Франсуаза Шандернагор

Селена, дочь Клеопатры

Chandernagor F.

Les enfants D’Alexandrie. La reine oubliée

© Éditions Albin Michel, Paris, 2011

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2013

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2013

* * *

Всегда найдется тот, кто будет нас помнить.

Сафо, VII век до н. э.

Глава 1

Хриплый вопль, бульканье крови, отдаленный скрип двери, затем – блеск металла во мраке, и из темноты вдруг появляется солдат.

На затянутой в кожаный браслет левой руке – мокрые следы свежей крови, а под ногтями правой руки кровь уже запеклась. Этот солдат из тех, кто не боится испачкаться. Он работает по старинке, как в прежние времена: распарывает живот, перерезает горло, рубит голову… И с липкими руками выныривает из мрака.

Он рыщет, вынюхивает. Зайдя в темную комнату, направляется прямиком к каменной лестнице, последняя ступенька которой закрыта большим, ярко расписанным холстом…

Спрятавшись под лестницей, дети слышат, как солдат переходит из комнаты в комнату: удары, крики, бряцанье оружия. Вдруг его кулак разрывает холст, рука проникает в дыру и раскрывается, словно паук, а затем совсем рядом с ними лезвие разрезает полотнище. В просвет виден блеск шлема… Дети не понимают речь солдата, когда он отдает приказы, но они понимают, что значат шлем, оружие, кровь: это универсальный язык.

И вскоре тощая девчушка в черном платье выныривает из укрытия. Затем выползает бледный светловолосый мальчик. Самый младший ребенок не шевелится: закрывший глаза и свернувшийся калачиком, он напоминает ежика, забившегося в нору. Солдат хватает его за одежду и поднимает, пытаясь разглядеть. Одной рукой он на весу держит малыша, другой угрожает старшим детям. Безвольно и неподвижно висящий в воздухе мальчик открывает глаза, видит окровавленный кожаный браслет, липкую руку, черные ногти, слипшиеся волосы. Он вопит от ужаса и мочится прямо на солдата. Тот отводит руку и трясет ребенка, чтобы с него стекли последние капли. Мальчик кричит, а великан смеется и начинает снова трясти малыша: это его забавляет. Тогда девочка бросается к брату, несмотря на направленное на нее оружие; она нападает и…

И в этот момент я всегда просыпаюсь. Именно тогда, когда она погибает. Каждую ночь один и тот же кошмар. Каждую ночь этот кровавый солдат.

Я перестала читать страшные истории, я больше не пишу после ужина, я стараюсь ложиться как можно позже, я увеличила дозу снотворного. Все напрасно…

Толпа. А посреди нее кортеж: белые и красные одежды, флаги, на носилках разрисованные, словно святыни, статуи. Процессия?

Коровы украшены цветами. Стадо коз. Музыканты играют на кифарах[1] и кимвалах[2]. И эта пудра шафранового цвета, которая падает на обнаженные руки, смешиваясь с потом… Может быть, это индийская церемония?

Но эти копья, и хартии, и крики? И толпа постоянно движется, порой отступая назад, глядя на вооруженных людей. Демонстрация? Мятеж?

Впереди всех десять связанных мужчин толкают платформу на колесах, где лежит украшенная драгоценностями каменная статуя богини. На заднем плане – второй помост, совсем маленький, на котором сидит, спрятав руки за спину, словно наказанный ученик, мальчик лет пяти или шести. Он неподвижно замер с прилипшими ко лбу кудрями и покрасневшими щеками; вокруг нещадно палит солнце – белое южное солнце. Мальчик тихонько покачивается. За ним пешком идут еще двое детей, гораздо старше его. Два красивых ребенка одинакового роста в длинных одеждах. Девочка и мальчик, брюнетка и блондин, очень похожие. На их шеях – нечто вроде широких золотых ошейников, от которых тянутся две одинаковые цепи, и их концы держат два солдата в шлемах и с кожаными браслетами на запястьях.

Пара детей? Не совсем. Мальчик ведет себя суетливо, наклоняется то влево, то вправо, тем самым причиняя себе боль, поднимает руки и открытыми ладонями тянется к толпе. Девочка идет с высоко поднятой головой, плотно прижав руки к телу. Непреклонная, она смотрит прямо перед собой на лежащую статую и малыша, раскачивающегося на тележке.

На что же в действительности направлен ее взгляд? На руки ребенка. Ведь они связаны у него за спиной! Вот почему он такой послушный: золоченые веревки врезаются в его запястья. Слишком роскошны эти веревки, слишком роскошны!.. К тому же очень жарко. Мальчик утомлен. И поскольку он не может сдвинуться с места, то ложится на бок. Теперь девочке видно его лицо, которое стало пунцовым, сухие и потрескавшиеся губы, она слышит его тяжелое дыхание. И девочка кричит. Кричит в толпу. Потом она поворачивается к следующей за ними упряжке лошадей. К тому, кто держит поводья; там, высоко над головой, она видит только предплечья, разрисованные красным цветом, плавно переходящим в ярко-кровавый. Она взывает к этому разукрашенному мужчине. Взывает к толпе, к солдатам:

– Разве вы не видите, что он сейчас умрет?..

Я кричала:

– Разве вы не видите, что он сейчас умрет? – и просыпалась от собственного крика, потому что это была та самая девочка из кошмара, в котором дети прятались под лестницей. Я в этом уверена.

Я снова выпивала снотворное. Но следующей ночью девочка опять кричала: «Разве вы не видите, что он сейчас умрет?»

Кто были эти люди? Почему они заполонили мои сны?

– Ты медиум, – убеждали меня друзья, когда мы, развлекаясь, вращали стол – сущее ребячество! Но мне было страшно. И теперь я спала с ночником. Я закрывала дверь на щеколду. Но кошмары все равно пробирались в мою комнату. Они проскальзывали под дверью и, оказавшись в спальне, расширялись, заполняя собой пространство, и душили меня…

И снова закованные в цепи дети проникали под мои веки и вставали у меня перед глазами, по-прежнему в сопровождении того же пестрого кортежа. Они только что подошли к подножию холма. Быкам тяжело подниматься по крутой тропинке, вьющейся между двумя каменными склонами к самой вершине. Одни тянут их за рога, другие толкают сзади, заставляя карабкаться вверх. Внизу, на площади, процессия была вынуждена остановиться. Под солнцем. Под палящим солнцем. Теперь светловолосый мальчик и темноволосая девочка стоят прямо за платформой, на которой лежит статуя, но малыш с тележкой исчезли… Куда?

Каменная женщина, находящаяся на подвижной платформе, женщина с огромными стеклянными глазами, покрыта грязью и плевками. Мальчик не смотрит на нее: его взгляд устремлен в сторону толпы, где пожилой мужчина показывает ему движения, призывающие глубоко поклониться и помолиться. Когда старик собирается встать на колени, мальчик пытается сделать то же самое, совсем забыв, что привязан к сестре цепью с ошейником. Девочка упирается и пятится назад, увлекая мальчика за собой, и их взгляды встречаются; в этот миг они ненавидят друг друга… Затем девочка поднимает глаза и смотрит поверх вышитых шерстью флагов, разглядывая громоздящиеся друг на друге красные строения, их коричневую черепицу, деревянные балконы и позолоченные колонны. Она знает, что больше никогда их не увидит, потому что умрет внизу крутого склона: в густой тени уже ждет мужчина, чтобы развязать ее и убить. Но прежде он бросит ее в подвал, так как в этой стране девственниц казнят не сразу: их сначала насилуют, чтобы затем с полным правом задушить. Ей сказали, что они сделают это быстро, она должна просто раздвинуть ноги и не сопротивляться:

– Тебе не будет больно. Долго…

Вскакиваю в ужасе, просыпаюсь. Незнакомая девочка звала меня на помощь каждую ночь. Но где ее искать? Как спасти?

– Начните записывать ваши сны в блокнот, – посоветовал мне психиатр, у которого я консультировалась.

И я записывала. Понемногу мои воспоминания становились яснее, я словно пересматривала фильм и прокручивала пленку с фонограммой. В моих первых кошмарах никто не говорил. Но в последнем я что-то слышала; когда проходил кортеж, один мужчина из толпы выкрикивал имена «Базиль, Леа» или «Василиса» (разве они русские, эти индийцы?). Мужчина также кричал «Базиль, Леон», потом «Регин» или «Регина». Возможно, он звал детей? Но почему было четыре женских имени, тогда как я видела только одну девочку?

– Базиль-Леон, Базиль-Леа, Регина… Базиль-Леа, а если это… Неужели это basiléia? – воскликнула одна моя эрудированная подруга, которой я поведала свои тревоги. – Слова, которые ты слышишь, – не имена: basiléôn Basiléia (по-гречески) и regum Regina (по-латыни) переводятся как «Царица царей». Потрясающе! По ночам ты видишь сны на древнегреческом… Но в чем ты можешь быть уверена, так это в том, что если все вокруг говорят на языке Гомера, то эта малышка давно покинула наш мир. И уже не нуждается в твоей помощи!

Моя подруга ошибалась. У мертвых тоже есть свои страхи: они боятся быть забытыми. Меня часто осаждают призраки, заставляя их услышать. Эти люди, жившие «до», воспоминания о которых переполняют меня, прочно обосновались в моей жизни, и они не исчезнут до тех пор, пока я их не узнаю, не выслушаю, не пойму и не расскажу о них.

Кем же была эта таинственная Царица царей? Древняя история оставила память о Царе царей, императоре Персии, но остался ли след Царицы царей? Семирамида? Зенобия?[3] Впрочем, как можно соотнести это благородное звание с маленькой загнанной пленницей – если только это не было иронией, как, к примеру, в случае с распятым Христом, которого называли «Царь Иудейский»…

Одна моя подруга-эллинистка, порывшись в нескольких рукописях, пришла мне на помощь:

– Эврика! «Царица царей», basiléôn Basiléia, – титул, который Марк Антоний дал Клеопатре в тот день, когда, находясь в Александрии, разделил Восток на царства, чтобы подарить своим детям. Ведь у великой египтянки, – поведала она мне, – было четверо детей: один от Цезаря и трое от Антония. Конечно, о детях Клеопатры никогда не вспоминают, ведь многодетная мать – это так непопулярно!.. Но представь себе, что среди этих четверых была одна девочка, и твой сон мог быть реальностью, исторической реальностью! Есть только маленькая деталь: насколько я знаю, после победы Римской империи все дети Клеопатры были казнены в совсем юном возрасте.

Марк Антоний и Клеопатра. Император и Царица царей. Легендарная пара. И плодовитая. Моя подруга была права: у них действительно имелась дочь.

Египетская царица, во всем отличавшаяся от других, родила прекрасных близнецов, мальчика и девочку, которых назвали Александр и Клеопатра, а позже дали вторые имена Гелиос и Селена, что означает «Солнце» и «Луна». Два небесных светила – Гелиос, безусловно светловолосый, и Селена, темноволосая, как ночь. У чудесных близнецов уже был старший брат Цезарион, а позднее появился младший, Птолемей. Юные принцы были воспитаны в пурпуре и ладане царского двора, этом Запретном городе Александрии. Цари двух, шести и двенадцати лет. Эфемерные принцы мнимого королевства играли в кубики и кости на террасе дворца. Они были такими хрупкими и юными, когда их жизнь оборвалась…

«И убили всех?»

Да, одних в Египте, остальных в Италии. Всех детей, кроме одного, как уверяют историки, – Клеопатры Селены.

По-видимому, я могла натолкнуться на эту «выжившую» в какой-нибудь книге много лет назад, даже не запомнив, что я о ней читала. Селена…

Сегодня она вернулась. Сиротка без памяти, принцесса без королевства. Блуждающая по ночным коридорам, вслепую ищущая свой дом, братьев, родителей. Она вернулась, чтобы я воскресила забытый мир и развеяла пепел. Хотела ли она, чтобы я разгребла руины, разогнала тени, собрала воедино ее слова? Потребует ли она, чтобы я рассказала ее историю, дала ей жизнь, «влила в нее свою кровь»? Итак, снова браслеты принцессы соскользнут с ее обнаженных рук и золотое пламя заблестит на вершине маяка, как корона. Она снова позовет…

Трава под пеплом уже не казалась такой черной. Угасшее небо снова зажигало над морем свои огни… Мертвые просят только о том, чтобы их помнили.

Глава 2

В те времена мир был совсем молод, и Александрия считалась самым крупным городом в мире. В известном на то время мире, конечно. Но эта известная грекам Ойкумена[4] была не такой уж маленькой: в дни жизни Селены она простиралась от Северного моря к Эфиопии и от берегов Ирландии до острова Цейлон.

Кроме того, древние предполагали, что далеко на востоке находилась таинственная «Страна шелка», благословенный богами край, где ценные клубки ниток росли прямо на деревьях, словно фрукты. Но ни один сирийский караван, ни один парфянский торговец не смог одолеть путь в страну «шелковых фруктов»: от рынка к рынку, от обмена к обмену эта дорога терялась где-то в пустынях Азии.

Что касается южных стран, о существовании которых догадывались по отрогам горных хребтов Эритреи и Атласских гор, то благодаря надежному источнику было достоверно известно, что там жили одноногие пожиратели камней, безголовые люди, рот которых открывался прямо из груди, а также сатиры с козлиным телом, и никто из здравомыслящих людей не имел ни малейшего желания с ними столкнуться.

Во всяком случае они были убеждены – в самом деле убеждены, – что земля круглая (греческие ученые это доказали), но при этом так же твердо они знали и то, что земной шар всегда неподвижен, и солнце, вращаясь, освещает только его половину: этакий обитаемый остров, населенный людьми, с двумя внутренними морями – Черным и Средиземным. Все остальное пространство, по их мнению, было покрыто великим Океаном, который, возможно, представлял собой нечто вроде ада, поскольку там пропадали и шли ко дну корабли…

В том мире света, стабильности и развитой навигации Александрия была самым большим городом – намного крупнее и населеннее, чем Рим и Афины, Антиохия[5] и Дамаск, Родос, Эфес или Пергам[6]. Это был современный город с улицами и каналами, построенными под прямым углом, город, ставший произведением искусства, находившийся на границе моря и пустыни, все богатство которого прибывало через порт, а красота заключалась в творениях человека. Расположенный у самой бухты, «Сверкающей», как называли ее путешественники, город ослеплял своей белизной: низкие белые дома, террасы из светлого камня, алебастровые колонны, вымощенные мрамором улицы и огромный белый маяк[7], «самый высокий в мире», возвышающийся, будто гигантский рулевой среди волн.

Напротив острова с маяком располагался Царский квартал, занимающий почти четверть столицы: всю северо-восточную часть города и холм у залива. Эта возвышенность, мыс Локиас, защищенная с одной стороны морем, а с другой, южной, – крепостной стеной, была в некотором роде городом в городе, со своим личным портом и храмами. На этом высоком отроге, который было легко оборонять, греческие предки Селены возвели дворцы, расположенные чуть ли не друг на друге. Полуостров оказался настолько застроен, что вскоре вокруг первоначально сооруженного старого ограждения пришлось разбить широкий огороженный участок вплоть до башни Сома, где в хрустальном гробу покоилось забальзамированное тело Александра Великого. Этот сад «святых тел» внутри дворца тоже вскоре стал переполненным, поскольку каждый фараон возводил там свой собственный мавзолей, всегда шире и выше, чем у предшественника, словно достаточно было встать на цыпочки, чтобы превзойти величие обожествленного конкурента.

Между дворцом и гробницами, между Локиасом и Сомом царские династии оборудовали «сокровищницу знаний»: самую большую в мире библиотеку, где хранилось свыше семисот тысяч книг; знаменитый ботанический сад; обсерваторию; два зверинца и зоопарк с экзотическими животными, а также Музеум[8] для ведущих ученых. С самого раннего возраста принцев заставляли часто посещать эти места, обучаться, общаться с их обитателями, а также учиться всех приручать: обезьяны были самыми послушными, крокодилы и философы – самыми опасными, математики занимали середину.

– А ты, Птолемей, кого будешь коллекционировать, когда вырастешь? Львов? Софистов? Или архитекторов?

На протяжении последних трех веков все царские дети рождались на мысе Локиас, и близнецы не стали исключением. Их мать на несколько месяцев отсрочила запланированный переезд, хотя давно уже решила поселиться за пределами Царского квартала, на небольшом острове Антиродос, находившемся посреди залива; уже больше двух веков эта «земля обетованная» принадлежала царским династиям. Клеопатра расширила антиродосский дворец и обустроила в нем летнюю резиденцию в надежде принять там Марка Антония. Если он вернется…

Он обязательно должен был вернуться. Покинув свою беременную любовницу, генералиссимус помчался на подмогу Финикии, а затем отправился в Рим, где узнал, что стал вдовцом: умерла его жена Фульвия. Не долго думая, он сразу же вступил в брак с Октавией, тоже вдовой, но очень молодой, о которой говорили, что она была красивой и нежной, но главным ее достоинством являлось то, что она приходилась сестрой опасному союзнику, молодому Октавиану…

Клеопатра была слишком занята политикой, чтобы переживать по поводу этого брака, хотя порой и задумывалась о том, что Антоний мог бы ей об этом сообщить. Может, даже спросить совета? Нет, не нужно к этому возвращаться. В любом случае она уже привыкла рожать на свет внебрачных детей. Ее старший сын, семилетний Птолемей Цезарь, называемый Цезарионом, был ребенком покойного Юлия Цезаря – и это не помешало ему участвовать, несмотря на незаконнорожденность, в официальных мероприятиях, где он проявил себя как будущий правитель Египта. Дети Клеопатры получили свою законность от самой Клеопатры, и этого было более чем достаточно: благородства и славы ей не занимать. Разве она не являлась потомком двоюродной сестры Александра Великого и двух его самых близких спутников, Птолемея и Селевка, один из которых стал царем Египта, а второй – Сирии и Вавилона? Ее македонские предки владели половиной мира, от Ливии до Индии. Что еще можно было добавить к такой знаменитой крови – «признание отцовства» какого-то римлянина?

Благодаря Олимпу, своему врачу-греку, Царица выносила близнецов полный срок. Они появились на свет в начале зимы, в Синем дворце, расположенном на самой окраине мыса. С трех сторон дворец был окружен морем, и доступ к нему защищали рифы, поэтому он не нуждался в дополнительном укреплении. По всему периметру здание опоясывали террасы, и когда морской бриз надувал тенты над ними, казалось, что на краю мыса Локиас, в «носовой части» Александрии, дворец приготовился поднять якорь.

Может быть, цари назвали этот каменный корабль «Синим дворцом» из-за того, что он находился так близко к морю? Скорее всего нет, так как в те времена греки не считали море синим: они видели его зеленым или фиолетовым (цвета вина, как говорил Гомер), но синим – никогда.

Наверняка дворец получил свое название благодаря стеклянной мозаике, украшавшей пышные залы. Чисто египетский декор: местные жители, на которых греческие поселенцы смотрели свысока, лучше владели непростым ремеслом приготовления синего цвета. Используя сложную технологию на основе меди, они умели придать мозаике и эмали оттенок павлиньего пера, сапфира или лазури. Они считали, что это был цвет счастья, и богатые горожане украшали им не только дома, но и тела. Они добавляли его повсюду, ведь ярко-синий отпугивал смерть. Родиться в окружении этого цвета, как в случае с близнецами Царицы, открыть глаза и увидеть вокруг синеву было лучшим предзнаменованием. Астрономы Музеума, призванные на помощь священнослужителям, подтвердили это предположение, и спустя два месяца Клеопатра покинула старый дворец и переехала на обновленный Антиродос, остров Большого порта. Она взяла с собой Цезариона, но новорожденных оставила на мысе Локиас, так как врач Олимп утверждал, что синий цвет полезнее для их здоровья.

Глава 3

Близнецы росли в благодатной тени царского дворца. Когда они выходили на солнечный свет, то всегда зажмуривались от слепящего сияния разбивающихся о рифы волн: у них были слишком светлые глаза. Кормилицы и домашние рабы привыкли дожидаться темноты.

Летом ночи в Александрии были мягкими, воздух не обладал такой высокой влажностью, как днем. Пар, поднимавшийся с моря и озера в полдень, к вечеру рассеивался, дышать становилось легче, и благодаря маяку террасы старого дворца хорошо освещались даже в безлунные ночи. Синий дворец располагался так близко к маяку, как ни одно другое здание: они стояли друг напротив друга, каждый на своей скале, по обеим сторонам узкой бухты Большого порта. На высоте ста двадцати метров над городом горел огонь, вечным пламенем освещая колоннады мыса Локиас, перед тем как мигнуть дальней звездой для заблудившихся кораблей. В то время как мерцающий свет масляной лампы едва рассеивал темноту даже в маленькой комнате, дети Клеопатры имели счастливую возможность играть на террасах далеко за полночь: на закате солнце богов сменялось солнцем людей.

Проходили месяцы. Их глаза, которые няни подводили черным карандашом, в конце концов привыкли к солнечному свету, к пыли, к раскаленному добела обжигающему морю: веки стали толще, зрачки потемнели. К огромному облегчению кормилиц, которые побаивались, что у принцев Египта радужная оболочка будет светлой, как у северных варваров, глаза мальчика стали бронзово-зелеными, а глаза девочки – золотисто-коричневыми, оттенка топаза. Безусловно, их кожа всегда будет белой и Александр останется светловолосым, но кроме этого во внешности детей не имелось ничего, что могло бы поставить под сомнение их греческое происхождение или стать причиной того, что их сочли бы недостойными править Египтом.

Все, что осталось в воспоминаниях Александра и его сестры о раннем детстве, – это запах ночи и игры на террасах в свете маяка.

Лето. Девочке два с половиной года. Она говорила уже достаточно хорошо, но не настолько рассудительно, как полагалось. Однажды вечером она убежала от присматривавшей за ней служанки, и ее стали искать, потому что близилась ночь. Кормилица Сиприс с криками бегала по всем внутренним комнатам и темным, словно могилы, дворикам, по очереди взывая к богу Серапису, всемогущему покровителю Александрии, к спасительнице Исиде, «мадонне с младенцем», к Исиде «с десятью тысячами имен, морской звезде, женщине-богине, матери-спасительнице». Однако найти принцессу не удавалось. Солдаты, которым было велено ее охранять, решили в свете маяка осмотреть крытые галереи вдоль моря; они шагали взад и вперед по террасам, затем с факелами в руках отважились пройти по узкой дамбе и даже спуститься к скалам у подножия гор.

Няня звала снова и снова:

– Моя сладкая, мой мед, моя маленькая куропатка… Где ты спряталась, мой скарабей? Не бойся, золотая голубка. Отзовись, ответь своей Сиприс!

Очень далеко, у вершины дворца, в самом конце дамбы, один ливийский солдат наконец обнаружил одежду, брошенную у подножия статуи основателя династии, Птолемея Сотера, изображенного в наряде фараона. Позади этого каменного памятника на земле лежала малышка с распростертыми руками. Мертвая? Нет, она смотрела на позолоченное пламенем маяка небо, а рукой поглаживала сохранившие тепло дня плиты мостовой, чтобы потом отдать это тепло звездам. О стране, в которой жила, она знала только то, что в полдень небо наполнялось острыми и пронизывающими насквозь зубами, а ночью – глазами: там, вверху, сияли, словно кошачьи глаза, небесные светила.

Солдат поднял ребенка и принялся бранить ее:

– Ты во что играешь, маленький скорпион? Ты забавляешься, в то время как мы места себе не находим! Ах ты, порочный книжник, дочь Сета[9]!

Дочь Сета – типичное оскорбление. Даже хуже; назвать царскую дочь дочерью дьявола и «порочным книжником» означало прямо оскорбить Ее величество… Но солдат, переполненный эмоциями, оттого что все-таки нашел принцессу, не выбирал выражения, в то время как малышка, решительно упираясь и царапаясь о кольчугу, высвободилась из его рук, соскользнула на землю и, по-прежнему нагая, снова легла на мостовую. Она вытянулась, потом свернулась в клубок и стала щеками, ногами и ладонями тереться о теплый камень.

– Зачем ты это делаешь? – спросил удивленный ливиец.

– Хороший камень, – прошептала девочка и добавила так, словно раскрывала секрет: – Камень ласкает, он утешает меня теплом.

Лежа в свете маяка, будто в колыбели, принцесса больше не пыталась понять, то ли она оживляла мрамор, то ли сама превращалась в камень.

Следует признать, что у Царицы не хватало времени на заботу и ласки. С момента рождения близнецов она видела их едва ли раз шесть, да и то мимоходом. Теперь, живя во дворце на острове Антиродос, она приезжала на «континент» только по случаю церемоний, посвященных почестям и приношениям Исиде Локиас, которые проводились в храме на территории дворца Тысячи Колонн, а также на празднование дня рождения своего первого любовника Цезаря, которому она возвела небольшой храм рядом с Ботаническим садом, и для встреч с иностранными послами, которые, согласно обычаю, проходили в зале судебных заседаний в одном из «внутренних» дворцов (то есть расположенных на самом мысе Локиас, в отличие от тех, которые были построены последними правителями за пределами прежней царской территории).

Когда Царица прибывала с острова, высаживаясь на берег в собственном порту со всей своей свитой, она всегда торопилась. И речи не могло быть о том, чтобы зайти в Синий дворец, слишком удаленный от центра. Впрочем, она знала, что ее дети в безопасности: их защищают скалы, им светит маяк, плохой воздух ветер уносит в сторону, а синий цвет оберегает их здоровье…

Время от времени она просила приводить молодых принца и принцессу туда, где пролегал ее путь, – под колоннаду храма или на набережную Царского порта. В эти дни Сиприс и Таус, кипрская и фиванская кормилицы, наряжали малышей – безусловно, на египетский манер: темной краской для бровей рисовали на веках двойную линию, на щеки накладывали румяна, волосы смазывали ароматным маслом и надевали на их руки, шеи и лодыжки амулеты из лазурита. Царица, ее камердинер, охрана, секретари, слуги с опахалами – все на мгновение останавливались и смотрели на них сверху вниз. Клеопатра разглядывала детей с такой тщательностью, словно изучала свитки казначейских счетов своего царства.

– Почему у моего сына на лице лишай?

– Это ожоги от солнца, госпожа.

Она поворачивалась к секретарям:

– Пусть пригласят моего лекаря. И пошлите Менкеса нарисовать на всех стенах комнаты принца глаз Гора[10]. Запишите!

Или же:

– Я полагаю, что моя дочь чересчур худа…

– Она мало ест, госпожа.

– Почему?

– Грустит. Сколько я ей прислуживаю, столько она грустит.

– Запишите: пусть мой управляющий пошлет принцессе шимпанзе из моего зверинца. И я требую немедленно поменять повара! Новый повар будет готовить ей фруктовое пюре из фиников, печеный инжир, сердцевину лотоса и варенье из цитрона. Пока моя дочь еще слишком мала, чтобы оценить нильскую черепаху или жареное мясо гиены.

Затем она быстро удалялась, иногда погладив кого-то из детей по щеке, но никогда не по голове: она питала отвращение к блестящим от масла волосам, от которых оставались жирные пятна на руках.

Кормилицы боялись таких осмотров и передали свои страхи близнецам. Дети каменели перед этой величественной незнакомкой, увешанной драгоценностями, с огромным париком из косичек, на котором возвышалась священная кобра. Они точно знали, что стояли перед Царицей, почти богиней, но даже не подозревали, что она была их матерью. Впрочем, понятия «папа», «мама», «родители» не имели для них смысла: это были слова, которых они никогда не слышали, и люди, которых они никогда не видели. Фактически о семье они знали только как о фратрии[11]: «брат», «сестра».

– Александр – это мой брат, – говорила девочка.

– Да, Птолемей Цезарь тоже, – отвечала кормилица.

– Его зовут не Птолемей, – возражала девочка. – Его зовут Цезарион.

– Как хочешь…

– И Александр мне менее родной брат, чем Цезарион.

– Да нет же, наоборот.

– Няня, ты врешь! Цезарион мне больше брат, потому что он станет моим мужем!

Сиприс только вздыхала: как объяснить это ребенку? Жизнь царей настолько сложна! В самом деле, если ничего не изменится, то Цезарион, греческий наследник фараонов, должен будет жениться на принцессе. Однако для малышки он был братом только наполовину, поэтому брак с Александром стал бы самым настоящим кровосмешением с целью создания более «качественной» династии. По крайней мере именно так полагали обе кормилицы, которые втайне от всех это обсуждали и лелеяли мечту поженить между собой близнецов; по их мнению, следовало подчиняться воле богов: разве не для того они послали Царице эту прекрасную пару, чтобы мальчик и девочка вместе заняли трон? К тому же Исида и Осирис[12] тоже были близнецами и на своем примере доказали, что занимались любовью в утробе матери еще до рождения. Существовала ли когда-нибудь после них еще одна такая же прекрасно созданная друг для друга пара?

– Даже не мечтай, – говорила Сиприс своей подруге. – Сын Цезаря чувствует себя хорошо.

– Его чертова нянька держит ухо востро! – добавляла Таус. – Мне кажется, что каждые полгода она преподносит в дар лающему Анубису[13] мумию собаки, чтобы тот выслеживал врагов ее «малыша»… Ты представляешь себе, какие это затраты! А «малыш»-то зорко следит за твоей воспитанницей. О, можно сказать, что он опекает свою невесту!

Цезариону было десять лет, и, по правде говоря, он отслеживал каждый жест и взгляд только одной женщины – своей матери. Она была единственной, кого он оберегал: «Не простудись», «Отдохни». В сущности, только он ее и поддерживал, так как знал, что ей даже не с кем было поговорить. Именно со дня убийства Цезаря, когда Цезариону было всего три года, она стала свободно рассуждать в его присутствии и подолгу с ним беседовать. Чтобы понимать ее, ему пришлось быстро повзрослеть, и он никогда не играл так, как играли эти близнецы, ведь мать очень в нем нуждалась!

Цезарион был ее единомышленником, а также ее алиби. По закону править в Египте могла только одна пара (мужчина и женщина), как Исида и Осирис. Но у Царицы больше не было братьев: одного Цезарь убил на войне, а другого она сама была вынуждена казнить за заговор. К тому же у нее больше не было мужа. Стало быть, она могла царствовать только благодаря сыну и во имя сына, независимо от того, внебрачный он или нет. Цезарион отличался незаурядным умом, но даже не подозревал, что в этом отношении он был просто необходим Царице. До тех пор, пока на свет не появился Александр…

Перед Цезарионом слуги близнецов падали ниц, так же как перед самой Клеопатрой. Затем они стремились ему угодить: желает ли наследник престола, чтобы ему подали кресло, зонт от солнца, веер, что-нибудь выпить или позвали музыкантов? Всегда происходило одно и то же: как только он появлялся, все опускались на одно колено и замирали в поклоне, даже министр и диоисет[14] – главный из них, даже знаменитости Музеума. Он считал, что все дело в почтении к его титулу, и не догадывался, что от него, рано повзрослевшего мальчика, исходила поразительная значительность, непреклонный авторитет, которому не мог противостоять ни один взрослый: безусловно, его боялись, но в то же время боялись и за него. Смесь чувств, вызывающая в каждом чрезмерную услужливость.

Коротким движением руки Цезарион разгонял толпу слуг, словно назойливых мух. Он хотел побыть наедине с близнецами. Ему всегда нравилось наблюдать, как они болтают, но особенно – предугадывать их желания и предвидеть их поведение. Разве его отец не делал то же самое?

Когда он приходил на террасу, где играли дети, девочка сразу же бросала свою куклу из слоновой кости и в знак покорности склоняла голову или опускала глаза. После того как наследник престола благосклонно протягивал к ней руки, она, смеясь, бежала ему навстречу. Однако Александру не нравилось прерывать игры по пустякам, и он не спешил бросать свою лошадку на колесах или юлу. В таких случаях старший брат был вынужден призывать его к послушанию, возмущенно думая при этом: «Поведение этих детей определенно оставляет желать лучшего!»

Поскольку у близнецов пока не было воспитателя, Цезарион решил обучить их некоторым вещам – цифрам, например. В один из дней он принес три игральные кости из серпентина и деревянный конус, чтобы научить их считать.

– Один, два, четыре, шесть, – объяснял он, показывая точки на гранях кубика.

В таких случаях, забыв о правилах, он без колебаний садился рядом с ними на пол, что являлось для него признаком дружеского расположения. Неужели девочка была этим тронута? Чувствовалось, что она стремилась доставить ему удовольствие: сосредотачивалась, хмурила брови, задерживала дыхание… Но когда он показывал ей на точку, означающую одно очко, ее постигала неудача.

– Четыре-два-шесть, – выпаливала она на одном дыхании. И повторяла: «четыре-два-шесть», какая бы ни была сторона кости, каждый раз боясь вздохнуть, когда он ее спрашивал. И он снова начинал объяснять… Но все было напрасно, по-прежнему звучало: «Четыре-два-шесть!» В конце концов, заметив раздражение принца, она начинала запинаться, пугаться, что-то бормотать, огорченная, что разочаровала его. А он, в свою очередь, чувствовал досаду, что не сумел скрыть этого разочарования. Отличный результат! Что касается Александра, то он даже не взглянул на кости и ничегошеньки не повторил, так как был увлечен ловлей кузнечика с помощью конуса.

В конце концов Цезарион сдался и положил три кости из зеленого камня в стакан, но вдруг, словно охваченный вдохновением, начал трясти его и делал это так долго, будто собирался бросить кости. Ага, на этот раз у него получилось привлечь внимание! Малыши обожали этот шум, они радостно вскрикнули и попросили его еще погреметь, и он снова стал трясти кости. «Еще! Еще!» Внезапно Александр в крайнем возбуждении бросился к старшему брату и попытался вырвать у него стакан. Он тоже хотел попробовать: «И я! И я!» Но Цезарион мгновенно выхватил стакан и стукнул его по пальцам:

– Не воображай, что когда-нибудь я позволю тебе что-нибудь у меня украсть!

И чтобы досадить юному захватчику, он протянул кости сестре. Девочка замерла в нерешительности. Тогда Цезарион стал настаивать:

– Бери же! Я дарю их тебе. Возьми, Клеопатра.

Впервые ее назвали этим именем, и она даже не была уверена, что обращались именно к ней.

– Клеопатра, теперь эти кости принадлежат тебе. Поверь, они очень красивы, и стакан тоже: он сделан из редкого дерева – мавретанской туи… Знаешь ли ты, где находится Мавретания[15]?

Она оглянулась вокруг, как будто Мавретания могла спрятаться за колоннами. Затем покачала головой.

– Я расскажу тебе о многих странах: об Африке, Италии, Германии… Ты будешь помнить, что этот стакан привезен издалека? Дальше, чем река Нил?.. Хорошенько его береги, это мой подарок.

Взволнованная, она взяла стакан двумя руками и неловко засунула его за пояс платья. Она чувствовала смущение, смешанное с восторгом, от этого неожиданно приобретенного тройного богатства: стакана, Мавретании и «Клеопатры».

До сегодняшнего дня она думала, что у нее не было другого имени, кроме маленькой куропатки или медовой голубки, когда она была послушной, и дрянного шакала, когда она вела себя плохо. Ведь из-за того, что ее звали так же, как Царицу, нянечки никогда не решались сказать ей: «А ну-ка, Клеопатра, подойди ко мне, сейчас я задам тебе трепку!» Они предпочитали не называть ее и принцессой, поэтому обходились многочисленными названиями птиц или сюсюканьями – целым собранием имен всевозможных животных, среди которых был даже крокодил… Сам Цезарион ее так называл.

Но когда его не было, когда он надолго уезжал в Мемфис, куда мать отправляла его учиться египетскому диалекту у местных жителей и поклоняться богам с бычьими головами, когда Цезарион не жил в Синем дворце Царского квартала, – она снова становилась маленькой принцессой без отца, без матери и без имени. Ящерицей на камнях, облаком на пасмурном небе.

Глава 4

Обстановка изменилась: детям по три с половиной года, их вещи упакованы, потому что Царица вместе с ними отбывала в Сирию.

Наступил переломный момент в жизни маленькой девочки, ведь это путешествие отлучит ее от груди кормилицы, от синевы мозаики и позолоченного неба и подарит то, чего ей так не хватало: непохожесть на других, а также боль, которую не почувствует ее брат-близнец, и привилегии, которые он с ней не разделит. Она внезапно ощутит свою неповторимость, поверит в собственную исключительность, она будет становиться и в конце концов станет Селеной. Ей предстояло настоящее рождение.

Но в тот момент, находясь на палубе корабля, она по-прежнему была только безымянной личинкой, зародышем маленькой девочки, едва вышедшей из пеленок, свернувшимся клубочком страдающим телом, которое плакало, кашляло, шмыгало носом, требовало Сиприс и чувствовало тошноту. Как только царские галеры достигли берегов Иудеи, ей стало холодно: постоянно шел дождь, пронизывающий насквозь ледяной дождь. Вопреки обыкновению, Царица с детьми села на корабль в самый разгар зимы. Обычно с октября по март суда стояли в порту: жители Средиземноморья, опасаясь неистовых штормов, объявляли о прекращении навигации в неблагоприятный сезон и снова торжественно «открывали» море с первыми погожими днями. Но Клеопатра хорошо переносила качку, потому что часто и помногу путешествовала, да к тому же ничего не боялась. Разумеется, она не была безрассудной, однако необходимость постоянно торопиться и делать сотни дел, как Цезарь, привела к тому, что Царица стала фаталисткой. Неужели после четырех лет молчания и забвения Марк Антоний вызвал ее к себе? Бросая вызов волнам, ветру и богам, она отправилась к нему, ведь от этого зависела судьба ее царства.

Потому что Египет был легкой добычей. Богатый и древний, но обескровленный, он утратил присоединенные греческими царями колонии, перестав быть могучей империей; даже Кипр совсем недавно ускользнул от него. Слабая и ненадежная армия не смогла противостоять тому, что страна снова обрела свои первоначальные границы и оказалась зажатой между долиной Нила и портом Александрии. У международной политики имелись свои правила, похожие на законы джунглей: любое государство, не способное завоевать другое государство, было приговорено к растерзанию. Щедрый и мирный Египет был обречен, римляне могли проглотить его одним махом. И давно проглотили бы, если бы не противостояние внутри Империи: Цезарь против Помпея, затем Антоний и Октавиан против убийц Цезаря и вскоре – это уже почти происходило – Антоний против Октавиана…

Отныне царство держалось только на ловкости своей правительницы, которая продавала римлянам свои сокровища и свое тело еще до того, как они сами того требовали. Она ложилась в постель победителя, когда его победа еще не была окончательной, когда он нуждался в сокровищах Египта и его политической поддержке, и Клеопатра их предоставляла. Каждый раз ей приходилось делать ставку, желательно выигрышную. По общему мнению, она ни разу не ошиблась. Конечно, ей повезло с Цезарем. С таким человеком нельзя было колебаться, тем более если ты всего лишь двадцатилетняя царица: он был настолько выше других! Гений. Бог. Но она не могла предвидеть, что этот бог будет убит, что этот гений будет истекать кровью, как раненое животное, зарезанное безумцами… К тому же она и подумать не могла, что ей будет так не хватать пятидесятитрехлетнего любовника! При александрийском дворе считали, что она по-прежнему тосковала по нему, стараясь представить советы, которые он мог бы ей дать, и вспоминали покровительственную улыбку римлянина, когда она излагала ему свои идеи:

– Ты делаешь успехи, моя маленькая царица!

Конечно, вздыхали придворные всех рангов – и самые приближенные первые друзья, и просто друзья, и остальные; вздыхали все, от высших чинов до низших: им не хватало Цезаря.

После смерти этого великого человека Клеопатра чуть было не сделала опрометчивую ставку на сына Помпея, но вовремя опомнилась и поставила все на двойной номер «Октавиан-Антоний», решив соблазнить первого, кто войдет в ее дверь. В тот период союзов и альянсов один стоил другого. Впоследствии ситуация стала более деликатной. Официально двое мужчин, ставших почти братьями, поддерживали отличные отношения. А на самом деле они были двумя челюстями, готовыми растерзать друг друга! Но имела ли она выбор? Нет, объяснял евнух Мардион (первый царский советник) очень уважаемому военачальнику Верхнего Египта; нет, говорил евнух Теон (диоисет царства) заслуженному гимнасиарху[16] Навкратиса[17]. Нет, так как именно Антоний вызывал Царицу, настойчиво просил у нее корабли и требовал отчетов. Разве после раздела мира, который начали римские правители, Антоний не получил весь Восток? А Клеопатра – восточная женщина, стало быть, она попадала в сферу влияния Антония…

Раздел территорий – знали ли об этом евнухи? – создал массу неудобств. Как бы там ни было, Царице исполнилось всего двадцать восемь лет, когда она встретила своего нового «покровителя». С Цезарем она узнала, что такое божественные объятия; с Антонием она познает объятия мужчины. Боги в любви решительны, но скрытны. Даже Зевс, царь богов, не заботился об удовольствии смертных, хотя делал их плодородными. Итак, подытожим… Сначала была Леда[18]. Чтобы сблизиться с ней, Зевс превратился в лебедя; это, безусловно, грациозная птица, но в любовных утехах ей не сравниться с быком, хотя это не помешало Леде родить четверых близнецов. Чтобы соблазнить Данаю[19], Зевс снова сменил облик и стал золотым дождем. Следует признать, что даже всепроникающий и даже золотой, дождь все-таки лишен содержания… Что касается Ио[20], то ей, бедняжке, повезло меньше остальных: царь богов, который также был царем маскировки, превратился в туман – а какая женщина, скажите мне, хотела бы, чтобы ее целовал туман?

Можно ли целовать Царицу? Вероятнее всего, да. Потому что Антоний произносил слово «поцелуй» и много других слов, которых прежде не слышали при дворе. Когда он не цитировал Гомера или Еврипида, то говорил языком военных. Клеопатра тоже обладала способностью к языкам: помимо греческого, она владела арамейским, персидским, арабским, эфиопским и свободно разговаривала на египетском наречии… Почему бы ей, пользуясь случаем и учитывая сложившуюся ситуацию, не выучить язык Антония?

В постели мужчины произносят непристойности. Они сжимают вас в объятиях, наваливаясь всем телом, оскорбляют, избивают, терзают, но после того как получают оргазм – а вскоре, насыщенные, моментально засыпают, – их глаза излучают счастье ребенка, напившегося молока. Антоний был мужчиной. Он смеялся, плакал, ругался, злился, лгал, лукавил, предавал, ошибался, доверял, страдал и заставлял страдать. Просто мужчина.

