Анатолий Баюканский

Тайна перстня Василаке

Книга первая

Я вышел на крыльцо и задохнулся от подступившего волнения. Нет ничего более тревожного и будоражащего, чем ночь в деревне для городского жителя. Стоял август в доме было душно, я долго не мог уснуть. А тут на крыльце у меня была своя отдушина — стартовая площадка в звездное небо. От тишины закололо в ушах. Я поднял глаза вверх. О, Боже! Над головой раскинул шатер непонятный нам, полный таинств мир. Небо от края до края усыпано яркими звездами, которые жили своей жизнью, перемигивались друг с другом. Не заметил, как стало свежо, однако прохлада приятно обволакивала тело. Я чувствовал, как исчезает тяжесть в груди, легче становится дышать. И вдруг великий Некто, словно прочитав мои мысли, ниспослал на меня прозрение: «Звезды! Да ведь это — Божьи глаза!» Неужели никто в подлунном мире до этого не додумался? Мы часто говорим: «Бог все видит». Но в душе, страшные грешники, постоянно сомневаемся, как это можно разом видеть целый мир? Это за гранью понимания. А ведь оказывается все так просто и естественно: наш Небесный Отец взирает на мир своими глазами — звездами, мириады божьих глаз видят буквально все. А если это так, то… у меня закружилась голова. Невольно опустил глаза, присел на мокрую от росы скамейку, перекрестился, дивясь прозрению: если Бог все видит, то испытания, выпадающие на нашу долю: беды, мор, горе, войны — специально ниспосланы для усмирения нашей гордыни, а души, многократно посылаемые Богом на землю, подвергаются здесь закалке. По мнению крупных ученых, многоопытные души, сотни раз приходившие на землю, способны анализировать и даже предвидеть опасность, охранить нас. В каждом человеке — память прежних жизней. И это, наверное, входит в непознаваемые нами Божьи планы. И как свежо звучит давняя истина: «Все, что ни делается, все во благо, даже смерть».

…Над моей головой чирикнула ночная птица, а мелькнувшая мысль начала разрастаться до неимоверных размеров, затмевая все и вся. Смерть! Да, конечно, смерть, клиническая смерть сделала меня таким, сегодняшним.

Давным-давно меня, совсем еще ребенка, вернули с «дороги жизни» в блокадный Ленинград. Как это случилось? Детей эвакуировали через Ладогу, но на озере нас обстреляли финны из дальнобойных орудий, большинство пацанов так и остались лежать на ладожском льду, а меня, раненного и контуженного, подобрали водители каравана, идущего в блокадный город. Словом, вывезли из города полуживым, а привезли мертвым.

В госпитале дежурный врач, откинув с моего лица простыню, сказал одно слово: «В морг!» А я все слышал. И тотчас увидел, как сверху ко мне рванулось прозрачное маленькое бесцветное нечто. Как мне позже объяснили, видимо, чужая душа давно ждала подходящего случая, чтобы войти в освободившееся тело. Вскоре я ожил, но с тех пор со мной стали происходить странные вещи. Почему-то чаще всего передо мной внезапно возникали два образа: девушка-северянка в шаманском колпаке, с бубном, и мужчина нордического склада с лицом, иссеченным шрамами. Говорят, это мои прежние жизни. Может и правда.

С тех пор прошло очень много лет, но видения и странная, необъяснимая мистика изредка дают о себе знать, посещают меня, особенно когда начинает ныть душа, словно предчувствуя беду. И я, многогрешный, не стыжусь этого признаться, в такие минуты жду откровений, пророческих видений, страшных снов. И они, как правило, приходят.

* * *

…Я долго бродил в тот вечер по тропинке сада, изредка поглядывал на близкую громаду леса, явственно слышал вздохи деревьев, шепот горьких трав. Однако не умиротворение, а самый настоящий страх начинал обволакивать меня с головы до пят. Что-то неосязаемое, опасное вновь, в который раз сгущалось надо мной.

Посреди ночи я внезапно открыл глаза, будто почувствовал присутствие постороннего на своей крохотной мансарде. Сон пропал мгновенно. Квадрат окна был четко очерчен лунным светом, блики протянулись по полу, в такую ночь, как говорят в народе, можно иголки с пола собирать. Но… что-то заставило меня повернуть голову, и я тотчас зажмурил на мгновение глаза. В углу, примерно в метре от пола, светилось человеческое лицо, оно словно висело в воздухе. Я протянул руку, чтобы убедиться в нелепости видения. Лицо исчезло. Я лег. И оно появилось снова, стало рельефней, отчетливей. Нет, это не были привычные лица шаманки или воина. Нос с сильной горбинкой, жесткая боцманская бородка. Знакомое и одновременно незнакомое лицо.

— Это что за чертовщина? — грубо окрикнул я, чувствуя, как холодный липкий пот заструился между лопатками. «Лицо» не пошевелилось. Я скинул одеяло, вскочил на ноги, ткнул кулаком в угол, целясь прямо в нос, но… на мансарде никого, кроме меня не было, лишь шальная птица чиркнула о ставни. Мне стало не по себе.

Нужно было уснуть, забыться, однако сон не шел. Я лежал на спине, уставясь в потолок, напряженно стал думать над тем, что бы это значило. Вспоминал, вспоминал, словно складывал мозаичное панно — черточку к черточке. И вскоре вспомнил. Да, я неоднократно видел человека с похожим лицом. Встречал у подъезда дома, на лестнице. Обычно молодой пижон в длинном пальто подъезжал на белой «Ауди», легко взбегал по лестнице, демонстративно игнорируя лифт. Кажется, он поднимался на восьмой этаж к своему то ли другу, то ли компаньону.

И тут меня словно шилом кольнуло в бок. Боже правый! Как я до этого сразу не додумался? Недавно у нас в доме произошло событие, которое потрясло жильцов: всеобщий любимец из «новых русских» Генрих Либединский вдруг ни с того, ни с сего, выбросился из окна восьмого этажа.

Сколько было по этому поводу толков, пересудов, сколько сплетен, в которые никто из нас не мог поверить. Генрих был всегда улыбчив и щедр: пацанам часто раздавал шоколадки и «сникерсы», старушкам, божьим одуванчикам, мимоходом совал в карманы червонцы. Жил Генрих в полном достатке, разъезжал на красивой машине, его женой все любовались. По слухам, ни рэкет, ни банкротство, ни враги не грозили удачливому фирмачу. Однако злая сила заставила его перешагнуть роковую черту.

Я долго ворочался с боку на бок на жестком топчане, гнал прочь тягостные думы, но перед моим взором, как живое, стояло горбоносое лицо.

Лишь под утро, когда неясно забрезжил рассвет, и в лесу начала свой привычный отсчет кукушка, я задремал. И приснился мне странный сон: прямо над моей головой, словно на экране телевизора, высветилась картина в золоченой рамке. Все перемешалось в моем сознании — сон, явь, бред. Однако картина была удивительно четкой. Я мысленно спросил себя: «Что это еще за напасть?» И вдруг мягкий женский голос совершенно отчетливо произнес: «Старик с поводырем».

В автобусе, заполненном пенсионерами, я попытался связать воедино два ночных видения. И удивительно легко нашел общую связь. А если Генриха заставил броситься с восьмого этажа горбоносый с бородкой? Только никак не мог «пришить» к происшествию картину «Старик с поводырем». Какое отношение имеет она к самоубийству, к горбоносому, к Генриху?

Возвратясь домой, я больше ни о чем не мог думать, как о видениях на дачной мансарде. Говорят, только позови черта, он тут как тут. На третий день опять-таки то ли во сне, то ли наяву я увидел Генриха. Было такое ощущение, что мне удалось вступить с ним в телепатическую связь и вернуться в прошлое, в тот роковой для него день. Генрих сильно нервничал, не знал, куда себя девать, бормотал бессвязно. Потом, вытянув вперед руки, как лунатик, пошел к окну. Я крикнул безголосо, как бывает во сне, хотел остановить его, не смог, пораженный новым видением — за Генрихом, будто по воздуху, плыли слепец-старик и мальчишка-поводырь. И еще мне показалось, что слепец легонько подталкивал Генриха…

На следующий день, не выдержав изнуряющих раздумий, я сел за стол, быстро сочинил первое в своей жизни заявление в милицию. Подробно изложил свою сверхъестественную версию самоубийства предпринимателя. Боясь, что передумаю, порву заявление, быстро вышел из квартиры, спустился на лифте на первый этаж и едва не столкнулся с Жанной, вдовой Генриха. Очень удивился: русая красавица выглядела дурнушкой — осунулась, под глазами темные полукружья, черный плат старил ее лицо. Мы взглянули друг на друга и… остановились.

— Жанна, — неожиданно спросил я, — есть ли у вас в квартире картина «Старик с поводырем»?

— Картина? Не понимаю, зачем она вам? У меня такое горе, а вы про какую-то картину.

— Откуда она у вас? — я игнорировал встречный вопрос Жанны. С волнением ждал ответа, казалось, шел по тонкому льду. Еще мгновение — и все решится: либо вступлю на твердый берег, либо рухну в полынью.

Жанна насторожилась. Наверняка слышала, что я либо журналист, либо писатель. В любом случае подумала о том, что хочу рассказать в газете о ее горе. Мне передался ее душевный трепет. Понял: сейчас она уйдет. Спросил напрямик:

— Как зовут горбоносого?

— Это еще зачем?

— Генрих не самоубийца, я это чувствую. Если вам дорого его доброе имя…

— Замолчите! — резко перебила меня Жанна. Она отступила на шаг. — Слышала, вы всюду суете свой длинный нос. Генрих покончил с собой, выбросился из окна. Есть очевидцы, свидетели.

Я хотел, было, извиниться, поспешно ретироваться, но перед глазами снова возник облик горбоносого на даче. Меня словно ударили по голове, кажется, я даже простонал от внезапной догадки.

— Ради Бога, как зовут дружка Генриха, ну, того, горбоносого. Это очень важно.

— Да пошел ты! — Жанна дернулась, намереваясь уйти, видимо, моя настойчивость была ей неприятна. Хорошо, что я изловчился, схватил за рукав жакета.

— Неужели вам не хочется узнать, почему Генрих сделал ЭТО? — Я поймал себя на мысли, что совершаю очередную глупость, ищу приключений на собственную голову, но остановить себя уже не мог.

— Я очень хочу докопаться до истины, — чуточку смягчилась Жанна, — но Мирон-то здесь причем? Он тогда находился в соседней комнате, мы смотрели телевизор.

— Это уже теплее, — я готов был пожать женщине руку, но по ее глазам понял: Жанна пожалела, что проговорилась и назвала имя горбоносого, который, как мне показалось, был ей нужен.

* * *

На третий день после ко мне в квартиру заявился странный гость — высокий, плечистый, благообразный, представился следователем Клинцовым Евгением Александровичем и заявил о своем желании побеседовать со мной, чего мне весьма не хотелось. А Клинцов, заметив недоверие в моих глазах, протянул красную корочку. В удостоверении значилось, что податель сего документа является старшим следователем городского отдела милиции. Обычно мне достаточно одного взгляда, чтобы определить сущность человека, но на сей раз я пришел в замешательство. Клинцов не походил на сотрудника милиции. Интеллигентное лицо, умные, всепроникающие карие глаза. Его атлетическая фигура никак не вязалась с интеллектуальным лицом. Но не это смутило меня, а нечто неосязаемое, внутреннее, не чувство, скорее чутье стало подсказывать мне, что передо мной человек необычный, существо с двойным днем. Я почувствовал, что разговор о Либединском это так, повод, а главное все впереди.

Чем могу быть полезен? — недружелюбно спросил я, все еще не в силах освободиться от подозрений Беспкойство вырастало внутри, мне вдруг захотелось встать и выйти из комнаты, чтобы успокоиться.

А картина-то «Старик с поводырем» действительно существует! — нанес он упреждающий удар. Откровенно дружелюбно улыбнулся..

Где вы ее нашли? В квартире Генриха? — мне показалось, попал в точку, но я ошибся.

Не совсем, но о картине, о ее роли в самоубийстве Либединского говорить пока рановато, хорошо, что не успела уплыть.

Уплыть? Она ко всему еще и умеет плавать? — запоздало понял я что сморозил глупость — Где же картина сейчас?

У нас, на экспертизе. — Клинцов пытливо взглянул в мое лицо, как бы спрашивая: «Ну, как я вас уделал?»

В таком случае, Присаживайтесь! И перейдем к делу.

Для начала предлагаю чуточку приоткрыть карты, господин писатель, Банатурский! — Клинцов смотрел на меня глазами, в которых прямо-таки светилось дружелюбие. Давненько я не встречал столь откровенной симпатии. Успел подумать о том, что сей подполковник пришел сюда явно не случайно, видимо, подробно изучил мое досье.

Ваш ход, товарищ инкогнито! — запустил я пробный шар, который показался очень своевременный, потому, как гость чуточку смутился.

Насколько нам стало известно, вы специализируетесь на создании криминальных романов. Так?

А с какой стати вы грубо лезете в частную жизнь?

Извините, но… моя служба обязывает. Перед визитом сюда я прочел две ваши последние книги. Чувствуется опытная рука, но…

Замахнулись, так бейте, не стесняйтесь! — Беседа наша сразу приняла острый поворот — что означает ваше «но»?.

Много в романах откровенной выдумки, наивности, жизнь обогнала литературу, отсутствуют современные живые детали, язык далек от криминального, образы героев симпатичны, не более, они не вызывают ни ненависти, ни восхищения, а это — скучно.

Вы случайно не служите литературным критиком по совместительству? С размаху бьете! — Я не ожидал от мента подобного выпада. Любой литератор в душе — талант, человек с Божьей искрой, инженер человеческих душ и вдруг…

Иду ва-банк ради высокой цели, — откровенно признался Клинцов. — Хотите, заключим договор о намерениях, как теперь говорят. Я постараюсь взять над вами профессиональное шефство, введу в милицейскую и криминальную обстановку, подкину пару захватывающих сюжетиков, могу и отрецензировать написанное.

Любопытный поворот. А чем буду должен я оплатить эту услугу? Что должен буду делать я?

О, самую малость! — весело отмахнулся Клинцов. — Вы подробно, в деталях, расскажете мне о своей не совсем обычной жизни, о писательской кухне, о таинственных видениях, о которых упоминали в своем заявлении. Пока все.

Сделка выгодная, — охотно согласился я, — если не обманете.

Я обрадовался. Удача, которую не ждал, шла ко мне со скоростью курьерского поезда. Честно говоря, я находился в литературной прострации, на фоне всеобщего жестокого криминала мои «нормальные» сюжеты и впрямь были наивными и устаревшими. Хитрый Клинцов расчетливо ударил в самое незащищенное место.

Меня интересует не сам заурядный факт самоубийства, — пояснил подполковник, — а ваше заявление и желание познакомиться с вами.

Давайте от обмена любезностями и уколами перейдем к нашим баранам. Если не профессиональная тайна, скажите, что удалось выяснить?

Картина «Старик с поводырем» очень загадочна. Год назад ее подарил Генриху Либединскому его компаньон по случаю дня рождения.

Компаньона звали Мироном?

Даже так! Да вы настоящий провидец, опережаете следствие. Именно Мирон Сидельник был едва ли не единственным другом покойного и свидетелем самоубийства.

Картина подлинная?

Ну, что вы! Питера Фоншрайма в России почти не знают, он — германская гордость. Картина — вполне приличная копия. Написана она недавно, но искусно состаренная. А Генрих собирал немецкую живопись. Кстати, следствие, официальное следствие, идет к завершению. Дело о самоубийстве сыщикам кажется ясней ясного. Нет человека, нет проблем.

Зачем же вам толочь воду в ступе?

Люблю покопаться в закрытых делах, — широко улыбнулся подполковник, — есть в них некая изюминка, а я по натуре — несостоявшийся психоаналитик.

Начало замечательное. Продолжайте.

Вы увидели во сне силуэт человека?

Не во сне, а наяву, проснулся от чувства тревоги.

Допустим, вы и впрямь разглядели нечто, однако, как обстояло дело с картиной? Ее вам тоже угодливо показали существа из параллельного мира?

Считайте, как хотите.

В полутьме вы разглядели саму картину, но название… Откуда вы его узнали?

Хотите, верьте, хотите нет, я услышал мелодичный женский голос.

Ну, пошли по кругу, — добродушно заметил Клинцов, — видения, силуэты, вещие голоса, сейчас это в моде, начало нового века. полный набор современного спиритизма. Но… не будем погонять лошадей, всему свое время. — Клинцов подхватил чемоданчик, щелкнул замочками, извлек бутылку армянского коньяка, хитро сощурился. — Рюмочки найдем?

Обмываем интеллектуальную сделку?

Человеку всегда чего-нибудь недостает. У меня, к примеру, денег вполне достаточно для безбедного существования, а вот собеседников, увы, нет.

Наконец-то и я в умники вышел! Лады, откручивайте голову «армянину», а я пойду за рюмками…

СТРАННОЕ ОГРАБЛЕНИЕ

После встречи с Клинцовым я сразу же уехал в свою деревню, чтобы на природе спокойно обо всем поразмыслить. А когда через два дня вернулся, то застал в квартире самый настоящий тарарам — все было перевернуто, шифоньер распахнут, одна дверца сорвана с петель. Я нашел в себе силы усмехнуться: какие умники «навели» на мою хату «скокарей»? Что можно взять у полунищего писателя?

Ради порядка, который я всегда стараюсь соблюдать, нужно было обратиться в милицию, но я отлично представлял, как сотрудники уголовного розыска, презрительно оглядев квартиру, скептически переглянутся, начнут лениво измерять расстояние от входной двери до окна, пригласят для проформы соседей, пообещают найти воров, и на том следствие «зависнет». В России, пишут, из ста квартирных краж раскрывается всего пять-шесть. Чего рыпаться? Я присел на диван, стал обдумывать, как поступать дальше. Сколько раз, в своих книгах описывал квартирные кражи, ограбления, но, оказывается, грабежи на страницах книги — одно, а личное ограбление — совсем иное. Подумать только — человек копит деньги, собирает по крупицам дорогие сердцу вещи. Вдруг влезают в квартиру дармоеды, ползучие гады, и пиши пропало.

После тщательного осмотра я вяло отметил отсутствие морского бинокля, дара секретаря писателей Польши, дарственных часов МВД «За отличие в охране общественного порядка», не обнаружил и рукописи незавершенного романа «Люди и звери», махнул рукой, рукопись-то кому могла понадобиться, черканая-перечерканая? В таком виде она годилась разве что лишь для застилки мусорного ведра.

Словом, ту кражу я пережил довольно спокойно и вряд ли вспомнил бы про это происшествие, не случись нечто более значительного.

Стояла дикая для здешних мест жара, усугубленная тем, что ветер, который обычно дует в сторону соснового бора, изменил направление, «дыхнул» на центр города, опалив его жарким вредоносным огнем и дымами коксохимического производства, которые густо заволокли улицы, сады и парки. Горожане, толком ничего не понимая, кашляли, закрывали рты платками.

Заперев окно и дверь, я лег на любимый мною протертый диван, но задремать не успел. Раздался телефонный звонок, который заставил вздрогнуть от неожиданности. С некоторых пор я стал безошибочно определять, какого рода раздаются у меня телефонные звонки. Интуитивно понимал, когда нужно сразу снять трубку, а когда можно повременить.

На сей раз я не раздумывал ни секунды, звонок явно был междугородний, сулил нечто неожиданное, ибо давным-давно мне никто не звонил из других городов. И, к счастью, не ошибся.

— Привет, Дылда! — раздался в трубке такой далекий и такой родной голос. «Дылда» — такое прозвище я получил лет тридцать назад от зверобоев на севере.

— Музыкант? — обрадовался я. — Паша? Вот не ждал — не гадал! Со скуки звонишь или…

— У меня приятная новость! — продолжал рокотать в трубке голос Музыканта. — Сядь в кресло, чтобы не упасть от неожиданности. Кстати, как у тебя с баксами?

— Сижу на мели, — машинально ответил я. — Сейчас издать роман трудней, чем написать. А почему спрашиваешь?

— Мы с тобой, Дылда, летим на остров Кипр! — Музыкант проигнорировал мой вопрос. — Будем купаться в море, загорать, есть маслины и киви, а также зашибать хорошую деньгу. Уловил мою мысль?

— Ты, случаем, не хватанул сегодня лишнего? Какой Кипр? — Моя радость быстро гасла. — У нас за окном своя Сахара. А ты вроде не походил на болтуна. Что мне светит на Кипре? Чудеса, брат, случаются только в рождественскую ночь, да и то в сказках.

— Фома неверующий! — чуточку раздраженно произнес Музыкант. — Передо мной официальный вызов, отпечатан на фирменном бланке правления сообщества «Русский Кипр».

— Читай! — приказал я, предвкушая смущение Музыканта, но ошибся.

— Читаю для неверующих, — весело проговорил Музыкант. — С почтением приглашаем Вас, далее следуют наши с тобой фамилии, в город Лимасол. Предлагаем дать два концерта и два литературных выступления на всемирном винном фестивале… Каково, а? Видать, тамошние литераторы возжелали послушать автора российских криминальных романов.

— Все равно, Павел, я — пас! — решительно отверг я заманчивое предложение. — Во-первых, сижу на мели, денежки за последний роман никак содрать с издателя-пирата не могу, а во-вторых… лень обуяла.

Господи-светы! С какой голытьбой я дружу! Стыд! Позор! — артистически простонал на другом конце провода Музыкант. — Нужно быть круглым идиотом, чтобы вот так, запросто отмахнуться от куша. Ведь нам обещают выплатить за неделю по тысяче кипрских фунтов. Учти: фунт на Кипре равняется двум американским долларам. По тысчонке фунтов на брата. Да, проезд и суточные помимо всего. Ну, что, онемел от радости? Думал, ты спасибо скажешь, а вместо этого…

— Погоди, не суетись! Дай осмыслить. — Я уже явственно начал чувствовать, как знакомый азарт охватывает меня с головы до ног, но, будучи в некотором роде автором ряда криминальных романов, я привык даже за своих литературных героев тщательно анализировать ситуацию. — Давай спокойненько, без суеты разберемся: концерты для тебя — дело привычное, святое дело, скрипочку в футлярчик, и полетел на край света, а для чего приглашают меня? Не верю, чтобы кипрская литературная общественность заинтересовалась моей скромной деятельностью.

— Не кипрская, а русская! — нетерпеливо поправил меня Музыкант. — Должен понимать: «новые русские» тоже хотят быть культурными. Наверное, им будет любопытно послушать твой рассказ о положении дел с преступностью. Ты ведь недавно был на приеме у министра внутренних дел.

— Неужто на острове и про это знают? Брехня! Если это так, то почему «новые русские» лично меня не пригласили, а через посредника?

— Сам у них и спросишь! — огрызнулся Музыкант, видимо, теряя терпение. — Твоя личность знакома милицейским копам, почему бы о твоих романах не прослышать и за пределами родины? Давай заканчивать разговор, ты меня разоришь. — Голос Музыканта вибрировал на радостной ноте. — Слушай сюда, как говорят в Одессе: ровно через девять дней, в шесть двадцать утра мы с тобой вылетаем на Кипр рейсом авиакомпании «Корсар». Учти, авиабилеты уже заказаны.

— Заказаны? — Я внутренне похолодел. Считал, что все это досужая болтовня, а, оказывается, дело серьезное. — Не слишком ли ты, дорогой Павел, самоуверен? Не согласовав со мной, даешь по мозгам, заказываешь авиабилеты. Учти, мы столько лет не виделись, я стал совсем другим, постарел, обрюзг, да и у тебя, чувствую, испортился характер.

— Одна минута междугороднего разговора стоит сумасшедшие деньги! — решительно оборвал меня некогда смиренный Музыкант. — Прежде у тебя в заднице шило торчало, дня не мог усидеть на одном месте.

— Я не еду! Плакали твои денежки, дорогой Музыкант! — не удержался я от очередного выпада.

— Мы летим на Кипр! Билеты заказаны не мной. За них отсчитывали баксы неизвестные мне меценаты. Оплачен проезд туда и обратно. Дылда, неужели тебе не хватает еще и международного скандала?

— Н-да, у вас все схвачено, за все заплачено! — ворчливо проговорил я, чувствуя, что медленно, но верно сдаю позиции. — Ну, коли так… черт с тобой, летим!

— Давно бы так, умный дурак! — сказал Музыкант и, не вдаваясь более в подробности, повесил трубку.

— Чудеса в решете! — вслух сказал я, дивясь столь скоротечным переменам.

Я приостановился возле окна, стал осмысливать разговор, не отрывая глаз от потока автомашин. И когда мимо проскользнула знакомая желтая машина с кругом на дверце кабины и с надписью «радиация», я встрепенулся. И в самом деле, какая муха меня укусила? Подумать только, увижу всемирный винный фестиваль! Чудо из чудес! На дармовщинку накушаюсь винных раритетов. Я дал волю фантазии, представил себя лежащим на теплом белом песочке на берегу ласкового моря. Где-то совсем рядом — Святая земля — мечта любого верующего человека, а тут, в любимом городе металлургов Старососненске удушающая жара, спертый воздух, пропитанный отходами коксохима и азотно-тукового производства. Есть разница? К тому же вожделенная муза, видать, тоже разомлела, покинула меня на неопределенное время. Как шутливо заметил один поэт: «И не пишется мне, не читается, и не мил мне домашний уют. Гонорар мне везде причитается, но нигде ни хрена не дают». Все! Решено! Лечу на Кипр! Где наша ни пропадала!

Я вдруг припомнил страницы Библии, где говорилось, с каким рвением апостол Павел проповедовал на этом острове. А я, многогрешный, еще сомневаюсь, лететь или нет. Может, тамошний благословенный ветерок продует мозги, вернет и мне вдохновение.

Шагнул к буфету, достал початую бутылку водки, налил стопку, приподнял ее на уровень глаз, заочно чокаясь с киприотами, залпом выпил…

НА КИПР! НА КИПР!

Незадолго до отъезда случилось у меня еще одно загадочное происшествие, которое удивило меня. Придя с рынка, я почувствовал запах тонких духов. Неужели у меня в гостях дама? Я распахнул дверь, но… ни в комнате, ни на кухне божественного создания не обнаружил.

Я отогнал мысль о готовящемся на меня покушении: какая чушь, кому я нужен? Еще раз обошел свое жилище, придирчиво приглядываясь к расположению вещей, каждая из них всегда лежала на одном и том же месте.

И вдруг… на прикроватной тумбочке я обнаружил украденные недавно из квартиры именные часы, врученные министром МВД «За отличие в охране общественного порядка», нашел и морской бинокль. И, как теперь модно говорить, у меня «поехала крыша».

Совесть что ли прорезалась у моих воров? Все украденное вернули. Правда, смущало одно: почему незваные гости посетили меня перед отлетом на Кипр? Квартирные воры никогда без «наводки» не действуют, следовательно, они должны были бы знать, что через двое суток, после моего отъезда, можно было безо всякого риска, спокойно войти в мою квартиру. Однако этого они не сделали. Почему?

Придет время, обязательно все прояснится. А пока… мне очень захотелось узнать, что ждет нас с Музыкантом на сказочном острове. Судя по телефильмам да по рассказам счастливцев, на Кипре тишь, гладь да Божья благодать! Я сразу вспомнил апостола Павла, побывавшего в свое время на Кипре, его письма ученикам. Как здорово у него сказано в первом послании Тимофею: «…пустые споры между людьми поврежденного ума, чуждыми истины, которые думают, будто благочестие служит для прибытка. Удаляйся от таких. Ибо мы ничего не принесли в мир; явно, что ничего не можем и вынести из него…»

Только стоит представить, что я буду ступать по священным камням, дрожь проходит по телу, становится не по себе. Но не в джунгли Амазонки я отправляюсь, чего бояться? И на Кипре надо мной будут светить, как путеводные маяки, звезды — Божьи глаза. Остается надеяться, что Господь в обиду не даст.

Придя к столь оптимистическому выводу, я окончательно успокоился…

КАРТИНЫ-УБИЙЦЫ

До отъезда еще оставалось время. Все вещички давно собраны, мысленно я уже там, в пути, но как медленно тянется время. Я присел к столу, стал думать о следователе Клинцове. Подполковник даже ни разу мне не позвонил, наверное, в «ментовке» решили, что я свихнутый, дел со мной затевать не имело смысла.

Припомнилось, что я был совсем недалеко от Кипра, в Египте, в составе писательской делегации. Все шло хорошо до посещения Каирского музея. Только вступили под «Врата Солнца», как на меня дыхнуло непередаваемыми запахами внеземных цивилизаций. Плохо помню, как рассматривал древние папирусные свитки с иллюстрациями «Книги мертвых», каменные рельефы с гробниц, густо усыпанные магическими формулами, многие из них до сих пор не разгаданы, а едва приблизился к каменному жуку-скарабею с заклятиями, которые позволяли скрыть прегрешения, почувствовал, как все поплыло перед глазами. Очнулся в крошечном медпункте. Черноволосая фельдшерица потчевала меня горьким питьем, успокаивала.

Позже я узнал, что едва ли не каждый третий посетитель, попав в здешнее биоэнергетическое поле, либо терял сознание, либо просил вывести его на свежий воздух.

Звонок в дверь заставил меня из Египта вернуться в свою квартиру, спуститься с небес на грешную землю. Пришел следователь Клинцов, о котором я только что думал. Без всяких яких поставил на стол коньяк, привычно опустился в кресло. Глаза сыщика сияли.

Кажется, вы приняли меня за горького алкаша? — поинтересовался я. — По какому поводу выпивка? Я без повода не употребляю.

Повод отличный, заговорил «Старик с поводырем».

Заговорил? Это же картина.

Что вы знаете, Банатурский, о картинах-убийцах?

Абсолютно ничего. Хотя в Египте мне рассказывали, что древние памятники и картины открывают астральный канал в иные цивилизации, только я в эти чудеса не верю.

А зря. В голландском зале Третьяковки то и дело выкидывает номера знаменитый «Портрет старушки» Рембрандта. От нее исходит какая-то энергия. Картина, по словам исследователей, сильно эмоционально заряжена. А «старушка» заставляет некоторых зрителей выходить из себя, толкает на необъяснимые поступки.

А наш «Старик с поводырем»?

Наш «старичок» убил Генриха Либединского! — отрезал Клинцов. И наполнил рюмки коньяком, мы чокнулись и выпили, думая об одном и том же. — А дело о самоубийстве списали в архив. У погибшего даже алкоголя в крови не было обнаружено.

Если дело закрыто, тогда зачем вам тратить время на «старичка»?

Ради спортивного интереса, — загадочно улыбаясь, совсем как таинственная Мона Лиза, ответил Клинцов. — И первый раунд у невидимого соперника выиграл чисто.

Генриха «заказали»? Да, но с какой стати тут картина? — Я в самом деле начинал запутываться во всей этой истории, подосадовал на следователя, который крутит перед носом заманчивым сюжетом, но до конца его не раскрывает.

Вот именно! Я сразу подумал об этом, узнав о появлении картины в ваших видениях на даче, очень обрадовался, понадеялся, что через вашу энергетику и ваши способности выйду на убийц. Да, Генриха «заказали» совершенно необычным способом. С некоторых пор киллеры стали образованней, узнали, что можно «убрать» человека, не запачкав собственных рук кровью.

Как это? — встрепенулся я. — Далеко не каждая картина обладает вредной энергетикой, да и как узнать, кому что «заказать»?

О, тут зарождается настоящая отрасль психологической науки! По фотографии предполагаемой жертвы специалисты живописи, образно говоря, интеллектуальные киллеры, которые никогда не могут быть пойманы, подбирают картину с «нужной» энергетикой и…

Вручают либо в качестве подарка, либо продают по дешевке, — подхватил я, мельком подумав о любопытном сюжете для будущей книги.

Совершенно верно! — искренне обрадовался Клинцов и тотчас наполнил рюмки. — Генриха решили вывести из дела, вручили ему подарок ко дню рождения. Остальное было делом техники. У нас еще нет точных доказательств, но имя, которое вы назвали, думаю, не просто имя компаньона, оно далеко нас приведет. Но… всему свое время. Давайте, потолкуем о вас, дорогой Банатурский, о предстоящей поездке на Кипр.

Боже мой! — Я вскочил с кресла. — Вы что, подслушиваете частные телефонные разговоры? Это — противозаконно!

Успокойтесь! — Клинцов положил мне на плечо тяжелую руку. — Видите, вроде как пустая комната, кроме нас никого нет, хотя некоторые парапсихологи всерьез утверждают, что мы живем в параллельных мирах, не контактируя с иными цивилизациями. Возможно, и вот в этой комнате обитают существа иных эпох.

Гипотезы, предположения, фантазия человека безгранична, — вяло отмахнулся я, в душе дивясь эрудиции Клинцова. — Как доказать существование параллельных миров, кто их вообще видел?

Десятки, сотни людей, — подхватил Клинцов, — газеты писали об удивительном случае. Две учительницы-англичанки на Пасху отправились во Францию, где до этого никогда не бывали. И в Версале учительницы потеряли ранее намеченный план дворца, заблудились и попали в странное общество — люди в одеждах и с манерами восемнадцатого века, встретили даже Марию Антуаннету. Обстановка показалась им странной, плоской и безжизненной. Учительницы каким-то образом проскользнули в 18 век между временными границами.

Чистая мистификация!

После их рассказа на бедных учительниц обрушился гнев церкви, их высмеивала пресса, мол, вруньи, все выдумали, ссылались на описываемый незадачливыми экскурсантками деревянный мостик, который не упоминался ни в одном историческом документе, и, следовательно, не существовал. А спустя пять лет в дымоходе старинного замка был случайно найден первоначальный план постройки королевского замка, в нем обнаружился тот мостик. Мы, смертные, ничего толком не ведаем об окружающем нас мире.

После ухода подполковника я еще раз убедился, что оный товарищ совсем не тот, за кого себя выдает. Готов был спорить на что угодно. Однако успеокоил себя тем, что время все лечит, время не любит когда его подгоняют, наступит пора и любой туман рассеется…

* * *

Сидя в машине подполковник Клинцов почувствовал некоторую неловкость. Если бы этот писатель знал бы всю подноготную, всю глубоко задуманную лучшими экспертами-криминалистами страны операцию, в которой он оказался волею обстоятельств одной из ключевых фигур, несомненно сей литератор очень подивился тому, что предстояло сделать сыщикам пяти стран, что и его поездка на Кипр является одной тоненькой ниточкой в клубке супер сложной и многообещающей операции «проникающий клин», но…Клинцов усилием воли отогнал эти раздумья, он припомнил, как его вызвали в службу президентской охраны и в приватной беседе начальник следственного комитета разъяснил, а точнее сказать, доверил государственную тайну, а затем предложил, возглавить почти невыполнимую операцию, отказываться было бессмысленно, тем более его кандидатуру успело одобрить высшее руководство страны. В числе глубоко засекреченных мер было и его «понижение в звании и должности, из полковничьего звания он стал подполковником и в этом звании был направлен якобы для дальнейшего продолжения службы в город металлургов Старососненск, с которым руководство связывало особые надежды. Отныне он — заместитель начальника особого подразделения группы «О». но в рабочем городе временно ему предстоит продолжить службу в должности старшего следователя горотдела милиции.» на должность скромного следователя горотдела милиции… Начальство знало, что в его лексиконе нет слова «не хочу», «не желаю», а сесть фраза: «служу отечеству». И с этой мыслью Клинцов утишил себя и стал смотреть в окно на знаменитый проспект Сталеваров, густо обсаженный вековыми липами…

«СЛЕЗАЙ, ПРИЕХАЛИ!»

Совсем крохотный по российским меркам аэропорт Пафос на Кипре встретил нас одуряющими запахами и нестерпимой жарой. Белоснежные отглаженные рубашки в одно мгновение превратились в мокрые тряпки. Жара, казалось, буквально плавила все вокруг.

Что первым делом чувствует россиянин, прибывший в заграничные палестины? Внимательно оглядывается вокруг, выискивая не столько супермаркеты, сколько рэкетиров, которые, как нам кажется, только и ждут появления земляков. Однако в районе аэропорта ни магазинов, ни рэкетиров мы не разглядели.

Быстро пройдя паспортный контроль, мы торопливо проследовали в зал ожидания и, не сговариваясь, замедлили шаг. Зал оказался почти пустым. Нас, дорогих гостей, никто и не думал встречать. Двое молодых людей мирно беседовали у стойки, да под огромным вентилятором пожилая дама копалась в цветной косметичке.

Слезай, приехали! — съехидничал я. — Почетный караул выстроен.

Снова за свое! — Музыкант злобно глянул на меня и стал крутить седеющей головой. Видимо, он тоже ничего не мог толком понять. В любой цивилизованной стране гостей обязательно встречают. А тут мы словно попали на малообитаемый остров, где царило всеобщее затишье. Однако делать было нечего, мы подхватили чемоданы, едва не забыв футляр со скрипкой, осторожно двинулись к выходу через зал ожидания. Меня лично не покидала надежда, что вот-вот нас окликнут…

На небольшой площади, окруженной диковинными деревьями, стояли три автомашины. И вдруг, словно джины из кувшина, выскочили двое парней, удивительно похожие друг на друга. Я мгновенно обозвал их «близнецами». И впрямь, «близнецы» были одеты в длинные куртки, на головах — одинаковые шапочки с пластиковыми козырьками, на глазах — темные очки в золоченых оправах. Почему-то парни направлялись прямо в нашу сторону.

Вы, простите, кого встречаете? — на плохом английском поинтересовался Музыкант, но ответом удостоен не был. «Близнецы» едва ли не вырвали из наших ослабевших рук нехитрые пожитки, повели к черному сверкающему лимузину с затемненными стеклами. Мы приостановились и переглянулись: идти за ними или вызвать полицию? Однако вовремя спохватились: полиция здесь явно была бы лишней.

Господа-товарищи, вы, случайно, не ошиблись? — продолжал допытываться Музыкант, не выпуская из рук футляр со скрипкой. — Мы из России, слышали про такую страну?

Если вы из полиции, — вмешался я, — то поясню: мы не «челнок», нас пригласили для выступления.

Один из парней, кажется, слегка кивнул головой, и это вселило в наши души слабую надежду. Возможно, не так плохи наши дела, как нам показалось.

…Серая «симка» плавно взяла с места, мгновенно набрала скорость, помчалась, шурша шинами, в сторону пока невидимого нами города.

Хороша машина, правда, Дылда? — спросил меня Музыкант, явно пытаясь нарушить молчание, вызвать на разговор странных парней, но вопрос, как говорят, повис в воздухе.

Салон «симки» был непривычен для русского глаза — все вокруг сияло. На каждом из восьми мест лежали экзотические мягкие подушки. Тихо играла музыка. А на приборной доске высвечивались цифры, значение которых нам было непонятно, словно водитель на ходу принимал шифровку из центра.

Мы занимали места позади водителя. «Близнецы» дышали нам в затылки. То и дело парни поглядывали в какие-то выдвижные окошечки, похожие на зеркала, наверное, видели каждую жилочку на наших напряженных лицах.

На пожар что ли гоним? — буркнул я. Был крайне обижен, уязвлен. Мечталось увидеть древний Пафос, святые места, где когда-то проповедовал апостол Павел, но «симка», видимо, мчалась в объезд и вскоре запетляла по горным серпантинам. Сквозь стекла мы могли видеть только ярко-оранжевые пятна, тем и довольствовались.

Мне душно! — Музыкант решительно протянул руку к кнопке регулирования стекол, но один из «близнецов» резко обернулся, ловко перехватил его руку. Музыкант выругался, скривился от боли, понянчил руку, легонько покачал ею и затих.

Однако сия сценка возымела, видимо, свое действие. Водитель, не спросив «близнецов», опустил стекло с правой стороны, и мы шумно задышали. Наверное, «симка» шла неподалеку от моря, ибо в салон ворвался солоноватый освежающий воздух.

«Чего только не насмотришься в жизни, — подумал я, когда наша автомашина вкатила под зеленый свод и затормозила перед парадным входом современной виллы. Наши «близнецы», эти роботы с квадратными плечами, разом выскочили из автомашины. Отворили обе дверцы и жестами предложили нам выйти. Я с радостью выполнил эту просьбу-приказ, осмотрелся и присвистнул: «Живут же люди!» Впереди, метрах в ста, в окружении лимонных и апельсиновых рощ, расположенных на аккуратно возделанных террасах, словно мираж в пустыне, покачивались белоснежные домики. А сама вилла была перед нами. К главному входу вели два ряда совершенно одинаковых, незнакомых нам деревьев, похожих на кавказские кипарисы. Они, словно солдаты почетного караула, застыли при нашем появлении.

Идите прямо к выходу! — совершенно неожиданно для нас, на чистейшем русском языке проговорил один из «близнецов». — Вас там встретят! — Более не церемонясь с нами, парни вручили нам вещички, сами отступили куда-то за деревья, будто растворились в воздухе.

Что ты обо всем этом думаешь, дорогой друг? — спросил меня Музыкант. Он был бледен, встревожен, более не шутил и не ерничал, только поминутно вытирал потное лицо.

Наверное, нас выкрали террористы, проживающие на вилле, — съехидничал я. — Теперь потребуют выкуп от российского правительства. — Что я еще мог сказать, если сам был в полнейшем неведении? — А вилла, честно говоря, мне нравится, я больше отсюда никуда не поеду. И климат по мне. Хорошо! А ты, Музыкант, не робей, воробей! Нас старых морских волков, на мель не просто посадить. Вспомни молодость, из моржовых объятий вырывались, а тут… семечки. И потом… кому нужны нищие из России? «Новые русские» своих не тронут.

Закончив эту оптимистическую тираду, я, не дожидаясь Музыканта, двинулся к главному входу, напустив на лицо выражение блаженной радости, мол, какое счастье, наконец-то мы встретились с дорогими друзьями. Страх прошел, теперь меня прямо-таки раздирало любопытство: кто же, черт возьми, хозяин этих великолепий? Банкир-грек? «Новый русский»? Может, просто обожатель нашей многострадальной родины. Сейчас в мире таких превеликое множество. Сами утопают в роскоши и нас хотят поддержать. Нет, не похоже. А чего, собственно, гадать, еще несколько шагов, туман рассеется.

Больше всего мне в эти минуты хотелось есть. Не ко времени разыгрался аппетит. Да и выпить с устатку не помешало бы. А затем, как говорили на флоте, завалиться бы в холодок, под пушку, и придавить на одном боку минут триста.

Послушай, оптимист, — Музыкант приостановился, он задыхался, обливался потом, — почему «близнецы» заговорили по-русски? Хорошо хоть мы в дороге ничего плохого в их адрес не отпустили.

Всему свое время, — философски заметил я, — торопить его — укорачивать жизнь. Есть хочу, как после блокадной зимы, в голове все перемешалось: «близнецы», говорящие по-русски, закрытое авто, повсюду таинственность. Зачем все это? Гастролеров из России должны встречать с музыкой.

Будет здесь нам с тобой особая музыка, которую сочинил товарищ Шопен…

Умопомрачительной красоты двери с фигурной мозаикой при нашем появлении, казалось, отворялись сами собой, легко и бесшумно разъезжались в разные стороны, скрывались в невидимых глазу нишах. Музыкант каждый раз вздрагивал, останавливался, словно ожидая встречающих служителей или хозяев, но тщетно. Сговорились, что ли наши «новые русские» потешить бедных служителей муз таинственным своим поведением.

— Я где-то читал, у товарища Сталина в апартаментах двери тоже растворялись сами по себе! — жалко пролепетал Музыкант. Так хотелось мне его отчитать, но… не стал этого делать. Остановился перед легкой позолоченной дверью, ведущей, несомненно, в главные комнаты виллы.

— Добро пожаловать, гости дорогие! — буркнул я и первым шагнул в просторный вестибюль. Музыкант последовал за мной. Но… и в вестибюле мы тоже оказались в одиночестве. Зато представилась возможность малость передохнуть в прохладном помещении, осмотреться по сторонам, придти в себя. Поставив на черный мраморный пол свои пожитки, мы присели в глубокие кресла с огромными мягкими подлокотниками. Кресла, как и диван, были обтянуты розовым велюром.

— Н-да, коммуналка неплохая! — восхищенно выдохнул Музыкант. — Музей! Жаль, экскурсоводов не видно.

Вестибюль был и впрямь великолепен. Посредине округлого помещения возвышалась скульптурная группа — змеи, русалки и прочая нечисть обвивали подножье фонтана. Сам фонтан был изображен в виде демонической женщины, струи подсвечивались изнутри, и вода казалась разноцветной. Но, пожалуй, главное наше внимание привлекла широкая мраморная лестница, покрытая великолепными китайскими коврами.

— Пойдем дальше, — предложил Музыкант. — Давай представим себе: мы — обычные туристы, попали в музей, покинутый смотрителями. — Он решительно тряхнул футляром со скрипкой, которую не отпускал от себе ни на шаг, и вдруг визгливо крикнул, что было мочи. — Эгей! Господа-товарищи! Леди и джентльмены, черт вас подери! — Я видел, как побледнели щеки Музыканта. — Это похоже на издевательство. Разве так встречают гостей? И, странное дело, этот рвущийся из души крик, был, наконец, услышан. Из боковой, абсолютно неприметной глазу дверцы, бочком выскользнул молодой человек спортивного вида. Я подивился его пиджаку — золоченые полоски шли вертикально, ну, ни дать, ни взять, швейцар ресторана «Метрополь» в Москве. Наверное, здоровяк в костюме швейцара занимал тут должность привратника. Однако его взгляд, равнодушно скользнувший по нашим возбужденным лицам, абсолютно не выражал никаких чувств.

— Здравствуйте, чужеземец! — ядовито произнес Музыкант. — Не скажете ли, как нам пройти в контору управляющего?

— И, конечно, мы хотели сказать «здравствуйте»! — поспешил поправить Музыканта я, хотя в душе разделял его негодование: он, творческий человек, с известным всей музыкальной Европе именем, вынужден «шестерить» перед привратником. — Вы нам, пожалуйста, объясните, туда ли мы попали.

Наверное, мы очутились в царстве глухонемых. Привратник даже бровью не повел. Зато он легко прихватил оба наших чемодана, да и футляр со скрипкой, жестом велел следовать за ним.

— Видать, по-русски и этот чудак ни бельмеса не понимает, — тихо заметил я…

Медленно мы двинулись дальше вслед за молчаливым проводником. Радовались, что наметился прогресс: мы уже не были одиноки. Возмущаться не было смысла: кто знает про здешние обычаи, в чужой монастырь, как известно, со своим уставом не лезут, своей воли не навязывают.

Мы поднимались по мраморной лестнице, тяжело дыша. Толстые ковры заглушали наши шаги. Дубовые поручни были столь широки, что моя ладонь не могла охватить их даже наполовину.

Сон продолжался, сон наяву. Музыкант протянул мне левую руку, я ее многозначительно пожал. Наверное, со стороны мы выглядели эдакими чудиками, то и дело оглядывавшимися по сторонам, ожидавшими подвоха. А чему удивляться, если мы с Музыкантом прибыли сюда из некогда великой страны, в которой продолжался малопонятный черный передел, из страны, где нельзя было поручиться, что утром проснешься живым и здоровым, где убийства, взрывы, похищения людей уже никого не удивляют. То ли волею рока, то ли еще по чьей-то воле мы очутились в ином мире. В каком? Пока еще ответить на вопрос вряд ли было возможно.

Что там ни говори, но вилла или дворец, внутри коего мы очутились, оказалась великолепной. Наверное, ее купили или построили новоявленные российские «нувориши». Здание представляло собой смесь древнегреческой старины и суперсовременности. И, естественно, владеть недвижимостью мог либо Теодоракис, либо… либо тот, кто ею владеет.

Важный привратник, внешне похожий на типичного русака откуда-нибудь из Рязани, медленно повел нас по коридору, по анфиладам комнат мимо напольных ваз, изображающих героев греческой мифологии, мимо картин, на которых почему-то преобладала иная тематика, прекрасно нам с Музыкантом знакомая: моржи, белые медведи, акулы.

Музыкант малость приотстал. Кажется, я понимал его состояние: часто бывая за границей с концертами, он пользовался в кругу любителей классической музыки шумным успехом. Да и дома, в России, был окружен теплотой и вниманием, к которому привык. Хотя дома, в Москве, как и я, грешный, он проживал в двухкомнатной квартире, с текущими кранами, с громкоголосыми соседями, которые поднимали настоящий тарарам, заслышав звуки скрипки; им было наплевать, что Музыканту требовались постоянные репетиции. Мир, как известно, живет по своим законам, уготованным Господом, а пути его неисповедимы, но просто так, с кондачка, ничего не происходит. Почему-то в иных странах люди проживают в знойных пустынях, мечтая о лишней кружке воды, в иных краях царствует ледяное безмолвие, океаны воды и… ни грана тепла. В России народ свободно и расковано живет лишь полгода, — вторые полгода — холода, а это уже укороченная жизнь.

Мои примитивные рассуждения прервал молчаливый, как и все в этом здании, привратник. Он остановился перед дверью и величественным жестом предложил войти в комнату, видимо, специально для меня приготовленную. Музыканту досталась комната рядом.

Хоромы друг друга осматривать не будем! Дьявольски устал! — Музыкант шагнул за порог.

Ты, как всегда мудр. — Я тоже вошел в комнату, но все же нашел в себе силы обернуться и сказать вслед удаляющемуся привратнику: «Благодарю вас, сеньор, месье, герр, сэр или хер!..

ВЗРЫВ БУДЕТ ЧЕРЕЗ МЕСЯЦ

Подполковнику Клинцову казалось, что день тянется слишком медленно. Едва стрелки часов показали «пять», он облегченно вздохнул, с радостью отодвинул от себя муторные текущие уголовные дела: «систематическое обвешивание покупателей», «избиение соседей-дачников алкашом» и прочую муру, которой с головой загружал себя бывший начальник следственного отдела майор Кабельников.

Теперь можно было поработать и для души. В окно увидел, как майор сел в машину и укатил. Клинцов тщательно запер дверь кабинета, разложил перед собой бумаги по негласному делу о гибели Генриха Либединского. Официально оно было сдано в архив: сомнений не оставалось — Генрих сам вывалился из окна восьмого этажа. Но оставался его сопредседатель Мирон Сидельник, которым и занимался сейчас он, Клинцов.

С утра пришла компьютерная распечатка на его запрос о Сидельнике. Предвкушая знакомое наслаждение, Клинцов стал изучать каждую строчку досье предпринимателя. Родился в 1965 году, родители семь лет назад выехали на постоянно жительство в Израиль. Женат, детей нет, судимостей не имеет, все честь по чести. Фирма «Гурия» занимается отправкой в страны Европы и Японии отходов коксового и доменного производства. Что ж, дело не только приличное, но и нужное для нас: за долгие годы шлаковые отвалы превысили высоту десятиэтажного дома, и куда их было девать, никто не знал. А молодые дельцы нашли выгодные каналы сбыта. За границей, оказывается, такие отходы на вес золота, их перерабатывают по особой технологии и вновь пускают в дело, как побочный продукт.

И с биографией у Сидельника вроде бы все нормально, но… одна зацепочка не дает покоя: зачем, с какой корыстью Мирон подарил своему шефу «Старика с поводырем»? Может, купил наобум, не зная, что картины могут убивать? Сомнительно. Скорее всего, подарок был с дальним прицелом, чтобы вывести шефа из строя. По секретным оперативным данным и Генрих Либединский и Мирон Сидельник имели прямые связи с заграницей и без сомнения были крепко увязаны с тамошними фирмами, для которых коммерческие интересы всегда увязаны с европейским криминалом, а это новое сообщество, вобрав в себя опыт «козы носты» внесла изменение в структуры сообщества, она быстро растет, привлекая в новую «семью» самых богатых, самых умных, самых дальновидных людей в Европе. В любом случае нужно продолжать «тянуть ниточку», разматывать клубочек искать причину: либо чисто коммерческих интересов, либо расхождение в ведении дел в фирме, просто так вряд ли кто-то стал бы устранять Либединского. Клинцов вспомнил беседу с молодой вдовой Генриха Жанной. Красавица вновь была в форме, казалось, не больно-то была удручена гибелью удачливого мужа, охотно болтала, не вынимая изо рта сигарету, потягивала розовый ликер. Женщина в совершенстве, видимо, владела искусством обольщения, пару раз на него так многозначительно взглянула, что сладко защемило под сердцем.

А вдруг Генрих и Мирон не поделили красавицу? Клинцов положил перед собой фото обоих дельцов. Мирон внешне имел явное преимущество. В эту версию плохо верилось. Жанна при Генрихе жила, как хотела, отдыхала на Багамах. Но ни одно предположение нельзя было сбрасывать со счетов.

В боковом кармане мундира чуть слышно застрекотал пейджер, его вызывала Москва на сеанс спецсвязи. Клинцов достал блокнот суперустройства, нажал кнопочку. О существовании такого лазерно-волокнистого приемопередатчика не знал ни один сотрудник горотдела, устройство это невозможно было подслушать, он был настроен всего лишь на одну московскую волну.

Евгений, — услышал он голос шефа. — Привет!

Здравия желаю!

Помнишь, месяц назад ты беседовал с участницей войны Марией Кузьминичной Щербак?

Она еще предсказала взрыв на военном заводе? Конечно, помню.

Сегодня, 23 августа, точно через месяц, ночью, на оборонном заводе под городом Елецком, недалеко от вас, рванул цех сборки, погибло сорок три человека.

Как она и предсказала.

Именно. Из Москвы час назад вылетела правительственная комиссия и спасатели МЧС.

Боже! Боже! У Клинцова перехватило дыхание. Действительно, ровно месяц назад пенсионерка Щербак, как всегда, включила телевизор, чтобы прослушать последние известия, и увидела на экране страшную картину: взрывались цистерны, рушились бетонные перекрытия, в огне и газовом вихре гибли люди. Невидимый диктор вроде бы сказал ей прямо в ухо, что взрыв произойдет ровно через месяц, погибнет сорок три человека. Старушка так разволновалась, что кинулась обзванивать родных и знакомых, спешила предупредить об опасности — Елецк-то совсем рядом, сто километров. Родичи, включив свои телевизоры, ничего такого не обнаружили. Тогда пенсионерка позвонила в областное управление милиции. Дежурный, выслушав ее, отмахнулся, мол, не сей паники, бабуся, совсем из ума выжила.

Клинцов услышал о предупреждении месяц назад, не. поставив в известность начальство, на свой страх и риск поехал к пенсионерке. Мария Кузьминична оказалась милой, доброжелательной старушкой, бывшей пулеметчицей, находилась в здравом уме и твердой памяти. Они побеседовали по-дружески, попили чайку. И тут-то женщина вдруг вспомнила голос мнимого диктора: «Взрыв произойдет через месяц».

Помнится, он очень удивился, никогда прежде не встречал такую природу предвидения — через телевизионный экран. Обычно провидцы получают либо мысленные, либо зрительные образы, а тут был уникальный случай. Беседуя с ветераном войны, Клинцов имел на руках ответ из телецентра: «Во время, указанное гр. Щербак, шла трансляция футбольного матча «Ротор-Алания», но… спустя месяц, как и было предсказано, все сошлось — взрыв, место и даже число погибших…

Какие будут указания, Семен Семенович? — чужим голосом спросил Клинцов, чувствуя косвенную вину за происшедшее. Предупредил бы власти, возможно, удалось бы беду предотвратить.

Установите на будущее с Марией Кузьминичной доверительные отношения, сочините легенду, помогите по хозяйству. И все ее пророчества тщательно фиксируйте и лично докладывайте мне.

Все понял!

А как там наш литератор?

Долетел благополучно, в Пафосе их встретили пока неконтролируемые люди и увезли в заданном и предполагаемом нами направлении. Пока… тьфу, тьфу!

Дай-то Бог! — В Москве прекратили связь.

Клинцов взял тонкую папку с делом Мирона Сидельника, положил ее в дипломат, направился домой и надолго задумался: Если бы «литератор», отправленный спецкомандой на Кипр знал, что он — значимая фигура в тайной, давно задуманной и отлично продуманной операции под условным названием «проникающий клин» И не только «литератор» Банатурский, но и он — вроде бы старший следователь местной милиции Клинцов был не совсем тем подполковником, за которого вынужден был до поры выдавать. Дома, в Москве у него давно висел в шкафу мундир генерала, но и это было только прикрытием. Он — оперативник особой команды «А», которая специализировалась на совершенно засекреченных операциях, имеющих не просто государственное, но, пожалуй, европейское, а то и мировое значение. Звонкое и пугающее правителей многих стран было зарождение второй мафиозной структуры названием которой пока не было придумано, а в официальных шифровках она проходила под грифом «ЕМ» — евромафия…»Где-то сейчас наш «литератор»? — подумал Клинцов. — И наш агент, который тайно ведет его по лабиринту, тоже молчит. И это не может не тревожить, ведь на карту поставлено очень многое, не только проникновение в центр новой криминальной европейской организации, но и престиж новой России, с которой некоторые западные деятели перестают считаться. Клинцов мысленно попытался поставить себя на место «литератора» и так как был опытным экстрасенсом, владел навыками зомби, ему не составило большого труда увидеть то, что не могли сделать супер-современные электронные и лазерные приборы…

КУДА ЭТО Я УГОДИЛ НА СТАРОСТИ ЛЕТ?

Поставив чемодан у входа, я поймал себя на мысли, что все происходящее смахивает на начало нового авантюрного романа. Оглядывая со всей пристальностью свое новое жилище, я ощущал, как знакомое смятение охватывает душу. Это было плохим предзнаменованием.

Куда это я угодил на старости лет? Немало прожил я на белом свете, видывал всякое жилище, начиная с трехэтажных тюремных нар, кончая просторными номерами типа «люкс» элитарных гостиниц Праги, Варшавы, Москвы, но… разве можно сравнивать черное и белое, кислое и сладкое. Да и вообще искать сравнения с моими нынешними апартаментами не имело смысла, ибо мгновенно терялось ощущение и очарование сказки из «Тысячи и одной ночи».

Наверное, я простоял, как вкопанный, минут двадцать, не совсем уже цепким писательским глазом отмечая потрясающие детали владений. Не стану описывать ни шикарный интерьер, ни мебель голубого цвета, лучше начну рассказ с описания балкона, к которому первым делом и направился, потому что двери его были распахнуты настежь, словно приглашали зайти, полюбоваться панорамой. Балкон был треугольным, совершенно не походил на обычные балконы: он выступал вперед, словно разрезая острым килем пространство. Пол балкона был выстлан каменными плитами. Как позже я узнал, лучшими покрытиями полов на Кипре считается камень или мрамор, ибо дольше сохраняют прохладу.

Однако стоило поднять глаза и… захлебнувшись опьяняющим воздухом, снова закрыть их. Все было слишком нереальным. Балкон опоясывали гирлянды пахучих цветов, а вид, что открывался с него, завораживал: голубое небо, без единого облачка, а под ним абсолютно похожее на небо — море, голубое, безмятежное, будто застывшее под кистью живописца.

Слегка опьянев от благоухания цветов, морского воздуха, я вспомнил и о хлебе насущном. С радостью обнаружил круглый стол, чем-то заставленный. Решительно откинув скатерть, радостно потер руки в предвкушении пиршества. На столике было все, чего я так жаждал. Греческий коньяк «Арго» в яркой упаковке был мною тотчас «раздет» и откупорен. Из бутылки разнесся обворожительный аромат. На всякий случай откупорил и бутылку розового ликера. Нужно сказать, что я человек мало пьющий, но в сегодняшней ситуации возжелал крепкого возлияния. Диковинные фрукты в большом количестве меня волновали мало, зато всевозможная закусь была явно к месту.

«Позвать Музыканта? — подумал я. — Вдруг в его комнате забыли поставить такой же волшебный стол?» Однако я сразу отказался от этой мысли. Друг мой устал больше, чем я. Наверняка, пока я любовался панорамой, он успел выпить пару рюмочек коньяка, закусил и теперь спал сном праведника, тем более, как было написано в туристическом путеводителе, «здешний воздух располагает крепкому сну». Да и потом, в нашем возрасте часто хочется побыть одному, расслабиться, осмыслить происходящее.

Коньяк «Арго», как и следовало ожидать, оказался просто превосходным, душистым и достаточно крепким. Да и розовый ликер мало в чем уступал ему. Из закуски я предпочел сливки, хотя, признаюсь, не побрезговал и тонко нарезанными ломтиками розовой рыбки.

Покончив с трапезой, я решил малость отдохнуть, надеясь, что когда будет нужно, меня разбудят и призовут в нужное место. Прошел мимо телевизора, небрежно скользнул взглядом по видеомагнитофону, возле которого в специальной упаковке лежали видеокассеты. Меня в данный момент привлекал и манил только роскошный диван, покрытый голубым одеялом. В ногах лежал вчетверо сложенный плед, которым, видимо, нужно было укрываться в холодные ночи. Но, прежде чем отдаться объятиям Морфея, лениво протянул руку к журнальному столику, где солидной грудой небрежно были брошены красочно иллюстрированные журналы. Взял один из номеров. «Плейбой»! Очень много слышал об этом «постыдном» журнале, но видеть еще не приходилось. Роскошные красотки с не менее роскошными формами призывно глядели на меня с каждой страницы. Но… организм мой уже дремал. Последнее, что я запомнил — кипа красочных журналов, порнозвезды расплылись в моих глазах и померкли…

Я открыл глаза, когда огромное солнце уже коснулось раскаленным краешком кромки моря, и поэтому лучи его стали быстро гаснуть, погружая мою роскошную комнату в голубую полутьму. Поискал глазами выключатель, но тут вспыхнуло электричество, будто моя мысль подала команду. Фантастика! Тут, оказывается, и двери сами собой открываются, и свет вспыхивает в нужный момент. Не унесли ли нас с Музыкантом космические пришельцы? Эта мысль всерьез заинтересовала меня. Странный голубоватый свет залил комнату, только ни электролампочек, ни люстр, ни бра не было видно. Свет словно струился из-за тяжелых портьер. Кто им командовал, попробуй, угадай.

Вставать не хотелось, слишком притягательной была постель. Да и куда спешить, на ночь глядя? Разве что на приятельский ужин к хозяевам. Мой друг — Музыкант, наверное, тоже осмысливает наше положение, да и хозяева виллы не могли забыть, что в гостях у них московские деятели искусств.

Откинув с ног полосатый плед, я потянулся к пиджаку, наброшенному поверх спинки стула, нужно было достать блокнот, чтобы схематично запечатлеть для истории впечатления сегодняшнего не совсем обычного дня, и как-то сразу обратил внимание на журнальный столик перед постелью. Он был девственно чист. Невидимый и неслышный служитель, отметив мое равнодушие к заморским обнаженным дивам, легко и просто убрал с глаз долой все журналы, будто их и не было. Да, но когда он успел это проделать? Обычно я сплю очень чутко, даже «пропустив» перед сном рюмочку-другую, малейший шорох в квартире заставляет мгновенно открывать глаза, а тут — проспал. Неужели мне подсыпали в пищу снотворное?

Давно известно, только начни сомневаться, как из дальних уголков памяти поплывут воспоминания, от которых трудно отделаться. А в последние дни странностей произошло со мной немало: квартирная кража перед отъездом на Кипр, молчаливые «близнецы», фигляр-привратник, электричество, льющееся ниоткуда, исчезновение журналов. Я досадливо крякнул, ругая себя: какое отношение имеет квартирная кража в России к исчезновению журналов? Тоже мне криминал. Наверное, я перебрал спиртного, и обнаженные красотки мне просто привиделись. Холостякам часто снятся голые женщины. Я отвернулся к стене, щекой прислонился к диковинным обоям, ощущая животворящую свежесть.

А когда повернулся на правый бок, то обнаружил, что зеркальная поверхность столика не совсем чиста. На краешке его я приметил то ли газетную вырезку, то ли заметку из журнала. Готов был дать клятву на жертвеннике: пару минут назад на столике не было ни единой бумажки, ни еди-ной…

Не знаю почему, но слишком много тумана напускали здешние хозяева на приезжих московских деятелей. Возможно, по-своему, хотели произвести впечатление, дескать, мы тоже не лыком шиты. Но в наши дни имеются трюки и поэффектней. Совсем некстати вспомнилось мне, как однажды позвонил мне человек и представился держателем воровского «общака», обиделся на мою статью о доме престарелых уголовников, довольно ультимативно пригласил меня для объяснений. Удивительное было в ином: встречу он назначил ровно в один час ночи в крупнейшем спортивном зале города. Предупредил, чтобы я не брал с собой звукозаписывающую и прочую электронную аппаратуру, чтобы пришел обязательно один, чтобы никого не предупреждал о нашей встрече. Я согласился. А что мне оставалось делать? Сегодня нет в стране более мощной организации, чем воры в законе. Вот это был трюк! Я точно выполнил все условия. Пришел к спортзалу ровно в час ночи и сразу понял: меня одурачили. Все здание было погружено в темноту. Ни огонька, ни живой души. Я хотел было вернуться домой, но, на всякий случай, решил пройти в спортзал, благо огромные стеклянные витражи отдавали мутным светом, и это позволяло не натыкаться на стены. Едва я вышел на середину зала, как разом вспыхнули все прожектора, и я увидел невзрачного мужичонку в телогрейке, который, ссутулясь шел мне навстречу. Представляете мое разочарование! Ждал крупного босса, ворочающего миллиардами «общественных» наворованных денег, а тут мужичок с ноготок. А потом было крупное «толковище», где все мои представления об этом «третьем мире» оказались перевернутыми с ног на голову. А тут… с журнального столика исчезли журналы, зато появилась какая-то бумажка, газетная колонка.

Я протянул руку, не ожидая ни доброго, ни злого и вдруг… Вот этого просто не могло быть, не мог-ло. Я еще раз перечитал заметку. Все правильно. Интервью с писателем, со мной. Да, действительно, давным-давно, года два назад, я отвечал на вопросы корреспондента газеты «Труд».

Только почему-то красным карандашом были подчеркнуты десятка два строк, рассказывающие о моих ближайших литературных планах. А в планах значилось одно: завершение авантюрного романа о странных и увлекательных приключениях экипажа зверобойного судна «Алеут Зайков» во время арктического похода за морским зверем. Боже мой! Спаси и сохрани! Я осенил себя крестным знамением. Что, наконец, происходит? Прошлое и настоящее перепутались в моем сознании, я затряс головой, пытаясь прогнать наваждение. Откуда взялась на столике эта заметка? Ведь я не в России, а на острове Кипр. Я взял заметку в руки. Один абзац был полностью обведен красным фломастером. В нем говорилось следующее: «После окончания Отечественной войны на Сахалин и Курилы, Чукотку и Камчатку хлынул поток беглецов, под разными личинами стремившимися уйти от возмездия. Эти тихие люди с паспортами и без оных готовы были завербоваться на самую опасную и низкооплачиваемую работу, забиться в самые забытые Богом и властями уголки. Почему? У каждого из них было «рыльце в пушку». Одни — бывшие военные преступники, на которых не распространялась амнистия: полицаи, старосты, каратели, верой и правдой служившие гитлеровцам. «Уходили в тень», «ложились на дно» другие отпетые уголовники, бандиты и убийцы, дезертировавшие из армии и находящиеся во всесоюзном розыске. Во время войны до них у властей руки не доходили. Все они наивно надеялись спрятаться, затаиться на краю советской земли, затеряться среди лесорубов, китобоев, сплавщиков леса, сменить личины и документы и ждать, ждать…

Я лично вплотную повстречался с таким сборищем авантюристов и беглых на судне «Алеут Зайков», которое готовилось в экспедицию в Арктику бить морского зверя, но, как оказалось, у едва ли не каждого члена экипажа были свои, далеко идущие планы…»

В том интервью действительно содержалась скрытая угроза кому-то из бывших членов экипажа или их близким сообщникам. Я уже упоминал, что в команде зверобойного судна были в основном люди с криминальным прошлым — полицаи, скрывающиеся от возмездия уркаганы, что находились во всесоюзном розыске, и еще Бог весть кто. Вывод буквально лежал на поверхности: «Не проживает ли на острове кто-то из тех, чьи фамилии имеются в моем досье?»

Осторожно, словно мину замедленного действия, я отодвинул от себя злосчастную газетную вырезку, встал, медленно прошел к кожаному диванчику, лег на спину, подложив руки под голову. Опасения начинали подтверждаться: я, кажется, попал в западню. На Кипр меня, конечно же, пригласили не для встреч с мифическими читателями. Вокруг моей скромной персоны, волею обстоятельств, начали разворачиваться события более чем странные. Подумать только: на шикарной вилле, воздух вокруг которой был пронизан потрясающими ароматами, на Святой земле, где буквально каждый камень дышит вековым покоем, чья-то незримая рука подсовывает только что ступившему на землю Кипра заметку из российской газеты с моим интервью, о котором я давно забыл.

Сегодня делят миллиарды долларов, а тут… кому какое дело до неизданного романа о моржах? Ну, может быть, не столько о моржах, сколько о людях, более хищных, чем звери.

Все красоты за окнами роскошной комнаты разом померкли. Дорого бы я дал, чтобы хоть чуточку приоткрыть завесу готовящегося против меня действа, трудно было связать воедино догадки, факты, предчувствия.

Особенно настораживало и даже пугало то, что я не знал, кто именно пригласил нас на Кипр и с какой целью. Интуиция, правда, подсказывала: хозяев этой виллы или их друзей что-то важное связывало с той, давней полярной экспедицией. Даже картины на стенах коридора, и те изображали полярных животных. Конечно, картины ничего не доказывали: хозяин виллы мог быть ученым, путешественником или просто коллекционером, но… не слишком ли много «но» для одного дня пребывания на острове?

Какая же связь может существовать между моим интервью и приглашением на остров — понять это я был пока не в силах. И снова, второй раз за вечер, припомнилось двойное проникновение воров в мою квартиру.

