью. Очень немногие имели отношение к пребыванию Фабрициуса в Англии. Причем Банкс не упоминается нигде. Она отыскала там еще два письма от француза Мартина, где говорилось о рисунках, которые хотел купить Фабрициус. О птице с острова Улиета больше ни слова.

— Как вы оцениваете мою работу? — спросила Катя, закончив рассказ.

— На отлично.

— Тогда докладывайте, что здесь.

— Не знаю, с чего начать. Полагаю, настоящее открытие сделано вчера, когда я встречался с Габби.

— Ого! — Она сделала большой глоток пива.

— Но ранее я побывал в Линкольне. Догадайтесь, кого я там засек?

Я рассказал о поездке в Линкольн и о фамилии «Андерсон» в книге гостей отеля. Катя вежливо выслушала, но, по-моему, не особенно заинтересовалась.

— Вот он, список девочек, родившихся в Ревсби в подходящее для нас время, — сказал я, вытаскивая из висевшего на стуле пиджака лист бумаги. — Все фамилии начинаются на «Б»:

1 янв. 1750. Мэри, незаконнорожденная дочь [нет записи].

29 сент. 1752. Мэри, дочь Ричарда Бернетта и его жены Элизабет.

18 апр. 1756. Мэри, дочь Джеймса Брауна и его жены Сюзанны.

20 февр. 1757. Мэри, дочь Уильяма Бертона и его жены Энн.

18 янв. 1761. Элизабет, дочь Джеймса Брауна и его жены Сюзанны.

— Больше всех меня заинтересовала Мэри Бертон. Родилась она поздновато, зато ее отец умер как раз во время отсутствия Банкса. Так что я подумал, что действительно натолкнулся на что-либо важное.

Я поднял голову и увидел, что Катя не слушает. Она внимательно смотрела на список и шевелила губами, словно что-то высчитывала.

— Вот, Фиц, посмотрите сюда. — Она показала на вторую строчку в списке. — Этот год нам подходит? Когда Банкс отправился в путешествие, ей было около шестнадцати и примерно девятнадцать, когда он вернулся.

— Да…

— Мэри Бернетт. Видите?

— Но фамилия Бернетт не заканчивается на «Н».

— Помните письмо? В какой оно было книге? Ну, письмо капитана Кука в адмиралтейство, которое он послал в начале второго путешествия. Там упоминалось о женщине, переодетой в мужчину.

Письмо я вспомнил, но все равно не догадывался, к чему она клонит.

— Бернетт. Я уверена, что та женщина выдавала себя за мистера Бернетта.

Мы поднялись наверх и нашли нужную книгу. Катя была права.

…За три дня до нашего прибытия на остров его покинул некто, назвавшийся Бернеттом. Он ждал прибытия мистера Банкса. Около трех месяцев. Вначале говорил, что прибыл для поправки здоровья, но потом заявил, что его намерением было отправиться в путешествие с мистером Банксом. Одним он сказал, что не знаком с этим джентльменом, другим же — что тот назначил ему здесь встречу, поскольку в Англии на борт принять не мог. Когда же он услышал, что мистера Банкса с нами нет, то воспользовался первой возможностью, чтобы покинуть остров. Внешности сей джентльмен был скорее обыкновенной и занимался собиранием растений. Однако поведение мистера Бернетта и его действия указывали на то, что он женщина. Это подтверждает любой, кто его видел. Он привез с собой рекомендательное письмо в Английский Дом, где обитал во время пребывания на острове. Следовало бы заметить, что Англию миссис Бернетт покинула примерно в то же время, когда мы готовились к отплытию…

— Ну как? — спросила она с нотками торжества в голосе.

— Может, это просто совпадение.

— Вряд ли. — Катя показала на мои записи. — Ее отец умер именно в то время, когда Банкс находился на борту «Эндевура». Вполне вероятно, что, когда Банкс сделал ее своей содержанкой, она взяла другую фамилию, а для поездки за пределы Британии пришлось использовать собственную. Это логично. К тому же Бернетт не слишком далеко от Брауна, верно? Бернетт, брунет, брун, браун[7]…

— Да, в те времена нравы были иные, чем в теперешних университетских общежитиях. — Я сложил листочки. — Завтра с утра отправляемся в Линкольн.

Мы ехали на север сквозь серый туман. Казалось, день так и не начнется и тусклое утро вскоре сменит ночь. В плоской равнине Линкольншира, которая проносилась мимо, преобладали различные оттенки охры. В основном мы молчали под аккомпанемент напряженного хриплого гудения двигателя, чувствуя себя удобно в обществе друг друга, чтобы иметь возможность заняться своими мыслями. Я размышлял над тем, сколько времени пройдет, прежде чем мы бросим эту безнадежную охоту и вернемся к нормальной жизни. Но этот странный антракт привлекал меня еще и тем, что можно было пока отвлечься от житейской прозы. Катя, очевидно, думала примерно о том же, потому что вдруг после долгого молчания засмеялась и промолвила:

— Трудно поверить, что это все происходит с нами на самом деле, правда?

Я кивнул:

— Да. Мы друг друга стОим.

Катя улыбнулась, потянулась и коснулась моей руки. Когда я бросил на нее взгляд, она уже снова погрузилась в раздумья, повернув голову к окну, за которым мелькали голые поля.

Мы прибыли в середине дня, но возникало ощущение, будто наступил вечер. В отеле везде горел свет, было тепло и уютно. Где-то совсем рядом чувствовалось присутствие хорошо натопленного камина, а из бара, стены которого были обшиты дубовыми панелями, доносились тихие пассажи фортепиано.

Катя осмотрелась.

— Мило. И очень по-английски. Только, боюсь, здешние цены мне не по карману.

Я улыбнулся:

— За все платит фирма. Когда найдем птицу, расходы вычтут из вашей доли.

Она пожала плечами, однако спорить не стала. Это меня тоже радовало, что я могу теперь хотя бы какое-то время не думать о деньгах. Убытки подсчитаем позднее.

Мы сняли два номера, поставили туда вещи и вышли на улицу. Я хотел показать Кате город. Сегодня было воскресенье, кругом тихо. Но холодно. После сумрачного зимнего дня наступившая вечерняя темнота казалась живительной. Узкие улицы вокруг собора освещали старинные фонари, все заведения вокруг еще работали: кафе, книжный магазин, ресторан. Их огни приглашающе мерцали на булыжной мостовой. Подняв голову, можно было видеть контуры собора на фоне неба. Сквозь прорехи в облаках выглядывали звезды. Наверное, ударит мороз.

Когда мы приблизились к собору, оттуда стали слышны звуки органа.

— Хотите, зайдем послушаем? — предложил я.

— Простите, но я не любительница. — Катя положила руку мне на плечо. — Вы идите, а я двинусь обратно, приму душ, согреюсь. Встретимся в баре.

Я вошел в тускло освещенный собор, сел в уголке. Службы не было, органист просто репетировал для вечерни. Собор я покинул умиротворенным, расслабившимся и с удовольствием предвкушал бокал вина в баре отеля. Однако там меня ждала встреча, которую я не предвидел. В углу у камина, удобно устроившись в большом кожаном кресле, сидел Карл Андерсон. Напротив него — стройная обворожительная Габби в облегающем красном платье. А между ними массивное серебряное ведерко, из которого выглядывала головка бутылки шампанского.

Это была зима, полная мечтаний и забытья. Снег выпал в Ричмонде в конце ноября и пролежал до февраля. Белое покрывало, наброшенное на их прошлое и окутывающее настоящее. Банкс приезжал верхом, темная фигура на светлом фоне. Снег намерзал на полы его плаща, а в доме шумно потрескивал камин, пахло нагретым вином и пряностями. Приближаясь в сумерках, он издалека видел светящиеся розоватые окна гостиной, а в спальне свет от единственной лампы и камина превращал желтовато-коричневые шторы в янтарные. Это место казалось не тронутым временем, отгороженным от остального мира дымом горящих поленьев. Там ничего не происходит и никогда ничего не изменится. Путь от города был долгий и медленный, дороги заснеженные, руки немели, держа поводья, но он наслаждался путешествием. И прибывал очищенным и обновленным, соответствующим приему, который его ждал. В солнечную погоду, среди ослепительной белизны, Банкс смотрел на детей, катающихся на коньках на замерзшем пруду, пожилых женщин, собирающих хворост, вглядывался в лица и чувствовал что-то вроде опьянения. Ему казалось, он всех их немного любит.

Мисс Браун никогда не выглядывала в окно, но всегда распознавала его приближение по звуку. Звяканье сбруи, топот мальчика, бегущего принять лошадь, затем шаги, негромкий уверенный стук в дверь и легкая поступь Дженни, служанки, спешащей открыть. Затем она слышала его голос. Слов никогда нельзя было разобрать, он говорил что-то тихо и оживленно. Некоторое время она продолжала заниматься тем, чем занималась, но вскоре начинала откладывать все в сторону, чтобы, когда он войдет, уже быть свободной подняться и приветствовать. Но самыми приятными бывали его приезды в зимней тьме, когда дом затихал на ночь. Это случалось всегда неожиданно. Банкс вдруг поднимался во время приема в каком-нибудь лондонском салоне, извинялся, объяснял, что ему нужно уйти, возвращался к себе в дом, поднимал переполох среди конюхов, требуя лошадь. Иногда он добирался до Ричмонда и видел, что весь дом спит, лишь ее окно едва озарено оранжевым сиянием. Мисс Браун слышала, как Марта тяжело ступает по половицам, с ворчанием отпирает дверь, шикает на него, когда он пытается заговорить, и начинала шевелиться и улыбаться этим звукам, а потом снова засыпала, пока дверь не открывалась со слабым скрипом. Мисс Браун откидывала половину одеяла и ждала в дремоте, когда он согреет руки у камина. Бывало и так: обнаружив Банкса среди глубокой ночи, свернувшегося рядом, она опять засыпала, улыбаясь, счастливая от мысли о пробуждении.

Когда он приезжал днем, она отбрасывала прочь все мысли о работе, и они проводили время у камина или гуляли по зимнему лесу, разговаривая о разном. Но тема значила меньше, чем факт самой беседы. Иногда они фантазировали, порой вдруг смеялись без причины. Деревья и поля вокруг пребывали в летаргии в ожидании весны, когда снова запустятся часы. В эти времена мисс Браун забывала о прошлом, которое привело ее сюда, и о страхах за будущее. Конец недели казался невообразимо далеким.

И он гнал от себя любое воспоминание, которое могло омрачить его полное счастье. Вечерами они затихали у огня и мечтали о мире, где все, включая их самих, было идеальным.

— Почему бы тебе не придумать способ выращивать ананасы на Болотах[8]? — говорила она.

— Там слишком холодно, — отвечал Банкс.

— А ты проложи под землей трубы с нагретой водой. Люди станут приезжать сюда из Бразилии, чтобы искупаться.

— А ты, — произносил он после размышления, — придумай способ выращивать мох и лишайник внутри дома. Просто для красоты. Будешь объезжать графства Англии, учить людей. За это тебя единогласно выберут в Королевское общество.

— Слишком молода, и к тому же женщина.

— Мы запишем тебя под именем Том Браун-старший.

— А можно, чтобы я просто рисовала лишайники?

— Конечно. Будешь путешествовать со мной по миру и рисовать собранные образцы. Мы с тобой удивим мир потрясающей коллекцией.

— Женщина на корабле?

— Я наряжу тебя юношей.

— Лишь ради моих рисунков? — Она приблизила лицо к его лицу и легонько провела губами по шее.

— Хм, очевидно, и не только ради них.

Улыбаясь, Банкс рывком притянул ее к себе и стал покрывать лицо поцелуями.

Когда февраль подступил совсем близко, а снег начал уступать воде, поездки Банкса стали медленнее и не так поднимали настроение. Время их как бы предупреждало: до отплытия корабля «Резолюция» осталось всего четыре месяца.

Встречи становились все более бурными, а расставания — мучительными. Они не желали думать, что все заканчивается, но помнили каждый день. Это не настраивало на шутливый лад. Даже когда они вместе чему-то смеялись, в этом чудилась какая-то нервозность, отчаяние, желание ухватиться за момент и держать его, сколько можно. Вместо прогулок они предпочитали сидеть тихо рядом, непрерывно касаясь друг друга.

И вот однажды, когда они лежали ночью в постели, а комнату освещал лишь огонь в камине, Банкс сказал:

— Я хочу, чтобы ты поехала со мной.

Ее голова покоилась на его груди. Она, вероятно, спала, но при этих словах пошевелилась и посмотрела ему в глаза. Сзади в камине слабо потрескивали поленья. Он ожидал смеха, каких-то шуток, а мисс Браун очень долго молчала, затем наконец, словно через силу, произнесла:

— Но это невозможно.

— Возможно! — С неожиданной энергией Банкс схватил ее за плечи. — У де Коммерсона[9] получилось. Его возлюбленная путешествовала с ним по миру, одетая пажом. Она видела страны Ост-Индии, Китай, Индию, удивительные, чудесные места!

— Но люди знали, кто она такая. — Ее голос звучал спокойно. — Эту женщину потом разоблачили.

— Ты могла бы подняться на борт корабля на Мадейре, — продолжил Банкс. — Там никто за тобой пристально наблюдать не будет. Я скажу Куку, что один из моих рисовальщиков ждет на Мадейре. Вот и все.

— Джозеф! Разве может женщина на корабле притвориться мужчиной? Там же все…

— На сей раз для моей группы выделят больше места. Об этом уже есть договоренность. Я потребую еще каюту, рядом со своей. Они не откажут.

Мисс Браун отвернулась, пытаясь представить себя подстриженную, втиснутую в тесный сюртук.

— Только подумай! — воскликнул он. — Ты своими глазами увидишь океаны и тропические леса, все, о чем мы говорили, своими собственными глазами. Побываешь со мной в землях, еще не нанесенных на карту, посмотришь в ночном небе на созвездие Южного Креста. Сможешь подставить лицо ветру, дующему из Антарктики, когда мы станем огибать мыс Доброй Надежды. Увидишь сама все, что воображала! Подумай об этом! Подумай, как это будет прекрасно!

Она сознавала, что подобное невероятно, что это просто безумие, рожденное долгими вечерами под зимними звездами. И все же свет от камина трансформировал его слова в яркие образы, а мечты, хранящиеся в самой-самой глубине, вдруг оказались на мгновение так близко, что их можно было потрогать руками. Ради этого она бы рискнула очень многим. И ради того, чтобы быть с ним. Хотя мисс Браун знала, что рано или поздно его потеряет.

Через неделю на оживленный постоялый двор Белл-Пост, заставленный почтовыми каретами, вкатил экипаж. Это было на середине пути между Лондоном и Батом. Экипаж ничем не примечательный, постоялый двор тоже, и слуга, который выскочил, чтобы помочь выйти прибывшим, был без ливреи. Из экипажа вышли двое, одетые скромно, но дорого. Наверное, мелкопоместные дворяне, подумал хозяин, приветствуя их и препровождая в отдельный номер. Его больше интересовала одежда гостей, чем лица, и потому он не заметил, с какой заботой относился тот, кто повыше, к другому, щуплому и бледному. Прислуживающая им женщина ко второму вовсе не приглядывалась. Ее внимание было обращено на крупного мужчину, красивого, с благородными манерами. Будь она внимательнее, то наверняка подивилась бы хрупкости сложения его спутника. Мальчику из паба, ринувшемуся придержать для них дверь, вообще заметить что-либо странное было мудрено. Сколько разных путников проходили мимо него каждый день. Однако он долго помнил сияющую золотую монету, которую тот, что повыше, прижал к его ладони.

И никто особо не озаботился, когда на утро экипаж отъехал, повернув к Лондону. То есть в ту сторону, откуда прибыл.

Она знала с самого начала, что они себя обманывают. Их попытки отрепетировать маскарад заканчивались успехом, поскольку окружающие были не слишком внимательны. Они выезжали таким образом еще несколько раз с одинаковым результатом. Вероятно, на корабле по пути на Мадейру все сойдет благополучно. Пассажир, сидящий тихо в своей каюте, — явление обычное. Да там никто особенно не приглядывается. Не до этого. Мисс Браун не нужно ни с кем разговаривать. Попросит принести еду, еще что-нибудь, и все. Банкс заверил, что команда не проявляет к пассажирам любопытства. Для них главное, чтобы ты оплатил проезд и не доставлял неприятностей. Тем более что большинство пассажиров будут мучиться морской болезнью. Команда к этому привыкла.

Но она знала, что на Мадейре все будет иначе. Банкс даст ей рекомендательное письмо в Английский Дом, где останавливаются англичане, и уж тут не преминут поинтересоваться гостем. Даже если она станет проводить все дни, собирая на холмах гербарий, избежать расспросов не удастся. Мисс Браун уже сейчас трепетала при мысли о позоре и унижении в случае разоблачения. И все же, что страшного случится? Защищенная рекомендательным письмом, она, наверное, может не бояться публичного разоблачения. Если и догадаются, то ей ничего не скажут, а станут судачить между собой. Это неприятно, но пусть судачат. В случае полного провала возвратится в Лондон первым же кораблем. Репутация Банкса не пострадает. Зато она увидит столько нового, получит незабываемые впечатления, сделает массу рисунков!

Но если ее не разоблачат на Мадейре, то на корабле «Резолюция» — обязательно. Одурачить Кука не удастся. Банкс всегда восхищался его проницательностью. Итак, капитан непременно узнает правду, и что тогда? Если это случится в самом начале, у нее будет возможность, краснея, незаметно исчезнуть с корабля, оставив Джозефа объясняться. Он что-нибудь придумает, они с капитаном посмеются, и к концу трехгодичного плавания все забудут. А если такое случится позднее, в открытом море? Можно ли после этого нормально существовать на судне? Конфуз, унижение и все прочее, но она будет там, когда корабль пересечет экватор, зайдет в Рио-де-Жанейро. Даже если Кук в порту потребует покинуть корабль, все увиденное уже будет при ней. Осуществится то, о чем она никогда не осмеливалась даже мечтать.

Имелось еще обстоятельство, которое приводило мисс Браун в трепет, о чем она не признавалась Банксу. Ей предстояло путешествовать одной. Без сопровождения. Она будет вынуждена во всем полагаться только на себя. О такой независимости ни одна женщина в ее мире никогда не помышляла. Одна мысль, что подобное возможно, вызывала в ней бурю волнения. В случае разоблачения ее ждут насмешки, презрение, но так или иначе жить с этим можно. После возвращения со временем все неприятное изгладится из памяти, останется лишь то, чего она достигла.

Банкс о вероятности провала пока не задумывался. Это опасно — любить и быть оптимистом. Он по-прежнему был слегка опьянен успехом и знал, что его план сработает, потому что он заставит его сработать. Главное — действовать решительно. Но даже у него возникали моменты, когда неожиданно становилось тревожно. Банкс иногда просыпался ночью в панике, что ее нет рядом. Затем долго лежал и смотрел на нее спящую, свернувшуюся под одеялом, прислушивался к дыханию, легкому, едва ощутимому. В такие моменты в нем пробуждалась необычайная нежность, и мысль о задуманной авантюре казалась в лучшем случае смехотворной. Отправляться ей одной в такую даль — немыслимое безрассудство, на которое она решается под его давлением, из-за его эгоизма. Банкс давал себе клятву, что утром отменит все планы. Но потом, проснувшись, возбужденный близостью ее тела, забывал ночные страхи и вспоминал, какая мисс Браун смелая, дерзкая, особенная, не похожая ни на одну женщину. Начинал гордиться, что она согласилась пойти на такой риск.

С наступлением весны Банкса захватили дела. В этот раз подготовка к путешествию осложнялась тем, что его осаждали бесконечные ботаники, таксидермисты, философы, священники, часовщики, лавочники, изобретатели, художники, спекулянты, торговцы, портные, нищие и оптимистичные отпрыски различных благородных семей. Каждый горел нетерпением завести знакомство, намекнуть на какие-то замыслы, предложить совет, подробно рассказать о своих талантах и обязательно что-нибудь попросить. Но самым скверным являлось то, что его планы по обустройству группы на борту оказались под угрозой срыва.

Неожиданно на его пути встал Кук. Для первого путешествия капитан выбрал корабль-угольщик, приземистый, с округлым дном. Судно медленное, зато устойчивое. «Эндевур» им хорошо послужил, но Банкс надеялся, что для второго путешествия капитан Кук выберет больший корабль. Адмиралтейство было готово на это согласиться, если капитан пожелает. Банкс запросил больше кают для группы и еще одну рядом со своей для личного живописца. Однако, к его смятению, капитан Кук отказался от фрегата и настоял на угольщике. Команда его выбор поддержала. Расстроенный этим решением, Банкс стал засыпать адмиралтейство раздраженными письмами, аргументируя свои потребности в помещениях для группы. В адмиралтействе к Банксу относились с большим уважением и решили сделать на корабле-угольщике «Резолюция» необходимые надстройки. В конце концов Банкс свои каюты получил.

Казалось, можно радоваться победе, но он по-прежнему чувствовал себя уязвленным. Ведь его рекомендации выбрать для путешествия большее судно не учли. Хуже того, это привело к конфликту с Куком, с человеком, которого он уважал и с кем прежде у него не возникало разногласий. Это поколебало уверенность Банкса в том, отнесется ли терпимо капитан Кук к появлению на борту еще одного пассажира. Меряя шагами комнату в доме на Нью-Берлингтон-стрит, Банкс пытался понять истинные причины своего гнева. Суровый, но справедливый, безукоризненно честный капитан, выходец из Йоркшира, обладал множеством достоинств, которыми Банкс не уставал восхищаться. Мысль, что он вознамерился в лучшем случае обмануть Кука, а в худшем — поставить его в неловкое положение, была не из приятных. Капитан Кук считался идеалом благородства, Банкс всегда стремился подражать ему, а намерение тайно провести на корабль свою возлюбленную можно было расценить как бесчестный поступок. Банкс чувствовал себя виноватым и не мог с этим примириться. Его начали раздражать достоинства капитана Кука. Их конфликт обострялся.

Удивительно, но чем сильнее сомневался Банкс, тем отчаяннее становилась мисс Браун, Лето в этом году пришло рано, дни стали длинными и жаркими, ночи короткими и душными. Относительно ее проезда на Мадейру все было договорено. Деньги, проживание… Фантазия стала приобретать реальные черты. Мисс Браун прокручивала в голове каждый этап путешествия — доехать в карете до Саутгемптона, найти корабль «Робин», подняться на борт и так далее, — репетировала все свои реплики, манеры, многократно повторяла имя и фамилию. И подавляла страхи, не давая им вырасти и подавить себя. В этот период Банксу нужно было постоянно находиться в Лондоне, так что его визиты стали нерегулярными и короткими. Теперь было легче представить, как все произойдет, когда он уедет, а она останется в Ричмонде. И чем больше она размышляла над этим, тем сильнее укреплялась в мнении, что все делает правильно. Не важно, что случится дальше.

За неделю до отплытия после наступления сумерек мисс Браун оделась в свой новый костюм и вышла из дома. На улицах царила тишина, лишь иногда попадались редкие прохожие. Горели огни в домах и тавернах у реки. Хмуро поблескивало темное стекло Темзы. Мисс Браун двигалась по городу, никем не замеченная, больше часа, прощаясь со знакомыми местами. Добралась до окраины, приблизилась к опушке леса. Предстоящая поездка ее жутко пугала. Она вгляделась во мрак, подняла голову к облакам, проносящимся мимо луны, порывисто вдохнула, выдохнула и почувствовала, что успокаивается.

Банкс прискакал к ней, чтобы объявить решение. Надо прекращать игру, пока не поздно. Это к добру не приведет. Они собирались провести эту ночь вместе. Последнюю. Назавтра она должна была отправиться в путь. Теперь он намеревался сообщить ей, что никакого пути не будет. Она остается. Банкс станет виниться, молить о прощении, скажет, что их затея безумна, на него нашло помрачение, капитана Кука провести не удастся. Потом они обсудят, как сложится их жизнь после его возвращения.

Он принял это решение и почувствовал невероятное облегчение.

На пороге дома в Ричмонде его встретила хмурая Марта. Протянула записку. Он раскрыл. Знакомый наклонный почерк.

Мой дорогой, прости меня. Если бы я провела еще одну ночь в твоих объятиях, то обязательно бы передумала. Легко бояться, когда ты рядом. Одна я не имею права на страх. Я знаю, ты приедешь, обнимешь и начнешь отговаривать. Поэтому я уезжаю сейчас. Уже все решено, нельзя малодушничать. Я буду ждать тебя на Мадейре. Найди меня там.

Подписи не было, но внизу листа он увидел приписку. Всего несколько строчек, мелкими буквами:

Сейчас темно, дует ветер, и мне почему-то страшно. Что бы ни выпало на нашу долю, я всегда буду думать о тебе. Если можешь, думай обо мне.

13

Знаток граммофонов

Поселившись в одном отеле с Карлом Андерсоном, я надеялся хотя бы немного его смутить. Полагал, вдруг он заволнуется, решит, что я иду по горячему следу, и наделает ошибок. Ничего подобного, волноваться пришлось мне.

Увидев меня, Андерсон заулыбался, поднялся, сделал приглашающий жест. Выглядел он в точности как в первый раз, уверенный в себе, пышущий нордическим здоровьем. Безукоризненно пошитый костюм сидел на нем идеально. Хорош собой, ничего не скажешь.

— А, мистер Фицджералд! Мы уже увидели в книге регистрации, что вы здесь. Добро пожаловать. — Его пожатие было крепким и чуть-чуть хозяйским. Вероятно, он являлся владельцем этого отеля, кто знает?

Габби тоже приподнялась:

— Привет, Фиц. Рада тебя видеть.

— Быстро ты здесь оказалась, — пробормотал я.

— Сегодня я позвонил Габриэлле, — охотно пояснил Андерсон, — предложил приехать, чтобы вместе отпраздновать. У меня такое чувство, что, возможно, это моя лучшая неделя.

Габби положила руку на его локоть.

— Кажется, Карл нашел птицу. — Ее глаза встретились с моими. Красивые. Но в них трудно что-либо прочитать.

Андерсон сделал знак, чтобы подали еще бокал, и положил руку мне на плечо, предлагая сесть.

— Давайте выпьем. Возвращение такого редкого экспоната необходимо отметить.

— Вы действительно ее видели? — спросил я, продолжая стоять.

— Пока нет. Но ожидаю увидеть в ближайшее время.

— Ясно. — Я опустился в просторное кожаное кресло. — Тогда еще есть надежда.

— Надежда? — Андерсон изобразил удивление. — А, конечно! Несколько минут назад мне посчастливилось познакомиться с вашей очаровательной спутницей. Катя, так кажется ее зовут? Я понял, что вы тоже провели кое-какие изыскания.