Давным-давно жила царица, которая держала свое царство на вытянутой руке. Руке, до самых плеч украшенной золотыми змеями, символом бессмертия. В царской каюте на борту корабля она сняла все свои украшения, даже браслеты с ног. Она готовилась к выходу, выбирая подходящий наряд. Ей всегда удавалось выглядеть восхитительно. Чтобы предстать перед Цезарем, она вышла полуобнаженной, закутанной в покрывало, – да, неплохо для девственницы и опальной правительницы. Во время первой встречи с Антонием в городе Тарсе, в Киликии, на юге Каппадокии[21], она была уже менее скромной, решив разыграть целый спектакль, наполненный аллегориями. Одетая – хотя, скорее, раздетая – в богиню любви (в очень прозрачной тунике из тончайшей сидонской ткани), она поднялась по руслу реки на золотом корабле с пурпурными парусами и серебряными веслами. Вместе с ней были только женщины, одетые наядами и нереидами; на бортах корабля и канатах сидели совсем маленькие голенькие дети, представляющие купидонов. Лежа в сладкой истоме под золотым балдахином, окруженная ароматом благовоний, «Исида-Венера-Афродита» велела купидонам обмахивать себя опахалами, а наядам – убаюкивать звуками кифар. И ни о чем не думала…

Ни о чем? Могу поспорить, что она умирала от страха! Потому что снова играла ва-банк. К счастью, после того как император, на пристани ожидавший царский кортеж, вышел из оцепенения, вызванного этим спектаклем, он любезно убрал оружие. Разве бог войны не должен был придерживаться легенды и покориться богине любви? Или, может, Новому Дионису (как его называли ефесяне) следовало соединиться с Исидой для возрождения нового мира? Какая бы причина за этим ни крылась, они так хорошо сыграли свои роли, что можно было подумать, будто они репетировали…

И вот спустя четыре года Клеопатра играла другую роль. Она была уже не столь молода, имела троих детей, и самым лучшим решением было бы появиться в образе триумфальной матери. Близнецы обеспечили ей возможность, о которой она так мечтала: еще раз связывая свой образ с древними мифами, она станет Латоной, скромной богиней, возлюбленной Юпитера, которая, чтобы укрыться от ревности Юноны, вынуждена была спрятаться на острове Делос, где дала жизнь двум близнецам невероятной красоты – Диане и Аполлону. Они тоже были незаконнорожденными, но навсегда бессмертными.

Поэтому перед отъездом Клеопатра приготовила для своих детей наряды, похожие на облачения богов-близнецов, какими их изображали в храмах и на дворцовых мозаиках.

В Антиохии два малыша будут идти впереди Царицы. Разве божественная Латона не является для всего латинского мира образом матери? А она, царица Египта, будет держаться в стороне, словно затмеваемая детьми. Она будет медленно ступать в одиночестве, без слуг, а вместо скипетра понесет маленькую пальмовую ветвь: пальма – дерево опальной богини, той, чьей поддержки она искала, когда решила рожать без мужа. Она будет идти скромно, не выставляя себя напоказ, облаченная в простую тунику, спадающую красивыми складками, которая будет застегнута на плече чуть небрежно, открывая грудь: разве не изображали Латону с обнаженной грудью, кормящей своих детей? Вероятно, это зрелище доставит императору удовольствие.

Вне всяких сомнений, ему будет приятна и эта маленькая инсценировка мифа. Отождествляя себя с беглянкой с острова Делос, Царица тем самым представит Антония Юпитером. Лестное восхождение: в Тарсе, встретив Венеру-Исиду, он был только Марсом, одним из двенадцати богов, или Дионисом, простым человеком, который позже стал бессмертным. А в Антиохии он вдруг будет провозглашен царем богов. Отличное повышение!

В отполированном серебряном зеркале она стала рассматривать свою левую грудь, затем правую, так как зеркало было слишком маленьким, чтобы она могла видеть обе сразу. Какую из них она выставит напоказ для встречи с ним?

– Какая, Ирас? – спросила она у своей служанки. – Какая прелестнее?

Ирас ответила, что они обе прекрасны – упругие и маленькие, именно такие, какие всем нравятся. Чего нельзя было сказать о бедняжке Латоне, скрывавшейся на безлюдном острове. Ведь Царица никогда не была обязана кормить детей грудью…

На что была похожа грудь Клеопатры? История об этом умалчивает, и после победы над Египтом римляне уничтожили все ее изображения. Лишь один богатый друг Царицы, живший в Александрии, за две тысячи талантов[22] (по нынешним меркам это миллиарды!) выкупил у победителей право спасти несколько ее портретов. Но потом они исчезли.

Безусловно, сейчас в музеях присутствуют «предположительные» статуи… Крайне предположительные, если быть честными: среди огромного количества изуродованного мрамора, рук Венеры, залатанной Амфитриты, осколков принцесс и Исиды с обломанными рогами можно ли воссоздать Цезаря таким, каким он действительно был?

Мы находимся во власти литературных шаблонов и верим им. Раньше, как только находили статую красивой женщины, говорили: «Клеопатра!»; сегодня же, едва обнаружат изображение дурнушки, твердят, что это она же. После того как развенчали ее красоту, царица Египта стала наводить страх: археологи продолжают отмечать выдающийся подбородок или нос с горбинкой, которые они ей присвоили. Может быть, они полагают, что из-за традиции заключать брак между близкими родственниками потомство династии Птолемеев стало менее привлекательным? С точки зрения современности это, несомненно, так. Для античности же – наоборот, так как причиной эндогамии[23] монархов было стремление сохранить качества и черты основателя династии, обладателя голубой крови, чтобы сделать ее «максимально голубой».

Как бы то ни было, в случае с Клеопатрой вопрос генетических дефектов даже не поднимается. Ее бабушка, простая наложница, не состояла в родственной связи с ее дедушкой, а ее отец, внебрачный ребенок, был только сводным братом ее матери. В целом же кровосмесительные браки в царских семьях были просто обязательными, хотя от теории до практики порой бывало довольно далеко. Для того чтобы родные брат и сестра имели потомство, требовалось соблюдение множества условий: в одной семье должны были родиться мальчик и девочка примерно одного возраста, чтобы они могли создать пару и были счастливы в браке, при этом сестра-супруга не должна оказаться бесплодной. Также желательно, чтобы брат не убил ее и она не умерла при родах, а ее дети, в свою очередь, достигли зрелого возраста, и так далее… По линии отца Клеопатры мы видим только два кровосмесительных союза, у которых было потомство. Всего два таких брака на два с половиной века. В остальных случаях Птолемеи женились на иностранных принцессах, на племянницах или двоюродных сестрах, как и любой монарх тех времен. Нет никаких доказательств, что египетская царица была менее утонченной, чем Людовик XV!

Но независимо от того, была она красивой или нет, высокой или низкой, я не могу представить себе эту женщину. Обычно, когда история не предоставляет точных данных или стирается вообще, я стараюсь заполнять пробелы. Здесь же я не могу ничего придумать, хотя историки оставляют мне обширное поле для воображения. Клеопатра. Я ее не вижу, ее лицо и силуэт исчезают под слоями образов из более поздних культур. То ли дело Цезарь и Антоний, которые оставили след: слишком много художников, слишком много писателей… Это даже не женщина, это – миф. Как Дон Жуан или Кармен. Вечная современница. Ее красота соответствует вкусу времени: в Средневековье она носит характерный для той эпохи женский головной убор, в пору Великого века – фонтанж[24], а в фильме Манкевича[25] у нее гофрированные волосы, глаза, как у лани, и короткая нейлоновая ночная рубашка. Мало того, в наши дни ее, бывает, представляют с прической, как у панка, с взъерошенными ультракороткими прядями. «И где они выуживают подобные идеи, эти кинематографисты?» – возмущаются пуристы.

Где? В книгах. Большая часть истории только относительно правдива, и сценаристы спустя века «понемногу пишут историю». Они вдруг делают открытие, что высокопоставленные египтяне носили парики, и, чтобы легче было надевать накладные волосы, мужчины брили голову, а женщины коротко стриглись. Прекрасно, говорит себе продюсер, сейчас мы напишем историю на современный лад: когда египтянка снимет свой парик, на ее голове окажется ежик… Но не тут-то было, ведь Клеопатра не египтянка, а македонка; именно благодаря греческим завоевателям, которые господствовали в Египте на протяжении трех столетий, она там правит. Разумеется, греки, эти колонисты без столицы, называли себя египтянами, и, конечно же, их цари стали следовать некоторым местным обычаям, таким, например, как брак между братом и сестрой. Но в остальном они жили по-гречески, думали по-гречески, одевались по-гречески, причесывались по-гречески и, вынужденные вступать в кровосмесительные связи, мстили за эти браки, презирая местных жителей, считая их «безумцами, которые хорошо обрабатывают землю и бальзамируют котов».

Клеопатра, без сомнения, носила парик с длинными темными волосами, как у Исиды, изображение которой можно увидеть на стенах гробниц. Но делала она это периодически: на официальных церемониях, например, когда стремилась выглядеть как фараоны. Все остальное время у нее была простая прическа жителей Танагра: длинные волнистые волосы, вокруг лба уложенные локонами, а на затылке собранные в хвост.

Да, я хорошо изучила все эти детали. Тем не менее я не могу вообразить лицо египетской царицы и ничего не вижу в ее глазах – но другие столько в них увидели! Друзья хотят узнать, кого я представляю в роли Клеопатры, какой тип актрисы… Они настаивают:

– Скажи нам хотя бы, Клеопатра была блондинкой или брюнеткой?

Я их уверяю, что она была блондинкой фламандского типа. Я едва ли преувеличиваю: вплоть до XIX века ее представляли светловолосой, как Пресвятая Дева. В эпоху романтизма она вдруг потемнела: смуглая кожа, благоухающая шевелюра – этакая восточная сладострастница, царица гарема, султанша, еврейка, вьетнамская женщина, таитянка… Разумеется, ее портрет еще может измениться, ведь будущее хранит много сюрпризов о прошлом.

Впрочем, почему у моей героини должны быть волосы, как у матери? Она жила в разлуке с ней с такого юного возраста, что наверняка даже не помнила черт ее лица и знала, вероятно, только то, что ее мать была очень красивой. Так говорили римляне. А что кроме этого ей было известно о Царице? Очень мало. В конце концов, не так уж часто им приходилось встречаться! Если не считать путешествия в Сирию…

Море. Иногда на горизонте появлялась невероятно глубокая синева, отливающая темно-фиолетовым. Но чаще всего те зимние дни были раскрашены в бледные и скупые цвета: грязные волны бежевого оттенка, пустое небо, заштрихованное серым дождем, белеющие вдалеке берега, которые из-за дождя становились бесформенными, словно полустертыми, с исчезающими в дымке очертаниями. А по вечерам – ни единой звезды. При хорошей погоде и попутном ветре торговый корабль проплывал без остановки от Александрии до Антиохии за пять дней; но в середине декабря тяжелое царское судно вынуждало всю военную флотилию медленно тащиться по морю.

Из-за туманной погоды корабли все чаще стали делать промежуточные заходы в порт и даже не осмеливались отплывать далеко от берега. Причиной длительной остановки в Тире стало состояние маленькой принцессы. Ребенок был очень болен. Она перестала есть и разговаривать, целыми днями дремля на коленях фиванки Таус и в лихорадке скользя маленькой рукой по полной груди женщины, словно хотела сжать ее или пососать. Но стоило девочке прижаться к ней лицом, как она вдыхала запах и отворачивалась: это была не ее кормилица, не то тело, прикосновение к которому всегда ее успокаивало, хозяйкой которого она себя считала, которое любила гладить и сжимать и от одного касания к которому всегда испытывала облегчение.

В самом деле, Сиприс было решено не брать на борт. В Александрии все знали, что киприотка Сиприс приносила в море одни несчастья: она уже перенесла два кораблекрушения и если благодаря милосердной Исиде и отличному умению плавать все-таки спаслась, то этого нельзя было сказать о ее спутниках… Подданные Клеопатры умоляли ее не позволять кормилице подниматься на борт корабля, следующего в Антиохию.

– В море, – говорили они, – она пахнет так, как тухлая рыба на базаре в жаркий день! Она притягивает монстров!

Хотя Царица и не отличалась суеверностью, попадать в немилость к богам ей не хотелось: у нее и так накопилось достаточно много дипломатических проблем с римлянами, и неприятности с Посейдоном ей были ни к чему. Поэтому она решила, что во время путешествия близнецами займется Таус. К тому же дети стали уже достаточно взрослыми и больше нуждались в другой прислуге – массажистах, сказочниках и Пиррандросе, старом афинском воспитателе, сгорбленном под тяжестью двадцати четырех томов с двенадцатью подвигами Геракла.

Итак, в Тире высадилась вся команда и пассажиры, попросив приюта в портовых домах – чего, несмотря на болезнь принцессы, Царица не осмелилась сделать ни в городе Яффа, ни в Доре: Ирод, новый царь Иудеи, не относился к числу ее друзей. Она считала его узурпатором и убийцей и не понимала, почему Антоний помог ему завладеть этой благодатной землей, на которую она сама имела виды. Ирод был осведомлен о ее недружелюбном отношении и, узнав о том, что она направляется к Антонию, мог бы преждевременно завершить ее путешествие. Для этого ему достаточно было дать задание одному из своих террористов-патриотов, которые с удовольствием пускали в ход кинжалы… Поэтому, когда флотилия миновала город Газа, Царица дала соответствующие указания всем, кто находился на борту, и приказала капитанам поднимать якоря с первыми лучами солнца.

И только в Тире, осознав всю серьезность ситуации, она поняла, что Селена тяжело больна. Прежде ей не приходилось путешествовать с детьми на одном корабле, и обычно она весьма рассеянно слушала, что ей рассказывали о них во время остановок в бухтах. Но когда она увидела свою дочь в полубессознательном состоянии, то испугалась, что может ее потерять. Испугалась как мать и как царица: разве можно удивить и покорить Антония, если она способна уберечь и вырастить только одного из близнецов? В этом случае можно было сразу выбрасывать тунику Латоны, пальмовые ветви и маленькие костюмы Аполлона и Дианы!

И едва она осознала этот трагический факт, как снова обрела надежду: смирение не входило в число ее добродетелей. Ведь чтобы доставить удовольствие императору, вместе со страусами она взяла с собой самого знаменитого врача Музеума, человека, который собирал травы со всего мира! Недавно с помощью стеклянной призмы он добыл для нее несколько гранул розовой эссенции – аромат без масла! В отсутствие Олимпа, который остался в Александрии приглядывать за Цезарионом, этот врач по имени Главк сможет создать целебный аромат для лечения опасной лихорадки.

Увы, Олимп и Главк не принадлежали к одной школе. Олимп, обычный царский врач, придерживался современной ему точки зрения – эмпирической: как в диагностике, так и в лечении он основывался исключительно на опыте. Главк же был последователем догматической школы, которую еще называли «сектой логики»: все телесные недуги он объяснял какой-то одной причиной. Будучи одновременно ботаником и парфюмером, он полагал, что все болезни вызываются нарушением равновесия жидкостей. Там, где вооруженный опытом Олимп прописал бы холодные ванны для понижения температуры и воздержание от пищи, чтобы остановить дизентерию, Главк пожелал восстановить «правильную пропорцию внутренних жидкостей». Увидев малышку красной от горячки, он сделал вывод, что у нее переизбыток крови, и приказал сделать ей кровопускание; затем, узнав, что ее рвало, констатировал переизбыток желчи и прочистил ей желудок.

Обезвоживание. Очищение и обезвоживание. За два дня «теория жидкостей в организме» привела принцессу к агонии. Полная решимости спасти свою дочь, невзирая на логику и логиков, Царица проводила все время у изголовья детской кровати. Она не могла присутствовать при поражении, оставаясь безучастной. Не пренебрегая никакими средствами, она вызвала Диотелеса.

Он приехал верхом на одном из страусов, за которыми присматривал. И сразу же разразился стихотворной тирадой против «этих безбожных врачей, которые преклоняются перед логикой, когда следует любить только вино». Он говорил очень громко, как необразованный раб, хотя его шестистопный стих был безупречен. Он прекрасно говорил по-гречески, а его одежда представляла странную смесь культур: египетская набедренная повязка, фракийская высокая обувь, львиная шкура и галльский капюшон.

Он спустился с седла и пал ниц перед Царицей. Когда же она приказала ему встать, он снял капюшон и выпрямился во весь рост, который был не больше, чем у десятилетнего ребенка: Диотелес, сын Демофона, сын Луркиона, сын Протомахоса, был одним из царских пигмеев[26]. Как и дети, он жил на мысе Локиас, но в зверинце, где обитали три поколения его семьи. Он был потомком тех редких рабов, которых царь Мероэ[27] подарил двоюродному дедушке Клеопатры, десятому из Птолемеев. В те времена пользовались популярностью публичные выступления этих маленьких акробатов, сражающихся со слонами. Предки Диотелеса состояли при ипподроме, выступая в роли охотников или дрессировщиков львов; многие из них погибли, хотя и были довольно ловкими: ради живого представления зачастую приходилось жертвовать жизнью. Последних выживших пигмеев содержали в зверинце, и иностранные гости приходили смотреть на них, как на диковинку. Молодой Диотелес, изнывая от тоски в своей золотой клетке, воспользовался тем, что рядом находились страусы, и приручил их; теперь он ставил с ними интермедии и устраивал бега, где, ухватившись за шею птицы, бросал вызов всадникам.

– Олимп часто прибегал к твоей помощи. Ты развлекал его пациентов во время операций. Он полагает, что ты интересуешься медициной и к тому же довольно умен…

– У меня нет ума, у меня есть здравый смысл.

– Не перебивай меня, Диотелес, я – Царица! Когда-то Олимп хотел, чтобы я отправила тебя на остров Кос изучать хирургию. Но ты слишком мал. Хирургия требует силы, ведь пациенты часто бывают с норовом… Однако, судя по твоему красноречию, ты успешно воспользовался моим разрешением посещать библиотеку. Из акробата ты стал поэтом, надо же! А сейчас, может быть, станешь еще и врачом?

– Прикажи принести мне табурет. Если, конечно, ты не хочешь, о Повелительница Двух Земель, чтобы я осмотрел твою дочь с высоты страуса.

– Какая наглость!

– Что ты подаришь мне, если я ее вылечу?

– Сто ударов плетью, если не вылечишь.

Пигмей Диотелес повторил манипуляции, которые обычно производил Олимп: проверил пульс, пощупал кожу рук и живота, осмотрел язык, попробовал на вкус пот, прижал ухо к груди…

– Этот ребенок простудился, но если она и умрет, то от недостатка воды, потому что потеряла много жидкости. Напои ее.

– Она не хочет.

– Найди кувшин с узким горлышком, возьми какую-нибудь ткань и один конец опусти в кувшин, а другой приложи к ее губам. Затем развяжи узел на своей шали, достань грудь и прижми к ней ребенка. Она начнет ее сосать.

– Но моя дочь уже не младенец!

– Она слабее, чем младенец. Подари ей жизнь вторично.

Стоянка в порту Тира длилась неделю. Последующее путешествие решили совершать в несколько этапов, чтобы у ребенка было время полностью выздороветь. Остановка в Сидоне, Бейруте, Вавилоне… А когда караван судов прибыл в устье реки Оронт, в низовьях которой стоял великий город Антиохия, принцесса была худой и бледной, но веселой: она путешествовала на царском корабле, гораздо более удобном, чем узкая военная галера, на которой остались Александр и Таус; к тому же огромный страус, на котором ездил чернокожий галл, приходил к ней и ел из ее рук, а красивые дамы с длинными волосами и разноцветными украшениями, так похожие друг на друга, прижимали ее к груди и говорили ласковые слова.

Целых три недели флотилия плыла к Антиохии. Недели, о которых девочка сохранит смутные воспоминания: золотое колье на обнаженной груди, шпильки для шиньона, которые она вытягивала из прически женщины с размытыми чертами лица… Шпильки, эти длинные шпильки, которые переливались в лучах света драгоценными камнями, шпильки, в которых она любила выискивать крошечные полости… Она запомнит их навсегда – но не лицо и даже не цвет волос, которые она распускала, играя. Ни мягкости, ни аромата этих прядей ее память не сохранит.

Глава 5

В Дафне, прелестном городе прибрежных предместий Антиохии, где поселилась Царица со свитой, Клеопатра проводила последние примерки. Она надела дочери тунику и застегнула ее до самых локтей, чтобы спрятать худые плечи, но даже не попыталась скрыть ее бледность: богине Луны, Диане, была присуща бледность. К тому же она была рада возможности подчеркнуть контраст мальчика и девочки: один розовощекий и светловолосый, другая темноволосая и сияющая.

Проводя время в играх среди огромных кипарисов, святых источников и лавров Дафны, близнецы быстро восстановились после зимнего путешествия. Вокруг все было прекрасно: в предместье Антиохии оказалось полным-полно иностранных послов, различных правителей, а также так называемых друзей и союзников, приглашенных новым владыкой Востока. От одной виллы к другой сновали кортежи с музыкантами, тут и там проходили шествия жрецов с разрисованными телами, а по улицам, запряженная тройкой страусов, разъезжала повозка одного пигмея, который во все горло декламировал стихи на греческом языке. Горожане, выходящие из храма Аполлона, спешили к обочине, чтобы увидеть настоящих верблюдов и царей: каждый день между садами Дафны и крепостной стеной Антиохии происходило нечто вроде «поклонения волхвов»[28]. Но Антоний, объект этого поклонения, жил вовсе не в хлеву: он занимал бывший дворец Селевкидов[29] в самом центре города.

– Он же, можно сказать, находится в моем доме! – бушевала Клеопатра. – Селевкиды приходились мне двоюродными братьями, этот дворец мог бы быть моим! И он осмеливается заставлять меня ждать? Оставлять меня на улице?

Она рассердилась, узнав о присутствии в Антиохии своего заклятого врага Ирода. В то время как она теряла драгоценные дни в порту Тира, царь Иудеи опередил ее и успел отдать почести Марку Антонию и преподнести золото к его ногам. Однако для того, чтобы развязать войну с парфянами[30], которые угрожали всемогущей Римской империи с запада, от Кавказских гор до Персидского залива, императору требовалось больше средств, чем могли дать страны Черного моря, Сирия и Иудея. Он нуждался в сокровищах Египта. Он мог сколько угодно делать вид, будто пренебрегает «египтянкой», но против парфян он без нее – ничто. И она без него – ничто против аппетитов Италии. Политика диктовала необходимость в объединении, и они оба это понимали.

Она не будет препятствовать ведению переговоров, однако прежде следует смягчить своего непростого партнера. Хватит ли того, что она сыграет на его отцовских чувствах? Не факт. Хотя у Марка никогда не было близнецов, у него имелись другие дети: два сына от Фульвии, вдовцом которой он был, и дочь от молодой Октавии, которая осталась в Бриндизи[31], так как снова ждала ребенка. Словом, его благородному роду не грозило вымирание. Не говоря уже о внебрачных детях, так как он ясно давал понять, что сильный мужчина чувствует себя обязанным сеять свое семя повсюду, как Геркулес, – это была его прихоть… Но раз уж она не завоевала его сердце, то, может, задуманный спектакль хотя бы потешит его эстетический вкус, а сравнение с царем богов польстит тщеславию?

Клеопатра рассчитала правильно: в этот раз Марк Антоний был таким великодушным, каким она его еще никогда не видела. После первой встречи в Тарсе они все-таки прожили вместе полгода, шесть феерических месяцев страсти, роскоши, вызовов, «бесподобной жизни», как они говорили, и солнце ярко светило для их любви и услад. Но все это было четыре года назад… Далекое время, о котором она почти забыла. Ей нужно было снова убедиться, что, несмотря на славу и напускной цинизм, император был просто человеком. С чувствами и сердцем.

Застигнутый врасплох, он обрадовался от всей души: когда в замке бывшего сирийского суверена появился маленький Александр со сверкающей золотой короной, с ног до головы одетый в золото, держа за руку сестру, такую хрупкую в своем длинном серебряном платье, такую бледную под своими черными локонами, такую застенчивую в белой диадеме, – он вскрикнул, побежал навстречу и бросился к ним, не обращая внимания на то, что широкой тогой подметал плиточный пол.

Присев на корточки, Антоний сначала восхищенно улыбался, затем рассмеялся и наконец крепко обнял детей. В присутствии своих генералов и небольшой группы сенаторов он ликовал, словно впервые стал отцом, приподнимал с земли то одного, то другого из близнецов, показывая их:

– Диана и Аполлон, друзья мои! Новая Диана и новый Аполлон! Боги благословили меня! Они позволили мне произвести на свет сразу День и Ночь!.. Посмотри на меня, дитя мое, да, ты, мой сияющий, мой золотой; ты ослепляешь меня, свет очей моих… И ты, моя брюнетка, моя ночь, моя тьма, ты молчишь? Ты ничего не говоришь? Обними меня, отрада очей моих, не бойся… Друзья мои, это же день и ночь! Думаете, это просто два ребенка-близнеца? Нет! Это близнецы-светила: солнце и луна[32]. Солнце и Луна, я ваш отец. С тобой, Гелиос, я освещу весь мир. А с тобой, Селена, я его очарую.

Впоследствии мальчик будет носить второе имя Гелиос, однако оно никогда не станет первым. Александр – более прославленное имя, свидетельствующее о будущих завоеваниях его обладателя, о покорении им Востока. Девочка же, напротив, навсегда останется только Селеной.

Селена никогда не сможет вспомнить тот момент, когда отец признал ее и дал ей имя; для нее это останется просто заученным фактом. Вероятно, она провела в Антиохии несколько месяцев, но не увидела больше ничего, кроме крон кипарисов и падавших с них шишек. И в то время, пока брат забрасывал нищих кипарисовыми шишками, она бродила по аллеям и собирала эти легкие шарики, старые шишки старых кипарисов Дафны, в свою серебряную шкатулку, копила их, как белки в холодных странах в преддверии зимы. Сцена из дворца под названием «Солнце и Луна, вы мои дети» стерлась из ее памяти, и ничто не смогло ее воскресить: Сиприс о ней не рассказала, поскольку ее, угрозы кораблекрушения, там не было, а из тех, кто был, ни один не прожил достаточно долго, чтобы поведать ей об этом.

Она знала, что была обязана именем своему отцу, но ничего об этом не помнила.

ПЛОХИЕ ВОСПОМИНАНИЯ

Актер в роли пастуха играет на свирели грустную мелодию. Посреди пиршественного зала, притворившись спящей, лежит танцовщица, играющая роль покинутой Тесеем Ариадны. Вдруг появляется Дионис, ее спаситель: он бросается к спящей красавице, целует ее в лоб, будит ее, а затем, крепко обняв, впивается в ее губы. Сначала она притворяется скромницей, но потом, танцуя с богом, вдруг дарит ему поцелуй.

Приглашенные римляне аплодируют; гости с Родоса более воспитанны и ограничиваются тем, что цокают языками.

Маленькая девочка, дремлющая у подножия обеденного ложа матери, вздрагивает от шума. Прямо перед ней «Дионис» и «Ариадна» извиваются в томном танце. После того как девушка снимает с молодого бога венок из плюща, он развязывает ей пояс целомудрия, как своей невесте. Они страстно целуются. Затем убегают друг от друга, снова встречаются, ласкаются и целуются. «Они едят друг друга», – подумала удивленная девочка.

Вскоре танцоры стали похожи не на актеров пантомимы, а скорее на любовников, торопящихся удовлетворить свое желание, чем вызвали бурную радость присутствующих. Они сливаются в объятиях – звучат тамбурин и колокольчики, – потом, по-прежнему не отрываясь друг от друга, поднимаются к одному из высоких лож пиршественного зала. Несколько развратников, сняв пояса, не стали ждать следующего блюда под названием «Танец с богами»…

Об этом балете в Сирии, который Царица подарила гостям в день своей свадьбы, дочь молодоженов Селена никогда не вспомнит: испуганная, она закрыла глаза.

Глава 6

В конце апреля они покинули Антиохию. Селена сидела в носилках с открытыми шторками и играла со статуэткой из голубого фаянса, заматывая ее в лоскут ткани. Почему этой кукле не сделали ручки и ножки, как у той красивой тети из слоновой кости, оставленной в Александрии? Или как у ярко раскрашенной деревянной тети, которую она забыла в Антиохии? И почему эта женщина держит на коленях ребенка? Не так уж легко одеть ее, не придушив младенца! Селена очень старалась, но все равно замотала голову карапуза в платье матери.

– Но ты его погубишь! – усмехнувшись, сказала ей Таус. – Если будешь так его заматывать, он не сможет дышать! Ты убьешь нашего маленького Гора…

– А не надо было ему туда садиться!

И как только «маленького Гора» удалось завернуть так, что он стал одним целым со своей матерью, ей сделалось скучно. За занавесками простирался ночной пейзаж. Из-за темноты ничего не было видно, и девочка загрустила. Но когда ей разрешили спуститься и пойти рядом с носильщиками, она вскоре замедлила шаг и отстала, так как было слишком жарко, и потому ее снова усадили обратно.

Большая часть каравана, как и она, страдала от жары. Царица определенно поступила неблагоразумно: то у нее родилась идея зимой путешествовать по морю, то летом – через пустыню!

Когда в марте на Средиземном море открыли навигацию, Клеопатра тут же отослала свой флот обратно с приказом по пути восстановить власть над Кипром: Марк Антоний только что отдал этот остров Египту. Она отправила на борт всех своих страусов, пожирателей огня и канатоходцев, а остальных слуг решила взять с собой в наземное путешествие, которое было хоть и дольше морского, но надежнее. К тому же в ее положении ей было бы легче его перенести. Ведь Клеопатра снова была беременна. Главк, каким бы теоретиком ни был, все-таки умел определять беременность! Тем более что об очевидной причине этого состояния даже не стоит спрашивать: три с половиной месяца Царица делила ложе с Антонием… Вся Антиохия знала, что Клеопатра поселилась во дворце на реке Оронт, оставив близнецов дышать благодатным воздухом Дафны.

Вместе с императором она побывала на кораблях, осмотрела команды, даже съездила верхом до города Зевгмы, находившегося на берегах Евфрата в двухстах километрах от столицы Сирии, где в то время были собраны все армии римского императора. Грациозно двигаясь в седле, одетая в короткую тунику, как восхитительная и бесстыдная амазонка, она повсюду появлялась с Антонием: а почему бы и нет, ведь отныне она его жена. В Антиохии, в старом дворце на воде, он женился на ней по египетскому обряду, который, конечно, не имел никакой силы у римлян. Но ей это было безразлично, так же как и царям Востока. Император-двоеженец? Ну и что? В Азии такой брак не является недействительным… А свадебные подарки были просто роскошными. С обеих сторон.

Своему римскому супругу Царица подарила союзничество Египта: все золото фараонов, все зерно Нила, судоверфи Александрии для создания флота и греческий титул автократора[33], благодаря которому он стал «покровителем» царства. А Марк Антоний вернул своей супруге Кипр, восточную часть Ливии и зеленые холмы Кирены[34]; также он отдал ей часть острова Крит, берег Ливана и прибрежную часть Киликии на юге Малой Азии, где четыре года назад они впервые встретились и полюбили друг друга. Несмотря на видимость, это не были подарки двух влюбленных: без лесов Ливана и Киликии Царица не смогла бы построить сотни кораблей, в которых так нуждался Антоний, ведь Египет, при всей нехватке дерева, обладал самым лучшим военным портом.

Что касается короны Ирода, которую невеста хотела бы добавить в свадебную корзину, то император не поддался ее уговорам; он не терял голову от любви – ни свою, ни чужую. Он всерьез рассчитывал на союз с царем Иудеи, который многим был ему обязан, и если охотно изменял своим женам, то друзьям – никогда…

Царица часто придавала политике вкус постельных утех: как говорила, так и поступала. И делала все как нельзя лучше, а Марк, забавы ради, не отказал ей в том, что требовалось для удержания Иудеи в повиновении: отдал Синай, восточный берег Мертвого моря, богатый минеральной смолой, и Иерихон, находившийся в самом сердце страны.

– Но я не желаю останавливать все египетское войско, чтобы обладать только одним Иерихоном! – возмутилась она.

– Ладно, тогда перепродай его! Ирод его выкупит, и ты улучшишь свое финансовое положение…

Именно для проведения переговоров по Иерихону она возвращалась в Александрию по холмам Оронты и Иордании. Она всегда обладала крепким здоровьем, а беременность стала просто предлогом. Зато здоровье ее дочери снова ослабело: из-за жары на веках девочки появились гнойные нарывы. И она лежала, закрыв глаза, между своей фаянсовой куклой и сокровищем из кипарисовых шишек.

Диотелес уехал вместе со своими страусами, и Главк, оставшись один, колебался между кровопусканием и мазями. А в городе Иерихоне создали «иудейский бальзам», известный всему Востоку своими успокаивающими свойствами. В подарок желанной гостье Ирод преподнес сотню саженцев бальзамина, и Главк как талантливый ботаник взял на себя обязанность приживить кусты в дельте Нила. «Конечно, – размышлял врач, – оставить теорию жидкостей в пользу иудейского бальзама было бы больше решением льстеца, а не философа; с другой стороны, кто может отрицать, что покорность всемогущим не является началом мудрости?»

В результате столь плодотворной внутренней дискуссии он безропотно согласился использовать только эту чудодейственную мазь, которая вскоре наверняка обогатит царицу Египта, как обогатила царя Иудеи.

Впрочем, Клеопатра сама отчитала свою дочь, которая начала громко кричать, едва к векам прикоснулся бальзам:

– Ты что, решила умереть? Открой глаза, глупышка! Жизнь полна красок. Яркая, как попугай. А царство мертвых, моя дорогая, – если бы ты знала, какое оно серое! Там нет ни лотосов, Селена, ни птиц, нет даже этого свежего ветерка, который ласкает твою кожу по вечерам, когда ты спускаешься с носилок. Под его лаской твои губы становятся сладкими, не так ли? Селена, оближи губы, попробуй их на вкус, попробуй мир: он тает во рту!

Девочка хотела покориться этому нежному и чувственному голосу, который лился, словно песня, пока еще совсем ей незнакомая, – но не могла сдержать крик боли. И злость. Ведь ей было больно, поэтому она злилась на весь мир.

Даже на куклу, свою фаянсовую куклу, которую она бросила на землю и разбила. Несчастный случай? Нет, катастрофа. Наконец наступил момент, когда караван, миновав длинное скалистое ущелье, прибыл к стенам Иерусалима. Ирод ехал во главе процессии рядом с носилками Царицы, которые несли двадцать чернокожих рабов, двадцать нубийцев, и носилки покачивались в такт, как корабль на волнах. Клеопатра, чей живот уже начал округляться, страдала от тошноты; но это совершенно не мешало ей упрямо договариваться о сумме, которую Ирод должен был ей выплатить, чтобы вернуть себе Иерихон. Дети ехали далеко позади, среди багажа, повозок и мулов. И не было никого, кто рассказал бы Царице, какой ужас охватил Таус при виде разбитой статуэтки.

– Мы прокляты! – вскрикнула она, закрыв лицо вуалью. – Египет проклят! Принцесса разбила статуэтку богини и младенца Гора. О, горе нам всем!

Следует заметить, что Таус – няня мальчика, поэтому она всегда забывала брать кукол. И чтобы Селене было чем играть, она одолжила ей свою личную статуэтку богини, сделанную из фаянса, небольшую Исиду с младенцем. Такие изделия можно было найти на любом рынке: голубая фигурка женщины, держащей на коленях ребенка, похожего на лысого карлика, и правой рукой дающей ему маленькую грудь. Но каким бы заурядным ни было исполнение этой «кормящей грудью Исиды», для простолюдинов она обладала всем могуществом божества. Принцесса Египта, разбив фигурку, оттолкнула от себя Всеобщую Мать, воплощающую всех богинь, которых люди называли другими именами. И случилось это из-за небрежности и легкомысленности Таус, которая рухнула в пыль и стала причитать над осколками Утешительницы.

Старый воспитатель Пиррандрос, до того отличавшийся сдержанностью, стал собирать черепки в подол своей туники и объяснять испуганным слугам:

– Исида обошла весь мир, чтобы собрать четырнадцать фрагментов своего брата Осириса, убитого и расчлененного богом Сетом, она восстановила и воскресила его. Так и мы соберем осколки Исиды, чтобы снова создать ее изображение и вернуть ей красоту.

Но он никого не убедил. Все слуги и рабы были подавлены. Даже Селена перестала кричать, смутно чувствуя, что сделала что-то плохое, а носильщики поставили паланкин и сели на землю, подогнув под себя ноги. Наступила полная тишина, которая прерывалась только жалобными вздохами фиванки Таус.

Кельтский всадник вооруженного эскорта встревожился, увидев, что на краю оврага остановился конвой и образовался затор из повозок. Он подъехал и несколько раз наугад хлестнул плетью, принуждая всех снова идти. Удрученные люди снова пустились в путь, а Пиррандрос по-прежнему нес драгоценные осколки Исиды.

– Может, когда мы прибудем в город, достаточно будет задобрить богиню, подарив ей цветы и молоко, – сказал воспитатель.

– В Иерусалиме? – недоверчиво спросил Главк. – Ты думаешь, в Иерусалиме почитают Исиду?

Бедный Пиррандрос, он рассуждал, как истинный афинянин! В Александрии, где жило так много иудеев, всем было известно, с какой серьезностью они относились к святыням. Главк не понимал их мировоззрения: евреи и сами не желали почитать чужих богов, и другим не разрешали поклоняться богу иудеев. Религия не позволяла им ни принимать, ни отдавать. Поэтому и речи не могло быть ни о том, чтобы принести хоть какое-нибудь жертвоприношение Исиде, ни о том, чтобы войти в храм местного бога и, задабривая вознаграждением, побудить его выступить посредником между людьми и отсутствующей богиней: один только взгляд человека, не подвергшегося обрезанию, замарает святая святых и станет casus belli[35]!

Итак, Главк, обычно обладавший большим арсеналом лекарств, не нашел никакого средства, чтобы быстро исправить святотатство Селены. Безусловно, как ученый Музеума, он с готовностью допускал, что боги не менее благоразумны и рассудительны, чем он. Главк не верил, что месть Исиды может быть действительно жестокой, ведь речь шла о поступке ребенка, причем очень больного ребенка; добрая богиня не откажется сотрудничать, поскольку чуть позже они смогут возместить причиненный ущерб звоном серебра и всем, что ее заинтересует. Но в сложившейся ситуации врача больше волновало не наказание, а предзнаменование: а что, если эта разбитая Исида предвещала смерть Клеопатры и конец ее царству? Ведь Царица – «Новая Исида», это было одно из ее официальных имен, выбранных из списка эпитетов, принадлежавших Птолемеям. Она везде изображалась в образе богини. В храмах наравне почитали мать Гора и мать Цезариона, и народ, давно привыкший чтить фараонов, испытывал одинаково глубокое уважение и к богине, воскресившей Осириса, и к повелительнице, которая воскресит Египет. Следовательно, как еще можно было истолковать случай с разбитой статуэткой?

И что означала та странная сцена на берегу Евфрата, при которой присутствовал Главк два месяца назад? Это происходило в Зевгме, как раз перед тем, как Антоний, в расчете обмануть парфян, решил сделать вид, что намерен переправиться на другой берег реки. Положение Царицы обязывало ее вернуться в Сирию, и она вынуждена была оставить императора. И перед тем как расстаться, они вместе принесли жертву любимому богу Антония, Дионису, богу жизни, а затем подарили друг другу прощальный ужин, прямо напротив понтонного моста, от которого и произошло название города[36]: у каждого был свой повар и каждый старался ошеломить другого изысканностью предлагаемых блюд. С момента их знакомства, с того незабываемого знакомства Венеры и Марса, Исиды и Диониса, императора и царицы, они постоянно стремились друг друга удивить. Им постоянно нужно было выступать друг против друга, состязаться в чем-либо. Когда же они все-таки отбросят свою гордость? В какой момент один из них признает поражение? В спальне? Главк в этом сомневался.

На этот последний ужин было приглашено немного друзей: один стол, ложа для троих. И если там присутствовал врач, то только потому, что ему следовало выполнять свои обязанности перед беременной Царицей.

Пили много. Вино с фиалками и тмином, разбавленное теплой водой. Настроение было оптимистичным, даже веселым. Казалось, больше никто не боялся парфянских воинов и лучников. Антоний, бесспорный герой битвы в Филиппах[37], отомстит за римскую армию, порубленную на кусочки парфянами шестнадцать лет назад недалеко от этой реки. Чтобы уподобиться Александру, император воплотит в жизнь планы Цезаря, о которых стало известно благодаря записям этого великого человека: он пересечет Кавказ и захватит врага с тыла. Это станет роковым ударом, от которого невозможно будет защититься. Когда на берегах Евфрата начало светать, парфяне уже давно стали крошками на столе, и остатки их войск затерялись среди рыбных костей и объедков дичи, разбросанных по земле…

– Увы, – молвила Клеопатра, увидев свет, пробивающийся через занавес в комнату. – Увы, время расставаться…

– Увы, – ответил Антоний, протягивая кубок виночерпию, – увы, слава зовет меня, я должен тебя покинуть…

– Увы, – вторила Царица с напускной драматичностью, – увы, мой генерал, может быть, мы больше никогда не поцелуемся?

Они начали повторять «увы», как драматические поэты, чьи произведения им были так близки; развлекая друзей, они соревновались, кто из них больше повторит это слово, потому что для иностранного уха греческое «увы» звучало несколько комично, и римский полководец и царица-полиглот прекрасно это знали. «Ай, ай!» – восклицал один из главных героев какой-нибудь поэмы. «Ой, ой!» – отвечал ему хор. Вскоре жалобные ойканья героя чередовались с душераздирающими айканьями героини; когда же на эти ой-ой и ай-ай один из них в конце концов отвечал лишь «Ой-ой-ой», чтобы поскорее закончилось несчастье, то переводчики переводили просто: «Трижды увы!»

Так и Марк Антоний с Клеопатрой пустились в притворное оплакивание, в то время как все присутствовавшие смеялись до слез. Один только Главк, который выпил совсем немного, не участвовал во всеобщем веселье: все эти «увы» казались ему безумием – можно ли начинать военный поход под самой худшей эгидой? А худшее началось, когда Царица стала выдавать длинные фразы типа: «Увы нашему поражению», «Увы, теперь мы без защитников»… И Антоний, вспомнив отрывок из «Персов»[38], старой трагедии, давно вышедшей из моды, добавил:

– «Они погублены, увы! Ты видишь все, что осталось от поднятого мною войска!»

Он даже осмелился удивить всех этим призывом к мертвым, который волновал врача каждый раз, когда он его слышал:

– «Где маг Арабос и Артамес Бактриан, полководец тридцатитысячной армии чернокожих воинов?.. А Псаммис, недавно покинувший Вавилон? А Амфистрей с неутомимым коротким копьем, а Тарибис, великолепный воин? Где же храбрый Сеуакес и Лилайос благородных кровей? Погибли, они все погибли, повержены…»

Оцепенев от ужаса, Главк больше не решался поднять взгляд. Какое зловещее предзнаменование! И почему другие смеялись? Неужели боги ослепили их?

И вот, стоя перед разбитой Исидой, врач вспоминал о том вечере в Зевгме и дрожал с головы до ног. С некоторого времени роковые предсказания участились. Только одно его утешало: в пьесе причиной гибели героя было сражение на воде, а в Парфии Антоний будет воевать на земле… Оставалась неопределенность: возможно, Фортуна все еще колебалась?

Глава 7

Покидая Иерусалим, Царица приказала разместить Селену в своих носилках. Поскольку иудейский бальзам не произвел должного эффекта и состояние принцессы не улучшилось, она сама решила позаботиться о своем ребенке. Но отчасти это было только предлогом: ей нужен был повод, чтобы избавиться от постоянного общения с Иродом. Якобы из галантности он непрерывно навязывал свое присутствие, намереваясь следовать с кортежем до границы Египта. Царицу раздражал этот контроль, и она воспользовалась недугом дочери, чтобы задернуть занавески.