В одном я уже не сомневался: среди квартирных воров была женщина, не простая воровка-уголовница, а, в некотором роде, дама. Запах ее тончайших духов я запомнил, наверное, навсегда. И очень смехотворно выглядит версия, будто бы воры второй раз вошли в квартиру, чтобы вернуть похищенные прежде безделушки. Возможно, они еще что-то прихватили, о чем я пока не догадывался.

Господи! Какой же я олух царя небесного! Почему перед отъездом на Кипр не заглянул в кладовку, где хранил свои черновики, рукописи, газетные вырезки. Архивные материалы? Какой же я после этого знаток криминального мира, если по горячим следам не осмотрел каждый уголок квартиры, не проверил документы? Ведь кроме рукописей и архивов для меня вообще нет других ценностей в жизни.

«Да, улитка ползет по лезвию бритвы и не обрезается, а человек…» Мне стало жарко. Теперь-то я уже не сомневался: здесь, на острове, вдали от России, готовится удавка на мою шею.

Я вскочил на ноги. Нужно было срочно принимать меры противодействия. Сначала я немедленно свяжусь с местной полицией, сделаю письменное заявление. Однако у самой двери меня что-то остановило: «Спокойно, спокойно, допустим, я вызову полицию, и что дальше? У меня потребуют доказательства, факты, а не голые эмоции. Что я скажу полицейским агентам, мол, испугался пропажи журналов с газетного столика? Да меня на смех поднимут. С полицией следует повременить. Тогда есть прямой смысл сейчас же позвать «на ковер» хозяев виллы и перетолковать с ними. Хотя… это тоже не выход. Я в гостях и требовать не имею права. Самое разумное — не торопить события. Терпение и еще раз — терпение. Все разъяснится само собой. И тут я вспомнил про Музыканта. Вот с кем следовало бы в первую очередь поделиться соображениями. Две головы всегда лучше, чем одна. Ведь Музыкант в то далекое время был со мной в одном звене зверобоев на судне «Алеут Зайков». И почему-то Павел сам не зашел ко мне в комнату? Неужели все еще спит? Это очень и очень подозрительно.

Я вернулся в комнату. Не находя себе места, выпил одну за другой пару рюмок коньяка. Сердце словно проснулось, бешено заколотилось. С чего бы это? Давно не пил настоящих вин? А возможно, сердце заколотилось не от вина, оно у меня — вещун. И впрямь, ничего нет на свете тягостней неопределенности, да еще в чужой стране, где все для тебя малопонятное и пугающее.

За моей спиной, в глубине комнаты, осторожно скрипнула дверца полированного шкафа. Я резко обернулся, готовый дать отпор нападавшему. Мне на сей раз не почудилось: дверца действительно приоткрылась, наверное, от дуновения ветерка. Намереваясь прикрыть дверцу, я шагнул к шкафу, невольно заглянул вовнутрь и… похолодел. Три полки были стерильно чисты, а на одной, на средней, на уровне моих глаз, белела стопка аккуратно сложенных листов. Еще не взяв бумаг в руки, я готов был поспорить на что угодно: это — моя рукопись о моржах и зверобоях, «Звери и люди». Как я и предполагал, «воры» взяли из моей старососненской квартиры именно эту рукопись, но зачем? Каким образом она оказалась в моей комнате? Я пошатнулся, схватился за спинку тяжелого стула. Может, я схожу с ума, и у меня появились галлюцинации? Сейчас проверим.

Я снял верхний лист со стопки бумаги. Это была моя рукопись! Моя! Час от часу не легче. В голове затикал часовой механизм. Задрожали ноги. «Спокойно, спокойно! — приказал я себе. — Ничего страшного не происходит. Наоборот, многое начинает прорисовываться».

С трудом отпрянул от шкафа, вышел на балкон, чтобы прийти в себя, стал глубоко вдыхать пьянящий морской воздух. Машинально сделал несколько дыхательных упражнений, затем сел в плетеное кресло, всматриваясь в невидимое, но угадываемое по мерному тяжелому дыханию море. «Чего это я так замандражировал? — укорил я сам себя. — Если бы меня хотели убить, то сделали бы это давным-давно. А если со мной играют в кошки-мышки, значит, я кому-то нужен, а это уже неплохо».

Придя к такому заключению, я расслабился, замурлыкал веселенький мотивчик: «В море жизни я фрегат, потерпевший бедствие. Виноват я, виноват, без суда и следствия».

Вернувшись в комнату, совершенно отвлеченно, будто бы не я автор рукописи, взял несколько страниц, на негнущихся ногах добрался до мягкого кресла, мысленно убеждая себя, что все в порядке, мол, сейчас попробую скоротать время, почитаю детективный роман неизвестного мне автора. Сел поудобней, положив страницы на колени.

Это даже показалось мне забавным: какое впечатление произведет на меня чужая рукопись. Как бывало, редактор берет твой пухлый том и, как Верховный судья, которому дано право казнить и миловать, выдергивает из середины пяток страниц, с кислым видом пробегает текст глазами и… судьба решена: следуют привычные отговорки, мол, извините, роман любопытен, жаль, издательский портфель переполнен, зайдите через пару лет. Однако роль стороннего редактора мне не подошла. Я не выдержал и жадно начал перечитывать главу, в которой рассказывалось, что же такое за чудище — моржи.

«Однажды, летней порой одна тысяча восемьсот восемьдесят четвертого года благочестивые жители одного из Оркнейских островов плыли на небольшой лодке по заливу Лонг-Хоп, направляясь в церковь, на воскресную мессу. И вдруг перед их глазами предстало чудище, которое неожиданно и с большим шумом вынырнуло из глубины и вцепилось блестящими белыми клыками в деревянный панцирь лодки: женщины закричали от ужаса, мужчины, быстро придя в себя от изумления, схватились за оружие, но пастор, плывший с ними в лодке, остановил мужчин: «Не трогайте беса! Разве не видите, это посланец самого дьявола!»

В самом деле, трудно было людям в ту пору не испугаться: на них угрожающе и с ненавистью смотрели налитые кровью глаза морского чудовища, глаза прямо-таки сверкали на сморщенной и страшно уродливой морде. Острые клыки, похожие на бивни слона, грозно торчали из-под верхней губы, украшенной щетинистой и, по-видимому, очень жесткой бородкой…

Таково было первое знакомство жителей этих островов с моржами. И далеко не сразу признали островитяне, что морж вовсе не посланец дьявола, он не так страшен, каким показался…»

Я отложил страницы в сторону, придавил их ладонью, словно желая впечатать в стол. Находился в состоянии резкой раздвоенности: пытался сделать вид, будто ничего не происходит, и в то же время понимал, что тучи вокруг меня сгущаются. Невозможно было не думать, что ждет вашего покорного слугу в самое ближайшее время. И тут меня вдруг посетила сумасшедшая мысль: взять бы эту рукопись, да и сжечь. Возможно, тогда исчезнут страхи и наваждения, рассеются неприятности, как тучи, что сгущаются над моей головой. Но я же не Гоголь, чтобы жечь свои сочинения, у меня кишка намного тоньше, чем у Николая Васильевича.

А нехорошие предчувствия не исчезали. Мне почудилось: кто-то осторожно прошел мимо моей комнаты, туда и обратно. Ясно слышал шаги. Никогда не представлял, что одиночество в огромном полупустом или вовсе пустом доме может стать настоящей пыткой. И вот тут-то меня обуял настоящий страх — липкий, противный, безоглядный. Плачь не плачь, кричи не кричи, никто не услышит. И дом далеко, и Музыкант, как назло, затаился и помалкивает.

Не в силах больше оставаться в неведении, я распахнул двери. Ни-ко-го! Ни единой живой души. Стремглав выскочил в коридор. Тоже никого. Лишь бородатые греки да моржи с белыми медведями осуждающе смотрели на меня со стен. Им было легче, они находились в своем доме, а я…

Без стука ворвался в комнату Музыканта, намереваясь рассказать другу о своих подозрениях и страхах, однако его комната также оказалась пуста. На столе белела записка, которую я осторожно взял за краешек, боясь, что она предназначена не мне. Однако все оказалось намного прозаичней. Музыкант как бы оправдывался передо мной: «Алексей, ты так сладко спал. Я не решился тебя разбудить. Я отправился на репетицию в местную филармонию. Вернусь, перетолкуем».

Записка меня не успокоила, наоборот, еще больше напугала. Зачем друг лжет? Ведь я же почти не спал, мучился сомнениями. Неужели эта вилла унаследовала традиции старинных английских замков, в которых обитают привидения? Должен же кто-нибудь здесь находиться.

— Эй, люди! Отзовитесь! Господа! Сеньоры! — что было силы закричал я, но ответом была тишина. Лишь гулкое эхо прошелестело по коридору, да моржи на картинах, казалось, загадочно заулыбались. — Есть тут хоть одна живая душа, отзовитесь! — У меня появилось странное желание: взять тяжелый предмет и ударить с размаху по настольной фарфоровой вазе, мгновенно прибегут хозяева, и слуги, но этот разбойничий жест ничего, кроме лишних неприятностей, мне бы не дал. Пришлось, как побитому псу, возвращаться в свою, теперь уже не столь привлекательную комнату, наполненную тайнами.

В двери торчал ключ. Серебряный. Был ли он здесь раньше, или его вставили только что, неизвестно. Я вошел, запер дверь на ключ, балкон — на задвижки. Снова сел в кресло и медленно, подражая Шерлоку Холмсу, обвел глазами комнату. Метр за метром, предмет за предметом. Сердцем чувствовал: сюрпризы еще не завершились. В правом углу комнаты, под потолком, с краю узорчатой лепнины, заметил кругленький, словно нарисованный глазок электронного сторожа. В левом углу — тоже. «Глазки» были наклонены вовнутрь, таким образом, вся комната просматривалась от края до края. Если хорошо подумать, то это тоже не было сенсацией — на западе давным-давно применяют электронику для охраны помещений, однако мое воспаленное воображение принимало все более остро.

Наверное, можно было и дальше продолжать обследование, наверняка обнаружилось бы еще много любопытного, но сил моих больше не было.

Чтобы отвлечься от будоражащих мыслей, я снова принялся читать рукопись, вовремя сообразив: раз мне ее подсунули, значит, хотели, чтобы я кое-что освежил в памяти. «О, милые мои моржи, Божьи создания! Вы похожи на людей, но наверняка если не внешне, то внутренне лучше их. Дьявольски уродливые, благородно-наивные, свирепые в гневе, смекалистые в опасности. Теперь, по прошествии стольких лет, кажется, я понял ваши души, ваши характеры, сумел приоткрыть краешек вашего таинственного появления во льдах, и, страшно сказать, вы, чудища, оказались намного благородней и чище существ, именующих себя людьми.

Моржи — звери единственные в мире, которые, образно говоря, ходят на зубах. Они до сих пор — представители малопознанного и изученного мира, увлекательного и загадочного. Без них вряд ли смогли бы выжить народы Заполярья. Более тысячи лет назад люди начали охотиться на «китового коня», безжалостно истреблять его. Полярный исследователь Р. Перри писал: «За последние сто лет в одном только Беринговом море было истреблено до трех миллиардов моржей. Однако основная часть зверей выжила потому, что обычно укрывалась среди ледяных полей, труднодоступных для охотников…»

Я вновь отложил страницы, почувствовав, как знакомый азарт охотника, вышедшего на след зверя, овладевает моим существом. И сразу улетучился страх. Я налил еще одну рюмку коньяка, нарочно запил его двумя крупными глотками ликера и почувствовал, что поплыл. Голубой вязкий туман разлился в голове, стало легко и весело, веки стали смыкаться. «Да здравствует чудесный и загадочный остров Кипр!» — прошептал я и крепко уснул…

«ПОХИЩЕН МЕШОК ВАЛЮТЫ»

Жена господина Василаке, очаровательная Кристи, давно привыкла к странностям мужа, да они ее и мало заботили. Кроме одной. Когда супруг принимал в своем рабочем кабинете давнюю приятельницу мадам Ольгу, сердце у Кристи начинало сжиматься от ревности. Муж в ответ на ее расспросы отвечал сурово и односложно: «Деловые связи, совсем не то, что тебя беспокоит». В последнее время, по его личному настоянию, Кристи приходилось изредка лично приглашать мадам Ольгу на семейные обеды. Это было унизительно, но Кристи не подавала виду.

На обеде поначалу все идет нормально: тосты, взаимные дежурные комплименты, затем Василаке и Ольга переходят с новогреческого на непонятный русский. Кристи сразу становится неуютно, и, чтобы не портить себе настроение, она под любым предлогом оставляет их одних.

Но в этот день, видимо, случилось нечто очень серьезное. Мадам Ольга приехала в дом без предупреждений. Как всегда, ослепительно красивая, небрежно сбросив на руки слуге изящную шляпку, прямо проследовала на второй этаж, в кабинет самого Василаке.

— Я очень рад, что ты приехала милейшая Ольга! — Василаке нежно, как в былые годы, поцеловал ее пальцы, унизанные золотыми кольцами. — Могла бы и позвонить. Сама знаешь: твой визит — праздник для старого Василаке.

— Дело, мой благодетель, не терпит! — Мадам Ольга оправила платье, села напротив хозяина. Привычно окинула его взглядом, от которого Василаке всегда бросало в жар. Ольга знала свои сильные стороны и всякий раз пользовалась секретным женским оружием, применяя по надобности обольстительные приемы различной силы.

— Догадываюсь, ты по поводу лондонского аэропорта «Хитроу», — Василаке не всегда удавалось застать врасплох свою блестяще информированную собеседницу, но на сей раз, кажется, ему это удалось. — Я не ошибся?

— У тебя, дорогой друг, всюду глаза и уши.

— Это так, но помнишь, что сказал великий Конфуций: «Чтобы дольше прожить, нужно меньше говорить, меньше слушать, больше кивать головой». Однако… детали я узнал два часа назад: вчера, в среду, из грузового спецхранилища аэропорта таинственным образом пропали два миллиона долларов, запломбированный мешок с валютой.

— Какова официальная версия английских сыщиков? — Ольга насторожилась.

— Якобы эти деньги направлялись в Россию в «рамках комплексной программы развития благотворительных фондов». Молодцы англичане, они очень близки к истине.

— Василий, — недоуменно подняла глаза мадам Ольга, — как это могло произойти? Несмотря на обилие охраны, преступники без особого труда вскрыли контейнер и похитили запломбированный мешок. Я хорошо помню: в нем было ровно двести пачек.

— В чей адрес шли деньги?

— Христианского благотворительного центра в Москве.

— В адрес твоего детища. — Василаке помолчал, взял толстую сигару, аккуратно обрезал ее, но поджигать не стал, отложил в сторону. — Насколько я понимаю, ты не желаешь, чтобы ни сотрудники Скотланд-Ярда, ни оперативники российского МВД не установили истину?

— Ты, как всегда, дальновиден, — мадам Ольга не выказывала особого беспокойства, но в ее красивых чистых синих глазах проглядывала озабоченность.

— Для начала свяжись с Христианским центром. Немедленно. Прямо отсюда. Намекни своим: «Вы не ждете и никогда не получаете денег транзитом через Лондон».

— Мой центр должен отказаться от двух миллионов долларов?

— Иного выхода нет. Нужно мгновенно создать видимость вакуума, мол, пропали неизвестные доллары неизвестного получателя. Я со своей стороны могу дать сыщикам ложную «наводку», но все адресаты откажутся от денег. И…

— Однако в хранилище было два «наших мешка», пропал один.

— Придется списывать оба мешка. Мешком больше, мешком меньше. Василаке заулыбался. Ему доставляло большое удовольствие подначивать эту «железную леди», а деньги… доллары, рубли, марки его мало интересовали. — Наши люди в Лондоне проведут серьезное, но скрытое расследование, а пока иди в служебный кабинет и связывайся с Москвой…

Когда мадам Ольга ушла в аппаратную, Василаке потянулся так, что хрустнули суставы. Конечно, произошло досадное недоразумение. Из аэропорта «Хитроу» редко что пропадает, а тут… много тумана. Он не стал пугать мадам Ольгу, но сыщики, да и журналисты смогут задать много вопросов, например, почему финансовая помощь России транспортировалась столь странным образом и без надлежащей охраны? Обычно, и это хорошо знают сыщики Лондона, такая помощь поступает в пункты назначения электронным путем. Василаке боялся одного: как бы не произошла «засветка» канала, по которому неучтенная валюта шла в Россию уже не в первый раз…

Мадам Ольга вернулась очень быстро, села на прежнее место и улыбнулась своей обворожительной улыбкой. Это означало, что все обошлось благополучно, и продолжать тему не имело смысла. Но Василаке все же сказал:

— Завтра мы получим подробности и в узком кругу все досконально обсудим, а пока…

— Пока ты что-то хотел мне рассказать. О каком-то своем давнем приятеле. — Мадам Ольга все прекрасно поняла: следовало перевести разговор.

— О, да, да! Я тебе в свое время много рассказывал о бывшем товарище по зверобойному промыслу Алексее Банатурском. Помнишь?

— Ты буквально боготворил того человека, — мадам Ольга улыбнулась. Обнажив плотный ряд ослепительно-белых зубов, — ты вроде был ему чем-то обязан? С ним что-то случилось?

— Пока нет, но все возможно. — Василаке помедлил, осторожно взял Ольгу за руку. — Я не решался тебе раскрывать подноготную наших отношений с Юлой, но события разворачиваются стремительно и молчать, считаю, не имеет смысла. Тем более, скрывать от тебя.

— Пожалуйста, не волнуйся, — ласково проговорила мадам Ольга, — просто противоестественно видеть властелина, босса в подавленном состоянии. — Казалось, еще мгновение — и Ольга погладит Василаке, как большого кота. — Кстати, я уже слышала: писатель Банатурский прилетел на Кипр и почему-то остановился не у тебя, а на вилле Папаиоану. Насколько я помню, приглашать на остров писателя собирался ты.

— Должен признаться: здесь-то и начинается наша запутанная давняя история.

— Чья, наша?

— Нашего «треугольника». — Василаке тяжело вздохнул. На него накатило желание облегчить душу, рассказать все этой женщине.

— Любовь втроем? — Ольга округлила глаза. — Это дурно пахнет. А если услышит Кристи?

— Ты опять за свое! — довольно резко проговорил Василаке, недовольный ее легкомысленным тоном. Позже, в более спокойной обстановке, я расскажу тебе удивительную историю, а пока у меня были причины, чтобы лично не встречать Банатурского. Он даже не предполагает, что я живу на Кипре, как не представляет, кто хозяин виллы, где они с другом остановились.

— И все-таки, кто их вызвал на Кипр?

— Я.

— Слава Богу, одно прояснили. А Папаиоану? Он с какого боку?

— Милая Ольга, — снова вздохнул Василаке, привычно разглядывая глубокий вырез ее платья, — Папаиоану страшно боится писателя, а писатель Банатурский даже не представляет, что живет в доме Папаиоану.

— Извини, дорогой друг, — Ольга развела пухлыми руками, — я совсем запуталась. Оказывается, вы все друг друга знаете, но видеться не желаете. Я права?

— Допустим, — ушел от прямого ответа Василаке. Глядя на его порозовевшее лицо, Ольга поняла: дело намного серьезней, чем она предполагала. — Дело в том, что Папаиоану, случайно узнал, что я пригласил на Кипр бывших знакомцев, пришел в ярость, буквально перехватил Банатурского и Музыканта в аэропорту.

— Его цель?

— Как мне кажется, Папаиоану хочет проверить, узнает ли его в лицо Банатурский. Если не узнает, а прошло почти три десятилетия, наш приятель успокоится и вернет мне писателя, но если Банатурский узнает в Папаиоану бывшего зверобоя, естественно, прежде имевшего иную фамилию, то, боюсь, Банатурского ждет большая опасность.

— Разве они враги?

— Тут долгая история, — уклонился от прямого ответа господин Василаке, — но я заодно попросил Папаиоану о небольшой услуге. Пусть его молодчики выяснят у писателя, правда ли, что тот имеет досье на членов экипажа зверобойного судна.

— Мне очень не нравится, когда меня принимают за звукозаписывающий аппарат! — чуточку рассердилась Ольга. — Я могу не только слушать, но и давать полезные советы. Кажется, в этом ты, мой друг, сейчас больше всего нуждаешься.

— Ты, как всегда, права. Что ж, открываю первую карту. Пока первую и последнюю: господин Папаиоану страшно боится, что русская милиция и некоторые другие органы узнают о его нынешнем местонахождении.

— Это уже иной разговор! — Ольга мгновенно смекнула, в чем тут загвоздка. Подумала про себя: «Папаиоану, наверное, совершил в России тяжкое преступление». И мысленно сделала зарубку в памяти: все в жизни может пригодиться.

— Жду совета: как предотвратить неприятность? Я поздно догадался о грозящей писателю опасности.

— Нам только еще международного скандала не хватает, — откровенно встревожилась Ольга. На ее полных щеках заиграл румянец. И Василаке невольно залюбовался женщиной. — У нас на острове иностранцев не убивают.

— Да, но… Папаиоану — человек с греческой фамилией, но с русской разбойной душой. К тому же он насколько жесток, настолько и труслив, а это самое худшее в человеке.

— Извини, друг, но я замечаю, что даже ты его порой побаиваешься. — Мадам Ольга пожалела о сказанном, лицо Василаке сразу посерело, однако он нашел в себе силы сказать приятельнице чистую правду:

— Он меня часто шантажирует, держит под психологическим прессом, и я до поры вынужден считаться с его притязаниями.

— Неужели и ваша светлость что-то натворила в России? — Мадам Ольга погрозила Василаке пальчиком. — У тебя такая власть на острове, а этот… Папаиоану… Он должен знать свое место. В конечном счете, ты — настоящий грек, а мы… беглецы, люди второго сорта, на чужбине. И хотя Папаиоану мне здорово помог на первых порах, нынче мне тоже расхотелось заглядывать в его душу. Итак, что же нам с тобой придумать?

— У меня есть идея, — Василаке осторожно взял руку Ольги, почувствовал, как бьются под его пальцами тонкие стебельки вен на ее запястье. — Поезжай к Папаиоану на три-четыре дня. Придумай предлог. Например, сверку финансовых документов по твоим благотворительным фондам. И присматривай за его действиями в отношении писателя. При тебе они вряд ли решатся на коварство, а в случае чего, дай мне сигнал.

— Я все поняла, не волнуйся. Выполню в лучшем виде. Меня уже разбирает любопытство, хочу познакомиться с твоим идеалом молодости.

— Будь осторожна!

— Люблю острые ощущения, они меня вдохновляют, — Ольга подставила Василаке щеку.

— Пусть хранит тебя Господь!.. И я думаю, писатель тебе понравится, родственная душа.

— Это как понять?

— Ну, я хотел сказать: авантюрная душа, как у тебя! — Василаке и мадам Ольга весело рассмеялись, хорошо поняв друг друга…

УЛИТКА ПОЛЗЕТ ПО ЛЕЗВИЮ БРИТВЫ

Нигде в мире я не видывал более волнующего утра, чем на острове Кипр. Первым просыпается море. Оно вначале нежно рокочет за окнами, разгоняя легкую туманную пелену, затем начинает ритмично и глубоко дышать, впитывая в себя отблеск голубого неба, прибрежных апельсиновых и лимонных рощиц. Но сам я как бы раздвоился: одна половина ликовала, наблюдая за морем, вторая продолжала мучиться сомнениями.

«Почему улитка ползет по лезвию бритвы и не обрезается?» Это была моя любимая фраза, которая невольно заставляла искать дополнительные внутренние силы для борьбы с незнакомой опасностью. «А чего думать — улитка не человек!» — философски решил я. Потянулся, предвкушая, как приятно будет делать утреннюю зарядку на открытом балконе, но, услышав вежливый стук в дверь, поспешил к выходу, повернул ключ в замке. На пороге стоял человек, которого я вчера принял за привратника.

— О, это вы! — обрадовался я. — Знакомое лицо!

— Доброе утро! — спокойно, с легкой полуулыбкой сказал «привратник» на чистейшем русском языке. — Как спалось на новом месте?

Не скрою, я был приятно удивлен миролюбивым видом новоявленного земляка, но похвалиться сном перед ним не мог. Всю ночь мучили кошмары — пятнистые змеи обвивали мою грудь, сдавливали горло, я задыхался и тотчас просыпался. А едва снова засыпал, видел горы свежего мяса, что, как известно, к болезни. К утру я буквально измочалил благородную постель, хотя всегда спал крепко, как убитый.

— Можете не отвечать, — пришел мне на выручку «привратник», — я вас понимаю. Здешний целебный воздух плюс пуховая королевская постель на первых порах не успокаивают, а будоражат. Особенно мятущуюся душу творческого человека.

— Благодарю! — Не знал, иронизирует ли надо мной собеседник, проявляет ли понимание. И еще мне показалось, что этот человек был не тем, за кого я его принимал. Слишком умное лицо, хотя «накачан» он был чрезмерно, рубашка прямо-таки лопалась от мускулов. А вдруг это и есть сам хозяин виллы? Но… вчерашний костюм швейцара… Хотя… богатые люди, особенно «новые русские», подвержены чудачествам.

— У вас есть вопросы?

— Немало. Послушайте, мистер Икс, — не скрывая радости, проговорил я, — если вы так хорошо говорите по-русски, то, наверняка знаете, кто я, зачем прибыл на остров, даже, как спал на пуховой кровати.

— Кое о чем догадываюсь, — уклончиво ответил верзила-незнакомец, которого я мысленно продолжал считать за привратника виллы, — вот я и пришел, чтобы удовлетворить ваше любопытство, готов ответить на вопросы и, не теряя драгоценного времени, хочу с вами переговорить. И все-таки, мне не совсем понятно, почему вы так беспокойно спали?

— Заснешь тут! — буркнул я. Радость, вспыхнувшая в начале разговора, мгновенно погасла.

«Привратник» сел в кресло, по-хозяйски заложив ногу за ногу, закурил толстенную сигару, пустив к потолку струйку ароматного дыма. — Итак, ваши вопросы? Не стесняйтесь, выкладывайте. Мы встретились не для того, чтобы рассыпать друг другу комплименты. Мы — люди дела.

Это уже было нечто: люди дела. Но какого дела? Это мне еще предстояло выяснить.

— Если не трудно, представьтесь, — для начала спросил я, — неприятно раскрывать душу перед инкогнито. — Я чувствовал, как почти физически подступает неприязнь к этому самодовольному человеку, будто именно он один виноват во всем, что со мной происходило.

— Зовите меня Миша, — с готовностью ответил «привратник». — Здесь друзья зовут меня «Миша-островитянин».

— Я теряюсь в догадках: на вилле столь пустынно, ни людей, ни движения. Где хозяева? Почему никто до сих пор не удосужился по-человечески поговорить с нами?

— Давайте по порядку. Хозяева виллы — очень занятые и довольно влиятельные на острове люди, они уполномочили меня встретиться с вами для предварительных переговоров. В остальном… вы зря волнуетесь. Мы дали вам возможность в холе и неге отдохнуть после российской суеты и неразберихи, оставили на время одного среди здешней роскошной природы, обеспечили всем необходимым, а вы… экая беспокойная натура, все вам сразу подай на блюдечке, нынче просто так ничего на свете не делается.

— Вы упомянули про переговоры, — нетерпеливо заметил я. — Должен сказать: меня здесь с кем-то путают. Говорить со мной просто не о чем. Я не полномочный посол, не делец, не мошенник. Я — бедный российский писатель, который официально нигде не служит.

— С каких доходов вы живете?

— Гонорар за книги и… подрабатываю журналистикой. А сюда меня пригласили для встреч с любителями изящной словесности, больше я вас ничем не могу заинтересовать.

— Не уверен. Наоборот, мы считаем, что у нас с вами очень много обоюдно полезных точек соприкосновения и взаимных интересов. Вы сами не представляете, как вы нам сейчас нужны. — Я не узнавал «привратника». Лицо его словно преобразилось, из грубоватого сделалось интеллигентным, заинтересованным. Сомнений не оставалось, сейчас со мною беседовал совсем иной человек, а вчера… он прилежно исполнял роль слуги, нес наши чемоданы.

— Я вас плохо понимаю. — Я действительно был в полном неведении. — Мои интересы здесь примитивны до невозможности: выступить перед русскоязычными читателями, искупаться, позагорать, выпить кипрского вина, получить расчет, как было обещано в телеграмме. Повторяю: единственное, что я могу, — рассказать о своих книгах.

— Это тоже любопытно. Пожалуйста, рассказывайте сейчас. Считайте, что это первая, причем платная, встреча писателя и читателя. Я внимательно слушаю. Вряд ли кто-нибудь в России стал бы вас так слушать.

— Не стоит давать оценок тому, о чем вы не имеете представления! — отрезал я, чувствуя, как против моей воли неприязнь переходит в открытую ненависть.

— Почему же? — «Привратник» не принял жесткого тона. — Мы знаем намного больше, чем вы предполагаете, даже о ваших книгах осведомлены неплохо.

— О моих книгах? — удивился я, а про себя подумал: вот оно начинается.

— В своем последнем романе «Черный передел» вы, к примеру, упомянули о том, что во время осады Белого дома в Москве баркашовцы ушли от преследования по тоннелю.

— Разве это не так? — меня начало разбирать любопытство. — Вы лучше меня знаете о путях отхода отряда?

— Это не имеет отношения к теме нашего разговора, но… — «Привратник» почесал округлый подбородок, выбритый до синевы, — вы, к сожалению, ввели читателей в заблуждение.

— Продолжайте, пожалуйста. — Кажется, я уже начисто забыл о своих опасениях.

— У них была не только карта «второй Москвы», но и специальное разрешение на проход по ее территории. — «Привратник» с откровенным любопытством взглянул на меня, как «проглочу» такую сенсационную информацию.

— «Вторая Москва»? Это еще что такое? Впервые слышу! — Вспомнилось, как после выхода в свет моего романа позвонил неизвестный, сказав, что под Москвой имеется подземный город, повесил трубку. Я сразу забыл о том разговоре, фантазеров и фанатиков в России всегда было с избытком. А теперь, выходит, тот человек был прав.

— Если вы желаете знать, как вы выразились, сидящим вдали от Москвы известно не только расположение подземных бункеров, но и кое-что другое.

— Вы рассказываете фантастические истории, — с ходу «завелся» я, — в это трудно поверить.

— Подземная Москва, — как ни в чем не бывало, продолжал «привратник», — настоящий второй город, известный ограниченному числу людей. В нем есть все для успешного функционирования жизни — многочисленные здания и сооружения, деловые офисы, рестораны и больницы. Естественно отлажена система сообщений.

— Неужели? Вы еще скажете, что под землей по асфальтированной дороге ходят автомашины?

— Пустяк! Что такое автомашины? — Мой собеседник скривил губы. — Там функционирует железная дорога, а также японская монорельсовая трасса, эскалаторы длиною в несколько километров. При необходимости можно из подземелья добраться до любой станции метро. Правда, подъезжать придется снизу или сбоку. — «Привратник» пытливо взглянул мне в лицо, дескать, каково, а? А ты еще принял меня за «шестерку».

— Вы, случайно, не писатель-фантаст? — как можно ехидней проговорил я, отлично понимая, что подобное могло быть под Москвой, но чтобы тут, на острове, знали такие подробности, сомневался. Выпад моего гостя был точно рассчитан и попал прямо в «яблочко». Я был ошарашен, напрочь забыл о личных сомнениях и переживаниях. Даже голова пошла кругом, едва представил, какой бы получился мой «Черный передел», в котором подробно рассказывалось бы о подземной Москве, о путях ухода от спецназа баркашовских отрядов. — А чем вы можете доказать, что ваш рассказ не блеф?

— Хотите, приведу одну забавную деталь абсолютной точности?

— Валяйте!

— Однажды была паника среди охранных служб. Шло совещание по результатам неудачного запуска одного из первых советских космических разведывательных объектов. В кабинете, который прежде был оборудован для Сталина, заседали Сергей Королев, Мстислав Келдыш, начальник командно-измерительного комплекса Андрей Карась и Амос Большой — начальник научно-координационной части. Был, естественно, и генерал КГБ. И вдруг, в самый разгар совещания дверь сверхсекретного объекта распахнулась, и вошел, едва держась на ногах от усталости, человек и, чуть не плача, спросил: «Ребята, я совсем измотался. Где тут у вас выход на воздух?»

Последовала немая сцена. «Привратник», буквально наслаждался моей растерянностью.

— Это частный случай, — ответил я, едва сдерживая волнение, — дайте, ну, хотя бы намекните о более серьезном.

— Желаете знать про дороги-призраки под Москвой? Про Метро-2. Я не уполномочен раскрывать карты, имею только схематичные карты подземной Москвы, полностью они у наших более высокопоставленных лиц.

— Ваших?

— А чему вы удивляетесь? Сами сможете убедиться в свое время. Скажу лишь, что на глубине в сотню метров — намного ниже метро — Москву пересекают широкие автомобильные засекреченные дороги, точнее сказать, трассы, связывая между собой стратегические объекты. И проясню: ничего подобного нет ни в одном городе мира! Первые тоннели и тайные ходы появились в Москве еще во времена Ивана Грозного, что тут вершилось во времена товарища Сталина… — «Привратник» внезапно умолк.

— Рассказывайте, рассказывайте, — встрепенулся я. — Я весь внимание.

— Позже, позже, — загадочно улыбнулся Миша. Я подумал, что он — офицер спецслужб. Все в нем было отточено, мило и весомо. — Прежде нужно договориться о сотрудничестве, не по протоколу, а искренне, от души. Мы предоставим лично вам потрясающие факты для создания настоящего романа, уверен: весь писательский союз, даже Маринина и Вайнер, умрут от черной зависти.

— Не уверен, писатели, как и мафия, бессмертны! — с ходу отпарировал я, сгорая от жуткого любопытства. Писатели — натуры эмоциональные, разом забывают обиды, горечи, беды, едва соприкоснутся с захватывающим сюжетом, это дороже, чем найденный клад. — Мы исполним заказ, выступим и продолжим беседу.

— Запомните, дорогой, не для выступлений, не для концертов прибыли вы с Музыкантом на остров Кипр. Стоило бы заниматься подобной чепухой?

— Чепухой? А газета «Русский Кипр», а община? — начал, было, я, но Миша решительно остановил словоизлияния.

— Газета к этой акции не имеет решительно никакого отношения. Все серьезней, чем вы предполагаете.

— Тогда, извините, в какой роли я нахожусь здесь? Неужто, в который раз нас подставили, обманули?

— Вам подходит определение «заложник»? — Миша методически и легко наращивал давление, словно борец-тяжеловес прижимал к канатам, заставлял теряться, спешно уходить в глухую защиту. — Ничего нет зазорного в том, что вы с Музыкантом хотели заработать, но… — Миша назидательно поднял указательный палец. — Сегодня можно выжить и «сохранить лицо» при одном условии: получая, отдавай. Ничего не попишешь, рынок!

— А что, собственно, вы хотите от меня лично?

— Сначала я предложу условия, — жестко вставил Миша, — прежде чем говорить о сотрудничестве, предлагаем: переиздать ваш роман «Черный передел» на иностранных языках. Мало того, мы дадим вам эксклюзивные детали с планами подземной Москвы.

— Вы не шутите?

— Ничуть. Эх, товарищ Банатурский, глядя на вас, я думаю, какова была большевистская пропаганда, всего боитесь, во всем сомневаетесь. А что вы скажете об издании вашего собрания сочинений?

— Отдам душу! — вырвалось у меня, и я запоздало понял, какую глупость сморозил.

— Посещение Кипра — переломный момент вашей жизни. Кто хоть раз побывал на этом острове, становился богаче, духовней, чище. Даже апостол Павел писал об этом. Вам всего за пятьдесят, впереди еще столько чудесного.

— За пятьдесят с немалым хвостиком! — Я был окончательно выбит из колеи, мучительно гадал, что потребуют эти люди за столь неоценимую для писателя услугу, не находил ответа, пожалуй, такой платы просто не существовало. — Вы где учились, Миша?

— Закончил филфак МГУ.

— Чувствуется! — Кажется, я начинал терять лицо, лепетал про творчество, про деньги. Миша не позволил себе улыбнуться, унизить. — Итак, вы оказываете мне помощь в литературных…

— И житейских делах, — ловко подхватил нить разговора Миша-островитянин. Это для начала, а там — новые горизонты…

— Бартер так бартер! Думаю, будем обоюдно довольны. — К своему ужасу, я стал говорить совсем не то, что думал. Будто внутри сломалось направляющее колесико, и все покатилось к чертям собачьим. Произошла метаморфоза. Человек, которого ненавидел, сумел внушить мне уважение к себе, сделался почти родным. Я только кивал головой. Я понимал: Миша-островитянин — один из исполнителей чьих-то далеко идущих планов. Мне даже показалось, что я где-то уже встречал этот холодный взгляд, чуточку впалые щеки, глубоко посаженые глаза боксера. — Как говорят в Одессе, что вы имеете мне предложить?

— Вы старше, предлагайте вы! — вежливо, но с напором сказал Миша.

— Схема подземной Москвы! Для начала.

— Верно говорит мой босс: писатели — народ с причудинкой, лучше бы пятьдесят тысчонок «зеленых», но… воля ваша: подробная схема подземной Москвы.

— Обещаю, даже гарантирую: ни источника получения, ни документальных свидетельств публиковать не буду, разглашать также не стану, клятвенно заверяю, просто обобщу в художественном произведении.

— Вы и впрямь так наивны или хотите таким казаться? Гоните коней, забывая, что загнанных лошадей пристреливают. — Эту фразу Миша проговорил с явной угрозой.

— Пристреливают? Разве я похож на загнанную клячу?

— Это к слову, мы никого не пристреливаем, тем более перспективных союзников. Что ж, впереди масса времени для более предметных разговоров, эдак дня через четыре…

— Послезавтра я должен лететь на родину, в Россию! — напомнил я.

— Первый раз слышу, что вы улетаете! — откровенно повеселел мой собеседник, домой возвратитесь не скоро, разве что…

— Договаривайте. — У меня похолодело в груди. — Что вы можете со мной сделать? И за что? — Тут же я со страшной отчетливостью понял, насколько я беззащитен: ни родной милиции, ни друзей. — Но… я не простой турист, я — член союза писателей новой России, журналист, у меня — имя!

— В России, дорогой Банатурский, — отпарировал Миша, — на острове вы одиноки.

— А Музыкант?

— Ваш друг улетает послезавтра. Возможно, в Москве вы когда-нибудь встретитесь и обсудите, а пока…

— Я немедленно свяжусь с генеральным консулом России, с полицией! — вовремя осекся, заметив, как потемнели глаза Миши. Почти одновременно мы скосили глаза на электронного сторожа под потолком. — Вижу, вижу, не дурак, фиксируете каждое мое слово, ну и хрен с вами. Я должен улететь послезавтра!

— Сначала остыньте, потом уточним детали. Я пошел, а вы отдыхайте до поры!

— Минуточку! — остановил я Мишу. Произошло нечто малопонятное, во мне вдруг все ожило, встрепенулось, просветлело, показалось, закатилось солнце, и в дальнем углу засветилось знакомое лицо предка-воина, голова в шлеме, губы беззвучно шевелились, но я услышал: «Не дай себя утишить, наступай сам, атакуй, а то пропадешь!» Что это было? Бред? Самовнушение? Внутренний голос? Не знаю, не знаю. Только вдруг в моих жилах закипела кровь предка. И провожая взглядом тающий лик воина, я рассвирепел:

— А ну, господин-сковородин, выкладывай все карты до единой! — Неведомая прежде сила забурлила во мне.

— Дал бы я тебе разок, господин хороший, да жаль. — Миша снисходительно фыркнул. — Попал в говно, сиди и жди, когда вытащат.

— Нет, я заставлю тебя говорить правду! — я с трудом подавлял в себе желание хоть раз в жизни испробовать на этом бугае заученное на Сахалине удушающее средство японских айнов под названием «фу».

— Убери ручонки, писатель! — Миша менялся на глазах, куда подевалась его интеллигентность? Смерил меня презрительным взглядом, шагнул к двери. Я догнал его, размахнулся, ударил в голову, но мой кулак явно не достиг цели, зато сам я, будто подхваченный воздушной волной, взвился в воздух, тяжело «приземлился», почувствовал звон в ушах и… все стихло…

ЧУДО-ЖЕНЩИНА

Сознание, казалось, вернулось ко мне через несколько минут. Открыв глаза, сквозь вязкую пелену я разглядел стены, белый потолок. Заслышав тихие голоса, опустил глаза ниже. Веки были тяжелыми-тяжелыми, однако я сумел признать Музыканта. Второй мужчина рядом с ним был мне незнаком.

— Алексей, дружище! — Музыкант склонился надо мной. — Наконец-то ты пришел в себя. — Чего это ты, братец, натворил, а? Мне сказали, будто буйствовал, дрался. Пришлось тебя успокаивать… методом легкого зомбирования.

— Зомбирования? — еле слышно переспросил я. — Зачем?

— Чтобы держать тебя в руках! — Музыкант спохватился, хотя адвокат прямо попросил передать тебе это невеселое сообщение. — Да, врут они все, паразиты! Запугивают нас!

Горячей волной обдало мою голову, я еще толком не соображал, что произошло, но понял: произошло нечто непоправимое. Едва пошевелив головой, я почувствовал острую боль в затылке и не сдержал стон, в глазах потемнело, попытался что-то сказать другу, но вновь потерял сознание. Не видел и не слышал, как медсестра, выполняя строгий наказ врача, сделала мне два укола, не слышал взволнованной тирады Музыканта, который настоятельно требовал отвезти меня в городскую клинику, на что врач сказал по-английски: «Это вам, господа, не Россия. За сутки в клинике вам не рассчитаться и полгода».

Лишь на четвертые сутки, как я узнал позже, сознание окончательно вернулось ко мне, а еще через пару дней мой закаленный организм начал быстро входить в норму. Однако вставать с постели мне запретили строго-настрого.

Зато я узнал все, что со мной произошло в тот злосчастный вечер на вилле. Якобы я напал на человека, который пришел переговорить со мной. Защищаясь, уважаемый господин оттолкнул меня, а я, падая, ударился головой о край камина и потерял сознание. Положение первые двое суток было критическим, пришлось хозяевам виллы вызывать врача-нейрохирурга, и тот провел операцию, наложив на мой затылок несколько глубоких швов.

Рассказывая об этом, врач все время отводил глаза, будто ему было стыдно за мой поступок. Однако на операции мои беды, оказывается, не закончились. По здешним законам за нападение на человека, а видеокамера четко этот эпизод запечатлела, полагался солидный срок тюремного заключения.

Шли дни, врачи и медсестры откровенно удивлялись, как быстро я шел на поправку. Я и впрямь чувствовал себя вполне сносно, хотя при неосторожном повороте головы меня пронзала острая боль в затылке, будто туда с размаху вбивали гвоздь.

…Ранним солнечным утром отворилась дверь моей больничной палаты и появилась женщина бальзаковского возраста в белом халате, высоком накрахмаленном чепце. Некоторое время мы, словно удивленные, рассматривали друг друга. Мне показалось, я увидел совершенство женщины. Все в ней было броско и в то же время скромно. Платиновые волосы мягко ниспадали на полные плечи, чуточку удлиненные глаза не вязались с чистым славянским лицом, что делало медсестру весьма своеобразной.

— Здравствуйте, болящий! — пропела она грудным голосом. Словно случайно глянула на врача, и мне показалось, взглядом приказала ему выйти. Врач, подхватив саквояж, удалился. Я удивился: «С каких это пор медсестры стали командовать врачами?» А то, что она была медсестрой, я не сомневался. Словно очарованный, смотрел и смотрел я на эту колдунью. Наконец, сестра улыбнулась полными губами и спросила:

— Вы в состоянии сказать мне в ответ: «Здравствуйте»?

— Конечно, — заторопился я. — Здравствуйте, дорогая землячка!

— С чего вы взяли, что я ваша землячка? По-русски сегодня на Кипре говорят многие жители СНГ.

— Только в России бывают такие… чаще в старинных городах, где десятилетиями были на постое гусарские полки. Вы — русская!

— Не угадали, я украинка, но… больным все прощается. Будем знакомы: Ольга Михайловна. — Она приложила ладонь к моему лбу. Прикосновение показалось целительным, я невольно закрыл глаза. — Вам легче?

— А вы очень красивы, — вместо ответа проговорил я.

— Я это знаю, — Ольга Михайловна не стала жеманничать, благодарить за комплимент. — А вы отдыхайте, отдыхайте.

— Ольга…

— Вам вредно разговаривать, сначала окрепните, встаньте на ноги. И хочу дать дружеский совет, — женщина склонилась к моему лицу, — никому ничего о себе не рассказывайте. — Она дала мне выпить горькую микстуру. И ушла из палаты.

А я, пораженный ее красотой. Внезапным и непонятным появлением в моей палате, не мог больше ни о чем думать, как только о ней. Наверное, медсестре было не меньше пятидесяти, но ухоженное лицо, фигура молодили женщину лет на десять.

На следующий день Ольга Михайловна снова навестила меня. Слово в слово повторила рассказ лечащего врача, но я поймал их на маленьком расхождении: доктор утверждал, что в тот роковой день я был пьян, на самом деле я и глотка спиртного не принял. На мой вопрос она, не смутившись. Улыбнулась:

— Какое это имеет значение — пьян или трезв? Болезнь есть болезнь.

— Скажите, правда, что меня зомбировали?

— Теперь я верю, что вы были пьяны! — натянуто засмеялась она. И тотчас перевела разговор на более безопасные темы. — Слыхала, вы одинок? Странно, такой видный мужчина, к тому же писатель и… холостяк.

— По миру бродят неприкаянные половинки мужчин и женщин. И я много лет искал свою счастливую половинку, но, увы… Посему и не сложилась тихая семейная жизнь, — не совсем охотно признался я. Семья была моей болевой точкой, предпочитал ни с кем на подобные темы не распространяться, а перед Ольгой Михайловной не устоял, язык сам собой развязался. — Жена оказалась типичной мещанкой. Однажды предложила гениально простой выбор: «Либо я, либо твоя, извините, литература-проститутка». Я и решил остаться с литературой-проституткой.

— Дура у вас жена! — неожиданно грубовато ответила Ольга Михайловна, и я на нее почему-то не обиделся, хотя не все было столь очевидно. Сам не раз анализировал наш разрыв, порой каялся в том, что упустил «надежную» бабу.

…Когда Ольга Михайловна уходила из моей палаты, я словно терял что-то очень важное, а затем принимался разбирать «по косточкам» наши краткие беседы. Как писатель, я немного умел разбираться в людях, бывает, потолкуешь с человеком пяток минут, и он для тебя словно рентгеном просвечен, но мой «рентген» к этой даме никак не подходил. Она казалась сплошной загадкой.

АНТИХРИСТ ПРЕДУПРЕЖДАЕТ

Мелькнули последние титры, вспыхнул мягкий свет, медленно, бесшумно уплыл вверх экран. Французский фильм «Омен» закончился. Генерал некоторое время сидел неподвижно, дивясь смелости постановщиков. Создать полнометражный цветной фильм о приходе на землю Антихриста, наверное, было очень непросто, да и опасно.

Третий раз смотрел генерал Клинцов про Антихриста» и неизменно мысленно сопоставлял факты, пытался, как бы заглянуть внутрь, понять, что двигало создателями фильма. И это не было простым любопытством. Группа анализа, входящая в подразделение генерала, занималась схожей ситуацией, только вместо Антихриста фигурировал вполне земной человек, носящий форму генерала внутренних войск, коллега, генерал по фамилии Вольф. Правда нынче он носил иную фамилию — Левин, но волчьи повадки и волчья хватка, как черная тень следовала за ним. Вот пришло новое сообщение с Кипра, куда» волк» отправился на отдых В управлении собственной безопасности вывели формулу: за какое бы сложное дело тот коллега не брался, все ему удавалось, но…спустя некоторое время приходили странные последствия — либо гибли свидетели или сами преступники, либо, что особенно настораживало, теряли память очевидцы, свидетели, участники событий. Было такое ощущение, что «волк» действовал точно по сценарию увиденного за границей фильма «Омен».

В фильме Антихрист мстил создателям фильма спустя год после его выхода на широкий экран. В самом деле, было отчего задуматься. Автор сценария Дэвид Зельцер чудом избежал смерти, в его самолет ударила молния. В ту же самую ночь от удара молнии, на другом самолете едва не пострадал актер Грегори Пек. Режиссер Дик Доннер попал в автомобильную катастрофу, на двух главных монтажеров фильма напал сбежавший из зоопарка свирепый лев, специалист по спецэффектам получил серьезную травму возле маленького городка под названием… да, да, под названием Омен. Настораживало генерала и то, что ни один из перечисленных кинодеятелей не погиб. Столько странных совпадений быть не могло.

Как человек религиозный, генерал мог предположить только одно: Антихрист не пожелал уничтожить создателей фильма, но серьезно предупредил их. Похоже действовал и наш антигерой, хотя утверждать так было опасно, надо было постоянно помнить о презумции невиновности. Фактов против «волка» было маловато, к тому же именно этот атлет и счастливчик был любимцем министра. Похожее предположение высказал ему и давний приятель один из гениальных милицейских компьютерных боссов, который знал все и вся. Однако и он после просмотра «Омена» вдруг почувствовал, что едва ли не сходит с ума. Они оба пришли почти одновременно к фантастическому выводу: не является ли их «волк» двойником самого антихриста, уж больно много появилось совпадений.

В крохотный просмотровый кинозал неслышно вошел порученец генерала, что-то шепнул на ухо. Генерал вышел следом за порученцем. В кабинете, на рабочем столе лежала расшифрованная радиограмма. Ясновидящий из группы «А» докладывал о своих наблюдениях за продвижением «литератора» на Кипре. Он отчетливо увидел местонахождение писателя., но странное дело, над телом «литератора» склонились двое в белых Произошло нечто из ряда вон выходящее. «Неужели писателя «раскололи»? Этого не могло быть. Пожалуй, за многие годы в собственной контрразведке генерал чуточку растерялся. Провал писателя был не заурядным событием, хотя сам писатель даже не догадывался, какую игру ведут за его спиной оперативники.

«Не ошибся ли ясновидящий? — подумал генерал. И сразу же отмел эту мысль. Люди с нетрадиционным методом мышления, хотя и балансировали на грани полусумасшествия, мистики и фантастики, но они честно отрабатывали свой фантастический хлеб с маслом.

Генерал уставился в одну точку — блестящий шар на изящной подставке, который имел чудесное свойство — когда долго на него смотришь, активизируется работа мозга, лишние мысли как бы отсекаются. Необходимо было найти разгадку — ни в группе дальнего прогнозирования, ни в центре парапсихологии не могли предвидеть эдакого оборота… Под угрозу подпала одна из самых значительных операций. Писатель даже отдаленно не мог догадываться о своей роли в этом многосерийном спектакле, задуманном лучшими сыщиками пяти стран.

Вызвав Клинцова, генерал изложил ему суть донесения, попросил совета, он очень ценил этого человека.

— Семен Семенович, нет ли поблизости наших людей? — поинтересовался Клинцов. — В Египте, в Израиле, на Кипре? Выяснить обстановку на месте легче.

Генерал помолчал. Он сразу вспомнил, что именно на Кипре находится сейчас под видом отдыхающего коллега-генерал из соседнего управления, да не один, с агентом-переводчицей. У генерала была дружеская кличка «Вольф» и охотился этот волк за другими людьми. Заманчиво было бы подключить «Вольфа» к операции, но Семен Семенович решительно отмел эту мысль. Почему-то с давних пор он недолюбливал коллегу, не доверял ему.

— Разрешите мне слетать на Кипр за свой счет, — неожиданно предложил Клинцов. — Кстати, вы давно обещали мне отпуск летом.

— На Кипр? — генерал, прищурясь, взглянул на Клинцова. — Мысль любопытная, только как ты, не зная языка, подберешься к нашему писателю?

— Вы знаете, я люблю разгадывать кроссворды.

— Я подумаю, к вечеру тебе перезвоню, в гостиницу…

МУЗЫКАНТ УЛЕТАЕТ ДОМОЙ

В той комнате, где я обитал до больницы, казалось, все было, как прежде: на постели, в ногах, лежал аккуратно сложенный плед. Холодильный шкаф полон продуктов, которые были упакованы в целлофановые пакеты. Не нашел лишь пива и коньяка. Наверное, запретили доктора.

На письменном столе, на прежнем месте, лежала не тронутая никем рукопись моего незавершенного романа о моржах. Я ласково погладил листы рукой, подумал о том, куда нас с Музыкантом занесла нелегкая. Потом скосил глаза… Нет, мне просто показалось, но… на столе, словно чертик из табакерки, появилась новая вещица — элегантная автоматическая ручка с золотым паркеровским пером. До больницы я этой ручки на столе не видел. Ее появления я понял как намек: некто как бы советовал мне не терять понапрасну времени.

Но сама мысль о продолжении работы над романом показалась мне абсурдной. Какой тут к дьяволу роман о моржах, когда внутренний голос беспрестанно нашептывал мне: «Ты снова влип в худую историю. Думай, как выбраться из западни».

Писательский труд — комплекс данных свыше качеств, умение по-своему мыслить, абстрагироваться от окружающей среды, от друзей и близких. Я уже не говорю о таланте, о «писательской грамотности». Нужны еще внутренняя раскованность, полнейшая независимость от обстоятельств, и, конечно, ежедневное, ежечасное желание и потребность сочинять, чувствовать вдохновение. А я? Нынче я походил на порожний сосуд, из которого кто-то вылил вино. Вдохновение нельзя ни купить, ни украсть, оно приходит внезапно, как озарение, как удар молнии в ясный день, и тогда бросай все, все прелести мира и садись за стол, пиши-пиши до изнеможения.

Вспоминаю Валентина Саввича Пикуля, с которым однажды пребывал в доме творчества. Наши комнаты были рядом. Пикуль в ту пору казался мне чудаком: напрочь чурался людей, запирался в своей комнате, почти не ел, не пил, лишь под вечер выскакивал, как сумасшедший на балкон, жадно дышал минут пятнадцать и снова исчезал. Я видел его лишь в редкие вечерние часы: заросший до глаз, нервный, он что-то бормотал, глядя вдаль, на холодное Балтийское море…

Неожиданно мне показалось, что в комнате, где я находился, вновь запахло больницей. А может, я пропах лекарствами. Выдвинул из шифоньера свой кожаный чемодан, отыскал чистое белье, принял теплый, бодрящий душ, переоделся, сразу стало легче дышать. Потянулся за халатом и замер. Мне показалось, что в дверь постучали. Я очень обрадовался: приход любого живого существа в мою «одиночку» был настоящим подарком.

Чего греха таить, втайне я ждал появления той самой прекрасной незнакомки Ольги Михайловны. С ней было так легко, просто. Всем моим существом овладевало спокойствие, таяли тревоги и сомнения. Порой я даже ловил себя на мысли: «Великое счастье иметь спутницей такую вот женщину, не важно: принцесса она или медсестра».

— Прошу! Входите! — Я запахнул на груди халат. — У меня не закрыто! — Сердце невольно сдвинулось с места и затрепетало: сейчас я увижу свою прекрасную Дульсинею. Наверное, со стороны я выглядел смешным, зато чувствовал себя вновь молодым, задорным, решительным.

Отворилась дверь, и я невольно скривил губы, почувствовав легкую досаду. В дверях стоял Музыкант. Долго, слишком долго ждал прихода старого друга, столько вопросов возникало и вдруг… досада. А еще утверждают, что любовь и дружба — равноценные понятия.

— Чего это ты так долго не открываешь? — с порога накинулся на меня Музыкант. — Признавайся, укрываешь женщину? — Он пытался острить, улыбался, но лицо друга показалось мне изможденным, встревоженным.

— Душ принимал, трусы менял! — с досады проговорил я, не догадываясь пригласить Музыканта присесть в кресло. — Ну, и вид у тебя, маэстро.

— И у тебя не лучше, — жестко отпарировал Музыкант. — Видать, поездка в эти благодатные палестины принесла нам мало радости…

Лицо друга, всегда улыбчивое, излучающее доброжелательность, стало напряженно-испуганным, хотя он пытался напустить на себя беспечный вид. Ни слова не говоря, мы шагнули навстречу друг другу и крепко, по-мужски расцеловались. Потом, не сговариваясь, почти одновременно подняли глаза на электронных сторожей, зорко следивших за нами. Оба поняли: разговор должен быть нейтральным, пустячковым. А ведь так много друг другу мы должны были сказать.

— Тебя не было три дня.

— Хорошо, что всего три, — напряженно заулыбался Музыкант. — Злой рок витает над нами. Я чуть было, как и ты, не отдал концы.

— О чем это ты? — Я впился взглядом в лицо Музыканта, пытаясь прочесть то, что он недоговаривал.

— Всего один раз, представляешь, выбрался на пляж позагорать, и… солнечный удар припечатал меня к койке на пару суток. Спасибо, врач оказался под боком.

— А ты уверен, что все было именно так? — Ох, как хотелось мне, невзирая на электронных сторожей, на подслушивающих «жучков», рассказать другу о своих сомнениях и опасениях, о странных деталях, подмеченных мною, о жесткой стычке с «привратником». Однако Музыкант остановил меня жестом, показав на «глазок». — Наклонись ко мне, пожалуйста. Вот так. А теперь послушай, — зашептал я другу в самое ухо. — Возьми со спинки полотенце, встань на стул, накинь полотенце на левый «глазок», мне нужно кое-что тебе срочно сообщить.

— Да ты что, сдурел окончательно! — испуганно зашептал Музыкант. — Все еще витаешь в своих фантазиях, а дело-то очень серьезное. Опустись на грешную землю, оглянись вокруг, ты же умный человек. Неужели так ничего и не понял, мы с тобой сильно кувыркнулись, и, вообще, трудно сказать, где сейчас находимся. — Остальное я додумал сам и, что редко со мной бывает, увидел ало разгорающуюся ауру над головой Музыканта. Над его черными со струйками седины, курчавыми волосами трепетали легкие язычки пламени. Ауру над чужими головами я обычно видел только в минуты крайнего напряжения и волнения.

— Ты хоть побывал на здешнем пляже, — поспешил я перевести разговор на более безобидные темы. — Представляешь, сколько мы дней на Кипре, а я еще и не искупался.

Мы помолчали, думая об одном и том же. Музыкант, видимо, быстрей сориентировался в обстановке, приложил палец к губам. Нас действительно «пасли», «вели», «писали», наверняка «снимали», словом, мы попали, как куры в ощип. Но для каких высоких или низменных целей все это с нами проделывали? Несомненно, что у здешних хозяев в отношении нас были свои серьезные соображения.

Музыкант осторожным жестом обвел комнату рукой, из чего я заключил, что вся она была буквально нашпигована не только подслушивающими устройствами — электронные трубки торчали под потолком, — но и множеством других, невидимых нашему глазу «сюрпризов». Один герой моего романа попал в институт охраны промышленных секретов. Там подслушивающие устройства были всюду: в кусочке сахара, на блюдце, в коронке зубы собеседника, в авторучке, которая лежала рядом с листком бумаги.

— Ты спрашивал меня о пляже? — отстраненно поинтересовался Музыкант. — Ох, уж этот пляж. — Лицо друга перекосила горькая гримаса. Он явно намеревался мне что-то сообщить, но опустошенно махнул рукой.

— Как проходят твои концерты? — поспешил перевести разговор я. — Много ли было ценителей музыки? — задавал вроде бы самые безобидные вопросы, надеясь, что его ответы косвенно прояснят, что происходит. — Как вообще дела? — Ведь Музыкант так мечтал заработать на Кипре, признавался мен, будто присмотрел в «комиссионке» ноты молодого Гайдна.

— О, дружище, сколько событий произошло за это время! — вздохнул Музыкант. — Сразу всего и не расскажешь. — Он явно избегал смотреть мне в глаза, видимо, боясь, что я смогу прочесть в них то, о чем до поры следует помолчать.

— Да бес с ним, с Кипром! — я заговорил открытым текстом. — Когда мы отправляемся домой? Мне здесь явно не светит климат.

— Домой? — Музыкант даже отпрянул от меня, потом признался с виноватым видом. — У меня билет на завтра, на утренний рейс, а ты, к сожалению, должен остаться тут еще на пару недель, так советует доктор. — Он вдруг расчувствовался и погладил меня по плечу. — Не горюй. Отдыхай, набирайся сил, купайся, загорай, балдей. Тебя кормят сытно, обильно винцом угощают, о тебе, как я догадываюсь, нежно заботятся. — Кивнул на электронные «жучки». — Собирай материал для нового романа. А я из Москвы за тобой буду постоянно следить, звонить, буду телеграфировать.

— Не трудись утешать! Скажи прямо: предаешь друга, бросаешь на растерзание! — жестко, в лицо Музыканту сказал я. — Оставляешь одного в змеином логове! — Я заволновался, представив себя замурованным в этой золоченой клетке, отрезанным от остального мира, от любимой родины. — Да я тут быстренько с ума сойду!

— Это же рай!

— Хороша тюрьма, да черт ей рад!

— Не горячись, пожалуйста. К сожалению, не все сегодня здесь решаем мы с тобой. Помни: все делается к лучшему. — Музыкант ненароком покосился в сторону двери, ему не терпелось выскользнуть отсюда, прекратить изнуряющий разговор, состоящий из полуфраз, полунамеков.

— Слушай, дружище, помнишь майора Девятаева, который рванул из немецкого плена на немецком же самолете? — Я махнул рукой на электронные «жучки». — Чего нам бояться? Мы — граждане свободной России, зато если останемся здесь, то…

— Т-с-с! — Музыкант вновь приложил палец к губам, побелел, как полотно. — Умоляю, молчи, не то хуже обоим сделаешь.

— Чего это ты так перепугался? Со мной беда случилась, а ты дрожишь, как фраер перед расправой.

— Ни слова больше! Ни слова! — Таким испуганным я никогда его не видел, даже тогда, когда мы погибали от моржовых клыков. — Даст Бог, в Москве свидимся и подробно обо всем перетолкуем.

— Почему не здесь? Ты от меня скрываешь что-то очень важное. — Я приблизил лицо к щеке Музыканта, однако мой друг торопливо опустил глаза, только легкое подрагивание ресниц выдавало его волнение.

— В Москве, Алеша, в Москве! Иначе… — Он не договорил, оглянулся на лучевую трубку, злобно поблескивавшую в углу комнаты. — Ну, до счастливой встречи, товарищ Дылда! Удачи нам обоим! — Музыкант торопливо обняло меня, скользнул губами по моей щеке. Щека стала влажной. То ли друг пустил скупую мужскую щеку, то ли я расчувствовался, теряя единственную родственную душу. Будто огнем опалило: показалось, мы прощаемся навсегда. Никогда больше я не увижу своей холостяцкой квартиры, не увижу любимой родины. Обычно мой внутренний голос всегда бдит, ни разу еще не подвел, но как будет на сей раз? Об этом голос мне так и не шепнул. Оставалось ждать развязки и глядеть на дверь, которую прикрыл, уходя, Музыкант…

* * *

«Н-да, как был Музыкант странным человеком там, на арктическом промысле, так и остался», — подумал я, проводив старого друга взглядом. И, само собой, вспомнил наше звено зверобоев, в котором Музыкант был «белой вороной». Один капитан Зайков и я знали историю падения этого талантливого человека. Однажды, в порыве откровения, Музыкант поведал нам с Зайковым о том, как попал на судно. Жил в столице, играл на скрипке, в филармонии. Не просто играл в оркестре, был солистом, лауреатом, выступал за границей, а потом… старая, как мир история. Слава вскружила голову — цветы, аплодисменты, красивые женщины, дорогие рестораны, торжественные приемы. Друзья, а их было неисчислимое множество, льстили ему, всячески восхваляли талант, уверяли в вечной дружбе и любви. А где слава, там и вино, много вина. Незаметно для себя Музыкант пристрастился к выпивке. В ответ на постоянные укоры жены отмахивался: «Брошу в любой момент». Однако бросить так и не смог. Спился. Жена устроила его в ЛТП, на два года за решетку.

Когда вышел на свободу, то не нашел ни кола, ни двора. Жена вышла замуж за его давнего друга, в Москве прописать отказались. Сунулся к друзьям, к одному, к другому, а те даже двери не открыли. Так Музыкант очутился в команде завербованных на Дальний Восток. Записался в зверобои. О прошлой жизни вспоминать не любил, уверял меня: «Я напрочь все забыл. Настоящая жизнь только тут, во льдах, среди зверей, ибо люди, к сожалению, бывают хуже самых страшных хищников…

С думой о Музыканте я и заснул…

ОЛЬГА МИХАЙЛОВНА — КРАСА КИПРА

Ольга Михайловна, поднимаясь по черной мраморной лестнице виллы господина Василаке, остановилась у резной балюстрады, густо увитой яркими цветами. Нет, мраморная лестница ее не утомила, просто нужно было придти в себя, окончательно успокоиться и, заодно, лишний раз полюбоваться великолепной панорамой. Потянулась губами к дереву, усыпанному зрелыми плодами, и, странное дело, от легкого укола о коричневую кожицу совершенно успокоилась, будто мгновенно получила дозу сильнейшего транквилизатора.

«Как говорит мой друг Василаке: «Мадам, поздравляю, вы любимы!» После этой привычной фразы она всегда ощущала прилив новых сил.

На открытой веранде, где гулял свежий ветерок, Ольга Михайловна встретилась с самим хозяином виллы и давним компаньоном — адвокатом Эдуардасом. Мужчины сидели в беседке, укрытой зарослями миндаля, и лениво потягивали из высоких фужеров вино. При появлении Ольги Михайловны встали. Василаке приобнял женщину, а более молодой адвокат лишь прикоснулся губами к ее руке. Она невольно усмехнулась: «Комическая ситуация: леди и джентльмены собрались, чтобы продумать план отражения атаки правоохранительных органов, но…, будто собрались на дружескую попойку, а не на серьезную беседу, решающую многое в их взаимоотношениях».

— Начало обнадеживающее, — улыбнулась Ольга Михайловна. — Объятия, поцелуи.

— Продолжение, надеюсь, также будет не хуже! — с легкой усмешкой подхватил Василаке. — Эдуардас выполнил нашу просьбу. С помощью своей «семьи» просветил лучше любого рентгена господина Юдина. Должен также признаться, дорогая мадам Ольга, ваша интуиция и на сей раз не подвела. Юдин и впрямь оказался совсем не тем, за кого себя выдает на острове. — Василаке многозначительно посмотрел на адвоката, Эдуардас понимающе кивнул в ответ и, словно выполняя предварительный уговор, молча придвинул Ольге Михайловне голубую папку.

Женщина, «держа марку», не сразу взялась рассматривать ее содержимое, сначала пригубила из бокала красного вина, затем оглядела убранство веранды, море, искрящееся всеми цветами радуги, и только после этого лениво раскрыла заветную папку. Но удержать равнодушный вид ей удалось ненадолго. Она стала нервно перебирать фотографии, рассматривать копии документов, перечитывала текст, сама того не замечая, нервно покусывала полные губы.

Василаке и особенно адвокат Эдуардас были довольны: «Евросемья», как всегда, оказалась на высоте. Вряд ли даже вездесущий Интерпол и его греческий филиал сумели бы так ловко и быстро «раскрутить» российского туриста по фамилии Юдин. Если считалось, что сицилийская «коза ностра» — бессмертна, то «евросемья» — всемогуща.

— А кто его спутница? — подняла глаза Ольга. Она больше не скрывала своего волнения. Не могла объяснить, почему ее больше, чем Юдин, смущала эта странная женщина.

— Ищем дополнительные сведения, — уклончиво ответил адвокат, и мадам Ольга поняла: это, действительно, самое слабое звено, если даже всемогущая «семья» не могла объяснить появление незнакомки русского. — В одном не сомневаемся: Юдин всюду выдает женщину за любовницу, но…

— Но, очевидно, не спит с ней, — вставил Василаке, — и это подозрительно.

— Она — крепкий орешек, — адвокат придвинул к себе пару фотографий. — Ведет себя вполне независимо, если Юдин наведывался в местную полицию, то миссис Икс и в этом замечена не была. И живут они в гостинице в разных номерах.

— Есть ли у этого «туриста» слабости? — поинтересовалась Ольга Михайловна.

— Без слабостей один Иисус Христос! — за адвоката ответил Василаке.

— Юдин — сгусток пороков, — как ни в чем не бывало, продолжал адвокат. — Сластолюбив, сильно развращен, смотрите фото № 4 и 5, любовь втроем и прочие извращения. Корыстен, видимо, стеснен в средствах, в ресторане за обед каждый из этой пары расплачивается сам за себя. Далеко не все его слабости, видимо, отражены в этой папке, но их вполне хватит специалистам-психологам, чтобы не просто раскрыть инкогнито, но и заставить русского сотрудничать с нашими фирмами, а это — широкое поле деятельности соответствующих коммерческих служб в России. — Адвокат устало откинулся на спинку стула, давая понять мадам Ольге, что на этом его миссия закончена.

— Что ж, мне остается поблагодарить ваших друзей, дорогой Эдуардас и вас лично за оказанную помощь. Излишне напоминать, что все представленные счета детективной конторы будут незамедлительно оплачены.

— Обижаете, мадам Ольга! — притворно оскорбился адвокат. — Тем более что «евросемьей» сделана только половина поручения. Легчайшая половина. Сегодня же мы встретимся с Юдиным и, уверен, заставим сладкую парочку убраться из страны восвояси.

— Буду вашей должницей, — Ольга Михайловна встала, одарив обоих мужчин ослепительной улыбкой, машинально поправила свои удивительные платиновые волосы.