— Так, ничего особенного, — промолвил я.

— Почему же, архив Фабрициуса — это интересно.

Я вздрогнул. Мне не приходило в голову, что Катя может рассказать ему о поездке в Данию. Хотя конечно, разве можно устоять перед обаянием Андерсона?

— Могу вас заверить, этот след никуда не ведет, — продолжил Андерсон. — Возлюбленная Джозефа Банкса и все остальное. Я уже побродил по этим переулкам, там везде тупики. Жаль, что не сообщили мне, я бы избавил вас от ненужных хлопот. Мне точно известно, где находилась птица в начале двадцатого века и кто стал ее владельцем позднее. Дело в том, мистер Фицджералд, что на меня уже несколько месяцев работает бригада исследователей. Сегодня работа завершена. Жду результат. Очевидно, завтра покажу вам птицу.

— И рисунки? — спросил я, не сводя с него глаз.

— Рисунки? — Он спокойно посмотрел на Габби. — Ах да, рисунки Руале. Извините, что я не рассказал о них в прошлый раз. Это другая история, другие деньги. Знаете, в подобных ситуациях осторожность не повредит.

— Вы полагаете, они будут там, когда найдете птицу?

— Думаю, это разумно. Рисунки никогда не выставляли на продажу. Ни в одном источнике не упоминается даже, что их кто-либо видел. Значит, есть основания полагать, что они по-прежнему находятся там же, в том же самом футляре, что и птица. Финчли, видевший их в девятнадцатом веке, считает, что они были надежно спрятаны. Конечно, может оказаться, что рисунки не имеют отношения к Руале, но, мне кажется, Финчли — надежный свидетель. Завтра я намереваюсь подтвердить это.

Андерсон поднял бокал.

— Всего один вопрос. Зачем надо было вламываться в мой дом?

Грубоватость моего тона резко контрастировала с уютной атмосферой предупредительности, царившей за столом. Андерсон скользнул взглядом по моему лицу, хотел что-то сказать, но я продолжил:

— Разумеется, это совершили не вы, а ваши люди. Уверен, сами вы подобными делами не занимаетесь. Но могли бы их хотя бы попросить, чтобы действовали аккуратнее. Разве обязательно разбрасывать повсюду бумаги?

Он прищурился.

— Кто-то рылся в ваших записях?

— Вас это удивляет?

Он смело встретил мой взгляд.

— Примите мои заверения, мистер Фицджералд, что ко мне это не имеет никакого отношения.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга.

— Тогда кто же это сделал?

Вмешалась Габби:

— К твоему сведению, птицей интересуется не только Карл. Вероятно, кто-то из них…

В этот момент что-то за моей спиной привлекло внимание Андерсона, и он поднялся. Я развернулся. В дверях бара нерешительно стояла Катя, вся в черном. Андерсон ее окликнул по-норвежски или по-шведски. Затем добавил по-английски:

— Присоединяйтесь к нам. Сейчас откроем еще бутылку.

Не могу сказать, что я чувствовал себя в своей тарелке, хотя Андерсон старался создать непринужденную обстановку. Никаких разговоров о птице. Он рассказывал о своей молодости, о работе палеонтологом в Америке, разные забавные истории. Катя много смеялась. Потом он повернулся к ней и спросил что-то по-шведски, оставив нас с Габби как бы наедине. Но в присутствии Андерсона легкость, возникшая между нами во время недавней встречи, исчезла. Беседа не клеилась. Иногда Габби кидала любопытные взгляды на Катю и отвечала невпопад.

Андерсон стал предлагать нам поужинать вчетвером, но с меня было достаточно. Я поспешно сообщил, что у нас с Катей забронирован столик в ресторане у собора. На улице пришлось признаться, что это неправда.

— Просто не хотел проводить вечер с Андерсоном.

Катя удивилась:

— А мне он показался дружелюбным и очень интересным.

— Андерсон вам понравился?

— Не знаю. Я его представляла иным. — Она взяла меня под руку, и мы двинулись по узкой улице. — Он привык всегда побеждать. Вот эту черту в людях я не очень ценю.

С минуту мы шли молча.

— Зачем вы рассказали ему о своей работе в архиве Фабрициуса? — наконец спросил я. — Ему это знать не обязательно.

— Я ничего не рассказывала. — По тону чувствовалось, что Катя обиделась. — Лишь упомянула, что просмотрела кое-какие бумаги. А о находке ни слова.

— Похоже, он все знает. Заявил даже, что это тупик.

— Послушайте! — Она остановилась. — Может, вы сами проговорились Габриэлле?

— Габби? — Я почувствовал, что краснею. В тот вечер в ресторане, когда вино лилось рекой… может, действительно проговорился?

Катя внимательно смотрела на меня, затем пожала плечами, и мы отправились дальше. Ужин в этот вечер прошел невесело.

Утром мы явились в архив графства к открытию. Сотрудница с милым лицом меня узнала.

— Вам нужны те, чьи фамилии начинаются с буквы «Б»? — спросила она с улыбкой.

— Нет, — ответил я. — Только Бернетты.

Она кивнула.

— Ищете кого-нибудь конкретного?

— Не совсем. Собираемся начать с Мэри Бернетт, а там посмотрим.

Конечно, наши поиски имели мало смысла, если вспомнить, какую уверенность в победе продемонстрировал Андерсон вчера вечером, однако я надеялся, что его план все равно может дать трещину.

Сидящая рядом Катя деловито вставляла в аппарат микрофильм. После вчерашнего вечера наше взаимопонимание слегка нарушилось. Пытаясь вернуть все в прежнюю колею, я показал ей то, что нашел в свой прошлый приезд сюда.

— Хорошо, — произнесла Катя отрывисто. — Очевидно, это Мэри Бернетт. Ее отец умер во время путешествия Банкса. Давайте посмотрим, что с матерью?

Мы отыскали нужный ролик микрофильма, внимательно его просмотрели.

— Ничего, — заключила Катя. — Означает ли это ошибку?

— Не обязательно. Может, ее мать умерла где-нибудь в другом месте. Есть много причин, почему она не погребена в Ревсби.

— А сама Мэри? Не вернулась ли она сюда после прекращения связи с Банксом?

Я кивнул:

— Все могло случиться. Вышла замуж за кого-то отсюда. Умерла здесь.

Мы затеяли долгую нудную проверку. Просмотрели все записи регистрации браков в Ревсби за последующие сорок лет, регистрации смертей за последующую сотню лет. Нигде Мэри Бернетт не упоминалась. Затем в надежде на чудо, начали просматривать книги регистрации соседних приходов. Прервались, только чтобы съесть несколько сандвичей на обед, и продолжили. В три часа сделали перерыв. В читальном зале на стене висела карта графства.

— Линкольншир занимает большую территорию, — промолвил я.

— И тут много приходов, — согласилась Катя.

— А почему мы решили, что она обосновалась здесь? А не в Норфолке? Или в Йоркшире? Там тоже полно приходов.

К четырем часам наши глаза устали, а список Бернеттов разросся до невероятных размеров. Мэри Бернетт больше нигде не встретили. В четыре тридцать мы решили, что пора заканчивать. Собрали наши записи. Катя скрылась в дамской комнате, а я задержался у главной стойки. Знакомая сотрудница обратила внимание на мой удрученный вид.

— Не повезло?

— Боюсь, что да. Бернеттов много, а той, что нужно, нет.

Она оглядела читальный зал.

— Сюда приходит один джентльмен. Составляет генеалогическое дерево своей семьи. Я его часто вижу. Как-то он упомянул, что ищет Бернеттов. Я вспомнила его, когда вы утром назвали фамилию. Хотела даже вам его показать, но он сегодня не появился. Если бы вы пришли завтра… Его зовут Берт. Я вас познакомлю.

Вернулась Катя. Мы договорились встретиться в семь и обсудить ситуацию. Она не стала меня ждать и пошла, подняв воротник пальто. Я глядел ей вслед. В конце квартала она обернулась и, прежде чем свернуть за угол, помахала рукой.

Воспрянув духом, я принялся размышлять, куда сейчас податься. Вдруг меня окликнула добрая сотрудница архива:

— Извините, сэр! Я подумала, вам это поможет.

Она сунула мне в руку листочек бумаги, подмигнула, что меня необыкновенно удивило, и поспешила обратно в помещение. На листке аккуратным почерком было написано: «Берт Фокс», и рядом номер телефона.

* * *

Удача пришла к моему деду поздно, когда он уже почти махнул на все рукой. Достать деньги в Лондоне на организацию экспедиции надежды не было. Всему виной была его репутация взбалмошного фанатика. Он и прежде покладистым характером не отличался, а тут и вовсе превратился в угрюмого ворчуна. В 1933 году его неожиданно пригласили в Нью-Йорк на конференцию клуба путешественников. К тому времени прошло уже двадцать лет с тех пор, как Чапин обнародовал свое павлинье перо из Африки, и каждый год мой дед с ужасом ждал, что птицу наконец там обнаружат. В кулуарах клуба он познакомился с неким Майерсоном из Южной Африки, владельцем алмазных копей. Выяснилось, что Майерсон — коллекционер редких птиц.

Делать мне все равно было нечего, и я решил позвонить по этому номеру. После четырех гудков ответил мужской голос.

— Извините, — начал я, осознавая, что не придумал никакого предлога, — это Берт Фокс?

— Да. — Голос хриплый, но приветливый.

— Моя фамилия Фицджералд. Я провел сегодня день в архиве графства, и сотрудница посоветовала обратиться к вам. Очевидно, вы сумеете мне помочь.

— Это, наверное, Тина. Я рассказывал ей о своей работе. Кого именно вы ищете?

Я сказал, что ищу Мэри Бернетт, которая родилась в Ревсби в 1752 году, а в 1770-е годы жила в Лондоне. Он вежливо выслушал.

— Вряд ли я смогу вам помочь. Ревсби не по моей части.

— Но если вы хотя бы что-нибудь знаете о Бернеттах из Линкольншира, где бы они ни жили, это бы мне очень помогло.

Он подумал.

— Если желаете поговорить, приезжайте. Я дома весь вечер.

Минут через двадцать автобус остановился на перекрестке. Небольшой поселок, дома почти все одинаковые, эдвардианских времен, трехэтажные, из красного кирпича. Садики перед домами окружены темной живой изгородью с вкраплениями ракитника и тиса. С деревьев капало после прошедшего недавно ливня. На подъездной дорожке нужного мне дома стоял старый «форд», другой автомобиль покоился на кирпичах, без колес, в глубине гаража, двери которого были распахнуты.

На пороге появился хозяин. Не знаю, каким я его представлял, но уж точно не таким. Высокий, жилистый, слегка сутулый. Редкие волосы зачесаны назад, образуя длинный серебристый хвостик. Одет в белую мешковатую рубаху без ворота и коричневый замшевый жилет. Лицо испещрено морщинами настолько, что непонятно, улыбается он или хмурится. Руки в пятнах чего-то темного. Чернила или машинное масло.

— Вы интересуетесь Бернеттами? — спросил он, приглашая меня в дом. — Проходите. Я работаю, но разговору это не помешает.

В комнате, куда он меня ввел, на первый взгляд царил хаос. Множество полок и столов были заставлены старинными граммофонами и довоенными патефонами. Повсюду — на столах, на полу — разбросаны винты, заводные ручки, разнообразные металлические предметы. На середине комнаты стояли три старых низких дивана, заваленные пластинками в белых бумажных конвертах. БОльшая часть комнаты находилась в тени. Огромная настольная лампа с меняющимся углом ярко освещала один из столов в центре, где стоял разобранный граммофон.

— Вот такое у меня занятие, — произнес Берт Фокс. — Граммофоны. Знаете, сколько с ними возни? — Он показал на стол. — Вот этот вчера привез один джентльмен из Кента. Садитесь.

Я нашел пустое пространство на диване, достаточное, чтобы втиснуться. Пластинка из стопки на подлокотнике соскользнула мне на колени.

— Семьдесят восемь оборотов, — удивился я. — Большая редкость.

— Конечно. Но сохранились еще ценители подобного звучания. Прослушивают вот на таких аппаратах. — Он обвел рукой комнату.

Я терпеливо ждал, пока Берт Фокс, зажав в углу рта сигарету, закончит небольшую лекцию о влиянии конструкции граммофона на качество звуковоспроизведения.

— Мне сообщили, что вы заняты составлением родословной, — промолвил я, когда появилась возможность сменить тему.

— Да. Это все ради мамы. Ей захотелось. Маме перевалило за девяносто, но она по-прежнему полна жизни.

Пришлось сделать в уме перерасчет его возраста. Я полагал, что Берту под шестьдесят, а он старше. Наверное, за семьдесят.

— Впрочем, не могу сказать, что эта работа доставляет мне удовольствие, — продолжил Берт. — Нудно.

— У вас в семье были Бернетты?

— Со стороны отца. Вначале я сделал все, что касается материнской линии. Это было довольно легко. Они почти все местные. Несложно проследить много поколений.

Я поведал ему о своих трудностях с Мэри Бернетт из Ревсби. Он покачал головой:

— Боюсь, не сумею вам помочь. В той части графства, где Ревсби, наши не жили. Одна ветвь происходит из северных графств, другая — из Линкольна. Мэри Бернетт мне ни разу не попадалась.

— А кто породнился с Бернеттами? Ваш дед?

— Нет. — Берт затянулся сигаретой. — Все произошло много раньше. — Он отошел и вернулся с листом бумаги. — Смотрите. Вверху — это я, родился в 1925 году. Ниже мой отец, затем дед, Мэттью Фокс, родился в 1856 году. Произвел на свет моего отца в возрасте сорока лет. Дальше идет прадед. Этот тоже женился поздно. Так вот, с Бернеттами породнился дед моего деда. Тоже Мэттью.

Алберт Фокс, род. 1925

Генри Фокс, род. 1896

Мэттью Фокс, род. 1856

Джозеф Фокс, род. 1804

Мэттью Фокс, род. 1764

— Вы потратили на это уйму времени, — произнес я. — Чтобы забраться так далеко.

— Нет. Фокс — фамилия короткая, встречается не часто. Не так уж сложно было выбраться из дома и посидеть в архиве пару дней в неделю. Вот с их женами пришлось повозиться. Мой дед, например, женился дважды. И фамилии у его избранниц были очень характерные — Смит и Джонс. Вы представляете?

— Но вам удалось докопаться до всех?

— Сделал что смог. — Он стал перебирать детали граммофона на столе.

— Последний в списке, вы сказали, взял в жены женщину с фамилией Бернетт?

— Да, но это не ваша. — Берт затянулся сигаретой. Было ясно, что остальные Бернетты его мало интересуют. Затем он похлопал по списку: — Эти трое, начиная с моего прапрадеда, венчались в одной церкви. Так что проследить было очень легко. А вот мой отец поломал традицию и женился на моей матери в Корнуолле. Она жила там с кузиной. — Он усмехнулся. — Сам я регистрировал брак в бюро записей гражданского состояния Финсбери-Парк. Но вообще за Фоксами проследить легко, они мало переезжали с места на место. В основном фермеры-арендаторы, все из прихода Эйнзби.

Берт опустил голову и не заметил, как я подался вперед.

— Подождите, подождите. — Мой тон заставил его поднять голову. — Вы сказали «Эйнзби»?

— Вот именно. Эйнзби.

— То есть Эйнзби не фамилия, а населенный пункт?

— Да. Небольшая деревня недалеко отсюда.

Я быстро поднялся:

— Если не возражаете, мистер Фокс, я побегу. Нужно кое-что проверить. Очень приятно было побеседовать. Я узнал много полезного.

Наверное, мой неожиданный уход удивил его, но он не подал вида. Проводил меня до двери и смотрел вслед, как я спешу к автобусной остановке. Я с трудом удерживался, чтобы не побежать.

Банкса поразила собственная реакция на ее отъезд. Ни злости, ни обиды, ни раздражения на ее глупость, ни чувства вины, что это из-за него она пошла на такое безрассудство. Ничего.

Его первой мыслью было ее остановить. Он потребовал, чтобы Марта сказала время отплытия корабля «Робин», прикинул в уме. Если сейчас же вернуться в Лондон и сразу отправиться в путь, то он будет в Саутгемптоне до отплытия мисс Браун. Но и до его отплытия оставались считанные дни. Нужно находиться в Лондоне. Исчезнуть сейчас на несколько дней — значит поставить экспедицию в затруднительное положение и привлечь внимание к причинам своего отсутствия. Он напишет письмо и отправит с посыльным. Станет умолять ее вернуться, пообещает… Что пообещает? Этот вопрос снизил градус возбуждения. Прошло полчаса, и после мучительных размышлений Банкс скомкал в руке письмо. Затем разжал кулак и начал катать бумажный шарик по ладони. Она ушла, и он тут ни при чем. Это не потому, что он ее вынудил, — ей самой надо было уйти. Наверное, можно было бы уговорить ее остаться. Выросшая в клетке птица боится неба. Но, сидя сейчас в маленькой гостиной, он вдруг остро ощутил ее потребность вырваться на волю, вздохнуть полной грудью.

Банкс скакал в Ричмонд, уверенный, что предотвратит катастрофу. Теперь, по дороге назад, он наконец осознал, как важно было для нее уехать, и только сейчас понял, что на самом деле означала независимость мышления, отличающая мисс Браун от других женщин. Прежде эту независимость он был склонен рассматривать как внешний признак, вроде оперения птицы. Не видел глубины, не постигал, что эта независимость являлась частью ее существа, делала ее той, какая она есть. Вероятно, причиной тому была любовь или воздух, в ту ночь какой-то особенный, но на него вдруг снизошло невероятное спокойствие и ощущение понимания, которое, он думал, останется с ним навсегда.

Банкс преисполнился решимости следовать ее примеру. В последние месяцы он начал бояться осуждения общества, размолвок с Куком и больше всего — крушения своих планов. Чтобы избежать этого, он был готов порушить надежды, которые сам же в ней и взрастил. Если бы их замысел сейчас провалился, это случилось бы из-за его трусости. Он обязан заставить этот замысел сработать.

Добравшись до дома на Нью-Берлингтон-стрит, Банкс слушал бой часов и думал о мисс Браун. Эту ночь они мечтали провести вместе, и вот теперь сон не шел. Он забывался на какое-то время и просыпался вновь. Его одолевали видения. Вот она впервые вышла на палубу, держится прямо в своем мужском костюме, по лицу хлещет дождь вперемежку с соленой водой; а вот она в темноте каюты, раздевается при горящей свече, расстегивает рубашку, медленно, пуговица за пуговицей. Мысль о ее прибытии на Мадейру и о том, как она станет ожидать его там в этой тропической жаре, приводила Банкса в крайнее возбуждение. Он представлял свое прибытие на остров, как они встречаются где-то на людях, разговаривают, как мисс Браун препровождают в каюту, подготовленную на борту корабля «Резолюция». Вечером Банкс предлагает распить бутылку вина в ее каюте. Запирается дверь, он прикладывает палец к губам и очень медленно раздевает мисс Браун, отвлекаясь после каждой пуговицы на поцелуи. И вот она перед ним обнаженная… Он мечтал и клялся себе, что сделает все, чтобы это сработало.

А утром пришла весть, изменившая ход его жизни. Морской департамент подверг сомнению мореходные качества угольщика «Резолюция». Испытание так встревожило лоцмана, назначенного вывести корабль из Темзы, что он написал убийственное заключение: «Корабль неустойчив и непригоден к плаванию». В адмиралтействе повелели принять срочные меры. Надстройки, сооруженные для размещения группы Банкса, следует разобрать. Никаких дополнительных кают не будет. Так что его мечты при свете дня обернулись фантазиями.

К этому мисс Браун не была подготовлена. Ничего не знала о море, о кораблях и очень мало о мужчинах, которые ими управляли. Хуже того, она вскоре осознала, что ничего не знает о том, как мужчины ведут себя с другими мужчинами. Оказывается, их манеры иные. Грубее, язык жестче. Но тревожило ее даже не это. Создавалось впечатление, будто снят невидимый кордон, окружавший ее всю жизнь, и любому позволено к ней прикасаться. Пусть даже не намеренно. Поднимаясь на борт корабля, мисс Браун воспринимала любой толчок как провокацию и впадала в панику. Начала понимать, лишь когда увидела, как те же самые мужчины обходят женщину.

Она была уверена, что от разоблачения ее спасла суматоха, царившая перед отплытием. Никому на борту «Робина» ни до кого не было дела. Она проскользнула в свою каюту, как кролик в нору, и села вся сжавшись, с колотящимся сердцем. Паника переросла в отчаяние, которое вскоре стало безысходным. Она так и просидела в ступоре целых восемь часов, не откликаясь на призывы к еде и вспрыгивая всякий раз при звуке шагов, приближающихся к двери ее каюты. Желала лишь одного — чтобы ее оставили в покое и путешествие, о котором она так мечтала, поскорее закончилось.

Корабль поднял якорь, и она почувствовала, что спасения нет. Захотелось плакать. Звуки на корабле были для нее совершенно незнакомыми. Даже язык, на котором говорили. Какой-то странный, злой. В первую ночь мисс Браун лежала, не в силах заснуть. Борта стонали и скрипели, люди что-то кричали, получая в ответ тоже крики. Значения слов она не понимала. В конце концов забылась сном одетая, свернувшись под одеялом. Перед тем как заснуть, взмолилась к нему, чтобы он пришел и вызволил ее из этого ада.

Среди ночи мисс Браун в ужасе проснулась. Ей показалось, что корабль терпит бедствие. Все вокруг стонало и трещало под напором волн. Стены каюты резко качнулись и остановились, затем очень противно накренились в противоположную сторону. Внутри зародился новый страх. Она выскочила из-под одеяла в тот момент, когда каюта снова закачалась, пуще прежнего. Этот новый страх был настолько силен, что вынудил мисс Браун выйти из своего убежища. Она открыла дверь, вгляделась. Ожидала, что услышит крики о помощи, увидит метания обезумевшей от ужаса команды. Но ничего такого не было. Лишь скрипы и стоны корабля. Выскользнула в коридор и рискнула пройти чуть дальше. Навстречу шел мальчик с огромным кувшином. Она еле слышно поинтересовалась, все ли в порядке на корабле.

— Первый раз в море? — улыбнулся он. — За последние полчаса вы третий, кто спрашивает меня об этом. Лишь легкое волнение, сэр. Ветерок поднялся на Ла-Манше. Дальше будет хуже, чем сейчас. Это точно.

Подбодренная его спокойствием, которое смягчало мрачное пророчество, она полезла в карман, вытащила монету и попросила принести что-нибудь поесть. Увидев монету, мальчик чуть не уронил кувшин. Он пообещал не только еду, но и постоянное внимание на все время плавания.

— Я буду почти постоянно находиться в своей каюте, — произнесла она.

— Так делают многие, сэр, хотя, когда поднимется ветер, вам может понравиться побыть немного на воздухе.

Оба его предсказания сбылись через три дня. К тому времени мисс Браун уже оправилась от потрясения первого вечера, проведенного в каюте, и начинала чувствовать если не уверенность, то по крайней мере что-то похожее. Пока ее никто ни в чем не заподозрил, у нее есть исполнительный слуга, и к этой одежде она уже привыкла, частично потому, что еще ни разу не раздевалась. И все же, когда «Робин» вышел в бурное море, она инстинктивно опять начала бояться неминуемого крушения. На сей раз смятение удалось подавить быстро, но оно сменилось тупым коловращением под ложечкой. Поразмышляв несколько минут, мисс Браун неожиданно выпрямилась, потянулась за плащом и поковыляла на палубу. Ее путешествие начиналось всерьез.

* * *

Время перед отплытием корабля «Резолюция» было самым трудным в жизни Банкса. Днем оно ускорялось до невозможности, зато к вечеру останавливалось, когда он мерил шагами комнату, слишком удрученный и переполненный эмоциями, чтобы заснуть. В расстройстве своих планов Банкс обвинял других, и прежде всего Кука. Все члены Морского совета стали его врагами. Завидуют успехам, им не нравится, что он, ученый, что-то говорит о морских делах. Лорд Сандвич из адмиралтейства упрям, введен в заблуждение или следует дурному совету. Их мнение не могли поколебать никакие его доводы. Однако Банкс продолжал осаждать Морской совет, заявляя о своих требованиях в весьма сильных выражениях. Он был настолько взвинчен, что забыл о сдержанности.

Неудивительно, что победил Кук. Банкс был богат, знаменит, имел влиятельных друзей. Это все, несомненно, имело вес в адмиралтействе. Но поскольку речь шла о снаряжении дорогостоящей экспедиции на край света, мнение профессионального мореплавателя почиталось главным. Банкс кипел негодованием.

Позднее — много позднее — он осознал, что происходило в те дни. А пока ничего не было ясно. Как же так, Банкс потратил столько своего времени и денег, собрал группу уникальных специалистов, чтобы двигать вперед науку, а теперь его планы сорваны из-за упрямства и невежества? Его мнением пренебрегли, причем демонстративно. Он ощущал глубочайшее разочарование и личную обиду. Когда он думал о том, как это воспринимается в обществе — такое явное, унизительное пренебрежение, — в нем вскипала неконтролируемая ярость. После подобного акта вероломства отправиться в плавание с Куком Банкс не мог.

И его сводила с ума мысль о прекрасной женщине в мужском костюме, плывущей сейчас на Мадейру. Как он мог прибыть туда и сказать ей, чтобы она возвращалась назад одна, а он поплывет дальше? Как признаться, что его публично унизили, пресекли попытку подготовить для нее каюту? И возможно ли вообще продолжать дальше жить, если он смирится и поплывет дальше? Их встречу на Мадейре ранее Банкс предвкушал стрепетом. Теперь она внушала ему ужас.

Час отплытия приближался, а Банкс продолжал размышлять и предаваться ярости. Он написал еще одно письмо в адмиралтейство и немедленно получил ответ. Ему намекали, что он не вправе вмешиваться в дела капитана Кука, но одновременно сообщали, что почти все его требования по размещению группы удовлетворены. На корабле «Резолюция» возвращена на место пристройка. Уберут лишь одну каюту. Ту, что планировалась рядом с его каютой, которую незначительно уменьшат. Вот и все.

Уберут лишь одну каюту! Банкс чувствовал, что сходит с ума. Именно эта каюта значила для него все. С белым от гнева лицом он написал в адмиралтейство, что подобное отношение делает для него невозможным достижение поставленных целей и у него нет выбора, кроме как отказаться. Одновременно он написал Куку и попросил, чтобы с корабля сгрузили все его имущество.

Отправив письма, Банкс просидел полчаса за столом, дрожа от гнева. Затем нервно заходил по кабинету, пока не остановился у окна.