Царские носилки, в которых она путешествовала в сопровождении двух или трех слуг, напоминали огромную мягкую и благоухающую кровать. Каждый день нубийские носильщики натирали стойки маслом лимонной мяты, отпугивающим насекомых. Ирас, парикмахерша Царицы, пользовалась этим, чтобы вывести девочку на улицу. Она стряхивала с нее дорожный песок, заплетала ей волосы и промывала глаза чистой водой. По-прежнему почти ослепшая Селена была спокойной, ведь она больше ни на что не натыкалась: под ней катился мир, мягкий и круглый, как подушки, матрасы, валики и живот матери; ей нравилось сворачиваться клубочком на ее коленях и прятать лицо у нее на груди, аромат которой она наконец узнала после остановки в порту Тира. Запах Исиды. Платье, пахнущее укропом и маттиолой[39].

В носилках Царицы текла своя особая, скрытая от всех, беззаботная жизнь. Днем женщины спали, задернув шелковые занавески, или напевали, или декламировали поэмы, а ночью шептались, смеялись, грызли миндаль, фисташки или сушеные сливы.

Однажды утром, когда остались позади болота озера Сербонис, вдалеке наконец-то показались башни Пелузия, города-крепости, защищавшего вход в дельту. Египтяне закричали от радости, и Селена, удивленная шумом, открыла глаза. Сквозь занавески носилок она увидела, что слева от города простиралась сверкающая, словно слюда, пустыня, а чуть дальше – сливающаяся с горизонтом зеленая лента Нила.

Она увидела. Она смогла. Зрение вернулось к ней! Служанки пришли в восторг, стали целовать ее веки, возносить благодарность Исиде и поспешили оповестить Главка. Царица, казалось, ничуть не была удивлена: она никогда не сомневалась в своем чудодейственном даре исцелять и вдыхать жизнь.

В этом выздоровлении не было ничего сверхъестественного или связанного с психосоматическим фактором: все дело в том, что, присоединившись к матери, девочка оставила свое сокровище, которое повсюду с собой носила, – шишки кипариса. Сейчас, спустя более чем две тысячи лет, нам известно, что кипарис может вызвать аллергию, а его плоды, даже сухие, способны спровоцировать острый конъюнктивит. Вот почему я, жестокий автор, отправила Селену собирать кипарисовые шишки в окрестностях Дафны. Ведь этот город славился своими кипарисами, и именно в Дафне Клеопатра разместила свою свиту… И все-таки никто не знает наверняка, чем играла трехлетняя принцесса в саду царской резиденции.

Значит ли это, что я выдумываю? Да. А что я оскверняю историю? Нет. Я уважаю ее. Свято. Когда начинает говорить история, я замолкаю. Но когда она безмолвна?.. Жизнь Селены обрисована отдельными штрихами. И нужно соединить эти линии. Прямыми или кривыми, как получится. Тем не менее я располагаю достаточным количеством отправных точек для того, чтобы знать, куда двигаться: полдюжины фактов с известной датой и десяток событий без указания времени. А самое главное, мне ничего не известно ни о ее семье, ни о местах, где она жила, ни о том, кто ее там окружал.

Путешествие в Сирию – не вымысел. Так же, как и пребывание Клеопатры в Антиохии вместе с близнецами, как и то, что отец нарек их вторыми именами. Я не выдумываю ни о шалостях двух влюбленных в Зевгме, ни о беременности царицы, ни о ее возвращении через Иудею, ни о драгоценном бальзаме, ни об имени врача, ни о перепродаже Иерихона, ни о подаренном бальзамическом растении, ни о сопровождении Ирода и т. д. Но чувства, ощущения второстепенных персонажей, детали – конъюнктивит, сцену с «увы», разбитую статуэтку, путешествие на носилках – я даю в пользование маленькой позабытой девочке, память о которой история почти не сохранила. Кто может этому помешать?

Я не оскверняю историю, нет; я даже никогда ее не притесняю. Напротив, я ласкаю ее и обхаживаю. Я заполняю пустоты, втискиваюсь в прорехи. Я прошу уступить мне немного места… Я слушаю ее с широко раскрытыми глазами, улыбаюсь ей, прельщаю ее. Я хочу, чтобы она полюбила меня так, как люблю ее я. И она раскрывает мне свои секреты: охровые башни Пелузия, его кирпичные крепостные стены, Бронзовые врата и совсем рядом – настоящее чудо: Нил с поросшими густой растительностью берегами, зеленые лоскуты фасолевых полей, хижины из сухого камыша, где в грязных канавах бродят буйволы, а на пригорок поднимаются женщины с кувшинами на головах… И резкий крик уток, и сухой полет зимородков, и, наконец, это влажное розовое небо, которое похоже на раковину, закрывающуюся над жемчужиной.

В воде отражался внушительный силуэт «корабля таламег[40]», Брачной палаты, цветка нильского флота фараонов. Обычно пришвартованный в Схедии[41], в канале Доброго Гения, что в десяти километрах от Александрии, он прибыл прямо сюда, к началу дельты Нила, чтобы отвезти Царицу и ее свиту, обеспечив им более спокойное путешествие. Говорят, что эта гигантская баржа возвышалась над уровнем воды на шесть этажей и была построена из прочного ливанского дерева. Утверждают также, что на ней имелись все дворцовые удобства: двор с колоннами, пиршественные залы, раскрашенные сусальным золотом, вольеры с редкими птицами, зимний сад, «часовня» и достаточно курильниц с благовониями, чтобы не чувствовать запаха пота гребцов, спрятанных на нижней палубе…

Это был первый и последний раз, когда дети путешествовали по Нилу и видели равнину дельты с ее крокодилами, водяными цветами и бегемотами. Вспомнят ли они об этом? Вероятно, нет: они были слишком заняты, бегая с одной палубы на другую следом за «грохочущими обручами», звенящими всеми своими колокольчиками.

Царица не могла не вспоминать о путешествии, проделанном одиннадцать лет назад на этом же корабле вместе с Цезарем. Вместе они искали исток Нила и поднялись по реке до самого Асуана. Тогда она была, как и сейчас, беременна, чувствовала себя очень уставшей и спала столько, сколько не спала никогда раньше. А император ее оберегал…

Весла мерно ударялись о волны, словно работало водяное колесо, и ей хотелось спать. Марк Антоний тоже защитит ее. От всего мира. До нее доносился смех близнецов, вскоре она увидит Цезариона… Она была счастлива оттого, что снова беременна и так же, как тогда, плывет по Нилу. Да еще и на том же самом корабле! Это совпадение было лучше всякого предзнаменования.

– Скажите Главку, что когда мы приплывем к Гелиополису, то посадим там его бальзамины. Может быть, садоводство немного его развеселит? В последнее время он что-то печален…

Та же река, то же судно, снова беременность – все это было предвестиями счастья!

Почему послания богов всегда так неопределенны?

Глава 8

В Александрию возвращались по реке и Канопскому каналу, напоминавшему серпантин. Миновав Схедию, на борту золотой фелюги[42] они шли вдоль Элевсина[43] и его пригородных кабачков, мимо камышей Мареотиса[44], рыбацких лачуг, гончарных районов. Не сходя с корабля, по ведущему на север узкому каналу Маиандрос они вошли в город. Слева, сразу за невольничьим рынком, находился базар медников и улица сирийских ювелиров, а также Большой греческий гимназиум с палестрой[45], залами для совещаний и рощами. Справа располагался еврейский квартал: фонтаны без богинь, площади без царей, синагоги без позолоты и полуразрушенное здание бывшей казармы иудейских наемников. Дальше показались Канопский бульвар и гора Пана, на которую можно было взобраться по небольшой спиральной дороге, чтобы с высоты любоваться Садом муз и статуями великих людей, «настолько искусно выполненных, что говорят, будто их можно было принять за живых». И вдруг, сразу после колоннады библиотеки, разом возникли Большой порт, Фаросский маяк и море.

На окраине мыса Локиас Селена снова увидела свою голубую мозаику и ночные террасы. Царица же вернулась к Цезариону на остров-дворец Антиродос. Именно там она родила мальчика, нареченного Птолемеем, второе имя которого – Филадельф, «любящий своих братьев». Это прозвище призвано было умилостивить богов: на протяжении многих веков представители этого рода ненавидели друг друга и истребляли всех внутри семьи. Власть фараона? Диктатура усмирялась убийством. Но Клеопатра, как любая мать, все-таки тешила себя иллюзией, что самый младший в семье будет любить старших братьев, что между ее детьми не будет ссор из-за правопреемства. Они делили один живот, значит сумеют поделить и наследство… После родов она всегда была немного сентиментальной; именно так полагал Цезарион, который вел себя настороженно и не испытывал радости от появления новорожденного.

Два месяца спустя, в один ветреный день, Птолемея Филадельфа на корабле отправили в Синий дворец, в царскую комнату для новорожденных. На острове с матерью остался один Цезарион. Каждое утро под руководством ученых Музеума он занимался геометрией: чертил кончиком пальца фигуры на покрытом песком столе, доказывал, рассуждал, стирал. Ровным почерком он быстро записывал на вощеных дощечках песни Гесиода[46] и эпиграммы Каллимаха[47]. Обладая отличной памятью, он мог сразу же стирать то, что написал. Иногда Цезарион играл с учителем в «двенадцать солдат» на шахматной доске из слоновой кости и эбенового дерева; если выигрывал, снова расставлял фигурки и начинал по новой.

Порой вечерами он ужинал наедине с Царицей. Она пожелала научить его пить (или хотя бы делать вид), а также произносить подходящие случаю комплименты. Она решила подарить сыну аметистовое кольцо, которое должно было защищать его от опьянения, и они вместе выпили за победу ее мужа и поражение парфян. Ведь император исчез… Цезарион заметил, что после возвращения Царица носит новое кольцо, инталию[48] из агата с выгравированным словом «Méthé», что значит «Опьянение». Подарок римлянина? Она страстно, слишком страстно описывала ему великолепие легионов под палящим солнцем Зевгмы… А от Антония не было никаких новостей.

В марте Клеопатра снова отправилась в путешествие. Считалось, что она поехала навстречу мужу, победившему императору. Она вышла из порта во главе флотилии, украшенной, как на праздник. Однако в тавернах на набережной поговаривали, что корабли везли провизию и одежду для армии; это было очень странно, ведь обычно победители брали все это у побежденной стороны.

Когда флагманское судно проходило мимо Синего дворца с развевающейся на мачте орифламмой, Пиррандрос вывел близнецов на самую высокую террасу, чтобы они могли им полюбоваться. Память Александра сохранит эти длинные оранжевые ленты, привязанные к веслам и мачте галеры с опущенными парусами. Огненные ленты, развевающиеся на фоне бирюзового моря, – этот образ мальчик запомнит навсегда. В отличие от Селены, которая вела себя рассеянно, потому что ей хотелось подержать на руках маленького Птолемея и она то и дело дергала за подол платья няньку принца, которая тоже вместе с младенцем пришла полюбоваться уходящим флотом.

– Ты дашь мне его, скажи? Я хочу его поносить. Дай же мне моего младшего братика… Дай, ничтожная! Это приказ! Я взрослая!

Все маленькие девочки мечтают о живых куклах. Но принцессам тех времен наверняка не нужно было использовать для этой цели своих братьев: они вполне могли довольствоваться детьми рабов. Во внутренних дворах дворца Селена постоянно сталкивалась с оборванной детворой служанок и не лишала себя удовольствия поиграть с голопузыми и бритоголовыми ребятишками. Она часто носила какого-нибудь запеленатого младенца, качала его, умывала, возможно, по неосторожности два или три раза попадала пальцами ему в глаза… В Птолемее ее привлекало другое: не столько желание поиграть или подражать кормилицам, сколько любовь и тирания одновременно. С одной стороны, она считала Птолемея своей собственностью, а с другой, и это самое главное, – она так желала ему счастья, что каждый раз, когда его не могли успокоить, она тоже плакала от тревоги.

Но при этом она любила двенадцатилетнего Цезариона, который, в свою очередь, не жаловал Птолемея.

В Цезариона она была влюблена. Она восхищалась его сдержанностью, находилась под большим впечатлением от его авторитета, а также трепетно желала его тела. Можно ли желать в пять лет? Несомненно, так как иногда по ночам ей снилось, что он заболел и лежит в постели обнаженный, а она за ним ухаживает. Эта картина вызывала в ней нежность. В другой раз она видела только его волосы, а порой ей снилось красно-зеленое эмалевое ожерелье на его голой груди. Когда он приходил в Синий дворец (а после отъезда матери он частенько туда наведывался), она старалась погладить ему руку. Робко. Нельзя сказать, что она думала, будто совершает неприличный жест, – ведь он был ее женихом, – но свадьба все-таки еще не состоялась, и подобная фамильярность с фараоном могла показаться неуместной. Пока же она приходилась только сестрой этому полубогу с огромным словарным запасом, подарок которого (три кости из зеленого серпентина и волшебный конус «из Мавретании») она свято берегла.

Иногда он сажал ее к себе на колени, показывая новую игру, или управлял ее рукой, помогая выводить буквы. Она хотела писать чернилами и просила позволить ей самой разбавлять их водой, добавлять золотую пудру и перемешивать тростниковой палочкой. В качестве черновика девочке давали использованный папирус, который она в конце концов все равно портила.

Цезарион решил не опасаться этого хрупкого и тоненького ребенка. Хотя она и была дочерью римлянина, который ему не очень-то нравился, – куда теперь заведет их этот отчаянный, после того как потерял пол-армии в бою с парфянами? – он не мог запретить себе испытывать по отношению к ней нежность, которую братья совсем в нем не вызывали. Играя с Селеной в поддавки, он забывал обо всех заботах наследного принца. Хлопотах не по возрасту. Серьезных тайнах. Ведь пока ни простой люд Александрии, всегда готовый взбунтоваться, ни топархи[49] и номархи[50], представляющие в некотором роде элиту этого царства, ни даже архисоматофилаки[51], такие же благородные, как и их звание, – никто не подозревал о том, насколько близок крах. Мало того – хвала богу лжи! – они не догадывались о его масштабах… Лишь Цезарион об этом знал.

Только он знал. И остался один. Никогда самый любимый ребенок – а мать его обожала – не был таким одиноким, как он. Мог ли сын царицы Египта и римского полубога иметь такую же судьбу, как у всех? Оставшись в гордом одиночестве, он поверил в то, что говорили ему о предках и что без конца твердили барельефы храмов: его настоящим отцом был Амон[52], самый древний египетский бог. Цезарь только предоставил свою телесную оболочку для зачатия. Это часто встречающийся у повелителей феномен замещения: разве Александр Великий не родился таким же образом?

Итак, Цезарион чувствовал себя одновременно сыном Цезаря, чью память он будет чтить, и сыном Амона. Он был сделан из другого теста, чем эти два принца и принцесса из Синего дворца: они навсегда останутся просто детьми двух смертных, один из которых, полководец, никогда не вызывал у пасынка восхищения. Да, он был смел, да, он отомстил за смерть Цезаря, но все равно не заслуживал такого слепого доверия, с которым относилась к нему Царица, а также времени и сил, которые она на него тратила…

«Любовная связь шлюхи и солдафона», – вскоре именно так Октавиан Август представит отношения Клеопатры и Марка Антония римскому народу. Даже в наши дни ощущаются последствия этой клеветы, которая тогда стала известна царскому ребенку. И сколько бы ни утверждали обратное, александрийская пара все равно ассоциировалась с развратом и пошлостью. Таково было общее мнение.

Однако нельзя сказать, что Царица была «распутницей» – та, которая попала в руки победителя галлов девственницей, у которой было всего два любовника в двадцать лет! Клеопатра не уподоблялась уличным альмам[53], а Марк Антоний не был мужланом.

Иногда не мешало бы посмотреть на него глазами его друзей – «Бесподобных», свидетелей всех его радостей, затем глазами «Товарищей по смерти», которые шли с ним до самого конца. И что все они видели? Глупца? Нет. Благородного аристократа, представителя одного из самых древних родов, сына Антония и Антонии, брата Октавиана. Эта знатная семья могла позволить себе многим пренебречь… Антоний – утонченный эллинист, в совершенстве владеющий двумя языками; он учился в Афинах и на острове Родос – привилегия, которой был лишен Октавиан. Этому образованному человеку было комфортнее с философами Музеума, чем в Риме, где его окружали провинциалы. Он отличался дерзостью, легко высмеивал Сенат, но в хорошей компании с благосклонностью выслушивал шутки в свой адрес. Любитель утех, он бросал вызов ханжам, покидая пиры только на рассвете, водился с танцовщицами, обедал в священных лесах, но если судьба отворачивалась от него, мог жить как аскет, спать под плащом и пить одну воду. Этот не имеющий себе равных оратор обладал способностью покорять александрийцев остротой ума так же хорошо, как увлекать за собой толпу римлян, играя на их чувствах. Полководец, перед которым преклонялись солдаты, который, как простой легионер, вместе с ними жил, шел в бой, принимал пищу, спасал раненых и плакал над умирающими. И наконец, это был политик, подававший кровавые примеры, но обладавший достаточной искренностью, чтобы все верили в данное им слово. А если ко всему прочему добавить, что он был привлекательным… Разве можно было его не полюбить?

Невыносимый, импульсивный – безусловно. Эмоциональный, наивный – верно. Временами инфантильный и часто беспечный – этого нельзя отрицать. Чересчур оптимистичный, потом слишком подавленный – факт. А в последнее время – фаталист, но подозрительный; храбрый, но любящий выпить, и благородный, и саркастичный, и грустный, и нежный, и грубый… Ему подходили все эпитеты, даже самые противоречивые. Это мужчина, прошедший через всю историю со шлейфом прилагательных. Скажите мне, какая женщина не сойдет с ума?

Глава 9

Я хотела бы понять, в чем заключалась ошибка Марка Антония? В чем он просчитался, планируя поход против парфян?

Слишком поздно отправился в путь? Однако он не задерживался даже ради встреч с Клеопатрой! Нет, он покинул Антиохию и свою возлюбленную с первыми же погожими днями и если пришел к северным воротам вражеской крепости только в начале осени, то лишь потому, что дорога оказалась слишком длинной и тяжелой. Особенно для стотысячной армии, которую сопровождали пятьдесят тысяч слуг и тридцать тысяч мулов с огромным количеством орудий и военной техники. Пуститься в этот обходной путь через Армению и морские ворота Каспия с целью захватить врасплох Экбатаны (сейчас это иранский Хамадан), летнюю резиденцию парфян, было безумной идеей. Две тысячи километров по ущельям, перевалам, высоким плато, болотам, пустыням, чтобы, почти достигнув цели, на расстоянии менее шести дней пути под стенами мидийского города бороться со снегом! С большими хлопьями снега в октябре! Безумие…

Но никто, даже Цезарь, не смог бы в полной мере оценить риск. В те времена у полководцев не было карт; все, чем они располагали, – это рассказы путешественников и «культурные экскурсии» наподобие справочника гида. Почему-то ни одному географу не приходила в голову мысль создать двухмерное изображение гор и описать повороты рек. Самым изучаемым объектом были берега, но они выглядели на удивление прямолинейными: изгиб, изображенный картографом, закруглялся не там, где изгибался берег, а там, где заканчивался папирус; как пахарь, дойдя до края поля, поворачивает в обратную сторону… Вот почему солдаты охотнее доверяли так называемым торговцам (которые, к сожалению, недооценивали военные законы) и указаниям местных жителей (часто неверным). Не имея точных данных о расстоянии и особенностях рельефа, разместившиеся в Сирии римляне вернулись к Кавказу и покорили Тигр, Евфрат, Вавилон и Ктесифон[54]…

Но могли ли они поступить иначе? Маловероятно. По сей день считается, что лобовая атака обычно дорого обходится. Например, в широких долинах Месопотамии, где противника видно издалека, парфяне всегда побеждали римские войска. После чего, разогнавшись, они пускались к Средиземному морю «принять ножные ванны». Так, четыре года назад в качестве взыскательных «туристов» они посетили Сирию и Иудею, перед тем как полюбоваться Смирной[55], Милетом[56] и храмом Эфеса, откуда они намеревались захватить «несколько сувениров» для родственников… И если римляне хотели отбить у этих кровожадных нахлебников всякое желание путешествовать по другим странам, то нужно было разгромить их на их же территории; а чтобы их победить, следовало привести их в замешательство. А значит взять курс на север, в сторону гор.

Внезапное появление – не новый прием. На любой войне победа обычно зависит от одних и тех же проверенных способов использования географического положения: появиться там, где враг не ждет, одолев, казалось бы, надежное непреодолимое препятствие; держаться на высоте, будь то даже небольшой бугорок, в расчете, что глупый противник расположит свои войска внизу; не выгружать тяжести; и, как только армия выстроена, ни в коем случае не медлить. Ах, вот в чем была ошибка Антония: отставшие войска…

В самом конце долгого пути, когда они прибыли наконец на территорию врага, люди были настолько уставшими, что их колонны растянулись на несколько километров, и самыми медленными оказались, конечно, легионеры, охранявшие три сотни повозок с запасами и орудиями, одним из которых был пятидесятиметровый таран. Когда вражеская кавалерия встретилась с этим нагруженным и отрезанным от основных войск отрядом, ей крупно повезло. В результате были уничтожены два легиона и разбиты все устройства для осады города, и восстановить их не представлялось возможным, так как в этой стране не было леса. Далее события развивались с беспощадной последовательностью: из-за нехватки передвижных таранов армия потерпела поражение в Фрааспе, столице Атропатены[57]; чтобы захватить город, необходимо было у крепостной стены сделать земляную насыпь, а это значило снова потерять время; к тому же в парфянскую армию прибыло подкрепление, и непрекращающиеся атаки конных лучников вносили в строй хаос, еще больше замедляя работы по осаде города. Ко всему этому добавился снег, холод и голод. Вскоре осаждающие превратились в осаждаемых; следовало поторопиться паковать вещи и отступать. Это и стало концом – счастью парфян и мидийцев не было предела. Чтобы избежать преследования вражеской кавалерией, римляне вынуждены были возвращаться по горным дорогам, которые стали еще более непроходимыми, по степям без единого поселения, то есть без воды и скота: истощенные и измученные, с обмороженными ногами, они провели восемнадцать боев за двадцать семь дней…

Словно упрямые игроки в бридж, неустанно пересчитывающие свой проигрыш, неудачливые генералы то и дело прокручивают в голове свои проигранные сражения. В Белом доме, в маленьком порту между Бейрутом и Сидоном[58], в окружении остатков армии Марк Антоний сотни раз подсчитывал свои промахи и предательства. Ведь именно измены повлекли за собой непоправимые ошибки. Конечно, он поступил неосмотрительно, позволив армии распуститься, но помимо того, что два его легиона охраняли движение состава, он поставил задачу перед союзником Артаваздом, царем Армении, защищать тыл со своей тринадцатитысячной армией. Однако в тот момент, когда враг начал атаку, Артавазд даже пальцем не пошевелил. Оказалось, что его целью было присоединение Мидии, а не война с парфянами, к которым он лично не имел претензий. Он – друг римлян, но это не значит, что враги римлян – его враги… В конце концов, когда через несколько недель он увидел, что Фрааспа оказала сопротивление и на помощь столице Мидии прибывало все больше парфян, он уехал. Решительно. Под звуки букцинов[59] и труб. Он отправился обратно в Армению и оставил Антония в незнакомой стране самого разбираться с зимой, голодом и стрелами парфян…

– Сволочь! Глупец! Гнилой! Артавазд, ты еще у меня получишь!

Антоний налил себе вина. Он не хотел видеть ни виночерпиев, ни рабов и не отдавал больше никаких приказов. Он в одиночестве пил из керамического стакана, наливая в него из глиняного кувшина, как в таверне. И пил он тоже как в таверне: сидя на грубом деревянном стуле за высоким, покрытым пятнами столом и поглощая дешевое тягучее фиолетовое вино. Он больше не желал спать в окружении своих офицеров и болтать с ними ночи напролет. Словно вдовец или сирота, он решил лечь один, только чтобы выспаться. Сидя вдалеке от лагеря, он смотрел на море и ждал.

И выпивал. И разговаривал сам с собой языком римского воина, как его передавали латинские поэты, которых не подвергли цензуре целомудренные переводчики:

– Я тебе еще задам головомойку, подонок! Я насажу тебя на кол, Артавазд, на кол, и ты почувствуешь, как он войдет в тебя! Признайся, что это негодяй Октавиан заплатил тебе, чтобы ты меня предал!

Причитая таким образом, он пил местное вино, неочищенное, неразбавленное и ничем не приправленное отвратительное пойло; он пил его словно в наказание и, крепко захмелев, грозил кулаком пустоте, представляя там своего «младшего сводного брата»: в Бриндизи Октавиан пообещал ему двадцать тысяч пехотинцев взамен ста тридцати военных кораблей, в которых нуждалась западная армия для завоевания Сицилии. Антоний, привыкший держать слово, сразу же выполнил свою часть договора, и благодаря подкреплению Октавиан смог разгромить сицилийских пиратов; но из двадцати тысяч солдат, которые должны были присоединиться к армии Антония, не появился ни один!

– Ты выплюнешь моих легионеров, скажи? Ты отдашь их мне, узкозадый?

Изворотливый предатель – вот кем был его брат Октавиан: с мерзкими интригами, сложными обманами, постоянными уловками!

– Я сыт по горло твоей болтовней, слышишь?

Он сидел один и колотил кулаком по столу, а потом заплакал. Он оплакивал свои тридцать две тысячи солдат и шесть тысяч лошадей, которых потерял между Фрааспой и Бейрутом: это была половина римских солдат, поскольку остальная часть армии состояла из сил союзников… Большинство мужчин погибли в мидийских горах, но еще восемь тысяч умерли при втором отступлении, между ледяными вершинами Армянского нагорья и Таврскими горами.

– Ты слишком рано ушел, генерал, – говорили ему тогда старые центурионы. – Когда наши люди пересекли реку Аракс и парфяне оставили нас в покое, нужно было взять передышку. Воины слишком устали, к тому же началась проклятая зима этой чертовой страны! В этой долине наши войска чувствовали себя более или менее спокойно, по крайней мере им было чем питаться… Но спустя две недели у тебя была только одна мысль в голове: чтобы мы сворачивали палатки и собирали снаряжение! Под снегопадом! Ты слишком рано отправил нас обратно, генерал, как будто у тебя горело в заду…

Вот такие дела: слишком рано ушел из Антиохии – из-за египтянки; слишком рано ушел из Арташата – из-за египтянки… Во время отступления даже самые старые служаки, чьи ноги были замотаны в снятые с трупов тряпки, бороды усыпаны льдинками, а защитные капюшоны сшиты из волчьих шкур мертвых музыкантов, – эти старые вояки смеялись над этим, даже если их потрескавшиеся губы кровоточили, едва они пытались улыбнуться:

– Что, генерал, у тебя уже член чешется?

И он, шагая пешком рядом с ними, отвечал им в том же духе:

– Знаешь, Квинтий, у меня не так уж сильно чешется спереди, но я очень не хочу, чтобы горело сзади!

Он прекрасно понимал, что его легионеры предпочли бы увидеть, как он принимает приглашение царя Армении:

– О, друг мой, в каком состоянии твое войско! Даже Зевс бы заплакал… На время прекращения военных действий ты мог бы остановиться у меня. На берегу Аракса твои легионеры будут чувствовать себя, как боги на горе Олимп. А через три месяца они снова пойдут в бой, воспрянув духом… Антоний, ты меня знаешь, я парфянам не враг, моя сестра вышла замуж за их царя, но от этого я не становлюсь менее дружественным римскому народу. Доверься мне, твой кошмар закончился…

Неужели ты думаешь, Артавазд, что обхитришь меня дважды? Бежать, бежать от этого канальи как можно скорее! Пока он не открыл границы парфянам, чтобы те закончили свое дело, или пока он сам его не прикончил!

Антоний, конечно, был дипломатом, но прежде всего он считал себя солдатом и не сомневался, что предавший однажды предаст вторично. Римляне полагали, что он был околдован восточными чарами, но он не любил ни цветистых речей, ни противоречивых соглашений, ни бесконечной болтовни. Он всегда оставался человеком Запада с бесхитростными представлениями: если собака укусила однажды, она может укусить снова… Поэтому он вежливо поблагодарил Артавазда, также уверил его в своей дружбе и, не откладывая, сразу направился вглубь Армении. Затем его путь пролег через Каппадокию и Коммагену[60], ведь после того, как распространилась новость о его поражении, не осталось ни одной надежной земли: повсюду были гиены! Он решил форсированным маршем добраться до Средиземного моря, к берегам Финикии, к недавно подаренному Клеопатре порту. Только там он надеялся найти надежное укрытие. С тех пор как были потеряны все мулы, поклажу несли на себе наемные войска, и когда кто-то падал от изнеможения и усталости, то сразу же покрывался снегом. Старые вояки, прослужившие более двадцати лет, бились до смерти за горсть ячменя или ели траву, если им удавалось ее найти! Тот, кто не умирал от голода, погибал от дизентерии.

Марк Антоний пил отвратительное пойло и не видел перед собой ни моря, ни первых цветов на холмах. Он хлебал все то же фиолетовое вино, еще более крепкое и кислое – скверное вино для скорейшего забвения. Кувшин и стакан оставляли на столе фиолетовые следы, и он стал водить по ним пальцем, размазывая и рисуя узоры. В этих пятнах он не видел – не мог видеть, ведь еще не было карт – ни очертаний стран, которых он еще не завоевал, ни городов, которых не захватил… Но что же в таком случае он рисовал на столе? Падавшие звезды? Угасавшие гирлянды? Или кишки, вываливавшиеся из распоротого брюха убитого животного? Пятна вина, кровавые пятна. Осадок и сгусток. Окончательно опьянев, он уснул за столом, положив голову на руки.

Вот почему он не заметил на горизонте паруса. И не услышал, как внизу, в порту, приветствовали первый причаливший корабль, судно Царицы. Когда он начал приходить в себя, она уже была там. Практически рядом: поднималась к нему по скалистой дороге в окружении своей блистающей доспехами охраны и главных римских офицеров в оборванных лохмотьях.

Он, безусловно, должен был встать и выйти ей навстречу, но был слишком пьян, однако мыслил вполне ясно: он боялся не устоять на ногах, двинуться нетвердой походкой, рухнуть на землю; поэтому остался сидеть за столом. Она знаком велела эскорту остановиться, и он смотрел, как Клеопатра поднимается к нему под палящим полуденным солнцем. Она была в праздничном одеянии: на голове парик, надо лбом возвышалась кобра, на груди была завязана пурпурная шаль, а под подолом белого льняного платья виднелись котурны[61] на деревянной платформе.

Он покачал головой: да она себе шею сломает в этой обуви, сумасшедшая бедняжка! И вдруг она оступилась, подвернув ногу на булыжниках, но тут же поднялась – кто посмеет смеяться над распластавшейся Царицей? Он, побежденный, пьяный, ничего не стоящий! Александр Младший! Стоп, для начала Александр Младший снова нальет себе вина! Утопит свою печаль, утонет в печали:

– За тебя, Ваше величество. – И осушил стакан.

Она не упала и застыла перед ним в торжественной тишине, как воплощенное Правосудие. Он опустил глаза, взглянул на пустой стакан и с упрямым видом бросил:

– А я и не знал, что уже начался Птолемая!

Птолемая – александрийский карнавал, который проводился каждые четыре года. Горожане устраивали шествия, наряжались сатирами и вакханками, вышагивали с гигантскими фаллосами, пели песни о любви… Самый потрясающий маскарад в мире!

Она ответила:

– Ты пожелал увидеть царицу Египта. И царица Египта пришла поприветствовать тебя, мой император.

Она пристально смотрела на потемневшую тунику Антония, на бороду, которую он не стриг уже полгода:

– И царица не ожидала увидеть тебя, мой генерал, в глубоком трауре… Кого ты оплакиваешь?

У него перехватило дыхание. Тридцать тысяч человек! Он потерял тридцать тысяч человек, если быть точным! И ясно ей об этом написал: тридцать тысяч. Она что, издевается над ним? Но Клеопатра продолжала:

– В Александрии знают, что ты нанес парфянам сокрушительный удар. И в настоящее время Риму известно, что Египет на деле доказал восхищение тобой, добровольно утроив взнос для военных сил… По кому ты носишь траур, император? Мои вассалы подняли орифламму победы, а твои люди счастливы: мои интенданты начали раздавать им вознаграждение…

Такую версию предпочел и римский Сенат, и Октавиан. Он был пьян, но не до такой степени, чтобы недооценить политическое хладнокровие этой дамочки. Какое мастерство! Он зааплодировал испачканными вином руками и ухмыльнулся. Ведь они остались наедине, их никто не слышал… Она могла бы пожалеть его, великая Царица! Проявить немного сочувствия! Но она наслаждалась иронией: «По кому ты носишь траур?» Вот дрянь! И это «вознаграждение»… Вознаграждение! Неужто она думала, будто он настолько пьян, чтобы не помнить о том, что речь шла о заработанных ими деньгах, ведь вот уже несколько недель эти несчастные не получали ни гроша. Даже здесь, в «стране-побратиме», у выживших не было ни еды, ни одежды. В конце концов он был вынужден продать свою серебряную посуду, которая осталась после того, как разграбили его багаж, ведь ему нечем было кормить раненых! И вот его женщина, которую он так ждал и на которую так надеялся, рассчитывая больше на сострадание, чем на помощь, – эта женщина, будучи царицей, принялась поучать его и с высоты своих деревянных платформ советовать, как ему нужно держаться. Но он «держался», черт побери! От Фрааспы до Бейрута он держался и держал своих людей! Знала ли она, как тяжело воспрепятствовать тому, чтобы поражение не превратилось в разгром, чтобы отступление не стало беспорядочным бегством? И Антоний, по крайней мере, избежал этой катастрофы! Возможно, он был плохим стратегом, но зато хорошим полководцем!

На самом деле она все это знала. От легата[62] Деллия, посланного за ней в Александрию. Она знала, что ее муж был великолепен в бою. И это не пустые слова. Двадцать веков спустя, когда мы читаем хронику тех событий, слово «великолепный» кажется недостаточным: Антоний был полководцем, достижения которого остались позади, но несмотря на то, что его преследовали несчастья, он боролся с беспримерным отчаянием.

Одержав блестящие победы при Фарсале[63] и в Филиппах, он еще нигде так не отличился, как при отступлении из Парфии: отбил все восемнадцать вражеских атак, предпринятых против его отступающего войска. И если ему не удалось одержать решающую победу, то только потому, что парфянские лучники, зная, что их не могла преследовать его разгромленная кавалерия, отступали при первом поражении. Но на следующий день возвращались, как туча москитов… Даже загнанный в тупик, он продолжал проводить свою гениальную тактику; кроме того, изобрел новый маневр, не подозревая, что это было поистине блестящим решением, – «черепаху». Первый ряд тяжелой пехоты образовывал квадрат и опускался на одно колено, прикрываясь высокими вогнутыми щитами; внутри этого импровизированного оплота размещались знаменщики, кладь и легкая пехота, которая, поднимая над головой плоские щиты, прикрывала всех сверху. В два мгновения щиты соединялись друг с другом, выравнивались, напоминая черепичную крышу, и легионы становились неуязвимыми для вражеских стрел и тяжелых снарядов пращников, словно покрытые броней. Этот панцирь могла атаковать только кавалерия, но тогда между щитами моментально появлялись копья и «черепаха» превращалась в «ежа»…

История знает мало примеров, когда полководец улучшает технику боя во время отступления, но еще реже случается так, что безукоризненное выполнение сложного маневра производит армия со сломленным духом, зажатая со всех сторон. Однако Марку Антонию удалось этого добиться. Несомненно, это произошло потому, что его измученные голодом и жаждой, ежедневно отражающие тяжелые атаки воины не чувствовали себя брошенными. При отступлении бывший лейтенант Цезаря упрямо оборонялся, передвигался от фронта к тылу и подбадривал солдат, сражаясь в первых рядах; он ни разу не бросил на произвол судьбы ни одного отставшего или раненого – скорее, выносил его на спине! Вот почему люди до самого конца сохранили веру в него, вот почему, умирая, они благословляли его и целовали руки. При этом он никогда не ослаблял дисциплину: каждый вечер, независимо от обстоятельств, выжившие брали своих орлов[64], выезжали в поле и проверяли войска, изнуренные и в лохмотьях. Если одна из центурий[65] отличалась непослушанием, то согласно установленному правилу он «очищал ряды», показывая на каждого десятого и приказывая отрубить ему голову. Дезертиров там не было…

Неужели многоуважаемая царица Египта думала, что так легко убивать людей вечером, когда им едва удалось выжить днем? Что так легко приговаривать к смерти беззубых старых вояк с израненными руками или истощенных, ни в чем не повинных юношей с исхудавшими лицами, которые просто пошли вместе со всеми в одном отступательном движении и которые потом смотрели на генерала – своего палача – огромными, полными страха глазами? «По кому ты носишь траур?»

Он указал Царице на валяющийся на земле стакан и произнес:

– Вознаграждение, ага, вознаграждение… Надеюсь, я тоже заслужил «вознаграждение». Я бы с удовольствием залил глотку из красивого серебряного бокала…

– У меня есть все, что нужно, на борту корабля. И даже фалернское вино.

– О да, оно великолепно.

В подтверждение сказанного он схватил кувшин, запрокинул голову и сделал большой глоток прямо из горлышка. В конце концов, глотка нужна не только для того, чтобы говорить; его движения стали неуклюжими: он намочил тунику, забрызгал вином стол…

Теперь ей стало понятно, что это было за пойло: вино повторного отжима, в котором можно больше съесть, чем выпить, – темный осадок, остатки листьев, маленькие кусочки черенков… Хуже, чем солдатский пикет[66]! Он мог позволить себе только эту вязкую похлебку.

– Это отвратительно, – сказала она.

– Зато хорошо идет. Я военный человек, моя дорогая! А война всегда отвратительна.

Он опустил голову и снова принялся пальцем размазывать на столе черные капли, остатки гроздей, осадок. И прятал слезы. Не поднимая головы, произнес прерывающимся голосом:

– Ты знаешь, как умер Флавий? В его грудь вонзились четыре стрелы, одна из которых вылетела из спины с чем-то губчатым на конце – куском печени или легких… Я сказал ему, что он поправится.

В наступившей тишине он плакал, опустив взгляд. Затем с вызывающим видом продолжил:

– Я приказал Рамнию после моей смерти отрубить мне голову и закопать ее, поскольку не хотел, чтобы парфяне сделали с ней то же самое, что с головой Красса[67]: свадебный подарок принца – небольшое подношение невесте, которое потом стало аксессуаром в пьесе, где давали… В какой же пьесе? Да, я такой пьяный! Ну же, всезнающая, в какой пьесе нужна голова? В «Просительницах»? Нет. В «Троянцах»? Тоже нет. Давай, давай, напрягись немного, моя Царица! Она всем известна… А, вспомнил! В «Вакханках», конечно же! Я налью себе еще маленький бокальчик, я это заслужил! «Вакханки» – вот что играли парфяне с головой Красса… Великий Еврипид: мать отрезает голову сыну, полагая, что это львиная голова! Охотница немного осмелела после гипокраса[68], но все же столько пить опасно… А помнишь моего адъютанта, малыша Секста? Секста, который преодолевал любые препятствия на своем коне, словно тот был крылатым Пегасом? Он умер на моих руках, но в них почти ничего не осталось: эти ублюдки порубили его саблей… О да, от войны тошнит, дорогуша! Она намного гнуснее, чем моя грязная туника или это дешевое нищенское вино! Более того, война пахнет вовсе не миррой, она воняет дерьмом! Тысячи солдат пожирают корешки и страдают поносом, представляешь? «Давайте вернемся, граждане, в строю и с достоинством!» Как ты там говоришь?.. Омерзительно? О, я совсем забыл: ты сохраняешь выдержку в любой ситуации – подумать только, ты ведь из рода Птолемеев! – и не говоришь «омерзительно», ты произносишь «противно», «неприятно», «от-вра-ти-тель-но»…

Она хотела задеть его за живое и вырвать из этого угнетенного состояния. Но он победил. Она вложила свою белую руку в его грязную ладонь и произнесла только одно:

– Теперь я здесь, Марк, и я не испытываю отвращения и не вызываю его.

ВОСПОМИНАНИЕ

Любовная песнь под аккомпанемент кифары и двух флейт: «Нет, я не откажусь от нее, даже если меня будут гнать палками через всю Сирию и мечами – через пустыню. Нет, я не буду слушать тех, кто велит мне отвергнуть желание, испытываемое к ней».

Спустя много лет, вдали от Александрии, Селене покажется, что она знает эту песню. Эту поэму любил ее отец? Она слышала ее во дворце? Последние строки вызывают у нее слезы, кажется, что она всегда помнила эту фразу: «Нет, я не буду слушать тех, кто велит мне отвергнуть желание, испытываемое к ней».

Она слышала эти слова. Когда-то. Часто. Почти наверняка. Ее сердце сжимается. Ею овладевает та самая давняя печаль, которая была с ней всю жизнь. «Желание, испытываемое к ней…»

Глава 10

Александр и Селена были любимыми детьми. Но в то же время сиротами! Влюбленная парочка была слишком занята собой, чтобы интересоваться потомством: разве дерево заботится об упавших плодах?

Близнецы росли в темноте; вечерами они жадно тянулись к свету маяка, а по утрам – к туманной дымке острова Антиродос, находившегося в глубине Большого порта, где жили их родители со своей свитой и сыном Цезаря.

За последние шесть лет Марк Антоний впервые прибыл в Александрию. Повелитель римского Востока воевал в течение всего лета, а на зиму останавливался в разных столицах: в Эфесе, Афинах (которые обожала его жена Октавия) или в Антиохии. Для императора Александрия была всего лишь одной из этого списка, самой богатой, но зато имевшей самое неудачное расположение: ведь на Востоке ему то и дело приходилось вести сражения для утверждения своей власти.

А жаль, потому что он любил Клеопатру и любил Александрию. После первого посещения этих мест он сохранил воспоминания о вялом зимнем солнце и пряных ночах. К тому же Александрия была богатой и гостеприимной; раскинувшаяся вокруг залива, она напоминала жемчужину и казалась ему красивее, чем Рим. Да и здешний климат был более полезным для здоровья: по широким улицам и каналам постоянно гулял ветер – то горячий пустынный, то свежий морской. Он прогонял мух и нищих, развеивал миазмы и придавал лицам местных женщин, скрываемым под шляпами и вуалями, дерзкий вид, являвшийся признаком крепкого здоровья.

Такой же дерзкий и одновременно надменный вид он замечал и у своего сына Александра. Тот был настоящим наследником Антониев, достойным потомком основателя их рода Геркулеса. Довольно сильный для своего возраста, подвижный и резвый, мальчик отличался яркой, выразительной внешностью. «Красивый» было первым словом, срывавшимся с губ тех, кто видел его впервые. «Какой он красивый!» – И только потом они замечали Селену и всегда удивлялись:

– Надо же, близнецы, а совсем не похожи друг на друга. Совершенно не похожи!