— Секундочку, мадам, — остановил женщину Василаке, — вы оплатите счет фирме, а что получу конкретно я, Василаке?

— Примите пока аванс. — Ольга поцеловала в губы хозяина дома.

— Я провожу! И, как всегда, выдам коронную фразу: «Мадам, вы любимы!» — Василаке был не просто доволен, а счастлив, что сумел помочь своей давней сподвижнице…

РУССКИЙ «ТУРИСТ». КАК ВАС ТЕПЕРЬ НАЗЫВАТЬ?

Русский турист Александр Юдин — высоченный, загорелый до черноты, прекрасно сложенный мужчина сорока двух лет, в белой тенниске с короткими рукавами, выглядел превосходно. Его спутница тоже хорошо смотрелась в белом костюме «а-ля-Маргарет», в широкополой греческой шляпе с розой, в элегантных темных очках. Пара смотрелась отлично, несмотря на разницу в росте и возрасте.

Возле стоянки такси, когда Юдин высматривал машину не очень дорогой марки, жестами отвергая предложения водителей «Мерседесов», к нему подошел молодой человек не очень примечательной наружности, спросил на чистом русском языке:

— Вы — Юдин?

— Допустим.

— В таком случае, вас приглашает на обед бывший ваш соотечественник господин Василаке.

— С незнакомыми людьми, извините, не обедаю! — отрезал турист и демонстративно отвернулся.

— Господин Юдин! Это высокая честь. У нашего босса бывают политики, министры. Не нужно осложнять себе жизнь. Садитесь! — человек Василаке распахнул дверцу роскошной автомашины.

Юдин переглянулся со своей спутницей, мгновенно просчитав в уме возможные последствия отказа. Рисковать он не имел права. И деланно махнул рукой:

— Пожалуй, стоит принять любезное приглашение, как считаешь?

Не успел докончить фразы, увидел: Анну ловко подхватила черноволосая женщина и повела к другой автомашине.

— Эй, ребята, что, собственно говоря, происходит? — Юдин рванулся к спутнице.

— Нет повода для беспокойства! — придержал Юдина незнакомец. — Вашу подругу отвезет на виллу жена господина Василаке. — Кстати, она совершенно не понимает по-русски.

Юдин постоял в нерешительности, соображая, как ему все-таки поступить. Ничего не стоило мгновенно уложить этих недоученных «шестерок», кликнуть полицию, но… С чего это он запаниковал? Ни единая душа на острове не догадывается, с какой целью они посетили Кипр.

— Будь по-вашему! — как можно спокойнее проговорил Юдин. — Поехали обедать, я сильно проголодался.

Поначалу ничто не предвещало осложнения. Как и предупредил Юдина служитель, его привезли в поражающий воображение дом господина Василаке, о чем гласила табличка перед воротами владения. Услужливые молодые люди, молчаливые, как глухонемые, провели русского туриста по мраморной лестнице на второй этаж, распахнули резные двери в овальную комнату, где, очевидно, его давно ждали трое мужчин. Хозяина виллы определить было совсем не трудно по месту во главе стола, по вальяжности, с которой он держался, а вот двое других, неуловимо похожих чем-то друг на друга, производили странное впечатление. Пожилой грек с непомерно длинными руками и шрамом, который тянулся от уха, весь напрягся при его появлении, а молодой человек с залысиной поглядел на него с открытой ненавистью.

— Здравствуйте, господа! — на плохом английском поздоровался Юдин. — Благодарю за приглашение на обед. Хотелось бы знать, с кем имею честь?

— Меня зовут Василаке! — Чуть приподнялся со своего кресла во главе стола властный черноволосый господин. — А это мои друзья — адвокат Эдуардас и предприниматель господин Папаиоану. Присаживайтесь к столу, будьте как дома. Мне очень приятно видеть вас в своем доме. Кстати, почему вы, молодой человек и ваша очаровательная спутница, остановились в дрянном отеле?

— Туристам не меняют валюту больше положенной суммы, — мило улыбнулся Юдин. — Вот и приходится экономить.

— Ну, эту несправедливость мы быстро уладим. Вы будете жить, как высокопоставленные гости.

— За какие заслуги столь трогательная забота?

— Я — ваш бывший соотечественник, — пояснил Василаке. — И не просто соотечественник. В некотором роде в далекие годы я имел несчастье быть заключенным, отбывал срок в вашем ведомстве.

— Извините, господин, я вас не совсем понимаю, — Юдин действительно мало что понимал, хотя все время был настороже, зорко оглядывая то Василаке, то адвоката, то Папаиоану. — Какой срок? В каком ведомстве?

— Имейте терпение, мой друг. Все раскроется со временем, — натужно засмеялся старый Папаиоану. — На Кипре, как и на Востоке, серьезный разговор не начинают, пока не осведомятся о погоде, пока не откушают чая. Лично у меня сегодня зверский аппетит. Предлагаю закусить с согласия хозяина.

— Гениальная мысль и вовремя сказанная! — с готовностью поддакнул адвокат.

Обед в доме гостеприимного Василаке был обильным не по-кипрски. Слуги действовали четко, бесшумно скользя по столовой, убирая тарелки и тотчас заполняя стол новыми яствами. Юдин всегда отличался хорошим аппетитом, но сегодня кусок не лез в горло. Внешне же он казался совершенно невозмутимым. Поглядывая на него, Василаке даже стал в душе сомневаться: правильны ли сведения, полученные на этого русского детективами «евросемьи»? Звучали обычные в подобных случаях тосты за мир и дружбу, вино, как говорят, лилось рекой.

Однако Юдин прекрасно понимал: в беседе заложена бомба замедленного действия. Напряжение проскальзывало и на лицах хозяев, задушевность с трудом давалась всем, кроме Василаке. Кажется, один этот человек был искренне рад встрече с бывшим соотечественником.

Первым не выдержал адвокат. В самый разгар обеда он вдруг отложил в сторону вилку, вытер салфеткой губы, сказал, глядя в стальные глаза Юдина:

— Кто такой господин Василаке, видно из визитной карточки, а в прошлом он был заключенным в «Сиблаге».

Юдин хотел, было, изобразить удивление и недоумение, но промолчал.

— В свою очередь нам тоже хотелось бы узнать, с какой целью вы прибыли со своей спутницей в наши края?

— Это — праздное любопытство или…

— Скорее всего «или»! — нетерпеливо подхватил Папаиоану. И тут неожиданно встал из-за стола Василаке, извинился, что дела вынуждают ненадолго покинуть компанию, вышел из столовой, видимо, считая неуместным свое присутствие во время разговора.

— Прошу, продолжайте, но прежде скажите, где находится в настоящий момент моя спутница?

— Анна, или как там ее еще зовут? — адвокат перешел на более жесткий тон. — Пока мы с вами не договоримся, эта женщина останется в гостях.

— Разговор или договор вы предлагаете? — Юдин еще раз цепко оглядел овальную столовую, оценивая экспозицию для нанесения удара первым. Пока еще он до конца не выяснил, насколько серьезна ситуация. И это его откровенно забавляло.

— Я закончу мысль, — адвокат нацепил на нос очки и стал похож на знакомого Юдина — следователя-либерала. — Вы не совсем турист и совсем не Юдин. Вы — один из самых толковых генералов внутренних войск. России. Мы знаем и вашу настоящую фамилию.

— Очень интересные сведения. Откуда они у вас? — попробовал перехватить инициативу генерал. — Зачем же я по вашему прибыл на Кипр?

— Вы у меня спрашиваете? Я жду ответа от вас, генерал.

— Вы правы, — вынужден был согласиться тот, кого называли здесь Юдиным. — Я нахожусь в служебной командировке.

— Цель?

— Почему я должен отвечать? Кого вы, собственно говоря, представляете? — Наверняка знал: ни адвокат, ни Папаиоану ответа на вопрос не дадут, а если дадут, то либо соврут, либо ответят обтекаемо. — Я не обязан отчитываться перед каждым встречным, тем более в качестве платы за обед.

— Зря вы горячитесь, мы не первые встречные, — адвокат сделал паузу. — Мы — крупная и очень влиятельная европейская организация, которая волею обстоятельств столкнулась с вами. Для разрешения конфликта, который не пойдет на пользу ни вам лично, ни моим клиентам, предлагаем разобраться, устроить, как говорят у вас в милиции, «толковище». Скажу сразу: мы знаем о вас все, ну, почти все. Если откроем карты, то именно мы дадим вам возможность выйти живым и невредимым из ловушки, в которую вы, такой профессионал, угодили. И чтобы у вас отпали все сомнения в наших возможностях, добавлю: вы не Юдин, вы-генерал Вольф, по немецки это означает слово «волк». Здорово! Русский волк в нащих краях, а мы все еще не оградили ему путь красными флажками. которого не очень то любят в управлении да и в управлении собственной безопасности. Как вы думаете, почему мы мило и почти по-братски беседуем с вами.

— Юдин, он же генерал Вольф, который, будучи в спецкомандировке на Кипре, неожиданно получил шифрованный приказ подключиться к неизвестному пока ему секретному делу и выяснить судьбу агента по кличке «литератор». К счастью, он так и не успел ничего выяснить и был очень этому рад… При таких возможностях этих странных богачей, нужно держать ухо востро.

— Ну, хорошо, — совершенно спокойно сказал генерал. — Допустим я, в силу служебных обстоятельств, сказал вам неправду. Приехал на остров не отдыхать, а вместе с кипрской полицией и своей сотрудницей, владеющей английским и новогреческим языками, выяснить некоторые детали криминального прошлого одного из тех, кого в России зовут «новыми русскими». Этот авторитет незаконно приобрел недвижимость на острове, укрыл от налогов большую сумму денег.

— Доверяй, но проверяй! — назидательно проговорил Папаиоану. — Если играть честно, назовите фамилию этого вашего клиента или хотя бы скажите нам, давно ли этот человек живет на острове.

— А вот этого я вам не скажу! — решительно оборвал генерал. — Сами понимаете, в целях тайны следствия, хотя одно могу сообщить: он из последней волны беглецов из России.

— Нехорошо, ой, как нехорошо темнить! — снова взял в свои руки нить разговора адвокат. — Мы к вам с открытой душой, а вы водите нас за нос. Что ж, тогда я уполномочен просветить ситуацию с вами и вашей спутницей. Вы прибыли сюда, чтобы выяснить, кто из жителей острова отправитель крупной партии валюты, часть которой пропала в лондонском аэропорту «Хитроу». Деньги направлялись на счета одной из благотворительных организаций Москвы. — Адвокат, завидев, что генерал хочет что-то сказать, предупреждающе поднял руку, но русский все же прервал его:

— Позволю себе чуточку пофантазировать, — ни один мускул не дрогнул на лице генерала. — Почему вас интересует это расследование? Вы — отправители валюты? Или у вас есть иные интересы? Выкладывайте, и тогда разговор пойдет по более доверительному руслу.

— Признаюсь: наша организация не желает, чтобы вы и ваши люди проводили это глухое расследование. Раскрыть его вам все равно не удастся, только добавите себе хлопот, коих у вас и без этого предостаточно.

— У меня есть условия.

— Извините, здесь условия будем диктовать мы! — снова нервно дернулся обезьяноподобный Папаиоану, и тонкие губы его задрожали.

— Запомните, любезный, — русский держался превосходно, то и дело одаривая хозяев обворожительной улыбкой, — мне никто и никогда не ставил условий, не навязывал правил игры. Не желаете, меня выслушать, гуд бай! я ухожу… Он встал, но заметил, как в дверях появились двое плечистых парней, сделал вид, будто ничего не произошло. — Будьте так любезны, пусть эти… оставят нас! — кивнул в сторону двери.

Папаиоану сказал что-то, и парни исчезли. Потом вопросительно глянул на адвоката.

— Итак, — адвокат, более ничего не говоря, стал извлекать из папки цветные фотографии, устилая ими стол перед генералом, на какое-то мгновение приостановился, делая паузу, видя, как каменеет лицо генерала из России. И было от чего изумляться. Перед Юдиным разворачивались кадры, которые он никак не мог ожидать: сцены в постели, причем в самых щекотливых позах, с одной, с двумя девицами, снимки его служебного удостоверения, командировочного удостоверения, шифры для секретной информации, при виде снимка, на котором он был изображен прячущим в чемодан дорогую безделушку в ювелирном магазине, генерала передернуло. «Ничего не скажешь, — с горечью подумал он, — остается одно: «руки в гору».

— Н-да, вынужден признаться: работа проведена блестяще, поздравляю. Могу только догадываться, как это все проделано, наверняка в вино подсыпали сильное снотворное, но я понимаю: оправданий не найти. Сработали профессионалы, а я оказался в лопухах. — Генерал, не щадя себя, сыпал соль на открытую рану. — Что ж, я умею не только выигрывать.

— Мы это заметили! — не скрывая гордости, проговорил Папаиоану.

— Давным-давно в СССР показывали кинофильм «Подвиг разведчика», — продолжил взволнованную тираду генерал, — наивный фильм, но я, мальчишка, смотрел его раз десять, многие реплики запомнил, в частности, очень понравилась беседа двух разведчиков — советского и немецкого. Наш, удачливый, говорит немцу: «Скажу, как разведчик разведчику, вы болван, Штюбинг. Нужно уметь достойно проигрывать».

— Спасибо за экскурс в давнюю историю, — вновь заговорил Папаиоану. Он, видимо, был авторитетом для адвоката, — но вернемся к нашим баранам. Наверняка вы желаете узнать, что нам от вас нужно, ради чего вся эта заваруха, поверьте, одинаково неприятная и нам, и вам.

— Резонный и своевременный вопрос, — согласился генерал, — ваша взяла, и вы вправе предъявлять счет. Только прошу, действуйте без финтов.

— Это — мужской разговор. Я преклоняюсь перед вашим мужеством и хладнокровием, — с чувством признался адвокат. — Лично я так не смог бы держать удары, наверное, закатил бы истерику, но… Предлагаю для начала отделить зерна от плевел. В принципе, надеюсь, вы не против активного сотрудничества. Учитывая занимаемую вами должность в российском МВД… — Адвокат прервал фразу на полуслове, завидев в дверях хозяина дома. Василаке, как ни в чем не бывало, уселся на прежнее место, придвинул блюдо с жареными перепелами, стал аппетитно закусывать, делая вид, будто происходящее в столовой совершенно не интересует его персону.

— Господин Василаке, — обратился к хозяину генерал, — вы специально вышли, чтобы дать нам объясниться? И потом все эти жесты гостеприимства — роскошный обед с шантажистами, обещание устроить наш быт… Какую роль вы играете в этой акции?

— Можете считать меня чудаком, филантропом, кем угодно, — беззаботно ответил Василаке, — но меня попросили друзья об одолжении. К их делам я не имею отношения, а к вашим… пользуясь случаем, дабы уравнять зло с добром, хочу преподнести вам скромный подарок.

— Увольте, дорогой хозяин, — замахал руками генерал, — меня здорово одарили эти… ваши друзья. И с чего бы это вам делать подарки генералу МВД?

— Богатый человек может позволить себе любую экстравагантность. На Кипре есть поговорка: «Даже ракушка может раскачать море», а я хочу пробудить в себе и в вас воспоминания.

— Вы очень кудряво выражаетесь.

— Могу и попроще. В годы войны меня, мальчишку, лагерные надзиратели в сибирских лагерях научили выживать, сами того не подозревая, выживать даже будучи обреченным на смерть. И за это я благодарен системе ГУЛАГа.

— Подарок, надеюсь, не связан с кипрскими или греческими лагерями?

— Шутите? Было прошлое и быльем поросло, так, кажется, говорят в России? Господин адвокат, не соизволите ли проехать с нами. Нужно зафиксировать дарственную.

— К вашим услугам! — почтительно склонил голову адвокат. Сказал что-то Папаиоану и, не попрощавшись, вышел из столовой…

Автомашина Василаке остановилась возле двухэтажного неброского дома, окна которого были густо увиты диким виноградом. Ни калитки, ни ограды возле дома не было, но их, очевидно, ждали. Навстречу Василаке вышел из дома служащий строительной фирмы в желтой униформе. Обменявшись парой фраз с Василаке, служащий подал ему связку ключей и папку темного цвета.

— Нам осталось совершить ознакомительную экскурсию! — С лица Василаке не сходила довольная улыбка. Генералу показалось, что непредсказуемый хозяин богатой виллы весьма доволен. Василаке осторожно взял генерала под локоток и повел вглубь дома. Адвокат смиренно последовал за ними.

Когда они осмотрели жилые и подсобные помещения первого этажа и стали подниматься по витой лестнице с резными балясинами на мансарду, генерал не вытерпел:

— Дом — мечта! Только объясните, пожалуйста, почему именно мне вы показываете эти богатые хоромы?

— Неужели так трудно понять: хозяин обязан осмотреть вновь выстроенное здание, сделать замечания, которые немедленно будут устранены фирмой.

— Хозяин? Кто, извините, тут хозяин?

— Вы, генерал.

— Я не ослышался, вы дарите этот дом мне? — Кажется, до его сознания начало доходить сказанное Василаке, и этому поступку просто не имелось объяснений. Первым желанием генерала было взъяриться, но, взглянув на прямо-таки счастливое лицо Василаке, он смолчал, ожидая продолжения странной истории: в наши дни столь щедрые и необъяснимые подарки не встречаются даже в сказках. Очевидно, что это была очередная ловушка.

— Примите документы, господин генерал, а также уверения в почтении. И последние две маленькие формальности.

— Какие? — насторожился генерал, чувствуя, что сейчас разорвется бомба, но, к счастью, ошибся.

— Мы впишем вашу фамилию в документы владельца дома, и я получу от вас расписку. Извините, я — банкир, деловой человек. Во всех делах должны быть законно оформленные документы, кстати, на двух языках.

— Скажите честно, ваш бесценный дар связан только с воспоминаниями или действиями господина адвоката и его друзей? Хотя… можете не отвечать, все равно правды я не услышу. Где нужно расписаться?

— Вот здесь и здесь, пожалуйста!

— Не знаю, как вас и благодарить! — Растроганный щедрым даром генерал протянул Василаке руку и пожал ее так, что хозяин невольно поморщился. В эти мгновения он ни о чем больше не думал, ушли в небытие здравые мысли о чести и долге, о б страшной каре за преступление, о том, что придет пора и ему предъявят спрос, обзовут гнусным оборотнем. А может и не назовут, может поможет российская палочка-выручалочка: авось да небось, пронесет. Ведь согласно статистике, только около 12 процентов преступников попадают за решетку, а остальные…

— Будем дружить, принося друг другу пользу и только пользу, — загадочно заключил Василаке.

Формальности завершились быстро. Вручил генералу ключи от дома и гаража, на дарственной оставил автограф: «Талантливым учителям от бездарного ученика». И поставил даты: «Сиблаг-Кипр, 1944–2006 год…»

Генерал бережно спрятал ключи и бумаги и сказал, не удержавшись:

— Вы сами не представляете, какой бесценный дар приобрели в моем лице. Ладно, где наша не пропадала! — И махнул рукой…

* * *

Василаке, едва переступив порог собственного дома, поспешил к телефону, набрал номер Ольги Михайловны. Заслышав ее грудной голос, с прфосом проговорил: «Мадам, можете спать спокойно, все улажено». С удовлетворением услышал, как Ольга несколько раз чмокнула в трубку, посылая поцелуй.

ГДЕ СКРИПКА?

Музыкант вернулся в свою комнату и, не теряя времени, стал собирать вещи. Пребывание на острове стало невыносимым, будто соловья заперли в клетку. Потом, почувствовав беспокойство, оглянулся на тумбочку, где обычно лежала скрипка. На Кипре краж не бывает, за свое сокровище Музыкант не опасался, подойдя к футляру, открыл его. Скрипки не было. На дне футляра белела записка: «Спустись на первый этаж, вторая дверь от выхода. Есть важный разговор».

Теряясь в догадках, он сдержал эмоции, присел к столу, подперев голову руками, задумался: «Что за штучки выкидывают мои хозяева? Шантажируют. Но в чем я могу быть им полезен?» Ничего разумного не приходило в голову. «Эх, если бы не скрипка, то… билет на самолет в кармане, взял бы на последние доллары такси, рванул бы в аэропорт». Тотчас устыдился собственных мыслей. «Волнуюсь за скрипку, а о друге, попавшем в странную ситуацию, забыл, а ведь он в худшем положении, чем я».

Сомневаться больше не приходилось: вся эта акция с приглашением их на Кипр была задумана ради того, чтобы вытащить писателя на остров. Однако нужно было выручать свое сокровище.

Музыкант торопливо спустился по широкой мраморной лестнице, отыскал нужную комнату, дверь ее была приоткрыта, словно ждала его появления. И правда, хозяин виллы — адвокат Эдуардас, проще говоря, Эдик, сидел в кресле, заложив ногу за ногу, рядом перекладывал на столе журналы Миша-островитянин.

— А, вот и вы, проходите, пожалуйста! — вежливо проговорил адвокат. — Присаживайтесь, нужно переговорить.

— Где моя скрипка? — как ни старался Музыкант казаться спокойным, его била мелкая дрожь, — вы ее попросту украли!

— Ну, зачем так грубо, — Миша повел широченными плечами. — Сбавьте на полтона ниже.

— Скрипка? — угрожающе проговорил Музыкант. Он впервые за долгие годы был столь решителен. — Пока не вернете мой инструмент, разговора не получится, а я обращусь в полицию.

— Мы тоже были намерены сделать это, — грустно усмехнулся адвокат, — верните украденные у нас деньги и тогда, возможно, разойдемся миром.

— Что вы несете? — возмутился Музыкант.

— Миша, голубчик, не посчитайте за труд, — с легкой ухмылкой проговорил адвокат, — наша пропажа, кажется, четко просматривается во внутреннем кармане пиджака этого вороватого музыканта. Ну и пара к нам заявилась: на вид культурные люди, а на поверку — жулье и хулиганье.

— Что вы себе позволяете? Вы… Вы… — Музыкант задохнулся от волнения, судорожно дернулся, замахал руками, как бы отгоняя наваждение. — Я прожил много лет, но такой наглости и клеветы не представлял. Видит Бог: я не взял чужой копейки!

— Будет вам врать-то! — охладил гневную тираду Музыканта адвокат. — Если ошиблись, извинимся. И к вашему сведению, здесь, на Кипре, не воруют, так что, кроме вас, деньги взять просто некому. Представьте себе, Миша, какую реакцию кипрской общественности вызовет сообщение прессы о том, что приглашенный из Москвы известный музыкант изобличен в краже денег у людей, которые его столь гостеприимно приняли.

— Сенсация! — нагло подхватил Миша. — Думаю, сведения о скандале дойдут до Москвы, до вашего госконцерта.

— Своим некрасивым поступком, — продолжал подливать масла в огонь адвокат, — вы нанесете жестокий удар и по русским предпринимателям, которые добровольно избрали своей второй родиной Кипр. А эти наши друзья такой пакости вам не простят. Так что у вас карта бита: куда ни кинь, всюду клин! — лицо Миши-островитянина было каменным.

— Вы — прожженные шарлатаны! — взвизгнул Музыкант, теряя выдержку. — Настоящие подонки!

— И за оскорбление честных людей вы ответите! — мягко отпарировал адвокат. Но… слово к делу не подошьешь. Сейчас проверим, кто из нас троих лгун! — Миша-островитянин протянул широкую лапищу к боковому карману концертного пиджака Музыканта и медленно, демонстративно, словно фокусник, вытянул конверт, тряхнул им, и на стол посыпались зеленые банкноты, тыльной стороной ладони придвинул их адвокату.

— Оказывается, мы не ошиблись, — изображая на сухом лице удивление, проговорил Миша. — Эти туристы совсем обнаглели.

— А еще интеллигентный человек, — укорил Музыканта адвокат. — Что вы теперь запоете? Точно, мои деньги. Как сейчас помню, в бумажнике находилось сто пятьдесят двадцатифунтовых банкнот. Мне страшно стыдно за вас, господин скрипач. Но… полиция у нас дотошная, она живо разберется с приезжими уркаганами, в какие бы одежды они не рядились.

— Ну и жулье! — только и смог выдохнуть Музыкант. — Банда! Настоящая банда! — Он не мог найти подходящих для оправдания слов. Лицо его мгновенно посерело, казалось, еще мгновение — и он разрыдается в голос, как истеричная женщина. Но, сглотнув слюну, Музыкант сказал достаточно твердо. — Неужели вы думаете, что полиция поверит вашим дешевым трюкам? Где доказательства моей вины? Ваши показания — просто блеф!

— На Кипре, как во многих цивилизованных странах, к следствию принимаются видеозаписи, как вещественное доказательство.

— Допустим, где они? — Музыкант цеплялся, как утопающий за соломинку.

— Сцена вашего обыска записана. Миша, будьте любезны, прокрутите кассету.

— Не нужно! — замахал руками Музыкант. — Все равно вам не поверят.

— Почему же? — Адвокат не повышал голоса. — Мы — честные предприниматели, а вы — бывший алкоголик и, как нам стало известно, почему-то вы, классный музыкант, скрывались на зверобойном судне от властей.

Музыкант поднял на своих мучителей глаза, полные слез, он был окончательно сломлен.

— Отпустите меня, пожалуйста, в Москву. Или скажите, что я должен для вас сделать. Ведь есть какая-то цель? Поверьте, я по горло сыт и Кипром, и «конвертом» с валютой, и вашими прочими фокусами. Я ненавижу скандалы.

Адвокат и Миша переглянулись, довольные друг другом. Примитивная обработка этого мягкотелого интеллигента сразу же дала блестящий результат. Музыкант оказался «жидок на расправу».

— Итак, что вы хотите?

— Быстрей улететь отсюда на родину.

— Разве мы возражаем? Пожалуйста, улетайте или уплывайте, — с легкой издевкой проговорил тот, что называл себя адвокатом. — Скатертью дорожка. Но, вы — умный человек, и правильно поняли: мы просто так ничего не делаем. В этой жизни за все приходится платить.

— У меня нет никаких сбережений.

— Деньги? Зачем? — Миша и адвокат стиснули Музыканта с обеих сторон, горячо задышали в лицо, — нам деньги не нужны.

— Умоляю! Отойдите! У меня предрасположенность к аллергии, мне трудно дышать! Что же вам от меня нужно? Хотя… принимаю любые условия, но, учтите, вы заставили пойти на это силой! — Музыкант в эти мгновения и впрямь готов был на все, в глубине души чувствовал закипающий стыд за жалкое поведение, за то, что предавал друга, но продолжал надеяться на авось.

— Слушайте внимательно! — Адвокат сделал знак, и Миша отступил от Музыканта. — Прибыв в Москву, сделаете заявление о том, что писатель Банатурский задержан неизвестными на Кипре при невыясненных обстоятельствах, мол, я только слышал, что он учинил драку, попал в госпиталь.

— Это все? — Музыканту эта плата за измену показалась слишком легкой.

— Есть еще одна деталь, — Миша занял место адвоката прямо перед лицом оробевшего Музыканта, — ни единой живой душе вы не расскажете о нас, о нашем местопребывании, о ложном вызове, словом, мы с вами не встречались, провели два концерта и вернулись домой. Кстати, вот деньги, обещанные за два концерта, — адвокат протянул Музыканту конверт.

— Благодарствую! Иудиных денег мне не нужно! — с достоинством проговорил Музыкант. — И без денег я продал друга!

— Вот и заметано! — не скрывая радости, сказал Миша, — да, скажите, кроме нас, кого еще вы видели на этой вилле?

— Двоих служителей или охранников, они доставили нас сюда из аэропорта, больше… — Музыкант пожал узкими плечами. — Кажется, тут водятся привидения, к счастью, я их не видел. Что ж ваши условия принимаю, разрешите уйти?

— Гуд бай! — помахал ручищей Миша. — Летите в свою столицу несостоявшегося коммунизма, однако не забывайте о нашем договоре. Наверное, догадались, какие у нас длинные руки, найдем и под землей, и даже на Травейских островах.

— А писатель?

— Он временно пропал.

— Человек не иголка, как он мог пропасть?

— О, пропадают сотни людей, тысячи, — ухмыльнулся адвокат, — физические водовороты, загадочные вихри, временные ямы и щели между измерениями. Однажды в воздухе буквально растворился батальон британских солдат, исчезла целая эскимосская деревня, а разве не исчезло судно «Алеут Зайков», на котором вы ходили на зверобойный промысел?

— «Алеут Зайков»? — оторопел Музыкант. — Об этом-то вы откуда знаете?

— Мир слухом полнится, — адвокат и Миша переглянулись, видимо, Эдик ляпнул лишнее, но тотчас нашелся, — об этом написано в романе вашего Банатурского «Люди и звери».

— Хорошо, хорошо! — заторопился Музыкант. — Скажите, я могу попрощаться с другом?

— Пару ничего не выражающих фраз, о нашем сговоре — молчок. И совет на будущее: с писателем лучше всего порвать дружбу под благовидным предлогом, так будет лучше и для него, и для вас, поверьте. Разойдитесь красиво…

ИГЛЫ В ТЕЛЕ ТЕЛЕНКА

Бывает так: привяжется назойливый мотивчик и никоим образом от него не отделаться. Я, глядя на лазурное, искрящееся море, видел перед глазами нелепую картину: сердце не то теленка, не то барана, сплошь утыканное иголками. Закрывал глаза, чтобы избавиться от видения, но… все равно передо мной на фоне сказочного моря ярко, отчетливо виделось злосчастное сердце в иголках. Наверное, опять надвигалось нечто злобное, опасное. Вспомнилось, как северные шаманы, чтобы разделаться с врагами, заостряли пучки стрел, втыкали их в нерпу или лахтака, ехали на упряжке к стойбищу или стоянке своих врагов и просто направляли отточенные стрелы в их сторону. И приходили страшные муки к ничего не подозревающим людям.

Во всяком случае, ничего хорошего это видение мне не сулило. Но… готов был на любые испытания, лишь бы избавиться от томительного необъяснимого ожидания. Для чего я здесь? Почему нет объяснений, одни намеки. И уже не радовало сказочное море, гирлянды роз, обильная еда и питье. Верно говорят, что нет ничего хуже, чем ждать и догонять.

…Без стука и предупреждения одновременно отворились массивные двери с медными ручками. Я вздрогнул не только от неожиданности, но и оттого, что лично запирал дверь на ключ. Предо мной, как богатыри из сказки, предстали благоухающие розовощекие молодцы. Одного я уже довольно прилично знал. С Мишей-островитянином учинил стычку, так плачевно для меня закончившуюся. Второй мужчина был по-своему колоритен: дорогое золоченое пенсне, цветной жилет на одной бриллиантовой пуговке, раздвоенный подбородок. «Гости», не здороваясь, по-хозяйски расположились в креслах.

— Вы горели желанием познакомиться с хозяином этой виллы, — заговорил первым Миша, — я выполнил просьбу. Хозяин перед вами, прошу любить и жаловать! — указал на своего спутника. — Это мой друг детства, сын крупного предпринимателя, да и сам хороший адвокат.

— Приятно познакомиться, — пробормотал я. — Как вас зовут?

— Охотно откликаюсь на имя Эдуардас, для вас просто Эдик. Кажется, гожусь вам в сыновья. — Адвокат, лучезарно улыбаясь, привстал, протянул мне руку.

— Хорошо, что вы пришли, — вяло пробормотал я, вспомнив про навязчивое видение.

— Вы извините нас за неприятности, которые выпали на вашу долю в моем доме. — Будь у адвоката с собой шляпа, он непременно снял бы ее передо мной. — Неопределенность действительно затянулась.

— Да, да, очень затянулась! — я и впрямь обрадовался визиту хозяина. — Вы обо мне, оказывается, почти все знаете, а я о вас…

— Миша рассказал мне, что вы с готовностью откликнулись на предложение помочь с изданием ваших книг, но любой договор предполагает обоюдную выгоду, не так ли?

— Понимаю. На какую иностранную разведку мы с вами будем работать? — полушутя спросил я.

— Мне нравится, что вы не лишены чувства юмора, — четко разделяя слова, произнес адвокат. — Что такое шпионаж в наше время? Химера! Сегодня быть шпионом и разведчиком непрестижно и крайне невыгодно.

— Что верно, то верно!

— Ваша страна открыто торгует государственными секретами и лихо продает на выставках и аукционах новейшие разработки оружия, технологии. Нет, уважаемый писатель, мы вас в шпионы не приглашаем.

— В таком случае, какое может быть у нас взаимовыгодное сотрудничество: я гол, как сокол, старик, почти развалюха.

— Ничего себе развалюха, — весело подхватил Миша, — по утрам двухпудовой гирькой балуетесь.

— Минуточку, минуточку, — осененный внезапной догадкой сказал я. — Теперь туман начинает рассеиваться, выходит, ваши «шестерки» посещали мою российскую квартиру, обыскивали ее?

— Как вы додумались до эдакой ереси? — Миша бросил быстрый взгляд на адвоката.

— Откуда тогда вы знаете о моей двухпудовой гире? — Кажется, я попал точно в десятку. Возникла пауза, похожая на замешательство. Мгновенно оценив ситуацию, я проговорил, выручая Мишу: — Извините, я неостроумно пошутил.

— Мы так и подумали, — сухо согласился со мной адвокат, он не сразу нашел прежний покровительственный тон в разговоре. Все! Каждый у себя в уме сделал на этом проколе зарубку. Я мысленно приказал себе больше не острить, не ввязываться в словесные словопрения. Пусть хозяева сами прояснят ситуацию, а я постараюсь извлечь из этого пользу.

— Итак, мы вам предложили многое, а от вас, для начала, хотим получить крохотный аванс — досье.

— Какое досье? — я попытался изобразить удивление, хотя сразу понял, о чем идет речь. Предположение подтверждалось: мое досье, его поиски в старососненской квартире, вызов на Кипр — звенья одной цепи.

— Досье на членов экипажа зверобойного судна «Алеут Зайков», — вежливо напомнил адвокат. — В интервью газете «Труд», кстати, благодаря ей мы и вышли на вас, прямо говорилось, что вы в последнее время увлеклись сбором сведений о бывших зверобоях. И… предупреждая ваш следующий вопрос, поясню, — нас это тоже интересует, позже поймете, почему.

— В Арктику в те годы за моржами и китами ходили суда десятков стран.

— Но только «Алеут Зайков», — начал, было, Миша-островитянин, но адвокат вновь недовольно поморщился, и Миша замолк.

— Продолжайте, Банатурский!

— Зачем было обставлять все столь таинственно? Эка ценность — досье. Зашли бы в мою квартиру на рюмку водки, на худой конец, позвонили бы.

— Легко, совсем несовременно вы живете, господин писатель! — слегка покачал головой адвокат. — Прямой дорогой идете к цели, минуя лабиринты, сети, загадки. Однако давайте по порядку, мой друг.

— Я вам не друг! — встрепенулся где-то внутри притихший, было, бесенок.

— Ради Бога, не начинайте все сначала! — поморщился адвокат. — С вами очень трудно иметь дело. Я был обнадежен началом разговора. Итак, нам нужно досье!

— Уверяю вас, господа киприоты, в моем, так называемом досье, нет абсолютно ничего интересного. Ни-че-го! Просто однажды меня посетила идея: проследить, кем стали те неординарные зверобои, которые лет тридцать назад рискнули пойти в опасный промысел на морского зверя. Надеялись разбогатеть, но…

— Вы обнаружили всех членов экипажа?

— О, нет! Всего шестерых. И потом… разговор наш мог бы быть более предметным, знай я, с какой именно целью вы хотите получить мое досье.

— Давайте, господин писатель, придерживаться правил вежливости. Мы задаем вопрос, вы отвечаете нам. Иначе мы до осени с места не сдвинемся. — Адвокат оказался настырным и очень последовательным.

— А время, как я понимаю, вас поджимает?

— Время — капитал! — с пафосом воскликнул адвокат. — А вы… с помощью кулаков проблемы не решить. — Адвокат сверкнул стеклами пенсне. Стекла эти были странными: я не мог видеть глаз адвоката, зато он прекрасно рассматривал меня в упор.

— Миша, простите меня за горячность! — я протянул руку человеку, коего принял поначалу за привратника. — Не выдержал одиночества.

— Бог простит! — откликнулся Миша-островитянин, однако пожал протянутую руку.

— Но, вернемся к досье!

— Пожалуйста, — меня начал занимать этот разговор. Сам не представлял, чем мог заинтересовать людей на острове Кипр мой дневник, досье, вырезка из газеты «Труд», — ваши люди, побывав в моей российской квартире, наверное, не обратили внимания на пяток «общих» тетрадей, подшитых суровыми нитками. Тетради лежали в чулане, среди старого тряпья.

— Коль вы такой догадливый, — снова взял в свои руки нити разговора адвокат Эдик, — смею заметить, что в тех тетрадях была некая абракадабра, кроссворды что ли.

— Я — любитель всяческих туманов, именно поэтому я, на всякий случай, самые интересные факты зашифровал, кстати, шифр — мое изобретение, он не похож ни на один из применяемых спецслужбами.

— О, вы, оказывается, более ценный кадр, чем мы предполагали, — улыбнулся Миша-островитянин. — Итак, зачем вы зашифровали обыкновенные сведения?

— Не ищите потайного смысла! — небрежно отмахнулся я. — Шифрование — мое давнее хобби. Но… если вам это так необходимо, я готов продиктовать на магнитофон то, что помню, дать сведения о членах экипажа, которых мне удалось отыскать. Не сомневайтесь, пока на свою память не жалуюсь.

— Прекрасная мысль! — воскликнул адвокат. — Водили на вокруг да около, а все было так просто. — Адвокат подошел к холодильному шкафу, достал пластиковую бутыль с минеральной водой, налил полный, до краев стакан, стал пить, словно остужая себя, чтобы не закричать от радости. — Итак, мы договорились: завтра вы наговорите на магнитофон все, что вам известно о ныне живущих бывших членах экипажа зверобойного судна «Алеут Зайков».

— Я могу начать даже сегодня! — уступая им одну позицию за другой, я догадался, что весь наш разговор «пишут», не зря и Миша-островитянин, и адвокат так тщательно подбирали слова. Сам не до конца понимал, зачем это делаю, словно охотник завлекал дичь в такие дебри, из которых не представлял, как буду выбираться. Само собой разумеется, что моими скупыми сведениями они вряд ли будут удовлетворены.

— Не стоит пороть горячку, — заметил адвокат. — Вы пока соберитесь с мыслями, отдохните от нашей болтовни, настройтесь на рабочий лад.

— Разумно, — скромно согласился я.

Адвокат протянул мне руку, я с легким сердцем пожал ее, стараясь не думать, какие последствия ожидают меня вслед за этим почти дружеским рукопожатием.

— Минуточку, минуточку! — охладил я радостный пыл собеседников. — Хороший конец — делу венец, а мы пока играем в одни ворота. Я тоже хочу получить свою долю.

— Банатурский, — изумился Миша-островитянин, — вы что, запамятовали: вы отдаете досье, мы — план подземной Москвы, естественно, копию плана?

— Помню, но… не держите меня за круглого дурачка, — упрямо возразил я, пытаясь заглянуть в будущее, проникнуть в далеко идущие планы русских киприотов, — вы же сказали: это — начало долгого и взаимовыгодного сотрудничества. Я, как выразился хозяин почтенного дома, писатель, беден, как церковная крыса, поэтому…

— Ваши конкретные условия? — деловито произнес адвокат. Казалось, он готов был заплатить, не торгуясь, любую сумму. — Назовите ваши условия, и мы обсудим их.

— Нас с Музыкантом пригласили сюда, на остров, якобы для публичных выступлений. На родине я, как член союза писателей, получаю за часовое выступление…

Мои наглые требования перебил телефонный звонок. Миша-островитянин переглянулся с адвокатом. Эдик кивнул головой, и Миша взял трубку, затем тотчас передал ее адвокату. Эдик вдруг вытянулся в струнку, будто на другом конце провода был, по меньшей мере, премьер-министр Греции. Почтение и подобострастие застыли на его лице. Короткий разговор шел на непонятном для меня языке.

— Боже! Какие важные люди нам звонят! — съехидничал я, отлично понимая, что адвокату, да и Мише-островитянину сейчас было не до моих плоских шуток. И точно: Миша показал мне здоровенный кулачище. — Что за манеры! — притворно удивился я, не спуская глаз с благоговейного лица адвоката. — С кем это адвокат беседует, если не секрет?

— С королем! — совершенно серьезно ответил Миша-островитянин, загородив рот ладонью. Он также не спускал глаз с шефа.

— На каком, интересно, языке? — на душе у меня полегчало. Сделка, которую мы почти оговорили, меня вполне устраивала: получить кучу денег ни за что было огромной удачей. Старался не вникать в глубь их планов, зачем им досье.

— Вы что, не слышите, — наклонился ко мне Миша-островитянин, — я поясняю: шеф говорит на новогреческом.

Вернув трубку Мише, адвокат Эдик обернулся ко мне. Лицо его отражало целую гамму чувств: от решимости до испуга. Я сразу понял: разговор с невидимым собеседником касался моей скромной персоны.

— Сейчас, господин Банатурский, мы втроем поедем в гости к одному из самых влиятельных людей нашего демократического острова.

— Он — человек состоятельный?

— Не говорите глупостей! — обрезал адвокат. — Влиятельные люди нищими не бывают. Итак, господин писатель, прошу вас запомнить: во время беседы никаких лирических разглагольствований, никаких ваших хохмочек не употреблять. Каждая минута этого человека стоит очень дорого.

— Что же, мне молчать и слушать?

— Ваше дело слушать и отвечать на его вопросы. Односложно: «да», «нет».

— А что за деятель, к которому направляемся — губернатор, известный писатель?

— Меньше вопросов, Банатурский! Одно скажу: нас ждут там, куда опаздывать не рекомендуется! — Миша первым шагнул к выходу. — Ну, как говорят у вас в России, ни пуха, ни пера, ни острого топора!

— К черту! — отозвался адвокат, усаживаясь на «руководящее» место рядом с водителем…

КАК НАС УЧИЛ ТОВАРИЩ ЛЕНИН

И снова я мчался по Кипру, не зная куда. Боковые стекла «симки» имели особые свойства: сопровождающие видели меня отлично, зато я не видел ни сидящих впереди, ни пейзажа, ни дороги.

Закрыв глаза, стал мысленно готовить себя к самому худшему. И поймал себя на мысли, что исчезло навязчивое видение — сердце теленка, утыканное иглами. Да и мои дальние предки, женщина-шаманка и воин-наемник, вестники опасности, не появлялись. Это был добрый знак.

Чтобы скоротать время, я начал представлять будущего собеседника. Несомненно, он очень богат, иначе не стали бы вытягиваться в струнку, даже когда разговаривали с ним по телефону, не бедные мои бывшие соотечественники, а коль богат, значит всесилен…

Когда наша автомашина остановилась, подбежавший служитель распахнул дверцы, голова моя закружилась, как в полдень воскресного дня в ГУМе. Правда, была существенная разница: в ГУМе голова кружилась от спертого воздуха и духоты, здесь, наоборот, от опьяняющих запахов. Наверное, это могло показаться неприличным — я долго не решался отходить от машины, не мог сдвинуться с места. Адвокат и Миша не торопили, кажется, они меня понимали: мы находились в Эдемском саду, не иначе. Где еще можно было увидеть эдакую благодать?

Человек привыкает к постоянству и в соответствии с ним судит о природе, хорошо ему знакомой, вот и я, в который раз, дал волю своей буйной фантазии и… промахнулся. Судил со своей российской колокольни. То, что предстало перед моим взором, не укладывалось в сознании: на взгорке, перед самым берегом моря, стоял белоснежный дворец, окруженный апельсиновыми рощами и фигурными клумбами белых, черных и красных роз. Над куполом дворца парили чайки, то и дело оглашая окрестности надрывными криками. Но более всего меня поразили огромные венецианские окна, вместо привычных стекол в них были вставлены резные мозаичные квадраты.

Навстречу нам не выскочили ни слуги, ни охрана, как это принято сейчас в России, где мало-мальски денежный туз считает престижным иметь телохранителя. Адвокат и Миша-островитянин наверняка бывали тут, ибо уверенно шли впереди меня по мраморной лестнице. Перед нами, словно сами по себе, отворялись и затворялись двери, больше похожие на расписные театральные декорации.

Всю дорогу до дворца адвокат и Миша наперебой рассказывали о многих достоинствах высшего лица, к которому мы направлялись. Буквально захлебываясь от восторга, они сообщили мне, что у некоронованного короля острова есть даже собственный остров в Тихом океане, а гостиниц и казино — не счесть и по пальцам, но особую славу господину Василаке приносят судостроительные верфи, которые расположены не только на Кипре, но и на материковой Греции, даже в Штатах.

В словах Миши и адвоката я уловил не только почтение, но и страх, самый настоящий, неприкрытый страх. Видимо, бывшие русские опасались за меня, боялись, что подведу их перед «королем», поставлю в неловкое положение, ибо в неуравновешенности моего характера уже имели возможность убедиться.

Пройдя анфиладу комнат, мы поднялись на второй этаж, в просторный холл, посредине которого бил фонтан и щебетали птицы, свободно летающие по холлу, благо огромные окна были раскрыты. Здесь к нам подошли двое молчаливых слуг и проводили до кабинета хозяина.

Мы остались в кабинете втроем. Нужно сказать, что ничего необычного я тут не заметил: мягкая мебель светлого цвета, огромный полированный стол, на нем не было абсолютно никаких бумаг, даже чернильного прибора и телефона. Правда, я заметил в углах кабинета электронные трубки — наблюдатели и сторожа здешних богачей. Из-за легкой портьеры неслышно появился служка, внешне похожий на генерала, и сказал по-русски:

— Располагайтесь, господа! Садитесь ближе к столу. Хозяин сейчас придет! — И величавой поступью удалился.

— Вы ничего не забыли? — шепнул мне адвокат. — Никаких разглагольствований, только «да» и «нет».

Я кивнул головой, чувствуя, как робость змеей вползает в душу. Если эти прожженные дельцы и довольно богатые люди побаиваются хозяина, то что же оставалось мне, грешному? Но совсем испугаться я так и не успел. Отворилась боковая, почти незаметная вначале дверь, и в кабинет вошел невысокий, полноватый человек в отлично сшитом белом костюме, с карими навыкате глазами. Несмотря на явно почтенный возраст, голова господина Василаке была черным-черна, ни единого седого волоска.

Едва заметно кивнув нам, Василаке величественно опустился в кресло, положил руки на блестящую поверхность и стал откровенно разглядывать меня, ничем не выдавая своих чувств.

Я тоже глядел на него, забыв про робость и про своих настороженных спутников. И ловил себя на глупой мысли, что где-то уже видел этого человека. Сознавал, что это полнейшая глупость, однако отделаться от этого ощущения был не в состоянии. Ну, просто очень знакомое лицо: и волосы, и глаза, и даже манера говорить, и походка. Попытался отрешиться от навязчивой мысли: «Думай о том, как выбраться отсюда живым-здоровым, не навязывайся в знакомые «королю», они, как известно, с такими, как я, не знаются». И откуда я мог знать этого богатого грека? Абсурд! Грека? Господи! Боже мой! Мгновенно я покрылся горячим потом. Неужели такое возможно? Сердце словно столкнули с привычного места в груди, оно забилось где-то возле горла. Мною овладело ощущение нереальности.

«Спокойно, спокойно, товарищ Банатурский, — попытался успокоить я себя, — как нас учил товарищ Ленин, сосчитай до ста и тогда… Как я сразу-то не вспомнил: операция на черепе, мозговая травма. Отныне мне и не такое может привидеться».

Господин Василаке наконец-то отвел от меня глаза, что-то сказал моим спутникам по-новогречески. Адвокат, наклонясь ко мне, угодливо зашептал: «Господин благодарит вас за то, что нашли время посетить его. И очень просит сесть к нему поближе».

Поближе, так поближе. Робость моя прошла окончательно, только резко потяжелел затылок — явно поднялось кровяное давление. Еще бы ему не подняться — сплошные стрессы. Я встал, разминая задеревеневшие ноги, прошел по пружинистому ковру к столу «короля», сел и, как-то само собой, взгляды наши встретились, и мне отчетливо показалось… нет, опять за свое, хотя… готов был держать любое пари, что в глазах могущественного Василаке заблестели искорки смеха. «Надо мной, чудиком, насмехается, — подумал я, — наверное, больно жалко выгляжу». Эта мысль разозлила, придала мне смелости. Да и кто он такой для меня, чтобы благоговеть перед ним, как это делают мои бывшие соотечественники?

— Господа! — звонко и неожиданно даже для самого себя проговорил я, — переведите, пожалуйста, господину просьбу: если это возможно, пусть он повернет голову к окну.

Миша и адвокат недоуменно переглянулись.

— Опять взялись за свои дурацкие шуточки! — злобно прошипел Миша, глядя на меня, — мы же договорились, а вы… Переводить глупости я не намерен.

— И не нужно переводить! — вдруг сказал на чистейшем русском языке Василаке. — Почему бы не исполнить столь простую просьбу гостя? Видно, ему понравился мой профиль. — Василаке встал, повернулся к окну. Я тоже шагнул к нему и… едва не вскрикнул — от правого уха к шее «короля» тянулся едва заметный шрам. Это был след от клыка моржа.

— Вот бы никогда не подумал! — вскричал я. — Чудны дела твои, Господи! — На меня накатило затмение, исчезли с глаз долой настырные мои спутники, испарился кабинет, остался только шрам на щеке господина Василаке. Все происходящее казалось нереальным, неправдоподобным, мне захотелось выскочить из кабинета, боялся, что обознался, но… Вася! Вася-грек! Клянусь матерью, это он!

Василаке молчал, может, наслаждался сценой свидания блудных сыновей, может, старался лучше разглядеть мое постаревшее лицо. Не знаю! Не знаю. Однако события начинали принимать дурной оборот. Появились охранники и вместе с моими недавними спутниками стали окружать меня. Я предупреждающе поднял руку, что-то громко заговорил, доказывал, просил, перечислял общих знакомых по зверобойному промыслу.

— Да замолчите вы, наконец! — рыкнул на меня адвокат. — Это же господин Василаке! Это — уважаемый на острове человек! Как вы смеете утверждать, что…

— Убей меня Бог, если я вру! — я машинально встал за спину хозяина, теперь взять меня им было не так-то просто. — Пусть он уважаемый на острове, только я могу сказать одно: это мой бывший товарищ Вася-грек!

— Ваши товарищи, Банатурский, — нетвердым голосом проговорил Миша-островитянин, — давным-давно на дне моря рыб кормят. Что вы себе позволяете?

— Просим прощения, господин Василаке! — подобострастно проговорил адвокат, даже руку к сердцу приложил. — Хотели как лучше, а вышло… Этот человек не совсем нормален после черепной операции, он очень агрессивен.

Как они ненавидели меня в эти мгновения! Будь их воля, Миша и адвокат мгновенно, без разговоров, скрутили бы меня, испинали, затравили собаками, швырнули бы тело с обрыва в море.

А Василаке молчал, с откровенным любопытством наблюдая за происходящим. Сомнение охватило меня: «Вдруг ошибся? Чего только в жизни не случается. Если это так, то я получу полный нокаут».

— Разрешите, мы удалим его? — заискивающе спросил Миша.

— Сядьте! — спокойно и твердо проговорил Василаке. — Оставьте Банатурского в покое. Никакой он не сумасшедший, а очень хороший и умный человек. Вы свое дело сделали, благодарю, побудьте пока в холле, а мы с глазу на глаз побеседуем. — Василаке произнес фразу вполне доброжелательно, однако она прозвучала, как приказ.

— Будет сделано! — Миша как-то странно взглянул на адвоката. Эдуардас отвернулся от сотоварища, оба направились к двери.

Когда за моими «покровителями» или «похитителями» притворились дубовые двери, господин Василаке — владелец судостроительной верфи, гостиниц, казино и целого острова в Тихом океане, коего, видать, как огня боялись бывшие наши соотечественниками, вышел из-за стола, как равный протянул мне обе руки, крепко обнял.

ВАСЯ-ГРЕК И ВАСИЛЬ

В ту пору я работал разъездным корреспондентом молодежной сахалинской газеты, и одним из первых заданий было такое: написать серию очерков о людях, которые трудятся «на самых дальних наших островах». Но перед отъездом случилось небольшое событие, которое и послужило толчком для поездки на Курилы.

На гастроли из столицы приехал знаменитый гипнотизер Вольф Мессинг. И прежде чем начать выступления в городах Сахалина, пришел в редакцию с одним желанием познакомиться, он был уверен: после знакомства газета даст ему отличную рекламу, хотя он в ней мало нуждался.

Вначале Мессинг рассказал, как он с помощью внушения ушел из камеры, куда был посажен по приказу Гитлера за то, что предсказал ему печальный конец весной 1945 года. Все это было так удивительно, что мы начали наперебой просить великого гипнотизера открыть нам будущее. Вольф Мессинг согласился и начал… начал с прошлого. Я был в глубоком сне, но слышал приглушенные голоса, видел смутные картины, прежде мне совершенно незнакомые: возле северного чума-зимника толпились одетые в шкуры люди, а посредине круга женщина с распущенными волосами, на голове ее был шаманский колпак, кружилась, как юла, набирая и набирая обороты, потом выкрикнула что-то бессвязное и упала замертво.

Потом в моем спутанном сознании стали чередоваться еще какие-то странные картины, но все пролетало столь стремительно, что я ничего не успел запомнить.

Когда открыл глаза, великий Вольф Мессинг стоял передо мной, лицо его было непроницаемо, но губы шевелились.

— Юноша! — сказал Вольф Мессинг, обращаясь ко мне, — ваша душа была на земле много-много раз, она закалена в неудачах, поэтому в нынешний ее приход вам будет сопутствовать большой успех. В двух прошлых жизнях вы были женщиной-шаманкой на северной земле и наемником-завоевателем.

Много в тот памятный вечер «наколдовал» мне Вольф Мессинг. Да и чудес натворил немало. Заставлял моих товарищей разговаривать на чужих языках, плясать, играть на пианино. Но я уже ничего не соображал, горел одним желанием уехать в командировку, предчувствуя поистине великие дела. Собираясь в дорогу, вспоминал слова Мессинга, что «земная жизнь опасна для любой души», но опасности в ту пору меня не страшили.

Первая остановка пришлась на остров Шикотан, что в переводе с аинского означало: «лучшее место на земле». Да, Шикотан был и впрямь удивителен и загадочен, все здесь было необычно. Внешне остров напоминал глубокую чашу, внутри которой располагался сам поселок, а приподнятые края острова были похожи на поля широкополой китайской шляпы, они оберегали Шикотан от морских волн. В тихих шикотанских бухтах во время жесточайших тихоокеанских ураганов обычно укрывались и советские, и иностранные корабли как гражданские, так и военные.

Во время первого знакомства с островом меня не покидало странное ощущение, будто бы я здесь уже когда-то бывал. Заросли желтого бамбучника, скалы-кекуры, отсутствие деревьев, зато травы… было такое ощущение, что я уже бродил в этих травяных джунглях, спутать травы с деревьями просто не мог, ибо только тут, на Курилах, травы были подстать деревьям. В высоту они двух-трех метров, и, когда по травяным зарослям ехал пограничный наряд на конях, были видны лишь околыши зеленых фуражек.

Меня сразу же заинтересовали странного вида суденышки, стоявшие на якорях в середине шикотанской бухты. Даже при полном штиле их раскачивало из стороны в сторону. Издали эти суденышки походили на бочонки, плавающие плашмя на воде.

Шикотанская гостиница, где я с большим трудом устроился, носила, как все вокруг, экзотическое название «лучшее место на земле». Это было чисто японское сооружение оставшееся от самураев: приподнятые края крыши, раздвижные дверцы в комнатах. У дверей каждого номера лежал коврик, под него клали ключи от комнат, рядом ставили грязную обувь.

Моим соседом по номеру оказался парень богатырского роста и телосложения. Ему здесь было крайне трудно жить — на такой рост японцы не рассчитывали, парню-бедолаге постоянно приходилось набивать шишки на голове. Соседа звали Василь, он приехал на заработки с Украины, завербовался на три года на китокомбинат, где трудился раздельщиком китов. Я знавал, что это за профессия: раздельщики паровой пилой обрабатывали кожу китов, затем с помощью паровой лебедки стягивали кожу с мертвого животного, распиливали тушу на куски, пригодные для варки жира и мяса. Варварская, скажу вам, профессия.

Итак, Василь, ради знакомства выставил на стол бутыль со спиртом (водку на Шикотане не пили ввиду того, что спирт завозить было экономичней).

— Дружка жду! — пояснил Василь. — Погоди малость. — Ждать пришлось недолго. Заявился и дружок Василя, худощавый, тоже мосластый подросток с глазами старика. Паренек до глаз зарос смолистым волосьем.

— Разрешите пришвартоваться? — весело сказал парнишка, доставая из сумки копченную красную рыбину, помахал ею в воздухе… Протянул Василю.

— Знакомься, — пробасил Василь, — я на ужин котлет наделаю, китовых. Зовут меня, Василь, а он, — кивнул на паренька, — просто Вася. Погоняла Вася-грек.

— Ты что, взаправду грек? — поинтересовался я.

— Так получилось, извини, родился греком! — Паренек был с чувством юмора.

— Грек так грек, — Василь приподнял бутыль над стаканами. — Да, а этот, — кивнул на меня, — из газеты, корреспондент. Ладно, «вздрогнем» по первой, за знакомство.

— Я, ребята, чистый не пью! Блокадник, мне нельзя жечь желудок.

— Нам больше останется, — хихикнул Вася-грек, — налей-ка ему жирку! — предложил Василю.

Василь, не спрашивая моего согласия, наполнил железную кружку до краев густоватой жидкостью, придвинул кружку:

— Подкрепляйся!

Я поднес кружку к носу, и меня обдало странным запахом, от которого малость замутило.

— Вонючая бурда! — сморщил нос.

— Сам ты бурда! — возмутился Василь, даже закусывать перестал. — Это китовый жир. Стаканчик дернешь, сразу станешь сыт, пьян и нос будет в табаке.

— Налей лучше пару глотков спирта…

После выпивки и закуски, состоящей из холодных китовых котлет, принесенных Василем из столовки, мы быстро разговорились.

— Братцы, а что это за игрушечные кораблики на рейде? Сам я — бывший краснофлотец, но таких уродин на воде в жизни не видел. — Однако мои собеседники остались равнодушны к моему вопросу.

— Кораблики как кораблики, — меланхолично ответил Василь, запихивая в рот китовую котлету размером с мою ладонь. — Торчат на рейде, никому не мешают.

— Тебе они до лампочки, а я интересуюсь.

— Валяй! А мы с дружком потолкуем, он, как и я, сирота. А кораблики, — Василь глотнул горячительной влаги из стакана, — в экспедицию Вася-грек скоро уйдет, на север, я один останусь, словом будет не с кем переброситься.

— А почему они и в штиль качаются, будто в шторм? — Я не стал сыпать соль на рану Василя, только подивился в душе странной дружбе «Пата» и «Паташона».

— Это наши кораблики, зверобойные, — пояснил Вася-грек, будь здоров, стойкие посудины.

Василь по-отцовски подтолкнул паренька, дескать, хватит лясы точить, ешь свежатину, в море солониной давиться будешь.

Мы продолжали пиршество, всего было как при коммунизме, которого никому из нас не дождаться, на столе — кушанья, одно другого экзотичней: красная икра, китовые котлеты, акульи плавники, запеченные в тесте. И много водки, точнее, разведенного спирта. Водку в основном потреблял Василь. Вася-грек мимоходом упомянул про зверобойные суда, разом выбив меня из колеи, — это была настоящая журналистская удача, крупный фарт — встретить на краю советской земли зверобойную флотилию, которая готовилась к промыслу. Вот бы написать о зверобоях в нашу газету!

— Я первый раз пойду в Арктику, — Вася-грек ослепительно заулыбался, — там, говорят, ледяные горы плавают, а вокруг них греются на солнышке зверюшки: морской заяц, тюлень, лахтак, даже морские слоны в Арктике водятся. И белые медведи.

— Погоди, Вася, — меня осенила запоздалая догадка, — выходит ты тоже зверобой?

— Угу! — важно ответил Вася-грек с туго набитым ртом. — Помощник моториста я.

— Ну, вы, друзья, даете стране угля, — разочарованно проговорил я, — зверобои должны быть вроде Василя, а ты… любой морж тебя одним махом проглотит. Не боишься на моржа нарваться? — Я в душе завидовал этому чернявому постреленку. Ишь ты, такой пацан — зверобой, а я, бывший моряк, — сухопутная крыса.

— Моржей я не боюсь! И белых медведей! — заулыбался Вася-грек. — Знаешь почему?

— Нет.

— Я же — моторист, а не охотник. А охотники нам позарез нужны, капитан Зайков ищет их на Шикотане. Он сказал: «Охотников мало, однако, сами зверя бить будем».

Какая возможность испытать себя, посмотреть арктические просторы, а в итоге написать серию очерков для своей газеты! Я мысленно попытался представить маршрут зверобойных судов. До Арктики от Шикотана, казалось, рукой подать. И вообще, тут, на Дальнем Востоке, все географические понятия как бы смещаются и смазываются для москвича или питерца остров Сахалин наверняка кажется краем света, краем, куда Макар телят не гонял. Сахалинцу такой дальней далью видится Курильская гряда, курильчанам же кажется, что край света — Арктика.

— Слушай, Васек, если это не секрет, кто у вас капитан? — осторожно начал я подступать к расспросу, чувствуя, как нарастает любопытство, ширится желание написать для своей «Молодой гвардии» о столь редкой профессии, как капитан зверобойного судна, страстно захотелось побывать на флотилии, готов был сорваться в ночь и плыть к их рейду хоть на арбузной корке.

— Пароходик наш называется красиво — «Алеут Зайков», — важно ответил Вася-грек.

— Откуда оно взялось?

— Сам капитан и придумал. Он — алеут. Он — капитан. Вот и получился «Алеут Зайков».

— Гениально! — воскликнул я. — Как это начальство ему разрешило такое учудить? — искренне удивился я. Вася-грек последней фразой подлил масла в огонь, и костер внутри меня забушевал таежным пожаром. Алеуты — народ редкий, они живут на крайнем севере, слывут отличными охотниками, в одиночку ходят даже на моржа, не боятся и белого медведя, но чтобы кто-то из них был капитаном судна, такого не слыхал.

— Ну и скучища у вас, братцы, — подал басовитый голос Василь, — может, лучше еще малость выпить?

— Дернем попозже! — отрезал я, продолжая усиленный допрос словоохотливого паренька. — Будь другом, расскажи еще что-нибудь про капитана.

— Коль просишь, почему не рассказать, — охотно согласился помощник моториста, на что здоровенный Василь сонно изрек: «Болтуны сошлись на ярмарке, пойду дрыхнуть, а вы языки почешите».

Кажется, наши желания рассказывать и слушать совпали удивительным образом. Вася-грек начал горячо, темпераментно живописать своего капитана, не жалея восклицаний и сочных красок. Я едва успевал записывать. По словам паренька с очень зорким глазом, капитан Зайков был самой удивительной личностью, с которой в последние годы сводила меня судьба. Удивительное дело: моряк, не умеющий плавать, но никогда не тонущий даже в полярных морях, сын шамана и отлично разбирается в навигационных приборах, из всех деликатесов моря предпочитает есть сырую рыбу, мороженое мясо морского зверя — строганину, нарезая мороженые стружки острейшим ножом, с командой разговаривает то тылгурашками — северными байками, то на вполне современном языке. А как он стреляет, чудо: попадает в пятикопеечную монету в воздухе.

Капитаны издавна в моем сознании были особенными людьми, не только у меня, но и у всех мальчишек вызывали острое любопытство и невольное восхищение и, конечно, зависть. Любой капитан был на голову выше сухопутного человека во всех отношениях. Капитаны — образованные, шикарные, отважные, всегда в тщательно отглаженной форме, с биноклями, с трубками, с золотистыми кортиками, а этот… комик, фраер заезжий, а не капитан арктического судна. Но, чем больше Вася-грек живописал о Зайкове, тем сильней разгоралось мое любопытство.

На следующее утро я вместе с Васей-греком отправился на судно. К счастью, Васю на пирсе уже поджидали два знакомых полупьяных «бича», промышлявших на старой шлюпке, они за бутылку «подбрасывали» моряков с берега на их суда, стоящие в шикотанской гавани.

Под методичное поскрипывание уключин, кажется, я задремал. «Бичи» на меня вообще не обращали внимания, лениво переругивались между собой, натужно гребли в четыре руки. Все было тихо и мирно. И вдруг наша шлюпка ударилась носом о подводный камень-голыш. Но я ошибся. Открыв глаза, ужаснулся: с правого борта прямо мне в лицо глядело морское чудище, поблескивая ослепительно белыми клыками-бивнями. Незнакомый мне зверь ловко зацепился этими бивнями за планшир шлюпки. В округлых глазах зверя не было злобы, скорее, просматривалось любопытство.

Глядя на чудище, молчали и «бичи». Никак не реагировал на это явление и Вася-грек. Так я впервые в жизни увидел «китового коня» — моржа. Ну, скажу вам, и морда была у этого зверя! Сморщенная дьявольская рожа, клыки, торчащие из-под верхней губы, украшенной жесткой бородой, — все это было, мягко говоря, страшноватым.

— Ну, как, корреспондент! — подал голос Вася-грек. — Симпатяга, правда?

— Красавец! Хорошо, не во сне привиделся.

Будто поняв, что именно о нем идет речь, чудище зашевелилось. По его жирному телу покатились кольца коричнево-ржавой шкуры. А я подумал: «За какие такие грехи Господь наградил моржа столь отвратительной внешностью?»

Морж еще раз сильно качнул шлюпку. Я замер, понимая, что зверю ничего не стоит опрокинуть нашу гоп-компанию в воду. Но почему-то зверь смотрел только на меня одного, глаза его быстро налились кровью. «Какого дьявола ему нужно? Может, оголодал?» Я сунулся, было, к своему вещевому мешку, пытаясь найти что-нибудь съестное, но морж вместо благодарности так ударил по борту, что мы с Васей едва не свалились в воду.

Неужели морж желает, чтобы я вернулся на берег? Предупреждает, что ли? Говорят, у дельфина нервных клеток больше, чем у человека, а про этих чудищ я вообще книг не встречал.

И тут Вася-грек протянул руку к уродливой морде. Хотел погладить зверя. Морж не возмутился, даже потерся башкой о борт шлюпки.

— Не бойся, корреспондент! — весело сказал Вася-грек. — Это же Кешка. Он ручной, «попрошайка». Тебя, как приезжего, Кешка сразу заприметил. Сахар у тебя есть в мешке?

— Конфетка. С материка. На случай качки.

— Отдай Кешке. Сразу поймет, что ты нищий, и отстанет.

Не теряя времени, я развязал шнурки вещевого флотского мешка, просунул руку вовнутрь, нащупал единственную шоколадную конфетку, прихваченную с Сахалина на всякий случай. И случай этот представился. Конфетка была жалкой, засусленной. Хотел, было, бросить ее моржу, но, почувствовал на себе взгляд Васи-грека, разломил конфетку пополам — очень хотелось пареньку попробовать лакомство. Половинку протянул Васе, вторую половинку бросил в раскрытую пасть моржа. Подумалось, зверь разозлится за столь малый дар, утопит нашу шлюпку, но… я не Иисус Христос, который пятью хлебами накормил пять тысяч человек.

Однако морж оказался умнее, чем я думал. Зверь, вероятно, понял: человек попался бедный, он вдруг отцепил клыки от планшира шлюпки, качнул ее пару раз, видимо, в знак благодарности, и исчез в глубине моря.

ВАСИЛАКЕ НУЖНО ДОСЬЕ

— Садись к столу, «начальник»! — улыбнулся господин Василаке. — Так, кажется, называл тебя наш незабвенный капитан Зайков в одна тысяча затертом году. — Наконец-то свиделись! — Василаке проделал некую манипуляцию на пульте, стоящем на полированном столике. И мгновенно гостиная начала преображаться: опустились из невидимых ниш легкие портьеры, закрыв наглухо резные венецианские окна, вспыхнул мягкий голубоватый полусвет, все предметы в кабинете словно приобрели иные очертания. Чуть слышно заурчали кондиционеры, и в гостиную буквально хлынул освежающий морской бриз.

Потом Василаке властным тоном сказал в невидимый мне микрофон несколько фраз, перешел ближе к мягким креслам с высокими спинками, жестом поманил и меня к себе. Удобно развалясь в креслах, мы вновь в упор взглянули друг на друга. Господин Василаке вблизи показался мне милым и вполне миролюбивым господином. Изучающе смотрел на меня, пряча улыбку. И рухнула стена между нами. Мне показалось, что не было за спиной тридцати лет разлуки, как не было роскошного замка, апельсиновых рощиц, моря цветов. По-прежнему сидели в тесном кубрике два симпатизирующих друг другу члена экипажа зверобойного судна — заезжий журналист и помощник моториста, недавний узник концлагеря Вася-грек.

— Ну, чего молчишь, рассказывай! — приказал Василаке.

— Не знаю, с чего начать, — признался я. — Кино у нас недавно шло. Про шпионов. «Как вас теперь называть?» — Фраза далась с трудом. Со времен Чехова мы пытаемся по капле выдавливать из себя раба, но… как были рабами, так и остаемся. Да и о какой свободе можно говорить, если всю жизнь дрожали от страха за свои шкуры, ибо тебя в любую минуту могли взять за шкирку и упечь на крайний север. «Был бы человек, а статья найдется!» — говорили в народе.

Честно говоря, только теперь я окончательно заробел. Куда девалась моя независимость, которой втайне гордился? Но кто осмелился бы бросить в меня камень, попав в столь странную историю?