«Я унижен. У меня не было выхода. Это дело чести. Она поймет».

Банкс представил мисс Браун на корабле, в море. Скоро плавание закончится. Боже, как она будет счастлива!

Он оставался у окна, пока в комнате не померк свет.

* * *

Шторм трепал корабль всю ночь. Когда мисс Браун впервые вышла на открытую палубу, небо у горизонта светилось фиолетовым светом, а подхваченные ветром дождевые струи били в лицо почти горизонтально. Но ей было не до этого. Добравшись до поручней, она наклонилась, и ее вырвало. Затем один приступ следовал за другим почти без перерыва, пока желудок не заломило отболи. Она стояла там, как показалось, целую вечность, безразличная ко всему, кроме внутренних ощущений. Однажды, ожидая очередного позыва, мисс Браун посмотрела направо и увидела нескольких пассажиров, подверженных тому же недугу. Желудок начал опять сокращаться, и она наклонилась, не обращая ни на кого внимания.

Она промокла, замерзла, но обнаружила, что чувствует себя лучше. Небо стало совершенно черным, качка уменьшилась. Мисс Браун вернулась в каюту, умылась, переоделась и через несколько минут снова вышла на палубу. Ей понравился ветер. Палуба опустела. Она прошлась, огляделась. Дождь перестал, и шторм начал стихать. Свежий ветер холодил кожу, и мисс Браун почувствовала себя лучше. Больше того, она почувствовала себя хорошо. Даже ощутила прилив счастья. Да, она счастлива на этой холодной пустой палубе. Сзади занимался рассвет, окрашивая небо в разные цвета. Запахнув туже сухой плащ, она улыбнулась, приветствуя новый день. Ночь удалось пережить. Чуть больше недели, и она будет на Мадейре.

14

Достижения Андерсона

В любой экспедиции многое зависит от везения. В тот вечер, возвращаясь на автобусе в центр Линкольна, я гадал, не был ли Берт Фокс моим небольшим везением. Однако поздновато он ко мне явился. Если поразмышлять, то в этом нет ничего удивительного. С моим дедом происходило нечто похожее.

Странно, но Майерсон поверил в существование африканского павлина, хотя к тому времени в это не верил больше никто, и выразил готовность пожертвовать значительную сумму на экспедицию в бассейн реки Конго. Какими бы резонами меценат ни руководствовался, жизнь моего деда круто изменилась. Он тоже поверил в удачу, к нему вернулась энергия, которую он, казалось, утратил по причине долгой болезни. Но деньги Майерсона не покрывали все расходы, и мой дед с решимостью, граничащей с отчаянием, бросился добывать остальные. Пришлось заложить дом и занять под наследство жены, после чего можно было начать подготовку экспедиции.

Примерно в это время, вероятно, под влиянием эйфории, дедушка посетил Девон, так что к моменту, когда его корабль поднял паруса, моя бабушка была беременна. Скорее всего он об этом ничего не знал, а если бы даже и знал, никакой бы разницы не было. Как свидетельствуют источники, мой дед пребывал не в самом лучшем состоянии, чтобы возглавлять экспедицию. Никаких признаков объективного мышления, одна лишь одержимость целью. Альпинисты называют это лихорадкой вершины. Признаки такой лихорадки я чувствовал у себя.

Автобус привез меня обратно в центр Линкольна в начале восьмого. Катя уже ждала в баре отеля. Я боялся встретить там Андерсона, но зал был почти пуст. В одном углу сидела Катя, а в другом пожилые супруги вполголоса из-за чего-то ссорились. Думаю, Катя все поняла по моему виду, когда я прошел прямо к ней, сел и положил на стол два листа ксерокопий.

— Нас обдурили.

Она посмотрела на ксерокопии.

— Ничего не понимаю. Это письмо в Стамфорд…

— Да. Но где тут сказано, что адресат живет в Стамфорде?

Катя пожала плечами:

— В письме ничего. Только на конверте.

— Вот именно. — Я взял ксерокопию конверта, на котором было написано:

Мисс Марте Эйнзби

Олд-Мэнор

Стамфорд

Линкольншир

— Оригинал мы не видели. Поттсу досталась лишь ксерокопия. Теперь слушайте: Эйнзби — не фамилия, а название деревни в графстве Линкольншир.

— Конечно! Фамилию и название деревни поменяли местами. Всего два слова. Это нетрудно — вырезать и вклеить. А потом сделать ксерокопию.

— Причем намеренно темную, некачественную, — добавил я.

Катя взглянула на листки.

— Мы искали не тех и не в том месте. Надо было наводить справки о Стамфордах, которые жили в Эйнзби.

— Вот именно. Поэтому в окрестностях Стамфорда и не оказалось Олд-Мэнор. Но могу поспорить, что он найдется в Эйнзби.

— Боюсь, что не найдется, мистер Фицджералд. Олд-Мэнор сгорел в Эйнзби в последнюю войну.

Я оглянулся. Сзади стоял Поттс. Мы были настолько поглощены беседой, что не заметили, как он подошел.

— Позвольте представиться — Поттс, — произнес американец, как всегда чуть нараспев, и протянул Кате руку. — Я видел вас в Стамфорде, куда мы все помчались, одураченные.

Катя тоже назвала себя, и он в ответ весело подмигнул ей, похожий на слегка флиртующего любящего дядю. Он был в том же твидовом костюме и выглядел как сельский доктор 1930-х годов, по-прежнему обаятельный.

— Извините, что вмешался в разговор. Поверьте, я и не думал подслушивать. Но, судя по всему, вы в своих изысканиях зашли настолько далеко, что догадались о существовании деревни Эйнзби. Позвольте мне отлучиться в бар, чтобы мы могли за это выпить. — Поттс двинулся к бару и вернулся с бутылкой красного вина и тремя бокалами. — Но не думайте, что я вас сильно опередил. — Он разлил вино по бокалам. — До меня дошло это только вчера. Вы верите в совпадения? Я просидел в Лондоне пару дней без идей и вдохновения. Затем собрался уже возвращаться в Штаты, вышел прогуляться в последний раз и случайно остановился у магазина в районе Ковент-Гарден, где продают географические карты и всякое такое. Называется «Магазин Стамфорда». Вам он известен?

Я кивнул:

— Это довольно известный магазин. Но он называется «Магазин Станфорда». Через «н».

— Правда? Хм… но все равно достаточно близко, чтобы надоумить. Я стоял как столб, люди обходили меня, некоторые натыкались. Наверное, удивлялись, чего этот толстый старый американец хлопает себя по лбу. Увидев название магазина, я осознал, каким глупцом был. Представляете, даже покраснел. Видимо, пришло время отправляться на покой. — Он улыбнулся и поднял бокал. — А тут еще совпадение. Географические карты продают в этом же магазине. Я, естественно, зашел посмотреть. Действительно, есть такая деревня Эйнзби в Линкольншире, как и следовало ожидать. — Поттс грустно покачал головой. — Андерсон, конечно, до сих пор посмеивается.

Я наблюдал за ним, размышляя, можно ли верить его россказням.

— А то, что вы оказались в этом отеле, тоже совпадение?

— О нет. Вовсе нет. Я знаю вкусы Андерсона. Обзвонил все самые дорогие отели в Линкольншире, пока не нашел его. Он знает, что вы здесь?

— Мы встречались вчера вечером. Он обещал нам сегодня показать птицу.

— Обещал, в самом деле? — Поттс задумался. — Ну что ж, скоро проверим. Я звонил ему вчера поздно вечером и договорился встретиться здесь в восемь. — Он вытащил из жилетного кармана часы и щелкнул крышкой. — Пока ждем, можем еще выпить, и вы расскажете мне об этом городе. Отсюда, я полагаю, происходит знаменитое ярко-зеленое сукно «линкольн».

Это был еще один странный вечер. Андерсон опоздал на двадцать минут, разумеется, с Габби. Я думаю, наше присутствие их удивило. Андерсон отреагировал со своей обычной непринужденностью, заказал еще вина, дорогого, французского. Мы с Габби обменялись улыбками, но поймать ее взгляд во время разговора не удавалось.

У нас подобралась любопытная компания. Андерсон, стильный, безукоризненно одетый. Рядом Габби. Никому бы не пришло в голову, что она известная исследовательница, сотрудница службы охраны природы. Эту красивую элегантную женщину в коротком нарядном платье невозможно было представить потной и грязной в импровизированной полевой лаборатории. И она всегда ухитрялась выглядеть опрятнее и чище всех остальных даже в самые жаркие и грязные дни. Я знал по крайней мере одного исследователя, который остался с ней, даже когда перестали платить жалованье. Исключительно из-за ее обаяния и изящества, которые она привносила в работу. Рядом с ними Катя выглядела еще моложе и менее уверенной. Сидящий с ней Поттс напоминал постаревшего херувима, пухлый и розовощекий. Что люди могли сказать обо мне, понятия не имею.

Наконец Поттс перешел к тому, ради чего мы здесь собрались. Он откинулся на спинку кресла, решительно засунув большие пальцы в карманы жилета.

— Мы тут восхищались вашей великолепной работой, мистер Андерсон. — Поттс кивнул на ксерокопии, которые лежали на столе. — Вы показали Теду Стейсту письмо Стамфорда, заинтересовали его своими изысканиями, а затем, чтобы предотвратить утечку информации, изменили адрес на конверте. Очень аккуратно. Просто, умно, эффективно. Наверное, вдоволь повеселились.

Андерсон посмотрел на листки и улыбнулся. Но заговорил, как обычно, вежливо и спокойно:

— Я и не думал веселиться. Никогда не следует недооценивать конкурентов. А насчет адреса вы правы, я его действительно изменил. Правда, не считаю это чем-то исключительным. Я знал, что Стейст заинтересовался птицей, но ему было также известно и о рисунках. Станет ли он об этом молчать? А тут какой-то час работы с ножницами, калькой, ластиком и копировальным устройством, которое есть в любом отеле, и все готово. Потом, когда мне стало известно, что ксерокопии, которые я оставил у Стейста, к кому-то попали… — Он замолчал и чуть ли не виновато пожал плечами, предоставив Поттсу возможность закончить фразу.

— Да, когда вы узнали об этом, то послали своего человека в Стамфорд, чтобы я чувствовал, будто иду в верном направлении. Прекрасный прием.

Андерсон одарил нас улыбкой.

— Но вообще-то не стоило утруждаться. К тому времени я уже опережал вас не менее чем на шесть месяцев.

Поттс посмотрел на него с грустинкой, как пожилой шахматист, только что получивший мат от любимого внука. Он поднял бокал.

— Полагаю, вы правы. Итак, за удачную охоту. — Поттс глотнул вина. — Могу я спросить, вы действительно сегодня вернулись с добычей?

— Нет. Встреча назначена на завтра. Убежден, птица скоро будет в моих руках.

— Фу! Какая птица? Кому она нужна? — Поттс посмотрел на меня и добавил: — Кроме, разумеется, присутствующего здесь мистера Фицджералда. Но как с рисунками? Их нашли?

— Владелец не знает ничего о рисунках. Он согласен продать «очень старое чучело неизвестной птицы», и все. Но у меня есть основания полагать, что птица та самая.

— То есть в разговоре с этим человеком вы не стали упоминать, что, вероятно, его птица сидит на шедеврах графического искусства стоимостью в миллион долларов?

Андерсону вопрос показался проявлением дурновкусия. Он поднял глаза на часы, висевшие над стойкой бара.

— Мистер Поттс, вы хотели видеть меня по какому-то конкретному делу? Потому что если нет…

Американец кивнул:

— Конечно. И не надо раздражаться. Я хочу спросить, мистер Андерсон, как вы поступите с рисунками?

— Двенадцать рисунков Руале? Надеюсь, недостатка в предложениях не будет.

— Но если вы обнародуете их здесь, у вас появится много проблем. В своей области вы наверняка эксперт, но что касается произведений искусства, тут уж специалист я. Поверьте мне, вывоз рисунков запретят быстрее, чем вы успеете набрать номер телефона адвоката. Вам необходим человек, способный все уладить. Послушайте, Андерсон, я в два счета могу организовать доставку рисунков в Штаты. Оформлю все документы, какие нужно. Там будет, например, сказано, что рисунки все эти годы пролежали в сундуке где-нибудь на чердаке в Пенсильвании. С вашей стороны никаких расходов, задержек, гонораров адвокатам. Только скромные комиссионные.

— Понимаю. — Андерсон обменялся взглядами с Габби. — Но ваше предложение преждевременное. Я бы предпочел подождать, пока птица действительно окажется в моих руках. Обсудим позднее.

Я наблюдал, как они смотрят друг на друга через стол, эти два человека, наслаждающиеся игрой, и неожиданно ощутил усталость. Покосился на Катю, но она устремила взор на Андерсона. Повернулся к Габби, которая тоже внимательно смотрела на Андерсона с удивительно спокойным выражением лица. Все молчали. А я не мог придумать, что сказать. Не мог даже разобраться в своих эмоциях.

Мне просто очень хотелось уйти отсюда, оставить их всех хотя бы на несколько часов, убраться из отеля, из Линкольна. Как и мой дед, я полез в авантюру, не оценив ситуацию, и заблудился. Настало время выходить из игры. Андерсон получит свои рисунки, Габби — деньги на свой проект, чтобы работы длились еще несколько лет, продолжалась война, которую она может только проиграть. Катя вернется в университет, на занятия, и для нее все это скоро станет забавным приключением. А птица с острова Улиета, что будет с ней? Неужели закончит существование в холодильнике лаборатории Теда Стейста?

— Позвольте спросить, — произнес я перед тем, как встать и уйти, — это серьезное достижение — найти птицу спустя столько лет. Вы не могли бы рассказать, как у вас получилось?

Меня удивила радость, с какой Андерсон воспринял вопрос. Под невозмутимостью этого железного человека проступало волнение. Было ясно, что он доволен проведенным детективным расследованием. Андерсон разлил по бокалам остатки красного вина, мы выпили, а затем он поведал нам о том, чем занимался последние шесть месяцев. Вообще-то все очень просто. Единственное, что требовалось, — деньги и терпение. Ну и кое-какое везение. Значительную часть времени он руководил работой из Штатов. Проследить судьбу семьи Стамфордов оказалось несложно.

— Джон Стамфорд погиб на Западном фронте в 1917 году. Не сбылись его мечты вернуться домой. К концу войны его семья разорилась. Дом продали. Что стало с его сестрой, неизвестно. Наверное, вышла замуж и куда-то уехала. Ясно лишь то, что имущество Олд-Мэнор продали с аукциона.

Вот этой распродажей группа Андерсона занялась вплотную. Достали каталоги со всеми лотами, сконцентрировались на тех, которые включали чучела птиц и животных. Затем сузили поиск до лотов, где могла находиться нужная птица. В каталоге были указаны данные покупателя каждого лота, и люди Андерсона их всех нашли. След мог простыть в любой момент, по справедливости должен был простыть, но чудесным образом этого не произошло. Андерсон был еще в Нью-Йорке, а его люди проследили судьбу каждого интересного лота.

— Списки в гроссбухах были составлены не по-научному, — объяснил он. — Там давалось лишь общее описание лота. Например, «коллекция чучел певчих птиц» или просто «четыре голубки и голубя». Методом исключения я ограничил поиск семью предметами. Мы проследили их судьбу до настоящего времени. Всех семи. Если хотите, подсчитайте вероятность успеха. Вот тогда я решил приехать. Признаюсь, меня сильно заботило, как бы нас кто не обошел. — Он посмотрел на меня. — Но кажется, тревоги были напрасны.

Я кивнул, не сводя глаз с Андерсона, и внимание снова переключилось на него. Он ненадолго замолчал, как фокусник перед исполнением трюка.

— Шесть предметов мы уже осмотрели. Среди них нашей птицы нет. Завтра я получу фотографии последнего, и все закончится.

— Фотографии? — разочарованно протянул Поттс. — Фотографии? А где сама птица?

Андерсон вскинул брови.

— Этот последний предмет оказался довольно далеко от Линкольншира. Мой помощник сегодня видел его, завтра привезет снимки.

Поттс нахмурился.

— При всем уважении к вам, мистер Андерсон, мне кажется, вы рано празднуете победу. Откуда у вас уверенность, что птица была на той распродаже?

На лице Андерсона не отразилось тревоги.

— В конце войны, мистер Поттс, у Стамфордов были большие долги. А кредиторы проявляли исключительную требовательность. Марте Стамфорд позволили сохранить лишь немногие личные вещи. Это ясно указано в официальных документах. Все остальное продали.

— Но птицу можно было отдать кому-нибудь еще до распродажи.

— Конечно, — произнес Андерсон. — Но зачем ей было отдавать кому-то птицу? Другое дело — продать. Но скрыть продажу было бы довольно сложно. К тому же она нигде не зарегистрирована. Разумеется, существует вероятность, что птица исчезла из Олд-Мэнор до распродажи. Но похоже, этого не произошло. И всем хорошо известно, что рисунки Руале так до сих пор нигде не появились.

— А если завтра на фотографии окажется другая птица, не с острова Улиета? — спросил я.

— Тогда это проигрыш, мистер Фицджералд. Продолжать поиск было бы непрактично. В конце концов, невозможно облазить все чердаки в Англии. Если вы подскажете, как сузить поиск, я был бы вам очень признателен.

Все посмотрели на меня.

— Нет, — промолвил я. — Вы правы. Если птица не попала на распродажу, то она может находиться где угодно.

Впереди ее ждало тяжелое испытание, связанное с прибытием на остров. Его мисс Браун страшилась даже больше, чем шторма. Но когда это произошло, красота подавила страх. Достаточно было беглого взгляда, первого запаха, принесенного ветром, и она замерла, завороженная чудом. Когда «Робин» подошел ближе и стало возможно различать детали деревьев, строений, ее охватила неведомая доселе радость. Она сознавала, что после этого станет иной, не такой, как прежде.

Последнюю милю пути «Робин» прошел недалеко от берега, и у мисс Браун была возможность внимательно рассмотреть проплывающие мимо дома, разбросанные в беспорядке на фоне зеленых холмов. В порту все случилось само собой. Она сошла на берег как в трансе. Никакого страха. Никто в толпе на нее даже взгляда не бросил. Город показался ей другим, не таким, как описано в книгах. Ярким и дразнящим. Теснящиеся вокруг бухты белые дома, новые звуки, перемешанные с гортанной иностранной речью. Она видела, как пассажир рядом брезгливо зажал нос платком, но ей запах смолы и гниющих фруктов не представлялся противным. Мисс Браун посмотрела на подернутые дымкой зеленые холмы и улыбнулась.

Мальчик-юнга с «Робина» передал ее вещи на попечение другому мальчику на берегу, который прибыл из Английского Дома.

— Сеньор Бернетт? Ви прибыть, — произнес он серьезным тоном. Затем, не особенно вглядываясь в лицо, повел ее к ожидающему экипажу и вспрыгнул на площадку сзади. — Ваш вещ, они прибыть.

Возница, непонятно какой национальности, лет пятидесяти, с лицом, обожженным солнцем, взял вожжи и тронул коляску. Потом повернулся к мисс Браун, изобразив улыбку. Вероятно, в этот момент в его глазах вспыхнули искорки любопытства. Его удивила необычная внешность заморского гостя. Но ей это было сейчас безразлично.

Они миновали прибрежную часть города, и возница начал показывать ей достопримечательности, комментируя на ломаном английском:

— Там Игрейжа. Церковь. Санта-Клара.

Она бросила взгляд. Между деревьями мелькнула колокольня собора и скрылась из вида. Строений становилось меньше, и вскоре экипаж свернул на дорожку, окаймленную буйно цветущими незнакомыми деревьями. Вдали отчетливее проступали холмы. Мисс Браун испытала прилив приятного возбуждения, осознав, что уже завтра сможет погулять вблизи них. Это казалось чудом.

Нескончаемый восторг помог ей спокойно пережить прибытие в Английский Дом. Экипаж свернул на узкую дорожку, подъехал к аккуратному каменному дому, спрятавшемуся в тени деревьев. На пороге появилась полная женщина. Вытерла руки о фартук, качнулась в быстром поклоне и с улыбкой двинулась вперед. Это была миссис Дрейк, вдова виноторговца из Бристоля, хозяйка Английского Дома. Она разразилась длинным приветствием, собиралась, наверное, говорить дольше, но вдруг остановила взгляд на лице гостя и замерла.

Решение Банкса отказаться от участия в плавании с капитаном Куком вызвало сенсацию. Вся его группа — Соландер, Зофанни и остальные — были вынуждены тоже отказаться. Задуманная великая научная экспедиция закончилась, не начавшись. Банкса срочно заменил Форстер, известный натуралист, взявший главным рисовальщиком экспедиции своего сына, но все понимали, что первоначальный замысел им осуществить не удастся. Для недругов Банкса это явилось подтверждением того, о чем они говорили раньше. Банкс слишком самоуверен и не уважает мнение знатоков. Для друзей это было непостижимо. Она знали, что Банкс мог быть капризным, но помнили о его решимости и амбициях, об огромных надеждах, какие он возлагал на путешествие с капитаном Куком. Казалось необъяснимым, как он мог принести все это в жертву лишь из-за уменьшения своей каюты на несколько футов. Даже если это вопрос чести, зачем проявлять такое упрямство? Для всех членов группы его решение означало большие денежные потери, а также крушение научных планов. Они собирались группами и негромко беседовали, качая головами.

Не меньше их удивляло и поведение Банкса после принятия решения. Ну хорошо, проявил непреклонность, потешил самолюбие, и довольно. Предложи альтернативный план. Ведь к экспедиции все готово. Оборудование, запасы. Их же надо как-то использовать. А Банкс, похоже, совершенно обессилел. Сидел подавленный в своем кабинете, временами взрываясь проклятиями в адрес адмиралтейства и Морского совета. Не желал ни с кем встречаться.

Наконец Соландер решился на серьезный разговор. Он обнаружил Банкса в кабинете на Нью-Берлингтон-стрит стоящим у окна. Ему стоило труда обратить на себя внимание.

— Джозеф, объясните, что происходит? Вы отказались от экспедиции с Куком, но в мире есть места не менее интересные, чем южные моря. Группа готова. Запасы, оборудование — все это стоило немалых денег. Многие ваши друзья пошли ради этой экспедиции на большие жертвы. Они хотят знать, что вы намерены делать дальше.

— Делать дальше? — Вопрос Банкса озадачил.

— Уэйнрайт предлагает отправиться в Вест-Индию. Есть подходящий корабль. Там непочатый край работы по идентификации флоры и фауны.

— В Вест-Индию? — Банкс с трудом заставил себя сконцентрироваться на словах друга. — Нет, об этом не может быть и речи. Туда нужно отправляться по меньшей мере на год.

— Но мы планировали путешествие на три года.

— Извините, Соландер, но нет.

Тот растерянно замолчал.

— В Королевском обществе сочтут удивительным, если после всех обещаний, с готовой к экспедиции группой вы вообще не предпримете никаких действий.

— К черту Королевское общество! — воскликнул Банкс. — Я буду делать что захочу.

Соландер попытался зайти с другой стороны:

— Ваше поведение вызовет разные домыслы. Многие станут гадать: что вас здесь держит, ради чего вы решились на публичный скандал? Что оказалось вам ближе интересов науки?

Они посмотрели друг на друга. Соландер продолжил:

— Вам надо сделать что-нибудь, Джозеф. Это очень важно. Вы должны показать, что в конфликте с адмиралтейством потери понесло оно, а не вы. Необходимо срочно организовать собственную экспедицию и тем самым доказать серьезность своих замыслов.

Банкс кивнул:

— Да. Вы правы. Даже если…

— Эта экспедиция не будет длительной. Я понимаю, у вас есть дела в Лондоне, требующие внимания. Так что всего на несколько месяцев.

— Вы можете что-нибудь предложить?

— Для короткой экспедиции Исландия — место не хуже любого другого. Этот остров требует серьезного изучения, и туда можно сравнительно быстро добраться. Весьма подходящий объект.

Банкс снова отвернулся к окну.

— Когда мы могли бы отправиться?

— Чем скорее, тем лучше. В Исландии зима наступает рано.

Банкс начал размышлять. Его письмо достигнет Мадейры, наверное, дней через двадцать. Мисс Браун придется сразу отправляться обратно в Англию. Значит, еще двадцать дней. Он должен встретить ее. Должен, или никогда больше не посмеет посмотреть ей в глаза.

— Через два месяца, — произнес Банкс.

— Нет. У нас все готово. Если мы прождем два месяца, то не отправимся вовсе. В группе есть люди, которые отказались от возможности, представляющейся раз в жизни. Ради вас. Вы им обязаны, Джозеф.

Эти слова заставили Банкса поморщиться.

— Кроме того, — продолжил Соландер, — подобная медлительность будет дурно пахнуть. Вы должны избежать пересудов любой ценой. Если мы отплывем в ближайшие дни, то сумеем вернуться через три месяца. Какое бы дело ни подвигало вас на нерешительность, месяц оно подождать может. Иначе вы потеряете друзей. Для вас это вопрос чести.

Банкс слушал, прикрыв глаза. Проходили секунды, Соландер собрался снова заговорить, и тут Банкс открыл глаза.

— Вопрос чести? Это будет флаг, под которым я поплыву? Очень хорошо. Я благодарен вам за заботу. Все, что вы сказали, правда. Дайте знать, что от меня нужно для отправки экспедиции.

Соландер поспешно удалился, прежде чем терзающие мучения не заставили Банкса передумать.

Ужин у миссис Дрейк подавали в прямоугольной столовой, оклеенной зелеными обоями, с бледными английскими гравюрами на стенах. В первый же вечер хозяйка представила нового постояльца двум другим англичанам. Они собрались за столом, когда за окнами еще бушевала жара. Было достаточно светло, чтобы хорошо рассмотреть друг друга. Мистер Данивант, шумный румяный мужчина за пятьдесят, торговец вином из Бристоля, имевший интересы на Мадейре, говорил больше, чем слушал. И не проявил чрезмерного любопытства к вновь прибывшему. Второй постоялец, мистер Маддокс, был много моложе. Худощавый, красивый, с пытливыми глазами. Эти глаза подолгу задерживались на новом знакомом.

— Добро пожаловать на Мадейру, мистер Бернетт, — промолвил он с легкой улыбкой. — Я понял, вы ботаник.

— Любитель, сэр. Я приехал порисовать образцы островной растительности.

— Странно, откуда у вас появилась склонность к этому, — прервал его мистер Данивант. — Многие молодые люди интересуются подобными вещами, но я не вижу в этом никакой пользы.

Мистер Маддокс вежливо улыбнулся.

— Но вина, которые вы продаете, сэр, разве для их успешного культивирования не требуются знания?