В три года ребенок едва ли мог связать два слова, но в шесть Селена уже понимала, что ее тело было не таким пухленьким, волосы – не золотыми, лицо – не улыбающимся. Однако создавалось впечатление, что она не особенно от этого страдала: прежде всего, она была принцессой и ее любил Цезарион. Просто она избегала посетителей, незнакомцев, боялась толпы и показательных выступлений. Худая и болезненная, она чувствовала себя хорошо только в компании маленького Птолемея и пигмея Диотелеса, однажды спасшего ей жизнь. В то время как ее брат-близнец совершенствовался в беге и технике боя с другими мальчиками из знатных семей, ее можно было найти в полумраке внутренних комнат в компании маленьких детей ее служанок, которых она просила причесывать ее, бесконечно заплетая волосы и расплетая их снова. Пока эти девчушки делали ей прическу с прямым пробором, по обеим сторонам которого заплетали десятки маленьких скрученных жгутов, так что между ними виднелась кожа головы, она оставалась вялой и полусонной, словно мягкий комок шерсти, как одна из этих длинных косичек, над которыми трудились дворцовые служанки. Ей нравилось чувствовать, как ткут ее волосы – это никогда не заканчивающееся полотно, которое распускали, чтобы начать ткать снова.

В другое время ее можно было увидеть сидящей в уголке со свитком в руках, монотонным голосом читающую фразы, которых она совсем не понимала, но произносила их тихо и размеренно, как образованные взрослые. Поскольку она была еще маленькой, длинные сочетания слов не имели для нее смысла, но она все равно непрерывно бормотала, разворачивая и сворачивая свитки, которые по рассеянности оставил старый прецептор[69]: «Дискуссия Сократа и Демосфена о пользе красноречия» и «Замечания Гесиода Теокриту об использовании гекзаметра».

– Поди-ка лучше поиграй в мяч или в орешки с братом, – говорила ей няня, когда находила ее закрывшейся в четырех стенах с лежащими на полу коробками и беспорядочно разбросанными свитками. Но Селена предпочитала ночь, одиночество, тайну; больше других ласк она любила касание расчески к волосам, а больше других звуков – шелест пергамента.

Сиприс, обеспокоенная здоровьем маленькой принцессы, все же доложила об этом Царице. Ведь кроме всего прочего Селена порой шокировала дворцовых вышивальщиц странными просьбами.

– Расшей меня, – говорила она, оголяя свое тело или указывая на руки. – Расшей меня золотом.

Посоветовались с врачами. Они «обнюхали землю» (как говорили местные жители, описывая низкий поклон), после чего Олимп пояснил, что девочка, обладая светлой кожей и чувствительными глазами, очевидно, решила, что ей вреден солнечный свет; но опыт (он настоял именно на этом слове) показывал, что мазь из сладкого миндаля защитит ее уязвимый цвет кожи, поэтому почему бы Селене не попробовать? Главк напомнил, что у принцессы наблюдается дисбаланс жидкостей в организме и сейчас она страдает от переизбытка черной желчи – то, что называется «меланхолией». Ей следует промыть желудок. И почаще хлестать, чтобы через слезы выгнать лишнюю жидкость.

Но у Диотелеса, черного шута, никто ничего не спрашивал: ведь он не был врачом, о чем весьма сожалел, особенно учитывая то, что в его возрасте стало опасно выполнять сложные трюки. Однако будучи человеком бесцеремонным, он без колебаний поделился своим мнением по этому вопросу. Взобравшись на стол и присев на корточки, как бог бабуинов, он заявил, что нет ничего плохого в том, что Селене в ее возрасте нравится, когда ее расчесывают, и доставляет удовольствие развивать пергаменты. Просто следует приставить к ней настоящую парикмахершу, которая не портила бы ее волосы, и дать настоящие книги, которые не навредили бы ее разуму. Не дожидаясь разрешения, он попросил у Царицы позволить ему переписать для ребенка две или три истории из жизни Александра Великого, описанной Птолемеем Сотером, предком повелительницы и товарищем по оружию героя. Второстепенные эпизоды – сражение Александра с амазонками или со слонами царя Пора[70] – он изобразил бы самолично.

– Как ты, земляной червь, намереваешься играть Александра Великого? И как ты, мелкая вошь, будешь представлять слона?

– Именно этого и ожидают от гистриона[71], моя повелительница: создать иллюзию, показать то, чего нет, черное представить белым, а маленькое – большим.

По правде говоря, Царица не особенно вникала в воспитание своих «плодов любви», за исключением Цезариона: в ее политической игре ни один из младших детей не был козырной картой. Цезарион по праву старшего получит египетский трон, и только он, сын Цезаря, мог претендовать на то, чтобы править Римом. Вот в чем заключалась угроза, которую использовал Антоний, муж Царицы и отчим единственного ребенка великого человека, по отношению к Октавиану. С того времени, как последний унаследовал состояние Юлия Цезаря, он стал называть себя Октавиан Цезарь, но никто не подозревал, что на другом берегу Средиземного моря имелся Птолемей Цезарь: два Цезаря и один Рим… Однако младшие обитатели Синего дворца не претендовали на первые роли в политических играх. За исключением, наверное, Александра Гелиоса – его можно было бы женить на какой-нибудь иностранной принцессе, которая в качестве приданого отдаст ему свое государство.

Именно над этим уже работала его мать.

– Представляй себе правление народами как игру, – объясняла она старшему сыну, желая сделать его достойным Цезаря. – Игра, где ты переставляешь пешки. Победить в ней можно только в том случае, если ты всегда идешь на шаг впереди противника.

По совсем не случайному совпадению матримониальные планы Царицы соответствовали военным планам Антония. Разрыв союза между мидийцами и парфянами, которые год назад совместными силами разбили его легионы, предоставлял императору возможность отомстить армянам. Для этого следовало сыграть в «перевернутый фронт»: получить поддержку мидийцев против царя Армении, пообещав отдать завоеванные земли молодому Александру, который обручится с Иотапой, дочерью царя Мидии; когда дети достигнут соответствующего для правления возраста, два царства станут одним. Если только к тому моменту не произойдет никаких резких перемен… В любом случае Артавазд больше не восстанет из ада, куда Антоний намеревался его повергнуть!

На протяжении нескольких месяцев дипломаты Клеопатры хлопотали об урегулировании отношений между Кавказом и Каспием. В Антиохии, куда Царица последовала за мужем, который как раз готовился к завоеванию Армении, она продолжила дипломатические встречи с послами Мидии, ведя переговоры на их языке.

Так, в один прекрасный день маленькие жители Синего дворца увидели, как с корабля сошла их новая подруга, девочка семи или восьми лет, более смуглая, чем Селена. С чисто азиатской грацией она пала ниц перед Цезарионом, в отсутствие правителей прибывшим встречать ее в Царском порту. Ее отвезли на окраину мыса Локиас, где на террасах, крытых шелковыми тентами и балдахинами, она познакомилась с остальными египетскими принцами. По этому случаю у всех на головах были белые льняные диадемы с длинными лентами.

Вопреки обыкновению, Александр выглядел почти напуганным, но снова обрел уверенность, когда переводчик от имени его будущей невесты, не знающей ни слова по-гречески, сообщил, что кожа у него цвета пшеницы, волосы как мед, и если все подытожить, то получается, что он очень… «красивый». Селена даже не моргнула. Рядом с ней не находил себе места Филадельф. Недавно переболевший ветряной оспой, с покрытым корочками лицом и насупленным видом раба, которого собираются перепродать на невольничьем рынке, ребенок пытался сорвать мешающую ему диадему. Плохой знак, подумал Цезарион. К тому же мальчуган был левшой. Несмотря на предпринятые после его рождения меры – ему заворачивали пеленкой левую руку, – он все равно ею пользовался. Этот младшенький – просто ходячий предвестник несчастья! И даже вся эта бирюза, которой покрывали его с ног до головы, ничего не изменила!

Затем они принесли несколько пожертвований перед статуей седобородого бога Сераписа, выпили вина, после чего зажгли огонь перед мидийским драконом, бросив в пламя серу и маленькие сладкие пироги; по окончании этих формальностей от Иотапы отстранили всю ее экзотическую свиту. Посол, маг, переводчик, даже няня – все удалились. Девочка смотрела, как они уходят, не проронив ни слезинки. Мидийская няня рыдала и голосила так, что сыпались камни, но Иотапа, покинутая одна среди незнакомцев, даже языка которых не понимала, оставалась невозмутимой. Селена восхищалась спокойствием своей будущей сводной сестры:

– Она наверняка настоящая царица!

Ей было невдомек, что Иотапа, привезенная из гарема, в котором тридцать жен, не долго думая, убивали друг друга, давно переступила порог чувствительности. Она очень рано узнала, что жизнь – это не слащавая фарандола[72].

Глава 11

Вскоре к принцам присоединился шестой ребенок. Он был прислан из Антиохии, куда совсем недавно прибыл из Рима через Афины и где в то время находилась Клеопатра с мужем. Его звали Антилл, ему было десять лет, и он приходился Марку Антонию старшим сыном, рожденным от первого брака с Фульвией.

Когда умерла его мать, он, вместе со своим младшим братом, был принят римской женой Антония, Октавией. Вот уже пять лет, как Октавия воспитывала двух этих мальчиков и своих собственных детей: троих от первого брака с покойным консулом Марцеллом и двух дочерей от Марка Антония, Приму и Антонию, сводных сестер египетских принцев. И, разумеется, ни те, ни другие никогда не слышали друг о друге… Семеро детей, старшей из которых, Марцелле, было одиннадцать лет, а младшему – полтора года, составляли счастливую семью, которую Октавия растила в своих владениях на Марсовом поле, новом римском квартале, а также в их дворце на Эсквилинском холме. Этот огромный дом, ранее принадлежавший Помпею Великому, Антоний во время гражданской войны конфисковал и благоустроил, чтобы провести там три года вместе с белокурой Октавией.

Несмотря на возрастающую потребность в своей египетской жене, император был признателен римской супруге за ее нежность и преданность, которыми она его одаривала, когда они еще делили ложе; именно поэтому у него не было ни малейшего намерения разводиться. К тому же она была ему просто необходима в Италии, где принимала его сторонников и последователей, содействовала их устремлениям, короче говоря, управляла кланом. Он часто ей писал. Письма были ласковыми и даже нежными. В глубине души он действительно ее любил. Впрочем, он вовсе не считал себя полигамным. По крайней мере не таким, как эти азиатские царьки, которых он презирал: в Риме у него была только одна законная жена, в Александрии – тоже только одна. И каждая, в своей части мира, старалась как можно лучше ему угодить.

Однако сейчас Марк впервые выразил разочарование в Октавии и взял воспитание Антилла на себя. Она оплошала. Нарушив политическую договоренность, согласно которой он должен был получить от ее брата двадцать тысяч солдат для расправы с Артаваздом и завоевания Афин, эта гордячка с согласия Октавиана прислала ему из Рима только две тысячи человек. Две тысячи! Да столько составляет его личная охрана! А почему бы и нет? От нее вполне можно было этого ожидать, ведь при ней состоят только ликтор[73] и три оруженосца! Да над кем она насмехается? Неужели она стала сообщницей брата? Этот мерзавец хвалился, что рассчитался с долгом, вернув десять процентов. Опять пустые слова! Это были пожилые, потрепанные легионеры, прибывшие с детьми и наложницами, – словом, пенсионеры! И она действительно полагала, что он встретит ее с распростертыми объятиями? И чтобы порадовать свою добрую жену за ее две тысячи жалких солдат, он отправит свою египтянку в Египет?

– Я в пути, любовь моя, и готова сопровождать тебя до Евфрата. Отправляю к тебе Антилла, которого ты так давно не видел…

Последовал немедленный ответ:

– Передай своему брату, что его две тысячи никуда не годятся, пусть он засунет их куда хочет! Забирай этих ничтожных с собой в Бриндизи и сама убирайся вместе с ними! Что касается Антилла, оставь его в Афинах, я за ним пришлю.

Нет, ну какая же идиотка! Клеопатра, по крайней мере, умела его поддержать – и войсками, и деньгами, и кораблями, и советами…

Теперь Антилл, в свою очередь, открыл для себя кипарисы Дафны и попил из святых источников. После Антиохии он прибыл в Александрию, и в его глазах еще стояли сокровища Оронта и чудеса войны.

– Поскольку у отца недостаточно римлян, чтобы выступить против Армении, – объяснял он своей новой семье, – он собрал войска в Македонии и Сирии: я видел сирийских трубачей, одетых в львиные шкуры…

– В качестве солдат сирийцы никчемны! Настоящие трусы! – сказал молодой Александр, рассерженный тем, что его отодвинули на второй план.

– Предрассудки, – отрезал Цезарион. – Каждое второе твое мнение, Александр, – предвзятое. Это губительно для царя, – степенно добавил он.

Антилл был симпатичен Цезариону. Конечно, этот стройный и светловолосый мальчик был похож на своего сводного брата Александра, и оба – на отца. Но Антилл никогда не станет соперником ребенку-фараону: он ни на что не мог претендовать. А благодаря возрасту, знаниям, раннему овладению двумя языками он стал для сына Цезаря желанным товарищем. И Царица уже успела это оценить: из глубинки Сирии она прислала в учителя Антиллу Теодора, двоюродного брата Евфрония, который воспитывал ее старшего сына. Два мальчика, у которых было два учителя и три сводных брата, быстро стали приятелями: Цезарион учил Антилла глубокомысленности, а Антилл Цезариона – легкости.

Молодой римлянин, тоже живший на острове Антиродос, приходил поиграть с «младшими» каждый раз, когда Цезарион должен был подписывать указ или «надевать двойную корону» для встречи военачальника из дельты Нила или управляющего с Кипра.

В Синем дворце все обожали сына Фульвии: даже Александр, который видел в нем объект для подражания; даже страдалец Птолемей Филадельф, который, не успев оправиться от отита, заболел пневмонией.

Во время этих болезней, которые всякий раз ставили его жизнь под угрозу, загадочная Иотапа с высокими скулами и длинными ресницами старалась успокоить Селену, чья жизнь, казалось, тоже висела на волоске: она брала ее за руку, выводила на улицу, усаживала у стены, прямо на террасе, на тростниковую подстилку, и они наблюдали за полетом чаек и танцем звезд. В то время как слуги с опахалами и носильщики стаканов почтительно держались в стороне, девочки молча сидели бок о бок, не имея возможности обменяться и парой слов на одном языке. Их прецептор Пиррандрос не выполнял своих обязанностей. Слишком старый и слишком образованный, чтобы обучать начинающих: Иотапа не умела ни читать, ни писать по-гречески, Александр все еще выдавливал текст на предварительно гравированных дощечках, а Птолемей так и остался левшой.

Но все должно было измениться, поскольку приезжала Царица: Марк Антоний с победой возвращался из Армении и вез с собой закованного в цепи Артавазда. Пришло время. В Риме назревало недовольство: при поддержке своего друга Марка Агриппы, талантливого стратега, Октавиан одерживал на западе победу за победой, в то время как на востоке они не продвигались… Наконец-то в Сенате партия Антония получила основания представить в выгодном свете славную деятельность своего главнокомандующего. Император не стремился подсластить пилюлю: вне всяких сомнений, он завоевал Армению – что было не так уж просто в разгар лета, – и мидийцы его не предали, какой приятный сюрприз! Но старшему сыну Артавазда, законному наследнику престола, удалось бежать, и он скрылся у парфян, которые сразу стали за него горой. Нужно было поторопиться и на волне этой частичной победы короновать молодого Александра одной из тех корон, которые следовало разделить…

– Касательно Александра, – сказал он Царице, укладываясь рядом с ней в огромной каюте царской галеры. – У меня нет желания наговаривать на прецептора, которого ты для него выбрала, но должен признать, что ему не хватает таланта для обучения детей…

– Это самое меньшее, что о нем можно сказать!

– Значит, гони этого прецептора прочь! Вчера в Аскалоне[74] (весь берег от Тарса до Газа теперь принадлежал Клеопатре, и ее корабли могли свободно передвигаться, куда им вздумается), когда мой друг Ирод поднялся на борт поприветствовать меня, он привел с собой молодого сирийского философа, который показался мне весьма остроумным. Он называет себя Николаем Дамасским, пишет о растениях и жителях тех стран, где побывал. Он даже подарил мне небольшой политический трактат собственного сочинения: «О благе в практической жизни». Он не мистик, не скептик, а философ аристотелевской школы. И поскольку Аристотель был учителем Александра Македонского…

– …Николай Дамасский стал бы прекрасным прецептором для Александра Египетского, так? Марк, ни один человек, рекомендованный твоим другом Иродом, не может быть «хорошим прецептором», потому что твой друг Ирод – убийца… Обними меня.

– Не говори глупостей! Этот мальчик не был «рекомендован» Иродом, он находится в Иудее всего три недели, по пути в Аравию, и…

– Обними меня.

– Этот Николай кажется мне забавным. Я уверен, он тебе понравится: смуглый, элегантный – настоящий Диоген! К тому же он молод, амбициозен и заинтересован в том, чтобы понравиться детям.

– Как хочешь… Обними меня. Оставим эту тему. Поцелуй меня так, чтобы мы слились в одно целое, чтобы позавидовал сам Посейдон… Поцелуй меня, Марк, пока мне не пришлось искать красавца Николая Дамасского, Измирского или какого-нибудь еще!

Первое, что обнаружил прецептор, приступив к своим обязанностям, – дети из Синего дворца не знали даже собственного города. Точно так же ничего о нем не знал и Антилл: он рассказывал о Риме, Афинах, Антиохии, но кроме Царского квартала ничего не видел в Александрии. В этой дивной Александрии! Единственной в мире, построенной по правилам Аристотеля, его «владыки»! Александрия – идеальный город, описанный знаменитым философом в его «Политике»: расположение кварталов в шахматном порядке, проветривание улиц, особое назначение районов и публичных площадей, – здесь Николай увидел все то, о чем читал в книгах!

Он хотел передать свое восхищение детям, показать им город таким, каким не видел его ни один путешественник, – с высоты Фаросского маяка.

Глава 12

Забыть Александрию. Забыть современную Александрию, чтобы воскресить былую. Забыть тот город, который я видела, и найти город прошлого. Одним махом стереть этот старый и бедный мегаполис. Не то чтобы нищий, просто некрасивый: дешевые небоскребы, стоянки для авто, склады, краны, танкеры.

Вследствие землетрясений и цунами изменился даже рельеф. Мыс Локиас исчез под водой; затонул и Антиродос вместе со своими набережными, храмами, дворцами; остров Фарос, соединяющийся с континентом аллювиями[75], больше не остров, а суда теперь не заходят в «Большой порт», ставший обмелевшей гаванью. Город стал плоским, как масляное пятно на прямой береговой линии. И ни единого клочка травы! Потому что здесь так и осталась пустыня, со своими колючками и булыжниками. «Александрия рядом с Египтом», – говорили древние. Не в Египте, нет, потому что город раскинул свое крыло далеко на запад от Нила. Конечно, благодаря каналам его соединили с дельтой, и сейчас там проходят автострады. Но песок никуда не делся, он подступает вплотную к асфальту, окружает транспортные развязки, заметает пригород. Город, построенный на песке… Именно поэтому, вопреки своему уродству, он, бесспорно, обладает особой магией, необычайным «дребезжанием». Даже сегодня, когда приближаешься к нему с моря, создается впечатление, что это мираж. К которому не стоит подходить близко: он теряется в нищете и обыденности. Что же хорошего в Александрии? Там просто стоит побывать…

Но как можно забыть метрополис того времени, который я пыталась восстановить по литературным источникам? Теперь, когда мое воображение скользит от камня к легенде, от ветра к парусам и мраморным улицам, я больше не могу выбросить из головы этот несуществующий город, хотя и вымышленный, но живущий во мне. И пусть у меня отсохнет язык, пусть отсохнет моя рука, если я забуду тебя, Александрия! Вот где отныне мое царство. Родина с неопределенными границами, изменчивая, почти нереальная, словно похожая на детские воспоминания.

Итак, с высоты маяка Селена мало что увидела и ничего не запомнила: она не знала, что скоро потеряет Александрию, что ей следовало бы вобрать в себя, сохранить, вкусить этот город, похожий на жемчужину.

Но все же с террас третьего этажа (посетители никогда не поднимались на четвертый, где горел огонь) было видно на пятьдесят километров вокруг – таким низким был берег. И новый наставник Николай Дамасский показывал, разъяснял, отмечал, сравнивал, восхищался. Пятеро детей (Цезарион не пришел, так как согласно протоколу передвижения ребенка-фараона были строго регламентированы) неожиданно обнаружили, каким бесконечно большим был город, увидели его двадцатикилометровую крепостную стену, но больше всего их удивило наличие других портов. Прежде они видели только башенки Царского порта, гавань военного порта и почти идеальное кольцо Большого порта. Итак, за полуторакилометровой плотиной, соединяющей остров Фарос с континентом, существовал другой порт, более широкий, а за ним был залив Счастливого Возвращения, в котором расположился пятый порт, Киботос, с квадратным укреплением, посредством канала соединенный с шестым портом, самым оживленным, находящимся на озере Мареотис, в южной части города. Если смотреть на Александрию с моря, кажется, что она стоит посреди пустыни, а если с высоты птичьего полета – лежит на воде, вытянувшись во весь рост на узком перешейке, отделяющем озеро от береговой линии, словно сфинкс среди песков, между горькой и соленой водой.

Прецептор с восторгом рассказывал о разливе далекого Нила, благодаря которому через пролив Доброго Гения – «да, это та зеленая змея, которую вы видите внизу, слева, за крепостными стенами» – наполнялись чистой водой вырытые под городом резервуары. Стоял октябрь, александрийских запасов хватит на целый год, и все вокруг казалось обновленным:

– Посмотри, Антилл, как пестреет зеленью гора Пана! А Ботанический сад? Это тот огромный изумруд, что виднеется по ту сторону Антиродоса, рядом с Царским портом. Нет, Александр, справа от военного порта, правее…

«Когда мудрый показывает на луну, глупец смотрит на палец», – гласит китайская пословица. Дети напоминали таких глупцов: их взгляд и внимание останавливались на первом же объекте. Антилл, в силу своего возраста, был единственным, кто мог охватить весь пейзаж, не страдая близорукостью. Однако его интерес не простирался дальше южной части города, до озера: он задержал взгляд на дамбе, разделявшей два главных порта; со стороны континента она была изрезана арками, отчего напоминала огромный мост, под которым проплывали парусники. Антилл зачарованно наблюдал за их размеренным, выверенным ходом; он пытался угадать, из какой страны прибыл корабль, оценивая его по форме, цвету опущенных парусов и высоте полуюта[76]:

– Этот пришел из Италии! О, солдатская галера преградила путь огромному кораблю из Коринфа[77]! А этот, с красными парусами, похож на пиратский…

Иотапа смотрела еще ближе. Молча, но подняв бровь, чтобы дать понять, что она спрашивает, девочка указала пальцем на черные руины почти у самого маяка, покрывающие большую часть острова, на обугленные деревья и обгоревшие стены. И поскольку Николай не ответил, она стала настаивать и показывать снова.

– Да, Иотапа, четырнадцать лет назад во время войны окрестности маяка выгорели. Великому Цезарю пришлось поджечь Фаросский маяк, дабы защитить права Царицы перед ее злым братом…

Иотапа тут же повернулась и указала в противоположную сторону, на область Царского квартала, где виднелось другое темное пятно: создавалось впечатление, что девочка повсюду замечала только пепел!

– Да, Иотапа, это Малая библиотека, она сгорела в то же время. Цезарь поджег ее, чтобы уничтожить вражеские корабли, но наш многоуважаемый автократор, Марк Антоний, в виде компенсации совсем недавно подарил Царице двести тысяч томов из Пергамской библиотеки.

Что она понимала в этих объяснениях, маленькая иностранка с длинными ресницами? Не успел прецептор договорить, как она, все так же молча, показала на другие руины набережной. О нет, он не будет весь день перечислять нанесенный войной ущерб!.. Но ни воспитатель, ни дети не знали, что Иотапе, мидийской принцессе, было хорошо известно, что такое осада Фрааспы: она находилась в осажденном городе. Весь гарем остался там без царя; тогда ей было всего четыре года, но она помнила, как войска Антония поджигали окрестности и пылающие деревни освещали ночь, словно факелы. Она помнила запах дыма и горящих тел, а также оглушительные крики людей. Поэтому когда она видела пепел, то чувствовала себя как дома, вот и все.

Стоя на вершине маяка, Александр тоже рассматривал округу, но с большим оптимизмом: ему повсюду мерещилось золото. На огромном испепеленном острове, когда-то подожженном по приказу Цезаря, он тут же выделил на темном фоне то, что еще блестело: крышу маяка Исиды, Повелительницы моря, чей алтарь оставался самым почитаемым среди моряков. Это строение, защищенное садами, не сгорело во время сражений в Александрии.

– Это действительно большая удача, что он сохранил свою золотую крышу, – сказал Николай.

– А еще у него есть золотые деревья, я их видел, когда спускался с корабля!

– Это не золотые деревья, Александр, это самые обычные акации. Верующие вешают на них ленты огненного цвета, на которых золотом пишут имя богини и благодеяние, за которое они ей признательны. Если у нас будет время спуститься к храму, я покажу тебе, как под колоннадой спасшиеся после кораблекрушения моряки подвесили фигурки своих кораблей вперемешку с потонувшими судами. Их там сотни, это очень трогательно.

– А эти маленькие кораблики золотые?

– Нет, деревянные. Или из папируса. К сожалению…

– Когда я вырасту, для оплаты труда наемников возьму эту крышу.

– Не думаю, что это одобрят жрецы Исиды…

– Ладно, есть еще и другие золотые крыши! Смотри! – И мальчик указал вдаль, где неподалеку от западного канала находился акрополь, стены которого были построены и укреплены так, чтобы выдержать четыреста колонн Серапиума, громадного храма бога Сераписа, покровителя города. Николай мог бы объяснить своему ученику, что ценность этого храма состояла вовсе не в его золотой крыше, а в статуе, которую она укрывала: Серапис, покоряющий Цербера, гигантских размеров Серапис, руки которого касались стен храма. Со всего Средиземноморья прибывали желающие полюбоваться его темной синевой, которая была получена в результате смешения измельченной лазури с бронзой, и его сверхъестественной силой, с какой он укладывал к своим ногам Адского пса. Неудивительно, что заболевшему человеку достаточно было поспать в одном из его монастырей, чтобы снова обрести здоровье: перед богом, держащим смерть на поводке, болезнь попросту отступала!

Но не стоило вдаваться в подробности: молодой Александр еще не понимал смысла святыни. Поэтому учитель ограничился авторитетным доводом:

– Воровать золото богов строго запрещено. Если Царица услышит о твоем намерении «снять шапку» с храма, то очень рассердится. К тому же она как раз готовится провести под этой самой крышей большую церемонию – отметить победу твоего отца над предателем Артаваздом. Пройдет красивое шествие с заключенными, музыкой и многими жертвоприношениями.

– Жертвоприношения? И народ будет доволен оттого, что наестся жареного мяса? А я увижу этот праздник? И Иотапа тоже? Ты уверен, что нас не оставят во дворце? Даже Филадельфа?

На тот момент Птолемея Филадельфа не заботили ни церемонии, ни открытые пространства. Он совсем недолго пробыл в носилках, в которых его принесли на вершину башни. Добравшись до смотровой площадки, носильщики приподняли его на руках, чтобы малыш полюбовался пейзажем, расхваленным Николаем в простых словах:

– Посмотри, как блестит море, как белеет город под солнцем!

Но бесконечно большим величинам Птолемей предпочел бесконечно малые. Захныкав, чтобы его опустили на землю, он присел на корточки и стал следить за ползающим муравьем. Он отвлекся от своего занятия лишь на мгновение, чтобы одарить Николая благодарной улыбкой: вскарабкаться на сто двадцать метров в высоту, чтобы найти там муравья – вот это приключение!

Несколько разочарованный, новый прецептор попытался подытожить, что же его ученики запомнят из этой экскурсии. Антилл заметил только корабли (которые он и так может ежедневно лицезреть с мыса Локиас), Александр обнаружил золото (его полным-полно во дворцах), Иотапа любовалась пеплом, а Птолемей муравьем. Что касается Селены… Кстати, Селена ничего не сказала и ни о чем не спросила – что же она увидела? Очевидно, не так уж много. Воспользовавшись отсутствием няни – никто ни за что не решится выйти из порта с этой «привлекающей кораблекрушения», – Селена играла с ветром, и он развевал ее волосы, которые ей взбрело в голову оставить распущенными. Ветер по-своему ее расчесывал: когда она стояла на вершине маяка лицом к Большому порту, то западный ветер растрепывал ее пряди, а когда перебегала на другую сторону площадки, выходящей на залив Счастливого Возвращения, то ветер их приглаживал. Развеселившись и закрыв глаза, она бросалась навстречу каждому порыву, позволяя струям ветра окутывать себя. Не двигаясь, она лишь изредка облизывала губы кончиком языка. Что она хотела узнать? Слаще ли ветер высоты, чем ветер Локиаса?

На самом деле она пробовала счастье на вкус, как когда-то посоветовала ей одна женщина. Какая женщина? Наверняка Исида в одном из снов. Она была больна, и богиня рассказывала ей о свежем ветерке, который она почувствует, если выживет, о сладости ветра на губах и о том, какой вкус приобретут ее губы после его ласки:

– Сладкие, не так ли? Они сочные, наполненные ароматом. Селена, прикоснись языком к губам, попробуй их, попробуй мир на вкус…

Она повиновалась этому голосу и сосредотачивалась на своем теле и своей жизни. «Этот ребенок сошел с ума», – встревожился Николай Дамасский, наблюдая, как девочка со скрученными как змеи волосами облизывается, словно священнодействует.

Позже, когда западные варвары спросят ее о маяке, Селена ответит:

– Там дул ветер, сильный ветер. Кажется, мы очень долго поднимались, чтобы достать до ветра… Город? Я не знаю… Я помню только ветер. Ветер, не приносящий дождя.

ЗАБЫТОЕ

Как-то раз, когда одна старая рабыня убирала в царском птичнике, она неожиданно остановилась. «Вспомнила! – воскликнула она. – Точно, вспомнила! В стране, где я родилась, зимой с неба шел дождь из белых перьев, и землю покрывал пух горлицы…» Все только рассмеялись, и никто ей не поверил. Кроме Диотелеса, который сообщил, что прочитал у Ксенофонта, будто это странное явление называется «снег».

Галльская рабыня чувствовала себя почти пристыженной и смотрела на него с сомнением.

– Вы говорите, «снег»?

Разумеется, в ее стране это слово звучало иначе. Она так долго живет на свете. У нее было столько хозяев. И много детей. Хозяева ее продавали и отнимали у нее детей.

– «Снег»? Возможно…

У нее ничего не осталось от прошлого. Ни одного слова, ни одной любви, ни одной вещи. У нее нет даже этих мелочей – осколков, амулетов, булавок, монет, безделушек с рынка, которые спустя двадцать столетий бережно подберут археологи. Птичий пух, дуновение ветра, хлопья снега – это не сбережешь… Кто вспомнит о рабыне, которая сама ни о чем не помнит?

Глава 13

Долгожданный праздник Царицы прошел успешно. В течение целой недели на галерах подбирали блаженных и пьяных, утонувших в порту, со стороны иудейского квартала доносился аромат мяса на вертеле и колбасок: Вакх-Дионис и великий Серапис были щедро почтены. А потом целый месяц ушел на то, чтобы выгнать из города крестьян, которые прибыли в Александрию под предлогом того, чтобы посмотреть шествие, и затем пытались обосноваться на грязных улочках квартала Ракотис, куда пускали только «разрешенных» коренных жителей.

Официально церемония длилась всего два дня. Но зато каких два дня! Первый из них остался в истории как «Триумф Антония», второй назван «Праздник Дарения». Превосходно проведенная акция общения с народом… И, как выяснилось впоследствии, политический провал. Но кораблем не управляют «апостериори», особенно когда являешься воином! Все же идея Марка Антония была великолепной: нужно было создать иллюзию величия, а значит, пустить в глаза золотую пыль из всего награбленного в Армении, и это сполна покроет все расходы! И стоило поторопиться отгулять праздник, потому что там, рядом с Кавказом, легионы были на грани поражения…

Испокон веков существует тридцать шесть способов празднования победы. Солдатам предлагают надеть золотые каски с павлиньим пером или военным татуажем и под музыку проводят парад войск. В это же время народу показывают флаги, божества, щиты, тотемы, сокровища, отобранные у врага; иногда – излюбленное развлечение, которое зависит от степени сохранности объекта, – толпе показывают отрезанные головы побежденных вождей. В крайнем случае их заковывают в цепи и заставляют шагать перед лицом толпы. Затем воздают хвалу богам, одному или двум: священный танец «во имя бога», благовония, звон колоколов, жертвоприношения разнообразной живности. Немного поют, много едят, слишком много пьют. Военные целуют женщин с благословения их мужей-рогоносцев, считающих себя героями.

Именно это и происходило в 34 году до Рождества Христова в городе Александрии. Император ехал на своей колеснице во главе выряженных в новую одежду войск, а Артавазд и его семья сгибались под тяжестью серебряных цепей. Поэтому Марк Антоний оделся новоявленным Дионисом: греческая туника, котурны, венок из плюща, а в руке – копье с круглым наконечником, которое обычно носили почитатели Вакха. И в этом не было ничего удивительного: пять лет назад, перед тем как войти в Эфес, он, к всеобщему одобрению, облачился в такое же одеяние. Однако на этот раз он потешил только жителей Востока, а не прибывших из Рима: Октавиан дал им ложную информацию о том, что их генерал праздновал в Александрии Триумф – торжество, на которое Сенат не давал разрешения[78]! К тому же Антоний якобы даже имел наглость приносить жертвы чужому богу, Серапису, в то время как триумфатор должен возносить хвалу исключительно Юпитеру Капитолийскому! Поговаривали, что победы вскружили ему голову, если только это не дело рук той египтянки, той развратницы, которую он предпочел нежной, добродетельной и прекрасной Октавии.

Когда до Антония дошли эти слухи, он удивился:

– Да у меня и в мыслях не было отмечать Триумф! Я просто устроил праздник, только и всего! Шествие в честь моего личного бога Диониса, единственного из бессмертных, прошедшего через смерть. Это касается только меня и его, разве нет? Если бы я захотел устроить пародию на Триумф, как намекает мой сводный брат, я бы надел лавровый венок, вышитую тогу, подкрасил лицо красным, вплел бы в волосы белые пряди и так далее. Но здесь происходило совсем другое: я шагал вместе со слонами, с простаками, переодетыми в сатиров, с женщинами, наряженными в шкуры животных, и со страусами – насколько мне известно, страусы Диотелеса совсем не похожи на капитолийских гусей! Меня по-прежнему удивляет непорядочность Октавиана!

В тот момент Антоний не мог предвидеть, что этот праздник выйдет ему боком, и был искренне доволен: он видел всеобщее ликование, радость солдат и хорошее настроение своей семьи. У алтаря Сераписа, в верхней части старого квартала Ракотис, где заканчивалось шествие, его дожидалась Клеопатра, сидя на троне в окружении высших духовных лиц Египта и всех своих детей. Старших поместили в ложе большого монастыря, обычно предоставляемой толкователям сновидений, и только маленький Филадельф остался вместе с матерью, сидя на низком стульчике. Царица посчитала, что присутствие рядом с ней самого младшего ребенка подчеркнет ее собственное сходство с Исидой, в чьем образе она снова предстала: в облегающем платье, с завязанной на левой груди шалью и в трехслойном парике. Птолемей Филадельф капризничал от усталости и сосал палец, при этом даже не догадываясь, что такое поведение еще больше подчеркивало его сходство с Гором, единственным сыном Исиды, которого любили изображать с пальцем во рту: греки и египтяне считали его олицетворением детства, как Исиду – материнства.

«Мать и дитя», божественная композиция, обещающая прекрасное будущее. «Обрезанные» монахи и бритоголовые жрецы казались очарованными этим священным дуэтом; даже сам Марк Антоний, войдя в центральный двор следом за пленными, был тронут представшим перед ним зрелищем. Впечатление портило только одно: скверное настроение Артавазда. Пленник, словно невоспитанный галл, отказался встать перед Царицей на колени. Охрана уже подбежала к нему, чтобы заставить сделать это, но Клеопатра жестом остановила их. И движением руки велела увести его вправо, к стаду жирных быков…

Неужели всех принесут в жертву одновременно? Жены и дети царя Армении были одеты в траур и покрыты пеплом, они дергали цепи и стонали. Но никто, кроме Царицы, не понимал, что они говорили: их язык считали ужасным, или, скорее, варварским… Одна из царских жен, замыкающая процессию, казалось, сохраняла достоинство, насколько позволяла цепь: она не плакала, не кричала, даже не смотрела по сторонам и, безразличная к оскорблениям и насмешкам, свободной рукой держала младенца и кормила его грудью. Ее взгляд был прикован к глазам ребенка: он у нее брал еду, а она у него черпала силы. Перед лицом неминуемой смерти они дарили друг другу жизнь.

Эта сцена взволновала Селену. Ведь до этого шествие представлялось ей слишком шумным; к тому же ее пугал страшный Артавазд с черной бородой, чересчур синий бог, наводящий ужас Адский пес и вызывал удивление отец в смешном наряде Диониса. Ей также не нравилось отчаянное мычание жертвенных животных и сладковатый запах крови, доносящийся с алтарей. Но увидев ребенка, она сразу оживилась.

Поэтому решила поинтересоваться судьбой пленных:

– Сын Амона, – тихонько обратилась она к сидящему важно, как фараон, Цезариону, – что сделают с армянами?

– Убьют, – ответил он.

– Всех?

– Прежде всего генералов. Царя и его старших сыновей – чуть позже.

– Скажи, как их убьют? Как быков?

– Нет, им отрубят голову.

– А женщины?

– Станут рабынями.

– А маленькие дети? Они останутся со своими матерями?

– Их разлучат.

Николай, стоявший ниже ложи, где сидели дети, приложил палец к губам, призывая прекратить разговоры, потому что в этот момент император возлагал к ногам Царицы самые красивые предметы из своей добычи, принесенные на носилках: парадные золотые доспехи, горы серебра, инкрустированные опалами бронзовые фигуры богов и трех медведей в клетке. Резные шкатулки из слоновой кости, вазы из радужного флюорита[79], груды серого янтаря; вдобавок два кавказских волка. Кубки из оникса, миртовые амфоры; плюс пара альбиносов. И наконец, прочий экзотический хлам, который Селене быстро наскучил. Она дернула за тунику старшего брата:

– А если армянских детей разлучат с их матерями, что тогда с ними будет?

– Девочки попадут в Верхний Египет в качестве наложниц номархов или эпистатов[80].

– А маленькие мальчики?

– Мальчиков продадут на невольничьем рынке. И дадут им другие имена: Ахилл, Гермес, Перикл… Нужно, чтобы они все забыли.

– И младенцев тоже продадут? Тогда я хочу, чтобы мне отдали того, который сейчас сосет грудь матери! Он такой милый! Я хочу, чтобы он стал моим рабом! Только моим!

Архикамергер сделал «большие глаза»: за длинными веерами из перьев, которыми махали их слуги, дети просто терялись. Николай Дамасский пересек галерею, проскользнул на балкон и, осмелившись положить руку на плечо принцессы, сказал:

– Больше ни слова, Селена, или я выпорю тебя, как только мы вернемся во дворец!

Малышка вздохнула; она терпеть не могла этого Николая, и всех греков, и старую Грецию, а также всех сирийцев и эллинов; она бы предпочла заниматься с Диотелесом и изучать язык страусов. Птолемей Филадельф уснул на своем стуле; но спал он как настоящий принц, сидя прямо, прислонившись к спинке. Селена, уже уставшая молчать, закрыла глаза: «Я все равно получу этого ребенка!»

Она отказывалась от еды.

– Завтра, – говорила Сиприс, – обязательно начнут искать того малыша, я тебе обещаю. Или послезавтра. Сразу же, когда закончатся церемонии.

– Нет, сейчас же! Потом будет поздно, моего ребенка продадут! Я хочу видеть императора!

– Твой отец во дворце. Поешь, мой лазурный мед. Ты должна набраться сил для завтрашнего дня: все будут на тебя смотреть. Ты станешь царицей, голубка моя.

– Я не хочу быть царицей. И стану есть только тогда, когда рядом со мной будет тот ребенок!

– Это каприз! – заявил няне прецептор. – Ты можешь хоть на минуту представить себе дочь царицы Египта, невесту фараона, воспитывающую армянского сына? Она просто будет играть с ним, как с куклой!

Селена оттолкнула еду, даже арбуз и гранаты, и стала проситься в свою комнату, требовать обезьянку и пигмея. Набравшийся храбрости Птолемей, в свою очередь, стал настойчиво выпрашивать кошек, а Александр дрогнувшим голосом выразил тоску по своему птичнику и деревянным солдатикам. В самом деле, для того чтобы детям было нетрудно добираться в центр города, из Синего дворца их всех перевезли во «внутренний» дворец Тысячи Колонн, втиснувшийся между двумя обелисками и находившийся за павильоном с архивами и резиденцией для гостей, в которой когда-то жил Юлий Цезарь. Одна Иотапа, умевшая приспосабливаться к любым условиям, не волновалась по поводу очередного переезда, из-за которого у всех были кислые мины. Даже у Сиприс: комнаты оказались слишком старыми, слишком пустыми, очень темными и расписанными, согласно местной традиции, изображениями монстров с головой грифа и бараньими рогами – просто ужас! К тому же пол был выложен давно вышедшей из моды неудобной галечной мозаикой.

– Принцесса очень чувствительна, – объясняла она прецептору. – Она капризничает, потому что ей здесь страшно…

– Мы вернемся в Синий дворец через два дня. А если она не голодна, пусть спит!

Но она не спала. Ей действительно было страшно. Но не от стен со сценами охоты или странными персонажами – они напугали ее вчера, а сейчас она даже не думала о них. Ее мысли были только о ребенке.

– Если его отлучат от матери, – говорила она Сиприс, – кто тогда будет кормить его молоком? Он же умрет!

– Вовсе нет, моя золотая голубка. Ему найдут кормилицу. Как для тебя.

– А что, у армянских рабов есть кормилицы?

– Конечно!

– А-а… Но послезавтра ему дадут другое имя! И я боюсь, что если это уже сделали, то торговец не найдет его!

– О, конечно, найдет! Стража твоей матери отправится на рынок и скажет этим продавцам гороха: «Под страхом смертной казни мы требуем вернуть младенца, которого видела принцесса!» А послезавтра они даже смогут сказать: «По приказу царицы Крита и Кирены». Потому что ты станешь царицей, мой голубой цыпленок! А царице все покоряются!

Затем, чтобы успокоить своего «маленького скарабея», Сиприс затянула одну из тех колыбельных песен, которые пела ей когда-то:

– Спи, моя желанная, дитя великолепия… Ах, скажет царь, почему я не прачка, которая стирает ее душистую вуаль, тогда я узнал бы аромат ее тела! Почему я не река, в которую она спускается плавать, – я бы обласкал ее волнами! Спи, моя желанная, дитя великолепия…

Но терзаемая тревогами Селена не смогла уснуть. Утром служанкам пришлось повозиться, нанося девочке макияж: у нее был усталый и помятый вид, как у ночного мотылька, проснувшегося средь бела дня.