— Как меня называть? — весело сказал Василаке. — Так и зови, как прежде, Вася-грек. Это даже экзотично. — Василаке наклонился в мою сторону. — Поверишь, Дылда, страшно надоели льстивые заискивания, притворство, поклоны. Боятся моей власти, моих денег, а я, не в пример вашим российским, не лезу в государственные органы, к теплому пирогу. Зачем? Из тени ярче виден солнечный свет и лунное затмение. — Василаке взглянул на меня: как реагирую? — А ты, Дылда, молодец, каким был, таким и остался. В наше время это редкость. Люди, как амебы, приспосабливаются к любым условиям. А ты, кажется, каменных хором за эти годы не нажил и счета в банке не имеешь.

— Все ты про меня, Вася, знаешь, даже неинтересно, нечего рассказывать. Нищий и есть нищий, даже если над головой имеется крыша.

— Слушай, Дылда, — спохватился Василаке, — как это в России говорят, «соловья баснями не кормят». Наверное, голоден?

— Не отказался бы от рюмочки коньяка и сладкого яблока.

— Пошли со мной, пообедаем, заодно, в спокойной обстановке и перетолкуем по душам. У нас есть, что вспомнить.

— Еще бы, целая жизнь промелькнула.

— Как тебе мои апартаменты? — Василаке на мгновение выглянул из своей сановитой «скорлупы», став обычным земным человеком. Почему бы ему и не похвалиться?

— Глядя на твою роскошную виллу, я, брат, вспомнил шикотанскую гостиницу, продуваемую насквозь, огромных японских тараканов, нашу первую встречу, знакомство с капитаном Зайковым. Счастливое все-таки было время!.. кстати, Вася, а этих господ, — я кивнул на дверь, за которой ждали меня адвокат и Миша-островитянин, — ты на обед не приглашаешь? — Можно было об этом и не спрашивать, но почему бы лишний раз не прояснить отношение босса к «шестеркам»? — Скажите, а они…

— Опять «выкаешь»? Мы же договорились! — мягко укорил меня Василаке. — А твои земляки подождут, им не к спеху. И в холле им есть, чем заняться. — Василаке спокойно отмахнулся от «новых русских», как от назойливых мух. Хозяину я, видать, понравился. Он ударил меня легонько по плечу. — Представляешь, как я рад тебя увидеть. К счастью, ты мало изменился, правда, раздобрел на худых харчах, а глаз все тот же — острый, не знаю — журналистский или зверобойный, да и седины явной не примечаю, а меня кое-где пробивается. — Господин Василаке погладил ладонью раздвоенный подбородок. Я заметил, что он машинально проделывал этот жест перед тем, как «выдать» важную фразу. — Писателем стал. Читал, читал твои опусы. — Завидев, как вытянулось мое лицо, признался: — Давно слежу за тобой, за твоим творчеством. Мои люди в Москве осторожно и ненавязчиво наблюдают за ростом писателя Банатурского. Даже кое в чем, признаюсь, посильно помогают.

— Помогают? — я, как последний жалкий пижон, разинул рот. Вот чего не ожидал, так не ожидал: Василаке интересовался моим скромным творчеством. Я-то, дурак, считал, что судьба повернулась ко мне сияющим ликом. Подумать только: за семь лет издать пять книг. Это либо талант, либо везение, либо… А что если жадные до валюты издатели были благосклонны к моим книгам из-за тайной опеки Василаке? В этом обязательно следовало разобраться. Если меня и впрямь материально опекали, то романы мои гроша ломанного не стоят.

— Не прибедняйся, дорогой начальник. К примеру, роман «Черный передел» отменно хорош, правдив, заграничному читателю показывает, что же в самом деле сталось с Россией. — Василаке доставляло особое удовольствие разыгрывать передо мной роль доброго волшебника, владеющего этой самой волшебной палочкой.

— Откуда ты мог читать роман? Его только в Москве и Киеве издавали.

— Из вашей столицы и переслали, — нисколько не смутился Василаке, — и жена моя слушала, правда, в переводе.

«Сплошной ребус, — подумал я. — Все перепуталось донельзя. На Кипре читают мой роман, ведут некую сложную игру, а я, простофиля, никак до сути не доберусь».

— Вася, будь другом! — как можно проникновенней проговорил я. — Скажи, кто меня на Кипр вызвал, «они» или «вы»? Извини, или «ты»?

Ответить Василаке не успел. Его остановил мягкий телефонный звонок. На крохотном пульте вспыхивал и гас красный сигнал.

— Международная! — пояснил Василаке. — Придется подождать. — Он вернулся к столику, на котором стояли разноцветные телефоны, взял плоскую белую трубку, похожую на пульт управления. Чуть приподнял, к уху прикладывать не стал. И тотчас, к моему изумлению, на крошечном экране высветился силуэт человека явно азиатского типа. И Василаке неожиданно для меня заговорил с абонентом по-японски. Это я понял по слову «конничива» и по тону разговора.

Кроме отдельных слов и фраз японского языка я не знал, хотя и жил два года среди японцев на Южном Сахалине, поэтому пока хозяин разговаривал, я воспользовался паузой и стал осматриваться, хотелось, наконец, окончательно придти в себя, расслабиться, попытаться предугадать ход дальнейших событий. Однако ничего путного в голову не приходило. Мысли крутились вокруг нашей первой встречи с Василаке. Сколько воды утекло, какие шутки сыграла с нами жизнь. В подлунном мире все давным-давно открыто. И построено буквально все на двух противоположностях: «да» и «нет», свет и тьма, нищета и богатство, сила и слабость, болезнь и здоровье, «за» и «против», ум и глупость. Даже на том свете две грани: ад и рай. Так и у нас: Василаке был гоним и беден, стал знатен и богат. Отныне он не тот черноголовый помощник моториста, юнец, которого жалела и подкармливала вся команда. А тогда… зверобои, люди бывалые, прошли Крым и Рим, воду, огонь и медные трубы. Они-то понимали, что значит провести два года в концлагере, да, вдобавок, в советском лагере, за спинами которого ГУЛАГ. Теперь судьба повернулась к Васе сияющим ликом. Люди, подобные господину Василаке, нынче зовутся «сильными мира сего», хотя обычно предпочитают сами находиться в тени, зато по мановению их пальца, по их указке меняют президентов и правительства, устраивают под самыми благовидными предлогами перевороты. О, люди-тени — самые страшные злодеи. Недаром эти тайные рыцари плаща и кинжала всегда представлялись нам людьми без чести и совести, ибо как может богач, капиталист, быть честным? Честные только бедные, угнетенные и… большевики.

Прошли годы, пропагандистские истины давно забылись. Так, Василаке приятно разочаровал меня. Капиталист, угнетатель, а какой приятный человек и собеседник, не утратил способности быть простым и приветливым, помнил добро.

И еще одна истина припомнилась мне: все уравнено, взвешено, там, наверху: кто в детстве или юности перенес много страданий, в зрелом возрасте или старости все возместится сторицей, и, наоборот, у кого было счастливое детство, придет печальная старость. И еще: если в семье кто-то из родителей рано умер, дети обязательно доживут и свои, и родительские годы. Недаром сказано философами: добра и зла в природе одинаково. Жизнь — полосатая зебра, периоды счастья чередуются с циклами бед и поражений.

…Экран над аппаратом Василаке наконец-то погас. Хозяин положил трубку на золоченый рычажок, кивнул мне, как доброму другу:

— Ну, Дылда, айда в столовую, пока меня снова не затребовали, — Василаке прекрасно говорил по-русски, не забыл язык.

В просторной столовой, точь в точь скопированной с Овального кабинета Президента Соединенных Штатов, благоухали цветы, в углах — огромные напольные вазы, цветы были и на столе, и на подоконниках. Но особенно великолепен был стол, сервированный на три персоны. Я подумал, что с нами будет обедать жена хозяина, но, скорее всего, Василаке ждал важного гостя и хотел меня с ним познакомить.

— Обрати внимание, Дылда, — мягко проговорил Василаке, — этот стол необычен для вас, россиян. Смотри, например, тебе нужно достать салат с другого конца стола. В России просто просят передать тарелку, а у меня… — Он ловко крутанул стол и остановил его в том месте, где было нужное блюдо.

— Удобно и практично, — заметил я, оглядывая стол, чувствуя, как зарябило в глазах — столько тут было кушаний. А посуда… тарелки, чашки, блюда, изогнутые вазочки и крохотные пиалки — настоящий музей хрусталя, фарфора и фаянса. Я не мальчишка с безымянной улицы, прожил долгую, интересную жизнь, всякого нагляделся, но подобной, бьющей напоказ роскоши, видеть еще не приходилось.

Однажды, находясь в служебной командировке в Китае, мне довелось обедать в храме пекинского парка Ихеюань. В столовой легендарной богини Нюивы, той самой, которая, по преданию, заделала дыру в солнце, спасая землю, нам к столу подали ровно тридцать три блюда. Но, клянусь, на обеде у господина Василаке блюд было явно побольше. Я никак не мог понять, к чему эта демонстрация — причуды богача или нечто иное.

— Не подумай, дружище, будто я каждый раз так обедаю! — Василаке легко прочел то, что было написано на моем лице. — Сегодня — воскресенье, вот и решил побахвалиться перед тобой, оказать искреннюю любезность. Догадываешься, почему?

— Понятия не имею! — Я пожал плечами. Кто их разберет, богачей. Жизнь их за гранью моего понимания.

— Сначала признаюсь: сегодня утром, ожидая твоего прибытия, я неожиданно припомнил крохотный эпизод тридцатилетней давности.

— Любопытно.

— Я вез тебя на шлюпке к зверобойному судну. Помнишь? Потом вынырнул прирученный морж Кешка.

— Отлично помню. Ну и что же дальше?

— Ты разделил единственную конфетку между мной и моржом-попрошайкой, себе не оставил. Крупное видится через мелочь.

Боже мой милостивый! Неужели даже такую мелочь Василаке вспомнил! Глаза мои наполнились слезами. Этим воспоминанием Вася-грек ударил меня под дых, я не в силах был выговорить ни слова. Для молодого эти слова прошли бы мимо ушей, но с годами люди становятся сентиментальными.

— Да, ты меня очень растрогал, — признался я, — однако, какая связь между шикарным обедом и той замусленной конфеткой?

— Самая отдаленная, но памятная. Во время войны, как ты знаешь, я отбывал срок в сибирском лагере. И моим соседом по нарам был старый немец, ранее работавший в Коминтерне. Умный был до невозможности. Питались мы с ним морожеными капустными листьями, картофельной шелухой. И немец тот однажды выдал удивительную истину: «Вася, представь себе, что ты каждый день, с утра до вечера, ешь мясо — жареное, тушеное, котлеты, колбасы. Очень скоро к такой еде привыкаешь. И что же? Исчезает праздник вкуса. Даже если я выберусь отсюда живым, то буду питаться шесть дней в неделю по-лагерному, как привык, а на седьмой день стану устраивать для себя этот… праздник вкуса… Мудрый тот немец умер с голоду, а я… — Василаке замолчал, видимо, разволновали его воспоминания.

— А ведь и впрямь мудрая истина: праздник вкуса! — Я давал хозяину возможность придти в себя. Василаке понял это, приветливо кивнул мне.

— Ты прав, дорогой Дылда. Я исполняю заветы того мученика: всю неделю питаюсь, как попало, ем овощные салаты, фрукты, легкие блюда. А в воскресенье к столу подают самое изысканное. Шесть дней готовлю желудок к празднику.

Договорить Василаке не успел. Без стука отворилась дверь, вошел высокий, сутуловатый старик в темных модных очках, на нем был отлично пошитый бежевый костюм. Я невольно отметил, что у гостя непомерно длинные руки, кисти прямо-таки выпирали из рукавов, и гость их пытался убирать.

Василаке встал навстречу старику, и они облобызались, как старые друзья, забыв обо мне. Гость лишь скользнул взглядом по моему напряженному лицу и, как ни в чем не бывало, уселся на приготовленный для него стул.

Мне стало неуютно. Представляете, в столовую входит незнакомец, ничего не говоря, не обращая на меня внимания, присаживается к столу, хозяин дома меня гостю не представляет, хотя, готов был спорить на что угодно, визит незнакомого старика имел ко мне прямое отношение. Это я чувствовал всеми фибрами своей души.

— Ты, Дылда, должен обязательно попробовать все, хотя бы по чайной ложке, национальные блюда Греции и Кипра. — Василаке словно вспомнил о моем присутствии и, чтобы сгладить неловкую паузу, принялся с жаром потчевать меня. — Запоминай, какие кушанья едят на нашем острове. — Василаке проводил гостя глазами. Странный старик, чуть пригубив рюмку вина, встал и отошел в угол столовой, сел в кресло, затененное портьерой, и затих.

— На Кипре, Дылда, есть отличная поговорка: «Стук гостя — праздник для киприота». А у меня сегодня двойной праздник. — Хозяин не стал распространяться, что за важная персона припожаловала на обед в лице старика в темных очках. Василаке, словно получив невидимый сигнал, перестал распространяться на тему праздника, принялся накладывать себе на тарелку какой-то экзотический салат.

Некоторое время мы ели молча. Я, для храбрости, выпил подряд две добрые рюмки виски, не разбавляя их содовой. Меня так и подмывало спросить о незнакомце, который начинал действовать мне на нервы, но я смолчал.

СОТРУДНИК МОСАДА

Подполковник Клинцов, подхватив легкий чемоданчик, сошел с трапа самолета, прибывшего из Москвы в Пафос. Был он внешне похож на туриста — в легком спортивном костюме, гладко выбритый, в глазах — нетерпение. Вместе с оживленными пассажирами вступил на дорожку летнего поля и вдруг увидел бегущего к ним человека, но не придал этому значения, мало ли кого встречают, но черноволосый, отлично сложенный мужчина его лет, направлялся именно к нему. Клинцов присмотрелся повнимательней, опустил чемоданчик на землю.

— Боже мой! Неужели? Точно! — Это был его давний знакомый по работе на Петровке 38, Соломон Двоскин.

— Женька! — крикнул Двоскин. — Здорово! — и они крепко обнялись.

— Ты что, с неба свалился на мою голову? — радостно проговорил Клинцов. Вот сюрприз так сюрприз, лучшего придумать было просто невозможно. В Москве, малость, преувеличил свои силы и возможности, уговорил генерала, а тут…

— Не я, ты с неба свалился! — белозубо разулыбался Двоскин. — Я-то живу здесь, неподалеку, одна ночь на пароме — и я дома.

В обнимку они прошли и через зал ожидания — загорелый до черноты Двоскин и белолицый, по здешним меркам, Клинцов. Он, конечно, сразу догадался, что заботливый и все наперед предвидящий генерал связался с коллегами в Израиле, а там выбрали Моню, попросили встретить русского сыщика. А может, не просто встретить, но не стоило спешить, все должно было разъясниться.

Моня Двоскин, как всегда был находчив и предусмотрителен: успел взять напрокат автомашину. И спустя пяток минут они уже мчались по асфальтированной автостраде к центру города, весело болтали, естественно, не касаясь дела, ради которого Клинцов прилетел на Кипр.

— Ты еще служишь? — поинтересовался Клинцов. — Наверняка ловишь бывших земляков.

— Ты прав! Сегодня наши с тобой бывшие земляки расползлись по всему миру, скупают виллы на берегах морей, замки, дворцы, роскошные машины, только служу я, Женя, не в полиции, бери выше, — не выдержал Двоскин, захотелось удивить бывшего коллегу, — заведую отделом экономической контрразведки в «Мосаде», слыхал про такую организацию? — горделиво произнес Двоскин.

«Мосад!» — Клинцов конечно прекрасно знал, что Мосад — одна из самых сильных разведок мира. Впервые услышал о ней, когда агенты «Мосада» похитили из Аргентины бывшего нацистского преступника Эйхмана, а потом, когда террористы расстреляли в Мюнхене всю израильскую спортивную делегацию, агенты «Мосада» отыскали в различных уголках мира всех до единого террористов и уничтожили.

Оба помолчали. Лет десять назад они были в одной группе во время прочесывания московских рынков и универмагов. А вскоре Клинцова направили с особым заданием в крупный металлургический центр Старососненск, а Двоскин переехал на постоянное местожительство в Иерусалим. С тех пор связи их прервались.

— Тут с гостиницами не проблема? — поинтересовался Клинцов.

— Здесь, Женя, с отелями живо пролетишь. Я заказал тебе апартаменты, рядом со своими. — Двоскин хитровато покосился на приезжего коллегу, мол, в России слово «апартаменты» означает нечто большее, чем на Кипре, это просто квартиры, сдаваемые в наем. — Пара спален, вид на море, фрукты «от пуза», и все это за полгостиничной цены, тебя устроит?

— Вполне. Только зачем мне две спальни?

— Вдруг красотку приведешь.

— Тогда мне и одной хватит. Моня, генерал рассказал тебе о моей командировке?

— Только в общих чертах, попросил прикрыть, встретить в аэропорту, остальное — при встрече, упомянул про некого «литератора». Это ваш агент?

— Не совсем. Нет, совсем не агент, но это фигура, ключевая фигура в тщательно подготовленной акции международного масштаба.

— По моим сведениям, полученным сегодня утром, вашего «литератора» доставили неизвестные на виллу доктора Василаке. Тебе это ни о чем не говорит?

— Абсолютно, я ведь только что сошел с трапа самолета.

— Вы там, в златоглавой, хоть представляете, кто такой в Средиземноморье доктор Василаке? Охо-хо!

— Крутой богач?

— Женя, деньги тут имеют огромное, но не решающее значение. Авторитет, политический вес, связи, клановость, вхожесть в высшие правительственные круги Европы — вот ключик Василаке. В случае чего, местная полиция даже по телефону разговаривать с Василаке не осмелится.

— Выходит, неприкасаемый, как наши депутаты Государственной Думы. — Как же нам быть?

— Придется тебе, Клинцов, возвращать командировочные и назад с пустышкой.

— Где олень пройдет, там и сыщик пройдет! — не совсем уверенно отпарировал Клинцов, однако по настрою, по тону бывшего коллеги, преуспевшему в здешнем криминальном мире, он понял: зря выступил с инициативой.

— А пакет? — засмеялся Двоскин. — Зажал послание?

— О, Боже мой! Так и пакет тебе? — Клинцов запамятовал, что генерал наказал пакет передать дежурному администратору гостиницы «Лимасол», но коль они встретились, то… Секреты?

— Как тебе сказать, Женя, вот ты спросил про Василаке, мол, безгрешный. Один Иисус был безгрешный. И вокруг некоронованного короля Василаке, по нашим сведениям, роем вьются подозрительные личности, крупные величины, Интерпол не в силах к ним подступиться, не то, что за воротник ухватить.

— Мафия?

— Как на дрожжах вырастает грозная и могучая организация, жесткое и весьма богатое сообщество, более организованное, более опасное для любой страны, чем «коза ностра» и вкупе с ними. Помнишь, был анекдот про Россию — родину слонов, все-де лучшее в мире, утверждали идеологи партии, родилось в России. И сообщество это точно пошло из России, а ваши 48 тысяч следователей гоняются за мелкой сошкой, за солнцевскими группировками, не в силах найти убийц общественных деятелей, у нас бы их в двадцать четыре часа с лица земли стерли.

— Прости, Моня, я сейчас ничего не воспринимаю! — признался Клинцов. Он не мог отделаться от ощущения собственного бессилия. Безоблачное, море, небо, мириады цветов, встреча с коллегой, который, оказывается, многое знал, но распространяться не спешил, все это расслабило Клинцова.

— Что ж, утро вечера мудреннее.

— Утро вечера мудренее! — Моня хлопнул Клинцова по плечу. — Все будет полный хокк-ей!

…Апартаменты оказались вполне приличными — вид на сверкающее солнцем море, террасы цветов, в двух комнатах работали бесшумные вентиляторы и кондиционеры. Цветы были на тумбочках у кровати, на кухне, в спальной комнате.

— Ну, первую часть задания я выполнил! — Двоскин удовлетворенно потер руки. — Еда в холодильнике, можешь сходить в любое кафе. Отдыхай с дороги, а завтра… приходи на третий причал, видишь, яхт-клуб, я зафрахтовал моторную лодку, выйдем в море, подальше от посторонних ушей, и обо всем перетолкуем.

…На сей раз море было менее лучезарно, чем обычно, дул редкий в здешних краях египетский «сушняк», волны то и дело меняли направление, ударяли то в левый, то в правый борт, вскидывали корму. И лишь, когда Моня увел катер из пределов видимости, выключил мотор, предоставив его воле волн, раскинул на палубе брезент, ловко расставил закусь и штоф вина.

— Босс посылал в командировку, а не на международный курорт, — заметил Клинцов, однако поблагодарил заботливого коллегу. — Помнишь, в Библии: «Меня нашли не искавшие меня».

Как славно потекла беседа, сдабриваемая благоухающим вином. Оказалось, что Двоскин зря времени не терял, через своих людей дал задание отыскать двух парней, которые, по словам очевидцев, встретили «литератора» в аэропорту Пафос. Еще один близкий друг и коллега Двоскина пообещал прощупать окружение Василаке и его самого. Словом, машина закрутилась.

Потом очень плавно разговор перешел на российские дела. Моня шутя заметил, что сейчас происходит раздел российской собственности, и более тяжкого криминала трудно себе представить, если в дележе сладкого пирога — черной металлургии, газпрома, электрических сетей — участвуют такие боссы, как вице-премьер господин Сосковец.

— Извини, это очень любопытно, но, давай лучше перетолкуем о наших задачах.

Двоскин хотел что-то ответить, но в его боковом кармане заверещал пейджер. Моня взглянул на экран, качнул головой, сказал:

— Женя, рулим к берегу! Есть нечто любопытное!..

РАБОТАЛА БЫ ГОЛОВА

Василаке чуть пошевелил шеей, служка тотчас ослабил господину крахмальную салфетку. Заметив мой подозрительный взгляд, Василаке охотно пояснил:

— Этих ребят не опасайся, они не понимают по-русски, я их вывез из далекой страны, облагоденствовал, послал учиться, и теперь они мне будут верны до конца жизни. Видишь, как твой Вася-грек преуспел?

— Вижу и горжусь! Честно! Кто бы мог подумать, какие штучки преподнесет нам судьба. Помнишь, как мы первый раз встретились на Шикотане, в гостинице у Василя?

— Дай Бог ему здоровья! — проникновенно произнес Василаке, — тот добродушный хохол принял меня, как родного. Найти бы его, но…

— Вася, ты предложил задавать мне любые вопросы.

— Задавай, но не на всякий получишь ответ, — опять уклонился Василаке. — Вот ты — криминальный писатель. Однако твоя писанина — высокие мысли на мелком месте, а в моем хозяйстве ты сможешь зачерпнуть сногсшибательный материал, создать грандиозный роман, понимаешь, куда клоню?

— Не совсем.

— Запомни: бизнес сегодня можно делать на чем угодно. Выпустим роман и втроем начнем делать бизнес. Ты создашь, а мы поднимем его на щит.

— Втроем? — удивился я. — Нас же двое. — Я как-то не принимал во внимание гостя Василаке, молчуна, сидящего в углу, в тени, думал, этот человек — свадебный генерал, завсегдатай Василаке. — Кто же третий?

— Мой близкий друг, предприниматель, специалист по России, хотя ездить в вашу страну не любит.

— Он не из тех ли, кого разыскивает милиция.

— Не опошляй деловых партнеров! — предупредил меня Василаке. — Порой, читая российские, да и американские детективные романы, я хохочу до слез. Туфта и лапша! — Василаке повторил свой характерный жест: погладил себя по тугому подбородку. — А мы введем тебя в наглухо закрытый для посторонних мир, куда не проникал ни писатель, ни журналист, ни агент Интерпола.

— Заманчивое предложение. А ты не хочешь кое-что прояснить? Чуть-чуть! А то… завяжете мне глаза, куда-то повезете, а это мне очень не нравится. Я ведь не круглый дурак, смекаю, подобные разговоры в открытую не ведутся, и такие предложения тоже в открытую не делаются.

— Правильно рассуждаешь!

— Я должен знать: куда, зачем и почему, и сколько? Может быть, это не под силу мне, тогда подниму руки сразу. Ну, хотя бы один завлекательный примерчик, прошу тебя, Вася.

— Ладно, уговорил, но… тебе лучше расскажет мой друг, зови его Сергеем.

— Сергей, не Сергей, мне все едино. Итак, господин Сергей, я внимательно слушаю.

Гость чуточку выдвинулся из тени. Выглядел он обычным греком: усы, бородка клинышком, черноглазый. И голос у гостя был нормальный, ни хрипотцы, ни баса.

— Хотел бы спросить вас, гостя из России, почему закрываются в стране меховые фабрики? Почему перестали проводить международные аукционы, когда вся мировая знать стремилась купить сибирского соболя, русскую белку или тундрового песца?

— А полегче у вас вопроса не найдется? — Я действительно не мог ничего толкового ответить на этот «заковыристый» вопрос. До мехов у меня как-то руки не доходили.

— Дело в том, — продолжал человек, которого звали Сергеем, — что раньше охотники-промысловики сдавали мягкую рухлядь государству, больше меха никто не имел права покупать.

— А теперь? — мое нетерпение возрастало по мере углубления нашего разговора.

— Теперь половину всей добычи по России промысловики сдают мне… моим уполномоченным. — Сергей явно наслаждался эффектом сказанного, видимо, имел право на это. Но меня удивило не столько само заявление, сколько то, что голос гостя Василаке показался мне удивительно знакомым. Только я никак не мог вспомнить, где я слышал этот голос. — Спросите, почему они так поступают. Отвечу. Россию разворовали сами чиновники. Охотникам по три месяца не платят за мягкую рухлядь, хотя продают ее за доллары. Сейчас на руках промысловиков в сибирской и дальневосточной тайге только расписки вместо денег, а на них, сами понимаете, не купишь ни боеприпасов, ни ружей, ни провизии. В тайге — медведь прокурор, волк — судья.

— Чем же вы их купили?

— Честным отношением. Мои люди прямо на месте, в тайге, на заимках, платят за мягкую рухлядь охотникам зелененькими, долларами. Промысловики теперь умные стали, цену валюте знают. Ее и поменять можно. И приберечь на черный день.

— Скажите, господин, а мы с вами прежде нигде не встречались? — не выдержал я. — Больно голос ваш мне кажется знакомым.

— Упаси Бог! — мгновенно отпарировал Сергей. — Я вас впервые вижу. Однако, с вашего позволения, продолжу свою маленькую лекцию. В Греции из беличьих хвостов шьют отличные шубы. Парадокс заключается в том, что эти же самые шубы отправляются на продажу и в Россию.

— Что тут удивительного: коммерция.

— Согласен с вами, это легальный бизнес, как и любой другой.

Гость Василаке замолчал, не решаясь продолжать свою «лекцию», ибо и он, и я понимали: далее должно последовать предложение. Не ради услаждения слуха собрались мы сюда, в дом богача Василаке.

— Вася, а ты тоже скупаешь беличьи хвосты? Вы работаете на пару?

— Пожалуйста, не фантазируй! — довольно бесцеремонно ответил Василаке. — С Россией лично я деловых контактов имею мало. Занимаюсь исключительно строительством прогулочных судов и яхт на двух верфях Кипра и Греции. И еще имею доход от гостиниц, казино, торговли недвижимостью.

— Извините, господин Василаке, — встал гость, — я, наверное, пойду к себе. Думаю, в остальном вы договоритесь без меня.

— Согласен.

Когда «Сергей» вышел, мы обменялись с Василаке многозначительными взглядами. Я снова хотел, было, спросить, почему мне так хорошо знаком этот голос, но не стал испытывать судьбу. Без сомнения, гость приходил сюда на разведку, для каких-то целей я ему обязательно потребуюсь.

— Прости меня, пожалуйста, но…

— Тебя что-то смутило? — с трудно скрываемой заинтересованностью спросил Василаке.

— Есть малость. Объяснить не могу, но почему-то мне не больно хочется сотрудничать и даже встречаться с этим скупщиком мягкой рухляди.

— Надеюсь, Дылда, ты прекрасно усвоил: Василаке лично ни российским, ни иным криминальным бизнесом предпочитает не заниматься. — А про скупщика пушнины он мои слова вообще пропустил мимо ушей.

— Меня не проведешь, — ухмыльнулся я, — ты вроде оправдываешься передо мной? Это очень подозрительно: мне, первому встречному, вы рассказываете про свои нелегальные делишки в России. Вдруг я служу «сексотом»?

— Даже если это и так, — лицо Василаке вновь стало добродушным и приветливым, — тебе нет смысла закладывать кого-либо из киприотов. Пустышка! Да и ты не из тех людей… Я редко ошибаюсь. — Василаке придвинулся ко мне, как бы невзначай, между делом, поинтересовался. — Что за происшествие было у тебя на вилле? Вроде бы ты, неудачно падая, ударился о край камина?

— Было такое недоразумение. Поспорили мы с Мишей-островитянином и… я его, понимаешь, сначала принял за привратника, а потом… нам обоим досталось. Я голову разбил, а он… в копеечку, видать, влетела наша ссора — вызвал нейрохирурга, операцию пришлось делать, потом — уход, медперсонал. Как ни болела голова, но заприметил я одну медсестру, настоящая русская красавица.

— Как ее звали? — насторожился Василаке.

— Ольга. Ольга Михайловна! Запала она мне в сердце, но… не по седоку конь. А что касается операции, то… сам виноват, — я развел руками, мол, что было, то было. — Заартачился, шлея под хвост попала, на рожон попер от одиночества. А тебе-то все это зачем знать?

— Верно, ни ваша драка, ни медсестра мне ни к чему, но ты, пожалуйста, держись от Ольги подальше, не по твоим зубам орешек. — Василаке беззаботно зевнул. — В Греции есть присказка: «Петуху сказочно повезло: в груде жемчужин он нашел пшеничное зерно». И тебе, надеюсь, повезло на Кипре.

— Объясни, пожалуйста.

— Делаю тебе заманчивое предложение, не спеши сходу отказываться, — будешь моим полномочным представителем в России. Оклад, как у вас говорят, по согласованию. Круглый дурак откажется, а ты у нас — умный.

— Кого «замочить»? — неудачно пошутил я, завидев, как нахмурился Василаке.

— Не осли! Хочешь пожить в свое удовольствие?

— Почему бы и нет? — Я не решил окончательно: радоваться мне или огорчаться. И то, правда, сидел себе дома, дышал грязным воздухом и вдруг… не было ни гроша, да вдруг — алтын. — Наверное, желаешь, чтобы я продал свободу творчества, скупал за бесценок беличьи хвосты у бедных охотников в тайге? Нет, извини-подвинься, Дылда еще не скатился до этого.

— Хвосты скупать не будешь! Не ершись! — Василаке отодвинул от себя прибор, поморщился. Подобным тоном с ним, видимо, давно никто не разговаривал. Однако меня терпел. — Литературным трудом займешься, но… поднял вверх указательный палец. — Надобно копать намного глубже, чем ты это делал прежде.

— Хоть убей, абсолютно ничего не понимаю, — признался я, — окончательно запутал ты меня.

— Дергаешься много, Дылда, — тон Василаке стал ледяным, — слушай внимательно. Я заинтересован, чтобы ты написал стоящую книгу о нашем зверобойном промысле, о людях и зверях, в сущности, это одно и то же. Звери, правда, более рассудительны. Моя помощь будет эффективной. Это позже, а перед этим ты должен вывернуться, как змея из собственной шкуры, но выполнить одно мое задание. Оно, предупреждаю, не из легких.

— Итак, я насчитал два направления своей будущей деятельности, — с легкой иронией проговорил я, — впервые розовая теша на моем языке приобрела невероятно приятный вкус. — Буду пахать глубже, используя твою помощь. Раз! Выполню некое персональное задание. Два! — Я стал загибать пальцы. — Но у золотой рыбки, как известно, всегда три желания, третье — самое невероятное.

— Ты пока еще далеко не золотая рыбка, не возносись! — пригрозил мне пальцем Василаке. — Третьим заданием будет получение у меня заработной платы.

— Издеваешься?

— А как ты думал? А если серьезно, станешь моими глазами в вашей стране, будешь делать экономические обозрения, анализировать положение в судостроительной промышленности, отвечать на мои вопросы.

— Я в судостроении — профан! — слабо попытался я отмахнуться от предложения Василаке, но он и слушать не хотел, наверное, все было досконально просчитано, и путь к отступлению был отрезан. — И потом это смахивает на шпионаж.

— Не совсем так, — мягко поправил меня хозяин. — Но разве шпионаж — не служба, разве она хуже других профессий?

— И все равно третье предложение свое сними. Поганое дело. Я категорически против. Какие обзоры? Откуда я возьму материалы?

— Из газет, только и всего. Прочтешь газету, в нужном месте сделаешь копию.

— Все равно — шпионаж. Когда я служил на флоте, нас собрали однажды и призвали к бдительности. Оказалось, американский шпион составил полный обзор вооружения, численности и местоположения кораблей, складов Тихоокеанского флота. Когда же его разоблачили, то… цензуры пришла в шоковое состояние — оказалось, что шпион ни разу не пересек расположения воинской части, не бывал на пирсах и в гаванях, не подсматривал в подзорную трубу, а всего-навсего выписывал дальневосточные газеты и черпал по крупице нужную информацию. Однако и его засадили…

— Отравила вас советская пропаганда! — Василаке встал, прошел по мягкому ковру столовой, разминая ноги, искоса поглядывая на меня. — Если советский шпион за рубежом — он славный чекист, герой, патриот. Наоборот, иностранный шпион в СССР — лазутчик, подлый наймит империализма. Так?

— Допустим.

— Лобовой примитивизм. Знаменитый разведчик своего времени генерал Леваль когда-то писал в своей нашумевшей книге: «Шпионство — самое почетное и самое трудное ремесло, оно везде и всегда уважаемо и ценимо высшей властью. Настоящий шпион блестящ, образован, умен, изысканно одет, предельно вежлив, наблюдателен, у него — десятки достоинств, а служба… В любой службе имеется изнанка».

— Генералу было хорошо, но почему твой выбор пал на мою несчастную голову?

— Еще спрашиваешь? Василаке редко ошибается: ты, Дылда, создан матушкой-природой для высокой цели! Чтобы подкрепить свои предположения, я даже заглянул в твой гороскоп, и все сошлось. — Василаке положил передо мной красненькую книжицу: «Гороскоп на каждый день. Стрелец». — Сам прочти, — хозяин подал мне гороскоп, и я прочел первые строки, подчеркнутые красным карандашом: «Стрелец энергичен, стремится к самостоятельности, смело принимает решения, контролирует действия окружающих. Мощный, пытливый ум — основа его непререкаемого авторитета…»

— Убедил, убедил, только чем я должен буду заниматься?

— Любимым делом: просмотром газетных публикаций, составлением кратких обзоров на экономические и криминальные темы, одновременно накопишь материал для новых романов. Годы, Дылда, как дорожка под горку, а ты и десятой доли таланта не израсходовал.

— Льстишь мне, хотя, пожалуй, в этом ты прав! — грустно вздохнул я. Железная логика Василаке медленно, но верно превращала в жалкий лепет мои возражения. И в какой-то миг я поймал себя на мысли, что ломлюсь в открытую дверь. Боже правый! Разве то, что предлагает давний друг сложно для меня? Ничуть! Работая в газете, денно и нощно только и занимался выуживанием нужных сведений для статей где только возможно. На открытый криминал я, конечно, не пойду, а так… Почему бы не заработать, пользуясь редким случаем? Кем только не доводилось бывать в жизни! Раньше существовал у журналистов такой прием — «влезать в чужую шкуру». Официально это называлось так: журналист меняет профессию. И горновым в доменном цехе я числился, и нормировщиком, и на сельдяную путину ходил в должности рядового рыбака. Почему бы не тряхнуть стариной? Все высмотреть, обобщить, взвесить, показать Василаке, на что годен старый Банатурский. И нельзя забывать: ныне не я заказываю музыку, не я плачу. На Кипре нужно плясать под чужую дудку, а там видно будет. Пожалуй, пора соглашаться, тем самым можно взять тайм-аут, окончательно придти в себя, возможно, найти более оптимальное решение.

— Как говорил наш капитан Зайков, под шаманскую дудку пляшет даже старшинка. Ты — умный мужик, но мелко плаваешь, многого не знаешь, — заметил Василаке.

— Мне нужно твое полное, безоглядное доверие, дорогой друг. — Я мысленно отходил на заранее подготовленные позиции. Необходимо видеть цель, предмет поиска, иметь под рукой нужных людей.

— Например?

— Например, твоих друзей, хотя бы тех, на чьей вилле я живу. Расскажи, в пределах дозволенного. Кто они? Как мне к ним относиться? Я Мишу-островитянина за привратника принял.

— И немудрено, у нашего Миши — десятки лиц, он меняет амплуа в зависимости от обстоятельств, кстати, работал в засекреченном почтовом ящике в Химках. Миша и Хлестакова представит, и премьер-министра Израиля.

— Наверное, родич Мишки-Япончика.

— У него европейская семья, — одними губами улыбнулся Василаке, — на острове Миша популярен, довольно богат, женат на родовитой киприотке.

— «Новый русский»!

— Запомни, Дылда, здесь русские ведут себя тише воды, сейчас Миша ждет получения кипрского гражданства, будет выступать по карате за сборную Кипра.

— Как он меня «купил», — признался я, чувствуя, как краска стыда заливает щеки, — думал, он профан, просто «накачанный» индюк, а он… Кстати, для тебя этот Миша кто?

— Василаке может позволить себе иметь собственную шкалу ценностей, общественное мнение и людские сплетни для меня не имеют значения.

— А Эдик, адвокат?

— Кстати, запомни: адвоката зовут Эдуардасом Максимовичем… Он твой дальний родственник, крестный.

— Ну и юмор у тебя, Вася, жутковатый. Помнишь, в Союзе печатали такое стихотворение: «Папа Пий беснуется, а в лапах держит крест и доллар золотой. Чем земле иметь такого папу, лучше быть круглой сиротой!»

— Над святым Папой грех — потешаться! — Василаке перекрестился…

«НАЕЗД» НА ВИЦЕ-ПРЕМЬЕРА

Министр внутренних дел приехал в этот день из Кремля бодрый и сияющий, хотя старался напустить на себя привычно-строгий вид. Адъютант и порученец, с тревогой ожидавшие шефа, облегченно вздохнули: «пронесло». Нынче жизнь в России для высших чинов странная: «сегодня пан, завтра — пропал».

Ровно через пятнадцать минут по селекторной связи члены Коллегии министерства и некоторые руководители управлений были вызваны на заседание в кабинет министра. Пригласили и Семена Семеновича, что бывало довольно редко, обычно все вопросы он решал с министром с глазу на глаз. Но, коль вызвали, нужно было идти. На всякий случай прихватил заветную красную папку с последними сверхсекретными разработками.

Генералы занимали свои привычные места за дубовым прямоугольным столом, в торце которого обычно сидел министр. Две тумбочки рядом со столом были сплошь заставлены телефонами с гербами России.

Видимо, министру не терпелось выложить коллегам последние новости, рассказать, как прошла встреча с президентом страны. Волновались все: пошатнется министр — закачаются кресла и под ними. А Борис Николаевич — человек непредсказуемый, обычно держит «силовиков» в напряжении, словно забывая о них, а как разразится в стране очередное ЧП, летят «головы». Когда министр едет по вызову в Кремль, ни один ясновидящий не поручится за то, что вернется в резиденцию «на коне».

— Президент остался доволен моим докладом, — звонким голосом начал министр, — просил поблагодарить вас за разработку глобальных программ борьбы с коррупцией в высших эшелонах власти. Он так и сказал: «Рыба гниет с головы». — Министр оглядел зорким взглядом своих ближайших помощников, задержал взгляд на лице Семена Семеновича, словно пытаясь понять, какое впечатление производят его слова. — Но темпы его не устраивают, чем быстрее мы обезглавим верхушку коррупционеров, тем легче будет искоренить мелкую сошку, хапающую все, что плохо лежит. Диву даешься, глядя на все: десятки лет разворовывают страну, а она все еще стоит на своих ногах. Меня очень порадовало, что президент согласился, наконец, с моими докладными записками: захват российской черной металлургии являлся продуманной на западе многоходовой преступной комбинацией высших чинов государства и финансовых тузов России и Запада, а покровительствовал им, явно не бескорыстно, сам вице-премьер Сосковец!

— Круто! — сказал кто-то из генералов. Они задвигались, стали обмениваться репликами друг с другом. Такого еще не бывало, чтобы министр смело «наехал» на вице-премьера, стоящего на две головы выше его в иерархической лестнице. За одно это заявление министра могли стереть в порошок, если бы не президент…

— Как вам удалось убедить президента пойти на столь рискованное дело? — спросил министра начальник управления кадров.

— Предъявил президенту копии кредитных карточек вице-премьера и его сына — транжиры, конечно, рисковал, шел ва-банк, но…факты, сами понимаете, слишком упрямая вещь, с которой умные люди привыкли считаться. признаюсь, рисковал, шел ва-банк министр поначалу иронически кривил губы, а потом, когда я я доложил, сколько десятков тысяч долларов тратили Сосковцы на Западе и в Москве, выложил служебные фотографии частных владений Сосковца и его партнеров. «На эти деньги можно было погасить долги перед пенсионерами страны», — жестко заметил президент. — Министр разволновался, возвращая себя в кабинет, где решалась и его личная судьба, он вышел из-за стола, прошел за спинами членов коллегии, словно обдумывая, стоит ли выкладывать всю правду или остановиться. Вернулся на свое место. — Вопросы есть?

— А наш главный козырь — «проникающий клин»? — поинтересовался любознательный начальник управления кадров.

— Естественно, я кратко доложил и об этом, ведь под ударом вся черная металлургия страны, а тут такое…Президент покраснел, стукнул кулаком по столу. — Ну, ни на кого нельзя положиться, никому, как говорил эсесовец Мюллер, нельзя верить!».

— Когда я методично, с короткими паузами выкладывал перед главой страны копии счетов вице-премьера в банка, служебные фотографии, гаражи, в которых стояли автомашины самых престижных и дорогущих марок, президент нарочно отвернулся, сделал вид, будто разглядывает гравюру на стене.

— Сосковец, как мы знаем, любимец премьера еще с той поры, когда тот директорствовал в Караганде, — приподнял над столом свое грузное тело генерал-полковник Колесов, — это — крепкий орешек, не считаете ли вы, что нам сейчас туго придется, таких удавок на пути расставят. Это не люберецкая шпана.

Генералы одобрительно загудели. Разве трудно было понять: их шеф вбил клин между президентом и премьер-министром и от того, как последний поведет себя, многое зависит.

— Закон обязателен для всех, даже для Сосковца и его покровителей! — Министр сегодня был неузнаваем, готов был рвать и метать. — А вопрос хороший. Думаю, нам отныне сам сатана не страшен. С завтрашнего дня я получаю под свое начало, под свою и вашу руку всю российскую налоговую инспекцию, таможню, налоговую полицию и службу валютно-экспортного контроля, сожму эти службы в одном кулаке, перетряхну кадры. Не волнуйтесь, друзья, хочу добавить: завтра будет указ президента о моем новом статусе.

Генералы оживились, заволновались, эта новость взбудоражила членов коллегии больше, чем разговор с президентом. До чертиков надоели все эти постоянные передергивания, перемещения, нервотрепки: только начинаешь привыкать к главе ведомства, постигаешь его стиль и методы, и на тебе! Министру вешают на грудь орден и… дают пинка под зад. А нынешний министр всем пришелся ко двору — ученый муж, не выскочка, сотрудников ценит и уважает, неуемный, смелый, как дьявол, бросается в схватки с коррупционерами на самых верхних этажах власти, отчаянно кидается на высокопоставленное жулье с удалью непосвященного в тайны московского «двора». Еще ни один министр даже в мыслях не подумал перевернуть исконный кормушечный айсберг, десятая часть которого покоится на дне, как принято считать, а на самой вершине, где обитают ворюги-небожители, новоявленные нувориши. Генералы — люди бывалые, отлично понимают: айсберг этот растопить практически невозможно, однако расшатать, сдвинуть с места вполне по силам таким смельчакам, как нынешний министр. И вдруг… опять новое назначение.

— Не волнуйтесь, друзья, — доброжелательно улыбнулся министр, — я от вас не ухожу, но дополнительно получаю крепкую «крышу», становлюсь вице-премьером правительства. С новой силой начнем чистку государственного аппарата, пока он окончательно не разорил страну.

Осторожно приоткрыл дверь адъютант министра, положил перед шефом лист бумаги и неслышно вышел. Члены коллегии поняли: случилось непредвиденное, не бывало, чтобы министра прерывали во время его речи.

— Товарищи! — помрачнел министр. — Час назад был убит Феликс Львов, тот самый правдолюб, что буквально забросал президента и премьера письмами о сговоре Сосковца с западными фирмами. Я вынужден прервать заседание. Все свободны, а вы, Семен Семенович, останьтесь.

Министр и его секретный ставленник поняли друг друга без слов: слишком быстро киллеры получают заказы на «подчистку» неугодных и опасных личностей. Убили Львова, который недавно сказал на заседании Госдумы: «В итоге криминальной приватизации черной металлургии ни государство, ни отрасль не получили ни рубля. Куда же девались миллионы и миллионы долларов?»

— Семен Семенович, когда же вы нас порадуете? Сильные удары по темечку отрезвят наглецов в верхах. Операция «проникающий клин» как дела с этим вашим клином.

— Нашим с вами, господин министр, клином, — привычно вставил ехидную реплику старый мент. Он знал: ему все прощалось. Еще бы, он был истинной легендой сыска, хотя выглядел староватым. Но хватка у него по-прежнему была железная.?

— Полным ходом идет внедрение агентов, глубокая разведка по шести направлениям. Евромафия — крепость, вобравшая в себя опыт итальянцев, преумножившая их десятикратно.

— Ваш сотрудник сейчас на Кипре?

— Так точно!

— В Лимасоле сейчас находится и начальник управления МВД генерал… Возможно, стоит их связать вместе и…

Семен Семенович оглянулся на двери, взял листок из настольного блокнота министра и быстро написал всего одну строку. Прочитав ее, министр вскинул глаза на ставленника:

— А вы не ошибаетесь? «Волк» слишком много для нас значит. Не могу поверить, но… Вам виднее, связь с «Волком» ваш агент держать не будет, но…

— Я понял, мы присмотрим за ним.

— И еще. В Израиле и Египте проживают новоявленные владельцы контрольных пакетов акций нашей металлургической и алюминиевой промышленности, есть смысл встретиться с ними, выложить им карты на стол, пообещать сотрудничество. Не всякие компаньоны — жулики.

— Возражаю, товарищ министр! — Семен Семенович не стал приводить доводы, ему и так всецело доверял глава ведомства. Если Семен Семенович говорит, все просчитано. Однако тот все же решил чуточку пояснить. — Боюсь, любая встреча спугнет моих людей, и тогда…

— Действуйте, как считаете нужным. И, пожалуйста, докладывайте мне ежедневно о просчетах и удачах, «государево ока»!

Оба генерала улыбнулись…

«ШУТКИ КОНЧИЛИСЬ, ДЫЛДА!»

Господин Василаке обошел меня вокруг, разглядывая, как инопланетянина, наверное, его просвещенный, рациональный разум не в силах был понять моей логики: отказываться от чуда, причем, бесплатно. Держался Вася-грек отменно, не срывался на крик, не грозил.

— Туристы со всего мира тратят целые состояния, мечтают подольше пожить на обетованной земле, а ты, глупец, на всем готовом и кривишься, недоволен.

— А чему, скажи, радоваться? Заперли в одиночку, я и острова-то еще не видел. Вася, ты прости товарища, характер издерган коммунистами и демократами, нервы на пределе. Бизнесмены, насколько я знаю, привыкли по-гроссмейстерски просчитывать все на несколько ходов вперед, а я, я — битая карта в твоей колоде.

— Мускатное вино из лепестков лимасольской розы попробуй, — Василаке словно не расслышал моей взволнованной тирады. Он протянул мне бокал с напитком вишневого цвета. — Выпей до дна!

— С удовольствием!

— А теперь скажи, Дылда, где досье на членов экипажа «Алеута Зайкова»? Шутки кончились, Дылда! Где досье? Неужели не догадался, что ради досье я и вызвал тебя на остров.

— Так сразу бы и сказал. А если я потерял эти бумажки Или хуже того, выбросил на помойку? — Ладно, не хмурься, я пошутил, но, боюсь, вы сильно преувеличиваете значение моих поисков. Я — профан в области сыска, сведения любительские, не подтверждены ни документами, ни справками из архивов, хотя есть кое-что любопытное.

— Говори!

— Вот ты, например, был помощником моториста, а стал…

— Не дурачься, Дылда! Доиграешься!

— Представляешь, матрос Синячкин, по прозвищу «Швабра», стал контр-адмиралом Северного флота, а тихоня-боцман — дядя Леша, по неподтвержденным пока данным, убийца-рецедивист.

— А ты глубоко копаешь, как я и предполагал.

— А эти, русские, что сюда меня доставили, они все сведения о досье уже выжали.

— Лихие ребята! Даром времени не теряли.

— Адвокат и Миша обещали хорошо заплатить за досье, но… я не могу один и тот же товар продавать дважды.

— Разве не понял: эти двое работают на меня, — Василаке покосился на двери, словно желая убедиться, что нас не подслушивают. Так где досье сейчас?

— На чердаке старого дома моей тетушки, недалеко от города Старососненска, там гора рукописей и папка, которую вы громко окрестили «досье».

— Кого думаешь вытащить на свет божий? — Василаке мгновенно реагировал на каждую мою фразу.

— Может быть, помнишь дружка капитана Зайкова нанайца Кырку?

— Еще бы! — оживился господин Василаке. — Он еще жив? В чем только душа держалась. Вроде бы Кырка туберкулезом болел.

— Ну и память у тебя, Вася, — невольно согласился я с хозяином дворца. — А что касается папки, то… может, я ее даже на помойку выбросил. — Мне захотелось таким нехитрым маневром попробовать выяснить реакцию Василаке. Вдруг он махнет рукой на досье и тогда…

— Банатурский, ты меня нынешнего совсем не знаешь. Добродушного пацана Васи-грека больше не существует, — жестко отчеканил Василаке. — Если я сказал «нужно», то я непременно получу желаемое. В мире существует сила, которая выше закона. Это — деньги. — Краем уха я слышал о власти денег. Богатый человек — добрый, нищий — злой. Чего тут не понять? Но зачем тебе досье?

— Не прикидывайся дурачком. Когда продаешь товар, не интересуешься покупателем.

— Криминальные дела-делишки? — У меня вновь начал развязываться язык.

— Ты же прекрасно знаешь: я — предприниматель, судостроитель, торговец! И закончим на этом. — Василаке выпрямил спину. Он проявлял ко мне прямо-таки невероятную терпимость. Любому другому давно бы приказал заткнуть рот. Меня же терпел, видимо, по старой дружбе. И этому можно было только удивляться.

— В одном ты прав, Дылда, — холеное лицо Василаке заметно порозовело. Погладив подбородок, он почти вплотную приблизился ко мне, доверительно заговорил. — Пойми ты, наконец, я не сотрудник ЦРУ, не связан с Интерполом, не имею отношения ни к МУРу, ни к политическим организациям, но…, — испытующе посмотрел на меня из-под век, — тоже хочу кое-что отыскать в этом сумасшедшем мире с твоей, разумеется, помощью. И это, пожалуй, самое главное. Остальное — второстепенно, так, не знал, с какого боку к тебе лучше подъехать.

— Буду рад тебе помочь, дорогой друг! — Я был искренен, видя, что и Василаке приступил к самому главному. — Говори, я весь — внимание. — Хозяин больше не ходил вокруг да около, не путал меня.

— Да, тянуть время не в моих интересах.

Я затаил дыхание. Возникла необычная ситуация: меня, проще говоря, выкрали из России, чтобы вовлечь в сомнительное дело. Я давно поставил на себе крест, полагая, что жизнь завершена, никому я больше не нужен.

— Помнишь, как в проливе Фриза на судно обрушился ураган?

— Еще бы! Капитан Зайков приказал всем высадиться на скалистый остров, а вы… вас оставалось на судне четверо: ты, Юла, помощник капитана и, кажется боцман. Вам приказали нести вахту.

— Так вот, во время той страшной паники, — подхватил Василаке, — у меня пропала вещица — фамильный алмаз, камешки, которые я всегда носил на шнурке, на груди.

— И это я помню. Прости, но ведь ты носил камешки с дырками.

— Алмаз был среди камешков, фамильный алмаз, очень дорогой. Сейчас я часто вспоминаю русскую пословицу: «что имеем, не храним, потерявши плачем». По молодости я тоже не представлял, какую ценность, не только в материальном, но и в духовном плане, представлял для меня, для семьи, для фамилии этот камешек. Хранил его, как память об отце. Алмаз оказался историческим, со своей легендой и даже именем.

— Чудеса в решете! И как его называют?

— Среди ювелиров Европы наш алмаз известен под именем «Костас». Сколько ему лет, никто не знает. Просто недавно, после вещего сна, я увидел покойную мать. И, представляешь, как наяву беседовал с ней.

— И услышал сказочку про «Костаса»?

— Догадливый. Все так и было. Этот алмаз в стародавние времена спас нашу семью от расправы. Мальтийский рыцарь, руководивший набегом, взял этого «Костаса» себе, а семью приказал запереть в замок до рассвета. Ночью рыцарь внезапно умер. И его сподвижникам стало не до семьи Василаке. Они бежали, бросив злосчастный алмаз. Так «Костас» вернулся к нам.

— Красивая сказка! — Мой насмешливый тон был явно неуместен в такой ситуации, достаточно было взглянуть на лицо Василаке. Видимо, произошло нечто из ряда вон выходящее, коль сон столь взволновал хозяина.

— С тех пор, как я недавно узнал, что тот, кто возьмет или украдет фамильный алмаз, либо вскоре погибает, либо становится страшно несчастлив, а камешек, рано или поздно, возвращается в семью. — Василаке испытующе посмотрел мне в лицо, наверное, жаждал, чтобы я развеял его сомнения, высмеял, отшутился, доказал, что все это досужий вымысел. И я сделал так, как хотел Василаке.

— Извини, Вася, ты — серьезный человек, образованный, а веришь в такую галиматью. Если бы все воры, через чьи руки прошел «Костас», умирали, мир давно очистился бы от скверны, а ты сам и без фамильной реликвии процветаешь.

— Вот! Ты сам пришел к исходной точке. И я жил спокойно до поры. А теперь, стыдно признаться, предки стали посещать меня, будто сговорились, предупреждают: «Не вернешь «Костаса», плохо кончишь».

— А у невропатолога ты был?

— Замолчи, глупец! — вспылил Василаке. Видимо, я оскорбил его сокровенные чувства. — Нужно найти алмаз, даже если придется перевернуть полмира.

— Прости за глупость, — я склонил голову, вовремя вспомнив поговорку: «с богатым не судись…». — Разреши вопрос по существу?

— Спрашивай все, что желаешь. — Василаке совершенно преобразился, наверное, разговор о «Костасе» был для него в эти минуты важней любых иных забот.

— Мы с тобой были голодранцами, нищебродами. На судне, помню, ты в одной робе ел и спал. Каким же образом удалось сохранить алмаз на судне, где воровали хлеб, портянки, рыбу? — Казалось, этот «убойный» вопрос заставит Василаке объяснить многое, мне почему-то его навязчивая идея найти алмаз казалась смехотворной. Мне вдруг страстно захотелось послать Васю-грека ко всем чертям. Богатым не нравится, когда им советуют обратиться к невропатологу, а мне, журналисту и писателю, никак не нравится, когда мной не просто помыкают, а посылают ради прихоти «пойти туда, не знаю куда, найти то, не знаю что».

— Как удалось сохранить алмаз на судне? — повторил вопрос Василаке. — Это было непросто. Разве ты забыл, большинство зверобоев, этих суеверных варваров, носило на груди, на бечевах камешки с дырками. Считалось, тот, кто найдет на побережье камень, в котором волны проточили отверстие, будет удачлив. Я тогда и сообразил что к чему, долго искал два камешка на берегу, а когда нашел, то повесил шнурок-талисман с тремя камешками. Алмаз уже тогда был отцом просверлен и закрашен. Будь наша реликвия в первозданном виде, ее давно бы унесли вместе с моей головой. — Василаке тяжело вздохнул. — Бедный отец, как ты был предусмотрителен.

— Хотя бы краем глаза взглянуть на алмаз, чтобы иметь представление о нем. — Я сказал фразу просто так, ради поддержания разговора, понимая, что и сам-то Василаке не помнит натурального «Костаса», но неожиданно он оживился, водрузил на нос очки, достал из внутреннего кармана желтый бумажник, извлек на свет божий пару цветных открыток, положил передо мной.

— Смотри, любуйся! — гордо проговорил Василаке, сбоку глянув на открытки. — С помощью музейных работников и знаменитого художника с материковой Греции мы попробовали воссоздать, каким был «Костас». Хорош, правда?

Действительно, алмаз, да еще в цветном изображении, выглядел не просто красиво, но даже как-то интригующе. Его грани сверкали, отражая неземные космические краски. В старинном алмазе, даже на изображении, просматривалось нечто живое и оттого завораживающее. Я невольно залюбовался рисунком, алмаз был настолько хорош, что трудно было отвести глаза от его изображения. Не знаю, какие еще ассоциации возникли бы у меня, не отбери Василаке открытки, бережно спрятав их в желтый бумажник. Впервые я почувствовал, как дорог этот фамильный камешек моему старому сотоварищу.

— И все же, все же…

— Да пойми Банатурский, — оборвал меня Василаке, — если бы у меня не имелось косвенных свидетельств, что наша реликвия «гуляет» именно по России, неужели бы я затеял целую экспедицию по розыску «Костаса»? — Василаке взглянул мне в глаза, желая убедиться, что я верю его словам. Минуту-две назад я еще сомневался, а после последней фразы заколебался.

— Выходит, ты морочишь мне голову, дорогой босс, — настроение мое сегодня менялось, как флюгер под майским ветром. — Если есть сведения, все меняет дело, становится загадочным. Я подключусь к поиску, только дай хоть маленький ориентир. Продолжай, пожалуйста.

— По-моему, я сказал даже больше, чем требовалось. Остается действовать. И отыскать «Костаса».

— Задание принято. Скажи, а твой отец? Почему он вдруг решил замаскировать фамильный алмаз? Наверное, предчувствовал беду?

— Война, брат Дылда, все испоганила. Война жизнь родителей переломала. Уже на пятый день войны отец очень искусно просверлил дырочку в алмазе. Мама, помнится, была в ужасе, а отец знал, что делал. Он умело закрасил алмаз, стесал сверкающие грани. А перед самым арестом, словно получив знак свыше, повез меня зачем-то на старое лютеранское кладбище. Там, не таясь меня, выкопал под старой ветлой ямку и закопал семейные реликвии. Наказал хорошенько запомнить место клада. Сделал мне наставление: «Как только закончится эта проклятая война, найди это место». Золотишко разрешил, в случае нужды, продать, но алмаз… Алмаз приказал хранить вечно, как зеницу ока, передать по наследству детям и внукам, увы, — Василаке горестно развел руками, — ни внуков, ни детей у меня нет.

— Неужели, отец твой, дружище, оказался прав? — Можно было не задавать этого вопроса, но Василаке ответил с готовностью.

— А еще через три дня в наш дом нагрянуло НКВД. — Василаке оперся руками о стол, воспоминания настолько потрясли его, что, видимо, понадобилась опора, чтобы не закачаться, не упасть.

— Над твоим талисманом, я вспомнил, зверобои часто подшучивали, мол, Вася-моторист на охоту редко ходит, зато амулет носит, чтобы моржи в машинном отделении не загрызли. Загадка налицо: алмаз мог украсть не заурядный жулик, а человек, знающий толк в драгоценных камнях. В нашем окружении таковых я что-то не припоминаю.

— Это и мне не дает покоя, — согласился со мной Василаке. — Кто этот вор? Кто смышленыш? Университетов у нас вроде никто не заканчивал, — хозяин протянул руку, наполнил рюмку ликером, стал пить маленькими глотками, утешая себя. — Десятки раз я перебирал в уме и моряков, и зверобоев, пустышка! На судне команда состояла из тупарей, правда, кое-кто на примете у меня есть, но… хочу выслушать тебя. И если мнения совпадут, тогда… Ну, Дылда, давай еще вопросы, проникайся моей болью. — В лице Василаке исчезла напускная строгость и величественность. Передо мной сидел человек мягкий, доверчивый, Вася-грек из прошлого.

— Удивительно, как ты после ссылки отыскал реликвии? Столько лет в тюрьме, лагерях. И кладбище, тем более, немецкое, могли снести, и ветлу срубить. Представляю, как с твоими ресурсами пришлось добираться до Энгельса. Возможно, это не имеет прямого отношения к делу.

— Имеет, обязательно имеет, — нетерпеливо согласился со мной Василаке, — в тюрьме я бредил родными местами, одна корысть, одно желание владело мной. Думал, откопаю реликвии, пойду на базар и продам.

— Продать реликвии?

— Сейчас нам с тобой это кажется странным, а тогда… Знаешь, о чем я в ту пору думал днем и ночью, чем бредил? Едой. Был готов сожрать быка вместе с хвостом, думал, никогда в жизни не почувствую себя сытым, так наголодался в местах отдаленных.

— Понимаю тебя, сам пережил блокаду в Ленинграде. Слушай, Вася, хочу удовлетворить профессиональное любопытство.

— Валяй.

— Много лет минуло с тех пор, как мы узнали о безвинно осужденных, расстрелянных, сосланных, но, наверное, дыма без огня не бывает. Тогда у твоего отца, как бы это помягче выразиться, были, возможно, связи, порочащие, на взгляд сотрудников НКВД, связи с немцами? — Запоздало спохватился, видя, как потемнели от гнева и без того черные глаза Василаке, — хотя… сам помню, в тридцатые годы, из нашего дома № 59 по Невскому проспекту в Ленинграде каждую ночь выводили из больших и малых квартир «врагов народа», усаживали в крытые автомобили, прозванные в городе «черными воронами», и увозили в неизвестном направлении. Мы, конечно, верили байкам, но однажды я подумал: «Неужели половина Ленинграда — враги народа?»

— Вот ты сам и ответил на свой же вопрос. Одного цыгана в нашей камере, помню, зеки спросили: «За что чалишься, Мора?» Цыган засмеялся: «За халатность сижу, братцы, за чистую халатность. Кобылу увел, жеребенка оставил». Так и нашу семью взяли «за халатность», точнее, за компанию, тогда поволжских немцев «мели под метелку», страшно вспомнить. Настоящий геноцид немецкого народа.

Василаке замолчал. Я тоже не торопил его. Стояло недопитое вино рубинового цвета и ошеломляющего вкуса, стыла на фарфоровой посуде деликатесная еда. После столь горестных воспоминаний еда и питье потеряли вкус, и даже цвет. И трудно было представить, что этот солидный, богатый господин, владелец судостроительных верфей, когда-то голодал, питался картофельной шелухой. Наверное, впервые в жизни и меня до глубины души затронуло ощущение безысходности тех лет. Безвинно расстрелянные! Безвинно осужденные и сосланные в тартарары! Эти слова на слух не трогают обывателя, но стоит каждому мысленно представить все, как это сделал я, и становится жутко. Звонок, входят люди в штатском, ничего не объясняя, начинают обыск — вываливают из шкафов и шифоньеров одежду на пол, корежат мебель, перерывают и швыряют, куда попало семейные фотографии и документы. Бесполезно задавать вопросы: «Кто вам дал такое право? Вы ошибаетесь!» Все равно этих чекистов не разжалобишь. Они — воспитанники железного Феликса Дзержинского. И сами не ведают, что завтра их тоже поставят «к стенке». Ваших родителей берут под белые ручки и увозят в небытие…

Россия — уникальная страна. Она испокон веку славилась жестокостью: и на кол непослушных сажали, и на колесе раскатывали. Упаси Боже, еще раз пережить подобное. Многие страны после войны стали богатыми и спокойными, а мы… Как в России может наладиться жизнь, коль в «верхах» идут сплошные «разборки».

Я легонько потряс головой, пытаясь отогнать «философские» мысли, ибо Василаке что-то горячо говорил, а я, занятый своими рассуждениями, его не слышал.

— Вася, а как ваша семья очутилась в России? — наконец-то я задал очень своевременный вопрос.

— О, мой отец был умница. Всю жизнь сочувствовал униженным и оскорбленным. Добровольно ушел на войну в Испании, встал на сторону республиканцев. Позже его избрали в состав Коминтерна. Помнишь, была такая организация — Коммунистический Интернационал. Перед самой войной ему предложили высокую должность в Международном Красном Кресте и… откомандировали в СССР, в Республику немцев Поволжья. Миссия предстояла благородная — представлять интересы немцев в Красном Кресте. Перед отъездом его принял в своей резиденции министр пропаганды Германии Геббельс. Наверное, это отца позже и сгубило. Н-да, Россия оказалась для нас мачехой.

— В нашей стране благие намерения и впрямь часто превращаются в дорогу, ведущую в ад…

— Едва началась война, отец заволновался. Ему предложили покинуть город Энгельс, вернуться на Кипр, в Грецию, но… благородство взыграло, не смог покинуть в беде немцев Поволжья. И дождался кары Господней. — Василаке вновь замолчал, не мог он безучастно вести рассказ о дорогом человеке, а, как известно, глубина и суть воспоминаний приходят к людям только в зрелом возрасте. Я терпеливо ждал, делая вид, будто рассматриваю фарфоровый сервиз греческой работы.

— Н-да, — вновь заговорил Василаке, — ждал отец и дождался. Однажды солнечным утром нас разбудил громкий, беспорядочный стук в дверь. Как сейчас помню: мне показалось, вот-вот наш дом рухнет от их стука и дикого топота. Дверь распахнулась, и я увидел на пороге людей в форме НКВД, лица их были искажены злобой. «Мы — чекисты! — строго сказал один из военных. — Вы — пособники фашистов. Даем двадцать четыре часа на сборы. С собой также можете взять по килограмму вещей, включая детей». — «О чем это вы? Куда собираться? — всполошился отец. — Никуда мы не поедем! Я — сотрудник международной организации, гражданин Греции!» — «Тем хуже для вас!» — отрезал старший чекист. — «А наша квартира, вещи, продукты питания? А казенное имущество? Куда их отправлять?» — «Квартиру займут более достойные люди, чем предатели родины, патриоты отечества!»

Очень скоро мы узнали новость, в которую трудно было поверить даже мне, мальчишке: ночью буквально всю Республику немцев Поволжья взяли в двойное кольцо войсковые части НКВД. Мужчин сразу же отправили в лагеря для военнопленных, вскоре большинство их расстреляли, стариков, женщин и детей погрузили в «теплушки», увезли на край света — в Казахстан, в Сибирь.

— Какие же обвинения вам предъявили? Неужели не приняли во внимание, что вы даже не немцы, а греки?

— Кто нас тогда слушал? Пытались доказать на свое горе. С нами поступили еще круче, чем с немцами. Буквально на второй день после приезда в Западную Сибирь нас начали ежедневно вызывать на допросы, «выбивали» признания, хотели получить подтверждения, будто отец по ночам принимал неких «гостей» из Германии, был связным между фашистским режимом и немцами Поволжья. А отца, как человека, «проникшего» в Советский Союз из-за границы, обозначили не иначе, как диверсанта и связника. В ход пошли любые обвинения, вплоть до нерусской фамилии. Раз — Василаке, значит, — враг. Неужели ты, Дылда, не слышал про трагедию немцев из Поволжья?

— Вспомни те времена, во все байки мы слепо верили. Все подавали людям так, как было угодно режиму. — Я не лукавил, слышал байки о немцах Поволжья, но… помню, собрал нас политрук ремесленного училища, где я тогда учился, поведал целую историю о том, как доблестные чекисты разоблачили «пятую колонну» в глубоком тылу. Будто бы для проверки лояльности поволжских немцев к фашистам, ночью был выброшен в пяти населенных пунктах Республики якобы немецкий десант. Солдаты десанта были одеты в немецкую форму, офицеры свободно говорили по-немецки.

— И вроде бы всюду фашистов поволжские немцы встречали с распростертыми объятиями, укрывали от властей, кормили и поили, — досказал за меня Василаке.

— Абсолютно точно.

— И разгневанный вождь всех народов товарищ Сталин приказал в двадцать четыре часа выселить изменников с берегов Волги. И выселили. — Василаке вновь примолк, было видно, как трогали его собственные воспоминания. Кому он мог здесь, на благополучном Кипре, «поплакаться в жилетку», как не мне, проверенному сотоварищу?

— Досказывай, дружище, — сочувственно попросил я, — все хочу о тебе знать.

— И рассказывать больше нечего. Мать умерла в ссылке, отца, сам понимаешь, расстреляли, — сказал Василаке печально, потом снова умолк.

— Сколько раз мы с тобой, Вася, на зверобое по душам толковали, и ты ни разу про семью не вспомнил.

— Боялся. Помнишь, как вся страна ходила на цыпочках, особенно те, кто был в оккупации, в плену, в ссылке, нас, «каторжников» даже в ассенизаторы не брали. Да, не думал, не гадал я, что снова все всплывет столь неожиданно. Учти, Дылда, кроме тебя на острове про мои советские «одиссеи» ни одна живая душа толком не знает.

— Натерпелся ты, брат, — с искренним сочувствием проговорил я, — зато сейчас ты в порядке, судьба, сам знаешь, зебра полосатая, то густо, то пусто.

— Меня одна твоя реплика насторожила, мол, острова, моря здешнего не видел. Сделаем поправку: я сейчас пару часов займусь делами, а тебя отвезут в мой яхт-клуб, позагораешь, расслабишься, к вечеру подъеду, и мы устроим ночное морское катание, не пожалеешь.