— О да. Я бы сказал, изрядные. Тут есть польза, и пусть изучают, я не против. Но зачем копаться во всем, что растет на поле, в лесу, без разбора? Какая от этого польза человеческому прогрессу, а, мистер Бернетт?

За нее поспешил ответить мистер Маддокс:

— А разве успехи медицины не результат вот такого копания без разбора, сэр?

Данивант задумался, набив рот хлебом.

— Вы правы.

Пока он прожевывал пищу, Маддокс воспользовался возможностью обратиться к новому гостю:

— Миссис Дрейк сообщила, что вы собираетесь присоединиться к группе мистера Банкса и отправиться на корабле капитана Кука к южным морям. Это правда, мистер Бернетт?

— Таково мое намерение, сэр.

Маддокс вскинул брови:

— Признаюсь, я в известной мере удивлен. Мой кузен — приятель Банкса, и он говорил, что вся группа собрана в Лондоне. Может, вы замените кого-то?

Она почувствовала, что краснеет.

— Мне следовало выразиться иначе, мистер Маддокс. В том смысле, что намерение следует толковать как надежду. Я плохо знаком с мистером Банксом, но все же собираюсь предложить свои услуги, когда он прибудет на Мадейру.

Маддокс помолчал, затем произнес уже беззаботным тоном:

— Понимаю. Миссис Дрейк, наверное, ошиблась. Она сказала, что вы хороший друг мистера Банкса. Я удивился, поскольку часто бывал в его обществе и никогда вас не встречал. Впрочем, это не имеет значения.

— Боюсь, она ошиблась. Я едва знаком с этим джентльменом. Просто однажды он проявил доброту и похвалил мои работы.

Данивант усмехнулся:

— Я слышал, этот парень — дамский угодник. Надеюсь, никто из вас не составлял ему компанию?

Его хриплый смех дал ей время прийти в себя. Продолжить разговор помешала миссис Дрейк, засуетившаяся с тремя служанками со сменой блюд. Данивант, довольный своей шуткой, разразился серией анекдотов про леность островитян. Когда он замолчал, чтобы налить себе бокал мальвазии, наступила темнота и на столе зажгли свечи. Теплый ветер из окна порой достигал стола и заставлял трепетать пламя. Маддокс обратился к мисс Браун:

— Мистер Бернетт, вы договорились с мальчиком, который служит у миссис Дрейк, чтобы он сопровождал вас завтра на холмы?

— Да, сэр. Уверен, со временем мне проводник не понадобится.

— Может, мы там встретимся. Я здесь, на острове, назначен присматривать за некоторыми делами своего отца, но, признаюсь, ленив. Иногда отцовским делам предпочитаю прогулки на холмы.

— Видимо, — ответила она, делая в уме пометку отойти подальше и выше.

— Этот было бы замечательно, — тихо проговорил он. — Я бы очень хотел посмотреть, как вы рисуете.

Опять появилась миссис Дрейк со служанками, принесли последнее блюдо. В эту ночь мисс Браун спала крепко и проснулась с ощущением смутной тревоги.

Подготовка к экспедиции в Исландию шла полным ходом. В основном работами руководил Соландер. Он зафрахтовал корабль «Сэр Лоуренс», вел все переговоры, маршрут разработали почти без ведома Банкса. Началась погрузка, а он смотрел на календарь и ждал, надеясь на прибытие мисс Браун. Случайных взрывов энергии было достаточно, чтобы убедить общество в том, что его энтузиазм исследователя не иссяк. И в письмах он также стремился это продемонстрировать. Но для близких Банкс по-прежнему оставался потерпевшим поражение и потерявшим цель.

В те дни он впервые осознал, что такое ждать. Мысленно следовал за своим письмом на Мадейру, молил о попутном ветре, чтобы она поскорее возвратилась. Если море было спокойное, то письмо должно находиться сейчас у нее. Вероятно, она получит его завтра. В крайнем случае послезавтра. Банкс пытался представить ее лицо, когда она сломает печать и прочтет написанные им слова. Что подумает о нем? Сможет ли его уважать, когда он так ее подвел? Отплытие в Исландию до ее возвращения лишь усугубит его грех в сотни раз. Он жаждал, чтобы мисс Браун прибыла в Лондон до отплытия экспедиции, и вместе с тем охотно цеплялся за возможность сбежать.

Вместо того чтобы сосредоточенно продумывать этапы экспедиции, Банкс проводил время в клубах со старыми друзьями. Соландер, прибыв с очередным визитом, не застал Банкса дома. Сказали, что он не появлялся с прошлого вечера. Только к ночи два дюжих ливрейных лакея внесли бесчувственного Банкса в дом. Впервые за несколько недель ему было все безразлично.

Остров Мадейра не переставал изумлять ее. Мисс Браун поднималась на рассвете, покидала виллу, уходила к холмам. Первые два дня ей показывал дорогу мальчик-слуга, потом она освоилась и выбрала собственный маршрут среди зарослей манго и бананов. Делала наброски диковинных листьев и цветов, затем откладывала рисование и устраивалась в тени, любовалась морем, ела то, что принесла с собой. Когда солнце поднималось высоко, мисс Браун ложилась на траву вздремнуть, убаюканная крепкими ароматами и позваниванием колокольцев на шеях коз, сонно пасущихся на склонах холмов.

На пятое утро она отважилась выйти в город, который едва проснулся. Солнце уже пригревало, но воздух пока сохранял прохладу. Тишина на улицах внушила ей спокойствие. Мисс Браун переходила от дома к дому, выглядывала, не появятся ли обитатели. Ей было все интересно. Неожиданно из одного окна раздались звуки скрипки. Ребенок с утра пораньше начал упражнения. Скрипка органично вплеталась в утреннюю прохладу и тишину.

Если дни для нее проходили как в сказке, то вечером за ужином начинались мучения. Маддокс и Данивант — само собой, но к мистеру Бернетту приходили представиться и остальные представители английской общины. Спрашивали о Банксе, и она стала путаться. Некоторые уходили с убеждением, что странный мистер Бернетт уже обеспечил себе место в экспедиции Банкса, другим казалось, что художник-любитель лишь питает смутную надежду. Маддокс наблюдал за ней, вмешиваясь иногда, чтобы искусно повернуть беседу на другую тему.

И вот наконец наступил день расплаты. Мисс Браун устроилась в своем любимом месте и занялась изучением листьев гуаявы. Время клонилось к полудню, воздух отяжелел от жары. Ослепительное солнце сегодня было особенно безжалостным. Она укрылась в тени, прислушиваясь к журчанию ручья, впадающего в небольшое озерцо неподалеку. Погрузившись в работу она не слышала шагов. Неожиданно из кустов вышел мистер Маддокс.

— Приношу извинения за беспокойство. Признаюсь, я был не склонен верить вашим заверениям будто вы художник. Многие приписывают себе способности к рисованию, и я думал, вы один из таких. А сейчас вот посидел в тени, понаблюдал за вами и вижу: вы настоящий художник и, вероятно, в самом деле собираетесь отправиться в экспедицию с Банксом.

У нее вспыхнули щеки.

— Как я вам говорил, сэр…

— О, я не придавал большого значения тому, что вы говорили.

Маддокс присел рядом, настолько близко, что мисс Браун рывком отстранилась.

— Вот, значит, где вы проводите время. А я, признаюсь, подкупил мальчика, и он показал мне, куда идти. Вы интересный человек, мистер Бернетт.

Она не обращала внимания на его слова, продолжая работать.

— Какая духота, — промолвил Маддокс. — Вам не жарко в сюртуке?

— Мне очень удобно, спасибо.

— В самом деле? — Он задумался. — А тут рядом чудесное озеро. — Он показал направо. — Вы плаваете?

— Нет, — буркнула мисс Браун, продолжая рисовать. — Так и не научился.

— Пойдемте! — Он протянул руку, взял ее за локоть. — Озеро неглубокое, прохладное. Чудесно освежает. Смутить мы никого не сможем, дам поблизости нет. Верно?

Она стряхнула его руку.

— Нет, мистер Маддокс. Мне не хочется купаться.

Он весело улыбнулся:

— Вы меня удивляете. В такую жару отказываться окунуться в прохладную воду. Но вы не станете возражать, если займусь этим без вас?

Мисс Браун бросила на него взгляд, как ей показалось твердый, стараясь не щуриться.

— Почему я должен возражать? Можете делать что пожелаете.

Маддокс вскочил и, стоя перед ней, стал расстегивать рубашку.

— Это вас не беспокоит?

— Конечно, нет. Почему это должно меня беспокоить?

Он возился с пуговицами, затем уронил рубашку на землю и начал снимать башмаки.

— Понимаете, я считаю вас весьма любопытным… джентльменом. Мое общество вас смущает. Почему? Может, вы находите мои действия физически… неприятными?

— Не могу сказать, что мне это неприятно, — проговорила она, не поднимая головы, — но и не вдохновляет.

Маддокс удивленно вскинул брови и продолжил раздевание. Оставшись голым, он повернулся к ней спиной и медленно двинулся к воде. Пока Маддокс купался, мисс Браун рисовала, вся издергавшись, но полная решимости не подавать вида. Наконец Маддокс вылез из воды, взял одежду и отошел подальше вытереться и одеться. Вскоре он вернулся к мисс Браун и сел рядом. Она рисовала, словно его здесь не было. Несколько минут длилось молчание.

— Кто вы? — тихо спросил он.

— Моя фамилия Бернетт, — ответила она.

Маддокс усмехнулся:

— Я все ждал, когда вы вскрикнете и убежите. Объявите меня нахалом.

— Почему я должен убежать?

Он пристально посмотрел на нее.

— Потому что вы женщина… леди.

Уже давно было ясно, что Маддокс догадался, но мисс Браун не сдавалась:

— Почему вы так решили?

— То, что вы женщина, совершенно ясно, но женщина особого типа. Таких я еще не встречал, признаюсь. Меня интригуют обстоятельства, заставившие вас появиться на острове в таком виде. Должен заметить, прикидываться мужчиной у вас не очень хорошо получается.

Ей хотелось броситься на него и ударить по лицу, он это заслужил, но она заставила себя успокоиться. Не дай Бог сломаться, это катастрофа.

— Я думаю сэр, вам лучше сейчас оставить меня. Мне нужно закончить работу.

К ее удивлению, Маддокс поднялся.

— Хорошо, мистер Бернетт. Кстати, миссис Дрейк тоже знает. Уже все догадались. Вы это осознаете?

Она продолжала рисовать, чувствуя, как пылают щеки.

— Ой, чуть не забыл, мистер Бернетт! — Маддокс полез в карман сюртука. — Вам письмо. Пришло сегодня утром. От мистера Банкса. Не сомневаюсь, его интересуют местные растения.

Он уронил письмо на траву рядом с ней и скрылся из вида. Мисс Браун потянулась дрожащими руками, вскрыла письмо.

Прочитала и долго сидела, не в силах пошевелиться. Нужно закончить рисунок до наступления сумерек. А завтра искать корабль, чтобы добраться до Англии.

15

Неожиданное открытие

Утром я проснулся с твердой решимостью поскорее убраться из Линкольна. После вчерашнего разговора с Андерсоном у меня не было никакого желания присутствовать при его триумфе. Даже если у него что-нибудь сорвется, мне это едва ли поможет. Письмо Стамфорда указывало, где искать птицу. Если там тупик, то придется вернуться к месту, откуда начали. И птица, если ей удалось дожить до наших времен, останется в своем тайнике.

Я оделся и отправился искать Катю. Она будет разочарована, услышав, что я собираюсь вернуться в Лондон. Вчера, когда выяснилось, что в адресе на конверте следует поменять местами фамилию и населенный пункт, она вся горела от нетерпения. Казалось, ее даже не обескуражила уверенность Андерсона в успехе.

Но Кати в отеле не было. Женщина за стойкой регистрации сообщила, что она ушла рано, записки не оставила. Я вышел на улицу. Заглянул в архив графства, в публичную библиотеку, затем в кафе, где мы с ней бывали. Нигде не нашел. Что делать? Без нее я уехать не мог, поэтому двинулся слоняться по Линкольну.

И нашел, но не Катю, а Габби. Я увидел ее через витрину книжного магазина и после секундного колебания вошел. Она стояла в секции антикварных книг и, изящно облокотившись на полку, листала очень старый экземпляр «Травника» Джерарда. Увидев меня, улыбнулась. Я тоже, но теперь между нами разверзлась пропасть, которой почему-то не было, когда мы встречались недавно в Лондоне.

— Я думал, ты поехала смотреть фотографии птицы, — произнес я, пытаясь скрыть горечь, как проигравший, приотворяющийся, будто проигрыш его совершенно не волнует.

— Посмотрю за обедом, когда вернется Карл, — промолвила она, поставив книгу на полку.

— Но у тебя теперь все в порядке. Даже если рисунков не будет, все равно Тед Стейст даст тебе грант.

Если в моих словах и звучал какой-то подтекст, Габби притворилась, что не услышала.

— Я надеюсь. — Она помолчала. — Фиц, после разговора вчера вечером… ну ты же теперь видишь, что я была права насчет Карла. В душе он такой же, как ты. Правда? Для него главное — поиск. А рисунки — это так… Может, они никогда и не существовали, не имеют отношения к Руале, либо сильно испорчены временем, или вообще скверные и никакой художественной ценности не представляют. Но Карлу просто интересно их найти.

Плюс миллион долларов в придачу, подумал я.

— Как ты думаешь, он отыщет птицу? — спросила Габби.

— Если птица была на той распродаже, то, наверное, найдет.

— А если нет?

Наши взгляды встретились.

— Если птица существует, то кто-нибудь обнаружит ее. Но не мы. Просто однажды кто-нибудь решит навести порядок у себя на чердаке, увидит птицу и отдаст на экспертизу. Вот так и выплывет на поверхность птица с острова Улиета.

В окне, в просвете между полками, были видны прохожие, вышедшие за покупками.

— В субботу я улетаю в Рио, — сообщила Габби и после недолгого колебания добавила: — Послушай… я все думаю о тебе и… о фотографии… конечно, забыть невозможно, но… Джон, ты должен продолжать жить. Не жди, пока станет поздно.

Я решил поехать в Ревсби. В любом случае это лучше, чем бродить по улицам. Завел машину и тронулся, толком не представляя, что я там собираюсь делать. Сначала намеревался двинуться в Эйнзби, но это место было прочно связано с Андерсоном. Вот пусть за ним и остается. А от Ревсби веяло ароматом той таинственной женщины без имени, которой в свое время заинтересовался Ханс Майклз. Являлась ли она возлюбленной Банкса? И при чем тут птица с острова Улиета? Об этом я никогда не узнаю. Ну и не нужно. Все равно думать о ней мне интереснее, чем о поисках Андерсона. Поэтому на развилке я свернул на юг, к Ревсби.

Ехал и размышлял о дедушке. Да, его было за что осуждать. Не занимался серьезно наукой, ничего не мог толком спланировать, пожертвовал семейной жизнью ради глупых амбиций. Я чувствовал в себе что-то от него. Было время в моей жизни, когда я метался по миру, заканчивал одну экспедицию и сразу записывался в другую, безрассудно расточал деньги, не дорожил дружбой — и все ради мечты о великом открытии, которое однажды изменит мою жизнь. Теперь это кажется безумием, и мне хотелось выяснить, не понял ли в конце концов это и мой дед. Вдруг в джунглях он на мгновение замер и пообещал себе, что в будущем все станет иным? Но даже если такое и было, ему пришлось продолжить путь, несмотря ни на что.

Группа в той экспедиции у него была небольшая. Молодой натуралист Барнс, проводник и четыре туземца-носильщика. Он всех вдохновил надеждой о немыслимых деньгах, которые они получат, если найдут в африканских джунглях павлина. До Матади группа добралась по реке, затем по железной дороге и на автобусе до Стэнливилла, а дальше пешком. Четыре недели они двигались строго на север, а потом, непонятно по какой причине, резко взяли на северо-восток и продолжили путь.

Если вам не доводилось путешествовать в тропическом лесу в бассейне реки Конго, то мне трудно объяснить, какой эффект оказывает на европейца тамошняя жара и влажность. Это очень суровая, безжалостная страна, и мой дед вкусил ее прелестей в полной мере. А ведь он уже бывал в этих местах. Спустя четыре месяца Барнс подхватил лихорадку, миновало несколько дней, и дед ослабел настолько, что больше не мог идти. То есть через сто двадцать дней планы моего деда, которые он вынашивал свыше двадцати лет, стали беспорядочно рушиться. Барнса следовало доставить в больницу. Сопровождать его отправились проводник и трое из четырех носильщиков. С моим дедом остался лишь один. Забросив на плечи тяжелые мешки, они направились на север искать павлина. Дед к тому времени питался чуть ли не одним гидрохлоридом хинина. Он не мог знать, что до официального обнаружения павлина в Африке осталось всего несколько месяцев.

Я приближался к Ревсби. Невысокие известковые холмы постепенно уступали место болотам. В деревню въехал в три часа. Солнце в небе уже стояло низко, и церковь отбрасывала длинную тень на то место, где я поставил машину. Ревсби оказалась совсем маленькой деревней. Насколько я мог видеть, здесь не было ни паба, ни магазина. Тихие домики надежно прятались за высокой живой изгородью. Дальше тянулся длинный ряд одноэтажных коттеджей — судя по типу домов, богадельня. На каменной табличке над одной из дверей я разглядел фамилию «Банкс» и дату. Наверное, потомок «нашего» Банкса.

Никакой причины ехать сюда у меня не было, кроме любопытства увидеть, где проходила жизнь людей, о которых я читал. Усадьба Эбби лежала в стороне от деревни. Дом, где жил Джозеф Банкс, сгорел в 1840-е годы, а построенный на его месте являлся также частным владением, о чем угрожающе предупреждала табличка. Я свернул к деревенской церкви. И она тоже была не той, что во времена Банкса. Ту снесли в девятнадцатом веке, чтобы возвести более солидную. Теперь в Ревсби ничего не осталось от тех времен. Лишь в темном углу можно было увидеть макет старой церкви — небольшая, неправильной формы, трогательная, симпатичная. За прошедшие годы и новая церковь уже состарилась, но это уже было неинтересно. Все ушло. Я опоздал на сотню лет.

Постепенно надвигались сумерки. Церковное кладбище было старше самой церкви. Я прошелся по нему, разглядывая надгробия, на которые, вероятно, смотрел и Банкс. Одни заросли мхом, на других еще можно было разглядеть фамилии и даты. Но скоро и здесь ничего прочесть не удастся. В конце концов темнота заставила меня отступить. Это посещение ничего мне не дало.

Или дало? Я сел в машину и подумал о старых надгробиях, окружающих новую церковь. Прошлое и настоящее. Наверное, экспедиция моего деда была не единственной в истории, которая двигалась к катастрофе, поскольку ее участники не имели ни возможности ничего изменить, ни мужества ее прекратить.

* * *

Мне надоела тишина, захотелось человеческого присутствия, и примерно через пять миль по дороге к Линкольну, когда фары автомобиля осветили придорожный паб, я остановился, потирая замерзшие руки. Посетителей почти не было, слишком рано, только двое сидели за стойкой бара. Но камин хорошо натоплен, и я замечательно устроился с пинтой пива в углу. Типичный сельский паб в старом стиле. Чувствовалось, что здесь ничего не переделывали с очень давних времен. Видимо, в этом районе была распространена лисья охота, потому что все стены были украшены соответствующим образом. Самым любопытным экспонатом коллекции являлось великолепное чучело под стеклом над баром. Молодая лисица несет в зубах небольшую серую курицу. На стенах сцены охоты, грубая медная чеканка и поблекшие гравюры времен королей Эдуардов. Свидетельства векового конфликта линкольнширских фермеров и Vulpes vulpes — красной лисицы.

Я замер, судорожно соображая, изумляясь собственной тупости. А затем пошел, чуть ли не побежал. Где письмо? Оно должно быть где-то тут. Я нащупал в кармане ксерокопии, сильно смятые. Где это место, о котором я говорил тогда с Поттсом? Оно показалось мне просто шутливым замечанием. Вот…

«А до той поры храни ее как собственную жизнь. Следи, чтобы не дай Бог ее не утащил твой юный Vulpes!»

* * *

Я тогда подумал, что речь идет об ухажере сестры. Скорее всего это было именно так. Но Vulpes… это ведь… Фокс[10]!

Вначале у меня никак не получалось найти номер телефона, затем долго не мог отыскать телефон. Дважды попадал не туда, прежде чем правильно соединилось. И наконец ударил кулаком воздух, когда услышал знакомый голос.

— Привет, Берт. Это Джон Фицджералд. Я приезжал к вам вчера насчет работы в архиве. — Было слышно, что у него там крутится граммофонная пластинка, известный тенор выводит известную оперную арию. — Позвольте еще один вопрос, не сочтите его странным. Когда вы просматривали материалы в архиве, вам, случайно, не попадалась Марта Стамфорд?

Воцарилось долгое молчание. Мне показалось, он усмехнулся.

— Да, попадалась, и не раз. — Берт говорил медленно. Чувствовалось, что он наслаждается ситуацией. — Дело в том, что Марта Стамфорд — моя мать.

В июле задули ветры. На вспененных волнах Темзы беспокойно качались корабли. В Линкольншире началось половодье. Направляющийся в Портсмут небольшой корабль в Бискайском заливе был вынужден отклониться от курса и прижаться к берегу. На борту, усталая и больная, мисс Браун молилась о попутном ветре, чтобы поскорее добраться до дома. Но погода была неумолима, и трехнедельное путешествие удлинилось еще на неделю. Когда она достигла Англии, Банкс уже отбыл в экспедицию.

Она всегда представляла свое возвращение в ярких тонах. Люди в летних одеждах приветственно машут руками на причале, солнечные блики на крышах, белые парусники в бухте, тихий плеск зеленых волн. А в Портсмуте ее встретили серое небо, пропитанный дождем воздух и подступающая ночь. Тускло-коричневый город, грязные улицы и никаких приветствий. Нетвердо ступая по твердой земле, мисс Браун чувствовала, будто там, за этим сумраком, ничего нет. В обратном плавании ей пришлось собрать все силы. Они постепенно убывали, как песок в часах, и вот уже оставались последние песчинки. Ей очень нужна была улыбка. Мало того. Хотелось, чтобы ее обняли, крепко, молча, не задавая вопросов. А тут приходилось медленно брести под дождем, скользя взглядом по бесстрастным лицам незнакомцев. Она не написала Банксу о своем приезде и знала, что его здесь быть не может. Но все равно выискивала глазами в толпе.

В ту ночь, беспокойно ворочаясь в постели в дешевом отеле, мисс Браун вспоминала бессонные ночи в Ревсби, с умирающим отцом рядом. Приоткрытые ставни и качающиеся на ветру деревья. Эти деревья ответов не давали, они вопрошали. Ведь иногда ты начинаешь прощаться только в конце путешествия.

* * *

Наконец они дождались, когда ветер стихнет надолго, чтобы «Сэр Лоуренс» мог выйти в серое неспокойное море. Последние дни в Англии Банкс провел либо в пьяном состоянии, либо сгорая от стыда. Причем теперь он был склонен винить во всем мисс Браун. Зачем она поторопилась, не дождалась его приезда? Банкс не видел выхода, кроме как отказаться от сокровенных планов. Ему нужно было отправиться с Куком, но мисс Браун своим безрассудством сделала это невозможным. И теперь вот он должен плыть, просто чтобы не предать сподвижников, хотя следовало остаться и дождаться ее. Страдание спутало все в его голове и смыло их счастье зимой в Ричмонде. Он пил, чтобы забыть. А когда ветер стих, поплыл в Исландию.

Весь путь до мыса Лизард, а затем на север по Ирландскому морю ветер нещадно трепал корабль, и Банкс, опытный мореплаватель, тяжело страдал от морской болезни. Море было настолько бурным, что пришлось отказаться от намерения пристать к острову Мэн. Погода смягчилась, когда они приблизились к Гебридам, и тогда Банкс, пережив самый темный месяц в своей жизни, снова увидел сияющее солнце.

Она прибыла в Ричмонд поздно вечером и обнаружила, что там ничего не изменилось. За время ее отсутствия в Англию хотя и медленно, но все же пришло лето. Расцвели цветы, ярче зазеленела живая изгородь, на двери таверны появились новые театральные афиши, а в остальном все по-прежнему. Мисс Браун плыла на корабле по штормовому морю, посетила места, которых ни один человек вокруг никогда не видел, а Ричмонд единственное что сделал, так это лениво растянулся под солнцем. Пораженная этим постоянством, она направилась по склону холма, где в условленном месте ждала предупрежденная о ее прибытии Марта. Их встреча ничем не могла привлечь внимание, но если бы кто-нибудь ее наблюдал, то заметил бы, как женщина более крупной комплекции достала письмо и передала другой. А та, немного помедлив, вскрыла его и начала читать.

Моя любимая, пишу эти слова с глубоким страданием. Я вынужден отправиться в путешествие. У меня не было выхода…

Она подержала листок перед глазами, затем сложила и отправила в конверт.

— Пойдемте, Марта. Письмо подождет, а мне нужно поскорее помыться. Поговорим позднее, когда я буду чистая и утолю голод.

В следующие несколько месяцев никаких известий от Банкса в Ричмонд не приходило. В августе, прибыв в Исландию и упиваясь красотами этой скромной страны, Банкс если и вспоминал об Англии, то лишь с облегчением. В сентябре они с Соландером поднялись на вулкан Гекла, и там был момент, когда солнечный свет вспыхнул на поверхности темно-синей талой воды много футов внизу, под ними. Банкс тогда представил, как бы мисс Браун восхитилась игрой красок. К концу сентября вступила в права исландская осень, и Банкс, глядя на сбросившие листву деревья, вспомнил золотистый покров в лесу в окрестностях Ричмонда. А отсюда было уже недалеко и до желтовато-коричневых обоев в спальне, освещенной огнем камина. В октябре экспедиция закончила работы, и они перебрались в Шотландию, где Банкс решил задержаться. Теперь он уже думал о мисс Браун без страха, но горечью, как о чем-то безвозвратно потерянном. И не спешил в Лондон.

К ноябрю, когда он еще находился в Эдинбурге, волосы у мисс Браун отросли достаточно, а некоторые сделанные на Мадейре эскизы превратились в полноценные цветные рисунки. Банкс не подавал о себе вестей, а она думала о нем каждый день. Но это не влияло на твердость ее руки и не отвлекало от заведенного распорядка работы.