Глава 14

Направляясь в носилках в Большой гимназиум, дети впервые увидели толпу вблизи. Накануне в Серапиуме они встретились только с придворными и священниками: народ остался снаружи любоваться легионами. Но в этот день улицы были полны александрийцами – плебсом, еще не протрезвевшим после вчерашней пьянки, и множеством мелких ремесленников. Празднующая толпа страшнее злой толпы: как только царские носилки приблизились к гимназиуму, шум стал оглушительным. Издали фронтон Булевтерия[81], колоннады и крытые галереи агоры[82], ступеньки храмов – все казалось черным, словно облепленным мухами: они были переполнены зрителями, которые стояли, сидели и даже висели, за что-нибудь ухватившись. Греки взобрались на крыши крытых галерей, азиатские эллины висели на пальмах или сидели на плечах статуи Гермеса; что касается иудеев, италиотов[83] и египтян, которых отогнали от гимназиума, поскольку они не были ни жителями города, ни «ассимилированными», то они вскарабкались на гору Пана и, усевшись на обрывистом склоне, свесив ноги в пустоту, приготовились лицезреть церемонию с высоты. Все кричали, смеялись, горланили, трубили в раковины; по толпе из рук в руки, изо рта в рот передавались бурдюки с бесплатным вином.

Носилки с принцами, впереди которых шагала кельтская гвардия – рыжеволосые галлы из Анатолии[84], – остановились у длинного серебряного помоста перед палестрой. Выйдя из своих закрытых шатров, дети были ослеплены полуденным солнцем, отраженным от стен. Селене показалось, что целый рой пчел ринулся ей в лицо, и она закрыла глаза ладонями, но носильщик уже взял ее на руки и отнес на предпоследнюю ступеньку подиума, где разместили подходящий для нее золотой трон.

Усевшись перед публикой, она заметила, что справа и слева от нее находились другие троны различной высоты. Александр тоже устроился на одном из них, немного смущенный своим нелепым нарядом: длинное узкое платье, сковывающее движения, и острый, высокий и прямой колпак, вышитый жемчугом, называемый «тиара», – это был головной убор мидийских правителей, очень громоздкий из-за того, что к нему добавили традиционную диадему, ниспадающую на затылок, чтобы тиара была похожа на греческую. Александру было сложно удерживать на голове эту башню, которая в любой момент могла рухнуть; усевшись на трон, он больше не решался пошевелиться и держал голову так прямо, словно его шею парализовали ревматические боли; он даже не рисковал посмотреть в сторону сестры. Более раскованная в движения Селена увидела, как слева от нее в одно из кресел уселся Птолемей Филадельф и тоже принялся разглядывать толпу. Его ноги не касались пола, он потел в своем македонском костюме, предназначенном для более холодного времени года: толстый плащ, какие носили их предки, ботинки на шнурках и широкая фетровая шляпа, к которой была прикреплена белая диадема. Хотя саму Селену нарядили в сирийскую тунику с лентами, которая ей совсем не нравилась, и сделали прическу с тугими локонами, из-за которой ей пришлось выдержать невыносимое испытание – завивку на маленькие железные палочки, – по сравнению с братьями она была не в худшем положении.

Что, впрочем, дал ей понять ее сводный брат, римлянин Антилл, вместе с Иотапой стоявший на первой ступени перед зрителями (этим двоим повезло, они не были царями!). Всегда готовый пошутить, Антилл гримасничал, чтобы рассмешить сестру, показывал пальцем на своих братьев, качал головой и прыскал со смеха. Его проделки были прерваны появлением Цезариона, Царя Верхнего и Нижнего Египта, Сына Амона, Владельца Царского венца, любимца Исиды и Птаха[85]. Толпа умолкла, как только он занял четвертый трон справа от Александра. Его появление всегда сопровождалось почтением окружающих, и сейчас для этого было еще больше оснований: в свои тринадцать лет он выглядел как взрослый мужчина. Цезарион был одет в египетском стиле: плиссированная набедренная повязка, нагрудное украшение из голубой эмали, а на голову не надел ни корону, ни диадему, только немес – ниспадающий до плеч головной убор из полосатой ткани, похожий на куфию[86].

Зазвучали трубы, и во двор вошел военный отряд, предваряя появление императора. Со стороны зрителей, сидевших на крышах галерей, послышались радостные крики, а стоявшая внизу толпа подалась назад: Марк Антоний пешком пересекал огромную площадь, окруженный двадцатью четырьмя ликторами и лучшими воинами своей гвардии. Он был вне конкуренции: под его пурпурной тогой виднелась римская туника, приоткрывающая бедра, – которые он нарочно выставил напоказ, – а поверх туники была надета парадная кираса[87], выгодно подчеркивавшая его тело. Впрочем, ему не требовалось что-либо доказывать: все знали, что он был силен, как его предок Геркулес, мог двумя пальцами раздавить орех и голыми руками повалить на землю быка; александрийцы видели, как он иногда упражнялся в гимназиуме, поэтому понимали, с кем имеют дело. Только ему одному в отражении бронзового или серебряного зеркала были заметны седеющие виски. Но благодаря его светлым волосам этого не видел никто даже на расстоянии трех шагов. А из Рима? Вы можете себе это представить? Как его соперник из Рима мог утверждать, что он стареет?

Стоя у подножия пьедестала, император ждал Царицу. Которая вышла по-голливудски. Безусловно, именно в античности придумали Голливуд, хотя они не были ни королями спецэффектов (им больше нравилась «живая трансляция»), ни специалистами по технике. В самом деле, при наличии огромного числа рабов, этой бесплатной рабочей силы, великие умы не нуждались в заботе о практической жизни – de minimis non curat praetor[88]… Но спектакль показывался вовсе не minimis[89]! Декорации, костюмы, трюки, массовые представления – они об этом много знали. Драконы на откидных пневматических дверцах, приводимые в движение затвором, подвешенные инженерами механические птицы и подъемники для хищников…

Хотя античные историки почти все рассказали нам о проведении «Праздника Дарения», самом большом представлении, какого Марк Антоний еще никогда не давал, охотно задержались на описании национальных костюмов детей, но не акцентировали внимания на наряде, выбранном Царицей. Однако можно быть уверенными, что скромностью он не отличался. Будучи прекрасной актрисой, она знала, чего ждала от нее публика и чего, как от разумной правительницы, – боги.

Итак, предположим, что по этому случаю на ней был парик с вплетенным жемчугом, который она украсила золотыми рогами богини Хатхор[90], дочери Птаха, а также железными перьями богини-грифа, – головным убором, не относящимся к культу Исиды. В любом случае, когда император-автократор и Хозяйка Двух Земель в свою очередь взошли по сверкающим на солнце ступеням помоста и очутились вверху, под красным навесом, на ступень выше детей, чтобы толпа могла видеть их восседающими рядом на двойном троне из золота и слоновой кости, – возглас восхищения всей Александрии, наверное, донесся до самого Рима… В этот же миг сверху дождем посыпались лепестки роз, а жрецы зажгли ладан в расположенных у подножия подиума, словно у алтаря, курильницах. Наверное, это был единственный день, когда Новая Исида и Новый Дионис почувствовали себя богами.

И бог-мужчина взял слово. Чтобы объясниться в любви греческому народу на греческом языке, музыка которого всегда опьяняла его. Селена не видела императора, поскольку он находился позади нее; она также не видела зрителей, от которых ее отделял дым ладана. Но она слышала, как горожане одобрительно цокали языками, как поодаль неистово аплодировали разместившиеся на вершине горы Пана иудеи. Она услышала обоюдную любовь бога-мужчины и толпы-женщины. Гул невидимой толпы, который то нарастал, то стихал, когда над ней разносился мощный голос оратора: могло показаться, что он поет, настолько умело он ткал свою речь, переходя от отрывистого ритма к ласковым интонациям, от серенады к военному гимну. И толпа повиновалась, хором подпевала, аккомпанируя ему; она стала его инструментом, окружив помост и нависнув над ним, грозя – думала девочка – в любой момент разбить эту хрупкую преграду из облаченных в белое священников.

Селена не понимала, о чем говорил отец, и слушала, не вникая в смысл слов; ее внимание обострилось только тогда, когда он начал перечислять имена детей, от младшего к старшему: Птолемей Филадельф, Клеопатра Селена, Александр Гелиос, Птолемей Цезарь. При этом он соотносил эти имена с незнакомыми странами: Филадельфу жаловал Финикию, Северную Сирию и Киликию, ей – Крит и Кирену, Александру – Армению, Мидию и Парфянскую империю, за Цезарионом закреплял власть над Египтом, Кипром и Нижней Сирией. И вдруг, как опытный артист, он внезапно прервал свое долгое пение, чтобы произнести всего два слова, выкрикнув их высоким голосом, как «до» верхней октавы:

– Базилеон Базилеиа! Базилеон Базилеиа, Царица царей и Мать детей, которые суть цари – вот самая великая царица всех времен и народов! – провозгласил он. – Клеопатра Гипербазилеиа!

И тут толпа взорвалась; она ликовала, она была в экстазе! Маленький Птолемей, испугавшись, начал плакать, а девочка вдруг задрожала всем телом. Предчувствие? Она страдала от ужаса, который охватил ее брата перед вопящей толпой, этой слепой и глухой толпой, которая могла раздавить и разорвать их.

Глава 15

«Шарлатан» – вот как некоторые историки называют сегодня Антония из-за его «даров». Краснобай, паяц: как он осмелился подарить детям страны, которых не завоевал?

Безусловно, «Праздник Дарения» – это как блеф в покере. Пропаганда, цель которой состояла в том, чтобы покорить александрийцев, описав блистательную перспективу «великого Египта»; потешить Восток, говоря на родном языке древних династий; а также признать, во славу Рима, римское происхождение Цезариона, что, в свою очередь, должно было привести в замешательство Октавиана. Особенность этого поступка заключалась не в том, что были утверждены права мальчика, восходящего на трон Египта, а в том, что Антоний, верховный представитель Рима на Востоке, в этом году избранный Сенатом на должность консула, официально назвал молодого принца «Птолемей Цезарь». Это была в некотором роде попытка напомнить о том, что Октавиан Цезарь являлся лишь внучатым племянником полубога: римляне, следите за моим взглядом… И ответ пастуха пастушке: разве Октавиан не вынудил Сенат пожаловать исключительные почести своей сестре Октавии? И, очевидно, только по одной причине: она была обманутой женой! Впервые в истории терпеливость оскорбленной женщины была признана гражданской доблестью… К этой последней провокации добавился тот факт, что императору Востока так и не прислали двадцать тысяч легионеров, которых он по-прежнему требовал, и к тому же Антоний присоединил к своим владениям Северную Африку, которая согласно разделу мира за ним не закреплялась. Итак, обращаясь к своему «дорогому сводному брату» с высоты серебряного пьедестала с еле скрываемой угрозой, Марк Антоний, вероятно, был доволен произведенным эффектом. И глубоко ошибся.

К тому времени, по прошествии десяти лет со дня смерти Цезаря, когда Октавиан уже не был столь юн, родственные связи сыграли решающую роль в становлении наследника диктатора. В Риме его боялись и уважали. Но прежде всего боялись. Два его друга, Агриппа[91] в армии и Меценат[92] в полиции, поработали на славу – все дрожали от страха! По крайней мере половина аристократии… Ему уже слишком поздно было кланяться в ноги сыну египтянки. К тому же римляне всегда считали этого ребенка полукровкой.

Что касается двух младших принцев и принцессы, то спустя время некоторые говорили, что их отец мог с таким же успехом сделать их императорами Китая или Луны, ведь ему не принадлежали те царства, которые он раздавал! Несомненно, граждане Александрии, такие утонченные, такие политически подкованные, совсем не были глупы: они попросту забавлялись, радуясь супругу Царицы и его шуткам. В этом же был убежден и Кавафис[93], грек двадцатого века. В своих стихах он уверял, что александрийцы действительно догадывались о том, что «все это было только театром», но погода стояла такая хорошая, маленькие цари были такими изысканными, а праздник – таким успешным, что они поддались всеобщему воодушевлению и радостно выкрикивали приветственные фразы «на греческом, египетском, древнееврейском, прекрасно понимая, что царская власть просто бросалась словами». Царская власть – это мыльный пузырь, иллюзия для публики. Последнее представление перед падением…

Итак, когда Селена была объявлена царицей Крита и Кирены, регионов, в самом деле принадлежавших ее отцу, оставалось три года до поражения при Акциуме[94] и четыре – до падения Александрии. Это пока еще не было началом конца: поражение не было не то что явным, но и прогнозируемым. Или, может быть, точкой обратного отсчета следует считать тот момент, когда Антоний был разбит парфянами? Тогда уж, скорее, – когда он согласился разделить мир с Октавианом. А может, еще раньше, когда он в приступе ярости убил тщедушного человека, потребовавшего наследство его двоюродного деда?..

Когда наступает «начало конца»?

Конец начинается с самого начала. Древние считали, что все предопределено, нужно только уметь читать – по звездам, по снам, по внутренностям принесенных в жертву животных, по птичьему полету, по языкам пламени, даже по мелким ежедневным событиям. В тот день в Большом гимназиуме, наряду с другими учеными Музеума, присутствовал и врач Главк, умеющий читать судьбы царей как открытую книгу.

Сначала была зловещая сцена плача из «Персов», рассказанная Антонием прямо перед походом на парфян; затем разбитая Селеной статуэтка Исиды. К тому же два олеандра, посаженных в дворцовом саду после рождения близнецов, были вырваны бурей. Еще позже одна рабыня забыла запереть дверцу в вольере, после чего нашли пару голубей и пять цыплят, убитых бакланом… Но еще тревожнее были знаки, обнаруженные во время празднования: у каждого из принцев имелся подходящий им по размеру скипетр; и вдруг Птолемей, держащий свой скипетр в правой руке, быстро переложил его в левую, что было нехорошей приметой, а потом, когда его отец в сопровождаемой аплодисментами заключительной речи объявил Клеопатру Царицей царей, мальчуган, взволнованный или напуганный, уронил скипетр на землю! Страшное предзнаменование! Не говоря уже о том, что накануне жрецы Сераписа обнаружили, что Адский пес, скульптором которого был Бриаксис[95], по всей видимости, сдвинулся к подножию бога.

Главк не был чересчур доверчивым, но все же увидел в этом знамение. Он обладал ясным умом и не считал себя суеверным: не бывал ни у каких ведьм, почитал богов. Однако не мог отрицать того, что имелись веские причины для беспокойства, потому что все знаки говорили о конце династии… Но кто знает, сколько месяцев или лет проживут как боги эти обреченные цари? В этот вечер они готовились дать при дворе великолепный пир…

Конец заключался в начале, таился в самом его сердце. Как родовое проклятие, смерть росла вместе с жизнью. Сколько времени оставалось до тех пор, пока несчастье станет явным и неопровержимым? Но оно было неизбежным. С самого начала.

На Антиродосе всеми огнями сиял Новый дворец: Царица не поскупилась на масло для ламп – оливковое масло, разумеется, привезенное из других стран. Клеопатра даже часть своей репутации построила на несравненной роскоши освещений. Повсюду люстры, фонари, канделябры и огненные пирамиды, сжигающие государственные средства.

– Мое царство уходит в дым, – шутила она.

Только жрецам было не до смеха: чтобы удивить царьков Азии, купить их советников и профинансировать походы Антония, ей требовалось все больше денег, поэтому недавно она приказала сделать всеобщую инвентаризацию материальных ценностей храмов. По ее распоряжению чиновники уже провели ревизию у всех торговцев Александрии и изъяли «излишки» в пользу царской казны.

– Видите ли, даже речи не может быть о том, чтобы лишать богов чего бы то ни было! – объясняла она жрецу Птаха, прибывшему с делегацией из Мемфиса, чтобы выразить свои опасения. – Кто знает, что приберегли для нас парфяне? Я предлагаю вам поместить самые ценные вещи в моей казне под охраной моего войска.

В тот вечер песок, рассыпанный в дворцовых дворах, она смешала с золотой пылью. В далеком свете маяка носильщики, ожидавшие, пока появятся обедающие, сидели на земле и просеивали руками песок в надежде уловить хоть несколько золотых песчинок; но точно так же, как течет вода и улетают облака, золото просачивалось у них между пальцев.

Антоний, по-прежнему облаченный в праздничный наряд, вошел в царскую комнату как раз в тот момент, когда Царице приводили в порядок волосы после ужина: одна рабыня вытягивала шпильки, другая расплетала косы. Он с раздражением обнаружил Клеопатру в окружении прислуги и детей: Птолемей Филадельф спал на кровати матери и сосал палец, голенький как купидон, но в обуви. Иотапа, скрестив руки, лежала на ковре, а Александр в своем неудобном торжественном наряде дремал в кресле, утомленный, после того как читал гостям наизусть несколько стихов из «Илиады». Его прецептор Николай выбрал текст, «соответствующий поводу»: благословления Гектора своему молодому сыну. Позади маленького царя с почетными титулами – «Верховный повелитель Мидии, Божественный Монарх Армении, Брат солнца Ктесифона[96] и луны Экбатана[97]», – на корточках сидел сириец и суфлировал ему:

Шлем с головы немедля снимает

божественный Гектор,

Наземь кладет его, пышноблестящий,

и, на руки взявши

Милого сына, целует,

качает его и, поднявши,

Так говорит, умоляя и Зевса,

и прочих бессмертных:

«Зевс и бессмертные боги!

о, сотворите, да будет

Сей мой возлюбленный сын, как и я,

знаменит среди граждан;

Так же и силою крепок,

и в Трое да царствует мощно.

Пусть о нем некогда скажут,

из боя идущего видя:

«Он и отца превосходит!..»[98]

Александр запнулся на двух или трех словах, но замысел был трогательным, а намек – лестным. Николай Дамасский показывал себя ловким угодником – а значит, и хорошим наставником, поскольку, к огромному утешению императора, принцы наконец-то стали декламировать Гомера: как раз вовремя! Эту пришедшую из глубины веков поэму школьники учатся читать, ритмично чеканя слоги, эти стихи проникают в их тела раньше, чем в разум: это Тора древних, их Коран, их катехизис.

Антоний провел рукой по кудрям мальчика, которого в конце концов избавили от тиары.

– Ты отлично декламировал, сын мой… Желаю тебе когда-нибудь стать таким же прославленным, как Гектор! А теперь пора идти спать. Отведи принцев на их корабль, – сказал он, обращаясь к Шармион, главной служанке Царицы.

– Дело в том, что… Корабль принцев повез на материк послов Вифинии[99]. Сопровождающих лиц у иностранных делегатов оказалось намного больше, чем мы предполагали, поэтому пришлось…

– И что, дети останутся здесь? Невыносимо! Я больше не хочу жить в этом дворце. Здесь все слишком сложно. Конечно, это же остров! «О, остров – это прекрасно, – говорят дураки, – какая чудесная идея! Это так мило…»

– Это надежно, – ответила Клеопатра, не повышая голоса.

– Надежно? Почему?

– Да, видно, что ты никогда не оказывался в Царском квартале, осажденном чернью. А мы с Цезарем оказывались.

Антоний слишком много выпил и чувствовал себя уставшим. И у него не было ни малейшего желания слышать упоминания о Цезаре от той, которую он только что провозгласил Царицей царей. Как не пришлись ему по вкусу и упреки, высказанные ею по секрету перед пиром:

– Император, твоя речь была безупречной. Но Цезарион задается вопросом, почему ты провозгласил Александра царем Парфии. Царем Армении – еще куда ни шло: мы только что показали всем закованного в цепи Артавазда. Насчет Мидии тоже ясно: этот титул очевиден, поскольку в первом ряду присутствовала Иотапа. Но Парфянское царство – это уж слишком. Я знаю, знаю, что ты планируешь наказать этих варваров за свои чудовищные потери, но утверждать, что ты их покорил!.. Цезарион опасается, что сторонники Октавиана поднимут тебя на смех и заставят заплатить за свои слова…

Цезарион, опять Цезарион! Тем не менее он, завоеватель Филиппов, греческий автократор, император Востока, не опустится до обсуждения мнения тринадцатилетнего мальчишки! Мальчишки, который, между прочим, был обязан ему всем: чем был бы Египет без постоянной защиты его легионов? Парфянской колонией? Римской провинцией? А этот мальчишка – у которого, разумеется, уже имелись придворные, которые стелились перед этими проклятыми монархами, кровавыми деспотами, – этот мальчишка осмелился его судить! Может быть, он даст ему совет? «Да здравствует Республика!»

Лучше было промолчать, а не то он бы многое мог порассказать. Впрочем, у него болела голова. Он не выносил тяжелого запаха свечей и ламп, поэтому подошел к открытому окну, выходящему во двор Трех Водоемов. Занимался рассвет: внизу дородные служанки сновали туда-сюда, наполняя кувшины, старики, присев на корточки, разглаживали метелкой золотой песок, на котором отпечатались следы. Утренний воздух пах морем и смолой; ему гораздо больше нравился этот аромат, чем дурманящий запах нардового масла, которым вчера намазали дверные проемы и кровати. Ему было хорошо от свежего ветра. Он много выпил, это правда, но не до такой степени, чтобы потерять голову. Опьянев, он никогда не становился жестоким. Под действием алкоголя он сразу делался веселым, щедрым, разговорчивым, начинал верить, что ему нет равных, и разговаривал с богами на «ты»; а затем очень быстро впадал в глубокую печаль. В то утро ему хотелось плакать: он давно понял, что никогда не станет для Царицы первым и важнее всех для нее всегда будет Цезарион…

Полно, как бы там ни было, он же не собирался ревновать ее к малолетнему самцу! Да к тому же к пасынку! Он старался не задаваться вопросом, не потому ли Клеопатра отдалась ему, что хотела прежде всего спасти Цезариона. Чтобы защитить жизнь и наследство своего сына, она готова была спуститься в преисподнюю, она бы отдалась Аиду, она бы поцеловала пса Цербера и лобызала бы Сета, убийцу Осириса! Странная Исида!.. Но как ребенок Цезарион не вызывал у него никаких претензий, хотя он видел, что тот полностью вжился в роль: по отцу он из рода Юлиев, а в этой семье все любили поучать! Даже самый великий среди них, Цезарь, в свое время наставлял его: «Антоний, ты не должен пиршествовать до утра», «Забудь ты своих танцовщиц, Марк, брось эту Китерис!», «Ты слишком много говоришь, Антоний, и не всегда по теме…»

Ладно, хорошо, «Парфянское царство»… Ну и что – Парфянское царство? Нужно ли объяснять этим занудам, что речь – это искусство? И дарящий радость Дионис это доказал: искусство и плотская любовь – одно целое. Только что в гимназиуме он, император, занимался любовью с толпой – невозможно контролировать себя во время экстаза! В моменты эйфории он вел себя с Клеопатрой как с «сучкой», но она не обижалась на его слова. Наоборот. Пускай он заблуждался, пускай богохульствовал, пускай оскорблял Ее величество, – она это обожала… И во время его выступления александрийский народ («чернь», как с презрением назвала его Царица), этот веселый, хитроумный дружественный народ прекрасно понял, что Парфия здесь просто пришлась к слову; что они, народ и оратор, вместе давно уже стерли границы, перешагнули рубежи; бог властвовал ими, они грезили Александром, грезили дионисийским Александром, они мечтали и были счастливы.

Царица громко закричала:

– Селена, не смей трогать мои шпильки для волос! Только не их! Никогда!

Селена, единственная из всех детей не уснувшая, открыла маленькую шкатулку, стоявшую на туалетном столике матери, где были сложены изумрудные и гранатовые шпильки для волос, очень похожие на те, которыми она когда-то играла в бреду. А теперь мать накричала на нее и больно ударила по пальцам кисточкой для румян. Малышка, испугавшись, что сделала что-то не так, убежала, рыдая… и наткнулась на ноги отца, запутавшись в его одежде.

– Полно, полно… Не нужно плакать, слезы тебя не украшают!

На ее щеках образовались потеки от черного карандаша.

– Царица не разозлилась, мой бедный осленок, она просто устала. – И подумал при этом: «Что она скрывает в этих шпильках? Почему так испугалась, когда увидела, что ребенок их трогает?» – Мы все устали. Что подарить моей дорогой доченьке, чтобы она улыбнулась? Новую куклу?

Селена энергично помахала головой. Она ничего не хотела. Ничего из того, что было возможно: пусть ее больше не ругают и пусть она перестанет быть царицей. С тех пор как она стала слышать несущиеся вслед все эти незнакомые слова, ей стало казаться, что они проникают внутрь носилок, эти тысячи кричащих ртов, тысячи цокающих языков. Она боялась и думала, что теперь словно чем-то измазана, что она больше не обычный ребенок. Селена осознала, что не все маленькие девочки – царицы, что она другая. И от этого ей было страшно, как тогда, в горячке, и стыдно, словно из глаз снова потек желтый гной. Она была грязной и больной…

– Чего желает моя горячо любимая дочка? Белого козлика для своей двуколки? Нового попугая? Мангуста?

Вдруг Селена вспомнила об армянском младенце.

– Я хочу раба, – ответила она.

– Но у тебя их сотни! Все слуги дворца…

– Я хочу собственного раба!

– Ах, это потому что ты царица, да? Тебе нужны личные слуги? Это просто, я подыщу милую критскую рабыню. Или красивого киренского кочевника…

– Я хочу армянского раба!

– Нет, дорогая, Армения не твоя, она принадлежит твоему брату…

И тогда она поведала, что видела накануне в Серапиуме – младенца в процессии пленных, мать и ребенка.

– Ну, Селена, – смеясь, сказал Антоний, – и чем же тебе услужит младенец? Что можно с него взять?

Но она упрямилась и настаивала. Какой трудный ребенок! Выйдя из себя, император резко прекратил разговор:

– Как бы там ни было, сейчас все пленные мертвы или проданы. Таково правило войны. Вчерашнего ребенка больше нет.

ПОМНЮ, КАК Я ЧИТАЛА

Дворец Клеопатры. Множество цветов: зеленые порфировые колонны, золотая облицовка стен, консоли из красной яшмы. Роскошь миллиардера. Самые оригинальные – входные двери: они покрыты панцирями звездчатой черепахи, инкрустированными изумрудами.

Не менее удивительным было оформление двора Нимф: кажется, галереи там были из слоновой кости – украшение на стенах? пилястры? колонны? Или только кессонный потолок?

Ничего не поделаешь: цари-фараоны были просто без ума от слоновой кости; они импортировали бивни через африканский порт Охотничья Птолемаида.

Что касается меблировки, то и она была не без излишеств. Двухметровые «дионисийские» канделябры в виде лап пантер, сверкающее серебро и огромные мраморные кратеры в нескольких комнатах, заполненные изящными вещицами, коврами, вазами, статуэтками: это был «золотой запас» государства. Прекраснее и выгоднее, чем наш доллар, потому что Клеопатра зачастую обедала прямо в своем хранилище – из золотой посуды. «Мои глиняные черепки», – говорила она с обезоруживающей простотой…

Но Селена будет помнить об этом меньше, чем писатели тех лет – Диодор, Страбон, Лукан. Сколько времени она провела на Антиродосе, сколько раз видела своих родителей?

Глава 16

Они уехали. Они всегда уезжали. Несколько приемов на Антиродосе, несколько поездок на охоту, несколько торжественных заседаний, и они снова отбывали.

Первым отправился в путь Марк Антоний: чтобы успеть до закрытия навигации, он сел на корабль сразу же после «Праздника Дарений». Император решил еще раз перезимовать в Антиохии, столице Сирии, где планировал подготовить новый поход на Армению – нужно было наконец разжать парфянские тиски. Его преследовала навязчивая идея заново открыть дорогу в Индию, путь Диониса и Александра. Мечта, которую пробудила в нем Клеопатра.

Его египетская жена… Она должна была присоединиться к нему, собрав золото храмов и запустив новую программу строительства. Для своего императора она хотела воздвигнуть небольшой дворец на материке, изолированный особняк в конце дамбы, рядом с храмом Посейдона: «Что-то очень простое, – объяснил он ей, – шалаш, тент для солдат», – но Царица даже не представляла себе шалаш без порфира или слоновой кости… Для себя же она заказала мавзолей, достойный ее величия, в Царском квартале, рядом с «драгоценными телами». Он, конечно, будет довольно узким, ведь кольцо внутри крепостной стены было переполнено, но намного выше, чем усыпальницы ее предков – башня-пилон, которая будет возвышаться над «Запретным городом», могилой Александра и храмом Исиды Локийской. И наконец, для близнецов она затеяла полномасштабное обновление старого дворца Тысячи Колонн: дети больше не вернутся в Синий дворец, находившийся слишком далеко от Музеума и библиотеки; под руководством Николая Дамасского их обучение примет новый оборот.

Царица уехала сразу после утверждения макетов архитекторов и планов прецептора. Цезарион, при поддержке чиновников, руководивших государством, эпистолографов[100] и прочих хронографов, должен был следить за выполнением ее приказов. Золотой Гор, Сын Амона-Ра, Хозяин двух богинь, он обязан был подписывать судебные постановления и распоряжения царского Совета.

– В любом случае я вернусь до зимы. Чтобы тебе не было скучно, мы оставим Антилла. Он такой забавный и задорный, вдвоем вам будет весело! А в следующем году мы, может быть, привезем его младшего брата Юлия, второго сына Фульвии.

Клеопатра по-прежнему надеялась на полный разрыв Антония с Октавией и рассчитывала, что он заберет у нее всех своих детей и римский дворец Карен. Ему как супругу достаточно было написать всего три слова: «Собирай свои вещи», – это была общепринятая фраза, которой в Риме расторгали брак с женой. Но он не писал этих слов. С другой стороны, Октавиан в это время активно укреплял свои позиции и, вопреки обыкновению, отказался дать разрешение разместить восточную армию на территории Италии.

– Пристрой их лучше в Армении, – ответил он своему зятю. – В Армении, Мидии или Парфии. Ведь ты, кажется, завоевал эти огромные земли, которыми со мной делиться не намерен…

Октавия и Клеопатра. Дорога в Рим или дорога в Индию. Нужно было выбирать. Антоний не мог. Неужели у него возникло желание отдохнуть? Он сражался уже тридцать лет! А Октавия по-прежнему была соблазнительна… Царица Египта понимала это и не отпускала его ни на шаг. Она последовала за ним в Армению, где он навел порядок всего за пару недель. Он знал, что это будет возможно, хотя и бесполезно. А когда перед его отъездом Селена, не желавшая оставаться во дворце Тысячи Колонн, расплакалась и потребовала армянского младенца, он сказал:

– Я вернусь меньше чем через год. И привезу тебе из Армении подарки гораздо более ценные, чем сопливый младенец. Десять месяцев, Селена, пролетят очень быстро.

Они сказали детям «несколько месяцев», потому что сами в это верили; и только боги в эмпирее[101] знали, что они уехали на три года. Ведь отныне дорога в Индию лежала через Рим. Через разгром Рима, как без устали повторяла Клеопатра. А уничтожение Рима прежде всего значило уничтожение Октавии…

Марк Антоний не любил причинять боль тем, кто хорошо к нему относился. Это было его слабостью. Хотя его часто изображали именно в виде статуи, его сердце не было каменным. Разумеется, он с удовольствием цитировал стих Архилоха с острова Парос: «Есть одна вещь, которая у меня получается в совершенстве, – моя месть: она страшна для того, кто мне навредил». Хвастовство. Милосердие Антония было известно не меньше, чем его жестокость… Однако оно не помешало ему когда-то чертовски обрадоваться убийству Цицерона, этого мошенника, строившего из себя моралиста! Лицемер, который был причастен к убийству Цезаря, даже не замарав рук, доносчик, который день за днем (четырнадцать выступлений!) требовал у Сената головы Антония и его жены Фульвии. В результате этого преследования Фульвия и Антилл были вынуждены бежать, скрываться… Вот сволочь! Какое счастье, что Октавиан в конце концов отдал ему Цицерона! В Рим отправили голову и руки зарезанного оратора, такие ухоженные руки, с чистыми ногтями, эти холеные руки писателя, никогда не державшего меч: вот как следовало обращаться с писаками! «Три вещи» – голова и руки – были продемонстрированы на Форуме, где их и оставили разлагаться. Некоторые предполагали, что Фульвия успела вырвать у трупа язык и проткнуть его шпилькой для волос. Это было преувеличением: хотя Фульвия не относилась к неженкам, но, когда в Рим доставили голову, она уже слишком разложилась, чтобы можно было ухватить язык.

В любом случае Антоний не любил надругательств над головами. Не считая Цицерона и «двух-трех штатских из той же бочки», как он сам говорил, Марк зачастую проявлял снисходительность. Он был воином, ненавидевшим причинять боль. И его друзья злоупотребляли этим, так же как и его жены. Он слишком любил быть любимым. Подумать только, Октавии! Его возлюбленной Октавии… «Собирай свои вещи»? Он медлил. Все же после усмирения Армении он тщательно подготовится к столкновению с Западом. Клеопатра написала в Египет, чтобы ускорили судостроительные работы: нужны были восемьсот кораблей – половина для транспортировки войск, вторая половина для сражений. Так как рано или поздно придется воевать в Средиземноморье. И за Средиземное море… Той зимой в Александрию они не вернулись.

Первые два года дети прожили под грохот молотков: казалось, что весь город работал для военного флота. Побережье острова с маяком было покрыто парусными судами, корпусами галер, на набережной Киботос были свалены вязанки весел, а набережные портов скрывались под длинными бронзовыми волнорезами трирем[102]. Словно огромные жуки, разорванные в клочья на песчаном берегу, повсюду были разбросаны разобранные корабли: сияющие на солнце черные панцири, заостренные брюха, пары лап, металлические жала.

Но принцы не видели этого грозного арсенала, так как фасад их нового «дома» не выходил к морю. Зато у них было много пресной воды и деревьев: благодаря близости к каналу Мареотис, снабжающему Царский квартал, во дворце Тысячи Колонн было четыре рая – круглые сады в персидском стиле, разбитые вокруг огромных спокойных водоемов, в сезон покрывавшихся лотосами и кувшинками. Именно Марк Антоний предложил Клеопатре разместить здесь сады для маленьких обитателей дворца и с удовольствием смотрел поверх плеча Клеопатры, когда она составляла письмо прецепторам, вверяя заботу о детях и их защиту «святому покровителю» Дионису. В садах сразу же поспешили между кленами и гранатовыми деревьями посадить несколько кустов плюща и установить мраморных животных, привезенных из Афин, – гранитную пантеру и «спящую Ариадну» из чистого золота, которую император лично отправил из Эфеса, главного порта Средней Азии.

Николай Дамасский пригласил каждого из новых жителей дворца выбрать сад для занятий. Александр захотел тот, что с пантерой, Птолемей – с маленькими животными, а обрадованная Селена получила рай спящей Ариадны, лежащей на ложе из листвы прекрасной дамы, голова которой покоилась на скрещенных руках. Статуя располагалась у края водоема, где в такой же темной, как листва деревьев, воде отражался сад, и казалось, что их было два.

– У меня есть два сада, – хвасталась девочка, – один на земле, второй на воде!

Расположившись в павильоне своего огромного рая со свитками в руках, она, похоже, забывала и об отъезде отца, и об армянском младенце, и о потере Синего дворца. Следует отметить, что она уже была «украшенной». С того времени, как она стала царицей Кирены, каждый вечер после купания служанки подкрашивали ее ладони и подошвы ног кипрской хной. Внезапно она начала считать себя красивой… Прецептор иногда с удивлением наблюдал за этой смуглянкой с тоненькими ручками и маленьким личиком: на кого именно она похожа, если учесть, что ее отец в молодости славился своей красотой, а мать, хоть и не считалась красавицей, но слыла грациозной царицей?

Это было не столь важно: маленькая правительница уже демонстрировала умственные способности, достойные ее родителей. Или, по крайней мере, сравнимые со способностями ее сводных братьев, Антилла и Цезариона. Что совсем не относилось ни к двум другим мальчикам, ни к мидийской принцессе, для которых прецептор и репетиторы (целая армия!) должны были постоянно придумывать новые стимулы. Для того чтобы обучить Птолемея и Иотапу алфавиту, Николай с помощью пекарей сделал из теста буквы, которые потом покрыли медом: маленькие ученики имели право съедать те из них, которые правильно называли. Птолемей с наслаждением бросался на бету, в которой он видел два соска своей кормилицы, а Иотапа соглашалась узнавать омегу с ее двумя хлебными брюхами.

Другая игра: слуги с опахалами (или слуги, отгоняющие насекомых), каждый из которых носил на себе щит с нарисованной буквой, становились между цветочными клумбами сада так, чтобы складывались слова. Дворцовой прислуги было вполне достаточно, чтобы представить не только двадцать четыре буквы греческого алфавита, но и восемьсот знаков древнеегипетского языка. Потому что у каждого ребенка слуг было в избытке: номенклаторы, в чьи обязанности входило напоминать молодым монархам имена придворных; дегустаторы, которые пробовали каждое блюдо; хранители гардероба, ухаживающие за одеждой; подниматели занавесок, шагающие впереди детей по всему дому; и для всех, мальчиков и девочек, – педагоги и грамматисты. К счастью, все слуги, за исключением учителей и одного или двух астрологов, были незаметными, и дети привыкли к тому, что они меняются, словно мебель, звание или дворец.

Из раннего детства Селена сохранила в памяти лишь Сиприс, свою кормилицу, и пигмея Диотелеса. Прецептор с удовольствием избавился бы от пигмея, но он быстро подметил, что старый акробат обладал искусством усмирять эту диковатую девочку. В остальном экстравагантный карлик был весьма культурен, даже принимая во внимание то, какие книги он выбирал в библиотеке для чтения. Николай считал, что в его рассуждениях отсутствовал здравый смысл. Вопреки мнению прецептора и некоторых других великих умов того века, он осмелился утверждать, что трагедии Софокла были лучше, чем Ликофрона[103] из Халкиды[104].

– А ну-ка признай, что ты ставишь старого Эсхила выше нашего Соситеоса[105]! – подшучивал над ним Николай.

– Да, я это утверждаю, – отвечал пигмей под общий смех присутствующих.

Этот карлик, монстр дерзости и самоуверенности, выглядел просто гигантом! Но ученые Музеума любили его, потому что он знал столько забавных историй о дворе… К тому же царский врач Олимп (который наконец-то избавился от Главка, поскольку тот отправился с Клеопатрой в Эфес) продолжал защищать своего бывшего «ассистента». Все это свидетельствовало о том, что прецептору стоило беречь пигмея.

Более того, когда последний страус Диотелеса, разбитый параличом и потерявший все перья, умер, то по предложению Николая пигмей был назначен педагогом Селены. Сидя в своем дворце на Антиродосе, Цезарион колебался, прежде чем подписать указ:

– Мой учитель Евфроний уверяет, что твой эфиоп опасен для маленьких девочек, что он навязчив с ними, что его жесты, в конце концов…

– Это только с рабами, – уточнил Николай. – Сын Амона, эти истории происходят только между рабами, учителя могут их игнорировать. Что касается меня, то я считаю, что этот старый дурак слишком благоразумен, чтобы приставать к свободным девочкам: ему дорога его шкура, какой бы черной она ни была…

– Но Евфроний удивлен тем, что он падок на столь молодых девственниц, семи или восьми лет. Ладно еще мальчики такого же возраста: у всех моих министров, даже у евнухов, есть свои сладкие детки… Но девочки семи лет!..

– Он принимает их за равных, вот в чем дело. – И добавил: – С девочками, не достигшими половой зрелости, он не рискует оставить после себя след: «Если бы я дожидался, пока им исполнится тринадцать лет и они умрут, рожая черно-белого ребенка, – вот тогда бы я заработал порку!» Этот чудак не так уж глуп, мой господин. В любом случае твоя сестра к нему очень привязалась и не простит нам, если мы их разлучим. Она смотрит на него как на игрушку, а он почитает ее как богиню. Точнее – если мне позволено произнести такую бестактность, – он воспринимает принцессу как собственного ребенка: дважды он спас ей жизнь, дав дельные и ценные советы.

– Назначим его, – вздохнул Цезарион. – Но среди рабынь нужно найти для него маленькую девочку на его вкус, и пусть держится только ее… А разве у Таус, кормилицы Александра, нет дочери?

– Да, действительно! Тонис, молочная сестра твоего брата.

– Отдай ему ее, если она хорошенькая. И пусть не смеет прикасаться к царице Кирены даже взглядом!

Селена больше не была влюблена в своего старшего брата так, как раньше. В восьмилетнем возрасте у нее не было ни таких игр, ни таких развлечений, как у него. Но когда она начинала проказничать, стоило только пригрозить пожаловаться Цезариону, как девочка тут же становилась шелковой и послушной: сын Амона, ее брат, станет фараоном, а она – его женой, и Селена гордилась этим, преклоняясь перед его божественной волей. Что касается остального, то ей больше не нравился запах жениха (когда он останавливался во дворце Тысячи Колонн, возвращаясь из палестры, от него всегда пахло горьким потом), ей больше не нравился его голос, теперь такой неровный и шероховатый, а также его кожа, которая над верхней губой потемнела, что придавало ему строгий вид. Однако ей все еще нравился его пристальный взгляд, его грустная улыбка и красота рук, машинально поглаживающих золотую шерсть сфинксов, когда он говорил. Она всегда мечтала прикоснуться к его рукам. Как там напевала ей няня? «Ах, почему же я не раб, льющий воду на твои пальцы?..» Цезарион, я – гранат, спеющий в глубине сада: придет день, когда я напою тебя.

Цезариону исполнилось четырнадцать, затем пятнадцать. Он был очень одинок. Иногда его развлекал сводный брат Антилл, но этот новый товарищ, на которого рассчитывала мать, был слишком юн для него, слишком беспечен и к тому же не обременен государственными заботами. Время от времени они могли поспорить за партией в кости или отправиться на ипподром наблюдать за соревнованиями колесниц, поскакать верхом вдоль берега озера или посмотреть, как по песку стадиона катаются борцы. Но затем Антилл возвращался к учебе, тогда как Цезарион в облачении фараона возглавлял суды, принимал государственных служащих, выступал с докладами, ставил печати на письмах. Такой одинокий… У него даже не было времени развлечься, позаниматься геометрией на песочном столе, порасспрашивать ученых Музеума о расположении звезд на небе. Иногда вечерами, перед сном, ему хотелось снова стать маленьким ребенком, хотелось, чтобы вернулась его мама, навсегда вернулась в Александрию, и чтобы их жизнь стала такой, как прежде: до Антония, до других детей, до угрозы.

Он пытался представить, какое счастье наступит для них двоих, если отчим сгинет в какой-нибудь битве. Он никогда не отгонял от себя эту мечту, хотя и понимал, что это страшно, и осознавал также, что у него не было шансов выжить после смерти Антония. Или Птолемеи станут править в Риме, или потеряют все, даже Египет. Цезарион смотрел на вещи глазами матери, прекрасно понимал это и боялся поражения, в котором Царица, кажется, не сомневалась. Но самое странное, что он боялся и победы: Цезарион не представлял себя правителем Италии и повелителем народа, языка которого не знал и боги которого отличались грубостью и дурными манерами. Он был греком, который стал египтянином, но никак не римлянином. Впрочем, наверняка ему недолго довелось бы править той далекой страной. Он готов был поспорить, что Антоний лично этим займется, и рано или поздно на трон взойдет династия Антониев. Разве он уже не начал этот процесс на «Празднике Дарения»? В один из этих дней молодой фараон Цезарион скончается от дурного насморка. В любом случае он умрет молодым. Будучи сыном Цезаря, он стал только инструментом в руках своего отчима; когда он перестанет быть полезным, то миром будет править Александр Гелиос! Почему Царица не догадалась о планах своего мужа? Если только она сама к ним не причастна: в конце концов, молодые принцы из «внутреннего» дворца тоже были ее детьми, к тому же их отец был жив, она делила с ним ложе и стол. «Опьянение» – вот что было написано на кольце, которое подарил ей Антоний. Что мог сделать сын против Опьянения и Веселья?