— Я, как юный пионер, всегда готов!

ВСТРЕЧА НА ДОРОГЕ

Видимо, мои «новые русские» хорошо знали дорогу в яхт-клуб господина Василаке. Адвокат и Миша хмуро поглядывали на меня, о чем-то тихо переговаривались. Наверное, столь любезное обращение всесильного некоронованного короля со мной их шокировало. Думали, везут на расправу пленника, а оказалось…

Неожиданно водитель, молчаливый грек, резко притормозил. Указал на новый знак: «Объезд. Ремонт дороги». «Симка» свернула на запасную дорогу, переваливаясь с боку на бок. Двинулась по дороге, которую в России назвали бы проселочной.

А я тем временем размышлял о сверхзадании, которое дал мне Василаке: отыскать алмаз «Костас». И еще нужно досье на бывших членов экипажа. Зачем ему оставшиеся в живых зверобои? Это выяснится скоро, а вот алмаз… Василаке привык считать, что деньги решают все, — сущая правда, только прошло почти тридцать лет, время все размывает. Ладно, не стоит умирать раньше положенного, тем более моя интуиция подсказывала, что сверхзадачу номер один — выбраться с этого трижды благословенного острова, я выполню. Наверное, самое разумное поддакивать Василаке, уверять в личной преданности, твердо обещая достать их семейную реликвию. Третьего не дано. Согласиться или… Характер нынешнего Васи-грека не столь мягок, как показалось при первом знакомстве. Да и с какой стати разочаровывать бывшего сотоварища? Тем более что Василаке в тысячу раз больше знает, чем говорит. И чем я вообще рискую, соглашаясь на сотрудничество, границы которого пока для меня размыты? Мне обещают хорошо заплатить. И в придачу я, несомненно, получу увлекательный жизненный сюжет для нового романа. Я напал на золотую жилу.

Увлеченный раздумьями, я и не заметил, как нашу автомашину остановила полиция. Рядом с двумя кипрскими полицейскими стоял черноволосый офицер в незнакомой мне форме. Я только услышал шепот адвоката: «А этому еврею что тут нужно?»

Водитель, переговорив с полицейскими, сказал своим спутникам: «Всем нужно выйти из машины». Адвокат начал было возмущаться, но подчинился. Выбрался на свежий воздух и я. И вдруг ощутил полную беспомощность, и даже страх: «Документов нет, языка не знаю, и вообще, кто я такой на здешней земле?»

— Мы нарушили скорость? — с ехидцей спросил Миша-островитянин на русском языке.

Вскоре выяснилось, что израильский капитан ищет человека, который двое суток назад бежал из тюрьмы города Хайфа, и, по сведениям оперативников, перебрался сюда, на кипрский Лимасол. Адвокат перевел мне слова израильского офицера, добавил, что желает осмотреть меня, беспаспортного. Я пожал плечами: «Пусть опознает, вот он я, душа нараспашку».

Израильтянин подошел ко мне вплотную, стал внимательно меня разглядывать, не произнося ни слова. Я нечаянно скосил глаза, заметил: кипрские полицейские то ли случайно, то ли специально отгородили нас от глаз адвоката и Миши. Возможно, мне это показалось, но тотчас в мою руку ткнулась рука офицера. Я машинально разжал ладонь, израильтянин ловко вложил в нее крохотный пакетик в целлофановой обертке. Еще раз глянул хитровато на меня, даже подмигнул мне, извинился, пожелал нам доброго пути. И кипрские полицейские отдали нам честь и удалились. Ни Миша, ни адвокат, к счастью, не заметили странной передачи.

Я — человек сверхчувствительный, с нервными причудами, любитель раздувать из мухи слона. И на этот раз мне почудилось, будто в ближних кустах мелькнуло чье-то лицо, мало того, знакомое лицо. Это уже было полнейшим бредом. «Опять пошли галлюцинации, — грустно подумал я, — либо переел, либо на солнце перегрелся, либо перепил».

Мы снова выехали на главную трассу, ни полицейских, ни встречных машин больше не увидели. Я сжимал в потной ладони странный дар, с нетерпением ждал момента, когда можно будет взглянуть на него. Все было обставлено столь таинственно, что нельзя было не волноваться. Я нисколечко не сомневался: вся эта наивная история с ремонтом дороги, с объездом, с бежавшим из тюрьмы преступником в Хайфе были частью продуманной операции ради того, чтобы передать мне некую информацию, но от кого именно? Кроме Васи-грека я на острове ни единой души не знаю, не считая, конечно, адвоката и Миши. Музыкант давно в Москве, в Израиле я друзей не имею, тем более в полиции, оставалось ждать удобного момента и не проявлять явного беспокойства. Оказывается, я тоже кому-то необходим…

Яхт-клуб господина Василаке буквально ошеломил меня нереальностью происходящего, я даже на мгновение забыл про «посылку», которую успел незаметно переложить в боковой карман пиджака, а сам пиджак перекинуть через руку. Представьте себе голубую бухту в форме огромной подковы, а по ней словно плывущие по воздуху две яхты. А у причала красовался «летучий голландец» изумительной голубизны с белыми снастями, корма была почему-то приподнята, серебряный винт слепил глаза. На палубе виднелись шезлонги под тентами.

Меня провели в так называемую комнату для гостей, стены — в картинах, окна в форме иллюминаторов. Наконец-то оставили одного, наказав с территории не отлучаться до прибытия в клуб хозяина. Разрешили гулять по причалам, пить вино и кофе под полотняными навесами, смотреть телевизор.

Проводив служек, я вошел в роскошный туалет, отделанный белым мрамором. Тщательно осмотрел все щели и закругления, ища «электронных сторожей», к счастью, их не обнаружил. Даже засмеялся: кто осмелился бы подслушивать самого Василаке?

С трудом сдерживая дрожь, осторожно развернул пакетик. В нем лежала самая обыкновенная конфета в красочной упаковке, осторожно развернув обертку, приметил чуть заметное красное углубление в середине, похожее на кнопку. В приложенной записке, на русском языке была инструкция: «В случае смертельной опасности нажмите красную кнопку. После сигнала, «конфету» немедленно съешьте, письмо уничтожьте сразу после прочтения. Друг! И помните, мы всегда рядом»…

ЧЕЛОВЕК ПОСТАРЕЛ В КОЛОДЦЕ

Начальник управления собственной безопасности Семен Семенович непростительно долго стоял перед зеркалом. Эта реликвия почему-то всегда напоминала его самого — внешне еще многообещающее, а внутри…И то правда, зеркало это в доме уже давным давно. Его конфисковали у одного богача в послевоенное время. Однажды к нему пришел работник музея и попросил продать зеркало, как раритет прошлого века. Зеркало он не продал, а вот себя…чувствовал, пора «продавать» старости, уходить на заслуженный отдых. Его дед и отец служили России в тайной полиции, в ЧК, и он стал сыскарем, не продажным, неподкупным, как нынешние некоторые, о нем в управлении легенды сочиняли. Да и мать, его идеал женщины, слыла болезненно справедливой.

Он часто вспоминал рассказ матери. После революции в Петрограде, мать, бывшая в ту пору телефонистской в Смольном, послали с двумя матросами в рейд по квартирам буржуев, бежавших за границу, чтобы составить опись найденных ценностей. И надо было такому случиться, в шикарной квартире на Невском, она увидела в груде золотых украшений крохотное колечко с бирюзовым камешком. моряки предложили ей взять крохотную вещицу на память. Она засомневалась, однако колечко прямо таки манило молодую женщину. И мать надела колечко на палец и пошла домой. За ужином бабушка увидела драгоценность и, узнав откуда взялось кольцо, строго потребовала вернуть чужое имущество. И мать, скрепя сердце, отнесла его на прежнее место и лично вписала в документ.

С тех пор даже сама мысль взять что-то чужое, приводило мать в состояние нервного срыва.

Как недавно все это было, но годы-летуны примчали его к неизлечимой болезни, к старости. А вокруг разворачивались такие страсти, о коих ни отцу, ни деду и не снилось. Раскрывая потрясающие дела, факты увода от налогов миллиарды долларов, Семен Семенович просто ужасался в душе: ладно бы воровали уголовники, так нет, появились, так называемые «оборотни», ворье в милицейских мундирах. Его братья по крови, коллеги, оперативники и сыщики, генералы и адмиралы, многие из высшего командного состава брали взятки, которые теперь скромно называют «откатами», не боялись ни закона, ни божьей кары. И невольно возникала в мозгу одна и та же мысль: «уйти на покой, чтобы меньше знать, да крепче спать, но… упорное прошлое в сознание брало верх. «Если не ты, то кто встанет грудью с ворьем?»

И в этот ветреный день. Семен Семенович, получив сигнал от экстрасенса по прозвищу Пахом, быстро собрался и помчался за город, в секретный городок, где под усиленной охраной жили так называемые нетрадиционные феномены Городок тот располагался на территории засекреченного ядерного центра.

В автомашине Семен Семенович еще два раза перечел «сводку самых запутанных происществий за неделю, а потом стал» припоминать про одного из самых загадочных российских ясновидящих Пахома… Боже мой! Каких только удивительных людей дарит нам российская природа! Это просто уму непостижимо: Пахом спрогнозировал более 40 случаев отказа космической техники, о чем свидетельствует официальная запись заместителя руководителя полетов «В декабре 1996 года Пахомов дал прогноз полета летающей лаборатории ТУ-144, организованной правительствами России и США. Предупреждение возымело действие. Лабораторию поставили на консервацию. Благодаря его предупреждению экипаж знаменитого летчика-истребителя, носящего в мире третий номер, избежал катастрофы при посадке. В сентябре 1997 года Пахомов дал прогноз по работе бортового компьютера космического орбитального комплекса «Мир», предупредил, что компьютер выйдет из строя через пять дней. Так и случилось». И таким же образом были подтверждены все 40 случаев.

…Осторожно опустив в прорезь вычислительного охранного устройства свою голографическую карточку-пропуск, Семен Семенович с любопытством смотрел, как пришла в движение серебристая дверь, поднялась в нишу и исчезла. Он шагнул в лабораторию. Присел рядом с экстрасенсом, с опаской взглянул на его очень неприятные зеленые глаза трубки, было такое ощущение, что в глазные яблоки вставлены лазерные линзы, похожие на окуляры бинокля.

Ясновидящий был так увлечен созерцанием невидимого посторонним взглядом, что не сразу отреагировал на появление генерала. Семену Семеновичу пришлось осторожно кашлянуть, давая о себе знать. Пахомов словно очнулся от дремы, потер платочком воспаленные глаза, не сразу понял, кто перед ним.

— Вы меня приглашали? — напомнил генерал. — Есть новости с Кипра? Я — Семен Семенович!

— О, есть, есть! — Пахом не сразу приходил в себя, протянул руку к остывшему кофе, тряхнул головой, сделал пару глотков. Потом стал быстро отключать рычажки, нажимать кнопки на мониторе экрана.

— Я вас внимательно слушаю! — генерал попытался включить диктофон, но Пахом положил на диктофон пухлую руку, отрицательно покачал головой. Записывать и фотографировать в его «обители» было категорически запрещено.

— Меня обеспокоило одно обстоятельство, — заговорил Пахом, — наблюдая за вашим сотрудником, я узнал местность, где случилось необъяснимое происшествие, удивившее ученый мир, да, да, не больше, не меньше… Мне тоже в группе ученых парапсихологии и ясновидения пришлось побиться над разгадкой тайны, но…

— Простите, дорогой Пахом, — решительно прервал ясновидящего генерал, — сначала скажите. где сейчас находится наш человека наш человек? Он разве в том районе, где человек постарел в колодце?

— О, отдаю должное вашей осведомленности в районе, который знаком вам?

— Если это так, как, то какая связь того происшествия с нашим агентом? — Генерал по лицу Пахома догадался: писателю угрожает некто. или нечто.

— Позвольте, товарищ генерал коротко напомнить вам о том злом колодце и тогда вам станет ясно, что чудеса на свете случаются очень часто. Итак, примерно на 4 километре от Лимасола стоял издревле ничем не примечательный колодец, — начал рассказ Пахом, — наверное, несколько веков брали там изумительной чистоты лечебную воду, но потом колодец засорился, вода стала негодной для питья И местные жители решили почистить колодец, собрали деньги и пригласили выполнить нехитрую работу степенного парня, по фамилии Калофидис, тот с радостью согласился заработать, он надел гидравлический костюм, спустился в злосчастный колодец. Взял лопату и бадью. Наполняя бадью илом, ударял по ней лопатой, после чего бадью поднимали наверх. Но, примерно, через час люди услышали очень частые удары лопатой, это был сигнал внеочередного подъема начали. А теперь, — Пахом придвинулся к Семену Семеновичу, знаете что произошло? Когда подняли 32-летнего здоровяка, то все присутствующие буквально потеряли дар речи. Перед ними на земле лежал дряхлый старик с совершенно седыми волосами, в изношенной донельзя одежде, без гидрокостюма. Калофидис так и не смог людям ничего объяснить и вскоре умер.

— Да, господин Пахом, — заторопился Семен Семенович, — все это необъяснимо, но наш человек, что с ним?

Смутные подозрения возникли передо мной, когда заметил автомашину, в ней незнакомые люди везли вашего литератора как раз к тому злосчастному месту. — Пахомов сделал долгую паузу, видимо, мысленно воскресив ту страшную картину.

— Дальше, пожалуйста, продолжайте! — поторопил генерал. — Где сейчас наш человек?

— Он вне опасности, — Пахомов вытер со лба густую испарину. — Случилось еще одно пока малопонятное мне событие. Неподалеку от того злосчастного колодца автомашину остановили полицейские в непонятной мне форме. Осмотрев пассажиров, они почему-то направили машину в объезд. Сейчас писатель в яхт-клубе.

— Ваше мнение о случившемся? Думаете, вступили в действие внешние силы?

— Не знаю, не знаю, но кто-то отвел беду от писателя. Простых совпадений не бывает, все кем-то спланировано заранее…

Генерал давно покинул «лабораторию» Пахомова, а ясновидящий все еще долго сидел в глубоком кресле, обхватив руками голову…

ГЛОТОК ВОЛШЕБНОГО НАПИТКА

Не будет преувеличением впредь утверждать, что была и в моей жизни волшебная ночь, когда буквально все сбывается, когда хочется кричать от восторга, плакать от умиления, напрочь забыв о прежних обидах и опасностях. Яхта, на борту которой было написано странное слово «Эль Греко», освещенная бортовыми огнями, фейерверками, которые в самый неожиданный момент вспыхивали одновременно на корме и на носу, образуя искрящийся небесный полукруг, плавно скользила по морю. По обоим бортам яхты фосфорицировали светящиеся рыбы, выпрыгивая из глубины, словно им тоже хотелось увидеть человеческий праздник.

Мы, полулежа в мягких шезлонгах, потягивали ароматное вино, беззаботно беседовали о превратностях жизни. Я подумал о том, что если мне суждено здесь, на острове, погибнуть, то сожалеть не стану. За волшебство нужно дорого платить. И в какой-то момент я первым нарушил идиллию:

— Вася, я так тебе благодарен! Утешил в конце жизни. А про твой «Костас» не беспокойся, я приложу последние силы, но найду его. И с помощью моего досье отыщем оставшихся в живых членов экипажа, только что будем делать дальше, — я развел руками.

— Прищучим всех поочередно! — пьяно сказал Василаке. — пойдем по кругу, тряханем каждого, я найду способ сделать это, сам смог убедиться, какие у Василаке длинные руки.

— И с Божьей помощью, — лихо подхватил я, — соберем по крупицам где, кто, когда видел алмаз.

— Запомни, Дылда, такие крупные алмазы, как «Костас» — дороже золота. Их потерять почти невозможно. Да, их воруют, из-за них убивают, но любой солидный ювелир хорошо знаком с именными алмазами, эти камешки живут века.

— Это уже слишком, ты хочешь алмаз опоэтизировать!

— Алмазы — живые существа, как и деревья. Они имеют душу, энергетику, рано или поздно каждый алмазный раритет сам дает о себе знать. Жизнь алмазов — еще не разгаданная тайна. Если звезды, как ты считаешь, божьи глаза, то алмаз, возможно, разведчик духа Святого. Он многое видит и вбирает в себя людские боли и радости.

— Эдак мы с тобой в мистику ударимся, — слабо возразил я, чувствуя, как проняло меня до дрожи это неожиданное суждения господина Василаке.

— Уверен, наш алмаз уже погубил немало злодеев. Медленно, но верно «Костас» приближается к своим прародителям — Василаке.

— Вася, — когда ищешь монету у фонаря, а не там, где потерял, шансы невелики. Ты мог бы протянуть мне хотя бы кончик «нити Ариадны», за который бы я мог уцепиться для начала. С чего мы с тобой начнем?

— Не мы, а ты начнешь, господин Банатурский, — строго поправил Василаке. — Вот и выкладывай свои предположения. Я денег зря никому не плачу.

— В школе, помню, учили: капиталист жирует на труде рабочего класса, высасывает у него все соки.

— Ехидина! — беззлобно огрызнулся Василаке.

— А теперь к делу. Мне нужно иметь описание алмаза «Костас», вес, цвет, характерные особенности.

— Все получишь.

— Отлично! — В моей груди начал разгораться огонек поиска, хорошо знакомое состояние, когда чувствуешь себя гончей собакой, идущей по горячему следу. И еще я вдруг представил, что с Василаке беседую не я, а мой давний друг и сосед по дому, знаменитый в прошлом сыщик, ныне отставник, Женя Клинцов. — Слушай, Вася, а во время урагана ты не мог просто выронить алмаз?

— Исключено! — отрезал Василаке. — Помню, как бежал по верхней палубе, вдруг судно резко бросило в сторону, в хлябь угодили. Я упал, ударился головой о стальную перегородку, будто бы на мгновение потерял сознание. Казалось, мое беспамятство длилось не больше минуты, но, очнувшись, сразу заподозрил неладное. Пошарил по груди — талисмана с камнями, а главное, с алмазом, не было. Я осмотрелся и… обнаружил неподалеку мою бечевку, но без камней. Да и бечевка была не порвана, а словно перерезана острым ножом. Тут-то я и взвыл.

— Выходит, нужно подозревать кого-то из вашей «великолепной» четверки, — предположил я, хотя и так было ясно: на судне оставалось четверо, остальные сошли на берег. — Но… вдруг алмаз у тебя «увели» чуть раньше, когда вся команда была на судне? Почему ты отвергаешь эту версию?

Василаке призадумался, начал сосредоточенно тереть широкий лоб. Вероятно, подобная мысль не приходила ему в голову.

— Вспомни хорошенько! — продолжал я настаивать, видя замешательство Василаке.

— Перед тем, как команде было приказано сойти на берег, я уходил в гальюн, — заговорил вновь Василаке, — мокрую робу повесил на стул, хотел переодеть тельняшку, но тут меня кликнул боцман Алексеев, дядя Леша, велел помочь ребятам в машинном отделении. Кажется, сняв робу, я оставил на шее бечевку с камешками, но… утверждать боюсь. Одно смущает: перерезанная ножом бечевка на палубе. Все остальное предстоит выяснить абсолютно точно.

— Ваша четверка, — продолжал упорствовать я. — Где она? Ты, к счастью жив, а остальные… Хоть фамилии оставшихся помнишь? Поэтому я сомневаюсь, что…

— Зря сомневаешься! — вновь резко ответил Василаке. — Никогда и ни в чем не следует сомневаться, иначе всегда будешь тянуть пустышку. Ищи, проверяй, отметай, анализируй, бейся головой о стену до тех пор, пока не достигнешь цели. И назад не оглядывайся, позади только то, что уже пройдено. А пока, я вижу, ты малость запьянел. На, выпей это! — Василаке протянул мне рюмку с ярко-красным напитком.

— Ни-ни! Больше ни грамма! — Я попытался отвести руку хозяина, но Вася был настойчив.

— Пей! Спасибо скажешь.

Вялым движением я взял рюмку, сделал пару глотков. Василаке с легкой улыбкой следил за мной. А я… в меня будто влили кипящий свинец, обожгло гортань, внутренности. Я хотел, было, возмутиться, но язык не повиновался. И вдруг… почувствовал необъяснимое состояние — исчезла пьяная пелена с глаз, прояснилось сознание.

— Ну, полегчало?

Я обалдел. Произошло чудо. Я снова был трезв, как стеклышко. Не веря перемене, взял графинчик, из коего хозяин наливал мне волшебный напиток, стал рассматривать. Василаке не торопил. Он-то хорошо знал свойства чудодейственного напитка.

— Откуда у тебя сия драгоценность?

— От верблюда! — отшутился Василаке. — Вижу, ты готов к продолжению беседы.

— Пожалуй, можно и продолжить. — Я не спускал глаз с графинчика, мечтая «рвануть» еще рюмочку. — Помнишь, у Зайкова на зверобое тоже был шаманский напиток, сильное зелье. Капитан рассказывал мне, будто очень немногие на западном побережье Сахалина могли готовить зелье из морских водорослей, размолотых панцирей высушенных крабов, нерпичьего жира и тундровых трав. Но, пожалуй, твой напиток посильней зайковского будет.

— Меня старый алеут никогда ничем не угощал, — с легкой обидой проговорил Василаке. — Это ты, Дылда, у капитана в любимчиках ходил, якшался с шаманским сыном, а я… был жалким пацаненком, получеловеком.

— Зачем ты так? — укорил я Василаке. — Вся команда, помнится, тебя жалела, подкармливала.

— Что правда, то правда! — согласился Василаке и вновь надолго замолчал. К старости и всесильный богач стал сентиментальным и слезливым, как большинство стариков.

— «Кто нерпушкин жир не пьет, до ста лет не проживет!» — повторял капитан Зайков в минуты редкого хорошего настроения. Дорого бы дали российские виноделы за рецепт твоего зелья, — бросил я нейтральную фразу. После протрезвления никак не находил нужного тона в разговоре.

— Мои ценности не продаются, — с откровенной важностью проговорил Василаке. — Кстати, замечу: вино сие — тоже семейная реликвия. Тоже со времен мальтийских рыцарей. — Мне показалось, что и сам Василаке рад внезапно возникшей передышке, откровенно трудный выдался у нас разговор. Наверняка думал богач, что я кинусь ему на шею при виде «зелененьких», но… А у меня была в это время одна навязчивая мысль: «Домой! Домой!» Расхотелось заниматься дегустацией вин и деликатесов. Быстрей бы вернуться в Россию и напрочь забыть все, что происходило со мной на сказочном острове, забыть, как забывается предутренний сон. Однако я понимал и другое — отступать поздно, меня целым и невредимым отсюда не выпустят. Стоит только Василаке отступиться, как за дело возьмутся другие «друзья» — хозяева виллы, на которой остановился с Музыкантом.

— Ладно, твоя взяла! — как можно натуральней проговорил я в ответ на немой вопрос господина Василаке. — Но, поверь, не потому, что сила всегда солому ломит, просто уступаю по старой дружбе. Сколько мы вместе пудов соли съели. И потом… на острове ты так принял меня, обласкал. Не могу же я ответить на это черной неблагодарностью.

— Выходит, договорились в главном. Таким ты, Дылда, мне больше нравишься. Кипрская мудрость говорит: «Человек, не отмеченный Божьей печатью, обычно проживает одну жизнь и бесследно и тихо покидает этот мир. А ты… писатель, умный человек, с моей помощью для тебя откроются дали, о которых даже не подозреваешь.

— Я и на родине жил припеваючи! — огрызнулся я, скорее по привычке, чем из-за желания поспорить с хозяином.

— В Старососненске, как мне в свое время доложили, ты доживал остатки жизни, был мало кому нужен. А я обещаю тебе, что заставлю встряхнуться, загореться, как прежде.

— Гореть, так гореть, лишь бы не погореть! — скаламбурил я в ответ. Честно говоря, Василаке был во многом прав: в Старососненске меня перестали замечать, ибо я «выпал из обоймы» известных людей.

— Давай, Дылда, не будем терять драгоценного времени, — оборвал Василаке, — завтра прямо с утра, ты начинаешь проговаривать для меня все, что считаешь нужным.

— Наговаривать на магнитофон?

— Нам не нужны ни стенографистки, ни магнитофоны, ни секретари. Ты будешь ходить по комнате в полном уединении и вслух вспоминать все, что тебе уже известно буквально о каждом из ныне живущих зверобоев. Пожалуйста, запомни: для меня нет мелочей, говори все вплоть до предположений, версий, вспоминай детали, характеры, привычки.

— Эта работа мне нравится, — признался я, представив себе, какое это великолепие сочинять вслух, без машинки, без карандаша, — а я позже смогу заполучить один экземпляр из «наговоренного» текста?

— У тебя же все в голове! — одними губами улыбнулся Василаке. — Ничего ты не получишь, это мое, я приобретаю досье в единоличное пользование.

— Какой же мне резон?

— Ладно, Банатурский, на том свете камешками рассчитаемся.

— Я бы не сказал, что такая награда меня вдохновляет! — иронически заметил я. — Всякий труд в стране советов оплачивается! — Мне стало горько. В душе, чего греха таить, надеялся, что Василаке расщедрится, но… — Мы деловые люди, — продолжал я напирать, забыв об иронии, — для поездок по стране нужны баксы, каковых у меня, извини, нет.

— Развратила вас советская власть! — в сердцах сказал Василаке. — Еще дела не начал, просит деньги! Привыкли к предоплате. Но… не суетись. Перед отлетом в Россию, если, конечно, меня удовлетворит твоя работа, получишь все необходимое для поисков, для безбедной жизни, как и средства связи, кредитную карточку одного из московских банков, сможешь брать со счета нужную сумму. Что еще нужно?

— Я понял, что в России у тебя, Вася, есть доверенные люди. Где я их найду в случае необходимости? — решил проверить, насколько Василаке доверяет мне.

— Я же сказал: все будет в специальной зашифрованной инструкции. И последнее: надеюсь, ты еще не окончательно растерял свой ум, не станешь попусту рисковать головой?

— Что-что, а это я тебе точно обещаю. — Я был вдохновлен перспективой — деньги, свобода путешествий, творческие поиски нового романа.

— А теперь слушай: ближе сойдись с Мишей-островитянином и адвокатом. У них есть для тебя несложная, но хорошо оплачиваемая работенка. Не отказывай мальчикам.

— Да, но мы так не договаривались! И потом… у меня кроме досье, ничего для них нет.

— Ты, Дылда, не видишь дальше своего носа и своих бумаг! — с сожалением проговорил Василаке. — Потому и нищенствуешь. У Миши и адвоката есть интересы в вашем городе металлургов, денежные интересы.

— А Музыкант? Я могу ему пересказать наш разговор?

— Нет! Музыкант — человек дела, он не настолько прост, как ты предполагаешь. Со временем у тебя рот откроется от изумления… Ладно, как только вернешься на свою горячо любимую родину, с недельку отдохни, а затем сразу же начинай, как говорят в вашей милиции, «всесоюзный розыск». Мне нужен алмаз. Отложи в сторону свои гениальные задумки, я ставлю перед тобой более масштабные и более выгодные задачи.

— С чего посоветуешь начать поиск?

— Слетай на Сахалин, на Курилы, сам понимаешь: на Шикотан. У тебя и «крыша» есть: писатель едет в творческую командировку ил на встречи с читателями. Отыщи капитана Зайкова, его выкормыша нивха, забыл, как его звали.

— А если все пойдет насмарку? — осмелился спросить я, — если «Костаса» нет в природе?

— Недавно я специально летал в Италию, посетил знаменитого предсказателя и мага синьора Капуччини, выложил кучу денег за два вопроса.

— Не очередной ли шарлатан?

— Я спросил: «Долго ли мне еще «коптить небо»? Капуччини успокоил: «Долго, очень долго». Тогда я поинтересовался судьбой алмаза. Волшебник ответил не сразу. Долго смотрел в запотевшее зеркало, что-то бормотал. Наконец лик его просветлел: «Ваш алмаз просматривается смутно, он очень далеко, уверяю: камень цел и невредим, искать его нужно в северных краях, где провели детство».

— Чудо, а не подсказка.

— Сахалин, Москва, чего гадать? Попутного ветра тебе, Дылда Банатурский. Я устал, пойду отдыхать! — Василаке встал, разговор был окончен. Я не узнал Васю-грека, лицо его больше не выражало никаких чувств. каменная маска.

— Погоди, последний вопрос, — остановил я Василаке. — Там, на вилле, твои закадычные дружки меня случаем не «пришьют»?

— Ну, пока ты под моей опекой, ни один волос не упадет с твоей головы. И к тому же ты им очень нужен.

— Этим вертухая твоим.

— Вскоре отправишься смотреть божий мир. Для начала посетишь Святую землю.

— Вася, а это с какой стати, словно буду переполненный загадками, не знаешь с какой стороны к тебе подступиться, а векаим парнем был на зверобое.

Василаке не ответил. Я протянул ему руку, но Василаке словно не заметил этого жеста Все само собой встало на положенное по новому жизненному статусу место: кто был ничем, тот стал всем.: Василаке был боссом, я — жалким просителем, исполнителем его фантазий. Роли переменились. Так и не заметив моей руки, Василаке пошел вниз по винтовой лестнице, в свою каюту, а возможно, и направился к выходу на причал…

НА МЕРТВОМ МОРЕ

Боже мой! Где только не приходится бывать человеку в этой трижды благословенной жизни! Думал ли я, что когда-нибудь попаду в государство Израиль, на удивительное Мертвое море? Райские места! Тепло, светло, мухи не кусают, как впрочем, и комары. Наверное, каждый верующий в затаенных мечтах предполагает побывать в Библейских краях, но… Человек, как известно, может лишь предполагать.

Я завалился беспечно спиной на неподвижную водную гладь и, не делая ни малейшего движения ни руками, ни ногами, спокойно лежал на воде, ради пижонства читая газету на русском языке. Фантастика! «Живут же люди, — философски размышлял я, глядя в безоблачное голубое небо. — Поистине — святое место на земле, а это море… море, в котором невозможно утонуть. Вы себе такое в состоянии представить?

Куда ни глянь, всюду чудеса. Небо чистейшее до головокружения, тишина, от нее легко оглохнуть с непривычки. Экзотические фрукты, растущие на деревьях, никому не принадлежащих, — бери, ешь, сколько влезет. Мельчайший теплый песочек, словно просеянный через мелкое сито, ни голыша, ни мусоринки.

Никак не верилось, что совсем близко от этого великолепия, в трех часах полета, на моей родине, в России, царят, к сожалению, иные нравы, иные заботы, иные ценности. Сейчас там сумрачная осень, с пронизывающими дождями, с ветром, который приносит с левого берега, с металлургического комбината запахи окалины и фреона, десятков иных зловредных веществ. И от этого «букета» порой становится просто нечем дышать.

А по поводу тишины и спокойствия, то… этого нет и в помине. Разухабилась, буйно разрослась воровская «малина», сплошь и рядом идут «разборки», стало, страшно подумать, обычным явлением заказное убийство неугодных — плати «зелененькие» и «уберут» по заказу любого, хоть министра, хоть тещу. Делят страну, как сладкий, новоиспеченный пирог.

Как я попал сюда, на Мертвое море? Все здесь очень просто решается. С Кипра совершенно свободно, без всяких виз и разрешений, можно переплыть море и очутиться на святой земле, в Израиле. Препон здесь не чинят никому, разве что запрещено на Кипре постоянно жить как евреям, так и палестинцам во избежание стычек. Правда, не будь у меня новых покровителей, я так бы никогда и не побывал в райском уголке планеты.

С Кипра можно доплыть до израильских берегов на комфортабельном пароме, но нам заказывать каюты не пришлось. Адвокат Эдик любезно предоставил свою роскошную двухпалубную яхту с ярко-красными парусами и мощным мотором. О, что за прелесть эта яхта! Капитанский мостик, машинное отделение, четыре одноместные каюты для пассажиров, верхняя палуба, застеленная коврами, на ней в основном и проходили наши беседы «за жизнь». Яхта была надраена до блеска, по ободам судна сверкала позолота. Яхта мягко ныряла в теплые воды, окуная бушприт, на острие которого красовалась фигурка русалки.

Два молчаливых матроса неизвестной мне национальности составляли весь экипаж яхты. Матросы поочередно стояли у штурвала. Они же готовили обеды и ужины, накрывали на стол, по знаку адвоката включали тихую музыку, особенно нравился моим нынешним покровителям Теодоракис.

Во время этого поистине сказочного путешествия с Кипра в Израиль мы впервые разговорились на равных, а не как было прежде, когда Миша-островитянин, явный криминальный субъект, и адвокат по имени Эдик «ломали» меня, выбивая согласие выдать досье Василаке. После моего двухчасового обеда с боссом Миша и адвокат прониклись ко мне почти благоговейным уважением. Оказывается, я и раньше был лично не только знаком с Василаке, но и в свое время помогал ему, чем мог. И теперь на яхте оба старались всячески расположить меня, охотно отвечали на любые мои вопросы, более не опасаясь провокаций.

За третьей бутылкой старого никозийского коньяка наш разговор незаметно перешел на криминальные темы. Я «подкинул» новым знакомым эту идею, которая меня крайне интересовала. Профессиональное любопытство прямо-таки разбирало меня. Без нажима напомнил адвокату и Мише о том, что господину Василаке понравился мой роман «Черный передел», который прежде назывался «Мафия». К тому времени я и сам плохо представлял, что это такое — мафия.

Адвокат, а вслед за ним и Миша, откровенно пожалели, что не в пример господину Василаке вообще книг, а тем более детективов, не читают, зато постарались восполнить мои пробелы знаний по этой нашумевшей на весь мир организации. Причем, так получилось, что Миша и адвокат не только просветили меня, но и вольно или невольно приоткрыли завесу над так называемой «евромафией» — мало кому известному сообществу, возможно иному явление, чем масонство, более осмысленное и неимоверно сильнее. Сообществом крупных европейских не только криминальных, маргинальных и финансовых тузов авторитетов, которые оторвались от сицилийской мафии и ушли далеко вперед. Не трудно было догадаться, что процесс перестройки и объединения криминальных структур близится к завершению. Оказывается, даже на «тихих» средиземноморских островах есть «счастливчики», которые заслужили право быть принятыми в евросемью, хотя пробиться в святая святых этой структуры очень и очень трудно.

Так, впервые я узнал, что за кандидата должен обязательно поручиться видный деятель «семьи», входящий в первую сотню лиц евромафии, что стать «человеком чести» — великое счастье, ибо сие звание открывает перед ним поистине неограниченные возможности — ему охотно открывают кредиты в солидных банках, помогают начать стоящий бизнес, у «человека чести» появляются и могущественные заступники, они не позволят «попасть на ножи» в любых разборках, а в случае нужды «семья» всегда защитит «родича», прикроет от удара, а коль силою обстоятельств придется ее члену отправиться за решетку, попробует выкупить, нанять лучших адвокатов, а если ничто не поможет, обеспечит родных, не оставит их в беде. Я понимал, что все мои рассуждения касаются только самого верхнего донышка, а что там, в глубине? Тут мой дурной писательский характер с правилом во чтобы то ни стало докопаться до истины наверняка обречен на провал, но вед кто-то должен попробовать пробить стену голым лбом, прежде писали в советских газетах «кто если не я». меня ни на минуту не оставляли воспоминани Эдика, который увлеченно и красочно живописал «высокие моральные качества» своей «евросемьи», а Миша-островитянин в это время помалкивал, хотя я был убежден, что и ему было, что сказать. Пришлось сделать вывод здесь адвокат главный: пусть даже они на одних должностях у Василаке, но тот в «в сеье» с —. Оказалось, что и яхта принадлежит ему, и та роскошная вилла, где содержали меня, тоже владение Эдика. И еще я сделал одно умозаключение, что Эдик, вполне возможно, и сам «человек чести», ибо слишком хорошо знакомы ему тонкости жизни и детали крепко скрытой от посторонних глаз этой криминальной организации. В предвкушении лафы, которая столь неожиданно свалилась на мою писательскую голову, я сгорал от нетерпения. Писатель — это получеловек. Если он за работой, то исчезает весь мир, он растворяется в чистом листе бумаги, ожидая счастливого мига, когда на этом листе, как на фотографии, вдруг проявятся очертания новых героев.

Внимательно слушая ленивые рассказы международных «авторитетов», я искренне жалел, что не взял с собой диктофон. Вот бы скрытно зафиксировать рассказы на пленку, чтобы не упустить детали. а на словах, кто мне поверить.

— Земляки! — как можно беспечней проговорил я, оглядывая по очереди своих попутчиков и хозяев, — если можно, расскажите саму технологию приема достойного человека в «евросемью».

— Тоже вступить захотелось? — не скрывая иронии, спросил адвокат, — не рановато ли? Вы, Банатурский, еще мелко плаваете, жопка наверху.

— Понимаю, не каждый достоин чести, но я же писатель. Хотите, дам расписку, мол, обязуюсь ни имен, ни кличек, ни мест, где происходит действие не называть. — Запоздало огляделся и ужаснулся. Глупец! Болван! Старый дурак! Разве можно об этом просить! Втянул голову в плечи, ожидая яростных выпадов, подозрительных взглядов, однако к великой моей радости, все обошлось вполне цивилизованно, хотя каждый из попутчиков, наверное, все взвесил и оценил, но ни Миша, ни адвокат не потеряли лица…

— Поди, в роман хочешь нас вставить? — неожиданно поинтересовался Миша-островитянин и пошевелил крутыми плечами. — Не ошибешься, мы ребята с головой. Вот Эдик, «человек чести», его спрашивай.

Адвокат Эдик — член «евромафии»! Я это и предполагал. Что ж, чем дальше, тем страшнее.

— Вы не удивляйтесь моим вопросам. — Я мгновенно оценил обстановку и, чтобы «не заметить» промашки Миши, пояснил с небрежным видом: «Господин Василаке нашел нужным кое-что мне поведать».

— Это облегчает задачу! — Адвокат снял солнцезащитные очки, горделиво выпрямился, привстал с плетеного шезлонга. — Да, я — член «евросемьи» и невероятно этим горжусь. — Однако легкое облачко набежало на холеное чело адвоката, он глянул на Мишу, но не прочел ни одобрения, ни возражения. — Кстати, писатель, а зачем тебе все-таки знать про «евросемью»?

— Снова да ладом, — деланно огорчился я, — разве вы забыли: перед вами не только друг Василаке, но и российский писатель, автор криминальных романов. Правда, Вася сделал мне замечания, мол, все из пальца высасываете, а мы тебе такие сюжеты подкинем, все книголюбы ахнут. Я спорить с ним не стал. Откуда, в самом деле, мне знать подноготную криминального мира? И еще, признаюсь, именно Вася посоветовал мне перетолковать «за жизнь» с вами. Не верите? Эдик, дай сотовый телефон, я сейчас позвоню Василаке, и он подтвердит мои слова. — Нутром почувствовал, что снова попал точно в «десятку», яростно застучало в груди сердце: не раздумали бы, «просветили» бы меня.

— А что, Миша, пожалуй, наш писатель красиво «рисует», возразить нечем, а? Правда, на сексота он не смахивает, лох!

Миша-островитянин кивнул в знак согласия. Кажется, я отлично понимал этих «новых русских». Когда есть все — деньги, яхты, виллы, когда душа ни в чем не имеет отказа, появляются новые соблазны — поведать миру о своем величии, о своей «крутости».

— Давай для верности заключим джентльменский уговор, товарищ криминальный писатель, — предложил Эдик. Мужичок он, видать, был и впрямь хитроумный, просчитывал все на много ходов вперед.

— Опять договор? — я хлопнул себя ладонями по ляжкам. — Я уже со счета сбился, заключая с вами всякие соглашения и договоры.

— Не кипятись, — охладил мой пыл Миша-островитянин, — не в «очко» резаться будем, Эдик прав. Каждый участник должен знать за что страдать будет.

— Лады, выкладывайте условия.

— Просто уговор. Не спрашивай меня про членов правления купола «евросемьи», не выпытывай про людей, которые дают рекомендации, не спрашивай, за какие доблести можно стать «человеком чести», не интересуйся моими близкими и друзьями, не…

— Эдик, мы уже об этом говорили: чисто теоретически, ты просто расскажи о самом ритуале торжественного приема в «евросемью». Меня, к примеру, принимали в пионеры с большой оглядкой.

Чтобы мои новоявленные покровители и благодетели не заметили явно нездорового любопытства в моих глазах, я постарался напустить на себя полнейшее равнодушие, мол, слушаю вас, господа-жулики от нечего делать, стал смотреть мимо крутого плеча Миши-островитянина вдаль, на море, а оно и впрямь было прекрасно, купалось в лучах щедрого золотого солнца, а сам жадно впитывал в себя каждое слово адвоката, краткие реплики Миши-островитянина. Эдик, на удивление, оказался отличным рассказчиком, не торопясь, отделяя зерна от плевел, выдавал детали и образы — подарки для пишущего человека. На какой-то миг мне стало неловко, ведь я по сути дела спровоцировал адвоката, выдавал желаемое за действительное. Но… о какой совести можно было говорить, беседуя с такими ребятами?

Однако, что сделано, то сделано. Словно исчезла яхта с позолочеными ободами на бортах, исчезли море и солнце, исчез весь окружающий мир. Перед моим мысленным взором отчетливо вставали картины ритуального обряда — приема в «евросемью», или, если хотите, по-итальянски, в «вечину».

Итак… Специальная ритуальная комната на окраине города, о которой знал очень узкий круг лиц. Задрапированные черным шелком окна, плотно закрытые двери. Наружная охрана заняла свои места — ни одна посторонняя душа не должна помешать приему. На стульях — «авторитеты», чьи профессии досконально никому из близких неизвестны. Сегодня они имеют право казнить и миловать отступников или новичков. Выключается электрический свет, перед большой иконой Божьей матери зажигается толстая свеча. В комнате становится тихо, даже дыхания людей не слышно. И пока горит свеча, претендент повторяет вслух магические формулы, которые подсказывает ему на ухо один из избранных.

Затем «секретарь» спрашивает новичка: «Какой рукой вы лучше стреляете?» Получив ответ, он вынимает острейший кинжал, прокалывает острием палец «претендента» на «стреляющей» руке. Кровь с пальца капает прямо на горящую свечу, запах горелой крови вызывает легкую тошноту, но никто не сознается в этом. «Претендент» четко, чтобы слышали все присутствующие, произносит заключительную фразу, ее ждут с нетерпением все: «Если я предам «семью», нарушу эту торжественную клятву, то пусть и я сгорю, как эта свеча…»

И, как в театре, разом меняется декорация, вспыхивает электричество. Новоявленные «родственники» гурьбой бросаются поздравлять нового члена «семьи». Отныне с ним придется считаться многим, он делается заметной фигурой в мире криминального бизнеса, невидимого для глаз рядовых обывателей. Отныне «новокрещенный» получает право называться членом европейской «семьи», членом братского содружества в десятках стран Европы.

Все гости рассаживаются за столы, начинается торжественное заседание, на котором все пьют только красное вино, напоминающее кровь, только что пролитую «претендентом». «Родственники» вновь наперебой горячо уверяют принятого в «семью» в своей неизменной верности и преданности…

От описания этого ритуала во всех деталях на меня пахнуло смрадным средневековьем, но широко образованный адвокат совсем не замечал театральности в этом действе, был, как никогда серьезен.

— Нужно иметь богатую фантазию, — продолжал живописать адвокат, — чтобы представить, какие блестящие перспективы открываются перед каждым членом «семьи».

— Камера на солнечную сторону! — не удержался от ехидного замечания, и чуть все не испортил глупой фразой. Адвокат глянул на меня осуждающе, потом, видимо, понял, что это просто глупая реплика, и продолжил мысль.

— Вы, писатель, человек недалекий, — слегка уколол меня, — вам, наверное, кажется, что впереди у меня новые возможности заработка или новая яхта, авто? Ни то, ни другое, ни третье.

— Вы меня заинтриговали, — более мягко вставил я, — ради чего стоит стремиться в члены «евросемьи»?

— Карьера! Вот главное преимущество, подъем по служебной лестнице.

— Разве вы где-то служите клерком?

— У людей «чести» иные понятия о служебной лестнице. Каждый должен стремиться вверх, на более высокий уровень, которого трудно, но можно достичь. Например, у меня теперь есть возможность стать «мандамето». Знаете, что это такое? Конечно, нет. «Мандамето» — это, образно говоря, офицер, стоящий между солдатом и генералом. — Адвокат был подготовлен великолепно, отлично знал внутренне строение «евросемьи» и горячо, с неподдельным пафосом выдавал «на гора» все свои знания.

— Эдик, давайте продемонстрируем на примере российской власти, ее ступеней. Так будет намного понятней. «Мандамето» — мэр города или губернатор?

— Пожалуй, точнее будет сказать так: «мандамето» — сенатор при Высшем совете. Выше его только «послы десяти фамилий» и сам президент «купола». Его избирают тайным голосованием только «послы десяти фамилий». Правда, мельком обо всем не расскажешь, — спохватился адвокат, жадно выпил полный бокал охлажденной кока-колы. Я мог бы поспорить, что сам рассказ досчтавил Эдику большое наслаждение. Ведь когда человек имеет почти все, ему хочется славы. Чтобы о нем, о его «семье» узнали близкие и дальние погордились за него.

МЛАДШИЙ БРАТ «ЗОЛОТОЙ РУЧКИ»

Я лежал пластом на соленой поверхности Мертвого моря и удивлялся чудесам природы; здесь невозможно было утонуть — соль выталкивала тебя на поверхность, мол, какого рожна тебе нужно на моем дне?. Сначала я припоминал в деталях, как мы добирались до этого уникального уголка земного шара, до святой земли. Яхта адвоката через сутки хода причалила в израильском порту Хайфа, на частном рейде. Оттуда на автомашине, которую мои спутники взяли, видимо, напрокат, добрались до знаменитого курорта.

Мертвое море — это не только водная поверхность, но и международный курорт — фешенебельные коттеджи, на фронтоне каждого флаг страны, чьи посланцы отдыхали здесь. К своему удивлению и, честно говоря, к своей радости, российского флага я не обнаружил.

Мои беззаботные раздумья прервал незнакомый мужчина, который незаметно подплыл ко мне со спины. Был он черноволос, плечист, на предплечье наколка — якорек.

— Приветствую вас, Банатурский! — тихо, но отчетливо проговорил незнакомец. — У меня к вам дело, только, пожалуйста, не оглядывайтесь пугливо по сторонам, наоборот, напустите на себя вид курортника.

— Извините, я плыву к берегу! — Как советовали мне Миша и адвокат, никаких разговоров, никаких знакомств. — Я вас не знаю!

— Посмотрите внимательно влево, кто это лежит на надувном матраце.

Я повернул голову и попытался нырнуть поглубже, чтобы проснуться, но вода мгновенно вытолкнула меня. Быть такого не могло! В пяти-семи метрах от меня спокойно покачивался на воде… подполковник Клинцов из родного Старососненска.

— Вам не трудно ущипнуть меня? — обратился к черноголовому.

— Вы получили мою записку, передатчик?

Боже правый! Как же я сразу не признал в этом человеке израильского полицейского в чине капитана? Это он остановил на дороге нашу автомашину, ловко перехитрил моих спутников.

— Да, да, получил, передатчик при мне!

— Отлично. — Капитан лениво повернул голову, осматривая поверхность, море было заполнено отдыхающими, и вряд ли кто-нибудь обратил внимание на двух мирно беседующих людей. Тем более что Миша и адвокат уехали зачем-то в соседний городок, обещали к обеду вернуться. — Клинцов здесь, чтобы оберегать вас! Поэтому будьте спокойны, внимательно фиксируйте все разговоры, старайтесь ничего не пропускать, но записи не ведите. Клинцов просил в разговоре с Блювштейном, который обязательно состоится, как бы мимоходом поинтересоваться, знает ли он некого Мирона Сидельника? Разинкова, — главного инженера вашего металлургического комбината, словом, все мотайте на ус, Родина вас не забудет. Хорошенько подумай1те над моими словами.

— Мирона, вспомнил, это который чем-то связан с картинной «убийцец. который… что-то связано с картиной убийцей, припоминаю. Итак, я должен спросить, кто такой Мирон Сидельник? А дальше?

— Если Блювштейн будет настаивать, скажите, что спросил лишь потому, что Сидельник бывал в Израиле, об этом путешествии он печатал зарисовки в областной газете. И все. О разговоре со мной — молчок. Не видели, не знаете, не встречались. Клинцов вас сердечно приветствует и напоминает: вы уже сейчас здорово помогаете своей родине. Все, я поплыл! — Израильский капитан поплыл к берегу и исчез из виду…

Ближе к вечеру адвокат повел нас в гости к здешнему главному врачу, бывшему жителю Львова. Оказывается, этот врач разработал методику лечения инсульта мирового уровня. Используя соленые воды, втирания из цветов опунции, стал излечивать самых безнадежных больных.

Для «тугих кошельков», приезжающих сюда со всего мира на лечение, это было «государство в государстве» — личные пляжи, доставка обедов на дом, автомашины в аренду, международные телефоны, прекрасный сервис, а обслуга ходила едва ли не на цыпочках. Оказывается, были тут даже бассейны в личных номерах.

На следующий после приезда день Миша-островитянин и адвокат выехали встречать важного босса, который направлялся сюда из Иерусалима. Адвокат строго наказал мне, как маленькому дитяти: «С территории городка не отлучаться ни под каким предлогом, знакомств ни с мужчинами, ни с женщинами не заводить, в разговоры ни с кем не вступать, имен и фамилий не называть».

Откровенно говоря, я был чрезвычайно рад приятной передышке. Любая лавина — и та время от времени останавливается.

Казалось, наступило время, о котором я мечтал всю жизнь. Попал в райские кущи, где можно было расслабиться, отрешиться от тревог и подозрений, но, оказывается, моя бедная голова все еще находилась в плену неразрешимых догадок. Да и как можно было наслаждаться жизнью, если сам понимал: вновь, в который раз, угодил из огня да в полымя.

Все же я решил воспользоваться свободным временем, чтобы четко сориентироваться в создавшейся ситуации. Ладно, с Васей-греком все было ясно, хотя отыскать в бурном российском море его фамильный алмаз будет едва ли возможно, а эти… Миша и адвокат… Кто они на самом деле? И зачем я понадобился, в Израиле всей этой кодле?

И еще меня тревожила мысль: почему хитроумнейшие «авторитеты», нажившие капиталы в России, проживающие беззаботно на Кипре, связанные с таинственной «евросемьей» и русской мафией так охотно и спокойно плюнули на мой совсем не золотой крючок, а на простейший самодур, столь легкомысленно поведали мне то, что знать человеку, приехавшему из России, явно не положено? Хотя… если спокойно разобраться, для этой исповеди имелись весомые причины — меня рекомендовал лично господин Василаке. Этот человек был для Миши и адвоката завораживающим, почти священным. И еще. По большому счету, адвокат особых секретов и не раскрывал. В наши дни в криминальной прессе можно вычитать более любопытные детали и сюжеты. Да, но как я упустил главное: если в моем мозгу и правда сидит эдакий коварный зомби, то… чего им меня опасаться? Я полностью в их власти, и достаточно одного сигнала, и я…полетел в космические дали.

И Миша, и адвокат — люди тертые, хотя и молодые. Они не желторотые юнцы, которых прельстила воровская романтика. И если они хотят что-то предложить мне, то просто обязаны доверять. Не стали бы дельцы тащить меня за здорово живешь сюда, на Мертвое море.

Нет, что там ни говорите, умеют устраиваться деловые люди! Что за чудо это Мертвое море!

Я и не заметил, как подкрался вечер. И вокруг коттеджей разом вспыхнули гирлянды разноцветных китайских фонариков, придав окружающему пейзажу экзотический вид. Я решил побродить по берегу, и со стороны моря полюбоваться на коттеджи, построенные в европейском, азиатском и африканском стилях, но меня позвал Миша-островитянин.

— Куда собрался, товарищ писатель?

— От скуки хотел побродить по берегу.

— Идем! Наш израильский гость хочет тебя видеть Учти, сей марамойца — компаньон и друг самого Василаке, прежде чем отвечать, думай., крепко думай, а то у тебя мы замечаем еще свежи следы фронтовых контузий, время что ли тебе не берет. Вдруг ни с того, ни с сего как выкинешь дуру, хоть стой, хоть падай.

Я плюнул с досады на золотой песок пляжа. Опять двадцать пять, непонятные ситуации возникают вокруг меня непрерывно, будто я пуп земли.: И тотчас вспомнил израильского капитана, там, еа море, он упоминал о предстоящей встрече с блювштеном, которым очень интересуются ь России и на Краине.

Израильский гость — широкоплечий мужчина лет сорока в легкой курточке и темных очках, уже шел ко мне навстречу, широко улыбаясь, как давнему другу.

Я давно слышал, что на Западе считается хорошим тоном улыбаться первому встречному, но тут, на Мертвом море, где каждый гость держится особняком, хотя…в мире ничего случайно по большому счету не бывает, А если этого горбоносого привезли специально рад встречи со мной, держи, Банатурский, ухо востро.

— Ну, здорово, земляк! — весело проговорил приезжий, неожиданно привлек меня сильными руками к себе, трижды, по-русски расцеловал в обе щеки. Я смущенно заморгал ресницами, абсолютно ничего не понимая, — загадки продолжались, еще не познакомились и вдруг эдакие телячьи нежности.

— Здравствуйте! — вежливо ответствовал я. — Вы-то сами, из Иерусалима? — Ох, уж этот мой язычок. Вечно он вредит моей персоне. Я успел заметить огромный кулак, который мне показывал из-за спины гостя Миша-островитянин.

— Брось заводить русскую антимонию: кто, откуда, с какой стати. Ты приехал из России? И этого лично мне вполне достаточно, а тем более из города Старососненска.

— Это абсолютно точно, — я решительно прикусил язык. — металлургов Старососненск, он недалеко от Воронежа, — подхватил гость и широко заулыбался ослепительной голливудской улыбкой. — Бывал там однажды, Разве мы не земляки? — Он дружески подтолкнул меня с такой силой, что я едва устоял на ногах.

— Рука у вас, земляк, довольно тяжелая! — признался я и заулыбался. Все в этом грузном и веселом человеке стало импонировать мне. Денежный, видать, мешок, а прост, как правда.

— Легкая рука бывает только у карманников! — Гость заразительно захохотал. По всему было видно, что он процветает в жизни. — Ты не представляешь, как я рад тебя видеть. Особенно приятно, что ты из Старососненска. Ты не еврей? Нет. Жаль, ну ничего, сойдет. Одно время все российские евреи скрывали национальность, боясь последствий, а теперь… нашу национальность продают в Москве за доллары. Как здорово поет Розенбаум: «Нету времени, нету времени, повстречаться с друзьями евреями».

Историю матери — Я никак не мог понять причину столь бурной радости израильского гостя. — А вы не могли принять меня за кого-то другого?

— Слушай, Банатурский! Перестань «выкать»! У нас все люди — браться, а родня называет друг друга на «ты». Извини, но ты больно недогадлив для писателя.

— Возможно, но… — Я развел руками. Миша-островитянин и адвокат стояли рядом и едва сдерживались от смеха, видимо, они-то хорошо знали характер гостя.

— Блювштейн — моя фамилия. Блюв-штейн! Неужели она ни о чем тебе не говорит? Странно, очень даже странно. Если вы действительно настоящий писатель, да еще и криминальный, то должны были бы знать мать всех российских воров. Ну, напрягите мозговые извилины. Одесса-мама! Большая Арнаутская. Известная на весь воровской мир Сонька Золотая Ручка!

— О, господи! — Я с досады хлопнул себя ладонью по лбу. Ведь и впрямь Софья Блювштейн. Как я мог запамятовать про этакую знаменитость? Это же она на процессе в ее честь, выслушав защитительную речь знаменитого адвоката Плевако, прослезилась и, подозвав столичную знаменитость, сказала: «Благодарю вас, адвокат. Жаль, что в таком положении ничем более существенным отплатить вам за речь не смогу. Примите хотя бы этот скромный презент!» — И подала ошарашенному адвокату его же собственные золотые часы с браслетом, которые во время разговора успела снять с его руки. — Мне действительно, очень стыдно!

— С чего бы это тебе стыдиться? — несколько удивился Блювштейн. — Ты же не фараон?

— Я издал большой роман о сахалинской каторге, одним из героев которого и была ваша дальняя прародительница. Вы, случайно, роман не читали? Он был переведен на несколько языков. и назывался «соколиные ратники».

— Не доводилось, — Блювштейн разулыбался еще больше, — я чаще читаю чековые книжки да меню в ресторане! А, что, правда, Золотая Ручка была столь легендарна? Пару примерчиков можно услышать?

— С удовольствием. — Я понял: Блювштейн, как и многие одесские «верхушечники» схватывал обрывки романтических историй из пошлого уголовного мира Одессы: про Мишку-япончика, про Беню Крика… А тут еще они оказались однофамильцами с известной воровкой всех времен и народов. — Сонька трижды пыталась сбежать с каторги, — с воодушевлением заговорил я, понимая, что буду собирать сливки в глазах богатого израильского гостя, — последний раз она рванула на материк через пролив в форме солдата охранной команды, но… льдина перевернулась и беглецов схватили. Соньку заковали в кандалы, в «бубенчики», как называли их арестанты…

— В своем романе ты, наверное, подали мою прародительницу, как нарушительницу устоев, как злодейку? — Блювштейн перебил меня бесцеремонно, как все, что он делал.

— Книжки, Сеня, нам с тобой читать надобно! — философски изрек Миша-островитянин, — пойдем лучше расслабимся.

— Согласен! — поднял вверх обе руки Блювштейн. — От разговоров про книги у меня ломит затылок.

— Послушайте, последний вопрос, — остановил я гостя из Израиля, — это правда, что вы ее родственник? Если так, то… литературные критики сойдут с ума от зависти.

— Послушай, писатель, не морочь мне голову! Пусть все критики едят свою манную кашу! Ша! А ты не требуй с меня автобиографию на шестнадцати страницах! Слышишь, Банатурский!

— Просто я подумал, что…

— Ты не в полицейской стране, а в Израиле, а тут писать автобиографии не принято. Хочешь, считай себя внуком английской королевы, хочешь, даже объяви себя Сарой Бернар или главой рода Капуров! — Блювштейн явно подражал местечковым евреям из анекдотов, дурачил меня и потешался сам над собой.

— Итак, в каких родственных отношениях были ваши прадеды с «Золотой Ручкой»? — Я решил снова подыграть Блювштейну, точно подметил лучший ключик к этому человеку — юмор. Однако, как показали дальнейшие события, мне еще предстояло открыть у Блювштейна десятки лиц.

— Слушай, Банатурский, ты чего морочишь мне голову? Если я-таки из города Одессы, если я-таки Семен Блювштейн, то почему я не могу быть прямым родственником знаменитой Соньки? У нее были «золотые» ручки, у меня тоже — «золотые» ручки.

— Убедительно! — согласился я, в какой-то момент почувствовал: пустопорожняя болтовня с загадочным евреем начала надоедать. Да и аппетит не на шутку разыгрался на свежем воздухе.

— Приятно, когда тебя хорошо понимают! — Блювштейн крутанулся на каблуке, подмигнув адвокату. — Слушайте сюда! Если кто-нибудь из вас возразит, что сегодня удачный денек, я набью ему рога на лбу. Возражающих нет?

— День явно удачный! — поддакнул Миша-островитянин. — Подписали договор о новых намерениях.

— И я встретил-таки родича из СССР! Надеюсь, мы будем друзьями и, возможно, компаньонами в будущем. Разве это не повод крепко выпить?

— Я — за! — раньше всех согласился я — старый пьяница.

— Нет возражений! — явно обрадовался и Миша-островитянин. Он был не больно-то крепок по части юмора, но выпить явно любил.

— Есть третий повод, — продолжал, улыбаясь, Миша, — мы с тобой, Сеня, не выпивали уже четыре месяца.

«Сеня! Сеня! Семен!» — как автомат повторил я про себя. Наверное, имя было единственно правильным из всего рассказанным господином Блювштейном. Может, имечко это в будущем пригодится. Хотя… Зачем он мне? Век бы таких друзей не видеть. Я не мог бы и на грош поручиться, что сумею благополучно выбраться из этих, благополучных, на первый взгляд, краев. Однако профессиональная привычка выделять из потока ничего не значащих фраз и разговоров отдельные детали, имена, приметы, меткие слова сработала и на этот раз. — Так и запишем, — мысленно приказал я себе. — Семен Блювштейн — израильский гость. Кажется, пахан над моими знакомыми. Они ему в рот смотрят…»

Нам накрыли столы прямо на воздухе. Звенели цикады или какие-то сладкоголосые птицы. Где-то в стороне, чтобы не мешать отдыхающим, мелодично и чуточку печально пела скрипка.

Мы дружно принялись за еду. В ресторанчике заказали мелочь: салаты, «Московскую водку», напитки, настоянные на целебных травах. Еврейские домашние блюда Блювштейн привез с собой. Их быстро и легко разогрели.

— Нет того наслаждения, когда употребляешь казенную еду! — пояснил мне израильский гость, разделывая фаршированную щуку. Мы пили водку, закусывали сначала маслинами и оливками, острой зеленью, потом перешли и на горячее — пряное мясо, щуку, а чуть позже «баранье седло».

— Поначалу, как обычно, шел ленивый разговор обо всем и ни о чем — о погоде, о последних ценах на египетском рынке, вспомнили о винном фестивале, на который нам предстояло успеть. Больше всех говорил Блювштейн, а Миша-островитянин и адвокат, словно сговорившись, помалкивали, изредка вставляя пару фраз. Мне показалось, они давали возможность Блювштейну присмотреться ко мне, прикинуть, стоит ли иметь со мной дело. Не нужно было быть дальновидным человеком, чтобы понять: Блювштейн — крупная шишка, шутовская маска была, видимо, необходима для маскировки. Так было удобно «раскалывать клиента» вроде меня. «Волк! Явный волк в овечьей шкуре! — твердо решил я. — Будем ждать дальнейших откровений».

И гость не заставил себя долго ждать. Крепко выпив, хорошо закусив, Блювштейн зачем-то положил в чистую салфетку здоровенный кусок фаршированной щуки, оставшейся от ужина, сунул в карман, чем несказанно удивил меня. Наконец, промокнув губы салфеткой, отодвинул тарелки, обратился ко мне:

— Послушайте, писатель, вы, кажется, тот человек, за которого себя выдаете! Это странно в наши дни, но это так. Вы — редкость.

Я пожал плечами. Бояться было пока нечего. Да, я — писатель Банатурский, приехал по приглашению на Кипр. Все правильно.

— Я люблю рисковать, но, заметьте, очень не люблю проигрывать. Прошу подумать над тем, что я сказал.

Мне захотелось закрыть глаза и расслабиться. В который раз, на собственной шкуре, убедился я в библейской мудрости: «Пути Господни неисповедимы». Абсолютно ничего нельзя загадывать вперед не только на год, но и на минуту. Наша жизнь состоит не только из души и тела, но также из взлетов и падений, неожиданностей и сюрпризов. И еще я подумал о бесполезном своем литературном труде. Не один десяток лет по крупицам собирал материалы для своих книг, порой «высасывал сюжеты из пальца», фантазировал, анализировал, придумывал. И… казалось, выдохся. Подумывал о том, что пора заканчивать литературный труд. И вдруг Великий Некто легко взял меня за шиворот приподнял над грешной землей, как котенка, швырнул в самую гущу событий, в скопище криминальных деятелей, связанных с огромным невидимым фронтом. И глазам моим начала открываться картина «третьего мира», как говорят о себе преступные сообщества. Мало того, меня из «американского наблюдателя» решили сделать участником закулисных торгов. Сам писал в книгах: «Новичку дают в руки пистолет и приказывают выстрелить в уже убитого человека. Зачем? Чтобы запятнать себя кровью».

Все это было страшно, противно, но и… заманчиво. Я еще толком не знал, как поступлю в будущем со своим «кипро-израильским багажом», не знал, каким боком выйдут из меня все эти адвокаты, Блювштейны, Миши и Василаке. Но… время не останавливается. Посему самое разумное положиться на русское авось: все, что ни делается, либо от бога, либо от дьявола. А может, на излете жизни судьба и Всевышний уготовили мне последний дар? И нечего размышлять об опасности, о смерти. Ведь это такая штука, что достанет тебя раньше или позже, молодого или старого.

— Слушай, земляк, — неожиданного спросил меня Блювштейн, — у тебя какой автомобиль?

— Двухколесный! Я серьезно говорю. Труд у меня сидячий, геморройный, и мое средство передвижения помогает избегать профессиональной болезни.

— Велосипед, что ли? — запоздало догадался Миша-островитянин, чем вызвал откровенные улыбки на лицах Блювштейна и адвоката.

— И правильно! Разумно! — Блювштейн, словно юла крутанулся на каблуке. — Велосипед — здорово! Тренируются абсолютно все мышцы, но… нужно не только физическое совершенство: каждый порядочный, уважающий себя и других человек, тем более — писатель, тем более, знакомый с такими «крутыми» ребятами, как мы, обязан иметь хорошие современные «колеса». Для передвижения, для форса, наконец, для куража. Кстати, Банатурский, сколько в ваших старососненских «палестинах» стоит сейчас приличное импортное авто?

— Приличное? Точно не скажу, но, наверное, «лимонов» сорок! — наобум ответил я, ибо никогда ценами на автомобили не интересовался, у меня и без авто финансы постоянно «пели романсы». Однако я насторожился: «Зачем Блювштейн спрашивает меня об этом?» Наверняка меня вновь будут «покупать», в который раз! Оказывается, я еще что-то стою. «Тише, тише, друг, — успокоил я себя. — Не нужно погонять коней без нужды».

— Сорок «лимонов»! — откровенно изумился Блювштейн. — Вы слышите, компаньоны? Шкуру дерут спекулянты с бедных россиян! В пересчете на доллары по курсу, это… — Блювштейн мигом определил настоящую цену. — У нас, выходит, можно купить «колеса» раза в два дешевле.

— К чему мелочиться? — вставил адвокат. — Главное, уметь держать «лицо».

— Ты, как всегда, прав! — Блювштейн вынул из кармана пиджака кожаный бумажник, достал чековую книжку, что-то написал на листке, оторвал, протянул мне. — Примите, уважаемый, мой скромный аванс, получите вторую половину и купите себе, наконец, автомашину.

— Аванс? — Чего-чего, а этого я никак не ожидал. — Извините, но обычно в долг я не беру. И просто так тоже денег не принимаю.

— Вы слышали, парни? — Блювштейн впервые глянул на меня серьезно. — Ответ, достойный крупного писателя, человека, которого в России издавна называют «инженером человеческих душ». Гордость! Великое чувство, но… эти деньги — не подачка, это скромная дань вашему литературному таланту. Помните, в Библии: делись с ближним, и с вами поделятся. — Блювштейн ловко подцепил вилкой скользкую оливку, но в рот класть не спешил. — Вы когда-нибудь держали в руках чек на крупную сумму?

— Каждый день держу… В булочной, в гастрономе.

— Браво! С вами не соскучишься! — Блювштейн отложил вилку. — Давайте серьезно. Я и мои друзья считают: вам, нашему гостю, обязательно нужно купить приличное, но не бросающееся в глаза авто.

— Очень вам признателен, но… в рождественские подарки что-то слабо верю. В доброго дядюшку из-за океана тоже. Деньги платят за товар, либо за услуги, а я…

— Умный мужик, а! — восхищенно произнес Блювштейн.

— Хорош крутить! — неожиданно грубовато оборвал Блювштейна Миша-островитянин. — Объясни, за что платишь.

— А кто сказал, что я намеревался это объяснить? — притворно всплеснул руками Блювштейн. — Деньги незаработанные — это не деньги, а крохи. — Гость придвинулся ко мне вплотную. — Итак, вы имеете честь проживать в городе металлургов Старососненске?

— Так точно.

— Людей знаете?

— Столько лет прожито, как не знать. — Сейчас начнет разматываться еще один клубочек. Но… Блювштейн резко оборвал разговор:

— Вам колоссально повезло, писатель, но крупные дела с налета не делаются. Любую сделку нужно нутром почувствовать, завтра на свежую голову все и обмозгуем. У вас усталый вид, идите погуляйте по набережной, полюбуйтесь на закат, до завтра! — Блювштейн протянул мне руку, я с силой пожал ее и вдруг почувствовал: моя рука словно прикипела к его ладони. Почувствовав два сильных толчка в голову, я невольно прикрыл глаза, опустился на стул. Меня начала бить мелкая дрожь.

— Вам плохо? Перегрелись на солнце? — продолжал тормошить меня Блювштейн.

— Пули! Пули! — забормотал я, отчетливо видя, как трассирующие пули красными пунктирами свистят над нашими головами, ударяются о камни, кто-то падает.

— Писатель, вы меня разыгрываете? — Блювштейн всерьез обеспокоился, — отдайте же мою руку! Эй, Миша, сбегай за доктором!

— Не нужно доктора, — я с трудом открыл глаза, не в силах унять дрожь, — ничего не нужно делать. — Взглянул на Блювштейна. — Скажите, вы будете возвращаться домой на автомашине?

— Естественно! Тут ехать-то всего ничего. А чего это вы так побледнели? — не удержался, укорил адвоката и Мишу. — Больного психа привезли, ему лечиться нужно.

— На вас, Семен, будет какое то нападение, — тихо сказал я Блювштейну, не узнавая собственного голоса. Откуда опать эта напасть-: предчувствия, предупреждения, свыше, ума не приложу, но почувствовал, значит прпедупрежден.

— Перестаньте морочить мне голову! — отмахнулся Блювштейн. — Вы же писатель, а не артист погорелого театра!