Банкс прибыл в Лондон в начале декабря и радовался, что за это время шумиха по поводу его отказа от участия в плавании с капитаном Куком утихла. Его ждало дружелюбное письмо от Кука. Вскоре последовал визит лорда Сандвича, они славно посидели и выпили. Но написать мисс Браун он даже не пытался, рассуждая, что весть о его прибытии широко распространена, и, вероятно, она сама скоро напишет. Тогда он будет знать, как себя вести. Если окажется, что мисс Браун не затаила обиды, то он посетит ее, если позволят дела в Лондоне.

Миновало две недели, но от мисс Браун ничего не было слышно. Тогда Банкс встал однажды утром, приказал подать лошадь и отправился в Ричмонд.

Накануне ночью выпал легкий снежок, и это напомнило ему о поездках в иные, счастливые времена. Но большую часть пути он был слишком погружен в мысли, чтобы любоваться красотами зимнего леса. Когда до дома оставалось менее мили, Банкс словно очнулся и заволновался. Дверь открыла незнакомая служанка.

— Да, сэр, мисс Браун дома. Пожалуйста, подождите здесь, сэр.

Через минуту девушка вернулась.

— Мисс Браун велела, чтобы вы поднялись наверх, сэр. Она рисует, сэр.

Тяжело ступая, Банкс начал подниматься по лестнице, мысленно повторяя слова, которые скажет. Приблизился открытой двери, увидел комнату, залитую солнечным светом. Она стояла у окна спиной к нему, устремив глаза на рисунок. В зеленом платье, из волос, как всегда, выбились непокорные пряди. Банкс едва успел залюбоваться стройностью ее фигуры, как она повернулась и свет позолотил ее лицо.

— Здравствуй, Джозеф.

Он увидел свет в ее глазах и в два шага пересек комнату, чтобы заключить мисс Браун в объятия.

— Неужели ты меня простила?

Они лежали в зеленой спальне. Прошло чуть более года с тех пор, как это случилось в первый раз. В окна светило солнце, покрывая рябью постельное белье. Они едва обменялись парой слов, торопливо раздеваясь, иногда встречаясь взглядами, чтобы рассмеяться и прерваться для поцелуя. Затем рухнули в постель, несвязно шепча друг другу слова нежности, в то время как их тела вели свой диалог. Возможность для разговора наступила, когда они наконец застыли в объятиях друг друга.

— За что я должна была тебя простить? — спросила мисс Браун.

— За то, что позволил тебе уплыть на Мадейру. За то, что мне не удалось прибыть туда самому, потому что я был слишком горд и зол.

— Я все понимала. Самым трудным для меня стало вернуться и обнаружить, что тебя нет.

Он сжал ее сильнее.

— Мне было стыдно смотреть тебе в глаза. Кроме того, экспедиция все равно была неизбежна. От меня ждали действий.

— Я догадалась. — Мисс Браун пошевелилась. — Если бы ты знал, как мне надоело быть мужчиной. Не терпелось опять стать женщиной.

— Ты была хорошим мужчиной?

Ее голова лежала на его плече, и Банкс почувствовал, что мисс Браун улыбается.

— Не очень. В толпе никто внимания на меня не обращал. А вот в Английском Доме почти все сразу же догадались.

Банкс наклонился поцеловать ее. Он наконец-то почувствовал себя дома.

Но все равно это было не совсем то же самое. Пока Кук путешествовал, Банкс чувствовал неловкость, словно какая-то его часть осталась на корабле «Резолюция». Он постоянно предпринимал поездки в Уэльс, в Голландию. В Лондоне много времени уделял научной деятельности, постановке университетских курсов, укреплению позиций в Королевском обществе. Визиты в Ричмонд были спонтанными, и теперь, когда они с мисс Браун оказывались вместе, пропадало ощущение остановившегося времени.

Она изменилась. Необузданная страсть сменилась сдержанностью, и Банкс замечал в ее глазах сомнение, которого не видел раньше. Ночью она была по-прежнему нежна, но днем, когда заходил разговор о будущем, вдруг замолкала и замыкалась в себе. Банкс спрашивал ее, как она проводила время, когда он находился в Исландии, она пожимала плечами и отвечала: «Я рисовала». Однажды он не выдержал, стиснул ее в объятиях и сказал, что они не расстанутся никогда, он счастлив, лишь когда она с ним.

* * *

Сразу после Нового года в Ричмонд стало трудно добираться, и Банкс уговорил мисс Браун переехать в Лондон. Объяснил, что иначе не сможет продолжать работу. Она поселилась в апартаментах на Орчард-стрит, куда доносился шум с Оксфорд-стрит и звон колоколов пятидесяти церквей. А когда ветер дул с запада, ей казалось, что она ощущает лесной аромат. Апартаменты были роскошными, и именно здесь мисс Браун впервые осознала, что стала содержанкой Банкса. Это знали торговцы, снабжавшие ее продуктами, соседи по улице, и ни имя ее, ни фамилия, ни прошлое не имели для них значения. Мисс Браун понимала, что когда съедет отсюда, тут станет жить другая женщина, ее будет посещать другой мужчина, и та женщина тоже ни для кого не будет ничего значить, кроме мужчины, который ее содержит.

И все же жизнь в Лондоне имела свои преимущества. Джозеф постепенно привык к своему новому положению. Его дом на Нью-Берлингтон-стрит стал центром для лондонских мыслителей и философов, а коллекция привлекала знатоков со всей Европы. И шли нескончаемые разговоры. Весь день, с завтрака до ночи. Рождались новые идеи, обсуждались, отвергались, обсуждались вновь. Он делился этим с мисс Браун, когда они лежали ночью рядом, забыв о сне, беседовали, спорили, пока не замечали, что огонь начал гаснуть в камине, и, удовлетворенные, заключали друг друга в объятия.

Драгоценные для нее дни. А затем Банкс февраль и март пробыл в Голландии, оставив ее одну на Орчард-стрит. Теперь ему было легче уехать, сознавая, что по возвращении она встретит его здесь, любящая и мудрая в равной мере. Что могло быть лучше после двух месяцев, проведенных в обществе мужчин? Но самое главное, для мисс Браун отсутствие Банкса являлось в известной мере благотворным. Не так давно жизнь без него казалась ей пустой и неполноценной, но пребывание на Мадейре все изменило. Ее дух окреп, перед ней раздвинулись горизонты, пали стены. Теперь мисс Браун рисовала по-другому, со свободой, которая казалась безграничной. Он уехал, а она взяла свои краски, бумагу и начала рисовать.

Он вернулся в конце марта, веселый, любящий и помолодевший. Сообщил, что летом должен отправиться в Северный Уэльс к Пеннату[11], чтобы вместе совершить поездку по региону. А в следующий раз изыщет возможность, чтобы они поехали туда вместе, и она увидит дикие, заросшие мхом болота и знаменитую гору Сноудон. А ей здесь предстоит какое-то время провести в обществе очень приятного молодого человека, которого зовут Йоханн Фабрициус. Он датчанин, ученый-энтомолог, приедет изучать его коллекцию.

Наверное, мисс Браун была настроена серьезнее, чем обычно при встрече, но Банкс этого не заметил. Позднее она написала ему, что к моменту его отъезда уже три месяца была беременна.

16

Поспешный отъезд

На окраине города мне встретилась всего одна машина. Я поставил свой автомобиль на стоянку и пешком поднялся к отелю.

Часы показывали два ночи. На стойке регистрации светилась небольшая лампа, остальная часть холла скрывалась в тени. Я расстегнул куртку, ослабил шарф, наслаждаясь теплом. На улице холода почти не замечал, наверное, по причине крайнего возбуждения. И вообще, я уже много лет не чувствовал себя таким полным жизни и энергии.

Эйфория могла помешать мне заметить человека, сидевшего в глубине холла, но, когда я направился к лестнице, он пошевелился. Тогда-то я и разглядел светящуюся точку, не больше булавочной головки. Человек курил.

Я приблизился.

— Катя?

— Она пошла спать, мистер Фицджералд, — ответил Поттс, по-американски растягивая слова. — Пару часов назад.

Красный уголек сигареты запульсировал ярче. Видимо, он затянулся.

— А двое других? — спросил я, пытаясь определить, где находится выключатель.

— Вы имеете в виду Андерсона и вашу Габриэллу? Он поехал в Дарем, а она отправилась спать. Рано. У них сегодня был тяжелый день.

— Значит, новостей от птицы нет? — Я старался, чтобы мой голос звучал спокойно.

— Похоже, нет. Хотите услышать, что произошло?

— Конечно. — Я по-прежнему не мог разглядеть ничего, кроме кончика его сигареты.

— Так вот, в час дня они уехали отсюда в автомобиле Андерсона. Остановились в деревне Сторбай, где пообедали в пабе «Белл». Заказали красное вино, но выпили не много. В промежутке между блюдами Андерсон держал Габриэллу за руку и целовал. Довольно часто. Ничего не поделаешь, мистер Фицджералд, мне пришлось наблюдать и это. Как говорится, из песни слов не выкинешь. — Поттс вздохнул и поднес сигарету к невидимым губам. — В без двадцати три в бар вошли двое мужчин, сотрудники Андерсона. Я это знаю, потому что задался целью знать.

— Как вам удалось следить за ними незамеченным?

— Не важно. — В его тоне сквозили нотки нетерпения. — Слушайте дальше. Один из двоих извлек из сумки пачку фотографий, и они провели полчаса, рассматривая их. Андерсон разволновался, несколько раз хлопнул по столу, отнюдь не радостно. Затем вдруг вскочил и выбежал на улицу, где выкурил уйму сигарет. — Поттс усмехнулся. — Между нами, мистер Фицджералд, он был крайне расстроен.

— Вы полагаете, это не та птица?

— Можете не сомневаться, так оно и есть.

Я вздохнул:

— Надо же. Столько работы, и нулевой результат.

— Да. Ни птицы, ни рисунков, ничего. Остаток дня он провел в пабе, с Габриэллой. Беседовали. Конечно, держались за руки, пожимали плечами, иногда он хватал со стола снимок и с грустным видом рассматривал.

Кончик невидимой сигареты снова ярко вспыхнул. Свет отразился от стекол очков, и я разглядел контуры Поттса. Он сидел, погрузившись в кресло.

— Я разговаривал с одним из парней, что работали на него. Получил полную информацию. Недалеко от Дарема есть большой особняк, куда пришло много вещей из Эйнзби. Несколько чучел птиц, и рисунки тоже, ботанические, большое количество. Вот почему Андерсон так завелся. Но, судя по фотографиям, ни одна из птиц не оказалась той птицей, как и рисунки. Андерсон поехал туда убедиться лично, но зря потерял время. Я имел возможность взглянуть на фотографии. Это не работы Руале, совершенно определенно. Правда, Андерсон мало что понимает в искусстве. Вот почему ему следует согласиться на сотрудничество со мной.

— Итак, птица по-прежнему где-то прячется. — Я поразмышлял несколько секунд. — А вы, мистер Поттс? Почему вы сидите тут в темноте?

— Жду вас, мистер Фицджералд. Хотел бы знать, где вы были и когда отправитесь домой. Очевидно, письмо Стамфорда завело нас в тупик. А это означает, что вы становитесь нашей единственной надеждой найти рисунки. Вы, который разбирается в чучелах птиц. Каковы ваши намерения?

Поттс щелкнул зажигалкой и осветил небольшое пространство. Я понял, что это не случайно. Он хотел увидеть выражение моего лица.

Я отвернулся.

— В данный момент собираюсь спать. Спокойной ночи, мистер Поттс.

Он остался в темноте, а я стал подниматься по лестнице, намеренно неторопливо. Поттс — хитрая бестия, его нельзя недооценивать. Ни в коем случае.

В номере я умылся холодной водой, подождал пять минут и выключил свет. Сел у двери, не раздеваясь, и начал ждать. Миновало целых сорок пять длинных минут, прежде чем послышались шаги Поттса на лестнице. Я заставил себя подождать еще час и лишь потом пошевелился. Снова умылся, на сей раз теплой водой, чтобы остановить дрожь, и снял трубку. Набрал номер Кати, сделал так, чтобы телефон у нее звякнул на долю секунды, и положил трубку. Подождал и повторил операцию еще пять раз. Наконец в трубке раздался сонный голос Кати.

— Ничего не говорите, — прошептал я. — Одевайтесь как можно тише. Мы отправляемся в Лондон.

* * *

В четыре тридцать утра дороги были пустые. Подморозило. Встречный ветер нещадно бил по ветровому стеклу, испещренному крапинками льда. Мы запахнули куртки и шарфы. Катя набросила на себя старое одеяло, которое валялось на заднем сиденье.

— Ну, рассказывайте, — сказала она, когда мы выехали из города.

— На таком холоде не могу, — ответил я. — Пусть печка поработает хотя бы час.

Она задумалась.

— А о Габриэлле можете?

— О Габби? Так вы уже почти все знаете.

— Сообщите остальное. — Она бросила на меня взгляд. — Я не понимаю, как вы к ней относитесь.

Я молчал, ожидая, пока нас обгонит солидный «мерседес».

— Думаю, это произошло, когда я снова увидел ее. С ней у меня очень многое связано. Не так легко освободиться.

— Вы хотите освободиться?

— Да. Настало время. — Я внимательно следил за дорогой.

— Потому что она с Андерсоном?

— Нет. — Твердость в моем голосе ее удивила. — Об Андерсоне я знал и раньше. Просто боялся поверить.

Катя тоже устремила взор на дорогу. Мы ехали молча.

— И что Габби? Она изменилась?

— Да, в некотором отношении. Но что касается работы, осталась прежней. Для нее это много важнее, чем для обычных людей.

— Похоже, вам это не нравится.

— Нет, тут все сложнее. Когда-то Габби действительно меня любила. Мы работали вместе. Но стоило мне отойти в сторону, и все изменилось. Она не могла осознать, что для меня может быть что-то более важное, чем ее чертова работа.

Катя удовлетворилась моим ответом и плотнее укуталась одеялом. Наверное, заснула. В машине стало теплее.

Прошел час с лишним, Катя пошевелилась, спросила, сколько времени, и заявила, что хочет есть. Через десять минут мы подъехали к придорожному ресторану «Маленький повар». Позавтракали. Катя обхватила ладонями кружку с дымящимся кофе, подняла голову:

— Теперь вы созрели для рассказа?

Мы просидели там почти час. Когда вернулись в машину, небо уже светлело. Теперь Катя знала все. В том числе и что в нашем распоряжении не более двух дней. Нельзя терять ни минуты.

Дальше мы ехали молча. Пригороды Лондона появились к рассвету, движение оживилось. Мы успешно добрались до дома, я выключил двигатель и посмотрел на Катю:

— Пошли?

— Я все думала о Карле Андерсоне, — неожиданно произнесла она. — Он смотрит на Габби как-то по-особому. Думаю, у них это настоящее.

— Да, — отозвался я, — но его жизнь и ее… слишком уж они разные.

Катя пожала плечами:

— Видимо, она изменилась. Теперь готова заниматься чем-нибудь иным. Выйдет замуж за Карла Андерсона и успокоится.

Я покачал головой:

— Габби не изменится. Нет. Для нее работа — все. — И после короткого молчания добавил: — Деньги Андерсона ей нужны, чтобы спасать планету. А замуж за него она выйти не может. Во всяком случае, пока.

— Почему вы так уверены?

— Потому что в данный момент она по-прежнему замужем за мной, — ответил я.

Я часто задавал себе вопрос, сложилась бы жизнь моего деда иначе, если бы он женился по любви. Мою бабушку он не любил. Из оставшихся после него дневников ясно, как мало времени дедушка провел с женой. Там даже нет объяснения, почему он на ней женился. Словно это произошло неожиданно для них обоих. Почему так случилось? Когда у них появилась возможность задать себе этот вопрос, было уже поздно. Мой дед отправился в джунгли, и надежды на перемены не было.

В тот день в Конго, когда он отделился от группы, он мог написать письмо. Мой дед сознавал, что следующий шанс появится много месяцев спустя, и все же не написал жене, не послал весточки. А просто вместе со своим спутником забросил на плечо мешок и двинулся в джунгли.

Местности они не знали. И вообще понятия не имели, куда идут. А это делало небольшие трудности в десять раз сложнее, а большие и вовсе не преодолимыми. Они намеренно избегали туземцев, которые могли бы им помочь, и, казалось, искали самые непроходимые места. В первый месяц было пройдено сто миль, но, как следует из его дневника, они двигались извилистым путем по местам, еще не нанесенным на карту, что требовало огромной энергии. Заметки в дневнике деда с каждым днем становились короче. Они добрались до реки и три недели шагали вдоль берега по мелколесью. Затем, когда запасы хинина подошли к концу, пришлось отойти от воды подальше. Миновал еще месяц, и мой дед прекратил вести путевой журнал, будто предчувствуя конец. Не ясно даже было, пытались ли они продвинуться вперед или делали отчаянные усилия вернуться обратно. В любом случае это было безнадежно. Они заблудились и вконец измотались. Запасы еды были почти на исходе. У деда возобновились приступы лихорадки. И самое главное, нигде не было видно никаких павлинов.

Когда мы зашли в мою комнату, я показал Кате фотографию на столике у кровати.

— Это моя дочка. Ей был тогда почти год. Она умерла через несколько недель после того, как сделали этот снимок.

Мы сели на кровать, касаясь коленями и локтями.

— Я так вам сочувствую, — промолвила Катя, нежно поглаживая фотографию кончиками пальцев.

— Бразильская сельва не то место, где нужно растить ребенка. Есть сотни причин, по которым он может погибнуть. Это непреложный факт, и мне следовало знать. Впрочем, я знал, но все равно был потрясен. Все изменилось, жизнь рухнула.

Я замолчал, и она дотронулась до моей руки, побуждая говорить.

— Я не мог работать, словно ничего не случилось. Просил жену уехать, вернуться в Англию. Но для Габби работа была надежным убежищем, куда всегда можно спрятаться. А я потерял интерес. Ко всему.

На мгновение я вдруг снова очутился там, в небольшой комнатке с окном, занавешенным грязной сеткой, и вентилятором, который работал просто так, бесполезно. Какие-то запахи. Маленькая кроватка, пустая. На матраце еще видны вмятины, сохраняющие контуры ребенка. И Габби внизу, отдающая распоряжения ровным тоном.

— И вы ее оставили?

— Иного выхода не было. Меня раздражали все ее действия. Конечно, это несправедливо, но что поделаешь. Казалось, еще чуть-чуть, и мы возненавидим друг друга. В конце концов решили, что я уеду. — Я посмотрел на фотографию, вновь ощущая пустоту внутри себя. — Мы назвали ее Селеста, в честь матери Габби. Фотография — единственное, что осталось от нашей дочери. И воспоминания. Когда нас с Габби не станет, будет лишь эта фотография. А потом и вообще ничего.

Мы посидели некоторое время молча.

— После вы стали заниматься исчезнувшими птицами? — спросила Катя.

— Да. — Я изобразил фальшивую улыбку. — Подходящее занятие, верно? Сохранить хотя бы на бумаге то, что безвозвратно утрачено.

— А Габби?

— Она продолжила свою работу. Мужественно справилась с горем. Не то что я, который злился на весь свет. Так было три года. В конце концов эта злость меня измотала, и я всерьез занялся наукой. Собрал большой материал. — Я показал на сундучок в углу. — А потом — я это уже рассказывал — сложил все записи сюда, стал преподавать, а на досуге мастерить чучела птиц. Злость давно ушла. Да и боль уже почти не ощущается. А вот печаль осталась. И от нее мне никуда не деться. Моей девочке не суждено было вырасти и увидеть, сколько всего чудесного в мире.

— Вы с Габби не виделись? До недавнего времени?

— Странно, да? Но она мне писала. Я читал ее письма и хранил. Это создавало определенную иллюзию связи. В письмах почти все было о работе и никогда о личном. Эта тема была слишком опасной. Я знал, что у нее время от времени появлялись мужчины, но, пока она писала письма, это не имело значения.

— Вы по-прежнему любите ее?

— Нет. Любовь куда-то исчезла. Навсегда. Но нас с ней объединяет память о Селесте. Вот в чем дело.

Катя отвернулась.

— Я не собирался скрывать, что женат на Габби. Просто данный факт давно уже ничего не значит. Мне кажется, что я даже забыл об этом и только что вспомнил.

Катя долго смотрела в окно, затем повернулась и сжала мою руку:

— Ничего, все будет хорошо.

Мы посидели еще немного — рука Кати оставалась на моей руке, — а потом встали и отправились добывать птицу с острова Улиета.

Беременность была ей к лицу. Уже в первые месяцы, еще до того, как все обнаружилось, до того, как Банкс отправился в Северный Уэльс, она уже чувствовала внутри себя тепло и вместе с этим теплом необыкновенный прилив жизненных сил. Коллекция акварелей на основе эскизов из Мадейры быстро росла. Мисс Браун знала, что за лето должна закончить их, и работала не переставая. Поднималась очень рано, чтобы успеть сделать побольше до наступления жары, вставала перед мольбертом в одной ночной рубашке. Иногда набрасывала на плечи сюртук Банкса. После полудня, когда духота становилась непереносимой, отдыхала в затененной гостиной. Марта часто заставала ее у окна. Чуть приоткрыв ставни, мисс Браун смотрела на снующих внизу прохожих с блаженной улыбкой на губах.

К вечеру жара начинала спадать, и она бралась за кисть со свободой в сердце, какой никогда прежде не ощущала. Отсутствие Банкса было очень кстати, теперь ее работу никто не прерывал. Она написала ему о своей беременности и теперь пыталась представить, как он воспримет новость. Изумится, разволнуется, начнет ходить по комнате, охваченный гордостью. А затем примется размышлять о том, что это значит для его жизни и как она может измениться. И все восторги отойдут на второй план. Ей было его жаль.

Для нее самой будущее было давно ясно. А отъезд Банкса в Уэльс давал возможность все обдумать и подготовить душу.

И еще в ее жизни появился Фабрициус. Впервые он нанес визит в апартаменты на Орчард-стрит вскоре после ее переезда туда. Застенчивый, бледный, серьезный молодой человек. Мисс Браун чувствовала, что он пришел не по своей воле, а, скорее, поддавшись настояниям Банкса. Старался ее не замечать, сосредоточив внимание на разговоре с Джозефом. Казалось, единственное, что его интересовало, — классификация насекомых. В следующий раз он пришел на Орчард-стрит и застал только ее. Мисс Браун рисовала, распустив волосы, которые свободно спадали на плечи. Фабрициус собрался уйти, но она, забавляясь его смущением, уговорила подождать Банкса. Усадила в кресло и продолжила работу, задавая вопросы, тем самым побуждая к разговору. Он отвечал, вначале нехотя, осторожно, затем оживился, с удивлением обнаружив, что эта красивая стройная женщина разбирается в анатомии насекомых и основательно знакома с теорией Линнея. Успокоенный тем, что она была повернута к нему спиной, Фабрициус начал пространно рассказывать о своей жизни в Дании, о своих устремлениях и надеждах. С приходом Банкса снова засмущался. Его официальный тон при прощании заставил мисс Браун улыбнуться.

Фабрициус начал посещать этот дом чаще, всегда после полудня, когда жара делала невозможным продолжение работы и для мисс Браун, и для него. Банкс обычно в это время дня появлялся здесь очень редко. А когда он отбыл в Уэльс, Фабрициус стал единственным гостем мисс Браун.

Вначале ее забавляли увлеченность датчанина работой и застенчивость. Она поддразнивала его вопросами о личной жизни и улыбалась неловким попыткам ответить, но постепенно стала находить общество Фабрициуса приятным. Слушала описания научных исследований, сосредоточив внимание на мольберте. Вскоре мисс Браун обнаружила, что ждет его прихода.

Датчанина восхищали ее работы. Когда знаменитый Джозеф Банкс представил Фабрициуса своей содержанке, тот ожидал увидеть профессиональную соблазнительницу, скрывающуюся под личиной скромницы или, напротив, развязной женственности, но простота, свобода и эрудиция этой женщины его потрясли. И еще больше то, что он увидел на ее мольберте. Фабрициус был знаком с работами Паркинсона, Массона и вообще практически всех ботанических художников того времени, но рисунки мисс Браун выгодно от них отличались. Растения здесь, казалось, по-прежнему жили своей жизнью — росли, их шевелил ветерок, освежала роса. Он наблюдал, как она рисует, и едва скрывал восторг. Когда июнь плавно перешел в июль, его визиты стали более долгими.

Они начали шутить и смеяться. Вначале нерешительно, затем чаще и непринужденнее. Отношения между ними стали проще. Она начала называть его по имени, а он, прощаясь с ней вечером, сознавал, что его уже не так тянет к исследованиям.

Однажды, когда Фабрициус в очередной раз восхитился ее рисунком, она произнесла:

— Знаете, а это последний. Все. Работа с эскизами Мадейры завершена.

— Неужели? — Он стал перебирать сложенные на столе акварели. — Дивная работа. Они, несомненно, украсят коллекцию ботанических рисунков мистера Банкса.

Мисс Браун серьезно посмотрела на него и качнула головой:

— Мы об этом не говорили.

— Как же так? Ведь они обязательно должны быть где-то выставлены.

Она отложила кисти и, не поворачивая головы, спросила:

— Скажите, Йоханн, вы слышали о французе по фамилии Мартин? Он довольно часто бывает в Лондоне.

— Я знаком с мсье Мартином, — ответил он. — Он и сейчас в Лондоне.

— Я тоже с ним знакома. Джозеф приводил его сюда однажды.

— Почему вы интересуетесь?

— Да… просто так. — Она продолжила собирать кисти и краски.

С этого дня Фабрициус все сильнее ощущал тревогу, которая омрачала наслаждение ее обществом. Лето еще было в разгаре, а его не покидало предчувствие конца. Вернется из Уэльса Банкс, эта очаровательная женщина закончила свои рисунки. Она беременна, на седьмом месяце, скоро станет матерью. Банкс — отцом. А он вернется в Данию к своим исследованиям.

Однажды Фабрициус не выдержал. Они сидели в гостиной, наступил вечер, пришла пора прощаться. Он искоса поглядывал на ее руку, изящную и нежную, совсем близко от его руки и вдруг, движимый неведомым импульсом, схватил эту руку и сжал, много сильнее, чем намеревался.

— Мне нужно знать… когда ваше дитя родится, что будет потом?

Мисс Браун нежно высвободила свою руку и с улыбкой посмотрела на него:

— Что обычно происходит, то и произойдет. Я стану матерью. И буду делать то, что делают все матери.

— А Банкс?

— Он щедрый и любящий. Это хорошее качество для отца.

— Вы останетесь здесь? В Дании, если у мужчины есть содержанка, — это одно дело и совсем другое — когда рождаются дети.

Она опустила голову.

— Здесь, я думаю, то же самое.