Поэтому он грустил. Он устал с самого рождения жить в недоверии и подозрительности. Сколько ему еще осталось? Два или три года, если Запад раздавит Восток. От шести до семи лет при противоположном исходе. Хватит ли этого времени, чтобы научиться убивать и умирать?

В эту ночь ему снова снилась его тетка Арсиноя. Он не был с ней знаком, но один слуга рассказал Цезариону о ее судьбе. По всей видимости, она была молода, лет шестнадцати или, может, двадцати, и, вероятно, жаждала власти, как и все маленькие бестии рода Птолемеев, поэтому и восстала против своей старшей сестры Клеопатры. Цезарь во время своего Триумфа в Риме показал ее толпе закованной в цепи; он предупредил, что по окончании церемонии собирается ее казнить, но римский народ, тронутый красотой принцессы, выпросил для нее помилование. Пришлось сохранить пленнице жизнь при условии, что она станет жрицей. Арсиноя укрылась на острове Эфес, в храме Артемиды, и старший жрец взялся за ней присматривать. Там она прожила четыре года. Но затем появился Антоний – и на Эфесе, и в жизни Клеопатры. Мог ли римлянин противостоять капризам своей новой любовницы после безумных ночей в Тарсе и неповторимых дней в Александрии? Царица желала смерти своей сестры. Марк Антоний был галантным мужчиной: после того как он подарил Фульвии голову Цицерона, как можно было отказать Клеопатре подарить ей голову Арсинои? Он любезно казнил молодую жрицу.

Для того чтобы убить обычного гражданина, римские солдаты всегда действовали одинаково – прокалывали мечом сонную артерию; для этого достаточно было заранее убедиться, что отодвинут воротник туники и плаща. Смерть наступала практически мгновенно, но была весьма кровавой и, к несчастью, очень маркой. Даже если убийца отлично владел своим ремеслом, он не мог не испачкаться кровью с ног до головы. Скорость или чистота – увы, нужно было выбирать!

Безусловно, когда Цезарион думал о печальном конце Арсинои, он не сомневался, что бунтовщица заслуживала того, как с ней поступила старшая сестра; у Царицы было два брата и две сестры, и ее жизнь стала спокойной только тогда, когда она убрала их всех со своего пути. «Мертвые не кусаются», – говорила Клеопатра. И теперь ее сын размышлял, хватит ли у нее сил убрать и его…

Ему хотелось, чтобы мать его утешила, успокоила, приласкала, он хотел бы поговорить с ней, но мог только написать. При этом он знал, что ни в коем случае не следовало писать того, что могло быть прочтено врагом. В своем следующем письме он ограничится описанием положения дел в строительстве нового дома Антония на краю пирса, сообщит о конструировании Мавзолея и обновлении дворца Тысячи Колонн, задержится на описании здоровья младших принцев (его по-прежнему тревожило состояние Птолемея) и расскажет две-три смешные истории, в которых главным действующим лицом был Антилл… Когда же она вернется, когда?

В ПАМЯТЬ О НЕМ

Цезарион… По-гречески говорят «Кайзарион» – царское имя, твердое и мягкое одновременно, которое с наслаждением произносила и повторяла Селена. Кайзарион, нежный Кайзарион после смерти оставил мало следов на камне: один барельеф на стене храма в Дендере[106] – там его можно увидеть одетым в египетскую одежду, в обществе своей матери приносящего пожертвования богам. Столь условное представление, что римляне не заметили его и забыли вырубить молотком…

И ничего больше в течение двадцати веков. И вдруг в море была найдена огромная голова из серого гранита: красивый ребенок двенадцати лет, полуримлянин-полуегиптянин; у него льняной головной убор фараона, но на лбу – мягкие и густые волосы, похожие на типично римскую челку. Этакий портрет царя-«метиса». Трогательная красота бытия между двумя мирами и двумя возрастами: детские округлости (пухлые щеки, надутые губы) и важность монарха (грустный взгляд, напряженные скулы). Правильные черты лица, рот без улыбки, но кожа улыбается за него. Когда его выставили в Париже, у меня сразу же возникло желание прикоснуться к нему. Если бы я не боялась, что в музее сработает сигнализация, я бы обвела пальцем контур его пухлых губ, скользнула бы ладонью по виску и погладила бы щеку: гранит, как и кожа, требовал ласки.

Я, которая никогда не верила в поздно идентифицированные портреты, в официально признанные предположения, этот бюст приняла сразу. Мне было необходимо подойти к нему поближе, прикоснуться, обнять его.

– Кайзарион, – однажды прошепчет Селена, сидя в одиночестве в своем Пепельном саду, – Кайзарион, я никогда не переставала любить тебя.

Глава 17

Прошло восемнадцать месяцев с тех пор, как уехали родители. Антонию удалось стабилизировать фронт на Кавказе и Евфрате; в Пергаме он пустил в обиход столько денег с собственным изображением, сколько Восток еще не видел. А в Эфес, куда он прибыл, чтобы заложить первый камень храма Диониса, пригласил самых знаменитых артистов со всего мира, чтобы порадовать своих генералов, и еще раз поразил народ величественной осанкой, красноречием и щедростью – одним словом, харизмой. Но в Риме, несмотря на поддержку друзей, ему не удалось ратифицировать в Сенате свои «Дарения». В Риме его обаяние больше не действовало. Его легионы были слишком далеко. Новые консулы одобряли его кандидатуру, но Октавиан провел собрание в присутствии солдат и воспрепятствовал выборам. В этой мафиозной Республике с вооруженными бандами молодой гангстер с дерзким взглядом впервые осмелился бросить вызов блистательному «крестному отцу».

После этого удара по государственности оба консула, Домиций и Сосий, вместе с тремястами сенаторами бежали в Грецию, Египет и Азию. Рим боялся Октавиана, Агриппы, Мецената и их вездесущих сбиров[107], но боялся он и Антония, отсутствующего Антония. Он так долго не появлялся, что люди начинали верить тому, что говорил Октавиан: будто Антоний стелется перед египтянкой, называет ее Повелительницей, носит на бедре кривую саблю и служит Царице подстилкой для ног, вместе с ее евнухами. Рим боялся и порчи с Востока, и возрождения гражданской войны. Того, что опять начнется борьба и семьи пойдут на семьи. Рим был болен, болен от страха, и он очищался, освобождаясь от Антония и извергая его друзей.

Но супруг Клеопатры, которого зять намеревался выбросить из игры, по-прежнему не разводился с Октавией.

Царица не понимала. Она так и писала старшему сыну: «Я не понимаю. Я не могу вернуться. Я не хочу его покидать. Иначе к нему прибежит другая». Прошло почти девять лет с тех пор, как она стала его любовницей, пять из них они были женаты, а он все еще сомневался и не говорил другой женщине: «Собирай свои вещи». Цезарион тоже не понимал – свою мать. Однажды, когда в его присутствии Антоний отозвался об Иудее Ирода как о дружественной стране, Царица прервала его:

– У государства нет друзей, у царя нет братьев.

Весьма справедливо! Но тогда почему в данном случае у страны под названием «Египет» был супруг?

Каждый день молодой фараон наблюдал, как совсем новенькие военные корабли, груженные оружием, уходили в море. Они держали курс на север: Антоний захватил новые земли на Самоне, маленьком острове вблизи Малой Азии. Говорили, что там уже цвели розы.

Один за другим в гавань с белыми домами, где заседали Клеопатра с императором, прибывали цари с Востока, «цари-союзники». Они подолгу любовались длинными черными галерами, стоявшими на якоре вдоль лидийских берегов от Эфеса до Милета.

– Это вы еще ничего не видели, – говорил им Антоний. – Мои первые «морские крепости» появятся здесь в следующем месяце: корабли в семь этажей, настолько укрепленные металлической броней, что их невозможно будет протаранить, и такие высокие, что никто не сможет взять их на абордаж!

– И ты веришь, что при этом они смогут держаться на воде? – подшучивал Архелаос, царь Каппадокии.

– А разве это так уж необходимо? – со смехом вопрошал Антоний. – Морское сражение – всегда несколько осад: с моими кораблями у меня будут, если понадобится, самые высокие стены, самые крепкие башни и лучшие катапульты!

Если до этого времени были известны лишь триремы с тремя рядами гребцов и даже квадриремы, то египетские инженеры, всегда находившиеся на пике технологий, изобрели галеры с десятью рядами весел. Корма – двенадцать метров в высоту, тысяча гребцов, пять сотен воинов, – таких кораблей свет еще не видел! Настоящие морские монстры! Единственная проблема, которую Антоний взялся решить, заключалась в том, что армия Востока не располагала достаточным количеством экипажей, чтобы снабдить эти гигантские суда. Требовалось время, хотя бы немного времени, чтобы нанять людей и организовать их… Однако Сосий и Домиций, два сбежавших консула, стали его торопить поскорее высадиться в Бриндизи. Они твердили, что поскольку Сенат заседал не в полном составе, то его решения не имели законной силы, а также что Октавиан не популярен среди народа, так как снова поднял налоги: с богатых дерет три шкуры, а из бедных выжимает последние соки.

Действительно, хозяин Рима не владел богатствами Египта для финансирования своей армии. Но гораздо важнее любых сокровищ было то, что Италия располагала неисчерпаемым запасом римских легионеров. Они были настоящими воинами, и Антоний это понимал. Не то что те ненадежные наемники, которых присылали цари-друзья: они прибывали в штаб в Самосе и устраивали праздник за праздником. Клеопатра вызвала с Крита флейтистов, из Кирены – музыкантов, играющих на лирах, из Киликии – карликов, поднаторевших в кулачных боях, а из Эфиопии – обнаженных танцовщиц. Каждый день Дионису-Осирису, божеству-покровителю царской четы, преподносили в дар быка; еженедельно убивали двух баранов во славу богов войны и супоросную свинью – в честь местной святой покровительницы, этой необычной Артемиды в колье из сосков. Не забывали, конечно, просить благосклонности и у вышестоящих богов – Зевса-Юпитера и Сераписа. Для этих церемоний требовалось большое количество людей, но разве пристало смотреть на расходы, когда ставки слишком высоки? Богам нужно дарить, дабы быть одаренным, и солдаты, зная, насколько силен Аполлон Октавиана, были благодарны Антонию за его щедрость, которая могла склонить чашу весов в другую сторону, в их сторону – в конце концов, в ту сторону, где они окажутся, сами того не зная.

В Самосе Антоний останавливался у каждого алтаря. В последнее время он вдруг стал скрупулезно набожным, формалистом, да к тому же законопослушным: говорил, что пока война не объявлена, не желает становиться ее инициатором, поскольку он римлянин и не призовет людей к оружию против Рима. Бывший консул Домиций Барбаросса[108] пришел в ярость:

– Я тебе гарантирую, что это не прошло бы ни с Цезарем, ни с Помпеем! Для того чтобы высадиться на берег, тебе не нужны никакие плавучие крепости. И тем более повод для атаки, ведь Октавиан выгнал тебя! Именно поэтому ты должен сражаться. Срочно хватай своего шурина. Да встряхнись же!

Они шли вдоль берега, впереди них раб нес один факел. Солнце еще не взошло; только вдалеке, на востоке, за лидийскими горами бледнели звезды. Они возвращались с пира, устроенного их другом Митридатом, царем Коммагены. С позволения радушного хозяина они ушли вместе, как раз перед последним тостом, когда рабы убирали со стола и укротители змей собирали свои вещи. В раздевалке, пока они меняли свои праздничные наряды на обычные тоги, обувь и кольца, они пересеклись с танцовщицами из Кадиса с их кастаньетами: Митридат прекрасно все устроил.

После десерта Домиций передал императору записку с просьбой поговорить с ним с глазу на глаз. «Еще один, кто не любит мою жену!» – подумал Антоний.

На самом деле среди римлян было не так уж много тех, кому Царица – колдунья, пьяница, распутница – приходилась по душе: хитро построенная пропаганда Октавиана сделала свое дело.

– Да ведь ее ублажают рабы, да-да, сладострастные нубийцы, это всем известно!

Так говорили все, по крайней мере в Риме. Особенно матроны. В тот вечер, прежде чем как покинуть салон, он посмотрел на бедняжку: облокотившись на подушки их обеденного ложа, она почти засыпала и была единственной женщиной среди мужчин. Митридат очень выгодно ее расположил: за лучшим столом в центре пиршественного зала «ниже» императора, но «выше» царей, консулов, сенаторов и генералов. И ему не простят этого ее превосходства и, приходилось признать, ее преимущества. Женщина! Сколько раз Тиций, Геминий, Делий и даже Мунаций Планк[109] просили его отправить Царицу в Египет. Да, даже один из «Бесподобных», Планк, сразу же, без колебаний согласился участвовать в пантомиме, сыграв (он, бывший консул!) в «Морском старце» – обнаженный и разукрашенный в синий цвет, с рыбьим хвостом, он приполз к ногам Ариадны-Клеопатры и Нового Диониса… Великие солдаты (или великие шуты) настаивали:

– Выгони свою царицу из штаба. Ради бога!

– Зачем? – удивился Марк Антоний. – Разве не она в течение четырнадцати лет управляет великим государством? Разве не она прислала нам флот, в котором мы так нуждаемся? Почему она заслуживает находиться здесь меньше, чем… например, ты, Марк Тиций? – добавил он, поворачиваясь к племяннику Планка.

Неудобно получилось. Конечно, Тиций – всего лишь молодой сенатор-оппортунист, но он прекрасно проявил себя во время отступления из Парфии, лично неся знамя и поднимая раненых… Унижая человека с такими заслугами, ничего не выиграешь, и Марк Антоний это понимал; он сразу же пожалел о сказанном, но был так измучен, чувствовал такое отвращение к этим историям, к амбициям одних, злопамятности других и их вытянутым физиономиям! И потом, с какой стати они без конца его унижали из-за его уважения к Царице?

Вечером вынесли спор на рассмотрение Совета, и Марк Антоний выступил с открытым письмом к Октавиану – единственным письмом, которое избежит уничтожения и пройдет через века: «Что тебя трогает, Турин?» Он в насмешку называл его Турином, чтобы напомнить всем историю о том, из какого жалкого городка Турии и из какой вонючей трясины вышла семейка Октавиев[110]. А его прадеды? Вольноотпущенный раб и ростовщик, а из прадедов по материнской линии один был африканцем, вывалявшимся в муке! Ни о какой знати и речи быть не могло!

«Ну и чего ты не можешь понять, Турин? Что я целую царицу? Так это продолжается уже девять лет, и она – моя жена! Uxor mea est[111]. А доволен ли ты своей Ливией? Я буду чертовски удивлен, если к тому моменту, как ты прочтешь это письмо, в твоей постели не побывает Терентилла, жена дорогого Мецената, или Тертулла, Русилла, Сальвия Титисения и прочие! Плевал я на то, где и с кем ты трешься!»

Ему стало легче, когда он составил это пошлое письмо солдафона, которое, конечно же, ошарашит Октавиана. Но на следующий день он терзался сомнениями, не ошибся ли, отправив его, так как Клеопатра полагала, что было неподходящее время показывать, будто его задевает подлость.

– Но она задевает меня! Да, она меня достает! Они дискредитируют тебя и отравляют мысли моих друзей; Рим – это не Александрия: представь, что там до сих пор идут выборы в Сенат! И через некоторое время знать, народ и даже бывшие рабы полюбят меня. Но пока…

Пока он должен был прежде всего вытерпеть проповедь Домиция, который считал его слишком медлительным, слишком осторожным. Одним словом, загнанным. И из-за кого? Конечно же, из-за Клеопатры! Плохое влияние Царицы, которая предпочитала – что свойственно всем женщинам – празднования и благовония тяжелой военной работе.

– Застолье за застольем, – продолжал рыжеволосый консул, известный своими республиканскими взглядами. – Твои генералы пьют и слабеют, обжорство отнимает у них силы, а солдаты погрязли в безделье. По программе предстоит ужин у Садала, царя Фракии. Затем ужин у Дейотара, царя Пафлагонии. Ужин у Богуда из Мавретании. У Аминта из Галатии. У Архелаоса из Каппадокии. У Таркондимона из Верхней Киликии… А кто будет в следующем месяце? Полемон из Понта? Ирод из Иудеи?

– Ирод не приедет.

– Почему?

– К нему прицепились арабы из Петры. Но он пришлет мне военный состав. Впрочем, как и арабы…

– Ты управляешь царями; согласен, это приятно: вокруг стола одни короны и тиары! Но если начистоту, неужели ты действительно думаешь, что можешь рассчитывать на эту стайку льстецов? Марк, опомнись, пока не поздно! Отряхни свою тогу, избавься от этих паразитов, и вперед! Куда подевался тот генерал, который перед сложной битвой говорил мне: «Если я не уверен, я атакую!»? Марк, где же он, этот человек? Что ты с ним сделал?

Поднялся ветер; «молодой генерал» и император устал и замерз. Он дрожал под своей сенаторской тогой – когда приходит старость, ничто не греет лучше добротной галльской накидки! Солдатские сандалии вязли в мокром песке. Ему было холодно. Солнце еще не поднялось. «Молодой генерал»… В римской армии ветераны, уставшие воевать, идут в отставку после двадцати лет службы. Этой осенью ему исполнится пятьдесят. Он сражался дольше, чем его самые старые воины.

А Самос, «остров мартовских роз»! Это небылицы, они там замерзли! Кстати…

– Барбаросса! – крикнул он Домицию, шедшему в десяти шагах от него, словно ветер удалял их друг от друга. – Барбаросса, подожди-ка. Помнишь ли ты о совете, который «молодой генерал» давал своим друзьям? Он говорил: «Всегда мочись перед битвой! Когда протрубят атаку, думать об этом уже будет поздно…» Так вот, я последую совету, который сам тебе дал: я изрядно выпил и мне нужно облегчиться! Пойдем со мной, Домиций! Это станет первым шагом к победе: сначала помочимся, потом посражаемся!

Он хотел бы опорожниться на запад, в сторону войск Октавиана, Мецената, Агриппы и Мессалы; но при таком ветре поливальщик рисковал быть политым. И тогда он стал мочиться по ветру, на восток, где стояли его легионы: плохая примета!

И пока он долго и не спеша опорожнялся, продолжал кричать сквозь порывы ветра:

– А когда я думаю, что писарь Октавиана Мессала, этот скорпион, выродок, сидя в Риме, заносит в протокол, что с того времени, как я живу с Царицей, мочусь в золотой горшок… Скажи-ка, ты видишь мой горшок? Это обрыв скалы! Ты хотя бы сможешь подтвердить, что этот жук-навозник соврал, а? Сделаешь мне одолжение, если вдруг перейдешь на их сторону?..

Если бы у Марка Антония были свободны руки, то он мог бы поаплодировать себе – какой актер! То, что он сейчас делал, должно было успокоить Барбароссу. Но тот волновался – неужто и вправду считал, что император изменился и опустился? Поэтому он играл «вечного Антония» – немного захмелевшего, веселого, циничного и легкомысленного. Антония – победителя… Однако он не питал иллюзий: рано или поздно Домиций предаст его.

Обмениваясь шутками, они шли вдоль пляжа. Больше никаких проповедей. Фривольные шуточки их согревали… Ночное небо подернулось серой дымкой, стали гаснуть последние звезды, и наконец утих ветер; они подошли к бухте, свернули на небольшую дорогу, на которой под развевающимися знаменами стояли часовые, и направились к лагерю – огромному тенту с пурпурными шторами, жаровней и теплой кроватью.

Вдруг Антоний принюхался и ускорил шаг:

– Слышишь этот запах? Этот тухлый запах, который доносится отовсюду?

Нет, ни Барбаросса, ни факельщик ничего не чувствовали.

– У вас что, нос заложен? Вонь, похожая на…

– А чем именно пахнет? – спросил Домиций. – Тухлой рыбой? Падалью?

Нет, это точно была не падаль. Марк Антоний хорошо знал этот запах, как и все генералы-победители. Если дезертирам и побежденным незачем было расхаживать по полю битвы после сражения, то у победителей для этого имелся миллион причин: следовало идентифицировать побежденных предводителей, ограбить мертвых, забрать оружие и подобрать вражеские знамена, которые потом будут воздвигнуты как трофей. Марк Антоний хорошо ощутил этот запах в Алезии[112], Фарсале и Филиппах, этот жуткий запах убитых лошадей, гниющих под солнцем, разлагающихся людей с разрезанными животами, облепленными мухами. Гнилое мясо – это запах победы… В то время как здесь было что-то другое. Водянистый запах. Не мяса, не рыбы. Затхлый запах подвала и рвотной массы.

Антоний выхватил факел из рук слуги и направился вглубь скал в поисках застоявшейся воды, тины или сточной канавы… И вдруг вспомнил: когда ему было четыре или пять лет, он бегал по саду их загородного дома в Кампании, и у края одного из бассейнов остановился, почувствовав странный запах. В зеленой воде рядом с колодцем виднелось серое пятно. Он наклонился: это было брюхо. Брюхо огромной мертвой жабы, плавающей неглубоко под водой; ее живот был настолько вздутым, что даже не было видно лап. Мальчик взял палку и надавил на кожу, такую натянутую, что она казалась прозрачной; когда он пошевелил жабу, из воды появилась бесформенная голова, на которой можно было различить только огромные кровавые глаза. Концом палки Марку удалось притянуть ее к каменному бортику бассейна, но он не смог ни развернуть, ни подвинуть ее ближе: его движения были слишком неловкими, а ее кожа – слишком скользкой. Он смотрел на жабу, лежавшую в воде со своим натянутым, непристойным белым брюхом и выпученными красными глазами на размозженной голове… Запах, усиленный раскаленным воздухом и солнцем, внезапно атаковал его с такой силой, что ему захотелось все бросить обратно в воду; но в этот момент жаба взорвалась прямо ему на ноги, забрызгав своими внутренностями. Он взвыл, ринулся к дому и опустил руки и голову в фонтан. Но зловоние мертвой жабы въелось в него, оно преследовало его так долго, что даже спустя много лет он обходил стороной злосчастный бассейн…

В тот вечер именно такой запах вызвал у него тошноту, и среди скал в мерцающем свете факела он обнаружил наполовину погруженное в воду тело утопленника. Человек лежал на спине, потому что был виден только его вздутый живот. Живот, как у беременной женщины. Как у той жуткой лягушки. И совершенно голый: видимо, море сорвало с него одежду, и от его туники остались только клочья, плавающие, словно водоросли. Но на ногах еще были сандалии; именно по этим скрепленным гвоздями подошвам, которые оставляют на земле отпечаток Рима, Антоний и узнал одного из своих солдат. Его лицо так сильно разбили волны, что невозможно было понять, молод он или стар. Антоний лишь предположил, судя по чрезвычайно белой коже на фоне черной воды, что это был галльский солдат или один из этих молодых ребят, которых он подбирал на побережье для пополнения своего войска. Наверняка он упал в море из-за несчастного случая: эти новобранцы совершенно не умеют держаться на корабле, даже когда тот стоит на якоре!

Антоний хотел бы сообщить Домицию, что у него не было и половины моряков, необходимых для ведения боя, а на суше в его распоряжении не осталось ни одного полноценного легиона:

– Никто из двадцати не получит свои шесть тысяч человек, я составляю центурии из четырех десятков воинов! Я снова призываю на службу ветеранов, вербую эфиопцев и восточных солдат, даже рабов – взамен на свободу. Я беру все, Домиций, все! Даже пехотинцев, не понимающих ни слова по-латыни. На этот раз моя судьба в руках богов!

Вот что ему хотелось бы сказать, но в целом мире существовал только один человек, которому он мог доверить свои тревоги, – Клеопатра. Но ее он тоже боялся. И стыдился своего страха.

От трупного запаха к горлу подступила желчь. Горечь во рту. Сжался желудок. Только бы его не вырвало: не хватало еще, чтобы остальные подумали, будто он напился! Он стал глотать свою желчь, свой стыд, свой страх и в чистой тоге медленно вернулся к своим товарищам, силясь не дышать…

Бедный Антоний! Никогда прежде он не вел морского сражения; он – «пехотинец», не привыкший к смраду недавно утонувшего солдата. Хоть бы Домиций не почувствовал на нем этот запах, не вдохнул липкий затхлый дух поражения на его одежде!

– Что там было? – из глубины ночи донесся голос бывшего консула.

В свете факела от темных скал отделился выразительный силуэт императора.

– О, ничего особенного, – ответил он. – Мертвая жаба.

Глава 18

Итак, он устраивал праздники. Вино, девочки, музыканты! Чтобы забыться? Возможно. Но скорее, чтобы выиграть время. И для отвода глаз. Значит, Клеопатра – ничтожная женщина, а Антоний – пресыщенный любитель удовольствий? Браво! Он будет следовать стереотипам.

Именно поэтому с помощью Главка Клеопатра написала небольшой «Трактат о косметике», который имел большой успех даже в Риме, а он, кутила, в ответ на клевету Октавиана о пьянстве распространял остроумные памфлеты под названием «Об опьянении». Благовония и хорошее вино, изысканный юмор, удовольствия Самоса – превосходная ширма, за которой он пытался скрыть тот факт, что его армии не хватало пятидесяти тысяч «настоящих солдат».

Подсчет был сделан быстро: двадцать тысяч легионеров – это те, которых не прислал Октавиан, нарушив их договоренность, и тридцать тысяч обученных военному делу людей, которых он потерял в бою с парфянами. С того времени он так и не смог «восстановиться». Или хотя бы пополнить резервы, несмотря на то что по всей Азии собирал изгнанных италиотов, чтобы сделать из них легионеров, и переучивал оруженосцев в боевых солдат… Из-за этого он постоянно терял своих воинов; Армению, богатую Армению он удерживал ценой медленного кровоизлияния – пусть небольшого, но постоянного. И если войну все же объявят (он пока не желал размышлять о будущем и думал только о добровольцах), нужно будет отвести армянские легионы к берегу. Их генерал Канидий уже там, на острове, готов принять командование пехотой; как только они вместе поплывут к Греции, Армения перейдет на сторону Парфии. Куда она уже так долго склоняется…

Теперь дорога в Индию для него была закрыта. Рухнула дионисийская мечта. Неужели бог радости, Лучезарный, решил отвернуться от него?

Он хлопнул в ладоши:

– Всем фалернского вина! Известно ли вам, друзья мои, что в своих гнусных письмах Турин утверждает, что мой разум «затуманен парами мареотика[113]»? Мареотика! Да за кого он меня принимает? Чтобы я пил египетское вино? Это же бурда! Бедный Октавиан! Он даже не способен отличить нарбонское вино от хиосского! Пускай нам принесут выдержанное фалернское, нектар прекрасной Италии, «чистый и бодрящий ликер, произошедший от античного вина»… И пусть мне пришлют моих флейтисток! Приведите нам самых развратных, Брисеиду и амазонку Синтию! А «голубчиков»? Нам также понадобятся «голубчики», сладкие детки для Марка Тиция! Постойте, я сейчас покажу вам мое последнее приобретение, пару близнецов благородных кровей, достойных богов! Приведи их, Мардион.

Под огромный тент столовой привели двух мальчиков четырех-пяти лет с огромными голубыми глазами и черными кудрями; губы и скулы им подкрасили розовым, головы украсили венками из маргариток, сиреневые туники подпоясали так высоко, что были видны их попки; держась за руки, они подошли к Царице и целомудренно склонились перед ней.

– Небесное видение! – воскликнул Планк, не в силах отвести взгляд от маленьких круглых попок.

– Держи себя в руках, Планк! Я еще не принял товар! Подойди, молодой Гефестион, не бойся. И ты тоже, мой Патрокл… Посмотрите, как они похожи! Станьте спиной друг к другу, дети мои. Никакой разницы в росте! Полюбуйтесь, какая у них белая кожа – так и хочется лизнуть ее, как молоко. Дай мне руку, маленький Патрокл, я попробую ее на вкус: о, «сладкое белое молоко коровы, которую еще не испортило ярмо»… А их волосы? У них обоих такие мягкие, шелковистые волосы – идите, потрогайте, вы никогда в жизни не гладили подобного меха. А густота локонов – тяжелые, словно гроздья винограда! Два Купидона! Рождены самой Венерой! Конечно, они дорого мне обошлись – двести тысяч сестерциев! Есть хоть один царь во всем мире, который может похвастать рабами-близнецами такого качества?

Дейотар, царь Пафлагонии, подобострастно согласился. Таркондимон, царь Верхней Киликии, щупал их свежую плоть и возбуждался. Богуд, царь Мавретании, аплодировал.

– Ладно, я разыграл вас, – произнес Антоний, заранее довольный эффектом, который произведут его слова. – Меня облапошили, словно напали и ограбили в темном лесу. Вместо двух близнецов я купил одного сирийца и одного гельвета[114]!

Все вскрикнули, не в силах опомниться, а затем стали возмущаться.

– Приведи торговца, Мардион!

Старый евнух дал знак страже Клеопатры, и те втолкнули под тент белобородого старика со связанными руками.

– Ну что, торговец задницами? Ты и не думал, что я могу провести небольшое расследование, дурья башка! Но я всегда навожу справки, когда это того стоит! Гефестиона, маленького сирийца, ты четыре года воспитывал в Апамее[115], и я не знаю, для кого ты его растил; а своего Патрокла ты нашел десять месяцев назад на рынке в Смирне, тебе его переуступил торговец из Коринфа[116], после того как он купил его у галльского сутенера. Для тебя, негодяя, это была неожиданная удача! Ты уже долго подбирал пару Гефестиону, ведь продать сладких детей парой намного выгоднее, чем поодиночке! Ты одинаково их причесывал, учил подражать друг другу, наказывал по любому поводу, и оставалось только найти простофилю… А сейчас верни мне деньги, бездельник!

– Убей его, Марк! – раскричались цари.

– Не довольствуйся деньгами, – вторили военные, – распни этого подлеца, пусть его забьют до смерти. Высечь его, высечь его!

С расширившимися от ужаса глазами дети прижались друг к другу, словно братья. Марк Антоний жестом велел им приблизиться к обеденному ложу:

– Не бойтесь, мои милые. Император защитит вас. Никто вас не тронет. Просто ваш злой хозяин вернет мне мои динары…

– Император, ты, безусловно, имеешь полное право требовать отмены этой сделки, – произнес бородатый старик таким тоном, что все мигом затихли. – Дети рождены не от одной матери, это так, и в торговле всегда есть место мошенничеству… Ладно, давай поступим так: ты возвращаешь мне ребятишек, я возвращаю тебе деньги, и мы в расчете. И незачем меня сечь, тем более в таком возрасте! Ты не злой, все это знают… Однако прежде чем требовать долг, подумай хорошенько: не слишком ли это заурядно, мой господин, – использовать настоящих близнецов, если можно иметь столь похожих детей из двух разных стран? Помимо того что эти малыши красивы, девственны и хорошо обучены, их поразительная схожесть (поразительная именно потому, что случайная) обеспечит тебе настоящий престиж в Риме… Автократор, послушай робкого совета недостойного старика: ничто в мире не приносит такого удовольствия, как красота (и он, подлец, осмелился бросить горящий взгляд в сторону Клеопатры!). Оставь себе моих прекрасных мальчиков и позволь твоим грязным динарам замарать руки жалкому подобию купца, коим я являюсь…

Антоний разразился хохотом:

– Э, торговец задницами, наглости тебе не занимать!

– Убей его, Марк, – затараторили цари, генералы и сенаторы. – Он осмеливается выманивать у тебя деньги! Обманывать тебя! Он даже не молит о пощаде – так убей же его!

Император жестом призвал к тишине: он знал, что все те, кто сейчас требовал смерти предателя, при малейшей возможности предадут и его. Он смотрел только на Клеопатру. Сидя в своей короне из роз, она улыбалась: ее забавляла эта сцена, а ему всегда нравилось ее веселить.

– Я хорошо следил за твоими рассуждениями, – сказал он торговцу. – У тебя нет никакой морали, но ты не лишен здравого смысла. Скажи мне только одно: какова вероятность того, что спустя годы схожесть этих детей – действительно поразительная – постепенно не исчезнет? Я недолго буду наслаждаться удивлением и восхищением своих друзей. До того как эти дети достигнут возраста виночерпия и смогут подавать нам вино со своими поцелуями, они будут такими же разными, как мы с великим Планком! Сколько тогда они будут стоить?

– Я согласен, мой господин, что возможность такого обесценивания нельзя отбрасывать… Но подумай о том, насколько близнецы, вышедшие в один день из одной утробы, могут, взрослея, отличаться друг от друга. Уверены ли мы, что спутали бы постаревших Кастора и Поллукса[117]? А похожа ли Диана на Аполлона?

И вдруг перед Марком Антонием возник образ его собственных близнецов, которые действительно были совершенно не похожи: Солнце и Луна. Такой красивый и веселый Александр и Селена – угрюмая, с маленьким треугольным лицом, почти дурнушка; однако воспоминания о Селене наполнили его нежностью. Он обещал ей скоро вернуться, и, наверное, она его ждет… В этот момент ему захотелось узнать, как она себя чувствовала, выросла ли, умеет ли уже петь под аккомпанемент лиры «Гнев Ахилла». О своих других дочерях, Приме и Антонии, император тоже не получал никаких новостей, потому что Октавия ему больше не писала… В задумчивости он посмотрел на Клеопатру, и она, неверно истолковав вопрос в его взгляде, еще раз улыбнулась и одобрительно кивнула, указав на связанного человека, которого охранники заставили пасть на колени.

– Хорошо, старый плут, – бросил Антоний. – Ступай прочь! Я оставляю тебе деньги, но не за товар, а за краснобайство! Иди и рассказывай по всей Азии, что я не так глуп, как ты думал, и намного великодушнее, чем говорят! – И произнес, обращаясь к прижавшимся друг к другу, как два птенца, детям: – А вы, воробушки, остаетесь в моем доме. Да уже и спать пора! Бегом! – И чтобы его быстрее поняли, он ласково хлопнул Гефестиона по голым ягодицам. – Друзья мои, я тоже иду спать. С разрешения нашего распорядителя пира. Я устал, продолжайте пить без меня. И пользуйтесь моими музыкантшами, как вам нравится!

Но он не хотел спать, он хотел поговорить с Царицей. Может быть, о детях? В любом случае поговорить, чтобы прогнать одну мысль, которая вертелась в его голове с начала сегодняшнего праздника. Эти персидские стихи всплыли у него в памяти в тот день, когда он увидел утонувшего моряка: «Подобно большой стае птиц в темной лазури, корабли увезли их с собой, увы! Увы, корабли их погубили!»

Позже, когда в комнате он процитировал эти строки, грея руки около жаровни, она стала подтрунивать над ним:

– Ты снова вспоминаешь своих классиков? Лучше я прочту тебе современников. Они намного веселее, а иногда даже пишут по-латыни! – Она сбросила сандалии и с улыбкой вытянулась на большой кровати. – Слушай, я выучила эти стихи для тебя, на твоем варварском языке: «Теперь ты можешь хидти, муженек, твоя жена лежит для тебя в постели…» Не смейся!

Он смеялся, потому что она говорила с ужасным греческим акцентом, а латынь – один из немногих языков, которым она не владела. Она произносила придыхательный «х» перед всеми гласными: хидти, хи…

– Ты хуже́ в постели, великая Царица?

– Заткнись, Марк, дай мне закончить! Чертова латынь! Не возмущайся. «Теперь ты можешь хидти, муженек, твоя жена лежит для тебя в постели, лицо ее сияет красотой цветка, словно белая ромашка…»

Она перевернулась на подушках, вдруг став серьезной и напуганной, как новобрачная, и закрыла глаза… А затем, смеясь, распахнула ему объятия. Несмотря на эту комедию, в какую-то долю секунды он увидел в ее лице что-то от Селены: однажды их дочь, отданная во власть Минотавру, будет похожа на эту «белую ромашку», которую сорвут и погубят… Он лег сверху на «женушку» («Она царица, Турин, но при этом она моя жена»!), грубо сжал ее запястья – они у нее такие тонкие, хрупкие, их так легко поранить, – и стал кусать ее плечо, губы, крохотное ухо с тяжелыми жемчужинами, кусать до боли. И тогда между двумя поцелуями он прошептал по-гречески божественную песнь дионисийской свадьбы:

– Подари мне свой глубокий сад, черный цветок и плодородную пещеру…

МАГАЗИН СУВЕНИРОВ

Каталог, археология, публичный аукцион, Париж, Друо-Монтень:

…37. Плита обета с изображением обнаженного Диониса, плечо и торс покрыты мехом козы. Волосы украшены ветвями виноградной лозы, несколько листьев посеребрены, как и его зрачки. Бронза и золото. Окисление зеленое и черное. Египет, эпоха Птолемеев.

Высота: 15 см, ширина: 9 см. 4 000/4 2000

…55. Статуэтка бога-младенца Гора с пальцем во рту. Эмалированный фаянс, покрытый темно-синей глазурью. Видимая трещина в области шеи. Разбитая подставка. Отсутствуют некоторые элементы. Египет, эпоха Птолемеев.

Высота: 14,8 см. 1 200/1 300

Глава 19

Селена спасла своего брата, Птолемея Филадельфа, своего «маленького Гора», отправившись молиться в Канопу в святилище Сераписа. Чтобы вылечить младшего ребенка Царицы, страдающего от абсцессов в горле, которого Аид, казалось, снова увлекал во тьму, врач Олимп сделал категорический вывод, что необходимо принять серьезные меры: инкубационный период в Канопе. В вопросах исцеления канопский бог был могущественнее, чем бог Александрии. Но невозможно было отправить к нему на моление любого слугу: только близкий родственник пациента – и «качественный» родственник – мог задобрить его. Селена предложила себя.

Для своего «малыша», как она любила его называть, девочка была готова встретиться с тем, чего боялась больше всего на свете: выйти в мир. Оставить свой рай, покинуть нежную тень дворца, выйти на яркий свет; пересечь крепостную стену Царского квартала и пройти через город, сквозь крики и толпу; путешествовать у всех на виду, по дорогам и каналам; спать во дворе храмов, среди набожных верующих, которые придут посмотреть на нее: «Принцесса!» Но девочка все же готова была переступить через то, чего боялась больше всего – солнца и незнакомцев, чего опасалась превыше всего – быть увиденной, чтобы вырвать брата из когтей свирепого Сета.

Селена села в золотую фелюгу, ожидавшую ее на Мареотисе. Впервые после возвращения из Сирии она выезжала за пределы городских крепостных стен и снова смотрела на озеро, кусты папируса, взъерошенные ветром молодые сикоморы – на эти дикие травяные островки, между которыми скользили похожие на птиц лодочки. Плывя к богу-спасителю, она держала путь на восток – по каналу Доброго Гения к Нилу, зеленому цвету, жизни…

Люди, сидевшие за столом в обвитой плющом беседке, собирались в группы и радостно восклицали при виде плывущей фелюги с пурпурным балдахином: они думали, что это была Царица, которая вернулась из странствий с победой и ехала навестить свой народ. Вскоре из всех кабачков – а их на канале было множество – на берег вышли все пьяные посетители. Сидя под навесом, как богиня, Селена принимала овации в свой адрес, но попросила слуг, отгоняющих мух, укрыть ее большими веерами из перьев: она не желала, чтобы ее видели. Но вскоре любопытство взяло верх: Селена просунула руку между двумя веерами и раздвинула перья. Тут и там прямо под открытым небом жарили на костре ячменные колосья и барабульки, которые с удовольствием поедали критские или нарбонские моряки. На балконах публичных домов девушки с лицами бледнее луны, покрытыми свинцовыми белилами, окликали клиентов; другие с распущенными волосами прогуливались под тенью финиковых пальм, с приподнятой до самой талии туникой, дабы продемонстрировать, что у них были полностью удалены волосы.

Царская фелюга тихо скользила, встречаясь с высокими баржами, где толстые продавцы, завернутые в розовые льняные плащи, пировали под музыку фригийской флейты. Голые ребятишки, хорошенькие, как младенец Гор из храма, ковырялись в грязи пролива в поисках монет, брошенных чужеземными путешественниками выступающим на берегу акробатам. Старые рабы, усевшись на корточки на понтонах постоялых дворов, плели для обедающих гирлянды из шафрана и роз. От Элевсина до Канопы канал был «местом всех удовольствий», символом разврата и утех – сюда приезжали со всего мира, чтобы провести хоть день или неделю канопской жизни…

Этот пестрый спектакль показался Селене занимательным, а запах ячменного пива и жареной рыбы – настолько необычным, что она вышла из-под укрытия качающегося балдахина и подошла к своему педагогу, Диотелесу, который сидел на корме судна и писал. Но когда в Схедии небольшое судно достигло места, где на горизонте виднелся Нил, и стало следовать вдоль ажурных решеток, за которыми группы мужчин и женщин, издали подбадриваемые лодочниками, стали пытаться на него запрыгнуть, Диотелес снова вызвал носильщиков вееров стать вокруг принцессы.

– Это мне решать, показывать себя или нет! – рассердившись, закричала она. – К тому же эти идиоты мешают мне своими спинами: я совсем ничего не вижу!

– Вот именно. Они не защищают тебя от взглядов, они защищают твой взгляд…

Задетая девочка догадалась, что речь шла о целомудрии. Она почувствовала себя одновременно виноватой и оскорбленной. Вернувшись под навес, Селена закрыла глаза и до самого прибытия не переставала задаваться вопросом, чем мог ранить ее вид этих толп людей. Какое преступление они совершали? И свидетельницей чего она стала?

Безусловно, в ту эпоху в отнюдь не целомудренной стране у девочки ее возраста, воспитанной во дворце, была тысяча возможностей лицезреть – нарисованных и мраморных – любовников, слившихся в объятиях, богов с половыми членами в состоянии эрекции, умилительных гермафродитов, сатиров-насильников, пылкого Приапа[118], не говоря уже о гигантских фаллосах, которые носили верующие во время процессий на улицах, почитая Диониса и Осириса. Но эти объекты искусства и предметы культа были для нее до такой степени привычными, что Селена никогда даже не думала, будто они хоть как-то воплощаются в реальности. К тому же известная ей реальность – с евнухами и детьми из дворца – не наводила на мысль это сопоставлять. Дочь Клеопатры и Марка Антония в свои восемь или девять лет была так же невинна, как этого желал бы сам Катон. Такая же невинная, как крестьянские дети, привыкшие видеть, как козел «делает это» с козой, ни на мгновение не представлявшие, что их родители тоже могут «спариваться»… И вдруг у нее в голове всплыли картины: танец, когда один ложится на другого. Она когда-то видела его, но где? Может быть, на торжественном обеде? Люди, пожирающие друг друга и опрокидывающие лампы… Как же так, ведь она не должна была там находиться! Чтобы стереть эту картину, она закрыла глаза.

Мерное позвякивание систр[119] ее успокоило: лоцман пришвартовал золотую фелюгу к пристани Великого Храма, где группа бритоголовых священников в ожидании царского кортежа трясла металлическими погремушками.