— Люди, закутанные в тряпье, с автоматами, попытаются убить нас или вас, советую земляк перенести либо день отъезда, либо выбрать другой маршрут.

— Бред собачий! — Блювштейн махнул рукой. — Идите прочь! Еще не родился человек, который запугал бы Блювштейна. А ваши предсказания — удел психопатов, лечитесь, пока есть возможность, на Мертвом море!

— Мое дело предупредить! — Я, слегка покачиваясь, направился к своему коттеджу. В домике, где меня поселили, было очень душно. Противомоскитные сетки плотно прикрывали окна и дверь. Чтобы унять головную боль, я принял пару таблеток американского аспирина и лег на кровать, стал вспоминать о своих новых ощущениях. Прежние видения накатывались внезапно, но безо всякого контакта с человеком, которого ждет неприятность. И дрожи не бывало, правда, голова после приступов сильно болела. Такие ощущения возникли и у меня, что бы ло стрнно6 головная боль после столь прекрасного вина.

Вскоре, не дав мне заснуть, снова появился Блювштейн. Был он неузнаваем, присел на край кровати, как заправская сиделка, поправил одеяло, в глазах его было если не сострадание, то интерес.

— Как самочувствие?

— Прихожу в норму, — вяло ответил я, дивясь перемене собеседника.

— И часто это у вас бывает?

— Случается.

— Процент вероятности ваших прогнозов?

— Попадете под обстрел, тогда оцените, я не ошибаюсь! — Я вспомнил услышанную где-то недавно фразу: «Мафию победить невозможно, ее можно только возглавить». Наверное, Блювштейн и есть один из главарей этой самой мафии. однако когда против тебя люди с автоматами, а головах у них нет ничего кроме фанатичной ненавистикак поступать. Это как в заеженной погорке: «против лома нет приема. Окромя второго лома».

— Слушайте, Банатурский, так вы — неоценимый человек! Прогнозы — самый выгодный бизнес. Ладно, ладно, об этом потом. Вы в состоянии говорить о делах?

— Пожалуй, смогу. — Я сел на кровати.

— Меня не интересуют досье, на ваших жалких зверобоев, помешались, поставив не на ту карту. — начал Блювштейн, — мои интересы покруче. Признаюсь, мне принадлежат контрольные пакеты акций трех крупных металлургических комбинатов в России. Удивлены? Есть крупный интерес и в вашем городе.

— Комбинат? — Я вспомнил, сколько в Старососненске ходило слухов о неком мультимиллиардере, живущем то ли в Америке, то ли в Израиле. И вот он передо мной. И еще, кажется, у нас фигурирует иная фамилия, не Блювштейн.

— Милый вы мой! — без тени иронии сказал Блювштейн. — У каждого человека десятки лиц, а почему бы ему не иметь десятки фамилий? Мы — люди мира, зачем нам гражданство, паспорта, штампы о прописке? Вы меня поняли?

— Вполне.

— У вас в городе вот уже второй год на законных основаниях действует моя корпорация. Мы купили крупные пакеты акций. Называется она так: «Инвестинтернейшн». Слыхали?

— Это ваша фирма? — оторопело посмотрел я прямо в глаза Блювштейну.

— Да, пусть это тебя не удивляет, но не стоит обращать внимания на названия, главное — пакеты акций. Идет «битва гигантов», в которой более расторопные, те, что успели первыми отгрызть свой ломоть русского пирога, требуют защитить его от покушений чуть-чуть запоздавших, хотя не менее зубастых и цепких компаньонов. На языке экономистов этот процесс именуется переделом собственности. Делят не просто заводы, делят отрасли. И, сами видите, Банатурский. Дележка эта идет со скандалами, взаимными разоблачениями, ушатами грязи. Меня, к примеру, правительство вашей страны просто не допустило в Россию на собрание акционеров вашего комбината.

— Как это не допустило? — искренне удивился я. — Сейчас свободный въезд, особенно для иностранцев.

— Представьте себе, не допустили, лишили визы. И кто? Бывший первый вице-премьер. Но… обо всем понемногу. — Блювштейн осторожно подмигнул мне, мол, продолжение следует.

— Итак, господин Блювштейн, если я вас правильно понял, вашу фирму в Старососненске кто-то представляет?

— Корабль без матросов в рейс не выходит. Он, конечно, далеко не капитан, но… И самое удивительное, что лично вы этого матроса прекрасно знаете. — Видя, как в очередной раз у меня округлились глаза, Блювштейн, довольный собой, хихикнул. — У меня глаз, как ватерпас. Нам также и о вас известно достаточно много.

— Блефуете, дорогой?

— Ничуть. Работая в местной старососненской партийной газете, вы, Банатурский, по долгу службы и без оного долго общались с бывшим главным инженером металлургического комбината. Я не ошибаюсь? — Блювштейн был серьезен, но карие глаза его смеялись.

— С Разинковым? Казалось, меня сейчас хватит удар, в голове застучало, на лбу выступил пот. Откуда этот хитроумный еврей знает всю подноготную о нашей глубинной периферийной жизни?

— Да, господин Разинков и является одним из членов нашего линкора. А вы? У нас точная информация?

— Сдаюсь! — Я демонстративно поднял руки вверх. — Пару раз выпивали у него дома, встречались на комбинате.

— Объясните, на какой почве происходили встречи? — не унимался Блювштейн. — Нам все интересно… в качестве проверки вашего чистосердечного рассказа.

— Я — журналист, писал о нем. И, признаюсь, считал за честь пообщаться с Разинковым, как-никак — добропорядочный гражданин, знаменитость, лауреат премии Бардина, крепкий руководитель производства…Бывший водолал, спортмиен. Я не говорю про его награды, про то, что главный являлся членом горкома партии.

— А слабые стороны Разинкова?

— За ним и взаправду тянулся целый шлейф всяких сплетен и домыслов. — Я ушел от прямого ответа, хотя отлично знал, что домыслов почти не было. Знал и про его рукоприкладство, и про хапужничество. — Но сейчас Александр Иванович, насколько я помню, пенсионер, сидит с удочкой на берегу реки Матыра, ловит рыбку по-мелкому, да еще, кажется, спекулирует, тоже по-мелкому, черным металлом.

— Говорите по-мелкому? — с ухмылкой заметил Блювштейн. — Если вы ЭТО называете «по-мелкому», то что же такое крупный бизнес?

— Давайте, перейдем на иную орбиту, — предложил я. — Что вы хотите получить от меня? Теряюсь в догадках.

— Охотно разъясняю: сегодня, согласно законным Российским лицензиям, наша компания скупает у комбината, скажем так, излишки черных металлов в виде бракованного стального листа, слябов, доменного чугуна. В России «порочный» металл выбрасывают на свалки, а мы пускаем его в дело, получая выгоду. Сами понимаете, Россия продает сейчас буквально все, вплоть до новейших военных разработок.

— Не могу с вами не согласиться, — у меня буквально зачесались ладони, страстно захотелось записать сказанное Блювштейном. Я был уверен: ни старососненские, ни федеральные власти не представляют, каковы размеры невидимой паутины, опутывающей отечественную черную металлургию. они даже не знают, кто стоит за спиной скромной фирмы «Металлургические отходы». — Итак, я бы повторил вопрос о своем личном участии в вашем «скромном» бизнесе?

— Нам поступил крупный заказ на цветной металл. Заказ от государства, которое металлы не производит, но богатеет на металле, вывезенном из вашей страны. Заказ на миллионы долларов. Не слабо, верно? Поэтому мы открываем новые каналы: цветной металл будет проходить через Старососненск из Мариуполя. В вашем городе партии цветмета будут укрупняться и транзитом пойдут в Прибалтику, а вы…

— Нет, нет, нет! — замахал я руками. — Криминальные сделки мне не с руки. И потом… в Старососненске — черный металл.

— Тонкое замечание! — Глаза Блювштейна заискрились от смеха. — Скажите, писатель, чем бедный отличается от богатого?

— Количеством денег.

— У бедняка два глаза, у богача — четыре, он видит то, что бедняк не замечает. Так и вы… неиспользованные возможности для умных людей на каждом шагу, дороги, стены, полы буквально оклеены денежными купюрами.

— Что-то я этих купюр не замечал.

— Перейдем к делу, — Блювштейн, не терпя возражений, протянул мне листок и обычный конверт. Сами напишите адрес Разинкова и опустите его в почтовый ящик. Лично не передавайте. Нужно, чтобы конверт извлек лично Разинков.

— И это все?

— Через недельку позвоните, по старой дружбе, попросите встретиться, ну, скажем, для написания статьи. В разговоре, как бы между делом, спросите, все ли он понял из полученного письма. Если скажет «да», перескажите на словах наш разговор.

— На листке будет шифровка? Тайнопись? Политика?

— Какие из нас политики, — Блювштейн отвел глаза, стал рассматривать что-то в кустарниках. — Мы — бизнесмены. И потом… что это за капризы: «отказываюсь, не отказываюсь»? Вам отступать поздно, да и некуда. А шифр? Да, он указывает, сколько валюты переведено на счет Разинкова в известный ему банк. Это расчет за три последних месяца.

— О заказе на цветные металлы он еще не знает?

— Вы ему растолкуете по моему поручению. Пусть его люди откроют в городе десятка два киосков для приема лома цветных металлов. И произойдет столпотворение, сотни, тысячи алкашей, бомжей, бичей и желающих просто выпить на дурничку, потащат в эти пункты медь, серебро, бронзу. Начнется повальное, но неизбежное соревнование в воровстве. Любители зашибить легкую деньгу начнут вырубать медь, цветные металлы из кабелей, кранов, подстанций.

— Вам, Блювштейн, не жаль бывшей родины?

— Бизнес есть бизнес! — назидательно проговорил Блювштейн. — Воровать будут не у народа, а у тупых правителей, которые сидя на мешках золота, заставляют народ грызть сухие корки, а сами…

— Это мы проходили, — едва не рассмеялся я. Блювштейн, ворочая миллионами, рассказывает мне бедняку, о жизни на моей родине. — Знаем, знаем, чем выше чиновник, тем круче ворует. И не попадается. Еще двести лет назад сатирик Минаев писал: «Маленький воришка сцапал и пропал. Крупный тоже сцапал… нажил капитал».

— Я, между прочим, по образованию историк, — серьезно пояснил Блювштейн, — кое-что помню из старых времен. Еще двести лет назад генерал-прокурор России Павел Иванович Ягужинский сказал сенаторам: «Что вы все талдычите, будто Россия на краю пропасти. Перелистайте историю. Всю жизнь Россия стояла на краю. И стоит себе…»

— Ой, простите, Семен, — признался я, — голова снова идет кругом. Но, скажите, если Разинков там у вас за главного, то кто же тогда Мирон Сидельник?

— Не слыхал о таком! — вскинулся Блювштейн, потеряв самообладание. — Но… хотите совет: никогда и нигде больше не упоминайте эту фамилию, коль жизнь дорога. Понятно? — Блювштейн направился к двери.

— Вы отменили поездку? — крикнул я вдогонку. Блювштейн не ответил, но по всему было видно, что я вывел, наконец, его из равновесия…Мирон Сидельник! Личность, от упоминания его теряют самообладание те, кто имеет и власть и миллионы.

ВЫСТРЕЛЫ В НОЧИ

Оказывается, и мне была уготована поездка в благословенный град Иерусалим. И как я ни сопротивлялся, надо мной только посмеивались самоуверенные «новые русские».

Выехали мы поздним вечером. Впереди на непритязательном старом «мессепршмидте» выехал разведчик. За ним лихо погнал свой «Опель-кадетте» Блювштейн. Рядом сидел сумрачный плечистый телохранитель. Наша неразлучная троица двигалась на «Мерседесе». Я приметил, что Миша положил рядом с собой короткоствольный израильский автомат «узи».

Окна в машине были открыты, я жадно вдыхал напоенный ароматами воздух. Спутники молчали, утомленные дневными разговорами, обильной едой и возлияниями.

Сначала дорога шла по асфальту, огибающему Мертвое море, потом стала спускаться вниз, в ущелье, поросшее редколесьем. Я, кажется, задремал. И вдруг, мне показалось, что тишину ночи разорвали автоматные очереди. Я встрепенулся, и… красные трассирующие пули прямо над нами прорезали густую темноту и цокали где-то совсем рядом о каменные завалы. автомашины резко затормозили, ловко развернулись бортами так, что стали почти неуязвимы для нападающих. Распахнулись дверцы автомашин, и на каменистую осыпь скатились Блювштейн и его телохранитель. Мгновение — и они заняли удобную позицию для обороны, а впереди уже лихо вели бой блюфштейновские разведчики. Мы тоже выкатились из автомашины. Я заметил в руках у моих спутников короткоствольные «узи Когда только они успели вооружиться? Сколько лет живу на свете, столько слышу унизитедльных анекдотов про трусливых евреев, и в войну они вроде стреляли из кривых ружей, и на станках писали на передней броне: «нас не трогай, мы не тронем», зато на задней броне было иное «а затронешь, спуску не дадим». И теперья видел этих свободолюбивых людей в деле, в бою сам прошел войну, знаю, что это за штука.».

— За камни! За камни! — заорал Миша-островитянин. Я упал рядом с ним. Больно ушиб колено, не сдержал стона.

— Вы что, ранены? — наклонился ко мне адвокат.

— Колено ушиб некстати! Все в порядке!

— Ну, держитесь!

Я-то уже давным-давно считал, что моя жизненная песенка спета, ан нет, оказывается, еще предстояло увидеть короткий яростный бой, влип в историю со стрельбой. Наверное, очередная разборка, но… позже оказалось, что это было нападение. Давно забытый запах пороховых газов, пьянящая опасность, словно вернули меня в молодость. Тело обрело подвижность, распласталось, как бывало по земле.

— Дайте пистолет! — толкнул я Мишу-островитянина.

— Без тебя отмахнемся, не впервой! — почти прпел Миша. Сказано это было таким тоном, будто речь шла не о смертельной схватке, а об игре в пинг-понг. — Гляди, как Сеня Блювштейн из «узи» умело строчит по врагу, словно мастер-парикмахер косит под машинку.

Я осторожно, из-за камня приподнял голову. И невольно залюбовался впечатляющей картиной. Короткоствольные автоматы извергали яркие вспышки, и что было удивительно: они не просто косили воздух, не вели беспорядочную стрельбу наугад, а их трассирующие пули образовывали некий полукруг, который словно огненная коса прорубала кустарник. и было слышно, как трещали и ломались кусты в зарослях, где, вероятно, укрылись, нападавшие. Пули моих спутников буквально прочесывали заросли. Нападающие вряд ли ожидали столь дружного отпора и быстро прекратили огонь, не причинив нам вреда. Вновь стало тихо. В кустах терновника рядом с автомашинами ожили и подали тонкие голоса невидимые ночные птицы.

— Ушли, урюки! Смотались с полными штанами! — почти выкрикнул по-русски телохранитель Блювштейна. Сколько торжества и вызова было в этой фразе! И я лишний раз почувствовал, насколько широко раскинул щупальца европейский «спрут», сердцевину в котором, несомненно, составляли российские уголовники и респектабельные их боссы.

Примерно через полтора часа наши автомашины выкатили на главную трассу, вдоль которой по обеим сторонам дороги тянулись светящиеся столбики — указатели движения.

В Иерусалиме заночевали в роскошном двухэтажном доме господина Блювштейна. Жена хозяина или любовница, нам сие было неизвестно, молча окинула нас взглядом, пригласила принять ванну и поужинать. Однако мои спутники, выпив на ходу по банке пива из холодильника, сразу же отправились по своим комнатам. Я лишь успел спросить Блювштейна:

— Кто это напал на нас? Конкуренты?

— Какие конкуренты? — воскликнул с досадой Блювштейн. — Палестинские экстремисты, хамазовцы. Спят и видят, как бы им стереть с лица земли государство Израиль. Дикари! Кишка у них тонка!

— Вы смело вступили в схватку! — поддакнул я.

— Смело? Ничуть. Кстати, писатель, вы знаете, что в каждом доме выходцев из СССР есть прелюбопытная книга-справочник. В нем сказано, сколько солдат национальностей Советского Союза стали во время войны Героями Советского Союза. В любом анекдоте еврей — трус, стреляет из кривого ружья, а тут… статистика. На первом месте в том списке, естественно, русские люди. Они воевали, как герои. На втором — украинцы. На третьем — татары. Их 117. На четвертом, запомни, евреи. Их 109. А хамазовцы, голожопые террористы, грызуны. Разве им под силу уничтожить Богом избранный народ?

— Террористы есть в любой стране, — мягко ушел я от восторженных отзывов, — и в России их хватает. Но самое отвратительное в людях — пренебрежение к другим нациям и народам, оно оскорбляет священные чувства, будит ненависть.

— Что загрустил, писатель? — Блювштейн, видимо, почувствовал, что своей тирадой задел меня. — Про террористов вспоминаешь? Двуличные людишки. Днем горбят на виноградниках, глаз не поднимают, сама смиренность, а ночью… берут автоматы, надевают повязки смертников, выходят на дороги, устраивают засады из-за угла, взрывают автобусы с женщинами и детьми… Ну, ладно, идите отдыхать. И с боевым крещением!.. — Блювштейн с силой пожал мне руку. В дверях приостановился. — А вы, оказывается, и впрямь провидец, только жаль, цены себе не знаете…

ЩУПАЛЬЦА СПРУТА

На потолке спальни в доме Блювштейна в Иерусалиме играли цветные блики — перемигивались фонари перед центральным входом. Здесь чудеса, казалось, рождались на каждом шагу. Окна и балконные двери были распахнуты настежь, в комнатах плавало благоухание. Святая земля оставалась святой землей. Подумать только, где-то совсем рядом существовали не в Книге Книг — Библии, а наяву Голгофа, могила Христа Спасителя, Стена Плача. И мне выпало счастье увидеть эти великие места, прочувствовать их душой и сердцем, хотя оказалось, что и тут стреляют…

Я лежал с открытыми глазами и размышлял о Вечности, повторяя одну и ту же фразу: «Нет мира под оливами!» Внутри закипала знакомая тревога, связанная с появлением здесь Клинцова, незнакомого израильского капитана, с поведением Блювштейна, нутром чувствовал, что затевается нечто глобальное, самое страшное, что в этой глобальности я даже мысленно не находил себя, своего места. Усилием воли отогнал земные мысли. Спать в столице трех мировых религий было кощунственно. Я встал, вышел на балкон. Мириады звезд купались в густых небесных чертогах, весело перемигивались между собой. Звезды — Божьи глаза, смотрели меня, грешного, в упор, со всех сторон, казалось, любая из них может легко достичь моей больной головы.

«Господи Всемогущий, Боже Правый! — прошептал я, объятый благодатью. — Благодарю тебя за великую возможность увидеть эту Сказку». И не было больше страха, беспокойства, новых русских, мафиози, Васи-грека, не было и Клинцова. Были одни в мире Божьи глаза и их святая обитель — небо.

Мои восторженные мысли вспугнул некий посторонний звук — словно сам по себе повернулся ключ в замке входной двери. Я не ошибся. Медленно отворилась дверь, и какой-то силуэт будто вплыл в комнату, не произнося ни звука. У меня перехватило дыхание: любое чудо возможно на Святой земле. Что было делать? Уповая на звезды, которые оставались безмолвными свидетелями происходящего, я двинулся навстречу незваному гостю. Вспыхнуло электричество. На пороге стоял хозяин дома, Блювштейн. Был он не в пижаме или спортивной куртке, а в строгом костюме, с папкой в руках. Я невольно поразился перемене. Передо мной стоял совершенно другой человек — не балагур, с которым я познакомился на Мертвом море, а деловой человек, чиновник или следователь.

— Семен? Вы? Так можно и инфаркт схватить. Столь ловким манером в закрытые помещения проникала только ваша дальняя родственница.

— Какая еще родственница? — вскинул брови Блювштейн.

— Ну, Сонька — Золотая Ручка! — напомнил я. Шутка повисла в воздухе. Блювштейну мое напоминание явно не понравилось.

— У нас с вами много дел и очень мало времени до рассвета! — деловито и напористо проговорил Блювштейн. Тщательно запер дверь, щелкнул в углу каким-то невидимым рубильником, наглухо задраил шторы на окнах, скинул пиджак, повесил его на спинку стула, жестом пригласил меня сесть рядом. Весь его вид на сей раз выражал нетерпение.

— Продолжаются таинства Святой земли! — вновь не удержался я от неуместной фразы. Таинственность Блювштейна показалась мне напускной. Неужели нельзя было продолжить разговор завтра? — Мне показалось, что мы все обговорили.

— Дорогой Банатурский, — как бы невзначай Блювштейн положил перед собой красную папку с золотым вензелем, — неужели вы, человек с фантазией, поверили, что нашлись глупцы, которые вытащили вас из задымленного Старососненска, чтобы сыграть «по-мелочишке»? Передать письма нашим людям в России, открыть жалкие приемные пункты цветмета? За сотню «зеленых» наняли бы сотню добровольцев. Вас я считаю рангом повыше, не королем, конечно, но…

— А я думал, что меня пригласил на Кипр по старой дружбе господин Василаке, а оказывается…

— Ничего не оказывается, каждому свое, как сказал лучший «друг» еврейского народа Гитлер, и наши договоренности остаются в силе. Итак, скажите, вы представляете, что сейчас происходит с Россией?

— В общих чертах.

— Нынешняя лихорадка почище аляскинской. Идет очередной раздел мира, и, прежде всего, СНГ, в первую голову, России. Кто не успел, тот опоздал. — Блювштейн водрузил на переносицу пенсне и стал похож на Музыканта. Он смерил меня изучающим взглядом, словно раздумывая, доверять ли мне очередную тайну или повременить. Потом вынул из красной папки лист бумаги, протянул мне: «Прочтите вслух!»

— Пожалуйста, — согласился я, — что тут такое: «Наступила долгожданная и желанная пора для мыслящих людей, желающих многократно преумножить капитал. Инвесторы со всего мира устремились к России, к ее нефтяным запасам, к металлургическим заводам, которые совсем недавно были лучшими в мире. Они активно выделяют желудочный сок, переваривая конкурентов, региональные власти». Погодите! Что же это такое? Василаке подсовывает мне отрывок из моего интервью о промысле морского зверя в Арктике, вы, идя по пути Василаке, подсовываете мне недавнюю статью в газете «Известия». Что происходит? Кстати, за эту статью, я, будучи еще пресс-секретарем генерального директора комбината, и был уволен с работы.

— Это мы также знаем.

— Круто! Очень круто! С какой целью ваши детективы следят за моей скромной персоной?

— Еще будут вопросы? Сразу отвечать сподручней? — невозмутимо поинтересовался Блювштейн. Он встал, прошел к холодильному шкафу, достал бутылку коньяка «Олимпик», фрукты, две хрустальные рюмочки. Пока хозяин откупоривал бутылку, я подумал, что сейчас меня вовлекут еще в одну сногсшибательную авантюру. Мне показалось, что господин Блювштейн был фигурой намного крупней, чем адвокат, Миша и даже сам Василаке.

— Предлагаю пригубить по чарочке! — чуть помягчел хозяин дома. — Жара спала, и коньяк будет кстати. — Он разлил янтарную жидкость. Я не стал отказываться. Коньяк даст мне возможность обрести спокойствие, чтобы сгоряча не выкинуть новой хохмы. Напиток был божественен, он приятно обволок желудок и согрел тело.

— Вернемся к вашему вопросу, отставной пресс-секретарь, — деловито продолжил Блювштейн, бросил в рот маслинку. — Вы правы: наши аналитики тщательно отслеживают публикации, особенно в тех регионах России, где имеются наши стратегические интересы. Ваш любимый город Старососненск — один из целей, в него уже вложены крупные суммы. Чувствуете: из двухсот предприятий российской черной металлургии мы в первую очередь выбрали ваш славный комбинат — родоначальник многих мировых начинаний. А признайтесь честно: кому кроме нас — мировых чистильшиков нужны события, происходящие в России? Даже писательские союза прикрыли власти, чтобы вы не гавкали, как всегда словно овчарки из подворотен, не мешали бы деловым людям правильно делить мировой пирог.

— О! Как он был прав! Ведь советская власть чтила творческих людей, даже Сталин перед тем как подписать постановление о сталинских премиях, лично прочитывал каждую представленную книгу, а теперь… у власти находится время на фестивали, на съезды «наших» и «не наши, на обсуждение и помощь мультипликаторов, волков и зайцев, на гранты, на фунты, на премии «своим», но не находится времени, наверное, желания, чтобы возродить союз писателей, великую литературу, ах, да что об этом говорить! Об этом давно плачут в жилетку писатели старшего боевого поколения, но…Я попытался оттолкнуться от набегавших мыслей и спросил Блювштейна.

— Зачем вы сохранили мою статью?

— Случилось и счастливое совпадение, — Блювштейн воодушевился. — Старососненский комбинат скоро перейдет в наши руки, правда, руководить чисто формально будут люди с русскими фамилиями, они сами не вложили в строительство комбината ни единого цента, но кто считает сейчас мелочи, когда речь идет о многих ноликах? никто даже не заметит, подводное течение, как цунами, в океане издали оно совсем незаметно, а у берега…оно не видно глазу, а у берега вырастает в тайфун. Мы знаем — вы дано и толково пишите о черной металлургии, заработали себе имя, — Блювштейн мягко опутывал меня липкой паутиной, я пытался разорвать эти невесомые путы, но вдруг почувствовал, будто спускаюсь с улицы, освещенной солнцем, вниз, в подземелье, и никакая сила не может помочь остановиться.

— Сам не знаю почему, но очень хочу помочь вам. Ну, хотя бы в раскрытии подземных трасс под Москвой, но… сначала скажите, зачем это вам нужно? Дело опасное, ФСБ не любит, когда его щекочут. Хотя… молчу, молчу. У писателей, как и у коммерсантов, свои представления о жизни.

— Мне Миша-островитянин кое-что рассказывал, — замялся я, дивясь в душе той крепкой смычке, что, оказывается, существует в мафиозном кругу, — а нужно мне это для более детального развертывания картины путча в романе «Черный передел», который вышел из печати в сильно урезанном виде.

— Все понял, — с готовностью произнес Блювштейн, — начнем с вождя народов всего мира Сталина, — ехидно ухмыльнулся хозяин дома, — итак, тайное строительство под Москвой развернулось еще в 30-е годы. По указанию Сталина было создано трижды засекреченное управление, в котором создавались проекты тайных правительственных веток метро, автомобильных тоннелей. Со временем под Москвой вырос настоящий город.

— Слова, слова.

— Нужны факты? Пожалуйста. — Блювштейн придвинул к себе красную папку. — Еще до начала войны Сталин вынашивал идею строительства огромного стадиона под землей. Рядом с будущим спортивным объектом был возведен бункер для самого вождя с небольшим залом для выступлений и пешеходным тоннелем к трибунам. Были сооружены две автомобильные подземные дороги с односторонним движением — от бункера к Кремлю (причем въезд в тоннель был расположен непосредственно под Спасскими воротами) и в район станции метро «Сокольники» — там располагался еще один бункер Сталина.

— Я что-то слышал об этом. Вроде бы Сталин выступал на митинге 6 ноября 1941 года в метро «Маяковская».

— Абсолютно точно. А хотите знать, как это происходило? Из Ставки Верховного Главнокомандующего на Мясницкой Сталин прибыл на станцию через сеть тоннелей. Тогда многих удивило, что ни кортежа, ни сопровождения у Сталина не было. Вождь появился неожиданно для всех будто из-под земли.

— Ну и ну. И откуда только у вас взялись такие факты? Живете далеко от России, а знаете все.

— Разведка доложила точно. Скажу больше. К сталинскому бункеру в Кунцево была проложена секретная ветка метро, она проходила под веткой «Площадь Революции — Киевская». Особенно хотел бы сказать об одной из многих автодорог. Подземная трасса, что вела от Мясницкой через Кремль к даче примерно 20 метров в ширину, 16 в высоту. Проходила трасса на глубине 70 метров. Тоннель был выложен тюбингами в полтора раза большими, чем обычные тоннели. Хватит? Или продолжать? — хитровато улыбнулся Блювштейн. Ему явно доставляло удовольствие видеть полную растерянность на моем лице. — Ладно, так и быть, скажу еще о так называемом Метро-2. Секретное метро имеет еще большие размеры и соединяет между собой десятки важных объектов Москвы. Первая ветка (более 30 километров) проходит под Кремлем, бывшей резиденцией Горбачева на Ленинских горах, Академией ФСБ, Академией Генштаба, Раменками. Кстати, в этих же самых Раменках якобы построен был еще и подземный город, способный вместить до 20 тысяч человек. Опуская любопытные детали, скажу, что вторая очередь сверхсекретного метро считается самой протяженной — более 60 километров. Она идет от Кремля к правительственной резиденции Бор.

— Извините, Блювштейн, но…

— Сомневаетесь? — Блювштейн легко читал мои мысли. — Зря сомневаетесь. Вот начнете с нами активно сотрудничать, я подарю вам схему всех подземных автотрасс и железных дорог. Нам эти документы сейчас не нужны, а вам, литератору, пригодятся. — Он вдруг ловко извлек из папки схему и поиграл перед моими глазами. О, это было потрясающее зрелище. Полная карта-схема метро и под ним линии сооружений с особыми знаками… Я успел только прочесть несколько названий и заметил черные жирные стрелки, видимо, обозначающие направления подземных дорог под Москвой.

— Дайте мне копию.

— Всему свое время. Будь я литератором, создал бы крутой криминальный роман о подземной Москве, настоящий бестселлер, одни дороги-призраки чего стоят, но… — Блювштейн тяжко вздохнул, будто проделал большую физическую работу… Я тоже откинулся на спинку стула, чувствовал, как кружилась голова, я уже рисовал в своем воображении потрясающие картины, связанные с подземной Москвой. Был в прострации, забыл, где нахожусь, только смотрел на бутылку с коньяком, будто в нем было прояснение и успокоение. Блювштейн все понял сразу. — Не правда ли, израильский коньяк освежает мозги? Еще по одной?

Я кивнул. Казалось, в жизни не пробовал такого ароматного напитка, тело живо наполнялось энергией, голова прояснялась, уходила тревога, жизнь казалась прекрасной и удивительной.

— Итак, мой друг, для начала расскажите мне ради простого любопытства о руководителях вашего металлургического комбината, о новом совете директоров, их привычках, чертах характера, деловых качествах, хорошо бы знать и о слабостях, ибо человек на две трети состоит из них. И, конечно, о настроениях в народе, в городе. Учтите, в цивилизованном мире любая информация оплачивается.

— Стоит ли, — заколебался я, но тотчас подумал, что в информации, которой я владею, нет никаких тайн. Я неожиданно заговорил, мало того, обрел невиданное доселе красноречие, меня буквально «понесло». Такое состояние бывает, когда человек видит, как его внимательно слушают, заинтересованно поддакивают, поощряют. Нет, я не выдавал коммерческих тайн, просто впервые появилась возможность, если хотите, проверить свою память. По лицу Блювштейна видел: он очень доволен. И как бы в поощрение рассказа хозяин собственноручно подливал в мою рюмку священный напиток солнца.

Когда я, наконец, замолчал, утомленный лавиной воспоминаний, Блювштейн поблагодарил меня:

— Вы даже не представляете, как вы нам помогли, — признался он, — трудно выбрать союзника, не узнав его подноготной.

— Вы глубоко копаете! — польстил я Блювштейну.

— Иначе нельзя. Деньги — это не фантики, их делать — большое искусство. Итак, вы подтверждаете, что Россия и, в частности, Старососненский комбинат почти девяносто процентов металла отправляет за рубеж.

— Что из того?

— За право распоряжаться «металлургическим пакетом» России сегодня действительно яростно сражаются, не щадя себя и друг друга, финансовые группы, крупные банки, мощные концерны, частные инвесторы «новые русские», и, конечно, группировки внутри нашего правительства.

— Хотят разбогатеть за чужой счет?

— Детский лепет на лужайке! — отмахнулся Блювштейн. — Я искренне уважаю русский народ, но постоянно дивлюсь их ребяческой доверчивости.

— Зачем вы так, Семен, — попробовал возразить я, — наш народ тут ни при чем.

— И я об этом. Правительство цепляется за инвесторов, чтобы выжить самим, а народ… — Зрачки под стеклами очков собеседника странно блеснули. — Ваш народ, никому больше не веря, спешит продать акции. Вижу, вы горите нетерпением. Вам следует напечатать еще одну статью под своей подписью. Это и станет началом нашего многообещающего сотрудничества.

— Сотрудничества? — я поднял голову. — Еще одно сотрудничество? И что это за статья?

— Вот она! — Казалось, Блювштейн только и ждал моего вопроса. Мягко положил передо мной несколько страниц с машинописным текстом и стал ждать, когда я закончу чтение. Внутри меня у меня бушевало пламя, хотелось швырнуть в лицо этому наглому бизнесмену его бумажонки, но глаза сами бежали по строкам, выискивая «крамолу», «подводные камни», призванные навредить родному комбинату, но… ничто не вызывало возражений. Со знанием дела повествовалось о том, как старососненсцы дружно распродают акции, боясь, что они подешевеют. Это было чистейшей правдой. И снова глухое раздражение овладело моим существом: «Зачем он дурачит меня?» Далее живописалось об истинах, которые уже набили оскомину, мол, продавая акции, вы перестанете владеть тем, чем владеете. — Ну, как статья? — наконец спросил Блювштейн.

— Солидно написано, со знанием дела.

— Но… А чему это вы улыбаетесь?

— А, ерунда, совсем не к месту вспомнил забавный и грустный эпизод.

— Расскажите, нам все интересно знать.

— Я в деревне ждал рейсовый автобус, чтобы уехать в город. В Капитанщино у меня дачка, так, избушка. В деревне все были мертвецки пьяные, пить самогон начинали с утра мужики и бабы. А на остановке ко мне подсел тоже полупьяненький мужичонка, в прожженной телогрейке, одно ухо его ушанки было оторвано. Он легонько толкнул меня локтем: «Слышь, паря, скоро, люди бают, сюда американцы придут, хозяевами тут будут». «А сейчас кто хозяин вашего развалюшного колхоза?» — задал я встречный вопрос. Мужичонка смутился, подозрительно глянул на меня и отодвинулся прочь.

— Поучительная встреча. Мы должны будем все перестроить, воссоздать, чтобы не швырять доллары в черную дыру.

— Кто это «мы»?

— Мой друг уже купил три крупных пакета акций вашего комбината, около 19 процентов, скоро он станет совладельцем, а, возможно, и владельцем контрольного пакета.

— Круто! — только и смог выговорить я.

— А теперь ближе к делу! — Блювштейн отодвинул в сторону красную папку.

— Промежуточная цель: мой друг, владелец пакета акций, должен на следующем собрании акционеров войти в совет директоров! — жестким, почти приказным тоном сказал Блювштейн. Спросите, как это сделать? Отвечу. Вы напечатаете в газете, которую я вам укажу, серию статей под рубрикой: «Письма с металлургического комбината». И, пожалуйста, не делайте страшные глаза. Мы можем за тройку «зелененьких» найти десяток борзописцев, но… Нужна ваша подпись, подпись авторитетного в черной металлургии человека.

— Погодите, погодите, Блювштейн, — я схватился за голову, осененный внезапной догадкой. В прошлом году центральные российские газеты писали о том, что на открытом чековом аукционе неискушенных в рыночных делах россиян «провел» инвестор-инкогнито, от чьего имени американская компания приобрела разом аж 19 процентов всех акций, вызвав раздражение в правительстве. Так это были вы? Купив за 700 миллионов рублей акции, вы положили в банк…

— Любимое занятие русских — считать деньги в чужих карманах! — с улыбочкой отпарировал Блювштейн. — Учитесь у нас, пока не поздно. Хотя поезд уже не остановить, — цинично признался Блювштейн.

— Я хоть в малом, по моральным соображениям, не могу продавать родину.

— Ха-ха-ха! Да кто вы такой, чтобы столь высоко ценить себя? Ладно, — лицо Блювштейна посуровело, — я верю, что вы уже наш человек, поэтому покажу только одну копию, прочитав ее, вы, правдолюб, поймете всю степень падения России.

— Вы меня заинтриговали.

— Вот, читайте, это копия секретного доклада министра внутренних дел главе правительства: «Предварительным следствием по установленному уголовному делу полностью доказано, что иностранными фирмами «Транс Континенталь», «Мирабо» и другими, созданными группой бывших граждан СССР во главе с братьями Серыми, были заключены контракты с крупнейшими промышленными предприятиями России. Оплата по этим контрактам этими фирмами осуществлялась через подставные коммерческие структуры за счет средств. Полученных в результате мошеннических операций с российскими банковскими документами. Путем зачисления денежных средств по подложным телеграфным авизо на счета различных предприятий в коммерческих банках Москвы, Твери, Кузбасса, Санкт-Петербурга, Центробанка было «позаимствовано» 7 млрд. рублей». Шесть лет назад на такие деньги можно было приобрести весь Кремль в придачу с кабинетом министров Гайдара. — Блювштейн потянул копию из моих рук. — Чуток прояснилось в ваших мозгах, бессребреник? Секреты за семью печатями мы читаем тут, лежа на пляже.

— Семен, — взмолился я, — разрешите дочитать. Диктофона у меня нет, блокнота тоже, а писательское любопытство разбирает. Ну, сделайте одолжение, я же теперь ваш человек. Бывает, гадаю, ломаю голову, каким образом развалилась страна? Откуда взялись на голом постсоветском пространстве баснословные богачи? упущу такую возможность, так и умру в неведении. Всемирная афера — сюжет для колоссального романа.

— Так и быть, читайте, но… учтите, это не единственный документ российского МВД и правительства, имеющийся у нас. Они еще продумывают очередной ход, а мы первыми наносим упреждающий удар. Читайте, хрен с вами!

— Благодарю! — я взял дрогнувшей рукой копию доклада и продолжил чтение, чувствуя, как внутри что-то противно дрожит: «24 августа на расчетный счет Ачинского глиноземного комбината, по подложному переводу якобы из Свердловского Центробанка было зачислено 758 млн. рублей, мы не можем точно сказать, кто из служащих Центробанка замешан в афере, через два месяца на расчетный счет некой ассоциации «Грандисон» по подложному авизо из Красноярска поступили 780 млн. рублей, их никто в глаза так и не увидел. Известно только, что все рубли были переведены в доллары и покинули страну. Аферисты усложнили схему: получив из Пермской области 992 млн. рублей, пришедшие на счет фиктивного общества «Клер», а оттуда 900 млн. рублей опять растворились в воздухе беззакония и свободы, обогатив западные банки…»

— Пожалуй, хватит, не то ваша бедная впечатлительная голова лопнет от сведений, которыми мы обладаем. Хотя не удержусь еще от одного впечатляющего факта: за пять лет работы в вашей стране наши фирмы заработали 1 млрд. 680 млн. долларов. Ну, ну, Банатурский, не хлопайте глазами.

— Что я должен делать после напечатания статьи?

— Получить гонорар. А дальше… особые указания, которые будут для вас несложными. Вы заметили, что в докладе мелькают формулировки: «не обнаружены», «не найдены», «неизвестные лица». Им ничего неизвестно, а нам известно все. Почему? Потому, что с нами тесно сотрудничают тысячи россиян, и вы будете в их числе.

— А если я наотрез откажусь?

Блювштейн ничего не ответил, снял пенсне, аккуратно убрал его в бархатную коробочку. Встал, разминая ноги, прошел за красочную китайскую ширму. И я услышал свой собственный голос. Оказывается, меня «писали», что и следовало ожидать. Боже правый! Что со мной стало? Чем дальше прослушивал я свои откровения со стороны, тем больше ужасался. Вольно или невольно, говоря чистейшую правду, ничего не прибавляя и не убавляя, выболтал многое из того, чего посторонние уши не должны были слышать, вывернул наизнанку души своих недавних начальников, которые и так доверяли мне, а я «заложил» их с потрохами, хвалясь собственной осведомленностью, разболтал внутренние секреты комбината.

Ну и подлец же вы, Блювштейн! — сказал я с чувством вины, — все вытянули из меня.

Мы — порядочные люди! — невозмутимо отпарировал Блювштейн, мы зарабатываем, а не воруем, как наши власти. На западе нет такого, чтобы рабочий получал в семьдесят раз меньше начальника. Вы почему-то мне по-человечески нравитесь. Посему… — Блювштейн покопался в своей красной папке, протянул мне листок с компьютерным текстом, — читайте, для успокоения совести.

«Эту уникальную схему уральской империи специалисты ФСБ составляли несколько лет. Она поражает своей стройностью. Одна география чего стоит, — мои глаза бежали по строчкам, дух захватило, я еще не знал, что это: секретный доклад, выкраденный из сверхсекретных архивов ФСБ, газетная статья или… словом, раздумывать мне было некогда, журналист вновь всколыхнулся во мне с дикой силой, — Лондон, Гамбург, Тель-Авив, Москва, Киев, Рига, Таллин… В этой невидимой империи разнообразие отраслей — от продовольственных до… большинство составляющих — металлургическая, нефтяная, горнодобывающая промышленности никак не пересекаются, зато все замыкаются на одном человеке… Я поднял глаза на Блювштейна: «Неужели все замыкается на нем?»

— Успокойтесь, писатель! Сразу все понял Блювштейн, — мне еще далеко до ваших грабителей. Читайте дальше.

«Если какая-либо структура попадет под удар, — продолжил я чтение, — не возникнет эффекта домино. Международные авантюристы, поддержанные начальником УВД Окраиновым, их покроют, ибо эта «империя» имеет сразу два выхода на «семью».

— В Кремль? — обалдело спросил я.

— Вы что, с Луны свалились? — Блювштейн снова наполнил рюмочку.

«Системе сдержек и противовесов мог бы позавидовать сам Президент. Итак, на виду нищая область, банкрот, с разваленной «оборонкой», убогим сельским хозяйством, задержкой заработной платы, которая часто выдается в виде гробов или навоза, а в тени «бандитская республика»: мощная промышленно-финансовая империя, имеющая свою партию власти, свои разведки и контрразведки, свой спецназ…»

— Послушайте, Блювштейн, я не могу больше читать про это… — Я вернул бумаги хозяину.

— А не желаете закрепить пройденное? — ехидно сощурился Блювштейн. Вот сугубо конфиденциальная справка о деятельности одного из руководителей президентской администрации. Нет, вы читайте, читайте! Живете, как крот в норе, занимаетесь самоистязанием. Не желаете? Тут фигурируют миллиарды долларов. Ладно, на сегодня хватит уроков политграмоты, — снисходительно проговорил Блювштейн, убрал бумаги в красную папку. — Кстати, вы знаете, сколько стоит одна минута рекламного времени на вашем телевидении? До трех тысяч долларов. Минута! А вы… Хотите вы или не хотите, Банатурский, часы запущены, остановить их невозможно, стоит только нажать кнопку и…

«О чем это он? Господи! Я — зомби! Как я мог забыть, что загнан в угол, что меня держат на смертоносном крючке».

— Итак, мы договорились? — голос Блювштейна звучал над моей поникшей головой. — Статью забираете, две следующие статьи — в кассете. Если возникнут трудности с опубликованием, поможет Разинков. До встречи. Мы вас найдем! — Блювштейн ушел… Постепенно с помощью коньяка я стал приходить в себя. «А зря я не стал читать секретные сведения о главе администрации? И откуда только все стало известно? Боже правый! Мы живем, словно в вакууме, из которого выкачали воздух. Кажется, ничего особенного не происходит, а тут, за рубежами, оказывается, следят за каждым шагом раздела России, знают все про конкурентов, наверняка держат их на спусковом крючке. Не гася свет. Прилег на диван, осмысливая в деталях крутой разговор с господином Блювштейном. «Все! Россия погибает! Ее раздирают на части изощренные инвесторы, секвестры и прочие спекулянты и любители чужого добра, пользуясь нашей неосведомленностью. Сколько раз я, грешный, предлагал начальству: «Давайте начнем разъяснение рабочим, что такое акция, нельзя ее продавать за бутылку водки, от меня отмахнулись, обойдемся без сопливых». Обошлись.

Как-то незаметно меня начала опутывать дрема, очень странная дрема: глаза сливались, а мозг был абсолютно в рабочем состоянии. Я вдруг воочию увидел тот далекий шестидесятый год, когда к нам, в молодежную редакцию зашел Вольф Мессинг. Помнится, великий маг спросил меня: «Почему мы с первой встречи проявляем к одному неприязнь, а к другому сочувствие?» И разъяснил: в глубине нашего подсознания живет память о бывших в иных жизнях наших врагах и друзьях. Это с их душами вы встречаетесь и в нынешней жизни».

И, как бы подкрепляя эти мысли, в простенке между шкафом и тумбочкой, я к своему величайшему изумлению вновь обнаружил лицо предка. Оно выражало озабоченность. На Святой земле чего только не встретишь. Я уже крепко спал, но по-прежнему видел суровое лицо, иссеченное шрамами. Предок молчал, но позже я готов был поклясться, что в мой мозг закладывалась дополнительная информация. Она была неожиданной и соответствовала моему нынешнему состоянию.

ПРО ШАМАНСКОГО СЫНА

Очень скоро я проснулся. Сон исчез, будто его отрезали волшебным ножом. Лежал на постели, вспоминая короткий яростный бой на каменистой дороге, ведущей к Иерусалиму, вспоминал визит Блювштейна, его тщательно продуманную операцию, в которой мне отводилась неблаговидная роль. Сгорал от стыда за свое малодушие, а потом некая волшебная сила перенесла меня на тридцать лет назад, на остров Шикотан, на зверобойное судно.

Шел первый день нашего похода в Арктику. Я лежал пластом на полотняной койке и с трудом сдерживал тошноту. Все в каюте перекатывалось, звенело, опрокидывалось. Стиснув зубы от бессилия, я мысленно ругал себя самыми последними словами: «На кой лях я пошел со зверобоями? Поход едва начался, а я уже в полной лежке. Эдак отсюда мне живым не выбраться».

Невеселые раздумья прервал капитан Зайков, тот самый чудик-алеут, который сманил меня. Я поежился: «Сейчас начнет подсмеиваться, укорять», но Зайков вытащил из угла ящик из-под консервов, весело хохотнул:

— Хороша, однако, погодка!

Мы в ответ забурчали, каждый на свой лад, век бы такой погодки не видать, а Зайков, наш непредсказуемый капитан, сузил и без того узкие глаза-щелки и запел:

«Меж крутых сибирских скал,

Притаился страх господний — александровский централ».

Песня, как песня, сто раз ее слышал, но не в столь экзотическом исполнении. Представляете, алеут и вдруг… каторжная песня. Я сел на койке. Поднялись и остальные сотоварищи, уставились на капитана мутными глазами, а Зайков, на лице которого не дрогнул ни один мускул, взял швабру, приложил к плечу, как это делают скрипачи, и жалобно, сильно фальшивя, затянул:

— Не для меня цветы цветут, распустит роза цвет душистый, а дева с черными глазами, она растет не для меня…

Я хихикнул, глядя на дурашливый концерт и, не в силах удержать себя, захохотал. Шаманский сын, с серьезным лицом, пел не какой-нибудь северный тылгур, а старинную каторжанскую песню. К тому времени я успел объехать и обойти на лыжах почти все каторжанские сахалинские поселения, записал воспоминания потомков бывших узников Сахалина, мечтал написать книжку, но Зайков… Потомственный охотник и рыбак, он-то откуда знает про каторжан? Ни на Чукотке, ни на Аляске, где обычно живут алеуты, каторги не было, но… наверное, мудрый зверобой лучше знал, что нам, скулящим и расслабленным, было нужно в ту пору.

— Прощай, Одесса-мама, — как-то само собой затянул я, забыв про качку, — прощай карантин. Нас завтра отправляют на остров Сахалин.

Зашевелились и мои сотоварищи-зверобои. Те, кто еще постанывал в койках, начали сползать на раскачивающийся пол кубрика, ожили бедолаги, в глазах их появились признаки жизни. И случилось необъяснимое: вся наша компания полутрупов, жертв морской болезни, нестройно затянула:

— Эх, чья-то мать-старушка стоит и плачет у ворот. А сын увидел и сам заплакал. И слезы вытер рукавом.

Что с нами сделалось, до сих пор не могу понять. Какая волшебная сила заставила подняться, превозмочь болезнь? Вскоре все мы сидели у стола, будто ничего не произошло. По очереди припадали к горлышку зеленой бутылочки с шаманским напитком. И здоровели с каждым глотком. А капитан Зайков, наш доблестный шаманский сын, уже «толкал» нам очередную свою «тылгурашку»:

— Дело было, знатчица, так: добрый хозяин моря Тайхнад, сотворитель всех зверей морских, добрый, однако, кормилец нанайцев, нивхов и алеутов вырастил в своем подводном царстве, на дне моря Пила-Керкка несметное стадо кеты и повелел ей шибко быстро идти на Ых-миф, по-нынешнему, остров Сахалин, там люди с голода помирали. Тогда берег Сахалина не был изрезан реками, как сейчас, рек тогда вообще не было и в помине. Потому подошла рыбка к берегу, потолкалась в прибойной полосе. Куда дальше идти на нерест? Некуда. Вернулись, однако, рыбки к Хозяину. Рассказали все. И решил тогда грозный Тайхнад пробить дорогу на Ых-миф, ан Сахалин.

Вышел Тайхнад из своего красного чума, пошел вверх, ударяя огромным бичом направо и налево. Щелкнул вправо — образовался залив, щелкнул влево — возник приток. Поднялся к сопкам, а за ним осталась глубокая долина, которую тотчас заполнила вода. И в эту воду пошла на нерест всякая рыба: кета, горбуша, гой, чавыча. Затем усталый Хозяин, чтобы увидеть свою работу, взошел на небо и с высоты осмотрел Ых-миф. Прошел еще немного по небу и оставил за собой Тайхнад-зив, теперь это называется Млечный путь.

— Интересный тылгур? — Капитан Зайков скорчил дурашливую рожицу, и мы все разом забыли о мучительной морской болезни.

И снова, в который раз, пред нами предстал удивительнейший человечище, Большой шаман и, наверное, очень крупный актер. Зайков снова был северянином, плохо говорившим по-русски, балагуром судового значения. Коверкая язык, явно потешая зрителей, закончил «беседу» очередным афоризмом: «Терпи, однако, сказала большая акула тайменю, заглатывая рыбину. Акула — хорошо, она сильная, слабый плохо».

— Сейчас погонишь на палубу? — догадался я. — Может, переждем, а? Штормит больно сильно.

— Штормит? Какой штормит? — Бороденка Зайкова начала подскакивать от смеха. — Два балла всего-то, когда «огонь-воду» пьешь, сильней качает… — Довольный собой, капитан Зайков пошел к двери. У выхода остановился, почесал за ухом китовой щепочкой. — С лентяев, однако, штраф высчитывать на Шикотане буду! — Фраза вновь была произнесена на чистейшем русском языке…

ЗДРАВСТВУЙТЕ, ОЛЬГА МИХАЙЛОВНА!

Мы возвратились на Кипр через трое суток. И снова я остался один в знакомой уже комнате. Казалось, вообще никуда отсюда не отлучался, просто привиделось Мертвое море, Иерусалим, живые Божьи глаза — звезды. Я сидел на резном, увитом розами балконе на вилле адвоката и глядел вдаль, на море. Теплое Средиземное море! Среди-земное! Какая точность. Если тут рядом зародились три великие религии, значит, это и есть середина нашей земли.

Если бы не лежащая на тумбочке передо мной рукопись неопубликованного романа о зверобоях, можно было бы продолжить рассуждения о чудесном сне, но… кто-то тихо вошел в комнату. Я обернулся, и теплая пелена разом окутала меня с головы до ног. Ольга Михайловна! Медицинская сестра! Мой добрый гений в этом запутанном для меня царстве. Единственный симпатичный мне человек.

— Здравствуйте, Алексей! — глубоким, завораживающим голосом почти пропела женщина. — Шла мимо, думаю, нужно заглянуть, осведомиться о здоровье. Не помешала?

— Что вы говорите? — Я вскочил с места, галантно поцеловал женщине руку. — Ваше посещение — подарок для меня! Успел подумать: напиши я такую фразу в романе — будет банальность и пошлость, а как сам произнес, будто Лев Николаевич погладил меня по лысеющей голове.

— Будет вам! — по-простому ответила женщина, осторожно присаживаясь на стул, привычно оправила платье. Выглядела Ольга, как всегда, обворожительно — элегантный наряд в нежно-розовых тонах удивительно гармонировал с блеском платиновых волос. — Чем занимаетесь?

— Смешно сказать. С недоумением перечитываю собственную рукопись.

— Зачем? С какой стати? — искренне удивилась Ольга Михайловна. — Если вы считаете, что роман готов, беритесь за следующий. Романы на земле не валяются, особенно хорошие. А правда ли, что когда писатель завершает книгу, она для него как бы умирает, становится чужой?

— Истинная правда! — Я был удивлен этими словами. Обыкновенная медсестра, а как тонко разбирается в литературе. — Писатели — люди со странностями. Например, я, завершаю черновой вариант, прочитываю его по горячим следам и… нет, не бегу в издательство, наоборот, засовываю рукопись в самый дальний ящик стола и забываю о романе, хотя поначалу все в новой книге кажется интересным. Но… следует дать рукописи «отлежаться»., а ее героям придти в себя от изумления, что они творят.

— Первый раз слышу о такой технологии творчества.

— Знаете, Ольга Михайловна, как дозревает сыр до нужной кондиции? После варки на него набрасываются мириады микроорганизмов и «доводят» сыр до нормы.

— Фу! Какая мерзость! — притворно поморщилась женщина. — Больше никогда сыр есть не стану, но… романы — не сыр.

— Ах, да! — спохватился я. — Однажды я вспоминаю о «дозревающем» романе, достаю его из стола и… тут-то и начинается настоящая работа, шлифовка, ибо все прежде написанное и казавшееся чудесным на поверку оказывается фальшью, бредом, сплошной чепухой. Сначала появляется желание выбросить рукопись на помойку или сжечь, как это сделал Гоголь с «Мертвыми душами», но… пересиливаешь себя, садишься за письменный стол и, как говорят скульпторы, начинаешь отсекать от куска гранита все лишнее… Извините, я путано говорю, вы меня смущаете.

— Смущаю? Не ожидала, — Ольга Михайловна одарила меня обволакивающей улыбкой, — кстати, я не писатель, однако и у меня подобное случается. Под вдохновение принимаю, казалось бы, гениальное решение, но когда остыну, вижу: сморозила глупость.

Хорошо, что я вовремя удержался от вопроса, который мог бы спугнуть, насторожить женщину, мол, какие такие гениальные решения должна принимать обыкновенная медсестра? Дураку понятно: Ольга Михайловна — редкость. Обычно красивая женщина, как правило, не больно умна, и наоборот. А в ней удачно и счастливо сочетались ум и совершенная славянская красота.

— Представляю, как вам здесь тоскливо! — не дождавшись от меня инициативы, сказала Ольга Михайловна.

— И не только здесь, — признался я, — внешне, кажется, моя жизнь наполнена и значительна, а на деле — скучна и малоперспективна. А вы, как живете в этих трижды благословенных краях?

— Главное, свободна, как птица! Только наша бывшая родина придумала паспорта, прописки, трудодни, жизнь на положении рабов, чудно и страшно, мои бедные родители-крестьяне не имели вообще не только документов, но и права переехать в город по своему желанию. Мы исполнили свою заветную мечту. Да и кто это выдумал, будто человек обязан жить там, где родился? Мы — граждане мира, даже птицы перелетают с места на место.

Я слушал ее, затаив дыхание, слабо вникая в смысл сказанного ею. Присутствие этой женщины удивительнейшим образом действовало на меня, прожженного холостяка, успокаивало, даже заставляло смущаться, чувствовать себя глуповатым.

— Как поживает ваша дочь?

— О, вы даже про дочь помните? — искренне удивилась Ольга Михайловна. — Я и обмолвилась-то о ней, помнится, одной фразой. Слава Богу, она тоже вполне обеспечена. На родине, на Украине, Полине была уготована участь миллионов ее сверстниц, а тут… полная свобода выбора. Дочери так много хотелось, но она, гордая, отказалась от материальной помощи, сама вышла замуж, освоила и довольно неплохо греческий и новогреческий языки. Недавно у Полины родился второй сын. Но… у дочери своя жизнь, у меня своя.

— Судя по вашим рассказам, вы хорошо тут устроились? Вы счастливы?

— Говорят, для полного счастья нужны три условия: американское жилище, китайская кухня и… русская женщина, — улыбнулась Ольга Михайловна. — Перефразируя последнюю часть, выходит, кроме кухни и жилища, нужен и русский мужчина. — Женщина лукаво взглянула на меня и принялась энергично помешивать серебряной ложкой кофе. — Любой мужчина был бы безумно счастлив иметь такую женщину, — робко заметил я.

— Слушайте, писатель, — веселые бесенята запрыгали в глазах Ольги Михайловны. — Вы что, переспать со мной хотите, или… всерьез ухаживать собираетесь?

Я опешил от столь неожиданной смелости. Фраза была явно не из ее лексикона, но… кто в состоянии заглянуть в душу женщины?

— Зачем вы так? — смущенно спросил я. — Неужели богатство — ключ к вседозволенности? Лучше объясните, с какой целью вы так часто появляетесь в доме этого господина… Эдуардаса?

— Может, я его любовница? — Ольга Михайловна явно поддразнивала меня. Это, наверное, забавляло ее. Возможно, и мне не стоило задавать подобные вопросы. — А чему удивляетесь? Думаете, Эдик молод для дамы бальзаковского возраста? Эх, наивный вы человек, писатель.

— Ежели не угодил, извините, только не уходите, пожалуйста.

— Соскучились по разговорам?

— Нет, просто вы — идеальный образ для моего нового романа. Откуда это у вас?

— Что именно?

— Целый арсенал достоинств и недостатков, красота и жесткость в разговоре, обаяние и прямолинейность, глубокий ум и, простите, вульгарность?

— Ответ лежит на поверхности: я — богата! Очень богата! И могу себе позволить быть свободной и в словах, и в поступках. А вдруг вы мне понравитесь?

— Кто вы, Ольга Михайловна? — вырвалось у меня. — Ангел-хранитель или дьявол-искуситель?

— Я — артистка. Не театральная, не эстрадная, артистка жизни. Иначе бы мне не удалось освоиться в чужом краю, сделать хороший бизнес, изучить язык, обзавестись друзьями, стать своей.

— И что же вам это дает?

— Что я могу себе позволить? — вскинула на меня удивленные глаза женщина. — О, я могу совершить кругосветное путешествие по высшему классу. Могу подняться с проводником-шерпом на вершину Гималаев, я все могу! Представляете, ощущение всемогущества? Весь мир у твоих ног! — Я не сразу разгадал: шутит она или говорит вполне серьезно, ибо какая медсестра в состоянии совершить «кругосветку»? — У вас на языке застыл вопрос, кто я? Что я? Зачем это знать? Мы друг другу приятны, и этим все сказано.

— Вот это и есть гениальная мысль! — Я посмотрел прямо в ее глаза, и мне стало неловко — Ольга Михайловна вновь преобразилась, сделалась чопорной аристократкой, с брезгливой миной на лице.

— Милый друг! — напыщенным тоном сказала она. — Потяну я роль баронессы де Монсельро?

Я расхохотался. Разулыбалась и Ольга Михайловна, продемонстрировав мне свои артистические способности. Я глядел на нее и думал, где же ты была на заре моей юности, почему мне на долгом жизненном пути не встретилась такая. Чтобы замять паузу, я подошел к холодильнику, достал пластиковую бутыль с минеральной водой, налил себе и ей в запотевшие бокалы. Ольга отказалась, а я стал жадно пить, охлаждая себя. Никогда бы не поверил, что в моей душе с такой силой может вспыхнуть давным-давно забытое чувство любви и восторга.

— Давайте, дорогой, сменим пластинку! — вовремя нашлась Ольга Михайловна. — Впервые встречаю «живого» писателя, и, как любитель беллетристики, рада общению, так много хочется узнать. Давайте поговорим о вашем творчестве, о вас.

— Скучная тема.

— Для кого как. — Ольга Михайловна ловким, заученным движением поправила и без того безукоризненную прическу, — Задам штамповый вопрос: «Над чем вы сейчас работаете? Новый роман? О чем?»

— Хочу скрупулезно проследить развитие любви в пожилом возрасте, — лихо придумал я, хотелось заинтересовать эту даму, удержать подольше возле себя, — ведь правильно говорят: любви все возрасты покорны.

— Кто по профессии ваши герои?

— Заурядные, но очень красивые душевно люди. Он — журналист, она — врач. — Меня заинтересовало, как отреагирует на эту нехитрую уловку Ольга Михайловна, догадается ли, на что я намекаю?

— Врач у вас, надеюсь, от Бога? Обязательно сделайте его верующим, пусть он знает не только курс медицинских наук.

— Что вы под этим подразумеваете?

— Хотите, расскажу недавний случай, который взбудоражил полгорода?

— С удовольствием послушаю.

— Месяц назад в нашем городе хоронили восемнадцатилетнюю гречанку, дочь известного адвоката. А ровно 18 лет назад в их доме был на постое старый врач. Неожиданно в дом постучали. Хозяйку дома, а она была фельдшерицей, вызывали принять роды. Старый врач сказал: «Сейчас вы примите роды, на свет появится девочка, она несчастна». «Почему несчастна?» «Увидите сами, только… прежде чем идти в дом, выгляните в окно, на кухне первого этажа». Женщина так и сделала. Заглянула в окно кухни и увидела… девушку в петле. Женщина, конечно, промолчала. Прошло ровно 18 лет, и предсказание странного врачевателя сбылось. Спросите, зачем я вам это рассказала. Отвечу: краем уха слышала, будто и вы предсказываете судьбу.

— Человеку многое дано, — ушел я от прямого ответа.

— Попробуйте отгадать мою судьбу? — игриво попросила Ольга Михайловна. И у меня от ее колдовского голоса, казалось, остановилось сердце. Опоила, видать, меня красотка зельем или сглазила, или я совсем оглупел под этим нежным солнцем.

— Не стану оглашать ваши финансовые возможности, — лихо начал я фантазировать, — остановлюсь на личных проблемах.

— Оно! Уже «тепло», — заулыбалась Ольга Михайловна. — Это главная моя боль. Продолжайте, милый лжец!

«Милый лжец!» — да что она со мной делает? Слово «лжец» я мысленно опустил, а «милый» оставил. И впрямь, когда мы влюблены, мы — глупы.

— В вашей жизни, мадам Ольга, вскоре произойдут большие перемены. Сначала в лучшую, потом в худшую, а уж потом, окончательно, в самую лучшую сторону. Дайте вашу руку! — Я с трепетом взял ее мягкую ладонь, сделал вид, будто рассматриваю линию жизни. — О, тут есть одна заковырка.

— Выкладывайте! — требовательно проговорила женщина.

— Вряд ли стоит… однако если вы требуете… одна из дальних поездок обернется бедой, а потом счастье воссияет над вашей прекрасной головой. Вы запечалились?

— Сразу все хорошо не бывает, — Ольга Михайловна одарила меня загадочной улыбкой. И неожиданно призналась: — Странные существа, мы, — женщины. Когда одиноки, мечтаем о суженом, боготворим любую посредственность, убеждаем себя, что будем горячо, страстно любить, угадывать все его желания, а как только ухватим мужчину за штаны, мгновенно улетучиваются из наших ветреных голов мечты и идеалы.

Мы замолчали, подошли к окну, наблюдали, как темнело море, отражая береговые огни. А когда подул свежий ветер, я затворил окна. Наверное, со стороны мы могли показаться сумасшедшими: сидели напротив друг друга и беспричинно улыбались, попивая кофе со сливками. А вскоре гостья покосилась на крохотные золотые часики, встала:

— Ну, провидец, спасибо за беседу. Мне пора! Гора с горой не сходится, а человек с человеком обязательно сойдется при одном условии.

— Нельзя ли узнать это условие?

— При остром обоюдном желании, — Ольга Михайловна встала таким образом, что спиной загородила дверной проем, осторожно протянула мне узкую полоску бумаги. И, поправив перед зеркалом, вышла с гордо поднятой головой. Я сразу догадался: женщина проделала этот трюк, чтобы закрыть собой «глаз» электронного сторожа, который нагло следил за каждым нашим движением, такой же «глаз» я заметил и на балконе.

Держа в ладони клочок бумаги, я вошел в туалетную комнату. Прочел записку: «Ночью никому не открывайте двери. Вам грозит опасность. Особенно не волнуйтесь, я доложу общему другу. Записку немедленно уничтожьте…»

«ЮЛА, БРОСЬ ОРУЖИЕ»

Я смял записку, изорвал в клочья, выбросил в унитаз, спустил воду. Что-то опять все не складывалось. Все смешалось, перепуталось, трудно было разобрать, что происходит. Кажется, я нужен буквально всем. Василаке надеется с моей помощью отыскать фамильный алмаз. Блювштейн желает стать членом совета директоров нашего металлургического комбината. Адвокат Эдик и Миша-островитянин также имеют на меня свои виды. А Ольга Михайловна? Стало очевидным: она навестила меня не ради обмена полушутливыми глупостями, решила предупредить меня об опасности. С какой стати? Ей-то что от меня нужно? Глупец! Осмелился предположить, что я ей не безразличен.

Прикрыв окно, проверив запоры, я вернулся к столику, налил в чашечку холодный кофе, однако пить не стал. Вытянув ноги, закрыл глаза и попытался проанализировать ситуацию. Мне угрожает опасность. Откуда она идет? Возможно, адвокат «растаял» там, на яхте, выложил мне слишком многое об евромафии. И, чтобы эти сведения не ушли за пределы Кипра, меня хотят убрать. Да, но кто мог доложить об этом вышестоящим мафиози? Миша-островитянин вряд ли пойдет на предательство, а больше поблизости никого не было. Отпадает. Мой визит к Василаке? Пожалуй, загвоздка в этом. Кому-то не понравилось, как тепло принял и обласкал меня всесильный Хозяин. Предположим, адвокат Эдик, иже с ним Миша-островитянин — конкуренты Василаке, и тогда… Нет, они в разных весовых категориях. И еще. Первыми потребовали у меня досье на бывших зверобоев именно эти хозяева дома, где я нахожусь. Стало быть, выполняли приказ Василаке. Блювштейн! Нет ли тут какой-нибудь взаимосвязи? Тоже сомнительно. Василаке ведет судостроительный бизнес, Блювштейн — прибирает к рукам металлургию. Имеет свои виды и тот странный гость, что был у Василаке, подумать только: его людишки скупают мягкую рухлядь у сибирских и уральских охотников. Стоп! Сосредоточимся на этом… назовем его «охотником». Почему-то он вызвал у меня странное чувство? Знакомый голос, лицо, неловкие движения, весьма своеобразные руки, как у гориллы.

Почувствовав сильное желание сосредоточиться на этом субъекте, я опустился в глубокое кресло, плотно закрыл глаза, стараясь ни о чем больше не думать. Привычно заломило затылок, боль растеклась по вискам. Захотелось закричать, вызвать людей, но я терпел, зная, что начинается приступ, за которым, возможно, я увижу истинное лицо этого «охотника». Очень быстро исчезли очертания комнаты, растворился балкон, перед моим мысленным взором почему-то появилось бушующее море, очертания знакомого судна, волны швыряли его, как соломинку. Сам я стоял на берегу, укрывая лицо от ветра, а люди на палубе, их было четверо, выкрикивали что-то, но вот один из них с гориллообразными руками, выхватил нож и приставил его к горлу помощника капитана. Волна с силой ударила в правый борт, и тот, что был с ножом, обернулся, хватаясь за скользкие леера. И, о Боже! Я узнал его! Потом все пропало в сумрачном урагане, который рвал деревья на берегу, валил матросов с ног. Я упал, а когда поднял голову, увидел, как ураган оторвал зверобойное судно от берега и понес его в открытое море! Я страшно закричал и… очнулся от видения. Вытер с лица холодный пот. Я точно узнал его! Отчаяние завладело мной. Кто-кто, а этот, мой первый враг, не выпустит меня отсюда живым, пусть даже охраняют меня люди Василаке, Клинцов со своим другом, израильским капитаном. Нечистая сила занесла меня в самую настоящую ловушку. Я заметался по комнате, как загнанный зверь. Если увиденное мной — правда, то… Василаке и этот «охотник» заодно, двое из пропавших без вести четверых членов экипажа. Они не утонули во время урагана, как мы думали. И какую помощь я могу получить от Василаке, если они заодно? Оставаться в неведении просто не было сил. Будь, что будет, я должен приоткрыть завесу, но пока я только успел приоткрыть дверь комнаты. На вилле царила тишина. Ни единой живой души. Это не успокоило, наоборот, больше растревожило. Ольга Михайловна предупредила о грозящей опасности, Клинцов тоже дал сигнал. Им легко предупреждать, а мне что делать? Вилла в стороне от города, полиции не дозовешься, сигнальное устройство с красной кнопкой… я чуть не забыл про него. Однако… вызывать подмогу я имею право только в случае смертельной опасности.

Я вернулся в комнату, закрыл дверь, стал осматриваться, ища какое-нибудь оружие, даже кухонного ножа не обнаружил, нечем будет отмахнуться от непрошеных гостей, если они придут по мою душу. Оставалось только молиться и уповать на Господа. Жаль, что на улице шел дождь, и звезды, Божьи глаза, меня не видели.

Постепенно меня начали посещать мысли, одна шальнее другой. Страх медленно отступал, душа наполнялась непонятной решимостью. «Почему это я, бывший военный моряк, журналист, писатель, повидавший виды, сижу в этой роскошной комнате и дрожу, как корова, привезенная на убой. Нужно действовать, но как? Вспомнил слова шаманского сына, капитана Зайкова: «Из каждого положения, однако, есть ровно пятьдесят шесть выходов. Шибко ищи и найдешь».