— Так вы покинете Лондон?

— Да, я покину Лондон.

— И станете растить его ребенка где-нибудь в более скромном месте. Я понимаю. Это довольно часто случается, когда мужчина его положения… — Он замолчал, неожиданно смутившись.

— Находит кого-нибудь еще? — Мисс Браун сидела, устремив глаза вниз. — Женщину помоложе и не обремененную заботами материнства?

— Простите меня. — Он снова взял ее руку. На сей раз она позволила ее задержать. — Я не должен был это говорить.

Мисс Браун подняла голову и улыбнулась:

— Поймите, его ждет большое будущее. Новые люди, грандиозные планы. Ему придется следовать по намеченному пути. Но я также знаю, что в глубине души он никогда не перестанет думать о своем ребенке и обо мне. Как бы ни был захвачен делами.

Настал черед Фабрициуса опустить голову.

— Конечно, как же может быть иначе? Банкс счастливый человек. Надеюсь, он хотя бы это сознает. На его месте я бы никогда не оставил вас одну в такое время.

— А я и так не одна, верно? — Мисс Браун чуть сжала его руку и встала.

Фабрициус видел, что она улыбается, задумчиво и грустно.

— Однажды один джентльмен сказал мне, что когда-нибудь Джозеф меня потеряет. Это случится, когда придет другой, кто осознает мою истинную цену. Я часто вспоминала это в последние несколько месяцев.

— Вы улыбаетесь, полагая, что он ошибался?

— Нет, Йоханн. Я улыбаюсь, потому что тогда не поверила ему. А теперь понимаю, что он был прав.

В Северном Уэльсе есть гряда холмов, которую назвали Пен-и-Клоддиау[12]. Она вздымается, чуть ссутулившись, над долиной Клуид, направляясь на север, к морю. Внизу распростершаяся долина была похожа на географическую карту с крестьянскими фермами в виде штрихов. Холмы так названы, потому что вдоль вершины тянутся три мощных старинных земляных укрепления. Когда-то в незапамятные времена тут стояла крепость, теперь погребенная под зарослями вереска. Да и само ее название уже потеряно во времени.

В теплый июльский день Банкс поднялся туда один. Его поездка по Уэльсу близилась к завершению, но она не принесла ни ожидаемого отдохновения, ни ясности, которая была ему очень нужна. Он стоял на краю самого высокого земляного укрепления и смотрел на омываемые солнцем фермы и лес внизу. Над ним парили жаворонки. Дальше, за долиной, земля вновь вздыбливалась, и на горизонте в голубой дымке можно было разглядеть гору Сноудон.

Как всегда в эти месяцы, оставаясь один, Банкс думал о мисс Браун. Известие о беременности потрясло его. Это изменяло порядок вещей, чего он почему-то никогда не ожидал. В первые моменты почувствовал лишь изумление и ощущение свершившегося чуда, но затем пришли сомнения, подкрадывающиеся с каждым днем все ближе, прижимая его плотнее к земле. Вот в таком состоянии Банкс путешествовал по Уэльсу, мучаясь виной, что уехал, раздражаясь, что жизнь выбита из колеи.

Солнце поднялось высоко над головой. Он стоял, прикрыв глаза, вдыхая аромат вереска, слушая жужжание пчел. Ему остро не хватало сейчас ее, мучительно, до боли. Хотелось, чтобы мисс Браун появилась немедленно, пробежала пальцами по его губам и улыбнулась, прогнав всю серьезность. Хотелось почувствовать ее тело, плотно прижатое к его телу. Хотелось, чтобы она все ему прояснила, как могла сделать лишь она одна. Но ее тело теперь изменило форму. Их мир изменился. Надо что-то делать.

Друзья советовали не мучиться. Устроить ее с ребенком где-нибудь с тихом месте, подальше от Лондона. Щедро обеспечить всем необходимым, позаботиться о будущем. И тогда он обретет свободу, чтобы начать все снова с какой-нибудь стройной симпатичной женщиной, которая будет знать, что их связь может прерваться в любой момент. Но Банкс не желал для себя такого будущего. Он желал только той близости, какую делил с мисс Браун, мечтал, чтобы она всегда была рядом, помогала видеть мир яснее и четче, поскольку у него самого это не всегда получалось. Но как быть с ребенком? Банкс стоял на вершине холма, желая ее сильнее, чем когда-либо в жизни, и одновременно обвиняя, что не может иметь того, чего так жаждет.

Фабрициус начал думать об отъезде. Он собирался покинуть Лондон до осени. Его визиты на Орчард-стрит приобрели теперь иное качество. Мисс Браун прекратила рисовать, у нее появилось много других занятий. Однажды случилось так, что он приехал и обнаружил ее в обществе француза, мсье Мартина. Они свободно держались друг с другом, Мартин был изысканно вежлив и угодлив. У Фабрициуса возникло ощущение, будто он прервал их доверительный разговор. При другой оказии во время его визита в дом явился некий джентльмен, которого служанка объявила как мистера Паркера из Линкольна. Фабрициус сдержанно раскланялся, бросая взгляды на невысокого сухопарого человека провинциальной внешности, который сидел с непроницаемым выражением лица. На следующий день он явился с визитом и снова застал там француза, собирающего уходить. Обиженный Фабрициус дождался, когда они с мисс Браун останутся одни, и потребовал объяснений.

— Мсье Мартин восхищается моими картинами. Вот и все. — Она подошла к нему и нежно взяла за руку. — Вам не следует тревожиться за меня, мой друг. Женщина в моем положении нуждается в друзьях. А джентльмены, с которыми вы познакомились, будут мне помогать.

— Если вам нужна помощь…

— О, я знаю, вы рады мне помочь. Но вас ждет наука, как же без нее. А я… ну, будем считать, что я просто помогла вам более комфортно пережить это жаркое лето в Лондоне.

— Помогли пережить? Да вы сделали для меня так много, что… Я для вас готов…

— Нет. Молчите. Вы скоро покинете Лондон. Возвратится Джозеф. Давайте сделаем так, чтобы эти странные летние дни остались приятными нежными воспоминаниями о чем-то не совсем реальном. Пусть эти воспоминания всегда будут с нами, когда мы отправимся в путешествие по жизни в разных направлениях. Я утешаюсь тем, что смогу следить за вашей научной карьерой на расстоянии. Уверена, она будет выдающейся.

Фабрициус опустил голову. В нем все трепетало.

— Конечно. И я хотел бы иметь о вас вести. Надеюсь, мистер Банкс станет информировать меня о том, как вы живете.

Не отпуская его руку, мисс Браун повела его через комнату к окну и, глядя на прохожих внизу, мягко произнесла:

— Вероятно, это последние часы, какие мы проводим вместе. Что бы ни случилось, обещайте, что не станете печалиться обо мне.

— Как же не печалиться? Сама мысль, что вы можете страдать, опустошает мне душу, делает неутешным.

— Оставьте. Вы должны верить, что я намерена жить счастливо.

— Я попытаюсь, — промолвил Фабрициус после паузы.

А потом они долго стояли у окна, освещенные солнцем, отбрасывая длинные тени через всю комнату.

17

Подготовка

Времени было в обрез. Я подсчитал, что в моем распоряжении самое большее два дня, прежде чем Поттс и Андерсон спохватятся и начнут искать. А этого допустить нельзя. Кате надлежало к вечеру вернуться в Линкольн, чтобы их успокоить. Мы вместе придумали историю, которую она им расскажет, но до этого предстояло много чего сделать. Мы начали с Музея естественной истории. Я хотел, чтобы Катя была рядом, для надежности.

Пришлось подождать примерно полчаса, пока библиотекарша Джералдина принесет заказанный рисунок, загадочную птицу с острова Улиета, нарисованную в тот день, когда ее в последний раз видели. Она смотрела на нас, словно недоумевая, что особенного мы в ней нашли. Было очевидно, что она не осознает своего важного места в истории.

Катя внимательно изучила рисунок и произнесла:

— А птичка так себе, ничего особенного. Помню, когда вы рассказали о ней, я ожидала чего-то экзотического. Ну, яркое причудливое оперение и все такое.

— А тут обыкновенная коричневая птичка. Ничего потрясающего. Но присмотритесь внимательнее, и кое-что изменится. Видите? Вся красота у нее в деталях. Нужно лишь надлежащим образом посмотреть.

И мы смотрели. Долго, пока не заболели глаза. Пытались запомнить. Делали заметки с описанием всех оттенков оперения. Измеряли все параметры. Много раз закрывали глаза и повторяли их вслух.

— Вы теперь узнали бы настоящую птицу, если бы вдруг где-нибудь увидели? — спросил я, когда мы закончили делать заметки.

Катя кивнула:

— Да, думаю, смогла бы.

— Но цвета со временем потускнели. Это необходимо учитывать. Каштановый стал много бледнее, крылья, наверное, вообще белесые в тех местах, где падал солнечный свет. И глаза будут выглядеть иначе. Стекло восемнадцатого века должно затуманиться.

— А вы? — спросила Катя. — У вас полная ясность?

— Пожалуй, да. Теперь пошли.

У дверей музея мы двинулись в разные стороны. Катя улыбнулась:

— Удачи вам.

— Спасибо. — Я улыбнулся в ответ, вдруг забыв, как мы обычно расставались. То ли пожимали руки, то ли еще что. В конце концов я глуповато кивнул и помахал рукой.

Остаток дня мне предстояло провести у телефона, но сначала надо было запастись деньгами. В первом встретившемся банкомате я взял максимально возможную сумму наличными. Предстоящее дело требовало немалых затрат.

Катя отправилась в архив искать материалы по мисс Б. На сей раз не наугад, но все равно это было трудно. Когда она позвонила мне в середине дня, то никаких положительных результатов пока не было.

— Не имеет значения, — сказал я. — Просто хотелось бы и с этой стороны подчистить концы. Помните, вы должны вернуться в Линкольн вовремя, чтобы успокоить наших приятелей. Вот это действительно важно.

Через два часа Катя позвонила снова.

— Я нашла. Она осторожничала и отправилась крестить девочку подальше, на юг.

— Как ее зарегистрировали?

— София, дочь покойного Джозефа Бернетта и его жены Мэри. Сентябрь 1773 год.

— Значит, она заявила, будто отец ребенка умер. Правильно. Чтобы не наводить подозрения на настоящего Джозефа.

— А как вы? Продвигаются дела?

— Думаю, удастся получить большую часть требуемого материала. Но задача непомерная. Я ведь обращаюсь с просьбами к людям, с которыми не виделся многие годы. Правда, большинство проявили невиданную щедрость. Завтра с утра до вечера буду их всех объезжать. Бристоль, Дорсет и еще пара мест на обратном пути.

— Успеете?

— Не уверен. Но если не успею я, успеет Андерсон. Почует что-нибудь неладное и разрушит наш план. Так что вы должны поскорее отправляться в Линкольн.

— Я отправляюсь прямо сейчас, — заверила Катя.

Общественный транспорт был на нашей стороне, потому что Катя вернулась в Линкольн вовремя, перед ужином. Она подошла к стойке регистрации и попросила оставить за мной номер еще на два дня. Объяснила, что меня срочно вызвали в университет. Затем поднялась наверх и постучала в дверь Андерсона.

Для самоуверенного скандинава прошлые сутки являлись сплошным разочарованием. Ему пришлось примириться с тем, что вся работа прошла впустую, птица с острова Улиета не была на распродаже имущества из особняка Стамфордов. Теперь неизвестно, где искать. Хуже того, нет никакой гарантии, что птица и рисунки существуют. К моменту приезда Кати в Линкольн, Андерсон и Габби начали собирать вещи. Его фирменный оптимизм исчез. Но настроение круто изменилось, когда Катя прямо с порога спросила:

— Сколько вы согласны заплатить за птицу?

Через полчаса она встретилась в баре с Поттсом. Он просиял, вскочил:

— А, привет, привет. Вы с мистером Фицджералдом сегодня очень рано стартовали. Я искал вас.

— А чего искать? — Катя широко улыбнулась. — Вот она я.

— А мистер Фицджералд? Он здесь?

— Ему пришлось задержаться. Приедет позднее.

— Понимаю. Но откуда приедет, хотел бы я выяснить?

— Сами спросите.

— А вам неизвестно?

— Дала обещание не сообщать.

— Ничего, впереди весь вечер. Может, мне удастся уговорить вас нарушить обещание.

Катя вскинула брови и взглянула на него подчеркнуто загадочно.

— Я обещала не сообщать и еще кое-что.

— Разумеется, спрашивать об этом бессмысленно?

— Это зависит… — она внимательно смотрела на Поттса, — от того, согласны ли вы заплатить за птицу с острова Улиета больше, чем Карл Андерсон.

Ночью я сумел выкроить для сна всего несколько часов. Нужно было отдохнуть. Обязательно. Следующий день обещал быть нелегким. Трудно сказать, как все повернется.

Я поднялся в шесть, а в семь уже выехал в сторону Бристоля. Опять подморозило. В чистом голубом небе сияло солнышко, и на душе у меня был праздник. Хотелось петь.

В этот день мне неизменно сопутствовала удача, и этому не нужно удивляться. Большинство открытий в мире сделаны благодаря везению. Людей почему-то это смущает. Им хочется, чтобы открытия не являлись результатом какого-нибудь случайного стечения обстоятельств. Но они не правы. Важен лишь сам факт открытия. Роль везения в этом деле ярко иллюстрирует история открытия в Африке павлина.

Когда мой дед блуждал в лесах бассейна реки Конго, американский натуралист Джеймс Чапин в очередной раз посетил Бельгию, где нанес традиционный визит в Колониальный музей в пригороде Брюсселя. В великолепном здании, соперничавшем по красоте с Версальским дворцом, содержалось огромное количество артефактов, которые многие годы привозили из бельгийских колоний. С тех пор как Чапин привез из экспедиции павлинье перо, миновало почти двадцать три года, так что в то время он едва ли о нем вспоминал. В одном из залов его внимание привлекли два чучела птиц, стоявшие в самом углу. Многие годы перед ними никто не останавливался. Надпись на табличке гласила, что это птенцы павлина из Индии, но Чапин сразу усмотрел ошибку. У птенца не могло быть таких развитых шпор, характерных для взрослой особи. Выглядели они как павлины, но в Индии Чапин подобных никогда не встречал.

Он начал расспрашивать и выяснил, что эти экспонаты переданы в дар музею, вместе со многими другими, торговой компанией Бельгийского Конго. Вскоре выяснилось, где именно отловили этих птиц. Вооруженный необходимой информацией, Чапин организовал новую экспедицию в Африку. А там за несколько недель добыл больше дюжины живых особей, единственного вида павлинов, обитающих в Африке.

Вот так это случилось. Пока мой дед отчаянно прорубался в дебри джунглей Конго, чучела двух африканских павлинов многие годы спокойно стояли в экспозиции бельгийского музея.

В этот день я проехал много миль и одолжил кучу денег. Посетил приземистые викторианские здания в пригородах и деревенские — вблизи леса и замерзших по краям прудов. Встречался с разными людьми, среди которых был и служащий тотализатора, и приходской священник. Иные имели возможность ссудить меня деньгами, другие давали ценные советы о том, как сохранить чучело птицы, изготовленное в восемнадцатом веке, и в каком состоянии оно может находиться сейчас. Я внимательно слушал и мотал на ус. Затем двинулся домой.

В Лондон добрался примерно к десяти. И что удивительно, бодрый и готовый к работе. Никаких признаков усталости. Разум подсказывал, что следует немного поспать, но сама мысль о сне казалась мне тогда смехотворной. Я взял ключ, открыл мастерскую и там при ярком свете лампы занялся любимым делом. Откуда-то появилась уверенность, что все получится хорошо.

Закончил глубокой ночью. Внимательно осмотрел предмет и понял, что это моя лучшая работа за все годы. Потом отправился спать.

В Линкольн я выехал где-то после полудня.

Ребеночек родился чуть раньше срока. Сучил ножками, кричал. Видимо, августовская жара в Лондоне была ему не по нраву. Роды были тяжелые, так что даже спустя месяц мисс Браун еще была слишком слаба, чтобы осуществить свой план.

Банкс вернулся из Уэльса за три недели до рождения дочери и обнаружил в апартаментах на Орчард-стрит некоторые изменения. Художественный беспорядок исчез вместе с развешанными по стенам четырьмя рисунками с Мадейры. На голой стене красовался лишь натюрморт с дубовыми листьями и желудями, из тех, что мисс Браун сделала в первые месяцы жизни в Ричмонде. Несмотря на простоту, это были ее любимые рисунки. Прибыв на Орчард-стрит, она сразу вставила их в рамки и один повесила на стену.

— Рисунки с Мадейры я все убрала, — объяснила мисс Браун. — Они будут меня отвлекать, а я хочу все внимание уделять нашему ребенку.

Банкс соглашался и одновременно печалился. Ему казалось, что без этих рисунков дом опустел. Даже зарождение новой жизни, со всей сопровождающей это событие суматохой, не казалось ему достаточным, чтобы снова сделать дом таким, как прежде. Появление на свет дочери его почему-то не так взволновало, как он ожидал. Видимо, потому, что небольшая брешь, образовавшаяся между ним и матерью, распространилась и на ребенка. Дочка была для него желанной, однако ему что-то мешало любить ее по-настоящему. Девочку назвали София в честь его сестры.

Мало-помалу мисс Браун начала поправляться. Банкс наблюдал, как она радуется, держа на коленях небольшой сверток, и испытывал нечто похожее на ревность. Пытался сократить визиты сюда, развлекался на стороне, убеждая себя, что ее увлечение ребенком со временем ослабнет. А мисс Браун по-прежнему была для него чудом. Хотелось крепко обнять ее, прижать к себе, прошептать нежные слова, но он обнаруживал, что не знает, как это сделать. И она, бросая на Банкса ласковые вопрошающие взгляды, казалось, не желала ему помочь.

Однажды Банкс застал мисс Браун за составлением букета в вазе. Аккуратная прическа, красивое платье. Она выглядела как в первые дни в Ричмонде. Его захлестнула волна необыкновенной нежности. Он пронесся через комнату, осторожно обнял ее за талию, а она закончила работу и посмотрела на него через плечо своими замечательными зелеными глазами. Мягкая улыбка чуть тронула углы ее губ. У Банкса перехватило дыхание. Он притянул мисс Браун к себе и, наслаждаясь знакомым ароматом волос, чуть слышно прошептал:

— Впервые за много месяцев я смог наконец тебя обнять.

Она откинула голову, коснулась щекой его щеки.

— Многое изменилось.

— Ты не изменилась. По-прежнему очаровательная и особенная, не похожая на других женщин.

— Мы оба изменились, Джозеф. Ты просто не хочешь это признать.

— Но я не чувствую себя изменившимся!

— Вспомни, как ты обнимал меня ночью в нашей маленькой спальне с зеленоватыми обоями?

— Так же, как обнимаю тебя сейчас.

Мисс Браун развернулась к нему лицом.

— Нет, тогда было иначе.

— Как?

— Тогда у тебя не было сомнений.

Банкс попытался выдержать ее взгляд, затем опустил голову.

— Какие сомнения? В своей любви к тебе я не сомневаюсь. Просто… просто не знаю, как жить дальше.

Она приблизила губы к его уху:

— Ты должен жить, как предначертано судьбой, Джозеф.

— Но как?

— Быть почтенным джентльменом. Заниматься наукой. Жениться. Произвести на свет наследника.

— Нет.

— Да. — Мисс Браун нежно потерлась щекой о его щеку. — А я буду жить воспоминаниями, что когда-то подарила тебе несколько счастливых часов. И растить Софию. Я должна сделать ее счастливой.

— Но мы можем делать это вместе.

Она освободилась от его объятий.

— Ты когда-нибудь думал, каково ей будет считаться твоей дочерью?

Банкса удивила резкость ее тона.

— Не могу поверить, что считаться моей дочерью — беда. Она не станет нуждаться. Ни в чем. Обещаю.

— Она будет дочерью твоей любовницы. Дочерью содержанки. Ты не знаешь, как к этому относятся в обществе? С таким клеймом ей придется идти до конца жизни.

— И как же поступить?

Прежде чем ответить, мисс Браун крепко прижалась к Банксу всем телом.

— Тебе придется отпустить нас.

Он не хотел об этом слышать. Клялся, что не сумеет без них жить. Отказывался верить, что его дочь не может расти в Лондоне, под его опекой, невидимая для остальных. Но мисс Браун знала, что этого не будет. Задумчиво гладила головку прекрасного маленького создания и вспоминала свое детство. Ее семья была отмечена черным клеймом. Ее сторонились и презирали за то, что она была дочерью своего отца. С ней не раскланивались на улицах Лаута, потому что она являлась содержанкой Джона Понсонби. А теперь она содержанка Джозефа Банкса, знаменитого натуралиста и искателя приключений. Она прижимала крохотную Софию к себе и многократно обещала, что избавит ее жизнь от позора.

Фабрициус покинул Лондон вскоре после возвращения Банкса. Отправился в Данию, где воздух был особенно чист, а вода ослепительно прозрачна. В Лондоне ему не хватало огромного сводчатого датского неба, и он тихо радовался, поднимая к нему голову и рассматривая горизонт.

Апартаменты на Орчард-стрит начали казаться ему прекрасным сном. Он думал о мисс Браун, часто. Порой, сконцентрировавшись на каком-то особенно трудном абзаце научного трактата, Фабрициус вдруг вспоминал сказанное ею слово или фразу, замирал на несколько секунд и улыбался.

«Вот вы изучаете жуков, — произнесла она однажды, видимо, желая его подразнить. — Занятие скучное, ничего не скажешь. Но по крайней мере у вас есть утешение. Жуков на свете не счесть, значит, никогда не останетесь без работы». Это стало его любимой шуткой на лекциях, когда, в самом конце особенно длинной и нудной, Фабрициус садился, откидывался на спинку кресла и очень серьезно обращался к студентам:

— Господа, я знаю, вы устали. Но пусть вас утешит один несомненный факт, имеющий касательство к жукам.

Он ждал реакции аудитории, а затем, к всеобщему удивлению, широко улыбался и повторял ее слова. И на мгновение возвращался в Лондон, в апартаменты на Орчард-стрит, где стройная молодая женщина стояла перед мольбертом.

Коллекция Банкса дала Фабрициусу много пищи для размышлений. Сделанные тем летом записи легли в основу важных научных работ, и он был за это Банксу очень благодарен. Однако, возвратившись, долго воздерживался от писем, словно его визиты на Орчард-стрит считались чем-то вроде предательства. Написал лишь в ноябре, да и то несколько раз перечеркивал начатое и переписывал.

Мои сердечные поздравления и пожелания доброго здоровья обитательнице дома на Орчард-стрит. Кого она вам принесла? Впрочем, это не важно. Если мальчика, он станет таким же умным и сильным, как его отец, а девочка будет такой же красивой и благородной, как мать.

В ответном письме Банкс был краток. Родилась дочь. Мать и дитя здоровы.

Следующее письмо пришло от Банкса в феврале, когда небо над Данией было низким и тяжелым от снежных облаков. Там ничего не говорилось об Орчард-стрит, ни о матери, ни о ребенке. Фабрициус осторожно навел справки и выяснил, что мисс Браун и ее дочь покинули дом на Орчард-стрит. Где они сейчас, неизвестно.

В январе 1774 года, через четыре месяца после рождения дочери, мисс Браун впервые покинула апартаменты, чтобы прогуляться в близлежащем сквере. Было прохладно. Они с Мартой неспешно двигались и разговаривали. Неожиданно ее окликнули. Кто-то произнес ее настоящую фамилию, которую она не слышала очень давно, с тех пор как покинула Ревсби, став содержанкой Джона Понсонби. Она думала, что эта фамилия надежно забыта, и вдруг здесь, в Лондоне…

— Я полагаю, это вы, мисс Бернетт? — прозвучал мужской голос. Слово «мисс» он произнес с какой-то особенной интонацией, и это заставило ее оглянуться.

Вначале мисс Браун не узнала его в тяжелом зимнем пальто, но вдруг вспомнилась Мадейра, его лукавая улыбка при свете свечей.

— Мистер Маддокс?

— Так вы меня помните? Замечательно. Когда мы встречались в последний раз, я был одет несколько иначе. Впрочем, то же самое можно было бы отметить и в отношении вас.

Мисс Браун почувствовала, что краснеет, испугалась, что могут услышать люди. Слишком громко он говорил.

— Боюсь, сэр, вы ошиблись, — промолвила тихо она. — Бернетт — фамилия, под которой я путешествовала. А теперь извините и позвольте мне продолжить путь.

Нимало не смутившись, он пристроился рядом.

— К чему такая поспешность? В прежние времена вы не были столь осторожны. Вы изволили заметить, что я ошибся с вашей фамилией, но, мисс Бернетт, у меня нет выбора, кроме как обращаться к вам по этой фамилии, пока вы не назовете мне другую. И еще большей ошибкой для меня было бы закончить знакомство сразу после его возобновления. Особенно при таких благоприятных обстоятельствах.

— Какой интерес может представлять для вас моя фамилия, сэр?

— О, напротив, я нахожу нашу встречу весьма интригующей. К сожалению, у меня не было возможности посмотреть на вас в таком виде, в каком вы изволили наблюдать меня. Наверное, теперь, в Лондоне, мы сможем восполнить это упущение.

— Сомневаюсь, сэр.

Она шла так быстро, что Марта поневоле отстала.

— В самом деле? — В его тоне были отчетливо слышны насмешливые нотки. — А знает ли ваш нынешний покровитель о ваших прошлых подвигах? Думаю, вы не удосужились ему об этом поведать?

— Сэр! — Мисс Браун остановилась, чтобы подождать Марту.

Он помолчал, внимательно разглядывая их обеих с невозмутимой улыбкой.

— Должен признать, что ваше в высшей степени экстраординарное поведение шокирует даже меня. Боюсь, ваш нынешний покровитель не будет в восторге, если ему сообщить…

— Сэр, прошу оставить нас немедленно, — произнесла она ровным, уверенным тоном, на какой только была способна. — Займитесь своими делами.

Он улыбнулся еще шире и одобрительно кивнул:

— Рад чувствовать, что ваш дух по-прежнему высок, даже после отказа от мужского платья. В тот день, когда вы наблюдали за моим купанием… о, это было восхитительно. Но я вас покидаю. Лишь на время. Смею заверить, что ни одна женщина не интриговала меня в такой степени, как потрясающая, загадочная мисс Бернетт. Так что я стану вас искать. Лондон — большой город, однако в нем, как ни странно, очень трудно хранить что-либо в тайне.

Маддокс раскланялся и двинулся прочь, оставив женщин в смущенном молчании.