Бог Канопы был не столь впечатляющим, как александрийский. Меньше, светлее и без Адского пса. Доброе лицо с курчавой бородой. А еще у него был умопомрачительный гардероб: за три дня, проведенных Селеной в святилище перед храмом, Серапис трижды сменил наряд. Конечно, Царица тоже носила красивые вещи, но бог оказался более доступным: можно было, опершись на его колени, погладить накидку и даже поцеловать драгоценную ткань! Он позволял это. Никого не отталкивал – ни нищих, ни беглых преступников, которые пришли искать укрытия в стенах храма: у него был вид этакого добродушного старика…

В первый день она принесла и возложила перед Сераписом-Осирисом ценные подарки и сделала жертвенное возлияние нильской водой на освященные алтари приближенных бога: его сестре-жене Исиде, их сыну, младенцу Гору, и псу Анубису, «открывающему дороги»… Она посчитала, что прекрасно справилась с возлиянием. «Неполным» возлиянием, поскольку женщина не имела права лить кровь или вино. Но в возлиянии других излюбленных богами жидкостей она считала себя не менее ловкой, чем когда разворачивала папирусы или занималась сложением на счетах. Она ни разу не пролила ни единой капли; она могла налить молока из золотого вымени в священную патеру[120], не запачкав свою тунику; или в одежде с длинными рукавами зачерпнуть половником из вазы с благовониями и поднести к совершающему богослужение, не загрязнив руки. Когда ты достаточно ловок, чтобы помогать при возлиянии розового масла, то совершенно не страшно дарить благословленную воду! Она делала это в Канопе и в присутствии сборщиков пожертвований, один из которых похвалил ее. Она так загордилась от комплиментов, что даже не заметила на паперти горбунов, одноруких, слабоумных, паралитиков, которых тащили родные, и все эти обезображенные опухолями лица, зловонные раны, носилки, костыли, черную от мух одежду, которые оскверняли храм бога-целителя.

Один прислужник храма, носильщик корзин, привел к ней писаря, чьей задачей было расшифровывать сны, которые пошлет ей бог. Этот «переводчик» жил в стороне от алтарей, в открытой молельне третьего двора. Именно там она провела первую ночь, где спала на походной кровати. Другие верующие устроились в небольшом дворе, где их сны должна была расшифровывать назначенная для этого команда, совершавшая богослужение в укрытии самой последней галереи. Даже когда время молебна давно проходило и бога закрывали священными шторами, толпа лежачих больных продолжала шептать, стонать, храпеть… Селена смогла заснуть только к утру и, когда ее разбудил расшифровщик, не вспомнила ни единого сна: бог ее не посетил.

Пришлось остаться в Канопе. Под палящим солнцем. Замещающая Сиприс служанка даже не подумала раскрыть зонтик, чтобы защитить принцессу от жарких лучей: она бродила по округе, любуясь статуями богов-фараонов, камни которых были влажными от благовоний, а ноги стерты касаниями просящих. Астролог, в свою очередь, смиренно следил за проститутками, которые приставали к прохожим позади часовен. Что касается Диотелеса, то он беспощадно изливал свои размышления о богах на голову одного незнакомца, одноногого калеки, у которого не было никакой возможности убежать.

– И ты мне будешь рассказывать, что евреи имеют право на своего бога!.. Пусть так, но они его скрывают! Ладно еще, если бы это был Аполлон, Ганимед, Адонис – короче говоря, какое-нибудь чудо, то можно было бы их понять. Но нет же, их священники не знают его лица! Никто не видел ни единого его изображения. Какой-то Всемогущий, который даже не может показать верующим, молод он или стар, с бородой или без… Смех, да и только.

Предоставленная самой себе, Селена сначала присоединилась к процессии, а затем попыталась приручить священных котов, длинных и полосатых «абиссинцев», которые с важным и надменным видом прохаживались среди странников. Ей нравились коты, особенно их желтые глаза; однажды, поддразнивая ее, Антилл сказал:

– Ох, проказница с кошачьими глазами!

Приняв шутку за комплимент, она вообразила себе, что похорошела: у нее были не только украшения, но и кошачьи глаза… Она бегала от одного алтаря к другому, заглядывала за них и звала, как и все местные жители, «мяу»: ни греки, ни римляне не нашли подходящего слова, чтобы звать этот экзотический вид, домашнюю кошку. Она чудесно провела время, сидя на солнце в окружении полудюжины жирных котов (священники Исиды и Сераписа, холостяки и вегетарианцы, давали им жареные потроха, забранные с алтарей).

Когда наступил полдень, она несколько раз обошла большой двор, внимательно разглядывая прибитые к стенам свинцовые или серебряные таблички: рука, торс, глаз – молящие отблагодарили бога, посвятив ему изображение той части тела, которую он вылечил. Другие преподносили в корзинах уродливые фигурки, точно отражающие увечья и уродства, чтобы бог увидел, как ему следует действовать и что исцелять.

А что же Селена принесет в дар Серапису, если ее маленький брат не умрет от абсцесса в горле, мешающего ему есть? А если, несмотря ни на что, он умрет, насколько тяжело ей будет на душе? А каково будет Птолемею? Под колоннадой она увидела висящие на стене корабли, принесенные в дар во имя погибших, – корабли вечной ночи, сверкающие на солнце. Ей стало немного грустно. У нее болели глаза от дыма алтарей и печей. Было жарко. Ее кожа на затылке и руках обгорела; к ней подошел приласкаться священный кот, но она даже не захотела взять его на руки.

Она пожаловалась служанке, что у нее чешутся веки. Она стала тереть глаза и попросилась спать. Писарь из молельни предложил разбудить ее ночью, чтобы помочь вспомнить визиты бога. И действительно, она дважды вспомнила свои сны. В первый раз она рассказала о каком-то ящике, где была закрыта вместе с Александром и Птолемеем: ей было страшно, она задыхалась, и казалось, что Птолемей сейчас умрет, но вдруг нож прорвал стену их заточения.

– А потом? – спросил ее толкователь снов.

– Потом? Ничего. Ты разбудил меня как раз в тот момент, когда я испугалась. Испугалась ножа…

Пока она снова засыпала, писарь что-то записывал на дощечках. Через несколько часов, когда он увидел, что она шевелится во сне, опять ее разбудил.

– Мне снилось, что было очень жарко. Перед собой я видела повозку, на ней сидел мой младший брат и тоже изнемогал от жары. Его волосы прилипли ко лбу, и он перестал шевелиться. Он был весь мокрый от пота. Особенно волосы. Я кричала: «Разве вы не видите, что он сейчас умрет?» Вокруг нас были люди, но никто не слышал… Я так испугалась, что он умрет!

– Отлично! – сказал толкователь, складывая таблички для письма. – Возрадуйся, бог внял твоим молитвам!

Он улыбался: наконец-то у него был рецепт!

Утром он предоставил свое толкование. Шкаф, этот закрытый ящик из сна принцессы, представлял тело ее брата; что касается ножа, прорезающего стену, то это был скальпель врача: бог ясно советовал избавить больного от болезни, разрезав абсцессы, разъедающие горло. Второй сон был так же ясен, как и первый: лихорадка принца усилилась вследствие чрезмерного количества одежды и волос; теперь его следовало раздеть догола и, что самое важное, побрить голову, как это делают местным детям. Пусть парикмахер займется этим, однако оставит справа «детскую прядь», локон Гора, защищающий молодых мальчиков.

Получив ценный рецепт, Селена жалобным голосом сообщила Диотелесу, что ей очень больно, и показала свои голые руки, ставшие кирпичного цвета. Цвета обожженного кирпича.

– Ой! – воскликнул Диотелес. – Ой-ой-ой! – Этот пигмей был больше греком, чем сами греки. И добавил: – Отототой!

Потом он поспешил за сундуком с мазями, который повсюду возил с собой. Перед тем как сесть в фелюгу, он покрыл руки и лицо девочки маслом сладкого миндаля, а служанка обернула ее большой шалью, отчего она стала похожей на мумию.

– А еще у меня горят глаза, – сказала Селена и натянула край шали на лицо, – я наверняка ослепну…

– Ототототой! – воскликнула служанка.

– Нет, – сказал Диотелес, приподняв вуаль, – у тебя красные глаза, потому что ты их терла. Нельзя ослепнуть из-за такого пустяка!

Но Селена снова спрятала лицо под шалью, и ее пришлось нести до самой лодки. Устроившись под навесом, она потребовала двойной ряд вееров, чтобы защититься от солнца.

– Послушай, Селена, солнце не проникнет под твой навес!

– Я больше не хочу ничего видеть, – резко ответила принцесса. – Мне слишком больно.

Она не открывала глаз и слушала шум берега, не желая его слышать.

С другой стороны вееров болтал Диотелес; со служанкой, уставшей его слушать, он разглагольствовал о числах Пифагора, расхваливая совершенство цифры «три» и превознося красоту «семи», которая символизировала Афину, богиню без матери и ребенка: разве семерка – не единственная цифра, которая не порождает десятичный разряд числа?

– Заткнись, Диотелес, ты меня утомляешь! – вдруг закричала Селена из-за вееров. Ей не нравилось, что он делится своими универсальными знаниями, она хотела, чтобы он принадлежал только ей, как игрушка.

– Пощекочи меня!

– Нет.

– Ты щекочешь всех маленьких девочек, кроме меня. Ты играешь с ними, ты смеешься с ними! Но не со мной… Я хочу щекотки! Немедленно!

– Нет.

На ней больше не было украшений, ее красивые кошачьи глаза покраснели, она была грязная, как старая намасленная статуя. Шаль прикрывала лоб, а снизу была натянута до подбородка; и поскольку на берегу продолжались песни, где мужчины и женщины, хохоча, бегали друг за другом, она заткнула уши.

Птолемей Филадельф, надлежащим образом выбритый, чудом выжил после вскрытия абсцесса. Гной вышел, и ребенок начал медленно выздоравливать. Селену пригласили принести благодарность Серапису и Исиде Локийской, храм которой находился неподалеку от дворца.

После поездки в Канопу девочка по-прежнему мучилась от болей: кожа на ее руках облезла, что привело Олимпа в страшное возмущение. Он приказал наголо побрить служанку и сделать татуировку на ее голове, а также конфисковал у Диотелеса свой главный трофей – старую львиную шкуру, которой он частенько любил укрываться. Из-за небрежности обоих глаза принцессы снова начали гноиться. Чтобы избежать солнечных ожогов, в своем рае она теперь постоянно носила на лице вуаль, плотную коричневую вуаль, почти не пропускающую свет. Она ходила размеренным шагом, боясь упасть, и не могла ни читать, ни писать. И даже «разворачивать» свитки. Она проводила дни в саду, сидя у большого бассейна в компании музыкантов. Няня и слуги заволновались: не отдала ли маленькая принцесса свое здоровье, чтобы спасти брата? Такое самопожертвование заслуживало вознаграждения: предупреждались ее малейшие желания, ее откармливали фисташками, фаршированными финиками, медовым фланом, жареными улитками. Сводные братья навещали ее как больную и почти забыли, что умирающим был Птолемей.

Каждый раз, приходя в Музеум, Антилл навещал сестру и, заметив ее издалека, кричал:

– А, вот и Фортуна с завязанными глазами! Оставь себе свою болезнь, а мне уступи удачу! Фортуна, Фортуната, мой несгибаемый тростник, не пытайся меня разжалобить, ты проживешь больше, чем мы! – И сразу же, как истинный римлянин, он принимался хохотать для заклинания судьбы.

После чего Антилл играл с Селеной в кости и позволял ей выигрывать: через свою вдовью вуаль она не могла считать точки.

– Ах, ради Поллукса, я опять проиграл! Все на той же стороне: переворот собаки! Тебе, мой маленький темноглазый крот, везет в игре, значит, ты будешь успешной во всем!

Цезарион, так же как Олимп и окулист, уверял в прогрессе лечения, пытался убедить сестру сбросить свою серо-коричневую вуаль, по крайней мере в помещении:

– Ты выздоравливаешь. И тебе нечего бояться в комнате с закрытыми ставнями. Перестань прятаться! Ты должна заново привыкнуть к свету, отважиться посмотреть… Наш камергер приказал открыть большие залы твоего дворца, работы уже закончены. На полу больше нет ни гальки, ни мрачных изображений: теперь там мозаика из розового и зеленого оникса, гладкая для ног и приятная взгляду – ты будешь довольна. А во дворе – сады, полные птиц, лодок, пальмовых деревьев: художники открыли вид на Нил! Ты влюбишься в то, что увидят твои глаза. Стоит только их открыть…

Несколько раз, теряя надежду переубедить ее, он ограничивался тем, что проверял, не сказывается ли заточение на ее занятиях.

– Мне не нужно читать, – протестовала она, – у меня есть чтица.

– Да, но Николай утверждает, тебе нужно много писать!

– Зачем? Я диктую, а Диотелес пишет за меня.

– Как обстоят дела с Гомером? Сейчас посмотрим. Кто был прорицателем у царя Приама?

– Это легко! Кассандра и Гелен, двое из его детей.

– Хорошо. А советники?

– Гектор.

– Нет, Гектор был его генералом. Я сказал: советники…

– Идас! Э-э… Нет. Может быть, Агенор? Или кто-то другой?.. Ну, я не знаю кто.

– Это Полидамас. Селена, ты недостаточно часто пересматриваешь свои записи. Несмотря на все неприятности, Птолемей уже знает наизусть слоги из двух букв, а Иотапа без ошибок выучила алфавит! Скоро так случится, что они будут знать больше, чем ты… Тебе нужно заниматься и выбросить свои покрывала плаксы! Наша мама рассердится, если увидит свою дочь, разодетую, как Кассандра!

– Это меня очень удивит! Сейчас ее голова занята совершенно другими заботами!.. О, прошу прощения, сын Амона, я не хотела показаться дерзкой и не хочу, чтобы меня выпороли…

Недавно Селена узнала от Диотелеса, что их родители покинули Самос вместе со всем флотом. Теперь они находились в Афинах и устраивали там большие праздники в ожидании армянских легионов, которые должны были собраться в Греции после длительного перехода через Византию, Фракию и Македонию.

– Неужели римляне нас захватят? – спросила она у своего педагога.

– Конечно же нет! Именно в Греции твой отец будет сражаться с римскими предводителями.

– Но мой отец – римлянин…

– Ну да, римляне не согласны друг с другом, в этом и проблема.

– А Египет? Внутри Египта нет разногласий? Нет?.. Тогда мои родители победят!

Глава 20

Если Серапис вылечил Птолемея, то Селену исцелила Исида, та Исида Локийская, которая «обитает» в большом храме Царского квартала – в старом здании, которое не так уж часто посещали. С того момента, как Царица переселила свою свиту на Антиродос, где для богини построили совсем новый алтарь, храм Исиды Локийской принимал всего несколько прилежных служанок на утренней службе или наемных писарей из контор «внутренних» дворцов. Со временем даже закрыли дверь, ведущую от дворца Тысячи Колонн прямо к заднему входу в храм. И когда в виде исключения ее снова отворили для того, чтобы царица Кирены могла вознести благодарность Серапису, Селена обнаружила там неухоженный сад, расположенный прямо за ее раем, а в конце этого сада – глухой переулок, спрятанный за низкой дверью в одном из внутренних дворов храма Исиды.

Ребенку понравился этот лабиринт? Или кротость затворников в белых одеждах? Или возможность сделать более ошеломляющий вывод, чем те, к которым она приходила, размышляя под своей вуалью или в своем саду? В любом случае, когда «больная» потребовала восстановить сообщение между раем и храмом, никто не посмел ей противоречить. В особенности Сиприс и Таус, которые после истории с разбитой статуэткой боялись, что Селена останется в плохих отношениях с богиней: вот бы они помирились! Девочка взяла привычку ускользать из дворца и из-под контроля в любой момент, пользуясь потайной дверью, и проводить время в темном переулке между стенами – этом узком коридоре в прошлое.

Впоследствии, когда ее жизнь рухнет и воспоминания об Александрии рассеются, ей покажется, что тогда она слишком много времени посвящала богине. Но о тех вечерах, когда она перебирала цветы в корзинах или укладывала по порядку палочки в систре, у нее все же останутся смутные воспоминания.

Особенно об ощущении свежести. Дворы были настолько маленькими, а стены настолько высокими, что наполнялись тенью и покоем, едва наступал полдень. Может быть, ей даже стало холодно, когда она согласилась снять свое покрывало? Вероятно, старые затворницы рассказали ей, что Исиде, Повелительнице звезд и Света огней, не нравилось смотреть на нее закутанную:

– Осенью, в месяц Хатхор, когда отмечается смерть и расчленение Осириса, мы тоже завернемся в ночь, и ты сможешь носить траур вместе со всеми. В остальное время года мы живем в радости. Радости жены Исиды, воскресившей любимого брата, и в радости Исиды-матери, родившей ребенка Гора, торжествующего над злом.

Селене понадобится много времени, чтобы вспомнить эти слова… или выдумать их. Хорошенько поразмыслив, она скорее поверила, что служительницы Исиды предложили ей сделку: если она снимет свое траурное одеяние, то из шкафов для нее достанут гардероб богини. Одно можно сказать точно: она видела эти наряды – десятки разноцветных туник, вышитых накидок, париков из натуральных волос, расчесок из слоновой кости, изумрудные подвески и даже роскошь больше, чем царскую, – маленькие жемчужины для сандалий! Однажды вечером, на праздновании Дня мореплавания Исиды, когда богиня должна была одеться в большой черный плащ, усеянный звездами, Селена помогла главной служительнице выбирать эти жемчужины. И на следующий день богиня благодарно улыбнулась девочке, так же как когда-то разговаривала с ней и приглашала ощутить сладость ветра на губах: «Селена, попробуй жизнь на вкус, она сладкая».

– Иногда богиня говорит мне слова…

– Вполне возможно, – отвечали старухи, – но она разговаривала бы с тобой больше, если бы ты была посвященной.

– Я хочу быть посвященной.

– Ты еще слишком юная, нужно подождать, пока богиня позовет тебя.

– Как я узнаю, что она меня зовет?

– Она сообщит тебе об этом во сне и одновременно предупредит нашего первосвященника. Наберись терпения, однажды ты узнаешь все тайны мира.

Поверив им, она осталась, и от долгих молитв, капельных клепсидр и дурманящего запаха кедровых сундуков, где хранились священные писания, приходила в священный трепет. После того как она проводила с затворницами по два часа кряду (из-за ежедневных забот в храме Исиды всегда следили за временем), ее тоска падала в пропасть, как камень. Она чувствовала невероятное облегчение: воздух словно бы искрился над ней, и порой, возвращаясь во дворец, она ловила себя на том, что подпрыгивала.

Но как только она подходила к углу заброшенного сада, где по левую руку виднелась крепостная стена Царского квартала и могилы Сома, то снова становилась царицей Кирены, успокаивалась и бросала взгляд на Мавзолей своей матери: он немного возвышался между храмом и крепостной стеной и был гораздо выше, чем дворцы; но стройка затянулась, и подмостки не давали возможности угадать его конечную форму.

– Хорошо, что Царица еще не готова вернуться, – выкрикнул Диотелес, выходя из диких зарослей навстречу своей ученице. – Ведь если бы она была здесь, то архитектору пришлось бы купить себе новую шкуру! К счастью для него, она пока только в Патрасе, где твой отец остановился зимовать. Но на этот раз там собрана вся армия! Из глубин Азии пришли войска, сто тысяч легионеров, как говорят, и целая куча наемных войск, не считая армии союзников! Будет горячо!

– А где этот Патрас?

– По-прежнему в Греции. Но на полуострове Пелопоннес. У входа в Коринфский залив. Напротив Италии.

– А противник?

– Противник пересек море. Они занимают берег Далмации и остров Корфу. Не так уж умно с их стороны: они удалились от своих баз… Мы их проглотим за один раз!

– Мы? Ты тоже будешь сражаться?

– Ха! Ты хочешь моей смерти? Я не выше, чем твой брат Александр! К тому же, посмотри, я стар и у меня белая баранья шерсть.

– Это точно! Позволь мне потрогать твои волосы: они такие мягкие… А теперь задавай мне вопросы о Гомере и увидишь, хорошо ли я выучила урок.

Что стало бы с этим ребенком, если бы не произошла «катастрофа»? Можно представить, как она закончила свою жизнь в спокойной тенистой тишине монастыря Исиды. Но сделать подобный выбор ей не позволили бы законы монархии. Значит, ее выдали бы замуж и обеспечили необходимым для идеальной соправительницы багажом: хорошие познания в математике, музыке, греческой поэзии; владение макияжем; знания дипломатического протокола; некоторые идеи о правительстве и полная неосведомленность о мире. Вероятно, ее выдали бы замуж за серьезного юношу, возможно даже любящего, ведь это был ее брат, ее ласковый брат; но только она так давно его знает, что он не многому ее научил бы. Любовным играм? Конечно… Но без страсти. И впоследствии, сохраняя к ней братскую дружбу, фараон вскоре предпочел бы ей царских наложниц, гетер[121].

Замкнутая, боязливая и отчаянно чувственная, маленькая царица очень быстро подалась бы в религию. Увеличивая количество красивых церемоний с благовониями и светом, она добавила бы к Царскому кварталу «рождественский грот» для бога и две-три часовни для Небесной Царицы.

В любом случае замужество не стало бы для нее возможностью открыть новые горизонты. Из всей Ойкумены она знала только Египет, из всего Египта – только Александрию, а из Александрии – только дворец Тысячи Колонн и розовый остров Антиродос. Один, возможно, два раза она покинула бы дворец, чтобы послушать в театре (благочестивый поступок) старую трагедию в честь Диониса; или же по совету врача ее в закрытых носилках повезли бы к Городу мертвых или на ипподром: целое приключение! Вот так, «если бы все было хорошо», провела бы свою жизнь без сюрпризов, без несчастий и без радостей Клеопатра Селена, царица Крита и Кирены по назначению, но не по исполнению своих обязанностей, Великая Жена Царя Птолемея Цезаря…

Бедствия – это возможности. Для выживших, конечно. По-человечески (поставьте наречие в кавычки) этот ребенок в испытаниях обогатится: познает страх и ненависть, недоверие, ложь и двуличие, испытает на себе опасность и месть, раскроет неожиданное, неизвестное и внезапно, когда уже перестанет ждать и надеяться, познает наслаждение. Словом, научится приспосабливаться, извиваться, склоняться и выпрямляться – то есть адаптироваться ко всему и всем. Из маленькой меланхоличной и спокойной девочки, живущей вдали от шума и римской «глобализации», которая станет причиной ее изгнания, она превратится в отчаянную и отважную женщину, открытую для всех ветров, жительницу трех континентов – тростинку, плывущую по морям, по воле волн, за мечтой, в поисках своего пшеничного поля.

БЛАГОЧЕСТИВЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ

Золотой амулет в виде кулона. Гор с головой сокола. Миниатюрный, всего два сантиметра в высоту. Это единственное украшение, которое Селена смогла сохранить из своего детства после Великого Несчастья. Просто его забыли с нее снять, ведь он ничего не стоил.

Давным-давно одним весенним вечером в день рождения сына Исиды («Праздник ребенка») ей подарили его затворницы. Позже, находясь вдали от Александрии, она по-прежнему будет носить его на шее, даже не подозревая о том, что может кого-то шокировать.

– Какой ужас! – восклицали римляне. – Почитать бога с птичьей головой! Это смешно, и как раз в стиле египтян!

Похоже, никто не понимал, что это животное было не божеством, а только его символом: сокол олицетворял ребенка Гора в тот момент, когда его зоркий взгляд – «глаз Гора» – позволял ему увидеть и уничтожить змею, союзницу злого Сета.

Ничего не поделаешь, но Селена не смогла этого объяснить: однажды она потеряла амулет, так как слишком тонкое кольцо износилось и кулон отцепился. И с тех пор она осталась без украшения.

Глава 21

Было пятое сентября. Вскоре начнется время штормов, характерных для равноденствия, и прекратится навигация. Волнения на море стали чаще и сильнее. Форштевень[122] то нырял под волны, то поднимался к небу. Адмиральское судно плыло по волнам и иногда так сильно раскачивалось, что его бронзовый таран задевал облака. Но нельзя было опускать паруса: следовало воспользоваться северным ветром, чтобы отдалиться от «Антонии» и врагов. Курс на юг. Как можно дальше на юг.

Император замерз. Три дня он ничего не ел и совсем мало спал – даже ночью он стоял в носовой части палубы, завернувшись в свой красный плащ. Несколько раз Царица просила его присоединиться к ней в каюте: действительно ли ему нужно было бодрствовать ночью, когда стихал ветер и гребцы сменяли друг друга? Он не отвечал.

Сначала он стоял на корме собственной главной галеры, на полуюте вместе со штурвальным. Он внимательно осматривал море, чтобы увидеть, сколько кораблей последовало за ним, сколько их сумело избежать засад, уже несколько недель устраиваемых Октавианом. Горизонт был красным от заходящего солнца и горящих кораблей.

Когда он начал на глаз подсчитывать корабли, то многое увидел: восьмиэтажные весельные «крепости», которые выбросили за борт деревянные башни и все боевые машины; десяток квинкверем[123], одна из которых до сих пор носила прибитые к борту, как раз над ватерлинией, таран и бархоут[124] небольшой октавианской галеры; триремы, некоторые новые, другие со сломанными веслами; и случайно, среди бронированных кораблей, – несколько медленных и пузатых транспортных суденышек. Сорок спасшихся кораблей, максимум сорок из двух сотен! Далеко перед ними, мчась, как рой саранчи, неслась египетская эскадра, которую Клеопатре удалось сохранить, – «Антония» с пурпурными парусами и шестьдесят боевых кораблей. Ее эскадра, ее ценная эскадра, которую она берегла как зеницу ока и которую получила не для ведения боя… Оставались только суда с десятью рядами весел, которые он не смог вооружить из-за отсутствия гребцов, поэтому накануне был вынужден отдать приказ потопить их в глубинах залива Акциум.

Вскоре галеры Октавиана перестали преследовать беглецов: они не взяли с собой паруса, на что и рассчитывал Антоний, потому перед сражением потребовал загрузить свой флот парусами. Только присоединившиеся к Октавиану пираты, всегда готовые к погоне, упорно преследовали бежавшие корабли, сделали пробоину в отставшей квадриреме, затем взяли на абордаж огромное транспортное судно, на котором была нагромождена серебряная посуда. Император был побежден и, хуже того, осмеян! Проскользнув, эти разбойники даже приблизились к главной галере! Он вынужден был защищать свой собственный корабль, метая копья вместе с матросами. И тогда император послал египтянке сигнал бедствия, после чего «Антония» сбавила ход, и он поднялся на ее борт.

– Царица просит простить ее, – прошептал покрытый перьями раб, – но она отдыхает в своих покоях.

Отлично! Она не хотела его видеть? Он тоже! И не скоро захочет!

Он в последний раз посмотрел на море с кормы трехмачтового судна: надеялся ли он после двухчасового плавания увидеть вдалеке «плавучие крепости» Сосия, который еще утром командовал левым крылом, своего вечного друга Сосия? Но позади «Антонии» не на что было смотреть, кроме как на длинные белые следы на воде.

Когда стало очевидно, что надежды больше нет, он перешел в носовую часть корабля. Он выслеживал. Вот уже два дня, как он внимательно вглядывался вперед, но опасался при этом не подводных камней, а атаки одного из незаметных отрядов – небольших бирем[125] с низкими палубами, которые Агриппа, адмирал Октавиана, распределил в засадах вдоль всего греческого побережья, от Левкады до Мефоны. Эти самые биремы с весны топили тяжелые транспортные колонны с египетским зерном и морили голодом его войска.

– Отдохни, генерал, – подойдя к нему, сказал сириец Алексас. – Мы здесь, мы последим.

Но он заупрямился и даже не сдвинулся с места, простояв на носу корабля всю ночь. Как будто он мог еще взять реванш! Как будто еще можно было хоть что-то спасти…

Иногда, изнуренный, он прекращал делать вид, что напряженно высматривает вражеские корабли, и в отчаянии ронял голову на руки. Именно в этой позе его застали Алексас и египетский капитан: они пришли узнать у него ночной пароль. Они говорили по-гречески, а Антоний машинально ответил по-латыни, да к тому же римской поговоркой: «Никто не может развязать нить, сплетенную Фортуной». Он тут же осознал свою оплошность, но не знал, как ее исправить. В конце концов, смесь языков и наций – это то, о чем он мечтал. Как Александр… Александр, которому Октавиан противопоставлял Ромула[126]! Ну-ну, будем серьезны! Ромул, чья империя помещалась между четырьмя бороздами плуга! А Аполлон? Аполлон против Диониса! И они еще выдвигают своих «национальных» богов, эти куцые рожи! Запретить Исиду, изгнать магов и халдеев, и все для того, чтобы прочно усадить в седло Марса Победителя и Юпитера Громовержца! Цезарь был бы очень удивлен, увидев столь убогого наследника…

Он также был бы изумлен, обнаружив, что его первый лейтенант плачет на носу спасавшегося бегством корабля – поскольку сейчас, после поражения, люди Мецената и Мессалы будут говорить о нем как о беглеце… Сквозь слезы на фоне волн ему вдруг привиделась выдающаяся тень:

– Марк Антоний, сколько раз я тебе говорил, что ты не политик и не стратег? Превосходный тактик – да, и самый лучший оратор, и самый смелый солдат. Но не стратег.

– Тем не менее, Цезарь, кто спас тебя в Алезии?.. И в Фарсале? Ведь в Фарсале именно моя кавалерия встала против Помпея, именно я выдержал удар!

– Верно. Что не мешало мне находиться там же, позади тебя.

– Но все-таки не в Филиппах! Когда я отомстил за твою смерть… В Филиппах я совершенно один сражался с Брутом и Кассием. Исход битвы был настолько неясен, что твой внучатый племянник спрятался в зарослях и даже бросил свой жезл командующего и плащ, чтобы быстрее бежать… Цезарь, я выиграл совершенно один. Без него, без тебя и без богов!

– В ярости, Антоний! Ты победил в ярости. Это твое второе «я» – пылкость… А только что ты испробовал остывшую ярость, и, позволь заметить, это не привело к успеху. Ярость не откладывают на завтра! Ты покинул Эфес более восемнадцати месяцев назад… И год назад – Афины! Планк, Тиций, Деллий, Силаний и Домиций Барбаросса – все твои друзья повторяли: ты слишком затягиваешь…

– Они предали меня! Все!

– Предают только тех, кто проигрывает, Марк Антоний.

– Ах… А Брут?

– Брут предал меня, потому что я проигрывал: римскому народу не нужен царь. Я знаю, что ты мне скажешь: они не правы, они ничего не поняли. Я также знаю, что ты пытался воплотить все мои замыслы и планы, и всегда руководствуешься ими – как преданный «сын»… Антоний, подумай хорошенько, эти планы были составлены до моей смерти! Как ты можешь беспрекословно им следовать, не учитывая того, что я мертв? Меня убили прямо в Сенате из-за идей, которые ты по глупости пытаешься воплотить: завоевание Парфянской империи, объединение Востока и Запада, греческая модель монархии, всенародные божества… Вы продолжаете мое дело, ты и она, как будто ничего не произошло между прошлым, когда я пытался изменить мир, руководствуясь трезвым расчетом, и сегодняшним днем, тринадцать лет спустя. Тринадцать лет прошло со дня моей смерти… Дети мои, у вас отважные сердца, но пустые головы!

– Допустим, я не выдающийся политик, пусть так. Но я не считаю, что совершил стратегическую ошибку. Нельзя было начинать атаку два года назад, у меня не хватало людей!

– И положение дел не так уж сильно изменилось с тех пор, не правда ли? В итоге ты все же принял бой, Марк Антоний, но это был тупик и просчет обоих! Судя по ситуации, можно сказать, что в битве при Акциуме ты поступил правильно, но сражение было проиграно тобой намного раньше! Неравенство сил можно восполнить только активными действиями, бездельник!.. Ладно, мой бедный Антоний, перестань ныть. Судьба – это долгое терпение, и порой она заранее готовит роковые удары: ты не заметил этого и не заслужил победы… А теперь иди к ней. Ей тоже стыдно. Это ее первая война, ты же знаешь. И она тоже плакала. Не очень долго, ведь тебе известно, что она быстро загорается надеждой снова и начинает строить планы, – но ей нужен ты, твои слова, твое дыхание, твои объятия; поэтому она не перестает посылать тебе знаки… Как, например, совсем недавно она отправила к тебе весьма обнаженную служанку с подносом ветчины. Как мило, не так ли? Но ты надменным голосом ответил: «Я не голоден!» Однако если ты не намерен умереть от голода – что было бы совсем не по-геройски – тебе следовало бы решиться поесть. Но только сделай это уже завтра! Потому что ты ведь мокрый как плющ – брызги волн, слезы… Мужчина – и плачешь! Посмотри на себя, Антоний: с твоего императорского плаща течет вода, туника прилипла к заднице – ты считаешь, это подходящий вид для римского генерала? Через четверть часа она рискнет всем и пришлет к тебе своих неразлучных служанок Ирас и Шармион… Они предложат тебе ненадолго укрыться на корме и переодеться. Для тебя приготовлено надушенное платье, и не нужно отказываться: они разденут тебя и насухо вытрут – это очень умелые девушки. Затем, когда ты согреешься, они легонько подтолкнут тебя к комнате: там, в полумраке, она будет ждать тебя с бокалом греческого вина… Целуй ее, Марк Антоний, потому что это единственная вещь, которую ты делаешь лучше, чем я. Так не лишай ее этого – целуй!

Глава 22

Быть может, это была их самая прекрасная ночь любви. Потому что Клеопатра пребывала в отчаянии: лишенной всякого будущего, ей больше не на что было рассчитывать. Единственная ночь любви, у которой известна точная дата, поскольку античные историки в изложении тех событий выделили ее особо: сражение состоялось второго сентября возле южной части острова Корфу; в четыре часа пополудни Марку Антонию, чей флот был блокирован Октавианом и Агриппой, удалось прорваться – или пропустить свой выход. В любом случае результат оказался совсем не таким, на какой он надеялся. После чего император провел три дня, целых три дня, стоя на носу корабля «Антония», отказываясь есть, разговаривать и видеться с Клеопатрой. В конце концов он все-таки сел, совсем пьяный от злости и стыда. Не в силах представить, что теперь будет, не в состоянии покончить с этим вовремя. Позднее, когда корабль приближался к мысу Тенарон, она послала к нему своих прислужниц, которым удалось убедить его поужинать с Царицей и – как говорит нам хроника – остаться с ней на всю ночь. Одну ночь с пятое на шестое сентября тридцать первого года до Рождества Христова, в открытом море рядом с мысом Тенарон, крайней юго-западной точкой полуострова Пелопоннес.

«Душа любовника живет в теле другого любовника»: той ночью Антоний снова обрел жизнь в теле Клеопатры.

И снова Исида воскресила Осириса. Потребовались все колдовские чары Египта, чтобы хоть на мгновение стереть из памяти тысячи трупов, которых там, на севере, море выбрасывало на берег, утопленников, сожженных или убитых моряками Октавиана ударами багра. «Берега и камни уже были переполнены мертвыми, а победители продолжали наносить удары, словно это были попавшие в сети тунцы, их добивали обломками весел или выброшенными на берег осколками…»

Пусть он забудет! Пусть забудет крики умирающих и строки персидских поэтов, стихи, которые они оба цитировали на берегу Евфрата, и последовавшую за этим чудовищную арифметику: он потерял половину своей огромной армии! Пусть он все забудет – вот единственное, чего она желала в ту ночь. Помешать ему оглядываться назад и направиться к будущему, как корма корабля. Запереть его в каюте и спрятаться в настоящем. Она рукой прикрыла ему глаза – «ослепни», и накрыла его губы своими губами – «умолкни». Она хотела, чтобы у них не было ни прошлого, ни будущего, а только вечное «сейчас». Сейчас, Марк, мы живы…

Но, возможно, даже в минуты слабости он продолжал разговаривать с Цезарем? В тот вечер он с особенным наслаждением принуждал, унижал, подчинял ту женщину, которой они оба обладали: отныне тело Клеопатры – его единственная империя, и она слишком маленькая, чтобы ее с кем-то делить! Побежденный, он хочет победить – заставить Царицу признаться, что она никогда не испытывала наслаждения с Цезарем, что его поцелуи были пресными, как у монаха-вегетарианца, как у одного из этих набожных, от которых всегда разило репой.

– А вот это делал с тобой твой прежний любовник? Знал ли твой великий, что ты потаскушка? Шлюха, и целовать тебя нужно как шлюху!

Судно скрипело всеми своими рамами. Боги запрещали заниматься любовью на движущемся корабле, но она хотела, чтобы он забыл. Она говорила ему «мой повелитель», «еще», «только ты»…

В сексуальном плане древние были весьма «современны». Совершенно не пуритане! Так называемая «миссионерская поза» была для них большой редкостью. Что совсем не мешало каждому иметь свои табу и запреты. Впрочем, очень отличающиеся от наших: в их глазах бисексуальность была вполне нормальным явлением, и у римлян это слово не имело никакого особого смысла – «ну что, займемся любовью?». Не было ничего обыденнее и очаровательнее, чем педофилия; разрешались любые партнеры при условии, что мужчина сохранял «активную» роль. Однако даже речи не было о том, чтобы забавляться при свете (гасили лампу) или путать верх с низом: в их любовной гимнастике верх сообщался только с верхом, а низ только с низом. У «свободного мужчины» и достойной женщины чистота губ и языка были священны. Фелляция? Куннилингус? Эти слова пришли из латыни, согласна, как и «изнасилование» («я сейчас заткну тебе рот»), но все они были ругательствами. Кроме тех случаев, когда обращались к рабам. Или к куртизанкам. Или… к Клеопатре? Эта особа потеряла девственность не на брачном ложе. Муж обращался с ней как с любовницей. Могла ли она себя с этим поздравить? По крайней мере в тот вечер, потому что он был печален и потому что она была царицей, Клеопатра чувствовала себя счастливой оттого, что он воспринимал ее как проститутку – самую последнюю кокотку из района Велабр.

Он проснулся первым, не решаясь пошевелиться: пусть она спит, его длинноволосая супруга! Пусть она еще попутешествует вдали отсюда и пусть ничто в ее снах не напоминает о том, что они проиграли и что им конец. Пусть никогда в своих снах она не увидит их дрейфующие «крепости», изрешеченные огненными стрелами. Пусть никогда не услышит нечеловеческие вопли гребцов, заживо погребенных на нижних палубах пылающего корабля…

Якорь скользнул по дну: вероятно, это был Тенарон. Они приплыли. К единственному порту, который еще удерживался его войсками, – но надолго ли? Он нежно погладил руку своей жены, чтобы разбудить ее. Она открыла глаза, увидела его перед собой и сразу же осознала, где они и что произошло. Но как ни в чем не бывало она непринужденно продолжила незавершенный разговор:

– После твоего отъезда Сосию наверняка удастся укрыть оставшийся флот в глубине залива. И поскольку проход там контролирует твоя пехота…

– …то я смог бы перейти в наступление, не так ли? И прогнать Октавиана из его штаба – а почему бы и нет? Короче говоря, победить после поражения там, где я проиграл с самого начала… Призови своих богов, подари им свое золото, пообещай им свои волосы, только никуда больше не вмешивайся!

На пристани у малого форта стояла группа мужчин в кольчугах: это были те немногочисленные лейтенанты, которым, как и ему, удалось сбежать. Некоторые из них на более быстроходных судах сумели догнать его, несмотря на то что отправились намного позже египетского флота. Они ждали его вместе с командующим гарнизоном и обменивались новостями: покинутый Сосий действительно смог завести вглубь бухты уцелевшие корабли. Но для чего все это? Чтобы их можно было взять на абордаж? Бывший консул предпочел пойти на переговоры… Ступив ногой на твердую землю, Антоний узнал о предательстве своего адмирала и, ко всеобщему удивлению, одобрил его:

– Я рад, что хоть один мой друг смог спасти себе жизнь.

Ему сообщили, что пехота продолжала упрямо обороняться. И тогда он вспомнил испещренного шрамами нарбоннского декуриона, старика из пятого легиона, легиона Жаворонков, который несколько недель назад окликнул его:

– Нужно сражаться на земле, генерал! Неужели мои раны больше ничего не стоят? А? А наши мечи? Ты что же, плюешь на наши мечи? Тогда почему надеешься смыться? Этот чертов флот – ненадежная опора! Черт побери, пусть эти египетские задницы сражаются в море, а за нами оставь сушу, где мы, твои легионеры, – лучшие!

К несчастью, это оказалось не так уж просто: в бою на суше, в сражении в сомкнутом строю, где его войска действительно всегда были превосходны, противнику удавалось ускользать от него. Было невозможно выбить Октавиана с холма, на котором укрепилась его пехота: Антоний лично провел две кавалерийские атаки на этот холм, и оба раза был отброшен… Но если Канидий и его солдаты до сих пор держались, если они по-прежнему оборонялись, несмотря на возвращение флота и косившие ряды дизентерию, значит оставалась надежда. Тотчас же он велел гонцам передать Канидию приказ повернуть в сторону Македонии. О, не стоило строить иллюзии: сейчас, когда решена проблема с флотом, его бедные пехотинцы могли лишь попытаться обмануть армию Октавиана, следовавшую за ними по пятам! Этот сопляк теперь будет неотступно их преследовать…

Но по крайней мере они продвинутся к стране-союзнику, объяснял он молодому республиканцу Луцилию и сирийцу Алексасу, когда они устроились на постоялом дворе и стоя, по-солдатски, осушали кубки. Страна-союзник – это, конечно же, Греция, где Царицу любят так же, как и он; Царицу, род которой происходит от соратника Александра Великого – не самый простой в мире род! Разве в прошлом году Афины не оказали Клеопатре великие почести? Греция никогда не предаст их – ни его, ни ее, никогда! Все трое выпили за вечность Греции. Он согрелся, начал изливать душу и строить планы: в Греции Канидий, привыкший безбоязненно встречаться с кавказцами и прижимать армян, сможет легко провернуть отступление, не так ли? Путь из роз! Это совсем не похоже на его отступление из Парфии под снегопадом, под обстрелом лучников – голодные, окруженные неприветливыми местными жителями или совершенно одинокие! По сравнению с этим отступление через Грецию станет оздоровительной прогулкой. Почти удовольствием! В сентябре, во время сбора винограда… Он выпил.

– Разве я не прав, Луцилий? Скажи, я не прав? Греция никогда меня не предаст!

– Греция – нет. А греки?