Хуже нет, чем сидеть одному в замкнутом пространстве. Надо попробовать выйти на «оперативный простор», чтобы осмотреться, собраться с мыслями. Допустим мне удастся выбраться на дорогу, что дальше? Остановлю такси, попрошу подбросить к дому господина Василаке. Наверное, Васю знает любой таксист, но… Я припомнил: вилла, на которой я сейчас нахожусь, отстоит довольно далеко от дороги. Какие тут такси? Ну, главное, сделать первый шаг, а там… будь что будет.

На цыпочках подошел к двери, повернул ключ в замке, толкнул массивную дверь. В длинном прохладном коридоре, тускло освещенном, не было ни души. Со стен на меня насмешливо посматривали глаза с портретов каких-то важных греков. Свесившись с перил, я глянул вниз. Показалось, что из-под дверей одной из комнат первого этажа высвечивалась узкая полоска электрического света. Наверняка там мои «задушевные друзья»!..

Всеми силами старался подавить волнение, охватившее меня. Кому суждено быть повешенным, тот не утонет. Прошел еще десяток шагов и почувствовал: стало легче на сердце. Будь, что будет, хотя бы взгляну в глаза изворотливым и коварным землякам, уютно прижившимся на богатом и теплом острове, в упор спрошу, какого дьявола они нарушают уговоры с Василаке и с Блювштейном. «Эту мысль стоит использовать, — решил я, — наверное, Василаке не знает, что дружки замышляют».

Я осторожно спустился по ковровой дорожке на первый этаж, огляделся. Ни-ко-го! Вилла будто вымерла. Однако за каждой дверью, казалось, таилась опасность. Я снял ботинки, на том свете они мне явно не понадобятся. Разглядел в полумраке, что в конце коридора полуоткрыта дверь. Войдя в нее, очутился на веранде, увитой ползучими по стене цветами.

Довольно длинная веранда окаймляла весь первый этаж здания. Сердце мое встрепенулось: в конце веранды виднелись два ярко освещенных окна. Видно, именно там и решалась моя судьба. Мне повезло: полы веранды были устланы мягкими дорожками, которые заглушали шаги.

«Куда я иду? Зачем ищу приключений на свою голову? Не снится ли мне все это? Может, просто разыгралось воображение? Вполне вероятно, я опять фантазирую, представляю очередной эпизод криминального романа?»

…Осторожно прокрался к освещенным окнам. Жалюзи на них были опущены не до конца. Действительно, кого могли опасаться хозяева этого зловещего дома?

Прильнув к окну, я стал внимательно рассматривать людей, находящихся в комнате, похожей на овальный зал в доме господина Василаке. Наверное, тут, на острове, было модным иметь в доме полуовальные комнаты. Двое из четверых присутствующих были мне знакомы: Миша-островитянин полулежал в мягком кресле, адвокат по имени Эдик сидел у окна, вероятно, будучи здесь за главного. Очевидно, вел собрание, «толковище», как говорят блатные. Вид у адвоката был явно начальственным.

Яркий свет от люстры падал прямо на лицо адвоката. Я невольно стал всматриваться в него, ибо моя интуиция подсказывала: и этого человека я тоже где-то видел. Ба! Да как же я забыл! Адвоката несколько раз показывало российское телевидение года два назад. Просили всех, кто знает местонахождение крупного мошенника, сообщить милиции его координаты за солидное вознаграждение. И еще я припомнил, будто бы он возглавлял в России широко известный фонд, суливший россиянам баснословные проценты, а потом… Потом просто смылся.

«Охо-хо! — тяжело вздохнул я. — Завели меня дурные пути-дорожки в пасть тигра». Сколько раз я писал о мафии, пользуясь слухами, рассказами очевидцев, документами, но волею случая и сам попал в ее логово. Почему-то я был на все сто процентов уверен: разговор идет обо мне, иначе, с какой стати стала бы меня предупреждать Ольга Михайловна.

Кроме знакомых мне адвоката Эдика и Миши-островитянина, который почему-то вынул длинноствольный пистолет, извлек обойму и задумчиво рассматривал ее, внешне ни на кого не обращая внимания, казалось, происходящий спор его не касался, в комнате находились еще двое молодых людей, несомненные мафиози низшего разряда, оба в одинаковых черных куртках, их туповатые лица мало что выражали. Это так называемые «бойцы», люди которые обязаны выполнять приказы. А проше говоря киллеры.

«Киллеры! — догадался я. — Наемные убийцы! Только почему их двое? Если их позвали по мою душу, то… на меня и одного с лихвой хватит, не тот я нынче боец, не тот».

Киллеры, выслушав адвоката, оживились, заговорили, перебивая друг друга, похоже, с чем-то не соглашались, может, цена их не устраивала? Адвокат вскочил, замахал руками, потом обратился к Мише. И тут случилось непонятное. Миша-островитянин легко вскинул тяжелое тело, так легко, что киллеры отшатнулись в стороны.

Я, забыв об осторожности, вплотную приблизился к окну в том месте, где были чуть-чуть приподняты жалюзи. И до моего слуха стали доноситься отдельные слова и фразы.

— Я согласен с ребятами! — яростно выкрикнул Миша, взмахнул длинноствольной «бертой». — А из-за вас идти на рожон подожду.!

Все смешалось в яростных криках. Громче всех чем-то возмущался адвокат, посматривая на дверь.

Я отлично знал, чем заканчиваются подобного рода разборки. Их мог остановить либо общепризнанный авторитет, либо полиция, либо кровавая стычка. «Я-то чего жду? — спохватился я. — Пора «рвать когти», уходить. Может, выпрыгнуть с террасы на клумбы? А дальше? Когда ехали сюда, видел краем глаза собак. Псы разорвут меня.

Неожиданно распахнулась боковая дверь, и в комнату вошел довольно пожилой человек, на носу его были очки в крупной роговой оправе. Спорщики разом смолкли. Вот и появился тот самый «авторитет», о котором я говорил. Старик был высок ростом, широк в плечах, сутуловат. Однако сутулость легко скрадывала замшевая куртка. И еще я невольно отметил, что у старика были непомерно длинные руки, как у гориллы.

— Как любил говаривать знатный бандит Котовский, «кто-то что-то сказал, или мне просто показалось?» — Не получив ответа, старик прошел к столу, сел рядом с адвокатом, но не расслабился, наоборот, сжался, словно готовясь в любую минуту распрямиться и… — Ну, чего притихли? Я же вам приказал. Или нуждаетесь в письменном распоряжении? Миша, отвечай!

— Ребята, ша! — вскинулся Миша. — Я запретил выполнять твой приказ.

— Объясни!

— Тебя мучают страхи или галлюцинации, а я из-за этого не желаю портить отношения с Василаке, с Блювштейном. Не забывайте, в какой стране мы живем! Дойдет слушок до полиции и…

— Пойми ты, Миша, этот фраер заложит меня! — терпеливо вставил старик.

— Хочешь, чтобы из-за писателя вся житуха наша порушилась? — поддержал старика адвокат Эдик.

Наверное, мой мозг еще никогда не работал с таким диким напряжением, лихорадочно увязывая в единую логическую цепочку прошлое, настоящее и туманное будущее. Постепенно многое стало проясняться, вставало на свои места. Господин Василаке, не посоветовавшись с бандитом, от которого в чем-то сильно зависел, пригласил нас с Музыкантом в гости, на остров. Да, сомнений больше не оставалось: между судовладельцем Василаке и этим мафиози существовали свои, сложные взаимоотношения. Какие? Это мне еще предстояло выяснить.

Обед у Василаке, скорее всего, был своеобразной разведкой: если бы я сразу же узнал «охотника» за столом, то мне, наверняка, была бы крышка. Никакой богач Василаке не удержал бы старого бандита от расправы надо мною. К счастью, этого не случилось… пока… И еще одна догадка осенила меня: без сомнения, «охотник» панически боялся, что с моей помощью о его пребывании на Кипре узнают правоохранительные органы в России. И решил, вопреки желанию Василаке, любым способом «убрать» меня, даже если это будет грозить ему разрывом с Васей-греком. Иными словами, если бы не Миша-островитянин, то ваш покорный слуга давно бы свел свои счеты с жизнью.

Правда, следуя логике, мне очень трудно было представить союз этих двух противоположностей. Они были очень разными. Даже тридцать лет назад Вася-грек был на судне тихим, исполнительным малым, готовым угодить, подсобить, и за это и зверобои, и матросы его жалели, подкармливали. В экипаже знали, какие муки пришлось перенести пареньку, ибо в команде едва ли не каждый третий был либо в оккупации, либо отбывал срок в тюрьме.

Мне вспомнилась еще одна красноречивая деталь. В редкие минуты затишья, когда бушевал яростный шторм, и промысел зверя прекращался, Вася-грек, к удовольствию «братвы», рассказывал сказки, очень красивые сказки, и странно было видеть, как эти грубые люди с зачерствевшими душами притихали и смотрели в рот юному рассказчику. А тот, абсолютно серьезно, в деталях «заливал» зверобоям о том, что есть на очень теплом море маленькая удивительная страна — остров Кипр. Там, в глубокой древности, проповедовали апостолы — ученики самого Христа. Ходили апостолы босиком или в деревянных сандалиях, питались фруктами, на улицах и в долинах росли апельсины и лимоны, и каждый мог брать себе этих фруктов, сколько душе угодно. Особенно поражало ребят то, что Вася-грек всерьез утверждал, что в Союз он с родителями приехал перед войной из этой земной сказки, до сих пор, говорил помощник моториста, на острове проживает его близкая родня. Ему верили и не верили, уж больно гладко врал паренек, но… на всякий случай, советовали не больно-то о родине распространяться, стараться не писать в анкетах правду, особенно остерегаться страшной графы с вопросом: «Есть ли родственники за границей?» Признайся в этом и… вновь побредешь по сибирским этапам…

Но воспоминания воспоминаниями, а странное «толковище» продолжалось. Я одного не мог понять: почему так яростно возражает Миша-островитянин против того, чтобы меня «убрали»? Мы с ним в дружбе не состоим. Зато адвокат Эдик — член евромафии, так и рвется в драку, поддерживая «охотника», — я так мысленно называл старого бандита.

Ситуация прояснялась. Сердце, как метроном, отсчитывало секунды, которые могли стать последними в моей жизни, да и в голове словно тикал часовой механизм, словно в мозг заложили бомбу замедленного действия, которая с минуты на минуту могла взорваться. Но… кто-то, видимо, помимо меня уже принял решение, ибо то, что я мгновение спустя проделал, самому позже показалось дикой выходкой. Я решительно перемахнул через низенькие перила веранды, пересек освещенный холл, ударом ноги распахнул дверь комнаты, где шло «толковище», словно привидение вырос на пороге:

— Здорово, земляки! Не ждали? И ты… Юла, старый воришка! Считал, что в жизни больше мы не встретимся, ан нет! — Я шагнул прямо к «охотнику», который побледнел, как полотно. — Не узнаешь? Решил отделаться от свидетеля? Не притворяйся, что не узнал меня! — Я сыпал словами, стараясь ввести Юлу в замешательство, помня, что внезапные действия всегда бьют сильнее любого оружия. — Мы же вместе были на обеде у господина Василаке, забыл?

— Погоди, погоди, что ты несешь? — Юла привстал, осторожно положил на стол автомат, стал делать вид, будто всматривается в мое лицо. Конечно, я постарел, но его-то я узнал. — Извините, кто вы такой? — Обернулся к адвокату. — Эдуардас, кто впустил сюда этого юродивого русского? Разве наш дом перестал охраняться?

— Да, брось ты, Юла, валять дурака! — Я вошел в раж, в подобном состоянии остановить меня было трудно. — Хотя бы поздоровался, столько лет не виделись, хотя… Руки я тебе не подам, на них слишком много крови.

— Эй, братцы! — позвал он киллеров. — Препроводите-ка этого самозванца в полицию! — Киллеры вскочили со своих мест, но Миша-островитянин остановил их:

— Сидеть!

— В полицию я пойду с охотой, — продолжал я. — Там, после моей исповеди тебя быстро раскусят, и тогда… прощай вилла, прощай Кипр! Возможно, что в русской полиции ты давным давно — международный преступник в розыске. Юльчаев — он Пепаиоану. С ума сойти можно., здорово1.

— В наши частные владения врывается сумасшедший, а вы… — Юла вновь потянулся к автомату.

— Слушай, Юла, ты уже не в том возрасте, когда делают подобные глупости! — Я погрозил ему пальцем, как нашкодившему мальчишке. — Взвесь все последствия! — Откуда это во мне взялось? Все происходило по библейскому пророчеству: «Не думай, что делать, что говорить, когда будешь защищать богоугодное дело. Господь в нужный момент подскажет и слова, и действия». — Ставлю вас в известность: полчаса назад я сообщил господину Василаке и предупредил его о том, что в этом гостеприимном доме на меня готовится покушение, правда, не назвал вас поименно. — Я оглядел лица собравшихся и понял: попал точно в цель. — Думаю, господа, всесильный господин Василаке останется очень недоволен, ведь я — его гость. — Я поманил к себе киллера, что стоял за моей спиной. — Малыш, пожалуйста, подойди ко мне ближе. Не люблю, когда дышат в затылок. Лучше налей мне вина!

Киллер закрутил бычьей шеей, он явно не знал, как ему поступить, смотрел то на Мишу, то на Юлу.

— Наливай, наливай вина, козел! — Миша-островитянин потряс в воздухе пистолетом, загородил собой меня и гневно сказал: — Я же толковал вам, олухи царя небесного, не послушали, переполошились.

— Отец! Ты почему молчишь? Это же смерти подобно! — неожиданно произнес адвокат и дернул Юлу за рукав халата, отодвинул подальше автомат «узи», зная характер отца.

Ого! Час часу не легче, адвокат, оказывается. сын Юлы! Я не ошибся, Юла был отцом адвоката. Что ж, яблоко от яблони недалеко падает.

— А время идет! — напомнил Миша, жестом приказал своим молодчикам удалиться. Киллеры, как мне показалось, выполнили приказ с большим удовольствием.

— Давайте, пока не поздно, улаживать дело! — предложил я, видя, как после моего упоминания о Василаке, задергались Юла и его сын. Я был победителем хотя бы на время. Жаль, что сказанное мной не было правдой, не удалось мне дозвониться до Васи-грека.

— А ты, писатель, не дурак! — враз помягчел Юла, он шагнул навстречу, хотел, было, протянуть мне руку, но, очевидно, вспомнив мои слова, опустил ее. — Лады, садитесь, братцы, покумекаем, откроем карты. — Юла зорким еще глазом оглядел присутствующих. — Эдуардас знает, а для тебя, Миша, проясню ситуацию: да, мы с писателем давно знакомы, лет тридцать, черт бы его взял. К счастью, потерялись, и если бы не Василаке со своими вечными фантазиями, судьба вообще не свела бы нас, но… дело сделано. Но… появился повод выпить и сообща поправить ошибки молодости, договориться.

— Твои ошибки, Юла, всегда нам дорого стоили…

Я почувствовал, как возвращается спокойствие. Хитроумный, пугливый к старости, Юла, задумал какой-то изощренный способ «замочить» меня и вновь обрести спокойствие, но не получилось вскрытую, а действовать откровенно против меня и, следовательно, против Василаке, он не станет, опасно, да и кишка тонка. Эмигрант, он и с миллионами — эмигрант.

В овальной комнате воцарилось молчание. Мой сумасшедший поступок оказался единственно правильным. Юла, да и Миша-островитянин были потрясены. Наконец. Юла вышел ненадолго, вернулся, держа в руках чековую книжку.

А в это время звук сирены уже разнесся по дому. Троица переглянулась:

— Говори сумму, сколько рисовать? — Юла вплотную приблизился ко мне. — За твое молчание дорого заплачу.

— Миша, — обратился я к своему спасителю, — что это за сирена?

— Василаке, — с уважением произнес Миша, — за тобой мчит!

— Скажешь боссу, что ты пошутил, вызывая его! Я понятно говорю? Ты же, Дылда, у нас всегда трахнутым был. Называй сумму!

— О, слава Богу! Наконец-то и я стану хотя бы игрушечным Крезом! Не было ни гроша, да вдруг алтын! — Дурь, озорная дурь вступила в меня, наверное, это был нервный срыв. — Не нужны мне твои поганые гроши, за всю жизнь тебе, Юла, не откупиться!

— Банатурский! — попытался остановить меня адвокат. — Послушайте, вам дело говорят, выгодное дело.

— Ну, хорош глотку рвать! — глухо проговорил Юла, не выпуская короткоствольного автомата. — Или-или. Помнишь, Дылда, на зверобое говорили: «Улитка ползет по лезвию бритвы…» Кто не ошибается? Раскинь мозгами: меня «заложишь» полиции — погибнем оба, какой резон? У моих ребят руки длинные.

— Тоже гориллы, как и ты! Я, между прочим, тебя по рукам узнал.

— Ты вообще молодец, а кошка-дура! Тебе леденец, а кошке… Лады! Своего сострадателя Мишу тоже загубить желаешь? — Юла не брезговал ничем, лишь бы уговорить меня не выдавать их шайку-лейку. — Ты с Мишей поначалу поцапался, потом снюхался, почему со мной брезгуешь? Заруби себе на носу: в тюрьму я больше не сяду, стар стал! — Юла поднял автомат на уровень груди. Адвокат привстал, растерянно поводя глазами. — Итак, последний раз говорю: рожай!

— А ты, однако, за эти годы не поумнел, Юла! Ничуть! Опомнись. Не у меня, у тебя все прахом пойдет. И сыночек, и вилла, и корешей выкинут с острова. С господином Василаке…

Я так и не закончил фразу. Нашу лихорадочную яростную стычку прервали громкие голоса в коридоре, топот ног, звон разбившейся напольной вазы. Тяжелая дубовая дверь, которую кто-то успел прикрыть после моего появления, рухнула, будто была сделана из картона. И в комнату ворвались трое в черном, лиц этих молодцов невозможно было разглядеть, будто вынырнули из моря эти люди-амфибии. Я ожидал короткой стычки, перестрелки, но… в руках людей в черном не было оружия.

— Писатель, — шепнул мне Миша-островитянин, — это наемники Василаке! Охранители!

Один из троицы, самый плечистый, яростно и отрывисто крикнул что-то. Миша-островитянин и адвокат поспешно встали лицом к стене. Двое молодчиков быстро обыскали всех, выложили на стол пистолеты, кастет, холодное оружие. Из рук Юлы буквально вырвали автомат. Никто не оказал ни малейшего сопротивления.

Юла показал на меня. Люди в черном подхватили меня сразу с двух сторон, повели с собой, даже «адью» мне сказать не позволили…

Безумно радуясь в душе, что все так неожиданно и счастливо закончилось, я бодро потопал вниз по ступеням к черному автомобилю. Далее все происходило, как в банальном боевике, разве что без стрельбы и погони. Наглухо задраенные окна. Меня усадили на заднее сиденье, по бокам — охранники. Словом, я почувствовал себя важной персоной. Как быстро все меняется в нашей непредсказуемой жизни! Полчаса назад я мысленно прощался с жизнью, а теперь черный авто с эскортом мчал меня в неизвестном направлении.

И КРЕМЛЬ НА «ПРОСЛУШКЕ»

Семен Семенович так и не успел хорошенько ознакомиться с шифровкой Клинцова с острова Кипр, его срочно вызвал министр внутренних дел и что насторожило старого сыщика, вызвал не в свой служебный кабинет, а в загородную резиденцию. Порученец министра лично передал генералу, чтобы тот во избежание «хвоста» выехал не на служебной машине, взял такси, на нем доехал до 26 километра восьмой правительственной зоны, там его встретят.

Когда, наконец, Семен Семенович добрался до первого поста, его ждали два офицера из личной охраны министра, особо доверенные ему люди. С недавних пор, как министр стал еще и вице-премьером, внимание к его особе резко усилилось. Не всем, наверное, нравилось, как резко он стал критиковать правительство и силовые структуры.

В гостиной комнате, под шелест лопастного вентилятора, министр беседовал с незнакомым человеком, чья выправка выдавала в нем военного.

— Вот и наш Семен Семенович! Этот человек из Комитета, занимает похожую, как у вас должность.

— Очень приятно!

— Приступим к делу! — министр сразу преобразился, стал жестким, сосредоточенным. — Присаживайся, Семен! Итак, как показали проверки, системы охраны Кремля устарели. Сотрудники бывшей «девятки» КГБ присмотрели видеоохранную продукцию немецкой фирмы «Гетенформ», съездили в Германию, там заключили контракт на поставку этой секретной продукции.

— Причем, оказалось, что подобную охранную видеотехнику эта же фирма поставляла и Пентагону, — заметил гражданский из Комитета.

— Все это очень любопытно, — вставил фразу Семен Семенович, — но мы-то, милиция, здесь с какой стати?

— Минутку терпения, генерал! — осадил его министр.

— Управление охраны, — снова взял нить разговора министр, — напрямую вести сделки не имело права и быстро нашло посредников, в частности, некоего отставника, назовем его С. И дело закрутилось. И тут… комитетчики перехватили обширную радиограмму нашего сотрудника — начальника управления, которого мы зовем за глаза «Вольфом». До этого он нигде не фигурировал, но… в радиограмме значилось предупреждение шефам фирмы о том, что главный посредник, через кого шли все переговоры и передачи крупных сумм денег, арестован. «Вольф» посоветовал также неким третьим лицам, о чем также сообщал в Германию, делать перевод 433 тысячи долларов не прямо в Германию, а по кружному маршруту — через филиал Шотландский фирмы в Швейцарию.

Министр сделал паузу, вопросительно глянул на сотрудника ФСБ.

— Разрешите вопрос?

— Слушаю, Семен Семенович!

— Если я вас правильно понял, видеоохранную аппаратуру для Кремля поставляют фирмы, которые пичкали «жучками» Пентагон. Не вижу смысла.

— Нам жаловался начальник администрации президента на то, что он вынужден говорить в своем кремлевском кабинете шепотом или общаться с собеседником с помощью записок. — Сотрудник комитета чуть покраснел, видимо, испытывал неприятные ощущения за столь вопиющие безобразия. — Я скажу больше, у вашего «Волка» и у наших «тигров» на вооружении и самая совершенная тайнопись, и не поддающаяся расшифровке связь, правда, мы такие переговоры и сигналы свободно «колем». Не успели мы зацепить вашего «Волка», как последовал молниеносный ход — перевод огромной суммы на Украину для все той же немецкой фирмы. Вот копия поручения.

— Счет ГУО 4532543/001, Внешторгбанк, перевод номер… сумма 2,75 млн. долларов! — Министр снял очки, потер переносицу. — Но… не нужно Семену Семеновичу врубаться в эту игру, ее хорошо ведут товарищи из ФСБ. А вам… отложите все дела и тщательно проанализируйте теневую деятельность нашего «Вольфа», его последние поездки за рубеж, связи, окружение, встречи. К сожалению, даже столь популярные генералы, как сам «Вольф», порой не могут устоять перед наживой.

— Кстати, товарищ генерал армии, я не хотел прежде времени вам докладывать, но и на Кипре начинает прослеживаться волчий след.

— Трижды все перепроверьте! Думаю, вам будет любопытно потолковать с коллегой из ФСБ о деталях разработки.

— Да, спасибо вам, товарищ министр, — встал чекист, — мы обговорим детали в машине…

…Проехав три сторожевых поста, автомашина ФСБ выехала на трассу Москва-Минск. Опустив бронированное стекло, сотрудник комитета протянул Семену Семеновичу руку:

— Меня зовут Иваном Сергеевичем. Давайте продолжим наш разговор о «Вольфе»…

ВАСИЛАКЕ НЕ ОБМАНЕШЬ

Василаке, не скрывая радости, встретил меня после освобождения из лап Юлы на пороге рабочего кабинета, проводил к креслу:

— Снова угодил между молотом и наковальней?

Я кивнул головой, в душе понимая, что Василаке потребует откровенного рассказа. Стоит ли мне скрывать и спасать Юлу, человека, который намеревался меня прикончить. Жалкий фраер, «шестерка», выбившаяся в тузы, жулик до мозга костей. Сколько он дурачил и обворовывал наивных зверобоев в те далекие годы.

— Учти, Дылда, меня обмануть невозможно, — многозначительно проговорил Василаке, — не вздумай лукавить.

— Согласен! — мне ничего больше не оставалось, как поведать обо всем. Зачем врать, ведь звезды — Божьи глаза все равно следят за мной. — Но, пожалуйста, скажи, дружище, каким чудесным образом избавил ты меня от погибели?

— Разве ты не звонил мне?

— Пытался, однако, не дозвонился, набирал номер и слышал длинные гудки и никакого ответа.

— Варвары вы, братцы-россияне, — беззлобно сказал Василаке, — до сих пор блуждаете в потемках. Телефонный звонок от тебя и был сигналом опасности. Ты набрал мой номер, я принял меры. У меня все под контролем.

— Вина! Хочу вина! — обнаглел я. — Выпью за тебя, за спасителя!

Мы пили душистое кипрское вино, а я, тем временем, вел свой взволнованный рассказ, утаил только про посещение меня Ольгой Михайловной, но что-то подтолкнуло меня, и я с опозданием, но признался, что был еще визит Ольги.

— То-то же! — лицо Василаке просветлело, и я понял, что чуть было не совершил ошибку, пытаясь обмануть Васю-грека. Он с усмешкой посмотрел на меня, протянул руку к воротнику рубашки, ловко извлек из-под ворота вроде бы обыкновенную булавку, надавил на крошечную головку, и я услышал собственный неестественно хриплый голос: «Юла! Брось оружие!»

Объяснений не потребовалось. Василаке привык подстраховываться в любых обстоятельствах, как говорили политруки: «За границей человек человеку — волк».

— Давай, Дылда, рассказывай. Микрофоны включены, все зафиксируем для архива. Не удивляйся, что требую отчет, все в мире взаимосвязано, мы все зависим друг от друга, как радиус от центра круга».

…Мой рассказ подходил к концу, бутылка вина была опорожнена, как вдруг еле слышно зазвонил телефон. Василаке снял трубку. И лицо Васи-грека стало розоветь, наливаясь кровью. Левой рукой он включил тайный усилитель. Голос собеседника зазвенел так, что, казалось, задребезжали хрустальные рюмки. У меня закололо под ложечкой — звонил Юла.

— Добрый вечер, Вася! — голос Юлы был чуточку искажен, — к чему ты выделываешь такие кульбиты, насылаешь на мирный дом…

— Не смеши меня, Папаиоану! — прервал его Василаке. — Мир для тебя страшней войны. Что ты себе позволяешь, а?

— Разве нашему гостю угрожали? — Я понял: Юла пытался выведать, рассказал ли я хозяину о стычке. — И потом… эти громилы в черном, маски, умора! Разве трудно было просто снять трубку и позвонить? И попрошу тебя, дорогой друг…

— Слушай Папаиоану, я тебе не друг, просто давний знакомый. С каких пор ты стал давать мне советы и указания, как поступать!

— Ого! Что за тон?

— Я очень терпелив, сам знаешь, но не потерплю, если встанешь поперек дороги, не зарывайся, держи себя в положенных рамках. Знай свой шесток! Если бы с головы моего гостя упал хотя бы один волос…

— Кого пугаешь? — Юла хихикнул. — Может, стукнешь в полицию? Видимо, забыл, какое тайное оружие в моих руках. Оба пойдем ко дну.

— Волком ты был, Папаиоану, а стал шакалом! Сколько добра для тебя сотворил, а ты все норовишь воткнуть нож в спину, настоящий шакал! — Василаке бросил трубку…

Некоторое время в кабинете Василаке царило молчание. Я понимал, что Вася-грек самолично поставил себя в затруднительное положение: зачем было нужно включать усилитель?

— Друг ты мой ситный! — с чувством проговорил я. — Отвези меня, ради Бога, на аэродром, отправь в Россию, я сыт по горло вашими тайнами.

— Завтра, — с готовностью ответил Василаке, — завтра ты покинешь наш остров, в сейчас расскажешь все, что произошло с тобой.

— И я желаю исповедаться, — интуиция подсказала, что сейчас услышу историю, над разгадкой которой бились советские сыщики много лет.

— Понимаешь, Дылда, в жизни я наделал уйму ошибок, — вкрадчиво заговорил Василаке, перебирая золотую цепочку на груди.

— Безгрешен только Бог!

— Главная моя ошибка — связь с этим Папаиоану, с Юлой. Когда начался тот курильский ураган, вся команда вышла на берег, нас осталось четверо.

— Извини, Вася, — перебил я хозяина, — разреши, я продолжу твой рассказ, а ты поправь меня, если ошибусь. Юла приставил нож к горлу боцмана, заставил его встать к штурвалу, тебя загнал в машинное отделение, что было с четвертым, я не видел.

— Четвертого, помнишь, помощник капитана Зиньковича, Юла выбросил в море, а ты… погоди, откуда ты все это знаешь?

— Два дня назад видение явилось… Я частенько заглядываю в прошлое и будущее, — смиренно признался я.

— Ну и дела! Этого не знал. Ну, мы вышли в море, почему-то Господь пожалел нас, воров и убийц, не бросил «Алеута» на скалы, не разбил о подводные валуны. Даже пограничная стража не уследила за нами. Порой бандитам везет. На японском острове Хоккайдо Юла, самовольно став нашим главарем, оптом продал шкуры моржа, заодно и судно, сколько денег получил, нам не сказал. Нам с боцманом, по его словам, отдал половину долларов, велел немедленно положить деньги в банк под проценты, утешил, мол, нас все равно арестуют, но… как политических беженцев, недолго подержат в застенках, а как только выйдем на свободу, получим каждый свою долю. Нас и впрямь арестовали, но не за хищение судна, не шкуры моржей, которыми дополна был набит трюм. Тот, кто купил наше имущество, сделал так, что нас держали под следствием, как беглецов из Союза.

— И долго ты сидел в японской тюрьме?

— Пять месяцев. Представляешь, их камеры, чистота, ни вони, ни крыс, ни тараканов, электрический свет круглые сутки и… монотонное пение крана, круглые сутки: кап-кап-кап. И ежедневные допросы. Видно, нас принимали за советских шпионов-перебежчиков. Мне пригодилась биография. Откуда-то власти узнали, что я действительно отбывал ссылку, как и уголовник Юла. Про боцмана мы так ничего больше и не слышали.

— А дальше, дальше?

— Вышли на свободу вместе с Юлой, получили в банке деньги, стали думать, куда податься. Я возьми да и брякни, мол, буду добираться до родины предков, до Кипра. Юла осторожно расспросил меня, что это за страна, а потом взял за горло: «Я еду с тобой! Без меня, ты щенок, пропадешь через неделю!» Пришлось снова подчиниться… Рассказывать про нашу едва ли не кругосветную одиссею нет времени. Как-нибудь позже. В конце концов, мы очутились здесь, на Кипре. Мои обрадованные родичи быстро нашли, куда выгоднее вложить остатки денег. И Юлу не забыли, приняв уголовника за моего спасителя. Он, скотина, с моей помощью, сумел наладить дело, стал богатым человеком. Но… как только я начинаю отдаляться, он пускает в ход испытанное оружие — шантаж, угрожает рассказать в печати о моем прошлом, свалить на меня похищение судна, выдать меня за главаря банды угонщиков. А у нас на острове репутация предпринимателя, члена городского совета должна быть без пятнышка. Иначе… сам понимаешь… с тобой никто не станет иметь деловые отношения.

— Теперь ясно, за какую ниточку дергает тебя этот мерзавец! — В моей душе клокотал самый настоящий гнев. — И сейчас Юла отчитывал тебя за мое вызволение?

— Ты очень догадливый. Ладно, пора заканчивать разговор. Пойдем отдыхать. — И, наклонясь к самому моему лицу, Василаке доверительно признался. — Я бы не очень сожалел, если бы этот… Папаиоану исчез Кипра…

— Кажется, я знаю, как помочь тебе! — бабахнул я, хорошенько не подумав… Василаке промолчал. И вскоре ушел в свои покои…

Буквально на следующий день, точнее, на следующее утро, едва раскаленное солнце озарило прибрежные долины и заросли реликтовых сосен, я вместе с Василаке и двумя сопровождающими охранниками выехал в аэропорт Пафос.

Я попросил Василаке заехать за моими вещичками на виллу Папаиоану. На Кипре, пожалуй, я ничего не видел, кроме этого змеиного гнезда. Втайне надеялся встретить на вилле Ольгу Михайловну, поблагодарить за помощь, попрощаться, такой дивы не встречу больше никогда. А хозяев виллы мне видеть не больно-то хотелось.

Василаке приказал охраннику принести мои вещи, в дом подниматься не стали, Василаке даже из машины не вышел, приоткрыл дверцу, чтобы подышать свежим утренним воздухом, который, как мне казалось, можно было пить глотками.

— Готов на пари: старый ворюга не выйдет к нам!

— Как всегда скажет, приболел, — съязвил Василаке.

Через пару минут по лестнице сбежал служка, от имени хозяина попросил извинения, что лично не может встретить гостей, мол, нервы расшалились. Зато неожиданно выбежал, широко улыбаясь, Миша-островитянин, вежливо и уважительно поздоровался с Василаке, протянул мне руку, затем, не боясь гнева Юлы, подхватил меня под локоток.

— Не сильно на меня обижаешься? — спросил виновато Миша. — Все бывает в жизни, а за вчерашнее — забудь! Узнает Блювштейн, даст кое-кому пару пинков под зад. А ты запомни: все договоренности с Семеном остаются в силе, с ним не шути.

— С вами опасно связываться, — на всякий случай проговорил я, — толкуете о деле, а сами ножи точите.

— Дурные головы! — отмахнулся Миша. — Ищут дополнительные приключения на свои задницы. Нашли, с кем связываться: с Василаке, с Блювштейном. Кстати, наш хитрый еврей, он у них член правительства, на тебя очень надеется. Ну, будь здоров! Привет родине!

— А конкретно, какому городу?

— Переживешь! — озорно улыбнулся Миша.

— Дылда! — нетерпеливо позвал меня Василаке, — время поджимает. Поехали! — Вещички мои уже лежали в багажнике. Я сел сзади. Машина резко взяла с места.

— Ну, все твои желания я исполнил?

— Есть еще одно, — я набрался наглости, — давай заскочим к Ольге Михайловне, — хочу попрощаться.

— А где она живет? — спросил Василаке, явно разыгрывая меня.

— Наверное, в районе больнице, она ведь медсестра.

— Точно, медсестра, — хохотнул Василаке, — уж не влюбился ли и ты в нашу красавицу?

Я промолчал. Да и что я мог ему сказать, мол, втюрился без памяти, как мальчишка. Смешно. И грустно. Как-то заведено у нас: права на высокие чувства отданы на откуп молодым, а тем, кому за… остается одно: ждать конца. О, если бы можно было раскрыть душу, я, наверное, запел бы серенаду в честь этой дамы, пошел бы на все, помани только пальцем, но… Мечты, мечты, где ваша сладость? Вы все прошли, осталась гадость!

— Заехать не трудно, — Василаке взглянул на часы, — не опоздаем ли на самолет? — Махнул рукой, мол, что с тобой сделаешь, старый друг. — Ровно на пять минут! — Василаке наклонился к водителю и, видимо, назвал адрес. И вскоре автомашина притормозила возле подъезда, увитого розами.

— Приехали! Вылезай!

— Вася, ты зачем меня сюда привез? — я оторопел, взглянув на старинное здание — по всему фасаду из стен здания, похожего на замок, выпирали прямоугольные, замшелые каменья, а в двух-трех местах я разглядел узкие бойницы. Справа от подъезда тянулась аллея алых роз. — Я хотел увидеть Ольгу Михайловну, а ты…

— Она здесь и живет! — на губах Василаке играла довольная улыбка. — Ты, кажется, боготворишь ее, слыхал, называешь, принцессой, а принцессы живут в фамильных замках.

Сердце екнуло в груди. Смеется Василаке надо мной или нет? Я никому не говорил, что Ольга — принцесса, зато постоянно думал об этом.

— Сейчас я прикажу слуге доложить о нашем прибытии! — Василаке махнул рукой. На лице слуги сияло такое подобострастие, что меня замутило. Слуга внимательно выслушал моего хозяина и что-то ответил. Василаке сел в машину. Я последовал за ним. — Не повезло тебе, Дылда, — сказал он, — Ольга Михайловна срочно, по делам службы вылетела в Брюссель. Час назад…

Мы успели точно к моменту посадки в самолет. На Кипре, оказывается, нет такого понятия, как опоздание или отмена рейса, или, еще хуже, нехватка авиабилетов. Мы минули зал ожидания и перед дверью, через которую пассажиры выходят к самолету, остановились. Пришла пора прощаться. И Василаке вновь удивил меня. Передо мной вновь, как и тридцать лет назад, стоял отзывчивый, готовый к услугам Вася-грек. Он обнял меня, расцеловал по-русски.

— Ну, все! Иди, иди! Буду ждать тебя на Кипре! — ненароком смахнул слезу.

— А если я приеду без фамильного алмаза?

— Отдам тебя в руки господина Папаиоану. Не забывай, кто стоит перед тобой, хотя… вы — русские, привыкли низвергать кумиров.

— Пожалуйста, когда встретишь Ольгу Михайловну, скажи ей, что я… что я очень сожалел… сердце мое разрывалось от обиды и…

— Все передам! Ишь ты, пешка, а сумел вклиниться в королевский строй! — произнес Василаке загадочную фразу и подтолкнул меня к двери…

Вместе с немногочисленными пассажирами я шагал к самолету. В голове, словно блокадный метроном, звучала одна фраза: «Врезался в королевский строй… Врезался в королевский строй…»

ТАЙНЫ КИПРСКОГО КЕЙСА

Итак, первый этап моей заграничной эпопеи заканчивался вполне благополучно, неприятности остались там, на острове. Мерно гудели двигатели воздушного лайнера, совершающего регулярный рейс по маршруту Пафос-Москва. В салоне было просторно, множество свободных мест белело и слева и справа. Я, словно богатый грек, полулежал в мягком кресле, лениво попивал из плоской бутылочки сладкое кипрское винцо, подаренное господином Василаке. И в который раз, по часам и дням, восстанавливал в памяти разговоры, действия, встречи, все, что успело произойти со мной в столь короткое время.

Порой казалось, что ничего этого вообще не было, просто мне приснился путаный, кошмарный сон. Сейчас открою глаза и…. Окажусь на любимом протертом диване производства города Луцка, в славном городе металлургов, в России.

Чтобы удостовериться в том, что это была самая настоящая явь, я положил себе на колени элегантный желтый кейс с набором секретов — подарок того же Василаке. набрав нужный шифр, я открыл крышку кейса. Первое, что мне бросилось в глаза, — голубой конверт, который мне было велено открыть только по прибытии в Россию, но… любопытство всегда было одним из моих главных пороков. В конверте лежали адреса, телефоны, позывные и даже клички людей, которым я был обязан лично отвезти письма Блювштейна, Миши-островитянина и адвоката.

Кредитную карточку я вообще видел впервые в жизни. Если верить Василаке, по ней можно было в московском банке получать деньги в долларах в неограниченном количестве, бери хоть тысячу, хоть десять тысяч «зелененьких», и даже отчета пообещали с меня не требовать.

Не сплю ли я? Неужто и мне, наконец, привалила удача? Сколько себя помню, не имел лишнего рубля, порой экономил на писчей бумаге, на проклятой пишущей ленте, которую вообще трудно было купить в магазине, экономил на еде, хотя так порой хотелось махнуть рукой на все эти «пятерки» и попьянствовать вволю с коллегами по литературному цеху, большинство коих были бедны и нищи, как церковные крысы. Государство, называя писателей «инженерами человеческих душ», не считало нужным помогать им. Но… ничто не вечно под луной. Случилось некое превращение, и судьба, кажется, повернулась ко мне лицом.

Ну, чем я теперь не босс, не шеф, не хозяин? Отныне я обладатель кругленькой суммы в долларах. На что же их потратить? Перво-наперво созову друзей — Женю Клинцова, парочку поэтов, художников, возьму ящик вина и… устроим творческий салон с питьем, спорами о свободе и… да, еще нужно будет приобрести настоящий современный компьютер. Слышал, на нем писателю работать одно удовольствие — печатаешь, как на машинке, только бесшумно, стираешь фразы, меняешь предложения, которые покажутся неудачными. Правишь текст. Чудо! И еще, пожалуй, куплю себе автомобиль.

Итак, с первыми тратами решено. Посмотрим, что еще за сокровища перекочевали в мой неподражаемый, из мягкой желтой натуральной кожи кейс. Раза по два перебрал маленькие продолговатые конверты с рекомендательными и прочими посланиями к важным чинам в Москве. Почему важным? А кто может еще проживать на Тверской, на набережной Мориса Тереза, на бывшей Поварской? Это тебе не жители микрорайонов. О чем же говорится в этих конвертах? Вскрывать их я не имел права, стал просто фантазировать, чтобы скоротать время полета. Возможно, адресатам в столице рекомендовалось доверять подателю сих писем. Возможно, сообщалось, что я человек-зомби. При одном этом воспоминании сразу заболела голова.

Возвращая таинственные бумаги на прежнее место, я запоздало обратил внимание на узкий плотный конверт, раньше я его не видел. Взял в руки. Ни адреса, ни фамилии. Развернул плотную, пахнущую ароматом бумагу. Ждал чего угодно, но не этого. Достал короткую записку. В ней аккуратным почерком отличницы учебы было написано следующее: «Алексей! Ты скоро уедешь с Кипра, но почему-то мне кажется, что вновь сюда вернешься, я это чувствую. Мы с тобой едва знакомы, но… произошло чудо, кажется, я полюбила. С той поры, как ты появился здесь, жизнь моя стала совсем другой, душа начала оттаивать. У меня есть все, что пожелаешь, и вместе с тем, я очень одинока. Ты — писатель, должен понимать, что можно и в толпе быть одинокой. Пожалуйста, не смейся над этими словами. Меня окружают назойливые поклонники из «королевского строя», а ты… бедный, гордый и… красивый. Хочешь, порви эту записку и забудь все, что в ней написано. Хочешь, а я очень надеюсь на это, напиши. Адрес прилагаю. Если разрешишь, и я буду писать тебе. В мечтах с тобой, ухаживаю за тобой, оберегаю. Здесь тепло, а дома — холодно, но там есть ТЫ».

Боже правый! Я трижды перечитал послание из Рая, не веря своим глазам. Оказывается, ошеломляющая, нежданная любовь пришла не только ко мне. Не-ве-ро-ят-но! А, возможно, кто-то просто решил подшутить надо мной? Мне стало страшно. Нет, нет и еще раз — нет. Так даже подлецы не шутят.

Значит, все-таки Ольга! Ольга Михайловна! На Кипре я вообще ни с одной женщиной почти не разговаривал. Счастье буквально свалилось с безоблачного греческого неба, но… счастье ли это?

* * *

До чего же мы дожили, друзья-товарищи! Всего каких-то сто восемьдесят минут продолжается увлекательный перелет из кипрского аэропорта Пафос в столицу нашей родины — Москву, но сколько нового можно узнать и прочувствовать за эти три часа. У меня было ощущение, что с Кипра я вылетел одним человеком, а прибывал в Москву совершенно другим.

Раза по четыре я самым внимательнейшим образом пересмотрел все бумаги, письма, документы, которыми меня щедро снабдила контора бывших советских граждан, а ныне жителей Кипра и Израиля. По всей видимости, бывшие российские мафиози: Миша-островитянин, адвокат Эдик и его отец — преуспевающий бизнесмен, бывший уголовник по кличке Юла, вкупе с израильским «авторитетом» Семой Блювштейном — чувствовали себя в любом уголке мира, как у себя дома. Запросто писали на конвертах адреса учреждений, от которых мне становилось не по себе.

Здесь в самолете, со мной произошли странные перемены: чувство великого облегчения сменил страх, тревога, я даже ощутил на шее тугую удавку, в которую сам сунул голову.

Было отчего испугаться. Разве мог я предположить месяц назад, что на чудном острове Кипр, где все цветет и благоухает, где живут добрые, отзывчивые люди, некие новоявленные «новые русские», как их теперь называют, могут так влиять на чиновную и прочую власть в России. Они, оказывается, имеют ходы в высшие государственные учреждения и министерства, куда простому россиянину и носа сунуть не позволят. Что тут говорить, деньги нынче — золотой ключик от любых запоров.

«Мафия бессмертна!» — Эта фраза привязалась ко мне, и никак я не мог от нее отделаться. Мафия! А проще говоря, преступное содружество, тесное сращивание, казалось бы, совсем непохожих людей и учреждений, правоохранительных органов и уголовников, правительственных чиновников и таможни, фирмачей и ученых, банкиров и мошенников. Нынче любой человек, к месту или ради красного словца, употребляет слово «мафия». И вряд ли понимает, что это не «малина», не сообщество отпетых уголовников, не просто тайная организация, делающая свой бизнес, это — синдикат, сплав интеллекта, грубой силы, теплых должностей. И, наконец, это почти родственные узы, где не имеет абсолютно никакого значения национальность, вероисповедание, пол, возраст, политические симпатии.

Я подержал на ладони кипрские письма. Почти невесомы, но какой вес они имеют в действительности, трудно было представить. Наверняка в письмах отсутствовал открытый текст, уверен: они зашифрованы, предназначены явно не рядовым. Кто же эти адресаты? Частично я смогу это выяснить потому, что по инструкции, полученной от Семена Блювштейна, письма я должен лично вручить каждому адресату. Никаких почтовых ящиков, никаких телефонных разговоров. Мне предстояло найти эти адреса и вручить послание из рук в руки.

Охо-хо! Воспоминания о солнечном острове у меня остались тяжелыми и пугающими. Единственным светлым пятном было появление Ольги Михайловны. Она словно перевернула мою жизнь в считанные мгновения, заставила посмотреть на себя как бы со стороны, пробудила во мне чувства, которые я считал давным-давно угасшими.

И снова я решительно отсек все мысли, связанные с Ольгой Михайловной. Предстояло лишний раз взвесить, продумать, с чего нужно начать новую жизнь. Теперь и я едва ли не член мафии. Одни московские поручения многого стоят. Дело слишком серьезное и опасное, чтобы решать его абы как. Самым простым выходом было бы послать новых «друзей» к чертовой матери, но… они позаботились и об этом варианте. Отныне я полностью в их руках, я — смертник, подумать только, в мой мозг заложена гибельная программа зомби. Рассудок отказывался в это верить. Если я ослушаюсь новых хозяев, будь они трижды прокляты, то однажды, ни о чем не подозревая, спокойно сниму телефонную трубку, услышу незатейливую фразу, к примеру, «завтра пойдет дождь». Мой мозг мгновенно примет зашифрованный приказ — покончить с собой. Я выброшусь в окно, застрелюсь или сделаю еще что-нибудь более страшное. Я и раньше слышал: метод «зомби» давно применялся в сверхсекретных учреждениях. Еще свежи в памяти страшные эпизоды, когда деятели ЦК компартии, знающие секреты нахождения партийных денег, по сигналу выбрасывались из окон, унося в могилу партийные тайны.

Все! Хватит! Нужно подумать о хорошем. Всем смертям не бывать, а одной не миновать. Я решительно отмахнулся от недобрых мыслей, аккуратно запер кейс, попытался расслабиться, но не смог. Господи! Неужели тебе угодно, чтобы я на старости лет по твоим наставлениям изменил идеалам юности, стал служить темным и злым силам? Служить мафии, уголовникам и предателям, которых всю жизнь бичевал в своих книгах. Но… ты, Господи, ничего просто так не делаешь, и мне остается только уповать на твою милость…

Я покосился влево и невольно обратил взгляд на книжку в мягкой обложке, которую держал в руке полусонный сосед, порой он ею обмахивался. Книжке была на русском языке, называлась странно: «Коза ностра. Она повсюду». Странно. Вот уж воистину, только помяни черта, он тут как тут. Почему именно эта, а не другая книжка попала мне на глаза? Может, этот человек в кресле напротив дает мне знак или сигнал, что является моим сообщником? Экая глупость! Если у вас ушиблено колено, вы обязательно задеваете им о косяк двери или об угол стола. Где тонко, там и рвется. Наверное, это закон природы, еще не открытый наукой.

— Прошу прощения, разрешите взглянуть на вашу брошюру? — вежливо обратился я к соседу. Попутчик был весьма толст, обливался потом, обмахивался брошюрой вместо веера. Толстяк подозрительно глянул на меня, неохотно протянул тощую книжицу. Получив взамен красочный греческий журнал, стал созерцать цветные изображения обнаженных див.

ХУДОЖНИК С ТОГО СВЕТА

Евгений Клинцов, получив долгожданное сообщение московских товарищей по группе о том, что «литератор», так проходил писатель по агентурным данным, возвращается в Россию, наконец-то успокоился. Все эти дни после прилета с Кипра его мучили угрызения совести. Слишком бесплодной была его загранкомандировка. Если бы не израильский капитан Моня, возможно, не удалось бы спасти «литератора» от смерти. Вот уж воистину: «Не имей сто рублей, а женись, как Аджубей!»

Можно было заняться и греющим душу делом о картине-убийце. Клинцов достал из сейфа толстенное досье, посидел, положив на картонную папку обе руки, словно впитывая некие флюиды, которые просачивались сквозь картон. Дело продолжало обрастать потрясающими подробностями. Московские агенты их группы выяснили, что Мирон Сидельник, тот самый, что подсунул шефу картину-убийцу под названием «Старик с поводырем, лично посетил квартиру недавнего бомжа по имени Василий. В этом не было ничего криминального, просто Сидельник находился под наблюдением, и агенты докладывали о каждом его шаге, но…

Клинцов дважды перечитал компьютерную распечатку на бомжа. В углу первого листка стояли три восклицательных знака, призывая к особому вниманию. В самом деле, было от чего придти в недоумение. Некто, по имени Всеволод, отбывавший наказание за бродяжничество, был избит сокамерниками до полусмерти. Его доставили в лагерную больничку, где врач, не раздумывая, поставил диагноз: «смерть от побоев». Но жизнь в обессиленном теле еще долго теплилась, хотя в сознание Всеволод не приходил долго. Его комиссовали, освободили от наказания, переправили в городскую больницу, где и начались чудеса.

Увидев, что пациент наконец-то пришел в себя, дежурный врач спросил Всеволода: «Кто вы? Назовите имя и фамилию». Больной ответил: «Я — художник Василий Кандинский». Врач попался образованный, он знал, что всемирно известный художник Кандинский умер еще в 1944 году во Франции. Подумал про себя: «Этого нужно отправить в больницу для душевно больных, но, услышав французскую речь, обернулся. Полуживой бомж свободно разговаривал сам с собой по-французски. А в истории болезни значилось, что образование у Всеволода — пять классов.

Странным пациентом заинтересовались психиатры. С помощью милиции, которая взяла его под негласный контроль и защиту, ему вернули квартиру.

Далее начались новые странности, которые насторожили милицию, ученых и искусствоведов. Квартиру новоявленного Кандинского посетило «лицо кавказской национальности», ничего не объясняя, это «лицо» вручило хозяину квартиры кисти, краски, холсты, пачку денег. «Кандинский» словно этого и ждал, хотя ни разу не упоминал о своем желании заняться живописью. Он начал «выстреливать» живописные полотна, которые отдавал за деньги все тому же «лицу».

Наверное, и это мало кого удивило бы, не посети это «лицо» город Старососненск, и конкретно, квартиру Мирона Сидельника. Полковник Клинцов к тому времени выяснил, что Сидельник стал единовластным хозяином фирмы, укрепив положение тем, что вскоре женился на вдове Либединского, покончившего жизнь самоубийством. Все это было неспроста. Крупная рыба медленно, но верно заплывала в сети полковника. Новые версии вызвало известие из Москвы: картины новоявленного Кандинского показали ведущим московским искусствоведам, не назвав имени автора картин. Крупные специалисты, не раздумывая, заявили: «Это — настоящий Кандинский и по стилю, и по символике». Лишь один престарелый знаток Кандинского вскользь заметил, что у «того» Кандинского картины были «добрее».

Итак, в деле появились новые факты, из которых вырастала цепочка: картина-убийца, подаренная Сидельником своему бывшему шефу, появление лже-Кандинского, чья личность пока оставалась загадочной, возвышение Сидельника, женитьба его на вдове Жанне, которая очень быстро перестала горевать о прежнем муже. Не совсем было ясно, для каких целей приобретает или отнимает Сидельник картины Всеволода, то ли коллекционируя их, то ли намереваясь сколотить состояние, продав «Кандинского» за рубеж.

Получив очередное сообщение о появлении «гонца» в Старососненске с двумя новыми полотнами, Клинцов задумался. Можно было арестовать на месте и «гонца», и покупателя, прижать их и… ничего не получить, ибо ему еще не удалось полностью доказать злое намерение убить шефа с помощью картины «Старик с поводырем». Оставалось одно: выяснить, кто же на самом деле этот недавний бомж? Продолжатель жизни великого Кандинского или некое звено в цепочке, о которой он, Клинцов, еще ничего толком не знает.

Вызвав по спецрации шефа, Клинцов поделился с Семеном Семеновичем сомнениями и попросил разрешения подвергнуть Всеволода регрессивному гипнозу.

— Хочешь узнать, кто на самом деле этот гений?

— Очень хочу, это многое прояснит. И еще мне не терпится выяснить, в каких отношениях находится этот гений с Мироном Сидельником.

— Кстати, Женя, твое чутье не подвело тебя и на этот раз. Открылись новые каналы деятельности Сидельника, и его фирмы. Приезжай, мы покажем Всеволода нашему ясновидящему Пахомову, я тебе о нем рассказывал. Да, вот еще что: сегодня должен прилететь «литератор», возможно, попробуем и его подключить к делу Сидельника, он ведь живет в одном доме с подозреваемым.

— Это я упустил.

— Кстати, Женя, наш «гений» — феномен, но не единственный в своем роде. Ученые уверяют, к примеру, что Адольф Гитлер в одной из своих предыдущих жизней был испанцем Эрнано Кортесом, завоевавшим в 16 веке империю инков. Зря смеешься! У них множество совпадений, сходятся черты характера, чрезвычайная подвижность психики, внешность. Ну, лады, когда думаешь выехать в Москву? Тебя встретить? Не стоит? Ну, пока!

МИМО ТАМОЖНИ, ПО «ЗЕЛЕНОМУ КОРИДОРУ»

Судя по времени, наш полет подходил к концу. Я машинально прочел заключительный абзац брошюры и отложил ее в сторону, на свободное кресло. Еще было время осмыслить прочитанное. Почему, например, при жестком большевистском режиме или при режиме Муссолини в Италии вообще не было мафии. Я никогда прежде над этим не задумывался. Трудно было даже представить, что в период руководства страной «отца всех народов» Сталина не имелось ни крупных бандитских формирований, ни сращивания уголовных элементов с государственными чиновниками. Их немедленно раздавили бы в зародыше органы НКВД.

Все это были чисто теоретические мои изыски, но что там теория, когда я вольно или невольно окунулся в гущу евромафии, нет, конечно, не в гущу, заглянул в щелочку этой невиданной прежде в мире криминальной организации. Новая «евросемья» вообще чувствовала себя в мире, как рыба в воде, в ней, видимо, были крепко спаяны и криминалы разных национальностей, и чиновники различных групп, социального положения, киллеры, стрелки, «изыскатели» и ученые-разработчики. Каждому находилось место сообразное таланту, каждый находил свою нишу и был полностью использован в деле.

«И то верно, — подумалось мне, — что может связывать, кроме боязни разоблачения, владельца судостроительных верфей Василаке и рецидивиста Юлу? Более тридцати лет знаю я этого проходимца, а вот настоящая фамилия Юлы мне не известна. Что связывает его с Василаке, кроме прошлого? Роли людей в жизненном спектакле с годами меняются, богач делается нищим, и наоборот, но мафия… мафия скрепляет союзы крепче любых договоров и клятв. И все-таки странно, как попали в одну «кодлу» Миша-островитянин и адвокат Эдик, Василаке и Семен Блювштейн? Охо-хо! Сколько талантливого российского люда нынче разбрелось по белу свету, занялось криминалом, окопалось в США, Германии, Израиле, на Кипре и Мальте.

Прежде мне доводилось изучать строение мафиозных организаций, таких, как «коза ностра», «каммора», «ндрагете», теперь лицом к лицу столкнулся с членами «вечины», евромафии, которая, несомненно, очень скоро подомнет под себя все вышеназванные региональные структуры, и тогда держись за кошельки, старушка Европа!

Вспомнилось, во время откровенной беседы на Мертвом море хитроумный Блювштейн заметил в шутку: «До сих пор многие сицилийские женщины, проживающие в других странах, приезжают рожать детей к себе на родину, чтобы новорожденный получил отметку в паспорте: «Рожден в Палермо». Это как пропуск в будущее, в «семью», которая всегда поможет в трудную минуту. Так и в верхах евромафии: если ты выходец из России, если ты сумел там сколотить капитал, с тобой считаются даже «крестные отцы» евромафии, не говоря уже о «коза ностра».

…В международном аэропорту «Шереметьево-2» с момента приземления самолета со мной начали твориться настоящие чудеса. Не успел я спуститься по трапу самолета, как ко мне подошел человек в форменной одежде таможенника со звездочками в петлицах. Видать, солидный чин, ибо все сотрудники уважительно поглядывали на него. Не спрашивая моей фамилии, имени и отчества, рода занятий, вежливо пригласил меня пройти с ним. Каждый из нас привык к подобной ситуации: если говорят: «Пройдемте», хорошего не жди. Я тоже возмутился:

— С какой стати? Почему меня задерживают? Запретного ничего не везу. — Потряс легким чемоданом. — Да и вещи мои еще не просматривали. — Я уперся, как бык, решив про себя: «Будь, что будет, но… с этим… никуда не двинусь с места».

— Вы, наверное, меня не так поняли, господин Банатурский, — уважительно, тихим голосом проговорил таможенник, — мне приказано встретить вас и в целях экономии вашего времени провести вас через «зеленый коридор». Вас ждут!» — добавил таможенник многозначительно.

«Зеленый коридор»! Я как-то видел на телеэкране кадр из фильма: через этот коридор свободно, без досмотра, проходили прилетавшие в Москву дипломаты из Америки. Они шли уверенно, и никто их даже не остановил. И вот теперь я, писатель Банатурский, тоже, кажется, удостаиваюсь подобной чести, совершенно не понимая, почему.

— Простите, не нужно останавливаться, привлекать лишнее внимание, — вкрадчиво продолжал таможенник, — подумают, будто вас задержали. А это совсем не так. — Он продолжал вежливо упрашивать меня, как ребенка, идти с ним дальше. Что мне оставалось делать? Сообразил: если, допустим, меня в чем-то заподозрили, например, в том, что в кейсе я везу «подарки» Василаке, то вряд ли были бы со мной так вежливы и тактичны. — «Зеленая улица» на железнодорожном транспорте — это хорошо. «Зеленый коридор» — посмотрим, что это такое.

Да, никакая власть в России не в силах изменить порядок вещей: сильные мира сего резко отличаются в правах и обязанностях от рядовых россиян. Ни один таможенник, ни один контроллер, ни один пограничник даже глянул в нашу сторону. А мой сопровождающий шел впереди в гордом одиночестве, даже не объясняя, кто с ним. Пройдя все контрольные посты, мы появились в гудящем зале ожидания аэропорта. Таможенник протянул мне руку:

— Рад был с вами познакомиться!

А чудеса продолжались. Не дошел я и до середины зала, как услышал голос диспетчера, усиленный динамиком: «Гражданина Банатурского, прибывшего рейсом 521 из Пафоса, просят подойти к диспетчерской».

«Не иначе, как Музыкант встречает, — спокойно подумал я, — больше некому. Но каким образом он узнал о моем прилете? Наверное, позвонил на Кипр».

Понимая, что это объяснение слишком зыбкое, направился к стеклянной будке диспетчерской. Неожиданно ко мне шагнул человек средних лет в кожаной куртке, в темных очках.

— Вы — Банатурский? — отстраненным голосом спросил он.

— Угадали, а вы кто?

— Не волнуйтесь! Следуйте за мной! — парень в кожанке произнес казенную фразу, знакомую миллионам россиян. Она не сулила ничего хорошего. Он был уверен, что я, как послушная домашняя овца, безвольно поплетусь следом, широко шагал по мраморному полу, его вообще не интересовала моя реакция. Когда же, наконец, он обернулся, то увидел, что я стою, как вкопанный, посредине зала ожидания. Он обернулся:

— Что случилось?

— Шли бы вы, молодой человек, своей дорогой!

— На нас люди смотрят! — укоризненно произнес человек уже более миролюбивым тоном. — Мы почти опаздываем.

— Я и шагу не сделаю, пока толком не объясните, что тут происходит. Кто вас за мной послал? Куда и зачем мне вдруг нужно идти с вами? С какой стати? Если это арест, предъявите ордер, санкцию прокурора! Я законы знаю!

Парень в кожанке впервые проявил растерянность. Он приблизил ко мне закаменевшее лицо и торопливо заговорил, обжигая меня ненавидящим взглядом:

— Вы что, совсем спятили? Я — простой водитель своего начальника. Выполняю приказ шефа, который вызвал меня и сказал: «Прилетает с Кипра мой хороший друг. Нужно встретить в аэропорту. Все! Какие еще будут вопросы, господин сомневающийся? — протянул руку к моему чемодану, но я решительно убрал чемодан за спину.

— Что-то у вас не складывается, — с сомнением проговорил я. — Хороший друг? У моих друзей нет личных водителей! — Я вяло сопротивлялся. Все, что говорил этот странный шофер, очень походил на правду. — А кто ваш шеф?

— Этого я вам сказать не могу, не уполномочен. Встретитесь и узнаете… — И усилил нажим, применив удачный прием. — Я вообще-то могу уехать и без вас. Катайтесь себе на метро с чемоданами, а шефу доложу, мол, ваш друг отказался воспользоваться вашей любезностью. Но… боюсь, он будет весьма недоволен.

— Меня это мало волнует!

— Как сказать… Ну, последний раз спрашиваю: едем или…

Все было логично, ни одной фальшивой ноты. Судя по поведению водителя, ни арест, ни задержание мне не светили. Отныне, если тебя арестовывают, то не больно0то рассуждают с нашим братом: шапку в охапку, наручники на запястье и — вперед!

— А, черт с вами! Пошли! — Я махнул рукой…

…Я восседал в мягком кресле просторного микроавтобуса, вытянув ноги на коврик, с любопытством оглядывал «внутренности» машины. Это был салон-люкс! Представьте себе салон, похожий на уютную комнату. Полукруглый стол посредине, на нем специальные пластмассовые углубления для бутылок и бутылочек. Вокруг стола — четыре полумягких кресла. Здесь же — миниатюрный холодильничек. В правом верхнем углу телевизор-малышка «Сони». В левом — динамик, из которого постоянно шла информация о криминальной ситуации в столице.

Рассеяно прослушав переговоры оперативников, только что прибывших на место ограбления банка, я потянулся к динамику, уменьшил звук. После Кипра московский криминал я уже не воспринимал.

За окнами пролетали пожухлые деревья Ленинского проспекта, но ни деревья, ни заграничная реклама не интересовали меня. Пытался понять, что все это значит. Сроду в Москве близких друзей, кроме Музыканта, не бывало. Может, господин Василаке или Блювштейн просто позвонили в Москву одному из своих компаньонов, попросили встретить меня. У них с этим делом легче легкого: на каждом шагу стоит телефонная будка, звони из нее в любой город мира. Но человек, который прислал за мной автомашину, кто он? Наверное, ему адресовано одно из писем, которые я вез, как дипкурьер, минуя таможни и границы. Любопытно, что это за чин в России? Видать, милицейский генерал, не каждому дано всегда быть в курсе дел, происходящих в криминальной Москве.

Наш микроавтобус тем временем промчался по Окружной дороге, не сворачивая к центру Москвы, свернул в сторону Белорусского шоссе. Я вновь заволновался: почему едем за город? Однако тут же успокоил себя. Если меня на Кипре «не замочили», где и свидетелей не было, то тут, на московской земле, вряд ли я для кого-нибудь представляю опасность… Но куда меня все-таки везут?

Наш микроавтобус раза три сворачивал с асфальта, наконец, стремительно покатил вглубь соснового бора.

И тут… словно с неба, с вершин сосен, прямо перед машиной упал полосатый столб — шлагбаум. Да и омоновец в камуфляжной форме тоже вырос, словно из-под земли. Никаких предупреждающих знаков на дороге не имелось и вот, пожалуйста, предъявите документы. За спиной появился рослый офицер с автоматом наизготовку. Застава! Поверка документов.

Узнав водителя микроавтобуса, офицер-омоновец дружески кивнул ему: «Проезжай!» Шлагбаум послушно пошел вверх, скрываясь за маскировочной сеткой. С легким поскрипыванием поползла в сторону по железному желобу полоса шириной в четверть метра, на ней были два ряда стальных шипов. Проскочить этот «еж» было под силу разве что тяжелому танку.

Дорога в зеленый, тщательно охраняемый поселок, населенный таинственными инкогнито нашей страны, была свободна!

ДУША ВОЗВРАЩАЕТСЯ НА ЗЕМЛЮ

Бомжа, который выдавал себя за гениального художника Василия Кандинского на третий сеанс гипноза еще не доставили. Генерал Семен Семенович и полковник Клинцов, загодя прибывшие в этот институт с загадочным названием «НИИНС», коротали время в обществе ясновидящего по имени Рэм Николаевич. Сам профессор Пахом быть на сеансе не смог по причине, сообщить которую милицейским чинам отказались.

— Каждый из нас, вам, наверное, это известно не хуже, чем мне, — продолжил разговор Семен Семенович, — Несомненно и Рем Николаевич, наверняка побывал прежде на земля, правда в иных обличьях, ведь известно, что буквально душа каждого человека проживает несколько жизней.

— Оба помолчали, думая об одном и том же, — Рэм Николаевич, прикованный к инвалидной коляске, был большим умницей, а как легко, играючи разгадывал он самые замысловатые преступления, никто понять не мог. его сослуживцы считали воплощением оптимизма, улыбка не сходила с его худощавого лица, — Он часто в дружеских беседах говаривал, что есть души молодые, есть души, которые многократно приходили на землю, последние, естественно имеют богатый опыт, который и помогает им решать, казалось, неразрешимые задачи….

Одно непонятно, если это так, то почему мы ничего не помним из прошлых жизней? — Однако души душами, но почему Рем Николаевич запаздывает. — Семен Семенович откровенно начинал нервничать. — через час он должен был быть на приеме у министра, а тут.

Едва генерал произнес эту фразу, как в комнату вкатил сам ясновидящий Рем Николаевич. Поздоровавшись с ожидавшими его милицейскими чинами, он извинился за опоздание и загадочно улыбнулся.

— Вы, кажется, толковали о душах, что часто возвращаются с небес на землю — Эзотерики считают: блокировать информацию о прошлых жизнях повелевает сам Господь или его ангелы. Вы, конечно, знаете, господа, что существуют три вида грубых тел: астральное, ментальное и физическое. Спрашивается, зачем, формируя новое грубое тело для возвращения на землю, передавать им прошлую память? Знать прошлое, значит, жить им. А стереотипы, выработанные в прошлых жизнях, могут помешать их развитию.

— Будьте любезны, поясните подробней, — попросил Клинцов, он тоже волновался в душе: сеанс задерживался, а ему еще хотелось встретить в аэропорту «литератора».

— Представьте себе, в одной из прошлых жизней вы убили несколько человек. Зачем вам помнить об этом, зачем мучиться, не каждая психика это выдержит. Поэтому груз прежних ошибок и преступлений блокируется высшим разумом. На момент рождения нам оставляют не конкретные сведения, а конечные результаты прошлых жизней — таланты, способности, лучшие черты характера.

— А наш пациент?

— Я прослушал на прошлом сеансе ясновидения магнитофонную ленту с записью голоса Всеволода., то бишь Кандинского. Это было потрясающе! Согласитесь, господа, человек с низкими интеллектуальными способностями, с незаконченным шестиклассным образованием, вдруг свободно заговорил на отличном французском, да еще с марсельским акцентом. Правы были классики, провозгласившие фразу: «Король умер! Да здравствует король!» Василий Кандинский умер, а Всеволод Кандинский воскрес, воплотившись в иного человека.

Рэм Николаевич хотел еще что-то разъяснить, но мелодичный женский голос произнес из невидимого динамика: «Ваш пациент играет на фортепьяно «Реквием».

— Чувствуете, «Реквием»! — Рэм Николаевич включил кнопку хода, коляска неслышно покатила к двери. На мгновение притормозив, ясновидящий сказал: «Одно прошу: ничему не удивляйтесь, ни-че-му!»

ПЬЮ ЧАЙ С ГЕНЕРАЛОМ

Где это видано, чтобы обыкновенного человека встречали в международном аэропорту, будто тайного агента Интерпола, выполнившего сложнейшее задание. Таможенная «шишка» лично провела меня по «зеленому» дипломатическому коридору без досмотра и проверки документов… А вдруг меня с кем-нибудь перепутали?