* * *

Мисс Браун поспешила предупредить Джозефа. Написала ему записку, где рассказала об этой встрече и о том, что боится скандала, если Маддокс распространит слух о ее путешествии на Мадейру. Умоляла приехать на Орчард-стрит, поговорить. Ждала пять дней. И вот Банкс явился. Объяснил, что находился в отъезде и только сейчас прочитал записку. Стоял перед ней похожий на сердитого подростка, раздраженный, что пришлось сюда ехать, и смущенный своей раздраженностью. Мисс Браун внимательно посмотрела на него и двинулась к двери, желая покинуть комнату. Он поймал ее за руку.

— Я приехал, потому что ты хотела со мной побеседовать.

— Не вижу смысла, — промолвила она. — Ты не в настроении для разговора.

— Как же так? Я был вынужден прервать беседу у очень хороших людей, поспешил сюда, а ты…

— О Джозеф! — Мисс Браун посмотрела ему в лицо и устало покачала головой. — Возвращайся обратно и продолжай беседу. Для тебя это важнее. Но однажды ты дал слово, что не станешь удерживать меня против воли. Сейчас я вынуждена напомнить тебе об этом.

Банкса шокировала резкость ее слов. Он стоял молча очень долго, отпустив ее руку, посторонившись, как бы показывая, что она вольна выйти из комнаты. А затем еле слышно произнес:

— Ты права, я не стану удерживать тебя против воли.

И в этот момент на его лице мелькнуло что-то до боли знакомое. Тот самый молодой человек, которого она любила. Без памяти.

Мисс Браун протянула руку и коснулась его лица.

— Любимый, что с тобой случилось?

Банкс прикрыл глаза, взял ее руку в свои и поднес к губам. Они опять постояли очень долго в молчании, потом она высвободила руку.

— Не понимаю, когда это произошло. И как. — Он поднял голову и сразу опустил. — Я знаю, что люблю тебя сейчас так же сильно, как любил всегда. Но иногда почему-то забываю об этом. И обижаюсь, виню тебя в том, что все идет по-иному. То есть обижаюсь, желаю и горжусь тобой одновременно. Все заканчивается тем, что я начинаю ненавидеть себя.

— Может, вот так и кончается любовь?

— Так?

— Не знаю, — сказала она. — Со мной такого еще не было.

— Понимаешь, мой образ жизни, общество, в котором я вращаюсь, и все остальное… там нет для тебя места. И у меня нет сил от всего этого отказаться. Но иногда я вдруг чувствую себя таким усталым и одиноким, что сам собой напрашивается вопрос: почему я не с тобой?

— Однако ты появляешься здесь все реже и реже.

Банкс грустно улыбнулся:

— Есть много всего, что хочется сделать. Да что там говорить, ты и сама знаешь.

— Ты можешь сделать все, что пожелаешь. Я всегда тебе это повторяла.

— Да. Я могу сделать все, что захочу. Ты заставила меня в это поверить. Но приходится платить.

Мисс Браун прислонилась лбом к его груди.

— Да, за это приходится платить.

В ту ночь Банкс спал, тесно прижавшись к ней. Она же просыпалась, когда он шевелился или касался ее рукой. В своем сне, на удивление безмятежном, он опять был молодым и наблюдал за ее рисованием в лесу Ревсби. Мисс Браун лежала рядом и снова чувствовала наполняющее ее тепло, как и тогда, в их самые первые дни. Ледяное дыхание рассвета не ощущалось.

Мисс Браун погрузилась в глубокий сон лишь с восходом солнца. Банкс проснулся и долго смотрел на нее спящую. Рука поднялась, чтобы коснуться, разбудить, но во сне она была так прекрасна, что он не решился ее тревожить. Если бы Банкс знал, что видит ее в последний раз, вот так очень близко, в постели, он бы никогда не покинул эту комнату. Но проведенная с мисс Браун ночь взбодрила его, а утро было солнечное. Его манил к себе новый день, и он поспешил его встретить. Когда мисс Браун проснулась, комнату заливал свет. Место рядом пустовало. Он ушел.

Через три дня в его дом на Нью-Берлингтон-стрит пришло письмо. От нее.

Любимый мой, — писала она, сильно вдавливая перо в бумагу, — я продала рисунки с Мадейры, еще когда ты был в отъезде, и решила тебе не говорить. Их увезли за границу. Подпись на них не моя, так что никаких неприятностей в связи с этим у тебя не возникнет. Мне щедро за них заплатили и предложили купить все, что я напишу. Я даже чуточку возгордилась, не могла удержаться. На эти деньги я приобрела дом для себя и дочери. В тихом месте, где она станет расти, окруженная любовью. Всю жизнь Софию будет окружать любовь. Так я ей обещала.

Прощай, Джозеф. Я никогда не перестану тебя любить.

Добравшись до дома на Орчард-стрит, Банкс обнаружил, что мисс Браун оставила все. Уехала вместе с Мартой. Не взяла даже пеленки из колыбельки Софии. Слуги были удивлены и озадачены не меньше, чем он. Только позднее, ближе к вечеру, Банкс заметил, что на стене, где висел рисунок «Дубовые листья и желуди», зияет пустота.

18

Обыкновенная коричневая птичка

До Линкольна я добрался без приключений и даже раньше, чем ожидал. Пришлось поехать кружной дорогой. При въезде в город я позвонил Берту Фоксу и договорился, что он доставит изделие в отель в семь вечера. Потом мы поболтали немного. В общем, в отель я попал к шести. Тут, как обычно, хорошо натопленные камины, уют и все остальное, что нужно усталому путнику, прибывшему с холода. Поттс сидел в кресле, читал роман Раймонда Чандлера и наблюдал за дверью. Он обшарил меня взглядом и со вздохом поднялся. Видимо, его разочаровало, что у меня с собой ничего не было.

— Мистер Фицджералд! Вы становитесь каким-то очень таинственным. Вот уж этого я от вас не ожидал.

— Я должен воспринимать это как комплимент?

— Как вам понравится. — Он махнул рукой в сторону стойки регистрации. — Я полагаю, вы захотите немного отдохнуть после поездки. А затем очень желательно было бы перекинуться с вами парой слов наедине.

— Давайте встретимся в баре через полчаса.

— Может, где-нибудь в уединенном месте?

— Нет, я бы предпочел бар. Там уединения как раз столько, сколько необходимо.

Поттс кивнул, принимая условия.

— Хорошо. В таком случае в баре, через полчаса. — Он поплелся к дивану, добрый пожилой джентльмен, озабоченный лишь тем, чтобы дочитать свою книгу.

Я сказал женщине за стойкой регистрации, что мне скоро должны принести пакет.

— Когда человек появится, — попросил я ее, — позвольте ему занести пакет в мой номер. Его фамилия Фокс.

Войдя к себе, я сразу позвонил Кате и Андерсону. За пять минут до времени, назначенного для встречи с Поттсом в баре, в мою дверь постучала Катя.

— Уф! — Она вздохнула и в притворном изнеможении театрально плюхнулась на кровать. — Как я устала! Они не отставали от меня целый день, все уговаривали замолвить за них слово. Отчаянно торговались. Один, вы догадываетесь кто, следил за мной, когда я выходила из номера. — Катя резко выпрямилась. — Все прошло нормально?

Я сел рядом.

— Да. Смотрите. — Я вытащил из кармана лист бумаги. — Это расписка. Покажу им, но в крайнем случае, если потребуют. Не хочу, чтобы они приставали к Берту Фоксу.

Катя рассмеялась:

— Пять тысяч фунтов! Это сведет их с ума.

Я поддержал ее смех.

— И где сейчас ваша «покупка»? — спросила она.

— У Фокса. Я знал, что Поттс станет караулить в холле, и попросил его. Он принесет чуть позднее.

— А вы уверены, что Фокс не передумает?

— Да. Берт — странный малый, но это дело мы с ним оцениваем одинаково. Ему можно доверять.

— А как рисунки?

— А что рисунки? Футляр заклеен. Выяснить, есть там рисунки или нет, можно лишь открыв его.

Катя посмотрела на часы:

— Нам пора. Поттс слоняется в конце коридора, следит, кто приходит и уходит.

— Тогда давайте захватим его с собой.

Я встал и подал ей руку, помогая подняться.

Поттс не удивился, увидев Андерсона и Габби, ожидающих нас в баре. Снял круглые очки, энергично протер о жилет и любезно улыбнулся:

— Понимаю. Лучше было бы нам поговорить вдвоем, мистер Фицджералд, но ничего, давайте посмотрим, что получится.

В баре, кроме Андерсона и Габби, никого не было, но камин пылал вовсю. И была включена музыка. Неизвестная мне певица исполняла «Возьми меня с собой на Луну», слегка пережимая по части чувств. За стойкой мрачноватый бармен читал книгу, которую при нашем появлении поспешно отпихнул в сторону.

Мы уселись вокруг того же столика, что и в прошлый раз, но сейчас все смотрели не на Андерсона, а на меня. А я смотрел на них, переводя взгляд с Андерсона, застывшего в позе ожидания, на Катю, радостную и взволнованную, затем на Поттса, тревожно косившегося на дверь бара. И наконец на Габби. Она, разумеется, тоже была обеспокоена.

На сей раз, в виде исключения, Андерсон не стал ждать, когда подадут выпивку, а сразу перешел к делу:

— Это правда? Птица у вас?

— Да, — произнес я. — Правда. Я купил ее сегодня за пять тысяч фунтов. Владельца эта цена устроила.

— Кто владелец? — вмешался Поттс, но Андерсон не дал мне ответить, задав самый главный вопрос:

— Вы получили птицу вместе с рисунками?

— Вот этого я пока сказать не могу. Владелец о рисунках ничего не знает, но печать на футляре не тронута. Судя по виду, восемнадцатый век.

— А вы уверены, что вещь подлинная?

— Скоро вы сами сделаете заключение, — промолвил я и обратился к Поттсу: — А что касается прежнего владельца, то это не важно. Теперь владелец я.

— Как ты собираешься с ней поступить? — мягко спросила Габби. — Надеюсь, тебе понятно мое любопытство, Фиц.

Все ждали моего ответа. Андерсон взглянул на Катю, но она тоже смотрела на меня, довольно улыбаясь.

— Как раз это я и собирался сегодня с вами обсудить. Но вначале позвольте задать два вопроса.

— Пожалуйста, — отозвался Андерсон, наконец подавая сигнал бармену.

— Первый: кто из вас шарил в моем доме? — Я повернулся к Поттсу: — Вы?

Тот откинулся на спинку стула, сложив руки на животе.

— О мистер Фицджералд! Не стоит обижаться. Это было небольшое изыскание. Я предпочел бы все сделать аккуратно, но, сами понимаете, задерживаться надолго было не в моих интересах. Очень хотелось посмотреть ваши записи и убедиться, действительно ли вы знаете что-то о птице с острова Улиета.

— Но зачем вы протирали книжные полки?

Поттс недоуменно пожал плечами.

— Не думаю, что мистер Поттс сможет ответить на этот вопрос, — проговорил Андерсон, как всегда необыкновенно спокойно.

— Это были вы?

— Да. — Мое удивление забавляло его. — Помните, мистер Фицджералд, наш первый разговор в баре отеля «Мекленберг»? Я попытался вас перехватить у дома, но там никого не было. И не сумел противостоять искушению. Входная дверь практически приглашала порыться в ваших книгах.

— Но что вы искали?

Андерсон внимательно посмотрел на меня, словно видел впервые, и начал смеяться. Долго и заразительно.

— Желал убедиться, знаете вы или не знаете. Оказалось, что знаменитый Джон Фицджералд, мировой авторитет по исчезнувшим птицам, каким-то образом ухитрился не знать того, что написано в обычном учебнике.

— Чего именно?

Андерсон мне вообще не очень нравился, а сейчас я его просто невзлюбил. Однако смех возымел действие. Его подхватили Габби и Поттс, не имея представления, над чем он смеется. Заулыбалась даже Катя.

Карл Андерсон кивнул, успокаиваясь.

— Ладно, начну сначала. Тогда в отеле вы сказали, что ничего не знаете о птице с острова Улиета. Но я вам не поверил. Этого просто не могло быть. Вы должны были знать, обязаны, и потому я предположил, что вы притворяетесь.

На моем лице появилось смущенное выражение, и это его также позабавило.

— Войдя в дом, я намеревался посмотреть ваши знаменитые записки. Но, взглянув на книжные полки, очень удивился. Понимаете, мистер Фицджералд, библиотека университетского профессора должна быть на современном уровне. А у вас издание «Заметок о редких видах пернатых» Фосдайка было совсем не то. — Андерсон замолчал, чтобы дать мне время усвоить важное замечание. — Я по корешку определил, что это первое издание, но решил взять книгу с полки, чтобы окончательно убедиться. Вероятно, вы держали это издание, поскольку оно было подписано автором. Не знаю. Неожиданно мне пришло в голову, что, может, вы вовсе и не притворялись, а действительно этого не знаете.

Я пожал плечами, по-прежнему ничего не понимая.

— Дело в том, — продолжил Андерсон, — что через несколько лет Фосдайк выпустил второе издание, дополненное, включая информацию и о птице с острова Улиета. — Он повернулся к Кате: — Фосдайк нашел это письмо, которое вы видели в архиве Фабрициуса. Где упоминается о рисунке птицы с острова Улиета, выполненном в Линкольншире. Фосдайк изволил даже слегка пошутить по этому поводу на латыни. Точно процитировать сейчас не могу, но там сказано что-то вроде: «Полагаю, что экспонат Turdus ulietensis, которым владел Джозеф Банкс, и Turdus lindensis, упомянутый позднее Фабрициусом, — это одно и то же». Линдум — таково римское название Линкольна, — пояснил Андерсон для тех, кто этого не знал. — Вот почему я ухватился за письмо, адресованное Марте Стамфорд. Оно как раз укладывалось в схему — птица должна находиться в Линкольншире.

— Вы поставили книгу обратно на полку и протерли ее, чтобы я не догадался, какую именно смотрели? Оставили меня прозябать в невежестве?

— Я не думал, что у вас займут много времени поиски этого упоминания о Линкольншире, но и не собирался направлять их. — Андерсон снова повернулся к Кате: — На меня произвело большое впечатление ваше открытие. Ведь вы наверняка Фосдайка не читали. Конечно, ваш соратник мог бы избавить вас от этой проблемы, если бы озаботился посетить приличную справочную библиотеку. А теперь скажите, мистер Фицджералд, какой еще вопрос вы хотели задать?

Я вытащил из кармана смятую ксерокопию литографии, на которой была изображена мисс Б.

— Вы знаете кто это?

Андерсон взглянул на рисунок.

— Любовница Джозефа Банкса. Первая любовница. У него, разумеется, были и другие.

— Почему вы держали этот рисунок среди своих бумаг?

— Просто так, для коллекции. Разве это имеет значение?

— Вы не считаете, что она имеет какое-то отношение…

— К птице? — Андерсон вздохнул, как мне показалось, нетерпеливо. — Конечно, нет. Мой человек внимательно изучил биографию Джозефа Банкса и раскопал все, что известно о его содержанке. Мне она показалась интересной, поскольку была знакома с Фабрициусом, а тот, вероятно, видел птицу уже после того, как она исчезла из собрания Банкса. Но о мисс Б. известно очень мало. Никто не знал ни ее имени, ни дальнейшей судьбы.

Я взглянул на Катю.

— Уверен, никогда и не узнает.

Андерсон не успел ответить, потому что к нашему столу приблизилась служащая отеля, дежурившая за стойкой регистрации.

— Джентльмен приходил, сэр. Он оставил пакет в вашем номере, как вы просили.

Я с улыбкой поблагодарил ее и посмотрел на собравшихся:

— Желаете подняться и осмотреть мое приобретение?

Спальня у меня небольшая. Посередине кровать, на которой недавно сидели мы с Катей, маленький столик и пара стульев. Для пятерых места вполне достаточно. Уходя, я оставил гореть торшер, освещавший комнату неярким красноватым светом.

Берт Фокс положил пакет в центр кровати, и мы инстинктивно ее окружили. Слева от меня Катя, справа Андерсон, дальше Габби. Поттс остановился чуть поодаль, наблюдая за нами.

Пакет был высотой примерно два фута и такой же толщины. Поверх коричневой оберточной бумаги шел пузырчатый полиэтилен, перетянутый крест-накрест сверхпрочной розовой пленкой. Все молчали. Только Андерсон вздохнул, и этот вздох мне о многом сказал. До сего момента я считал его профессионалом, который занимается разными редкостями исключительно ради выгоды, но теперь подумал, что Габби права. Андерсон просто любит поиск. И с этого момента он начал мне нравиться.

— Возьмите, вам это понадобится. — Поттс протянул мне перочинный ножик. — Давайте. Мы ждем.

Я вдруг засомневался в успехе предприятия, но назад хода не было. Только вперед.

Медленными, осторожными движениями ножа я разрезал пленку, следом полиэтилен, обнажив коричневую бумажную обертку. А затем в неожиданном приступе нетерпения сорвал ее прочь взмахом обеих рук.

Перед нами возник застекленный со всех сторон футляр из старого темного дерева. Одно стекло было слегка расколото, а другое затуманено маленькими трещинами. Внутри футляра на грубой имитации ветки дерева сидела небольшая коричневая птичка, наклонив головку, словно в удивлении. Совершенно обычная птичка, очень похожая на любую из семейства дроздовых. Она вполне могла бы залететь в ваш садик, не привлекая внимания.

— Ого! — воскликнул Поттс. — Это она? Вся суматоха из-за нее?

Андерсон и Габби согнулись, внимательно изучая птицу через два целых стекла. Я глубоко вздохнул и повернул торшер так, чтобы птицу можно было как следует рассмотреть.

Обнаружилось, что состояние чучела оставляло желать лучшего. Птица со временем потеряла форму, некогда рыжеватые перья в некоторых местах поблекли и по цвету напоминали серую плесень. На шее было видно пятно неправильной формы, где оторвавшиеся перья стояли торчком. Но при более ярком освещении можно было разглядеть также оттенки оперения, которые отличали ее и от черного дрозда, и от обычного, и вообще от всех известных.

Андерсон повернулся ко мне с сияющими глазами:

— Вы полагаете, это она?

Я пожал плечами. Зрелище не доставляло мне ожидаемого наслаждения.

— Вполне может быть.

Он опять склонился над птицей и стал показывать Габби детали. Она пристально вглядывалась и кивала. Специалистами они не были, но в птицах разбирались и, главное, знали, что ищут. Поттс наблюдал за ними, следя за реакцией. Катя взяла меня за руку. Я закрыл глаза и ждал, слушая, как Андерсон бормочет себе под нос, повторяя описание Форстера, сделанное более двух столетий назад:

— «Голова слегка тронута коричневым… крыло темноватое, маховые перья первого порядка с коричневым окаймлением… В хвосте двенадцать перьев…»

Андерсон встал, резко выпрямился, посмотрел на меня, снова став прежним Андерсоном.

— Документов, подтверждающих происхождение, разумеется, нет?

— Нет.

— Придется провести лабораторную проверку.

— Обязательно.

Андерсон наклонился к птице:

— Это чудо, что она сохранилась.

— Да. На подобное везение я, честно говоря, не рассчитывал.

Наконец Поттс не выдержал:

— Так мы будем заниматься делом или нет? Вы можете обсудить качество птицы позднее, потому что самое большее, что вам за нее дадут, — это несколько тысяч долларов. А где рисунки? Открывайте футляр.

— Нет. — Я протянул руку, не подпуская его к кровати. — Вас интересуют рисунки, а меня птица. Футляр откроем, когда будут созданы необходимые условия — влажность и все остальное. Прежний владелец особо оговорил, чтобы при любых обстоятельствах с ней обращались должным образом. Так что давайте спустимся вниз и обсудим цифры.

Я обернул футляр коричневой бумагой, чтобы защитить птицу от света. Покидая номер, тщательно проверил, надежно ли заперта дверь.

В баре я наблюдал за Андерсоном, устроившимся на диване. Тогда, в баре отеля «Мекленберг», он говорил о моем дедушке несколько пренебрежительно. Я подумал, что это просто презрение прирожденного победителя к прирожденному неудачнику. Но может, я ошибался? Как и мой дед, Андерсон начинал свою экспедицию с твердой верой в одну-единственную версию. Видимо, он тоже, как и мой дед, боялся, что его опередят по какой-нибудь нелепой случайности. И вот сейчас эта случайность стала реальностью. Птицу нашел я.

Но разумеется, его положение нельзя сравнивать с положением моего деда. Когда Чапин совершил свою успешную вылазку в бассейн реки Конго и отыскал там павлинов, мой дед и его спутник, наверное, уже закончили свое путешествие. То, что осталось от их вещей, два года спустя обнаружили геодезисты-французы много миль восточнее от того места, где Чапин нашел павлинов. Вещи привезли в Англию. В том числе и путевой журнал моего деда. Последние записи вообще разобрать невозможно. Нигде ни разу не были упомянуты ни его жена, ни сын, мой отец, о существовании которого он, вероятно, и не знал.

Их тела истлели в джунглях. Когда известие достигло Британии, там провели скромную поминальную службу. Газета «Таймс» опубликовала небольшую статью, в которой восхвалялись мужество и стойкость моего деда. Бабушка больше замуж не вышла.

Что касается Андерсона, то он переживет неудачу.

Габби присела с ним рядом, очень близко, почти касаясь его, так же как в отеле «Мекленберг». Но это меня совершенно не трогало. Я спокойно сидел и ждал, когда кто-нибудь заговорит.

Начал Поттс:

— Итак, мистер Фицджералд, что мы имеем? Вы продаете птицу сейчас, а рисунки позднее, если они там окажутся, или как? Я не привык торговаться вслепую.

— Меня не заботят рисунки. Но я готов продать птицу на следующих условиях: как только будет обговорена цена, вы перевозите птицу в Музей естественной истории и там открываете футляр, в соответствующих условиях. Сама птица пойдет в дар Музею естественной истории, а вы забираете футляр со всем содержимым. Если там окажутся рисунки, один процент от их стоимости пойдет музею на содержание птицы.

Поттс хмыкнул:

— Вы шутите, мистер Фицджералд. На таких условиях бизнес не делают. Там вообще может не быть никаких рисунков! Или вы уже открыли футляр и забрали их, почем знать.

Я твердо посмотрел на него:

— Это риск, на который вам придется пойти.

— Вы идеалист, если считаете, что кто-нибудь согласится на подобные дикие условия.

Андерсон с улыбкой наблюдал за Поттсом.

— А вот мне нравится то, что вы сказали, мистер Фицджералд. Вы правы, нужно принять меры для сохранения птицы. Я, пожалуй, обещаю передать птицу в дар Музею естественной истории, выделить средства на покрытие расходов на ее реставрацию и содержание в экспозиции в нужных условиях плюс еще пятьдесят тысяч на содержание других редких экспонатов. Никаких канадских миллионеров, лабораторий, экспериментов с ДНК. А рисунки, если они там окажутся, станут моими. Я согласен на риск.

Я кивнул и повернулся к Поттсу.

— Это чистый абсурд. — Он снял очки и принялся протирать их о жилет. С виду невинное занятие, но оно выдавало крайнее возбуждение. — Мистер Фицджералд, выслушайте мое предложение. Вы открываете футляр. Если рисунки там, я обеспечиваю их доставку в Штаты. Спокойно и тихо, без проблем. Мои десять процентов, а вам обещаю много больше, чем если бы выставили их на аукционе «Сотбис». Речь идет о продаже по соглашению, мистер Фицджералд. Никаких налогов, вопросов, бюрократической волокиты, наценок. А птица будет ваша. Если рисунков нет, мы мирно расходимся и вы можете отдать птицу, кому пожелаете. Подумайте, мистер Фицджералд. Девяносто процентов от миллиона долларов за потрепанное чучело птицы. По сравнению с этим мистер Андерсон предлагает вам какую-то мелочь.

— Но мистер Андерсон гарантирует будущее птицы независимо от того, есть там рисунки или нет. Мне нужно, чтобы вы сделали то же самое.

— О Боже! — Поттс встал, нетерпеливо переступая с ноги на ногу. — Это безумие. Мне нужно подумать. Позвольте отлучиться на десять минут.

Мы смотрели ему вслед, когда он выходил из бара. Этакий добродушный увалень. Разве можно серьезно воспринимать его возмущение?

Андерсон усмехнулся:

— Полагаю, мое предложение в любом случае для вас предпочтительнее.

Я взглянул на Катю, она вопросительно вскинула брови и кивнула.

— Давайте еще выпьем, — предложил Андерсон. — Мистер Поттс вряд ли передумает, так что, может, мы письменно закрепим соглашение?

— Хорошо, — ответил я. — Запишите все, что вы сказали, а завтра я покажу это своему адвокату.

Андерсон извлек из дипломата лист бумаги и начал писать, размышляя вслух:

— Просто поразительно. Мы только что видели птицу. Даже не верится. Есть там рисунки Руале или нет, все равно этим стоило заниматься. Я говорю совершенно серьезно.

Он писал некоторое время молча, затем пододвинул бумагу ко мне и осмотрелся:

— Но где же Поттс? Этот толстяк отнимает у нас время.

Потребовалось три-четыре секунды, прежде чем мы сообразили. Мы все задвигались одновременно. Андерсон первым вскочил и бросился к двери бара. Я следовал за ним, отставая на два ярда. Мы пересекли холл, рванулись к лестнице. Добежали до моего номера и увидели, что замок сломан, а футляр с птицей исчез.

После ее ухода Банкс с еще большим рвением окунулся в работу и удовольствия. Заканчивал один научный проект и сразу принимался за другой. Трудился без устали, поражая всех, кто с ним встречался, своей неистовой приверженностью к углублению знаний. Его слава росла, он преуспевал. Только ответы на письма занимали полных три дня в неделю. Конечно, столь занятый человек не мог себе позволить уделять много времени самоанализу. Да и не было необходимости. В своем сознании Банкс уже ответил на главный вопрос, докучавший ему в первые недели после ухода мисс Браун. Они никогда больше не встретятся.

Но он ошибался. Ему было суждено увидеть ее еще раз, примерно через три года, в ясное весеннее утро. Это был один из последних дней, какие он провел в доме на Нью-Берлингтон-стрит, и его голова была забита множеством мелочей. Необходимо с кем-то договориться, отдать распоряжения, подписать бумаги. В то утро Банкс был раздражен и не имел намерения принимать визитеров. Просто случайно оказался на лестнице в тот момент, когда открылась входная дверь. Мисс Браун вначале не заметила его и собиралась сказать, чтобы доложили о ее приходе, но, на мгновение встретившись с ним взглядом, застыла. Он тоже замер, чувствуя, как приливает кровь к щекам. Затем она подняла голову, и их глаза снова встретились.