Я пытался рассуждать логически, но ключ к разгадке найти не удавалось. Одно успокаивало: «Кому-то я был очень нужен. Скорей всего, меня просто используют, как фельдъегеря. Доставлю почту по адресатам и… «Глупец! Чему ты радуешься, — спросил я себя. — Если тебя несут на руках, не радуйся, возможно, процессия направляется на кладбище». Видимо, меня выследили на Кипре или в Израиле. Вот и везут на какую-то базу, начнут «раскалывать», либо «перекупать», а то просто пристрелят в лесу…

Не в пример Мише-островитянину, который вышел ко мне лишь на вторые сутки, хозяин роскошного двухэтажного особняка появился, как только микроавтобус притормозил у парадного крыльца. На деревянной лестнице стоял великан лет сорока. Несмотря на крупный рост и крупное телосложение, выглядел он несколько вальяжно. На крутых плечах был яркий махровый халат, накинутый прямо на голое тело. Хозяин, видимо, только что вышел из бассейна, водная гладь голубела чуть левее коттеджа. Волосы великана были мокрыми, гладко зачесанными назад.

— Добро пожаловать в мои скромные лесные пенаты! — пробасил хозяин трехэтажной, на вид простоватой дачи. Бас у него оказался таким потрясающим, что мне показалось: птицы смолкли на мгновение, а трава пригнулась. — Ну, чем не Швейцария? — Хозяин обвел рукой по сторонам, глянул на меня испытующе, мол, понравилось или нет? — Еще многое тут не доделано, хочу поставить немецкие округлые окна. — Он еще что-то говорил о своем детище, а я плохо его слушал, старался угадать, кем же в действительности является этот басовитый, уверенный в себе мужчина с явной военной выправкой. — Ну, что молчите, дорогой друг! Не нравится мое владение?

— Очень нравится, потрясающе! — довольно робко проговорил я, лихорадочно подыскивая подходящие к случаю «умные» слова, но, как назло, ничего путного на ум не приходило. Рабы, мы и есть рабы! Живем придавленные страхом. И ничего с собой поделать не в состоянии. В России страх генетически передается по наследству. Чуть что, и внутренняя пружинка захлопывается, и ты чувствуешь себя плебеем рядом с патрицием.

— Извините, я вас с ходу огорошил! — пробасил хозяин трехэтажной дачи. — Прошу к моему шалашу! С дороги полезно погонять чаи. — Хозяин подхватил меня сильной рукой, провел по дорожке в сад. У самой веранды, на лужайке, был накрыт деревянный, по-деревенски скобленый стол. Сел на деревянную скамью, жестом пригласил и меня. — Слышал, вы — писатель, ваш брат любит все лицезреть и… на бумагу, на бумагу!

Я предпочел бы сейчас на природе, не чаи гонять, а опрокинуть бы пару рюмочек марочного коньяка, чтобы обрести, наконец, душевное равновесие.

— Большое спасибо за приглашение. Правда, я не любитель чая, хорошо бы сначала познакомиться. — Обычно я очень быстро осваиваюсь в любой остановке. Но здесь, в чаще елового леса, за высоченным забором, за охраняемым шлагбаумом, чувствовал себя не в своей тарелке.

— Можно и познакомиться, — охотно согласился хозяин дома, — зовите меня просто Владимиром Ильичем! — Без сомнения, подобную фразу ему приходилось употреблять часто и, наверняка, всякий раз этот Владимир Ильич наслаждался произведенным эффектом. Так оно и получилось. — Легко запоминается, правда. Владимир Ильич… Ле… Нет. Нет, не Ленин, а Левин.

— Вот это да! — не выдержал я. — Редкое совпадение. Заменить бы всего одну букву и… нет, конечно, с вашей внешней фактурой вы все равно не были бы похожи на вождя мирового пролетариата.

— Что верно, то верно! — пробасил Владимир Ильич. — Да я и не сторонник мировых революций. — Он провел крупными ладонями по жестким волосам, глянул на меня с хитринкой. — Выходит, познакомились.

— Очень приятно, а меня зовут… — начал, было, я, но хозяин дома бесцеремонно перебил.

— Не стоит представляться! Кто вы, я знаю хорошо.

— Как этот я сразу не догадался, — спохватился я. — Да, разрешите, Владимир Ильич, поблагодарить вас за то, что прислали за мной автомашину, это было кстати. — Я поймал себя на мысли, что, упаси Бог, предстать перед этим явно милицейским чином в ином качестве, чем сейчас. — Так намотался на Кипре…

— Не стоит благодарности! — отмахнулся хозяин. — Долг вежливости. Ну, пошли, перекусим, чем Бог послал! — Он напрочь игнорировал мои слова о чае.

На открытой веранде из отфугованного елового брусья вкусно пахло хвоей и острыми травами. Нас ждала самая настоящая чайная церемония… По-русски, правда, недоставало одной существенной детали — на столе я не разглядел ни одной «злодейки с наклейкой», что очень огорчило меня. Нет, я не пьяница, просто порой бывают ситуации, когда рюмка водки просто необходима, чтобы расслабиться, выровнять кровяное давление, успокоить нервную систему. Стараясь не подавать вида, что огорчен, я покосился на пузатый старинный самовар «под парами» — ярко-желтый, будто из чистого золота, с многочисленными медалями, вытесненными по выпуклым ободкам.

— Как самоварчик, товарищ писатель? — самодовольно спросил Владимир Ильич. — Полтора столетия служит чаехлебам тульский старшина миллионщика Афендулова. — Покосился на мое равнодушное лицо и выложил последний убедительный козырь. — Самовар позолоченный, из раритетных, а медали из золота.

— По наследству достался? — ляпнул я. И похолодел. Экая глупость! И как это я догадался ударить в самое больное место. Было видно невооруженным глазом, как по-детски гордился этот великан своим раритетом, а я вместо того, чтобы похвалить человека, хозяина дома, бросил в него камень. Однако Владимир Ильич не показал вида, что ему неприятны мои слова. Он как-то криво улыбнулся:

— Точна на вас оперативка! — с холодком проговорил он. — Порой неуправляем, порой вспыльчив.

— Оперативка на меня? — пролепетал я, вновь, в который раз, кляня себя в душе за выпад. — Простите, пожалуйста, я что-то сказал не так?

— Прощаю, — Владимир Ильич повел крутыми плечами, я даже сквозь ткань халата увидел, как напряглись его мускулы, — наливайте чай, пробуйте сушки с тмином, варенье, все — фирменное.

И опять на меня накатила дурь. Захотелось выкинуть новый фортель — на глазах хозяина достать из дипломата остатки вчерашнего ужина — здоровенный кус подсохшего мяса, два бутерброда с малосоленой кипрской рыбой и… прямо тут, на роскошной веранде, вкусить все в собственное удовольствие, но едва я опустился на плетеный стул, ко мне подошел человек с явной военной выправкой, без лишних слов взял мой чемоданчик, протянул руку к заветному дипломату-кейсу, но я вежливо и твердо отстранил руку «помощника»:

— Извините, но этот дипломат трогать не нужно.

— Вы, наверное, голодны? — гулко пробасил над моим ухом хозяин дачи. — Я живу по методике Порфирия Иванова. Зелья не употребляю, не курю, стараюсь есть, как можно меньше тушеного и жареного, зато чаи — моя слабость, естественно, чаи без сахара. У меня бабушка, царствие ей небесное, выпивала за один присест до десяти чашек чая, потом, насытясь, переворачивала чашку вверх дном. А вы… пейте, чувствуйте себя, как дома.

— Вы — физиономист? — Чертова робость! Откуда она на меня навалилась? Не мог расслабиться, тело, словно сковали невидимые цепи.

— Ну, расслабьтесь, расслабьтесь! Выше голову! Теперь лучше. Скажите, как поживает господин Василаке?

— Нормально. У меня создалось впечатление, что он живет, не тужит! — Я проговорил фразу и подумал, что нужно быть настороже. Любой неточный или лукавый ответ может быть истолкован против меня. — А вы с ним давно познакомились, Владимир Ильич?

— Недавно.

— Каким образом, если это не секрет.

— О, романтическая история! — деланно засмеялся хозяин дачи. — Два года назад меня неожиданно премировали бесплатной путевкой на остров Кипр, — охотно принялся рассказывать Владимир Ильич, — приехал, остановился в гостинице, где для меня был забронирован номер. Гостиница, скажу вам, дрянная, зато рядом с парком, где проходят ежегодные винные фестивали. Загорал, купался, смотрел, как отдыхают и резвятся богачи. Но и там меня «достали». Оказывается, на острове выходит газета «Русский Кипр». Однажды вечером ко мне в номер заявились незваные гости, журналисты из русских, попросили дать интервью, мол, как отдыхаю, все такое прочее. Я попытался выпроводить их, но они уже «пронюхали», кем я работаю в Москве, вплотную подступили с одним вопросом: «По чьим следам приехал на остров? Кого преследую из «новых русских или старых евреев»? Что мне оставалось делать? Пришлось отвечать, терпеливо разъяснять, что любой российский чиновник, даже если он работает в МВД России, имеет право на оплачиваемый отпуск.

— И вам поверили?

— Конечно, нет. Журналисты записали мои ответы и удалились, но… несостоявшееся во всем объеме интервью напечатали. В нем утверждалось, будто я «пасу» кого-то из главарей русской мафии на острове. И еще. Будто бы я специально снял в гостинице дешевый номер, чтобы быть как можно незаметней. И однажды, ранним утром, к гостинице подъехала автомашина, как сегодня за вами, и… привезли вашего покорного слугу в гости к бывшему россиянину по фамилии Василаке. Господин ни о чем меня не расспрашивал, просто вручил ключ от чудесного номера с видом на море, причем, совершенно бескорыстно.

— Очень любопытно, — ехидно заметил я, — досада начала овладевать мною: мысленно возводил воздушные замки, населенные мафиози, каждого, кто соприкасался с Васей-греком, считал купленным, «завязанным», а выходило все просто, по-человечески. Зная характер Василаке, вполне можно было предположить, что он способен на такой малопонятный шаг.

Владимир Ильич, наверное, видел меня насквозь. Он отвел глаза, наполнил мою кружку пахучим чаем, придвинул баранки. Все это выглядело не столько по-генеральски, сколько по-деревенски. Ему стало жарко. Легким движением сбросил халат на спинку стула, обнажив мускулистое, без капли жира тело.

— Вчера утром позвонил Василаке, попросил встретить вас в аэропорту, мол, вы человек приезжий, таскаться с чемоданами по Москве в метро тяжело. Как же нынче поживает наш общий знакомый? — повторил вопрос Левин. — Вроде бы он хотел передать мне письмецо.

— Совершенно верно, — засуетился я, точно, письмо. — Я открыл кейс, нашел конверт с инициалами «В.И.Л.» и с адресом на конверте, протянул хозяину дома. Владимир Ильич приподнял конверт на уровне глаз. Весело сказал:

— Не распечатывали? — и отложил конверт в сторону, как пустую, не имеющую ценности бумажку.

— Как можно вскрывать чужие письма?

— Н-да, — Владимир Ильич потянулся так, что хрустнули суставы, — с нетерпением жду очередной отпуск, доверительно сообщил, лучезарно улыбаясь, — пожалуй, опять махну на Кипр, благословенное место. Везет людям, родившимся там…

— Для отпуска самое подходящее место. — Меня так и подмывало кое-что уточнить о господине Василаке, но я все же перевел разговор на более безопасную тему. — В Лимасол направитесь или в Пафос?

— Там видно будет. В теперешней жизни нельзя загадывать даже на час.

— Это верно, — поддакнул я. — Как в Библии: «Иной говорит: «Через год я поеду туда-то и туда-то». Глупец! Он не знает, что с ним будет через минуту». Нужно планировать с оговоркой: «Если Бог даст».

— Поправку принимаю! — Владимир Ильич надкусил зеленое яблоко, сок брызнул прямо на скатерть. — А вы… в каком городе живете?

— В Старососненске, это под Воронежем. Мне от Москвы еще ночь ехать.

— О, город славных металлургов! Бывал там, бывал…

Каким-то странным и запутанным показался мне этот завтрак-обед у господина Левина. Сначала пили чай с баранками, с медом, по выражению хозяина, «промывали желудок», а когда меня начало мутить и распирать от воды, наконец-то подали… закуску к чаю. Бутерброды с ветчиной и колбасой, это еще куда ни шло, но маринованные помидоры и огурцы, это уже было слишком. Затем, не давая мне опомниться, служка в белом переднике поставил перед каждым из нас по маленькой сковородке с яичницей.

— Какие дела у вас в столице? — тщательно пережевывая пищу, спросил Владимир Ильич и пытливо взглянул мне в лицо. Говорят, глаза — зеркало души, если это так, то в душе у господина Левина отражался сам дьявол. Я поперхнулся, еда застряла в горле. Он видел меня насквозь и, наверное, посмеивался в душе над моими неумелыми фразами, над моим невольным смущением. Есть люди, с которыми ведешь разговор свободно, ни о чем не задумываясь, разговор на равных, а есть собеседники, что мысленно «давят» на тебя, заставляют смущаться, путаться. Взгляд Владимира Ильича прожигал насквозь.

— Извините, но… взгляд у вас очень тяжелый, — признался я.

— Что поделаешь, взгляд профессионала… Вы не ответили на мой вопрос.

— А, про дела в столице! — стараясь казаться как можно беззаботнее, проговорил я. — Так, по мелочам. Объехать пяток магазинов, выполнить заказы соседей. Провинция, что с нас возьмешь. Да, еще надобно друга навестить. Он — известный музыкант. — Я назвал его фамилию.

— Слыхал, слыхал! — хохотнул Владимир Ильич. — Лады, сделаем так. Я три дня в отгуле, а вы… возьмете на полдня мою машину, сделаете свои нехитрые дела, к вечеру вас доставят прямо на вокзал. Ну, до встречи! — Владимир Ильич с силой пожал мою руку. Уже в дверях вручил визитную карточку. Я не удержался, прочел вслух: «Главное следственное управление. Генерал-майор, Герой России Левин Владимир Ильич».

— Спасибо за гостеприимство, товарищ генерал! — Я дурашливо приложил руку к воображаемой фуражке…

Вот повезло! Машина в моем распоряжении. Развезу письма и… домой, надоело мотаться по чужим городам и весям. Мы тепло, по-приятельски распрощались, весьма довольные друг другом. «Рафик» ждал у ворот дачи. Знакомый водитель, завидев меня, предусмотрительно распахнул дверцу. И мы покатили прочь, к полосатому шлагбауму, за которым начиналась Москва.

Итак, у меня в распоряжении оставалась еще уйма времени до отхода поезда в Старососненск. Мысленно я прикинул, что с письмами разделаюсь, примерно, часа за два. Для виду зайду в пяток магазинов, обязательно посещу Союз писателей, а в оставшееся время навещу Музыканта. Мы же договорились обсудить подробности кипрской одиссеи в Москве, в спокойной обстановке. Заодно и бутылочку «раздавим». При воспоминании о спешном отъезде Музыканта я почувствовал легкую обиду на старого друга, который столь легкомысленно бросил меня в беде.

Но… планы мои неожиданно нарушились, хотя письма я, как планировал, развез по адресам, указанным на конвертах, вручил домашним, из рук в руки, ибо самих адресатов не было дома, хотя, скорее всего, они просто не захотели, чтобы я видел их лица. Потом мы приехали на улицу Воровского, в Союз писателей. Здесь мне явно не повезло, хотел поболтать кое с кем из секретарей, посидеть в знаменитом буфете, стены которого были сплошь исписаны автографами знаменитых писателей, но… шло очередное совещание, проще говоря, перебранка. Я заглянул в зал заседаний минут на десять. Коллеги выясняли бесконечные отношения, нервничали, обливали друг друга грязью. От такого «дружеского» общения с товарищами по перу я давно отвык в своей «губернии». Даже в буфет, где всегда были бутерброды с семгой, идти расхотелось.

Оставалось навестить Музыканта и… на вокзал. Мы подъехали к знакомому высотному дому на улице Куусинена. Я поблагодарил водителя, отпустил с миром к своему генералу. Сам, не пользуясь лифтом, поднялся на четвертый этаж, нажал кнопку звонка. Мне почему-то долго не открывали. Хотел, было, удалиться, однако из-за двери услышал знакомый голос:

— Кто там?

— Дед пихто! Открывай скорее, это я — Банатурский! — душа моя ликовала в предвкушении встречи.

— Алексей? Ты? — Музыкант нехотя и с опаской отворил дверь, на лице его проступила явная растерянность. Не выдержав, оглянулся, будто ждал, когда скроется человек, которого я не должен был видеть. — Мог бы и предупредить о приходе, — недовольно буркнул Музыкант. Таким растерянным и хмурым я его никогда не видел.

— Что, так и будем стоять на пороге? Или мне уйти? Скажи сразу! — Музыкант не ответил. И тогда я, не раздумывая, отодвинул его, шагнул в коридор. Музыкант за моей спиной взволнованно задышал. — Извини, Алексей, но… я с минуты на минуту должен уходить. Понимаешь, очень ответственная репетиция. Мне бесконечно стыдно, все так некстати, еще раз прости.

— У тебя женщина? — понизил я голос до шепота. — Не желаешь отвечать? Твое право. Ладно, прощай!

— Алексей, давай встретимся завтра, прямо с утра! — заторопился исправить положение Музыкант, но я ничего ему не ответил.

…В скором поезде «Москва-Старососненск» мне, наконец, крупно повезло. В купе я оказался один-одинешенек. Крякнув от удовольствия, я достал бутылку «Столичной», приготовленную для Музыканта, взял у проводника стакан, нарезал кружками вареную колбасу, сыр, положил перед собой на газету два банана и приступил к священнодействию. За последнее время люди утомляли меня до тошноты, тянуло в уединение. Понимал: это признак старости, но… от нее, как от смерти, никуда не уйдешь.

…В обстановке взаимопонимания мы чокнулись с проводником, выпили граммов по сто. Служитель поезда, поблагодарив, удалился, а я продолжал тихий запой, решив до прибытия в Старососненск прикончить бутылку. Диковинный желтый кейс, как обученная овчарка, лежал у моих ног, а в нем… в нем таились сокровища, за которые я мог запросто схлопотать срок «на всю катушку». «Нет, врешь, теперь меня голыми руками не возьмешь! — пьяно погрозил я в темный квадрат окна. — Стоит только позвонить в Главное следственное управление и… на проводе будет генерал Левин. А это — фигура! А совсем худо придется, позвоню на остров Кипр, отыщу Васю-грека, мало будет, в Израиль позвоню, Блювштейну. А сколько отныне у меня будет дружков-криминалов, жаль, глупый был, не переписал адреса всех, кому относил письма «с того берега».

Я вдруг как бы со стороны увидел себя за письменным столом. Зримо ощутил, как на белый лист бумаги ложатся торопливые строки, повествующие, как меня лично «катали» по Москве в салоне немецкого микроавтобуса. Куда скажу, туда и едем. И вдруг… будто деревянным молотком ударили по башке, глупой башке. Я даже застонал от досады на себя. Господи! До седых волос дожил, а ума не нажил. Наивный глупец! Разве можно мне поручать серьезные дела? На бумаге я творец, остроумен и смел, а в жизни… Шариков, и тот бы сообразил, что к чему, зато я — криминальный писатель, действовал, как профан, как постовой милиции. Расслюнявился, обрадовался знакомству с генералом милиции, забыл, с кем имею дело, потерял бдительность, а ведь именно о бдительности толковали мне и на Кипре, и в Израиле.

Сомнений не оставалось: молчаливый водитель генерала Левина, колесивший со мной по Москве, совершенно точно узнал и засек адреса и учреждения, в которых я побывал, разнося послания с Кипра. Только теперь, разом протрезвев, я понял: генерал Левин «заловил» меня, как кутенка, расставив простенькие силки.

Что же в итоге? Сам того не ведая, я разом «сдал» своих новоявленных заморских знакомцев. Наверное, сейчас генерал Владимир Ильич Левин громко смеется над моей оплошностью. Как легко узнал генерал, с кем, кроме него, водит в Москве дружбу богатый грек Василаке, а вкупе с ним и адвокат Эдик, его отец Папаиоану, Семен Блювштейн. О, они не простят мне предательства, не простят!

«Спокойно, спокойно!» — попытался я утишить свою буйную фантазию. Главное следственное управление! Там такие орлы сидят, что закачаешься. А если генерал Левин и впрямь «пас» на Кипре кого-то из «авторитетов»? А мне преподнес все в ином свете.

Образно представив себе, что я натворил, стал мысленно молиться, прося у Господа избавления от лютой смерти, прося подсказать верный выход. Пить водку расхотелось.

Я ОСТАЮСЬ НА ЗВЕРОБОЕ

Долго я сидел на жесткой койке в купе поезда, словно нашло оцепенение. Не мог ни соображать, ни пугаться. Чтобы придти в себя, стал мучительно вспоминать свое злосчастное появление на острове Шикотан, около тридцати лет назад. С того времени многое исчезло из памяти, но свое появление на борту зверобойного судна «Алеут Зайков» воспроизвел в памяти быстро.

…Когда наша шлюпка с двумя «бичами», нанятыми мною за бутылку водки, причалила к борту «Алеута Зайкова», нас неожиданно для меня окликнули: «Кто в шлюпке?»

— Это я, Вася! — ответил мой новый знакомый. — А со мной корреспондент с «большой земли». Он про капитана в газетку писать хочет.

— Заметано! Васек, поднимайся на борт, а про писателя я доложу кэбу! — вахтенный исчез, его дотошность удивила меня. Оказывается, на этом «бочонке» даже существует дисциплина. Не прошло и пяти минут, как вахтенный вернулся, подобревшим голосом крикнул: «Вали сюда, оба!» — И ловко выкинул за борт веревочный трап. Мгновенно возле вахтенного образовалась группа любопытных, они щерились, ожидая развлечения — любой «человек с суши» обычно не может сразу подняться по раскачивающемуся над водой трапу, болтается на нем, потешая команду. Однако зверобоев ждало разочарование. Откуда им было знать, что я — бывший военный моряк…

На палубе Вася-грек, прощаясь, шепнул мне:

— С «кэбом» перетолкуешь, зайди в третий от камбуза кубрик, рыбки красной приготовлю тебе на дорожку…

…В ужасно узкой и неуютной каюте капитана Зайкова меня ждали узкоглазый, морщинистый старик с продубленным морскими ветрами лицом, при странной бородке, которая росла пучками, низкорослый и совсем юный северянин, тоже широкоскулый и узкоглазый. Старик был похож на китайца, а юноша — на сахалинского нивха.

— Я, однако, здешним капитаном буду, а ты кто такой? — Зайков прищурился, глазки его совсем утонули в узких щелках. — Документы, однако, в порядке? Много тут разных «бичей» шляется, а рядом, сам понимаешь, граница. Документ давай!

Пришлось представить редакционное удостоверение, нам недавно «корочки» новые выдали, красные, глянцевые. Капитан долго вертел документ, не читая, потом показал юному другу, и лишь после этого вернул мне с такой присказкой:

— Хорошая, однако, бумажка, гладкая, шибко красивая. Ты, видать, большой начальник.

Я поискал глазами местечко, где можно было бы присесть, но, увы, в каюте вести разговор троим можно было только стоя.

— Ну, чего молчишь, однако, — заторопился капитан, — сумку привез? Давай сумку, капитану шибко некогда! Не понимаешь разве? Рыбку класть куда будем?

— Какую рыбку?

— Меня Кыркой зовут, — вмешался в разговор более догадливый, чем я, юноша. — Начальники к нам приезжают за рыбкой. И пожарный начальник, и милицейский, и врачебный, рыбку возьмут, бумагу подпишут, и на берег. Любят рыбку на Шикотане.

Вот оно что! А я-то размечтался: сочиню шикарный очерк о капитане Зайкове, а Зайков, наверное, тем и знаменит, что встречает и снабжает районных вымогателей.

— Я из газеты, с Сахалина сюда приехал, а вы… Хотите, чтобы я фельетончик о вас настрогал? — По лицу Зайкова я понял, что слово «фельетончик» для него не значило абсолютно ничего, было пустым звуком.

— Зачем, однако, строгать? — совершенно серьезно, с каменным выражением лица проговорил капитан. — Если рыбка не берешь, в газетку песню мою пиши. Алеутская песня. — И, не дожидаясь моего согласия, затянул дребезжащим старческим голоском, отчаянно фальшивя:

Мы — люди Ых-мифа, мы — люди добра.

На промысел ходим, несем мы добро.

Гостей принимаем, как братьев родных,

Врагов мы совсем не желаем иметь.

Он обернулся ко мне. Радость прямо-таки светилась в узких разрезах:

— Правда, шибко хорошая песня? — Наивность странного старикашки была поистине безграничной. Откуда было мне знать в ту пору, что Зайков — большой шаман и хитрец? А в тот момент я просто не знал: смеяться или плакать?

— Надеюсь, товарищ капитан, у этой песни есть продолжение. А слушать, как и петь, хорошо на сытый желудок. — Я решил ускорить события и заодно поближе познакомиться с Зайковым. Обычно русские люди полно раскрываются только за бутылкой. — Верно ли говорят, что зверобои, как и рыбаки, прежде чем песни слушать, всегда кормят гостя? — Жрать мне хотелось неимоверно, и это обстоятельство придавало мне наглости.

— Шибко умный ты, шерт, однако! — восхищенно поцокал языком капитан. Складно говоришь. Пошли со мной на камбуз.

Кырка, не дожидаясь распоряжений капитана, первым нырнул в узкий проход и кинулся, видать, на камбуз подготовить кока. И впрямь, когда мы переступили порог камбуза, нас уже ждал мужик, весь в татуировках.

— Гостям с материка — почет и уважение! — кок посторонился, пропуская нас. Мы подошли ближе, и у меня зарябило в глазах от обилия блюд, которыми была уставлена полка возле иллюминатора: в тарелке, с горкой, розово светилась кетовая икра, сваренный с солью крупный королевский краб лежал в окружении зеленых плетей морской капусты, необычного цвета лепешки лоснились от масла. Ну, а китовые котлеты я признал сразу. И… ни одной бутылки, ни грамма «горячительного».

Капитан Зайков придвинул тарелку с икрой:

— Ешь, однако, умник!

— Зачем так много икры?

— Ты, однако, кушать будешь, — сказал странный капитан, — а Зайков на тебя смотреть станет. Зачем мне твоя бумажка. Я на тебя гляну, как ешь, как сидишь, потом скажу без бумажки, кто ты такой.

— Отлично! — обрадовался я, предвкушая, какой бред понесет капитан. Очерк уже начал складываться в моей голове. Он будет называться так: «И это капитан…» Чудак, обещает, как рентгеном просветить меня.

— Вкусная у меня еда?

— Краб отменный, а икру я и на Сахалине ем, ее везде навалом по 4 рубля.

— Теперь, однако, меня послушай, — капитан отщепил от стоящего в углу китового уса тонкую пластину, поковырял в ухе. — Застудил, однако, — пояснил мне. А ты не ко мне приехал на Шикотан! — изрек Зайков. — Шибко хорошо это вижу.

— Начало обнадеживающее, — похвалил я Зайкова, продолжая наворачивать океанские деликатесы.

— А к большой воде ты приучен.

— Угадал! — я оторвался от королевского краба. — Я на флоте служил.

— Есть у тебя начальник, худой, видать, человек, — как ни в чем не бывало, продолжал капитан Зайков. — Ты горячий бываешь, часто кулаком себя в мытик бьешь.

— Во что бью?

— В мытик, в грудь, по-вашему.

— Попадание в «яблочко»! — удивился я. К тому времени я и впрямь конфликтовал с редактором, который ненавидел меня за прямоту, отсылал в самые дальние и опасные командировки, чтобы подольше не видеть моей персоны.

— Все, однако. И про нас в газету писать не надо! Покушал, рыбку бери и домой ходи! — решительно заявил Зайков.

— Обижаешь, гражданин капитан, — забеспокоился я таким оборотом дела. Только напал на золотую жилу и вдруг… домой. — Рыбки мне твоей не надо, но писать? Почему нельзя?

— Наврешь все.

— Я навру? — меня эти слова покоробили, в те времена даже малейшая неточность в статье вызывала бурю гнева. Но почему Зайков решил, что я буду писать неправду? — Я добирался на Шикотан попутным транспортом: на лесовозе, на погранкатере, качку терпел, штормы и ураганы, а вы… домой меня хотите отправить.

— В море один закон — приказ капитана, — неожиданно выдал он «серьезную» фразу. — Хочешь правду сочинить? Людишки читать будут, тебя хвалить будут.

— Еще бы, очень хочу! Только правду писать буду, но что для этого делать нужно?

— Пойдем, однако, с нами в Арктику! Запишу тебя зверобоем.

— Ты это серьезно? — предложение Зайкова ошеломило меня.

— Красиво, однако, во льдах! — продолжал «дожимать» меня Зайков. — Зверюшек побьем, больших евреев посмотрим.

— Евреев в Арктике?

— Ну, этих… айсбергов. — Капитан Зайков замолчал. Притихли и мы с Кыркой. А у меня аж дух захватило: есть возможность отправиться на промысел морского зверя в Арктику! Своими глазами увидеть не в зоопарке, а прямо на льдинах, белых медведей, свирепых моржей, акул-касаток, северное сияние! Это же подарок судьбы! Фантастика! И еще. Целых три месяца я не буду видеть осточертевшего редактора-очкарика. Такой фарт и впрямь выпадает раз в жизни.

— Струсил, однако, бумажная душа! — подлил масла в огонь капитан Зайков. — Кишка тонка! — И для убедительности повернулся ко мне спиной, мол, что с такого фраера возьмешь?

— Где у тебя рация, капитан? — Я никогда не мучался вопросами: «быть или не быть», все решал сходу, под настроение, хотя многократно позже раскаивался. — Пошли, дам телеграмму в Южно-Сахалинск, редактору. Возьму отпуск, два года не отдыхал, а за эти два года мне «накапало» отпускных аж четыре месяца. — Протянул руку капитану. — Зачисляй меня в зверобои…

«СПАСИ И СОХРАНИ!»

«Отче наш! Иже еси на небеси!.. Спаси меня, Господи, и помилуй! Спаси и сохрани!» — я молился истово, не замечая боли в коленях. Молился и благодарил Господа за чудесное избавление от лютой смерти на чужбине, за то, что, наконец, добрался до своей «берлоги». Стоя на коленях, я горячо просил Господа подсказать мне выход из ловушки, в которую я сам себя загнал.

Казалось бы, вернувшись домой, стоило сначала хорошенько осмотреть квартиру. Вроде бы опять ее посещали незваные гости, но некто, наверное, мой добрый ангел-хранитель, подсказал мне, с чего начать день.

Божья мать с младенцем Иисусом смотрела на меня сострадательно, с пониманием. И от этого волшебная сила обволакивала меня от затылка до пят, становилось легче, тревога постепенно уходила.

Обычно нужно время, чтобы по-настоящему осмыслить суть событий. Все, что произошло со мной на Кипре, да и в Москве, было неординарным, затрагивало самые сокровенные струны души, но боль была поверхностной, царапало что-то внутри, а вот тут, дома, где до меня нет никому никакого дела, тревога почему-то возрастала до неимоверных размеров. Я представил себе ситуацию, при которой мог умереть в любую минуту, получив сигнал зомби. Как жить дальше, если, сняв телефонную трубку, я могу услышать закодированную фразу, означающую приговор. И устоять, увильнуть, спастись невозможно. И как это меня угораздило поехать на Кипр? Зачем только я послушал Музыканта?

Молитва, общение с Богом, принесли облегчение. На ум пришла фраза, которую я в последнее время повторял часто: «Два раза не умирать, одной смерти не миновать». Но… настроение было испорчено, наверное, и жизнь, и годы, что остались, будут также испорчены.

Я прошел по квартире, внимательно осмотрел кухню, ванную комнату, спальню. Показалось, кто-то в мое отсутствие взял веник и… подмел пол в спальне, ибо в кухне и коридоре на полу оставался легкий налет пыли. Веник оказался на обычном месте. И тряпки тоже. Может, померещилось. Наскоро вымыв полы, я вскипятил чай, достал банку консервов, вскрыл ее. Хлеба не было. Но и голода не ощущалось. Пил чай маленькими глотками и думал, думал.

Первое задание Василаке я выполнил добросовестно: развез письма по указанным адресам, правда, допустил, видать, серьезную оплошность — дал возможность водителю генерала Левина проследить за мной, но… генерал и без меня узнает, что следует. Тут моя совесть оставалась чистой — отыскать фамильную драгоценность — все равно, что найти на пляже камешек с дыркой, на счастье. Найду — хорошо, не найду — тоже неплохо. Вспомнил, что теперь я богач. В банке снял солидную для меня сумму в тысячу долларов. Зато другие задания сулили сплошные неприятности. Миша-островитянин, адвокат и особенно Блювштейн шутить со мной не станут, они начисто лишены сентиментальности, у них один золотой божок — доллары. Убить человека для таких, все равно, что высморкаться.

Хочешь, не хочешь, придется теперь отыскивать бывшего главного инженера комбината Разинкова, чтобы вручить ему послание. Так не хотелось смотреть на его нахальную, закормленную рожу. Противно было представлять, как заржет Разинков, узнав, что и я связан с этими киприотами. Он-то считал меня недалеким, не умеющим жить, и вдруг…

Но… будет день, будет и пища. Остается положиться на волю Божью. Меня крепко взяли за глотку, но еще не задушили, а это, как говорят в Одессе, две большие разницы.

В дверь позвонили. Я сразу подумал о Клинцове, очень возрадовался. Не терпелось расспросить, что он делал на Кипре? Неужто и вправду охранял меня? Милиционер этот пользовался в городе славой чудика, до сорока лет рос в званиях, а потом… Поговаривали, будто бы Клинцов раскручивал громкое дело о злоупотреблениях высоких должностных лиц: ему советовали закрыть дело за недоказанностью состава преступления. Дело закрыли без него, как говорят в милиции, «прикрыли каменной плитой».

— Кого я вижу! — расцвел Клинцов. — С прибытием!

— Спасибо, спасибо! — мы невольно обнялись. — Жаль, ты не встретился со мной на Кипре! — Я бросил пробный шар, думая, что подполковник подхватит мою мысль, но Клинцов ловко перевел разговор. — Думаю, за прибытие в родные пенаты нужно по граммулечке выпить. — Выставил на стол «Столичную», самолично содрал «шапочку» с бутылки, привычно прошел к посудному шкафу за стаканами…

Выпив по первой, мы постепенно начали «оттаивать», разговорились по душам. Одно меня удивляло: почему Клинцов не сознается, что был на Кипре? Ведь не приснилось мне Мертвое море, капитан израильской полиции в воде и Клинцов неподалеку.

— Послушай, Алексей, пока ты загорал на Кипре, я для тебя сюжетик раскопал, закачаешься. Помнишь самоубийцу Генриха?

— Конечно! Я одному чмырю про Мирона Сидельника брякнул, так тот… — Я притих, ведь о Блювштейне упоминать мне было заказано под страхом смерти.

— На Кипре знают Сидельника? — притворно удивился Клинцов. — Ты ври да не завирайся. Полковник напустил на себя равнодушный вид, снова наполнил стаканы.

— А мне кажется, что квартиру третий раз «скокари» посетили. На кухне налет пыли, а в спальне чисто, словно незваные гости за собой пол подтерли.

Клинцов вдруг встал, приложил палец к губам, поманил меня к двери…

В скверике было пустынно. Солнце палило вовсю, мы, длинноногие, с трудом уселись на низенькую детскую скамеечку.

— Вижу, ты влип в очередную историю с географией. Сколько лет я в сыщиках, но не помню случая, чтобы квартирные воры пол за собой мыли.

— Зачем ты меня выманил на улицу?

— Где твой пиджак, в котором ты приехал с Кипра?

— В квартире.

— Снимай туфли! — приказал Клинцов.

Ничего не понимая, я протянул полковнику ботинок, купленный в Израиле. Клинцов взял его, стал внимательнейшим образом изучать это произведение обувного искусства. Подковырнув боковую стенку, удовлетворенно хмыкнул, затем извлек плоскую пластиночку, похожую на предохранитель карманного японского приемника и воткнул пластину острым концом в песок.

— Тебя, Банатурский, и впрямь «пасут». Это — электронный «жучок», слава Богу, что он еще не включен. Жди четвертого посещения. Они придут включить «жучки».

Боже мой! Не могу привыкнуть к мысли, что это мне не снится. У новых моих «друзей» и впрямь длинные руки. И тут меня прорвало. Я заговорил быстро, сбивчиво, стараясь не пропустить ни единой детали. Возникло такое ощущение, будто я перекладывал тяжкую свою ношу на плечи Клинцова. Я называл фамилии, буквально сыпал конкретными фактами, упоминал детали, обрывки разговоров, одновременно выказывал свои предположения, суть которых сводилась к тому, что буквально вся Россия опутана невидимыми сетями, если не прорвать их, мы задохнемся.

Наконец, я замолчал. Старался не смотреть на Клинцова, ожидал его приговора или оправдания, не соображал, правильно ли я поступаю, исповедуясь перед полковником. А он внимательно слушал, глядя прямо мне в глаза А затем медленно поднялся на ноги, привычно огляделся вокруг и вдруг крепко обнял меня и даже чмокнул в небритую щеку.

— Товарищ «литератор» ты отныне настоящий агент русской тайной полиции. И не вздумая отнекиваться. В основном, мы имели большинство сведений, но они были туманны. расплывчаты, а ты, как старик Хоттабыч разом склеил паутину, открыл глаза на белые пятна, словом, я безмерно рад, что не ошибся в тебе.

— Честно сказать, — я не мог окончательно придти в себя, — я столько дров наломал, что…неужели я и впрямь был чем-то полезен?

Ты даже не можешь себе представить, а придет время и перед тобой раскроются такие дали, что…оставим мелочи, — оборвал меня Клинцов, — кстати, я скоро переезжаю в Москву.

— Получаешь повышение?

— Я, правильней сказать, не переезжаю, а возвращаюсь в Москву, к месту постоянного жительства. Ведь в твоем городе я выполнял очередное задание, в том числе и привлек тебя к нашей засекреченной операции.

— А Старососненск?

Твой Старососненск, — мягко поправил меня Клинцов и отвернулся, стал рассматривать ярко-красный цветок мальвы. — И произнес всего одну фразу. — Начало романа будущего сделано, а продолжение. Как говорят в народе, продолжение следует…

«ЗДРАВСТВУЙТЕ, ГРАЖДАНИН РАЗИНКОВ!»

Я проснулся чуть свет, лежал на спине и ждал звонка от Клинцова. Если он ничего дельного не придумает, я пропал. Но телефон молчал. Пришлось вставать. Старался не думать о том, что меня ждет в скором времени. Блювштейн и Василаке, генерал с Петровки, и дружки с Кипра быстро «заметут» меня. И поделом. При первом же разговоре с ментом все выложил, как на блюдечке.

Выпив стакан чаю, извлек из кейса письма, адресованные бывшему главному инженеру металлургического комбината Разинкову, вышел на улицу, сел в автобус. На счастье, отыскалось для меня свободное местечко, да еще у окна. Замелькали знакомые микрорайоны, застроенные «хрущевками» и «девятиэтажками», от похожих зданий зарябило в глазах. Поневоле подумалось: почему-то Бог создал для людей различные условия для проживания. Взять тот же Кипр. Там и зимы бесконечной нет, вечная зелень, тепло, море, доступное богачу и безработному, а здания, как игрушки, каждый квартал имеет собственный архитектурный облик. Правда, много типовых, четырехэтажных домов с двумя подъездами, во дворе — бассейны, экзотические фрукты растут под окнами.

Ладно, чего там! Кип — далеко, а бывший главный инженер комбината по фамилии Разинков совсем близко. Неординарный, прямо скажем, человек. Сколько в прежние, застойные времена ходило слухов о его чудачествах! Дисциплину в цехах наводил с помощью крепких подзатыльников, здорово помогало. А какие пиры устраивал он для «отцов города» и их любовниц! В день рождения собственной жены ехал из города на комбинат и выбрасывал на головы прохожих мелкие бумажные деньги, как листовки. Еще поговаривали о том, что отец Разинкова был после войны расстрелян по приговору суда за пособничество фашистам. И фамилию носил иную, украинскую — Разиня, сменил на Разинкова. В эти слухи и домыслы мало верилось, ибо наши доблестные органы давным-давно вывели бы на чистую воду удачливого сыночка предателя, хотя… все может быть. Доблестные чекисты тоже брали людей с разбором, заметали больше мелкую рыбешку, а крупная, как водится, проскальзывала сквозь любую ячею…

Я вынул из кармана прихваченную дома газету годичной давности. Отыскал в ней собственный фельетон под заголовком: «Прочь с дороги! Главный едет!», стал внимательно перечитывать, чтобы «освежить» память.

Н-да, для товарища Разинкова и в те времена не было ничего невозможного, он умел делать сказку былью. Мой фельетон в свое время наделал много шума. В нем рассказывалось про очередную выходку всесильного главного инженера. Однажды он задумал улучшить плодородие почвы на своем садовом участке, проще говоря, на собственной даче. Подумал — сделал. Ранним утром на людной трассе, ведущей к закрытым дачам, появилась угрожающая процессия — впереди колонны КАМАЗов мчались машины ГАИ, по громкоговорящей связи передавая встречным водителям приказ: «Внимание! Говорит ГАИ! Всем водителям, независимо от их ведомственной принадлежности, немедленно свернуть на обочину и остановиться». Обалдевшие шоферы тотчас исполняли приказ и ждали, что будет дальше. Судили-рядили: «Не иначе, кто-то из правительства в наш город нагрянул». Но вместо черных «чаек» мимо них проехали четыре порожних КАМАЗа, позади колонны шла милицейская легковушка.

Спустя несколько часов эта же колонна проехала той же трассой, но в обратном направлении. В кузовах КАМАЗов находилась земля, снятая дорожными машинами с участка главного инженера. А ближе к вечеру на участок завезли чистейший чернозем.

Мой фельетон обсуждали на горкоме партии и… предупредили товарища Разинкова «о недопустимости подобных действий». И все. Да и то, правда, перечить ему, тем более, вставать поперек дороги никто не осмеливался: ни милиция, ни даже органы.

Вскоре после опубликования фельетона Разинков подстерег меня возле дома. Я шел на почту, когда он окликнул меня, подозвал к себе. Едва сдерживая раздражение, прохрипел:

— За эту гнусную статейку ты еще поплачешь кровавыми слезами!

— Вы мне угрожаете? — интеллигентно спросил я. — Я поставлю в известность милицию.

— Ха-ха и еще раз ха! — и впрямь хохотнул Разинков. — Вся милиция у меня за кушаком. И еще тебе пришьют за клевету. Ведь никто моих слов не слышал. Водитель у меня глухонемой. Запомни: я выжду, выберу момент и… — Не договорив, Разинков укатил прочь.

И после всего этого волею обстоятельств я должен встретиться с ним и мило объясниться. В голове у меня появилась дерзкая мысль: люди, подобные нашему боссу, не ожидая первого удара, предпочитают наносить его сами. Надо бы позвонить Разинкову, нагло потребовать машину для встречи, передать привет из Израиля. Жаль, умные мысли у меня почему-то всегда запаздывают.

…Мне повезло. Еще бы минут десять — и гражданин Разинков укатил бы на дачу. «Волга» стояла «под парами», с включенным двигателем. Сам хозяин в спортивном костюме давал указание здоровенному жлобу, видимо, телохранителю, какие сумки брать.

Завидев меня, Разинков оторопел, недоуменно покосился на жлоба-телохранителя, дескать, как сюда попал этот тип?

— Здравствуйте, Александр Михайлович! — вежливо поздоровался я, предвкушая, какое удовольствие получу в конце разговора.

— Кого я вижу, сам не рад! — недовольно пробурчал Разинков. — Писака несчастный! Тебя еще не «пришили»? Скоро, скоро! — повернулся к телохранителю: «Гоша меня мутит от этого фраера, дайте ему пинка под зад!»

— Без проблем, шеф! — широко заулыбался жлоб, пошевелил толстыми, как сардельки пальцами, медленно стал надвигаться на меня.

Что было делать? Этот орешек был мне явно не по зубам. Жаль, не получилось у нас «плавного» перехода к деловому разговору. Пришлось с порога открывать карты:

— Остыньте, гражданин Разинков. Успокойте своего холуя! Вы же знаете: за покушение на журналиста…

— Плевал я на журналистов, на всех плевал! Гоша!

— Наш общий знакомый из средиземноморской страны будет очень недоволен, если хоть один волос упадет с моей головы. Вы поняли?

— Знакомый? — удивился Разинков. — Фамилия?

— Господин Блювштейн! — выпалил я одним духом, ибо громила Гоша уже поднимал руку для удара.

— Блювштейн? — Разинков жестом остановил телохранителя. — Ты не бредишь? Не знаю я никакого Блювштейна. И вообще, с евреями предпочитаю не связываться.

— Хорошо, я так ему и передам! Ну! Что будем делать дальше?

— Придется тебе объяснить кое-что! Говори, да поживей!

— Пусть этот… уйдет прочь! — я кивнул на нежелательного свидетеля.

— Исчезни, Гоша! — прикрикнул Разинков. Жлоб мгновенно исчез, пожав плечами.

— Говори! Говори, да не заговаривайся! — С Разинковым творилось непонятное. Едва вышел Гоша, как босс захлопал ресницами, отступил от меня на пару шагов, будто ожидая моего очередного выпада, вытер концом шторы разом вспотевший лоб, затряс головой, будто хотел избавиться от кошмарного видения. Видимо, я все рассчитал точно и попал прямо в «яблочко». Нетрудно было представить смятение Разинкова: ярый враг-журналист, слывущий в городе бессребреником и… израильский «авторитет» Блювштейн, о связях с которым никто в Старососненске не знает и знать не может.

— Вам, дорогой начальник, привет от господина Блювштейна из Израиля!

— Допустим! Допустим! — Разинков тяжело плюхнулся в кресло, уставился на меня, как удав на кролика, хотя сам в этот момент больше походил на кролика, ибо не представлял мою роль в создавшейся ситуации. Наверное, если бы в центре России случилось землетрясение, он вряд ли больше удивился, чем сейчас.

— А мне говорили, что Разинков — культурный человек, — я буквально издевался над боссом, тянул время, понимая, что каждая секунда неясности мучительна для него. — Даже не пригласите гостя сесть. На улице — дикая жара, как в Израиле, ехал в автобусе, переполненном работягами. Пивком бы угостили.

— Пивком? «Маслину» тебе в лоб, а не пивко! — по инерции продолжал грубить Разинков. Я понимал: он ищет спасительный, достойный выход из положения, чтобы не потерять лицо. — Слушай, писака, айда ко мне на дачу, — наконец-то нашелся он, — там и пивко, и водочка посольская, и ушица наваристая. На природе и разговорчик учиним, любо-дорого!

— На дачу? Не пойдет. От вас, дорогой товарищ, моно всего ожидать. Слышал, рядом с дачей озеро, а я мечтаю умереть в собственной постели, и еще не скоро. Поговорим здесь.

Видимо, мой вполне самоуверенный тон, напускное спокойствие умерили его наступательный привычный пл. Разинков отличался не только властолюбивым характером, но и змеиной изворотливостью, умел по ходу дела перестраиваться, наверняка он понял, что не будь у меня оснований и полномочий, вряд ли я решился бы придти к нему домой. И на этот раз подавив растерянность, он напустил на себя привычно самоуверенный вид, заложил нога за ногу, пригласил меня сесть, стал ждать разъяснений. А я, уловив его настроение, сделал артистически долгую паузу, выводя Разинкова из терпения. Имея на руках такие козыри, можно было смело идти ва-банк.

Хозяин встал, прошел к холодильнику, достал запотевшую бутылку «посольской», две банки импортного пива, какой-то закуски, поставил два хрустальных стакана, расстегнул замок спортивного костюма, тяжело рухнул в кресло.

— Глотнем для разминки?

— Вы — умный человек, Разинков, — удовлетворенно проговорил я, — на востоке без чая, а у нас без рюмки разговора не начинают.

— А есть, о чем толковать-то? — Разинков едва вмещался в кресло, кулаки его на бархатных подлокотниках угрожающе сжимались и разжимались.

— Вроде бы у нас прежде не случалось точек близкого соприкосновения.

— Помните, чему нас учил бородатый Маркс? Все течет, все изменяется. Почти уверен: не только «спасибо», «магарыч» заработаю.

Разинков ничего не ответил на это явное вымогательство. Он налил себе полный, до краев хрустальный стакан водки, спокойно опустошил, осторожно поставил емкость на стол.

— А мне? — я, кажется, совсем обнаглел.

— За что наши отцы и деды в семнадцатом году кровь проливали? Чтобы холопов не было! Наливай сам, сколько выпьешь.

Это уже было нечто. Фразу он произнес спокойно, без надрыва, и я понял, что можно начинать разговор по существу. К тому же «посольская» оказалась отменного качества. Вспомнилось, как в городе поговаривали, что на водочном заводе, которому недавно исполнилось сто лет, по секрету купца Заусайлова для особо приближенных готовят особую, без сивушных масел водку.

— Уф! — выдохнул я, боясь обозлить Разинкова, тем более что в комнату дважды заглядывал телохранитель, но хозяин делал ему знаки, чтобы тот удалился.

— Ты не забыл, поганый писака, я собирался ехать на дачу? — В голосе Разинкова уже не звучали зловещие нотки, — хватит тянуть резину, отвечай, кто такой Блювштейн?

— А вы не знаете? Какой наив! Не стоит нам друг перед дружкой выпендриваться. Ладно, — милостиво решил я, — для завязки возьми это послание. — Протянул Разинкову конверт, и по тому, как жадно он схватил письмо, понял, что Блювштейн многое значит в судьбе самого Разинкова. Он даже не заметил моего обращения на «ты». Видимо, письмо было кратким. Разинков перечитал его раза три. Затем медленно, удивленно поднял на меня глаза, и я не узнал их. Обычно колючие, насмешливые, злые, они словно изменились, сделались доброжелательными, любопытными. И еще мне явственно показалось, будто не только в глазах, лице, но и во всей громоздкой фигуре Разинкова вдруг появилось почтение к моей персоне. Люто ненавидел, и, вот, пожалуйста, какие перемены. Сомнений не оставалось: виной всему письмо Семена Блювштейна. Вероятно, израильский «авторитет» и явный хозяин Разинкова советовал ему обращаться со мной поуважительней, возможно, даже упомянул о моей личной дружбе с Василаке. а может быть, ни то, ни другое, просто острый нюх бывшего главного инженера сразу взял верный след: зачем ссориться с тем, кого окончательно не раскусил?

— Шараду ты мне загадал, писака! — признался Разинков. — Не знаю, с какого конца к ней подступиться. Не подскажешь?

— Вас устраивает сумма, переведенная на счет в банке? — Некто свыше произнес за меня эту явно рискованную фразу. Вдруг этот вопрос будет идти вразрез с их тайными договоренностями? Но я не просто выдал фразу, рискуя своей головой, мне чуть позже припомнились слова Блювштейна, сказанные там, на Мертвом море: «Жадность, как знаешь, фраера сгубила, а мои фраера в России прямо как голодные псы. Приходится чуть ли не ежемесячно информировать их, когда, сколько и куда переведено конторой денег».

Был весьма приятно удивлен, что вновь попал в «десятку». Разинков беспокойно заерзал в кресле.

— О деньгах в чужих карманах говорить неприлично! — отмахнулся он от вопроса.

— Почему же? Уверен: скоро на имя какого-нибудь Попандопало появится роскошная вилла и яхта, а хозяином всего этого богатства, истинным хозяином будет господин…

— Не обязательно все разжевывать! — резко оборвал меня Разинков. — А ты, писака, видать, не промах! — с нескрываемым уважением продолжил хозяин квартиры. — Отыскал свою нишу в этом раскореженном мире, молодчина! Нашим и вашим служишь. Это уметь надо. — Он попытался дружески хлопнуть меня по плечу, но я уклонился от такой фамильярности.

— После наших стычек, — холодно проговорил я, — не хватало нам еще обняться и облобызаться.

— Ты, правда, еще зеленый, — нисколько не обиделся Разинков, — не уразумел, что в нашем содружестве мгновенно забываются обиды, прощаются долги, люди, забыв о кровной мести, делаются братьями.

— Зеленым быть хорошо, — нашелся я, — есть возможность созреть. — Я разговаривал с Разинковым чуточку свысока, ощущая свое преимущество. А что я терял? Миссию Блювштейна выполнил, заработал деньжат, оставалось умыть руки и… Я встал:

— Пожалуй, мне пора идти. «Посольская» была изумительна…

— Э, нетушки! Погоди! — забеспокоился Разинков. — Мы еще толком и не сыграли в «дурачка»! Не понимаешь? Разве ты не хочешь мне объяснить, каким образом ты сошелся с Блювштейном? Как он тебе доверился? Как вышел на меня? И еще, наш общий друг советует держать с тобой связь, мол, пресса нам всегда должна служить.

— Служить? Это слишком! Да и как я буду тебе помогать, зная товарища Разинкова и не представляя господина Разинкова? Доверие — рычаг сообщества. Меня там, — я кивнул головой в сторону окна, — посвятили в ритуал принятия «авторитета» в «евросемью». Все объяснили господа мафиози, а ты…

— Лихо! — только и проговорил Разинков. — Я хотел, было, тебя «замочить», но что-то удерживало. Слава Провидению! Оказывается, ты даже про «евросемью» знаешь.

— Совсем немного.

— А про мой бизнес?

— Тоже немного, хотя работать вслепую не привык. — Я в точности повторял ходы созданного мной в романе профессионала. И, как ни странно, пока все шло гладко.

— Хочешь войти в компанию? — напрямую спросил Разинков, надул и без того толстые губы.

— Упаси Бог! — искренне испугался я. — У меня иные задачи. — Я поспешил уйти от продолжения разговора на эту тему, посчитав, что и так для первого раза я узнал слишком много. Примерный семьянин, член бюро, главный инженер, лауреат премии Ленинского комсомола и вдруг… тайные связи с криминальными структурами Кипра, Израиля и Бог весть каких еще стран, человек с множеством лиц. — Господин Василаке приказал мне не дергаться по мелочам.

Я готов был поручиться перед кем угодно, что Разинков вообще не знал, кто такой господин Василаке, но, как известно, обыкновенное жулье, как и предприниматели, больше тянулись к таинственным личностям, «хозяевам тени», чем к известным им лично уголовным авторитетам и даже международным ворам «в законе». А Разинков, без сомнения, был одним из них, винтиком в криминальном сообществе. Хотя очень скоро я понял, как здорово ошибался, столь низко оценивая бывшего главного инженера.

— По «мелочам», говоришь? — переспросил Разинков, улыбнулся, блеснув золотыми зубами, меня он явно больше не опасался. Просто фраза, видать, сильно задела его самолюбие. — Если я мелочусь, то кто же тогда работает по крупному? — Слово в слово произнес он фразу Блювштейна, сказанную на Мертвом море. — Господин Блювштейн, поди, рассказал тебе хотя бы чуть-чуть, чем я занимаюсь в родном Старососненске? Нет. Ладно, мне скрывать абсолютно нечего. Так и быть, просвещу тебя, нежданный сообщник. Я взвалил на свои крепкие плечи металлургический бизнес. Сам видишь, сколько нынче металла ржавеет под небом, не люблю профанов, я вот «волоку» в металлургии, ею и живу.

— Неужели твоя фирма подбирает и продает бракованные слябы, стальные чушки?

— Я бы всем писателям, таким, как ты, поотрезал языки. Посему предупреждаю, мой бизнес вполне легален, законен, моя фирма официально зарегистрирована в министерстве финансов и в администрации области. Не скрою, что имею филиалы в Мариуполе, Старососненске, в Эстонии и Финляндии, Люксембурге и кое-где еще. Это не похвальба, а информация к размышлению. А ты… «по мелочам». — Разинков был явно доволен самим собой, чувствуя себя полностью неуязвимым.

— Простите, гражданин начальник! Вижу, широко шагаешь. А Блювштейн все знает о твоих наполеоновских замыслах? — Как бы ненароком задал я явно провокационный вопрос, однако, и на него Разинков не соизволил ответить.

— И заодно хочу тебя предупредить: не вздумай брыкаться, не раздувай на меня хищные ноздри, как на будущего героя гнусных писаний. Напомню, мой бизнес — законный.

— А если взбрыкну?

— Меньше знаешь — дольше живешь. Взбрыкнешь, плохо тебе придется, — угрюмо буркнул Разинков. — Думаешь, стану нанимать киллера и… Слишком накладно тратить деньги на таких, как ты. Получишь затрещину от местных властей, земля будет гореть у тебя под ногами.

— От властей? Ничего не понимаю.

— Власти тоже жить хотят. Они дорожат крутыми бизнесменами.

— Получаю на лапу? — Я чувствовал, что молочу кулаками воздух, у Разинкова на все мои подковырки был готов вполне резонный ответ.

— Ты, как жалкий рыбачок, вылавливаешь жареные факты, как окуньков с пальчик. Я исправно и честно плачу налоги в бюджет, по мере сил поддерживаю фонды милосердия, раз в квартал вношу деньги на восстановление храмов.

— Замаливаешь грехи, но… я хотел тебя спросить, босс: раз наши клиенты хотят развернуть скупку цветных металлов, то… с черными металлами, наверное, придется притормозить? Жаль, у тебя, чувствую, наезжена колея. И я… я тоже мог бы тебе пригодиться. — В какой-то момент я ужаснулся самому себе: фантазия, тяга к авантюрам могла завести еще дальше, в самые дебри темного царства, из которого можно вернуться только в гробу. Однако остановиться я уже не мог, по-русски полагаясь на «авось». Да, в этот момент мне очень пригодилась информация, услышанная на Мертвом море.

— Ты все больше и больше удивляешь меня, господин писака! Я начинаю проникаться к тебе уважением. Не доверием, нет, пока уважением! — Разинков плеснул себе в стакан «посольской», сглотнул разом, покашлял, прочищая горло.

— Я вообще плохо представляю твой бизнес, — откровенно признался я. — Как это можно открыто продавать наш знаменитый металл за рубеж? Тем более тебе, человеку, который сам начинал со сталевара.

— Рыночные отношения, — спокойно ответил Разинков. — Ладно, я прочту тебе маленькую лекцию, как возможному будущему компаньону.

— Я весь — внимание! — Снова мне захотелось прервать хозяина, встать, уйти, но что-то остановило меня. Да и какому журналисту не хочется раскопать что-нибудь эдакое?

— За последние два года, дорогой писака, российские власти здорово потрепали контрабандистов, работающих по металлу и сырью, а это привело к удорожанию металла на Лондонской сырьевой бирже вдвое.

— И твоей фирме это на руку?

— Правильно. Я не контрабандист, не жалкий фраеришка, я не пешка, даже не королева, а за шиворот милиция берет обычно мелкую сошку, для счета, ей самое место за решеткой, чтобы порядочным деятелям работать не мешала. — Разинков цинично улыбался, бросал вызов, ждал, когда я, наконец, раскрою карты. Он был хитрый мужик. — Ну, все понял?

— Чувствуется, за плечами партийная школа: многообещающая речь, а конкретно ни хрена не поймешь. А я, журналист старый, мне нужно докопаться до сути, до сердцевины. Меня теперь можешь не бояться, ради любопытства расскажи, как действуют такие фирмы, как твоя? — Зная характер Разинкова, его слабость покрасоваться, выпятить свою персону, надеялся, что он все-таки «расколется». И не ошибся.

— Все гениальное — просто, — попытался отшутиться Разинков, — главное — чтить законы страны, в которой живешь, регулярно платить налоги.

— Нет, я все-таки пойду, — снова попытался я встать. Разинков на сей раз не «заводился». — Слушать твой детский лепет на лужайке мне, честное слово, некогда.

— Сядь, коль пришел! — Сильной рукой хозяин, буквально, вдавил меня в кресло, его интерес к моей персоне разгорался. — Я просто покупаю металл и перепродаю заграничным фирмам. Раньше это называлось спекуляцией, а нынче… предпринимательством. Усек?

— И получаешь хорошие бабки? Ты же не филантроп, ты — человек бизнеса.

— Вполне естественно. — Разинков встал, навис надо мной черной глыбой. — Желаешь, прочту маленькую лекцию о технологии моего бизнеса?

— Желаю.

— Внутри России сбыта металла почти нет. Заводы стоят. Приходится «толкать» прокат и слябы за рубеж. Тут-то и начинается хитрая петрушка. Капиталисты за бугром быстро смекнули, что выгоднее покупать по дешевке металл у России, чем производить самим. У них сейчас в цехах Сталлоне и Шварценегер боевики снимают, а мы… жалкие фраера, на все готовы, лишь бы выжить, лишь бы нашу сталь покупали за гроши. Квоты устанавливают, нормы, цены. Маленькая Словения получает квоты вдвое больше, чем огромная Россия.

Не выдержав, я потянул из кармана блокнот. Рассказ Разинкова становился интересным, но хозяин показал мне огромный кулак. Пришлось спрятать блокнот.

— Пользуются ловкачи бедственным положением России. А тут еще Украина, моя ридна сторона, перебивает нас, еще дешевле продает металл, чтобы выжить. Во, брат писака, когда для капиталистов наступил «золотой век».

— И твоя фирма тут как тут, посредники, помогаете грабить Россию.

— Чушь! Мы заботимся сами о себе, как и все сегодня. Раньше в песнях пели: думай сначала о Родине, а потом о себе, а теперь… Но и у меня хлеб не медом мазан. Без царя в голове вмиг обанкротишься. Проясню мысль: чтобы вывезти металл, нужно давать направо и налево. Берут все: милиция, железная дорога, прокуратура, таможня, но это — цветочки. Металл нужно доставить в порты Калининграда. А это значит, что следует везти его через Прибалтику. Улавливаешь? По глазам вижу, не улавливаешь. Здесь-то и начинается детектив. Во время транзита состава через Прибалтику часть моего груза бесследно исчезает. И это меня не огорчает, наоборот.

Я невольно затаил дыхание. Таинственная завеса, о которой столько слухов, но ничего конкретного. Исчезают, улетучиваются эшелоны с металлом, и Разинкова это радует. Колоссальная афера. А мне… не спугнуть бы хозяина, не переиграть бы.

— Не пыжься, все равно не поймешь наши гениальные ходы. Кстати, ты не задумывался, писака, отчего Эстония, не имея сырьевых запасов, вышла на первое место в мире по продаже цветных и черных металлов? Эх, ты! А еще взялся за сочинение криминальных романов, разве можно делать дело, когда слышишь звон, да не знаешь где он? Откуда взяться металлу в Эстонии?

— Пути Господни и пути криминала неисповедимы! — ушел я от ответа.

— Злословишь, потому, как в нищете живешь. А, тебе не понять! — Разинков улыбнулся своему, затаенному. — Какая увлекательная штука — бизнес! Не нажива, а деловой бизнес. Если не иметь светлой головы, как у меня, погоришь мгновенно, останешься нищим и убогим, но… не у меня, ты, можно сказать, имеешь дело с уникальным изобретателем.

— С патентом?

— У меня, если хочешь знать, есть шесть патентов на изобретения в области прокатки металла, но это сущая чепуха. Слушай сюда! Пункты назначения моих эшелонов с металлом не знает даже главный железнодорожный диспетчер страны, а я знаю, ибо все они зашифрованы личным кодом, изобретенным вашим покорным слугой. Я сначала код придумал, потом еще раз его перекодировал. Хрена с два кто-нибудь сумеет решить эту головоломку.

— А в данный момент знаете, где что происходит?

— Спрашиваешь! Сегодня к пункту назначения спешат по «зеленой улице» два состава с металлом: из родного Старососненска, из украинского Мариуполя. — Разинков улыбнулся пришедшему на ум каламбуру: «зеленая улица» предоставляет зеленый свет с помощью «зеленых бумажек».

— Не хотите поговорить о Блювштейне? — задал я провокационный вопрос.

— Стоит ли? — насторожился Разинков. — Я, например, точно не знаю, кто он таков на самом деле, какова его настоящая фамилия, каков деловой размах и каковы счета в банках. Зато догадываюсь, сколько крупных металлургических заводов у него в кармане, российских и украинских.

Я прекрасно понимал: Разинков «валяет ваньку», не хочет выглядеть лилипутом перед Гулливером.

— Ты, писака, зря ухмыляешься, — строго и укоризненно проговорил Разинков, разгадал ход моих мыслей, — меня, ежели хочешь знать, всегда потрясает размах афер человека, который называет себя Блювштейном, я завидую ему, но… сие есть тайна за семью печатями. Между нами говоря, контрольный пакет акций нашего комбината, считай, у него в кармане.

— Почему же Блювштейн не желает приехать и взглянуть на свое дополнение к богатству?

— Не пускают! — прищурился Разинков, дивясь моей наивности. — Ныне власть имущие не желают ни с кем делиться деньгами, получая миллиарды, они дружно заслоняют российский пирог от посторонних, на словах защищая общенародное достояние. И для Блювштейна сплели густую паутину — не видно ее, а не прорваться. Он нацелился в прошлом году на собрание акционеров, где хотел лично предъявить права на комбинат, но наши верховоды тоже не дураки, они имеют свои интересы в металлургическом бизнесе. Вот и был спущен тайный приказ: «Блювштейна и его компаньонов в Россию не пускать». Как это органам удалось сделать, даже я, Разинков, не представляю. — Разинков замолчал, наверное, не стоило далее раскрывать карты, рассказывать, как всесильный в мире, но малосильный в Российской неразберихе Блювштейн тайно поручил ему быть соглядатаем при комбинате.

Визит этого чертова писателя сорвал поездку на дачу, расстроил его, поняв, что Блювштейн страхует и его с помощью этого гостя. На даче собрались на мужской разговор высокие гости, чьи имена в городе произносят с боязнью и уважением. Знал бы этот писака, что он, Разинков, очень гордится своей феноменальной памятью, ему не требуется обширная картотека. Вся она зашифрована в собрании сочинений Тургенева. В каждом томе, едва ли не в каждой главе надколота булавкой буква, обозначающая человека, состоящего у него на жаловании, все это были чины, ни одного «пустышки», все действующие…

Выпроводив писателя, Разинков подумал, что, наверное, пора и Банатурского занести в картотеку, рядом с банкирами, прокурорами, киллерами Ион решительно внес шифровую запись в свою картотеку Банатурского, да не куда-нибудь, а рядом с самим Мироном Сидельником.…

Телефонный звонок спугнул приятные мысли. Звонок был междугородний. Выслушав невидимого собеседника, Разинков строго приказал: «Третий вариант — в действие!» и повесил трубку…

* * *

Никто кроме Разинкова не ведал, что происходило по третьему варианту.

«На одном из таможенных терминалов на границе с Эстонией был задержан эшелон с металлом, идущий из Старососненска транзитом через Прибалтику в Калининград. Во время оформления акта на задержание старший контролер, полковник таможни, принял взятку от сопровождающего эшелон неизвестного лица и в этот момент был задержан. Но случилось непредвиденное. Во время ареста раздался взрыв. Сопровождающий груз, а также сотрудники службы безопасности, и таможенники погибли…»

(из газет)

Content

Анатолий Баюканский
Тайна перстня Василаке
Книга первая

СТРАННОЕ ОГРАБЛЕНИЕ

НА КИПР! НА КИПР!

КАРТИНЫ-УБИЙЦЫ

«СЛЕЗАЙ, ПРИЕХАЛИ!»

ВЗРЫВ БУДЕТ ЧЕРЕЗ МЕСЯЦ

КУДА ЭТО Я УГОДИЛ НА СТАРОСТИ ЛЕТ?

«ПОХИЩЕН МЕШОК ВАЛЮТЫ»

УЛИТКА ПОЛЗЕТ ПО ЛЕЗВИЮ БРИТВЫ

ЧУДО-ЖЕНЩИНА

АНТИХРИСТ ПРЕДУПРЕЖДАЕТ

МУЗЫКАНТ УЛЕТАЕТ ДОМОЙ

ОЛЬГА МИХАЙЛОВНА — КРАСА КИПРА

РУССКИЙ «ТУРИСТ». КАК ВАС ТЕПЕРЬ НАЗЫВАТЬ?

ГДЕ СКРИПКА?

ИГЛЫ В ТЕЛЕ ТЕЛЕНКА

КАК НАС УЧИЛ ТОВАРИЩ ЛЕНИН

ВАСЯ-ГРЕК И ВАСИЛЬ

ВАСИЛАКЕ НУЖНО ДОСЬЕ

СОТРУДНИК МОСАДА

РАБОТАЛА БЫ ГОЛОВА

«НАЕЗД» НА ВИЦЕ-ПРЕМЬЕРА

«ШУТКИ КОНЧИЛИСЬ, ДЫЛДА!»

ВСТРЕЧА НА ДОРОГЕ

ЧЕЛОВЕК ПОСТАРЕЛ В КОЛОДЦЕ

ГЛОТОК ВОЛШЕБНОГО НАПИТКА

НА МЕРТВОМ МОРЕ

МЛАДШИЙ БРАТ «ЗОЛОТОЙ РУЧКИ»

ВЫСТРЕЛЫ В НОЧИ

ЩУПАЛЬЦА СПРУТА

ПРО ШАМАНСКОГО СЫНА

ЗДРАВСТВУЙТЕ, ОЛЬГА МИХАЙЛОВНА!

«ЮЛА, БРОСЬ ОРУЖИЕ»

И КРЕМЛЬ НА «ПРОСЛУШКЕ»

ВАСИЛАКЕ НЕ ОБМАНЕШЬ

ТАЙНЫ КИПРСКОГО КЕЙСА

ХУДОЖНИК С ТОГО СВЕТА

МИМО ТАМОЖНИ, ПО «ЗЕЛЕНОМУ КОРИДОРУ»

ДУША ВОЗВРАЩАЕТСЯ НА ЗЕМЛЮ

ПЬЮ ЧАЙ С ГЕНЕРАЛОМ

Я ОСТАЮСЬ НА ЗВЕРОБОЕ

«СПАСИ И СОХРАНИ!»

«ЗДРАВСТВУЙТЕ, ГРАЖДАНИН РАЗИНКОВ!»