Банкс проводил мисс Браун в гостиную. Гнев, какой накапливался все эти годы после ее внезапного отъезда, вдруг исчез, стоило ему коснуться пальцев ее руки в перчатке. Все упреки, какие Банкс отрепетировал, он забыл. Холодность растопила волна неизъяснимой нежности.

Она к встрече приготовилась, так что потрясение было не таким сильным. Но, вглядевшись в его лицо, такое родное и теперь уже чужое, с невесть откуда взявшимися незнакомыми морщинками, ощутила щемящую грусть, которую не предвидела.

Банксу показалось, что мисс Браун совсем не изменилась. Милая, грациозная, аккуратная, как и в тот день, когда расставляла цветы в вазе. Полная достоинства, как в то утро, целую вечность назад, когда он впервые заговорил с ней в лесу недалеко от Ревсби.

— Я приехала в Лондон, — произнесла она. — И зашла тебя поблагодарить.

Он взглянул в окно, где на улице ее ждала карета.

— За что?

— За то, что ты не стал нас преследовать.

— Ты имеешь в виду…

— Софию и меня.

— Понимаю. Но я же обещал. — Он собрался с силами и тряхнул головой, обнаружив, что способен улыбнуться. — Признаться, я был очень обижен. И хотел, чтобы ты вернулась сама.

Мисс Браун подняла глаза, и ему больше некуда было деваться от ее взгляда.

— Ты же знал, что я не вернусь.

— Наверное, знал.

Она видела, что он напряжен, и упрекнула себя за этот визит без предупреждения.

— Мне не следовало сюда приходить, однако у меня возникли дела в Лондоне, и я захотела сказать тебе, что твоей дочери хорошо и она счастлива. Только это.

— Все идет, как ты обещала.

— Да, как я обещала.

Банкс кивнул.

— Ты не поверишь, но я думаю о ней часто.

Мисс Браун улыбнулась:

— Отчего же, я верю.

Они стояли и смотрели друг на друга. Пространство между ними заполняли яркие солнечные лучи.

— Ты по-прежнему на меня обижен? — спросила она.

— Три года я копил в себе обиду, а вот теперь посмотрел в твои глаза, и все куда-то исчезло.

— Тогда я рада, что пришла.

Они провели вместе более часа. Банкс показывал мисс Браун свою коллекцию, удивительное собрание всевозможнейших редкостей, известное всей Европе. Она рассматривала экспонаты сосредоточенно, молча; он отходил и любовался ею, а затем они двигались дальше. Иногда он давал пояснения о каком-то экспонате, который привлек ее внимание, они обсуждали его и замолкали.

Они переходили из одного зала в другой. Особый интерес мисс Браун проявляла к картинам и рисункам, сделанным в экспедиции к южным морям. Там были дивные пейзажи, портреты туземцев, мужчин и женщин, но больше всего ее увлекли ботанические работы, несравненная коллекция рисунков, сделанных Паркинсоном, который умер в конце путешествия на «Эндевуре». Она изучала их очень внимательно, не восхищаясь, а как мастер, знакомящийся с работами другого мастера, выискивая, чему можно научиться.

Затем они перешли в зал животных — чучела, шкуры, рисунки. Банкс рассказывал о редчайших экспонатах, теперь известных во всем мире, и вдруг промолвил:

— Я хотел сообщить тебе, что… …ты помнишь Лайсарта, геолога? У него есть дочка, которая… ну, она как София. Растет в Кенигстоне, и он ее часто навещает. Все хорошо. Но он видит, в каком они живут окружении. Общество безжалостно относится к таким женщинам. Бессердечно. — Банкс повернулся к экспонату. — Вот это я хотел тебе сказать.

Она кивнула, и они продолжили осмотр.

Ближе к концу, в последнем зале, мисс Браун подошла к чучелу птицы, ничем особенно не примечательной. Банкс посмотрел на табличку:

— Привезена из южных морей, с островка рядом с Отахейте.

— Странно, что ты выставил здесь обычную птицу.

— Ты права. Я не знаю, зачем Форстер сохранил ее. Помню, он говорил о каком-то новом методе набивки чучел, который намеревался испробовать. Может, поэтому выбрал вот такую заурядную птицу, чтобы не было жаль, если эксперимент не удастся.

Мисс Браун продолжала смотреть на птицу.

— А мне она нравится. Обыкновенная коричневая птичка среди этого великолепия. И по-своему красива.

— Я тебе ее дарю, — произнес Банкс, обрадованный, что у нее будет что-то напоминающее об этом дне. — Сообщи только, куда прислать.

— Но ты лишишься экспоната в своей коллекции, — возразила она.

— Невелика потеря. Никто не заметит.

Банкс настоял, и она дала ему адрес в Сохо, куда послать птицу.

— Это дом мсье Мартина, он покупает мои работы.

Вскоре они сказали друг другу последние слова, и мисс Браун ушла. Банкс посадил ее в карету, а вернувшись, сразу распорядился приготовить птицу к отправке.

Несколько недель место в зале на Нью-Берлингтон-стрит пустовало. А летом коллекцию перевезли на Сохо-сквер, и об обыкновенной коричневой птице забыли.

19

Заключение

Мы с Катей не спали полночи — успокаивали Андерсона, сокрушенно качали головами. Разумеется, вызвали полицию, администрация отеля была взбудоражена, много разговаривали, возмущались. Я уже понимал, чего стоит Поттс, и не надеялся, что Андерсону когда-либо удастся опять увидеть эту птицу. Не настолько глуп этот антиквар, чтобы попасть в руки полиции. Примерно в три ночи мы с Катей, покачивающиеся от недосыпа, покинули Габби с Андерсоном в баре и пошли спать. Не могу сказать про других, но я ночью не видел ни одного сна.

Утром, когда мы выписывались из отеля, пошел снег. Он был не такой обильный, чтобы мир стал белым, но падающие на булыжную мостовую снежинки странным образом успокаивали. Наверное, Катя чувствовала то же самое. Она взяла меня под руку, и мы направились к машине.

— Что Поттс станет с ней делать?

— Не знаю, — ответил я. — Когда обнаружит отсутствие рисунков, то, вероятно, просто утопит в реке. Или пересидит где-нибудь в тишине, подождет, когда все успокоится, и вывезет птичку тайком в Америку, чтобы показать Теду Стейтсу. А вдруг тот что-нибудь заплатит?

— Вам не жаль Андерсона?

— А чего его жалеть? Уверен, он спишет расходы по данному проекту как убытки бизнеса и скоро найдет другой на замену. Есть птица или нет, он все равно отыщет деньги на продолжение работы Габби. Для него это не проблема. — Я улыбнулся. — Они рядом неплохо смотрятся. Хорошая пара.

— Вчера, когда Андерсон разглядывал птицу, я догадалась, что для него поиск был связан не только с деньгами.

— Я знаю. И потому чувствую себя обманщиком.

Катя слегка сжала мою руку.

— Думаете, он когда-нибудь догадается?

— Может, со временем. Или нет. Я надеюсь.

Катя кивнула:

— Я тоже. Не зная, он был бы счастливее. — Она помолчала. — Скажите, а игра действительно стоила свеч?

— Да. Иначе Поттс и Андерсон никогда бы не прекратили поиск. А так скоро забудут и оставят нас с миром.

Маленькие снежинки задерживались на волосах Кати, делая ее еще красивее. Она подняла воротник.

— А Габби? Вы с ней попрощались?

— Вроде того. Впрочем, для нее это не важно.

— Что Андерсон не нашел птицу?

— И это тоже.

Мы приблизились к машине. Я начал счищать снег с ветрового стекла.

— Вы просчитывали, что будете делать, если Поттс не станет красть птицу? — спросила она.

— Нет. Я был уверен, что он обязательно попытается что-нибудь предпринять. Такой это человек.

Мы сели в машину, салон которой показался нам очень уютным. Плотнее завязали шарфы.

— Это далеко? — поинтересовалась Катя.

Я улыбнулся и ласково похлопал рулевое колесо:

— На этой штуковине примерно сорок минут езды. — Посмотрел на нее. — Ну что, поехали?

На выезде из города нас встретила настоящая пурга. Пришлось даже включить «дворники». Затем мы так же неожиданно оказались на солнце.

Я начал рассказывать то, что узнал от Берта Фокса об истории его семьи.

— Значит, прадед Берта Фокса был женат на Софии Бернетт?

— Да, только прапрадед. Берт упоминал об этом, когда я пришел к нему в первый раз, но известие, что Эйнзби — не фамилия, а название деревни, произвело на меня сильное впечатление, и я не обратил внимания на его слова.

— Итак, Мэри Бернетт привезла дочку в Линкольншир. И как они жили потом?

— Не думаю, что мы когда-нибудь об этом узнаем. Единственное, что известно, — замужество Софии за Мэттью Фоксом. Он был мелким фермером. Угадайте, как они назвали своего сына?

— Неужели…

— Ага. Джозеф. А сын Джозефа Фокса стал очередным Мэттью Фоксом и закончил свои дни в начале двадцатого века управляющим имения Стамфордов. У этого Мэттью Фокса родился сын, Генри, который вырос с детьми Стамфордов. Они знали о чучеле птицы, которое Мэттью хранил в своем доме. Мэттью Фокс — тот старик, о кончине которого скорбит в своем письме Джон Стамфорд.

— Марта Стамфорд взяла птицу себе?

— Да. С Генри Фоксом, сыном того старика, ее уже связывали нежные чувства. Они выросли вместе. Это тот самый «юный Vulpes», упомянутый в конце письма.

— Юный Фокс… — Катя улыбнулась. — Полагаете, Джон Стамфорд был обеспокоен, что сестра может связать с ним жизнь?

— Трудно сказать. Непохоже, что в письме это замечание звучит неодобрительно.

— А что случилось после окончания войны?

— Марта вернула птицу. Когда отец умер, Генри Фокс находился во Франции, но птица по праву принадлежала ему. Вот почему она не попала на распродажу имущества из Олд-Мэнор. Генри и Марта поженились. После продажи дома она переехала в Корнуолл к кузену, и Генри там ее нашел. Как это ни парадоксально звучит, но им помогла война и последующее разорение Стамфордов. Иначе они бы не соединились.

Мы с Катей поразмышляли о капризах случая. Постепенно поля остались позади, и за окнами замелькала окраина города. Через несколько минут я остановил машину на улице с рядом симпатичных стандартных трехэтажных домиков в георгианском стиле, минутах в десяти ходьбы от центра.

— Приехали. Вот здесь закончили свой путь последние Стамфорды.

Перед домом на тротуаре стоял Берт Фокс, курил самокрутку. Погода вынудила его напялить на голову выцветшую бейсбольную кепку, а на плечи накинуть серое пальто странного покроя, под которым были видны его фирменная футболка и кожаный жилет. Расплющенный бейсболкой серебристый «хвостик» он спрятал под воротник пальто.

— Вот вышел покурить, — объяснил Берт, когда я познакомил его с Катей. — Мама не любит, когда я курю в доме. — Он уронил окурок на тротуар и прижал каблуком. Посмотрел на Катю: — Вам мама понравится. Она смешливая.

Мы вошли в дом. Холл просторный, но этого не чувствовалось по причине втиснутого туда множества предметов. Стойка для зонтиков у двери. Из нее торчали трости, старинные палки для ходьбы и два очень длинных африканских копья. Рядом небольшой стол, заставленный разнообразными вещицами. Сигарная коробка, пепельница с зажигалкой, фарфоровый кувшин, фотография в позолоченной рамке, фигурка верблюда из слоновой кости. Стены до самого верха увешаны акварелями, миниатюрами и фотографиями в рамках. Там присутствовали и два больших портрета, написанные маслом, аляповатые и грубые рядом с соседями, как океанский лайнер среди флотилии небольших яхт.

— Мама! — крикнул Фокс, закрывая за нами дверь. — Пришел Джон. Помнишь? Посмотреть птицу. И с ним приятельница.

Мы повесили куртки на трости и двинулись в гостиную, которая, как и холл, была забита вещами. Но здесь теснота была более гармоничной. В большом зеленом кресле, укрытая розовым пледом, сидела маленькая женщина. Та самая, которой было адресовано письмо Джона Стамфорда, ее брата. Именно это письмо впервые заставило меня поверить в существование птицы с острова Улиета. Марта Стамфорд была стара настолько, что никому не могло даже прийти в голову, что она до сих продолжает жить. Но эта женщина состарилась особым образом, превратившись в веселую смешливую пожилую даму. Все вокруг нее напоминало о другой эпохе, а она сама выглядела настолько живой, что невозможно было поверить, что эта дама танцевала и флиртовала с офицерами, приехавшими в отпуск во время противостояния у Иперна[13].

Марта приветствовала Катю кивком и вгляделась в ее лицо:

— Берт сказал, что вы из Швеции.

— Да. Из пригорода Стокгольма.

— Рада вас видеть. Думаю, наша зима не должна казаться вам особенно страшной. Она обратилась ко мне:

— Ну что, пришли посмотреть еще раз? Она скучная старая вещица, эта птица, но ее ценность меня не удивляет. У нас птицу всегда очень ценили. Понимаете, она много лет член нашей семьи.

Марта напомнила мне, что старый Мэттью Фокс считал птицу самым драгоценным сокровищем, принадлежащим его бабушке.

— Бабушке птица перешла от ее матери. А ей птицу подарил возлюбленный. Так по крайней мере утверждал Мэттью. Мы все считали это ужасно романтичным. Помню, старый Мэттью рассказывал мне, что, когда он был мальчиком, бабушка брала его за руку и водила показывать свои сокровища. А когда доходила до этой птицы, она всегда говорила, что это наследство от матери. И такую обычную птицу ее мать ценила выше всего, что имела, ведь это был подарок любимого человека. Помню, как Генри — это отец Берта — говорил, что птица ценная еще и потому, что ее привез капитан Кук. Но никто из нас никогда и не собирался продавать ее, потому что она являлась даром любви.

— А рисунки, мама? — произнес Берт Фокс. — Расскажи им о рисунках.

— Ах да. Генри нашел их вскоре после того, как мы поженились. Красивые такие. Все больше полевые цветы. Ну там разные колокольчики и всякие другие. Очень четкие, яркие. Милые вещицы. Генри вставил их в рамки и повесил на стены. Но когда мы переехали сюда, то здесь места не оказалось и рисунки продали семье, которая купила Олд-Мэнор. Генри, кажется, получил за них несколько фунтов.

Катя повернулась ко мне:

— Так, может, они до сих пор там?

Я отрицательно покачал головой и взглянул на Берта Фокса.

— Олд-Мэнор сгорел в войну, — сказал он. — Полагаю, вместе с рисунками.

— Милые, милые картинки, — продолжила его мать. — Даже красивее свежих живых цветов, бывало, говорила я… Но хватит вам меня слушать. Ведь вы пришли из-за птицы. Так поднимитесь наверх и посмотрите на нее.

Но у меня был еще вопрос.

— А вы знаете что-нибудь еще о прабабушке старого Мэттью, которой подарили птицу?

— О, это было слишком давно. Старому Мэттью, наверное, что-нибудь о ней рассказывали, но я не помню, чтобы он когда-то при мне это упоминал.

Берт Фокс тихо кашлянул.

— Наверное, она похоронена на церковном кладбище в Эйнзби. Не могу утверждать, поскольку в архивных записях пробел. В старой части кладбище заросло, но могилы по-прежнему там.

— Вы хотите сказать, что мы сумеем найти ее надгробие?

— Вряд ли. Там все сильно поросло мхом.

— Все равно это лучше, чем крематорий, — подала голос его мать. — Берт все хочет отправить меня туда.

Берт подмигнул мне.

— Я вас обязательно свезу туда, мама, если это будет от меня зависеть.

Она весело рассмеялась и шлепнула его по руке.

Смотреть птицу с нами Марта не пошла. Пояснила, что ей трудно подниматься по лестнице, к тому же она прекрасно знает, как птица выглядит. Прежде чем ее покинуть, я почувствовал себя обязанным снова сказать то, что говорил при первой встрече. Что есть люди, готовые заплатить за птицу хорошие деньги.

— Деньги? — пробормотала она. — Зачем они мне? У меня есть все, что нужно. Птица скоро перейдет к Берту, пусть тогда и решает.

Берт пожал плечами и повел нас на второй этаж в странное маленькое помещение, которое они называли Книжной комнатой. Она существовала уже много лет, со дня постройки дома. Предназначалась в качестве бельевой, но, насколько Берт Фокс помнил, всегда была Книжной комнатой, где хранилась семейная библиотека. Он ввел нас туда, включил верхний свет, щелкнув выключателем у двери. Комната узкая, примерно пять футов шириной и пятнадцать длиной. Обе длинные стены занимали книжные полки, а дальняя стена и пространство над дверью были свободными. Дальнюю стену украшала довольно однообразная композиция из засохших дубовых листьев, а над дверью, в прозрачном стеклянном футляре, тихо и мирно стояла загадочная птица с острова Улиета.

Она была похожа на птицу, которую я изготовил по описанию, но вид имела существенно лучший. Создавая свою, я выпросил и купил очень старые чучела обыкновенных и черных дроздов, а затем мобилизовал все свое умение, чтобы скомбинировать их в правдоподобную подделку птицы с острова Улиета. В особенно трудных местах я симулировал ветхость, чтобы скрыть ошибки. А эта птица не имела изъянов. Никакой потери формы, проплешин. Потрясающая, почти невероятная сохранность. У любого, кто видел рисунок Джорджа Форстера, не могло быть сомнений, что это оригинал.

Мы с Катей стояли, затаив дыхание.

— Как получилось, что она в таком прекрасном состоянии? — спросила она.

— Не знаю, — ответил я. — Видимо, счастливая случайность.

— Нет, — возразил Берт Фокс, — дело не только в этом. — Он обвел рукой комнату. — Здесь нет внешних стен. Мой отец держал ее вместе с книгами из-за очень низкой влажности. И температура в этой комнате всегда одинаковая. Прохладная.

— Но ведь птица долгое время простояла в доме управляющего имением, — произнес я. — Там-то как она выжила?

— Мой отец говорил, что птицу периодически обрабатывали мышьяком, — ответил Берт. — Каждое поколение делало все возможное, чтобы сохранить ее.

— Однако это не объясняет, почему остальные чучела того времени уже давно истлели, а это стоит как новенькое, — промолвила Катя. Она замолчала, подняла на птицу глаза, а затем, осознав, что мы внимательно смотрим на нее и ждем продолжения, добавила: — Я думаю, тут главную роль сыграла любовь.

Мы спустились на первый этаж и застали Марту Стамфорд спящей под розовым пледом, окруженную множеством предметов, когда-то много значивших в ее жизни. Птица, которую Джозеф Банкс подарил своей единственной любви, осталась в герметичной комнате наверху, опять погрузившейся в темноту. Казалось, не было причин тревожить их обеих.

Мы распрощались с Бертом Фоксом. Я подождал, пока Катя застегнет куртку и поднимет воротник. Мы постояли несколько секунд под зимним солнцем, прислонившись друг к другу, и двинулись к машине.

За три дня до смерти семидесятишестилетний Джозеф Банкс приказал подать перо и чернила и начал письмо старому другу, соратнику по путешествиям Дэниелу Соландеру, который к тому дню был покойным уже почти сорок лет.

Мой дорогой Соландер, — начал он дрожащей рукой, — однажды ты сказал мне, что прошлое остается в тени. Ты порой видел то, что не было доступно мне. Но теперь я вижу за тенью солнечный свет и деревья, покрытые зеленой листвой.

Соландер, у нее такие зеленые глаза. Я покидаю этот бренный мир в надежде снова в них заглянуть.

Примечания

Эта книга основана на конкретном историческом материале. Мне хотелось бы подчеркнуть три наиболее важных факта.

Загадочная птица с острова Улиета была открыта в 1774 году в экспедиции капитана Кука к южным морям. С тех пор никаких представителей данного вида больше обнаружено не было.

В 1772 году выдающийся натуралист сэр Джозеф Банкс разорвал помолвку, чтобы начать связь с мисс Б. Ее личность и судьба остались неизвестными.

Поиски павлина в Африке начались в начале двадцатого века с появления одного-единственного пера. Прошло двадцать три года, прежде чем была найдена первая особь.

Загадочная птица с острова Улиета

Я в долгу перед Джеймсом Гринуэем, написавшим превосходную книгу «Вымершие и исчезнувшие птицы», откуда позаимствовал загадочную птицу с острова Улиета. Такая птица действительно существовала. Turdus ulietensis семейства дроздовых. Ее история очень похожа на ту, что описана в романе. Во время второго путешествия капитана Кука ее открыл и описал натуралист Джоанн Форстер.

Он был добросовестным ученым и хорошо описал птицу во всех деталях. А его сын Джордж сделал прекрасный рисунок. Однако ученые до сих пор спорят, к какому виду отнести эту птицу. Как будто к дроздовым (turdus), но некоторые детали, например особенности строения языка, вызывают сомнения. Загадка никогда не будет разгадана, потому что, несмотря на усердные поиски, больше подобных особей нигде не нашли. Если бы не описание Форстера и рисунок его сына, которые хранятся в Музее естественной истории, то вообще нельзя было бы утверждать, что птица когда-либо существовала.

Вскоре после возвращения из путешествия Форстер подарил чучело этой птицы Джозефу Банксу. Она указана в каталоге коллекции, составленном Лейтемом. Дальнейшая судьба данного экспоната, как и многих других того времени, неизвестна.

Джозеф Банкс

Молодой натуралист Джозеф Банкс стал широко известен в обществе после участия в первом путешествии капитана Кука, когда было сделано много открытий. Он продолжил карьеру, став одним из руководителей Королевского общества, а потом в течение сорока лет являлся его президентом и неофициальным научным советником короля Георга III. В его биографии есть несколько необъясненных фактов.

Незадолго до плавания с капитаном Куком он был помолвлен (кажется, неофициально) с Харриет Блоссет. Вскоре после возвращения помолвка была разорвана, и примерно тогда же «желтый» журнал того времени «Город и окрестности» сообщает, что у Банкса связь с молодой девушкой, известной как мисс Б-н. В письме Фабрициуса, адресованном Банксу, есть намек на рождение ребенка. Но личность дамы осталась неизвестной. Впрочем, рождение ребенка тоже под вопросом, поскольку больше об этом никаких упоминаний нет.

Заметка в журнале «Город и окрестности» появилась, когда Банкс готовился ко второму большому путешествию с капитаном Куком. Неожиданно он предъявляет требование, чтобы ему предоставили больше места на корабле для размещения группы, а затем перед самым отплытием вообще отказывается от участия в экспедиции. Эти факты задокументированы, но так полностью и не объяснены. В письме Морского совета адмиралтейству говорится, что Банксу предоставили лишь на одну небольшую каюту меньше, чем он требовал.

Я поддался искушению объяснить в романе, почему именно данный вопрос был столь важным для Банкса. Это обоснованно, особенно если вы прочтете письмо капитана Кука в адмиралтейство, посланное с Мадейры, где упоминается таинственный мистер Бернетт, который, по всей видимости, был переодетой женщиной. Письмо часто цитируют, но, насколько мне известно, никто этот факт должным образом не объяснил.

Мои собственные изыскания относительно мисс Б. проводились примерно так же, как это делали в романе Фиц и Катя, включая посещение архива Линкольна, где я впервые обнаружил упоминание о Мэри Бернетт, родившейся в том месте и то время, когда ее мог увидеть молодой Джозеф Банкс.

Павлин из Конго

Джеймс Чапин обнаружил павлинов на территории Бельгийского Конго именно так, как это описано в романе. В начале двадцатого века ему случайно досталось единственное перо, а затем, через двадцать три года, он увидел два чучела в Колониальном музее в Бельгии. Организовав после этого экспедицию, Чапин нашел и живые особи, что вызвало в мире орнитологии сенсацию.

Благодарности

В написании этой книги мне помогали многие. Особо я хотел бы поблагодарить тех, кто помогал комментариями, советами, а так же призывами прервать работу и пойти выпить. Профессора Марка Сиуарда за его замечательное знание линкольнширских лишайников; Джо, Сэма и Джейн за терпение; моих соратников по кафе «Раппало»; своих родителей за непрерывный поток газетных вырезок, ссылок и комментариев о сэре Джозефе Банксе; как всегда, Ярни за ее острый глаз и большую поддержку; и Маргарет Лавгроув за ее энтузиазм, в котором я постоянно нуждался.

Очень важно для меня отметить ученых прошлого и ныне здравствующих, особенно Аверила Лайсатта и Джеймса С. Гринуэя, без работ которых эта книга не могла быть написана. Им всем я выражаю искреннюю признательность.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Крупнейший универсальный магазин в Лондоне. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Открыты английским путешественником С. Уиллисом в 1767 г. и названы в честь Лондонского Королевского общества.

3

Спикс, Иоганн-Баптист (1781–1826) — немецкий естествоиспытатель; путешествовал по Бразилии, занимался систематикой животных разных отрядов, открыл несколько видов птиц, змей и лягушек.

4

Фабрициус, Йоханн Христиан (1745–1808) — выдающийся датский энтомолог.

5

Часть центрального лондонского района Вестминстер.

6

Торговая улица, идущая на север от Гайд-парка.

7

Брунет, брун — по-английски «брюнет»; браун — «шатен».

8

Низкая болотистая местность в Линкольншире.

9

Коммерсон, де (1727–1773 гг.) — французский ботаник и врач; в 1764 г. совершил кругосветное путешествие с экспедицией знаменитого мореплавателя Луи Бугенвилля, во время которой открыл 160 новых видов растений.

10

Fox — лиса, лисица (англ.).

11

Пеннат, Томас (1726–1798) — английский естествоиспытатель и путешественник, один из крупнейших зоологов своего времени.

12

На валлийском языке «клодди» — «комковатый», «глыбистый».

13

Один из драматических эпизодов Первой мировой войны, когда у бельгийского городка Иперн в Западной Фландрии британские и канадские войска противостояли германской армии с 31 июля по 10 ноября 1917 года.

Content

Мартин Дэвис
Загадочная птица

1 Четверг. Начало

2 Пятница. Бар отеля «Мекленберг»

3 Проект «Ковчег»

4 Затянувшийся вечер

5 Рисунок

6 Разговор в кухне

7 В музее

8 В игру вступает новый участник

9 Загадочная женщина Джозефа Банкса

10 Мы продолжаем поиски

11 Поездка в Линкольн

12 Рисунки француза Руале

13 Знаток граммофонов

14 Достижения Андерсона

15 Неожиданное открытие

16 Поспешный отъезд

17 Подготовка

18 Обыкновенная коричневая птичка

19 Заключение

Примечания

Благодарности

Примечания