Ну вот! Так и можно испортить удачно начавшийся день… Он умолк. Каждый раз, когда он пытался забыться в любви или в вине, его возвращали в реальность… Он прекрасно знал, что греки его предадут. Разве римляне не говорили: «Фальшивый, как грек»? Он любил ту Грецию, которой больше нет, и греков, давно уже погибших… Впрочем, греков того века можно извинить, так как для своей отрезанной от Египта армии Антоний был вынужден отнять у них все: зерно, деньги, рабов, вьючных животных и даже людей, горожан, которых под ударами плети заставляли носить грузы к полю боя. Полмиллиона ртов: сто тысяч легионеров, столько же дополнительных войск и уйма армий союзников, не говоря уже о слугах… Хуже, чем стая саранчи! Однажды Греция проклянет даже память о нем! Ему было стыдно. Ему стоило бы промолчать. Теперь. Если только… Если Канидий…

Ответ на посланное пехоте сообщение пришел быстрее, чем предполагалось: гонец Антония, поднимавшийся к холму, встретил спускавшегося гонца Канидия, который сообщил, что сухопутные войска сдались. После пяти дней тщетного ожидания своего дорогого командира – «император не сбежал, только не он! Это все ложь!» – солдаты перешли на сторону Октавиана. Без боя. Отпущенный своими войсками, Канидий вынужден был бежать и при первой же возможности планировал вернуться на Кипр. Октавиан начинал казнить пленных: кажется, он уже обезглавил двадцатилетнего Скрибония Куриона, сына Фульвии, пасынка Антония и сводного брата Антилла…

Император отошел в сторону, остановившись на небольшом пирсе; он смотрел на море, словно пытался разглядеть на востоке сине-белые скалы мыса Малея. «Кто увидит мыс Малея, тот попрощается со своим домом», – говорит греческая пословица. «Кто увидит мыс Малея…» Но Антоний не видел его: слезы застилали ему глаза. И плакал он не о себе; он оплакивал тех, кого повел за собой на верную смерть. Он стоял на краю Греции и на краю пирса, как стоял на носу «Антонии»: один над пустотой.

Из деликатности его офицеры остались позади. Даже его личные охранники – люди с горы Ливан – держались на расстоянии. Что касается Царицы, то она не показывалась, не осмеливаясь покинуть корабль с той ночи в Тенароне. Создавалось впечатление, что все, кто его любил, хотели облегчить ему последний жест… Но вдруг раздался грохот разошедшихся досок, и к нему подбежал старый евнух Мардион, протягивая осколок стекла – чтобы он вскрыл себе вены? Нет.

– Послание от Царицы, господин, прочти!

Письмо на осколке флакона? И тут, несмотря на свою горечь, Антоний улыбнулся: эта женщина в самом деле была сумасшедшей! Падая в пропасть, она еще насмехалась над противником. Октавиан распустил в Риме слухи, что она писала своему любовнику только на стеклянных плитках – как будто это было проще, чем на египетском папирусе высшего качества! И она решила воплотить эту легенду буквально: шилом нацарапала на осколке несколько слов. И что же написала эта безумная? Буквы было сложно разобрать, для этого пришлось повертеть стеклышко на свету. Наконец он различил слово «тебе» – и моментально прочел все остальное: «Наперекор тебе с тобой». Он тотчас же отвернулся, чтобы скрыть слезы, на этот раз от радости. «Наперекор тебе с тобой» – значит, она никогда его не бросит, он никогда ее не оставит, и они уйдут вместе. «Наперекор тебе с тобой» – это как колыбельная песня няни, когда он болел. Он жаждал одного: не страдать больше и убаюкаться в ее руках… Черт возьми, он стал сентиментальным, словно девственница, после того как потерял девятнадцать легионов! Понемногу он взял себя в руки, придал лицу соответствующее выражение и медленным шагом вернулся к соратникам. В течение еще нескольких часов он будет самим собой: человеком, который на протяжении десяти лет создавал и менял азиатские монархии и правил от Кавказа до Евфрата, правил самой огромной Восточной империей со времен Александра Великого…

Он спокойно велел всем подойти к одному из кораблей, на котором хранились военные трофеи (в Акциуме его флоту едва удалось совершить этот маневр – спасти сокровища). Победитель Октавиан не найдет ни одной монеты – сможет ли он и дальше платить солдатам обещаниями?

Несмотря на протесты, император организовывал офицерам побег. Вынимал из казны мешки с золотом, сам наполнял драгоценностями их сумки:

– Возьми еще эту гравированную инталию и маленькую камею. Говорю же, бери! Этот крошечный предмет стоит больших денег. Идеально, когда нужно спрятать ценность. Ты купишь себе перевозчиков…

Он вручил им сопроводительные письма для греков-союзников и для своего комиссара в Коринфе – если, конечно, он еще оставался там комиссаром и Октавиан не достиг восточного берега полуострова! Все плакали, и на этот раз он их успокаивал. Они обнялись в последний раз, и вскоре египетская эскадра подняла якоря.

МАГАЗИН СУВЕНИРОВ

Каталог, публичный аукцион, серебряные украшения, Друо-Ришелье:

…66. Лот состоит из трех пар сережек в виде подвесок, украшенных натуральным жемчугом сферической формы. Золото, перламутр, гранат. Эллинистическое искусство.

Высота: от 3.1 до 4.9 см 3 400/3 500

…67. Лот состоит из четырех гравированных инталий (нефрит, агат и сердолик), изображающих сфинкса, крылатую Победу, феникса и систры Исиды. Золото. Красное окисление. Египет, эпоха Птолемеев.

4 000/4 200

Глава 23

Цезарион был встревожен. Он беспокоился уже несколько недель, с тех пор как перестал получать известия и понял, что партии зерна больше не поступали: с момента открытия навигации из всех торговых кораблей с грузом, отправляющихся в Грецию, максимум четверть возвращалась в Александрию; необязательно быть магом, чтобы догадаться, что остальные пошли ко дну!

– Возможно, из-за шторма? – осторожно предположил диоисет, исполняющий обязанности главного министра-казначея. – Летние бури иногда относят суда на рифы Тенарона или мыса Малея…

Молодой фараон отнесся к этому замечанию скептически. Он лишь надеялся, что все отправляемые им корабли были потоплены только после того, как доставили груз. Иначе…

По правде говоря, трудности и предательства начались еще в Самосе. Сначала Цезарион получал вести дважды в неделю. Именно так он узнал о переходе на сторону неприятеля бывшего консула Планка и его племянника Тиция, которые ночью сели на судно и отправились в Италию. «Разумеется, – писала Царица, – для императора тяжело было потерять старого товарища, но что касается меня, то я не сержусь. Этот льстец, этот комедиант Мунаций Планк, всегда готовый угождать, изображая себя паяцем на наших пиршествах, перестал забавлять меня после нашего приезда на остров. Марк тогда рассердился на меня… Однажды вечером, когда Планк проявил себя истинным сенатором, каким он и является, я при всех заявила ему, что его язык годится только для того, чтобы чистить подошвы и подтирать задницы. Кажется, ему не понравилась моя шутка… Скатертью дорога!»

Цезарион сожалел, что общение с солдатами сделало Царицу такой грубой; в остальном же он не придавал значения ее поступкам, ведь с самого детства смотрел на все события ее глазами – если мать была довольна, он тоже был доволен. Или пытался таковым казаться…

К несчастью, предательство Планка повлекло за собой серьезные последствия, так как перебежчик донес Октавиану о существовании завещания Антония. Этот весельчак и балагур три года назад в Риме лично передал этот документ на хранение весталкам; Антоний надиктовал его как раз перед вторым походом на Армению и, как настоящий римский патриций, сдал запечатанный свиток под покров храма Весты. Проинформированный Планком-шутом, Планком-предателем, Октавиан совершил беспрецедентный, незаконный и святотатственный поступок: потребовал у великой Весты отдать ему завещание живого человека! В то время это было более шокирующим, чем осквернить могилу. Затем, взломав печать, прочел в Сенате выдержки из документа, умолчав о его дате. Это было завещание, согласно которому все царство делилось между детьми Клеопатры, а также подтверждалось происхождение Цезариона. Антоний, казалось, бросил вызов римскому народу, устроив «Праздник Дарения» в Александрии, который Сенат никогда не ратифицировал. Стали даже утверждать, что недостойный отец лишил наследства своих дочерей от Октавии! Словом, Октавиан наделал много шума вокруг этого завещания, которое на самом деле содержало только одно необычное условие: если Антоний умрет в бою, то его тело следовало немедленно отправить в Александрию, где и должна была состояться церемония погребения. «В Египет? – загудел народ. – К этой ведьме? Он хочет сделать из Александрии новую столицу мира? Он предал нас! Смерть египтянке!»

Царица поведала старшему сыну, что этот скандал произвел большое впечатление на Антония: он не мог высказать свои возражения, сообщить, что Октавиан пометил более поздним числом давние события и исказил его намерения. У него больше не было ни друзей, ни связей в Риме… А впрочем, что он мог бы сказать? А? Между нами говоря?.. Сегодня историки задаются вопросом, чем можно объяснить так явно выраженную после поражения потребность Марка Антония умереть вместе с Клеопатрой… Уже давно было очевидно, что он имел твердое намерение сохранить и козу, и капусту (выждать, чья возьмет), поддержать равновесие между Римом и Александрией, Клеопатрой и Октавией. Но как порядочный человек, он был не вправе плутовать с потусторонним миром.

Так был решен вопрос об условности римского брака и о защите Октавии. На нарушение тайны своего завещания он ответил письмом, которого Клеопатра ждала целых девять лет: «Собирай свои вещи».

«Собирай свои вещи», – написал он своей римской супруге, которая тотчас же покинула дворец вместе с шестью детьми.

Клеопатра была удовлетворена. Цезарион тоже. Только по другим причинам: из завещания он узнал, что Антоний не собирался его устранять, поскольку предполагал, что умрет раньше Цезариона, и в данном документе подтвердил его власть над Египтом и право на управление Римом. Неужели муж его матери отдавал ему собственную жизнь? А не своим детям?

Сначала мальчик удивился, затем испытал чувство облегчения, которое, в свою очередь, вызвало у него недоумение. Неужели в глубине души он все-таки хотел убить своих братьев? Он решил навестить трех «младшеньких», и это было как раз в тот день, когда он попытался убедить Селену открыть глаза на красоту окружающего мира.

– Скажи, – за ужином обратился к нему Антилл, – ты серьезно думаешь жениться на моей сестре?

– Серьезно, – ответил Цезарион. – Я в самом деле на ней женюсь.

– Заметь, она ведь в некотором роде необычная. Не глупая, просто слегка чудаковатая. Для царицы это допустимо… Но для женщины!

Антилл хвастал тем, что в свои четырнадцать лет уже переспал с двумя служанками, что было вполне возможно. А Цезарион, хоть и был старше, еще ни с кем не «спал». Мало того, когда начинали заговаривать о подобных вещах, он покрывался густым румянцем и после этого два дня ходил сердитым. Он резко ответил:

– Конечно, она еще девчонка. И женюсь я на ней не раньше чем через пять или шесть лет… Если к тому времени буду жив!

– В каком смысле? Неужто ты решил покончить жизнь самоубийством?

– Антилл, не притворяйся дурачком: история с завещанием, развод твоего отца, последняя речь Октавиана – ведь это война! Это тебе не стычка в Армении. Война с Римом!

– И что? Думаешь, мой отец не способен ее выиграть? Человек, который командует всей Азией!..

«Из-за завещания или нет, но война неизбежна, – уверяла Клеопатра в последнем письме из Самоса. – Мы можем только тянуть время». И Рим в самом деле объявил войну, но не Антонию, а правительнице Египта.

– Гражданское противостояние неминуемо, – заявил Октавиан в Сенате. – Римляне, я, как и вы, не переношу эти братоубийственные войны, уничтожившие столько наших семей! Речь идет о последнем сражении против монархии!

– Лицемер до мозга костей! – заключила Царица, чей словарный запас все больше пополнялся солдафонскими словечками.

Именно тогда войска восточной армии ушли из Самоса в Афины, затем из Афин в Патрас, а из Патраса в Акциум, вверх к Балканам.

Поначалу Цезариона ставили в известность регулярно. На борту кораблей с продовольствием, курсирующих между Египтом и Грецией, мать отправляла гонцов, которые обо всем ему сообщали. Чаще всего это были отличные новости. То есть официальные: эти люди выполняли свою задачу… Однако поскольку читать между строк было сложнее, чем выведать правду у нарочного, Цезариону удавалось составить себе некоторое представление о ситуации.

Чтобы не вызывать подозрений, он расспрашивал посыльных о своей матери, о здоровье то одних, то других и как бы невзначай бросал вопрос:

– А такой-то как поживает?

– Очень хорошо, господин, он устроил большой пир для афинской молодежи.

– А тот, другой?

– В последнее время он больше не участвует в собраниях штаба. Он болен…

– Стало быть, в армии эпидемия?

– О да, господин! Многие страдают лихорадкой.

На протяжении нескольких месяцев, употребляя все имена, которые смог вспомнить, Цезарион узнал о болезнях, косящих ряды солдат, и, хуже того, о целой серии измен:

– А Силаний?

– Сбежал, господин. Этот трус перешел к врагу!

– А Геминий?

– Вернулся в Рим. Он заявил, что окружение императора слишком много пьет. Как будто бокал вина может причинить вред хорошему солдату! В особенности когда вода пахнет гнилью, как в этом местечке!

Многие римляне из армии Антония дезертировали. И с весны Цезарион ясно видел, словно сам там находился, как цари-союзники один за другим отказывались от дальнейших действий: одни были преданы, другие убиты, заняв непригодные для обороны позиции, третьи сочли за возможное сменить поле боя.

– А Богуд, царь Мавретании? Как ведет себя Богуд?

– Он больше никак себя не ведет, мой господин, он мертв. Вражеский адмирал смог взять его в плен.

– А Аминтас, царь Галатии?

– О, не говори мне о нем! Улучив момент, когда император атаковал укрепления Октавиана, он смылся со всеми своими лучниками! Прихватив заодно и царя Пафлагонии! Люди, всем обязанные нашему императору, который сделал их царями! Но они нам и не нужны: эти азиаты – все до одного – никудышные солдаты…

– А скажи мне, как наш бравый Таркондимон, суверен Верхней Силиции?

– Убит в бою, господин. Стоя во главе своей кавалерии, он сражался с кавалерией Октавиана. А знаешь ли ты, кто теперь командует октавианской кавалерией? Марк Тиций, один из наших перебежчиков, племянник этого мерзавца Планка!

Это была странная война: армии стояли друг напротив друга, укрепляли свои позиции за крепостными стенами или в глубине залива и проводили только непродолжительные вялые стычки, пребывая в непрерывном ожидании.

Бесспорным было одно: люди очень страдали. По крайней мере пехота Антония, которая, по всей видимости, стояла неподалеку от лагуны с вредными для здоровья миазмами. А с наступлением лета возрастал риск того, что ситуация ухудшится еще больше. Боевой дух войск? Его почти не осталось. В штабе дышали зловонным воздухом, но это объяснялось не только соседством с лагуной:

– А что Ямблик? Ты не приносил мне известий о принце Ямблике из династии Эмес.

– Император отрубил ему голову. Оказалось, что он собирался предать его… Ямблика казнили одновременно с сенатором Квинтом Постумием. Говорят, что они были в сговоре.

В следующий раз, когда корабли и вестники уже стали редкостью (как и где на них нападали?), Цезарион спросил:

– Мне бы очень хотелось узнать, друг мой, что стало со стариком Главком, врачом матери?

– Умер, мой господин.

– Умер? Но от чего?

– Э-э… От казни, – смущенно проговорился солдат.

Цезарион тотчас же догадался, что речь шла о заговоре: Главк посоветовал римлянам бежать, поскольку его хозяйка угрожала их убить; он говорил, что Царица дала ему задание приготовить яд для всех, кто противился ее воле. Вот почему даже Делий, постоянный легат Антония и один из самых давних друзей их четы, стал отказываться от еды.

– И тогда твоя выдающаяся мать пришла в ярость и приказала убить коварного врача.

Казалось, что гонец верил в историю, которую рассказывал. Конечно, это было сумасбродством! Но Цезариону подобные сумасбродства говорили о многом, особенно об атмосфере, царящей в Акциуме… Он беспокоился. В первую очередь о здоровье матери.

– Она ест и пьет как обычно, – заверил его последний вестник, которому удалось проскользнуть. – Она повсюду следует за императором и просила сообщить тебе, что сделала себе противомоскитную сетку.

Противомоскитную сетку? А, в этом была вся она! Всегда прагматичная – и всегда оптимистка. Жаль, что нельзя спрятать под купол всю армию! Но даже если москиты Акциума наносили солдатам больше ран, чем вражеские стрелы, и вредили моральному духу армии, тем не менее они не были причиной его тревоги: сейчас его заботило снабжение армии продовольствием. Склады Александрии ломились от нильского зерна, ведь из-за нехватки кораблей его невозможно было отправлять; очевидно, армия Антония больше не контролировала морские пути. Что станет с войсками, находившимися в горах Эпира, на севере Греции, когда они почувствуют нехватку провианта? К тому же через месяц прекратится навигация! Как больные, голодные, измученные люди продержатся еще полгода в ухудшающейся с каждым днем ситуации? Они должны были наступать! Сейчас! Выйти из чащи. Убить или погибнуть. Но покончить с этим. Как можно скорее…

Вдруг со стороны Фароса донесся громкий крик, прокатившийся по пристаням всех портов, а затем и по всему городу:

– Вот они! Вот они!

Цезарион выбежал из Нового дворца и как был, без плаща, запрыгнул в одну из царских галер, которые курсировали между Антиродосом и континентом:

– В Царский порт, быстрее!

Он стоял на маленьком судне, вглядываясь в море, но ничего не мог различить. Перед ним и позади него пристани и плотина были черными от толп людей; принялись играть импровизированные оркестры. Между двумя возгласами «Да здравствует Царица!» и «Наши победили!» слышался звон кимвал и рев раковин на террасе маяка, а один мужчина трубил в букцин: ему наверняка было видно флот. В толпе стали появляться красные точки: это были туники легионеров, отряд которых стоял неподалеку от Александрии.

Маленькая галера Цезариона прошла между башнями Царского порта, и юноша наконец заметил первый корабль, квинкверему, обшивные доски и тросы которой были украшены золотыми гирляндами, а длинные огненные орифламмы свисали с рукояток весел. Когда корабль на веслах пересек узкий проход между маленьким островом Фарос и рифами мыса Локиас, жители Александрии на мгновение умолкли, и с моря донеслось эхо пеана, гимна в честь Аполлона: это на корабле пели моряки. На горизонте показывались все новые мачты, и каждое появление поднимало волну приветственных возгласов: «Антоний автократор!», «Клеопатра победительница!» В выкриках ликующей толпы эти слова смешивались с дионисийским «Эвоэ!»[127], свистом, цоканьем языком, «Ю-ю!»[128] и непрекращающимся грохотом эфиопских барабанов. Но даже с высоты крыш до сих пор нельзя было увидеть царскую «Антонию» – огромный корабль с пурпурными парусами. Это было даже к лучшему: отсрочка поможет лучше приготовиться, и в Царском порту Цезарион бросился к первому часовому:

– Пусть пошлют за принцами!

– Их предупредили, Сын Солнца, они придут.

По мере того как колонны кораблей заходили в Большой порт, огибая Синий дворец, они занимали позиции по обе стороны частного порта, но не причаливали: их поднятые весла создавали почетный коридор для адмиральского корабля. Когда, наконец, появилась и подошла к пристани «Антония», маленькие принцы были по росту построены у подножия крепостной стены, под пылким и внимательным взглядом прецептора Николая. На палубе фанфары играли военный гимн, и волосы всех моряков были смочены духами. Выглядя как никогда царственно, с двойной короной на голове и изумрудным кабошоном[129] на шее, Клеопатра медленной поступью сошла на берег в сопровождении отряда стражников. Когда Цезарион встал перед ней и с почтением поклонился, она раскинула руки и обняла его, как это делают солдаты, прошептав ему на ухо:

– Ты еще больше вырос! И так изменился! Ты похож на своего отца. Как же ты на него похож! Мне тебя очень не хватало…

Диоисет, в свою очередь, низко поклонился Царице, но едва он коснулся лбом земли, как четверо кельтских стражников бросились на него и потащили в конец пристани, не обращая внимания на его крики, напоминающие визг зарезаемого кабана. Впрочем, судя по последовавшим бульканьям, ему как раз и перерезали глотку…

Секретарь Царицы Диомед подошел к главнокомандующему египетским легионом и протянул ему дощечку с записями:

– Всех из этого списка немедленно казнить!

Отпустив плечо сына, Клеопатра повернулась к офицеру:

– Убей также оставшихся в живых пленников, царя Армении и его детей. Кроме самого младшего, Тиграна: он еще может мне пригодиться… Что касается расстроивших меня номархов, то их список ты получишь до наступления ночи. – Затем с улыбкой, ясной, словно погожее утро, она сказала александрийскому военачальнику радостным голосом:

– Раздай вино всем моим подданным! Самое лучшее, и всем! В честь победителя Антония…

– А для моряков, госпожа? – рискнул трусливый евнух.

– Мои солдаты подождут до завтра или послезавтра, то есть до прибытия императора и римского флота. До этого они останутся на борту.

Продолжая говорить, она прошла мимо замерших и молчаливых детей, напуганных воплями диоисета и жестокостью стражников; они с удовольствием спрятались бы за той стеной, возле которой их поставили. Темноволосая Иотапа прижалась к такой же темноволосой Селене, с которой они были одинакового роста, и дрожала с ног до головы. Селена держала в руке наспех сорванную в саду розу (это была идея Диотелеса: все матери любят цветы), собравшись с духом, она сделала шаг вперед, поклонилась и с опущенными глазами протянула нелепую розу. Царица остановилась перед увядшим цветком с таким удивлением, словно ей перегородил дорогу эскадрон.

– А… Это мило, да-да… – Затем, вежливо улыбаясь ребенку (улыбкой для официальных приемов), она произнесла длинную фразу, из которой Селена не поняла ни слова: это был не греческий язык; может быть, латынь? Встретившись взглядом с Иотапой, она поняла: Царица только что говорила с ней на мидийском языке! С ней, со своей дочерью! Клеопатра приняла ее за иностранную принцессу…

Глава 24

Космополиты, полиглоты, последователи синкретических религий, Марк Антоний и Клеопатра шли впереди своего времени. Или очень запаздывали. И в той политической ситуации это было слишком заметно. Пассеизм[130] считался неким идеалом античного мира: остановить падение и снова найти «золотой век», следуя и подражая древним, которые, согласно истории, были на короткой ноге с богами, – вот в чем состоял прогресс. Во времена, когда Рим был как никогда римским, захватывая своих соседей и уничтожая их, два любовника, для которых прогресс заключался в обращении к ценностям прошлого, мечтали о воплощении замысла Александра Великого. Открытая империя, простирающаяся до таинственной Страны шелка, мировое государство, в котором будет происходить не порабощение одних другими, а смешение – народов, обычаев, верований; не присоединение стран, а открытие границ: «Единственная родина – это мир, в котором мы живем». Мир, Ойкумена, в прямом смысле «общий дом»… Антоний начал воплощать эту давнюю мечту. От имени римской державы, которая умела только пожирать захваченные земли, он осмелился приумножить протекторат, царства друзей и союзников, которым он выбрал принцев среди знатных коренных семей. Греко-римская сверхдержава с поместными царями – божественными, а под их властью – небольшие вассальные государства с собственными суверенами, деньгами, законами и, вполне возможно, римскими легионами, находящимися на их территории под командованием Рима. Общий дом…

И он, и Клеопатра с самого детства много путешествовали и не представляли себе другого универсального языка, помимо греческого, хотя спокойно воспринимали чужие обычаи, манеру поведения и просто наслаждались тамошней жизнью, не гнушаясь при случае кое-чему поучиться.

– Слушай, бельгийские племена так не поступают, – констатировал Антоний, который сражался от Атлантики до Каспийского моря и от Черного моря до Красного. Или же:

– А у варваров с Кавказа я видел совершенно обратное.

Опираясь на толкования первых Птолемеев и служителей Исиды, Клеопатра уверяла, что все народы почитают одну и ту же богиню, плодовитую Мать и Спасительницу, называя ее разными именами; что Зевс, Серапис, Мазда и Баал – названия одного и того же небесного владыки; что Осирис, Адонис, Апис и Дионис – это тоже одно божество, смертный, восторжествовавший над смертью.

И эти двое будут разбиты человеком, который никогда не вылезал из своей дыры? Тип, который кроме Италии знал только Далмацию – ее противоположный берег! Узколобый, говорящий исключительно по-латыни, он считал, что Тибр – самая большая река в мире! Луцилий был этим поражен: с того момента, как римский флот покинул мыс Тенарон и направился к Кирене, молодой республиканец, севший на корабль Антония, не прекращал искать происходящим событиям не военное объяснение (оно ему было известно), а божественное обоснование. Чего хотели боги? Именно этот вопрос он желал бы задать греческим философам Аристократу и Филострату, которые снова входили в состав войска Антония после побега римских сенаторов. Но Филострат вернулся вместе с Царицей, а Аристократ находился в тылу.

«Чего хотели боги?» Луцилий постоянно задавал себе этот вопрос в те долгие часы, которые проводил в командирской каюте адмиральского корабля у изголовья больного и отчаявшегося императора: генерал страдал от лихорадки, уверенный, что его свалила с ног гнилая вода, которую они пили на берегу. Теперь он употреблял только неразбавленное вино и беспрестанно переходил от горячки к опьянению, от депрессии к возбуждению.

– Ах, Луцилий, – говорил он, проснувшись, – ты все-таки меня не предал? Ты все еще здесь, друг мой? Нет, «мой лучший недруг»… А, Луцилий? Мой самый дорогой враг!

Эта шутка возникла в день их встречи. Шутка, которая напоминала обоим весьма необычные обстоятельства их встречи, когда Антоний произнес, обнаружив этого смелого пленного:

– Солдаты, пытаясь найти врага, вы привели мне друга!

Это произошло во время битвы в Филиппах, десять лет назад, когда Марк Антоний победил Брута и Кассия, убивших Цезаря республиканцев, – говорят, что это было самое большое сражение в истории, потому что в плен попало больше двухсот тысяч солдат. В то время Антоний был великолепным и непобедимым и, когда он шел по полю битвы впереди кавалерии, Кассий покончил жизнь самоубийством, а Брут сбежал.

Поскольку за беглецом отправился отряд из наемных галльских войск, молодой Луцилий подошел к ним и сказал, что он и есть тот самый человек, которого им велено искать. Таким образом он хотел выиграть время для своего командира. На Луцилии были богато украшенные латы и красный плащ, к тому же галлы никогда не видели в лицо вражеских военачальников, поэтому под звуки труб они привели пленника в штаб. Предупрежденный о добыче Антоний очень удивился, узнав, что его противник сдался, да к тому же наемным войскам! Затем, с первого взгляда обнаружив подлог, он собирался было вспылить, когда Луцилий заговорил:

– Никто не возьмет Брута живым. Что касается меня, то я обманул твоих солдат и готов принять кару.

Разъяренные галлы уже ринулись было поставить пленника на колени и отрубить ему голову, но Антоний остановил их:

– Спокойно, товарищи! Я понимаю вашу ярость. Но вы не могли добыть лучший трофей: пытаясь найти врага, вы привели мне друга. Я убил бы Брута, вы это знаете. Но я хочу, чтобы такие храбрецы, как этот парень, жили вечно! – И он обнял пленника.

С того дня Луцилий, словно пес, следовал за своим хозяином; его жизнь больше ему не принадлежала: теперь ею владел спасший его Антоний.

Потихоньку, с осторожностью кормилицы, Луцилий приподнял голову императора, чтобы напоить его. Это путешествие никогда не закончится! В таком случае следовало бы поскорее прибрать к рукам киренские легионы. Без гребцов флотилия будет стоять, ведь к берегам Африки они идут на веслах… Как в этих условиях можно было надеяться опередить посыльных Октавиана и успеть объяснить войскам поражение при Акциуме, чтобы предупредить их предательство?

Двумя днями ранее, когда сильный западный ветер то и дело относил их в сторону Греции, император производил точный подсчет своих резервов:

– Одиннадцать легионов. Чтобы спасти Египет, я могу рассчитывать на одиннадцать легионов. Три из них в дельте Нила. Четыре в Сирии; их я перемещу ближе к Иудее: с помощью войск моего друга Ирода они защитят восточную границу, как раз в Газа и Аскалоне, и я смогу защищать стены Пелусия!.. С ливийской стороны у меня по-прежнему стоят четыре легиона: когда высажусь в Кирене, поставлю на египетский аванпост лучший состав и укреплю оборону – на случай, если этой тряпке захочется послать против меня свою африканскую армию! Что касается самого берега, то флота Царицы хватит, чтобы его отстоять, ведь речь идет о защите двух портов, Паратониона и Александрии, а все остальное неприступно… Ну, Октавиан, держись, шельмец, я еще не сказал своего последнего слова!

Но как только начиналась лихорадка, главнокомандующий впадал в уныние:

– Луцилий, надо было меня оставить на Тенароне. Как ты теперь убежишь? В Греции римлянин еще может потеряться. Но в Египте! Ведь за местного жителя ты не сойдешь! И никакого выхода: со всех сторон простирается пустыня и нет другой дороги, кроме той, по которой пойдет армия Октавиана. Она возьмет нас в клещи, бедный мой друг. В клещи… Слушай, я дам тебе одну из своих трирем. Как только подойдем к берегу, постарайся добраться до Финикии. Беги от меня, Луцилий. Это твой последний шанс. Ты молод, спасай свою жизнь!

– Генерал, у меня нет другой жизни, чем та, которую ты мне подарил. Благодаря твоей доброте я украл у судьбы десять лет, и этого уже достаточно… Побереги силы, отдохни.

Когда Антоний уснул, опьяненный вином и жаром, Луцилий снова вернулся в воспоминаниях к тому моменту десятилетней давности, когда мстящие за Цезаря нашли наконец тело Брута. Разбитый в Филиппах и вынужденный бежать, республиканец бросился на свой меч; его тело обнаружили в небольшом лесу на обрыве, на берегу реки. Все, что осталось от предводителя и патриция, – только ужасно грязное тело в разорванной тунике… Октавиан приказал отрезать голову Брута, чтобы продемонстрировать ее в Риме, и тогда взволнованный Марк Антоний вытащил из собственного багажа самый красивый пурпурный плащ, завернул в него останки и отправил их своему зятю в Катон, для погребальной церемонии.

– Это был смелый человек, – признал он. – Его самоубийство стирает все преступления, даже убийство моего брата Гая.

По отношению к «заговорщикам мартовских ид»[131] и их сторонникам император Востока зачастую вел себя милосердно; даже пленные друзья Луцилия, шедшие друг за другом перед главами цезарианской коалиции, приветствовали Антония и плевали к ногам Октавиана: все знали, что племянник Цезаря любил жестокие игры, и когда в его руки попадались противники, он забавлялся с ними, как египетский кот.

Последнее доказательство своего великодушия (или самоуверенности?) Антоний продемонстрировал накануне сражения при Акциуме. Когда ему сообщили о еще одном предательстве, на этот раз бывшего консула и друга Домиция Барбароссы, который в последний момент перешел на сторону противника – поплыл на лодке в полном одиночестве, даже не взяв с собой вещи, – он сказал:

– Смотрите, он забыл свой багаж. Одежду, покрывала, рабов… Бедный Домиций! Как он это перенесет, тем более в таком плохом состоянии! Пусть ему все это доставят! Откройте линии обороны и пропустите состав с его экипажем!

О, Луцилию, конечно, приходилось видеть императора раздраженным и несправедливым. Но он знал, что Антоний не был способен ни на коварство, ни на хладнокровную месть, ни, впрочем, – что было его слабой стороной – на стратегически выверенные долгосрочные планы. Это был импульсивный человек, поступающий инстинктивно, следуя порыву.

Чего молодой республиканец не мог сказать о Царице. Наверное, потому, что вообще побаивался всех цариц и царей… Между ним и самим фактом того, что она могла отравить приближенных Антония, посмевших ей противоречить (как, например, Делия), существовала пропасть! В последние месяцы Луцилий ничего не понял в возникших слухах об отравлениях, которые якобы осуществлял врач Главк. Какая муха укусила этого почтенного человека? Бесспорно, по приказу хозяйки он изучил все благовония и яды, но, ради Зевса, зачем было сообщать об этом сейчас? Для каких политических целей? Или ради финансовой выгоды? Возможно, это был момент безумия, в результате которого и поползли злые слухи.

Как бы то ни было, старик стал странным: целыми днями смотрел на звезды и собирал знаки.

– А ты знаешь, – по секрету сообщил он Луцилию, – знаешь, что я узнал? Когда наш император жил в Риме, он, как и его брат, выращивал бойцовских петухов – и вот петухи Октавиана всегда побеждали петухов Антония! Разве это не предзнаменование?

Или:

– Шесть лет назад на мосту в Зевгме император и Царица, смеясь, спели друг другу из «Персов», а потом выпили за мертвых моряков и за здоровье утонувших с острова Саламин – и теперь они хотят вести бой в море? В море? Сумасшедшие! Боги хотят стереть их в порошок…

Главк определял поражение армии и конец династии по словам поэтов, по форме облаков, по запаху огня, по ночным звукам. Зная о том, что предстоят предательства, неужели он думал, что сможет помешать тому, чего так боялся? Часто мы встречаем свою судьбу на тех дорогах, которых избегаем… Но одно было точно: провидец не увидел свою смерть.

Марк Антоний проснулся. Наполовину. Он метался и бредил. Его тело находилось в узкой каюте стоящего судна, но разум бродил по черным степям Аида… Он стал говорить о жутком запахе, о невыносимом зловонии. Это река Стикс[132] или гниющая крыса? Луцилий, который ничего не чувствовал, предложил ему вина, которое он оттолкнул и пролил:

– Посмотри на эту кровь, кровь на мне! Ты ранен? Нет? Значит, это моя кровь?

Луцилий приказал рабам сменить испачканную тунику Антония и попытался его успокоить. Но сразу же после этого услышал:

– Иди прочь! Я воняю дерьмом! Я пробил себе кишечник, убирайся… Нет, ради бога, не уходи, иностранец! Помоги мне, помоги мне покончить с собой, как настоящий римлянин! Достань меч из моей раны и отруби мне голову!

Молодой адъютант натер императора духами и приказал рабам обыскать комнату в поисках крысы. Безрезультатно. Антоний по-прежнему жаловался на запах. Жар усилился, тело горело. И эту горячку заливало фалернское вино – видели вы когда-нибудь, как вином поливают горячие угли?.. Впрочем, ему это пойло казалось вполне сносным; он постоянно твердил, что у него гадкий привкус во рту и странный запах – ила, сточной трубы и даже лягушки! Нет, не лягушки: он говорил о жабе, о зловонии мертвой жабы.

– Это невыносимо, – стонал он. – Повсюду жаба!

Он сбросил с себя одеяло, попытался стянуть одежду и попросил Луцилия склониться к нему:

– Ты чувствуешь? Я воняю мертвой жабой. Меня отравили! Посмотри, какой у меня белый надутый живот….

Затем он вдруг разом сник и провалился в беспамятство. Пользуясь случаем, Луцилий снова обошел каюту, где потолки были настолько низкими, что приходилось наклоняться. Он принюхивался, долго и старательно пытаясь различить запахи, но кроме духов ощущал только запах дыма – горящих кораблей и жареной плоти. Это был единственный запах, который неотступно преследовал Луцилия, – запах Акциума…

Театральный персонаж: после того как благодаря Селене я открыла для себя Марка Антония, я воспринимаю его шекспировским героем – разве Шекспир не сделал его главным героем двух своих трагедий? В одной блистает молодой Антоний, великолепный оратор и завоеватель, сильный по природе и непобедимый, как солнце; в другой описан его закат после поражения при Акциуме, после унижений последних лет, где он предстает с влажным от печали и алкоголя взглядом. Однако ни у кого нет ни малейшего представления о внешности Антония: Октавиан уничтожил все его портреты… Известно только то, что он был «потрясающе красив». В двадцать лет подобная красота приравнивается к титулу; в сорок лет жизнь требует совершенно других гарантий для подтверждения доверия.

Если в Антонии и было что-то шекспировское, то это – боязнь невозможности вернуть долг, все возрастающее сомнение в своей законности: ведь его отец, «духовный отец», Цезарь, был великолепен. Особенно Антония угнетало, что тот умер, ничего не завещав своему преданному «сыну», умер, не передав ему власть. Отсюда у императора Востока эта политическая нерешительность и неуверенность, которая усиливалась по мере приближения важного момента. Отсюда же эти мучительные страдания и колебания между противоположными стремлениями: власть или счастье? Война или мир? Стойкость или бегство? В Гамлете было что-то от Фальстафа. Он любил жизнь, любил ее до конца, его тело было полно желаний, но разум искал выход. Все чаще и чаще в нем угадывалось желание покинуть пир.

Как только отступала лихорадка, мысли Марка Антония возвращались в прежнее русло, но были далеко не оптимистичными. Но ведь он никогда не питал иллюзий: политика пожирает людей, а в Риме, прежде чем съесть, она режет их как кур. В книгах по истории, которые ему читала мать, говорилось о «золотом веке» Республики, о времени, когда жизнь римлян подвергалась опасности только извне, когда знатные патриции погибали жестокой смертью исключительно в сражении: против албанцев, галлов, карфагенян… За последнее столетие нравы изменились: кланы и семьи истребляли друг друга. Как сардские разбойники. Его род служил прекрасным примером того, какую цену нужно платить за власть: дед по отцу, известный оратор Демосфен Латинский, был обезглавлен наемными убийцами Мария, и его голова была выставлена на Форуме, на трибуне для торжественных речей. Его дед по матери, консул, также был убит. И отец Антония не избежал злого рока, умерев молодым; однако второй муж его матери, потомок прославленных Корнелиев, прекрасный сенатор, воспитавший его, также был уничтожен… Великие живут хорошо, это точно, только мало! Молодость? Побоище. Он посмотрел на преданного друга Луцилия и вдруг спросил:

– Где дети?

Адъютант растерялся. Едва он понадеялся, что генерал выздоравливает, как тот снова начал бредить.

– Дети? Так они в Александрии, там, где ты их оставил, – ответил Луцилий, протягивая кубок с водой.

– Нет, мои близнецы…

– Клянусь тебе, генерал, что они в Египте, вместе со своим старшим братом.

– Да я говорю не об Александре и Селене! Я тебя спрашиваю, где те близнецы, которых я купил. Ненастоящие близнецы, те миленькие малыши…

– А, дети из Самоса? Их посадили на судно с твоей посудой. На корабль, который захватили пираты…

Император помрачнел:

– Жаль. Эти скоты погубят их! И даже не узнают, что они стоят двести тысяч сестерциев. Пустая трата денег! Эти парнишки были красивыми, не правда ли? Бедные воробышки! Думаешь, их убьют?

– Может быть, и нет. По крайней мере не сразу и не по их воле…

– Помолимся, чтобы их хотя бы не разлучали. Живых или мертвых. Пусть оставят их вместе!

Царица ходила взад и вперед, как пантера в клетке:

– Ты и представить себе не можешь, какую клевету обо мне распространили римляне! Они придумали удивительную пропаганду! Последнее время они присылали нашим солдатам сообщения, обернутые вокруг стрелы! Прямо в лагерь!

Цезарион уже забыл, до какой степени она может быть неудержимой. На публике – сдержанной, но наедине с мужем или старшим сыном – говорливой и пылкой. В любом случае его совершенно не тронуло сообщение о поражении, о котором она рассказала ему прямо, без обиняков, приводя точные цифры. Понемногу она стала успокаиваться:

– Сколько лжи, Цезарион! И глупости! Представляешь, они дошли до того, чтобы утверждать, будто я и вправду отождествляю себя с Исидой, а Марк Антоний себя – с Дионисом! Пока они здесь, почему бы им не вспомнить еще и твои титулы: фараон, любимец Птаха и брат-близнец быка Аписа, да еще и представить тебя вместе с Минотавром.

– Мама, эти глупости не так уж важны.

– Да, но все же они возникли. Как и история с противомоскитной сеткой… Будто бы она стала оскорблением для легионеров! Чем бы я им помогла, если бы позволила москитам сожрать себя, скажи на милость? Эта сетка стала вопросом государственной важности – символ женской слабости и капризов царицы! Да у них голову сносит от одной мысли спать под такой сеткой, потому что после этого они больше неспособны или недостойны участвовать в заседаниях штаба! Да, до такой степени! Короче, сторонники Домиция и Делия так допекли Марка, что он попросил меня пожертвовать ее в подарок одному больному солдату – видишь, какая я добрая! За это мне можно памятник поставить… Да только я правлю уже восемнадцать лет и знаю, чем это может обернуться: сначала ты отдаешь противомоскитную сетку, а потом уступаешь трон… И речи быть не может! Мне плевать на мнение этих идиотов! Я настояла на своем.

– Мама, я могу спросить, почему ты казнила диоисета? В каком заговоре он был замешан?

– В каком заговоре? Я не знаю! Зато он, несомненно, знал. Он точно знал, даже не сомневайся, чем заслужил то, что получил. Все управляющие продажны до мозга костей! Разжиревшие и продажные! Поэтому когда я хочу показать пример, то беру без разбора, наугад. Нет, не наугад: среди верхушки. Завтра по окончании празднований, когда александрийцы одновременно узнают о моем поражении и о казнях, они и пальцем не посмеют шевельнуть. Побежденная или нет, Египтом пока еще правлю я, и пусть все помнят об этом!

Глава 25

Некрополь был очень оживлен. Диотелес считал это место самым лучшим в Александрии: вокруг могил всегда много растительности, и летними вечерами все жители покидали город, чтобы на лоне природы отобедать вместе с умершими близкими. Больше всего завидовали тем, у кого хватило денег на семейный склеп – небольшую часовню, где можно было в прохладе хранить свои амфоры. Петехоремпи – черт возьми, у этих местных жителей непроизносимые имена! – повезло, так как он круглый год жил в тени: смерть была его работой. Он – солильщик, специалист по мумификации. Египтяне говорили «бальзамировщик», но греческие переселенцы – а пигмей Диотелес был греком – говорили «солильщик». Обычное слово, но его оно смущало; к тому же профессия его друга была куда благороднее, чем ремесло резальщика, который крюком через нос извлекал мозг и надрезал живот, чтобы вытащить внутренности. Друг Диотелеса Петехоремпи брался за дело только тогда, когда тело уже было опустошено: он помещал труп в содовый раствор на срок от двух недель до семидесяти дней – это зависело от «погребального контракта», подписанного умершим. Затем с почтением (в этом заведении никогда не подменяли тела, Диотелес мог это подтвердить) помощники солильщика оборачивали высохшее тело льняными лентами. Правда, не всегда новыми. Бывало, что до этого они неоднократно использовались… Но все-таки здесь не было никакого обмана: дело в цене.

Следует признать, что Петехоремпи почти всем телам обеспечивал первоклассный уход. Потому что у него была превосходная клиентура, унаследованная им от отца и деда: дворцовые слуги – от маленького сирийца, готовящего масло на кухне, до почтенного камергера. Настолько надежная клиентура, что солильщик мог бы спокойно наживаться на смерти других, если бы вопреки собственной воле не был заражен предпринимательством греческих переселенцев: к своим ваннам с содовым раствором и запасам старых тканей, лепным холстам и оплаченным саркофагам он добавил небольшой птичник с ибисами, а потом развел множество котов, мумии которых ему заказывали для самого большого храма Александрии – храма Сераписа, где по наследственному званию он являлся одним из двадцати пяти сторожей. Словом, в этом месте можно было провернуть несколько дел и кроме всего прочего встретить некоторых интересных клиентов при их жизни: будущему мертвому нечего скрывать от своего бальзамировщика. Когда Диотелес навещал своего друга солильщика, то узнавал от него все придворные секреты (хотя сам жил во дворце) и потом развлекал этими рассказами ученых Музеума.

После того как молодой фараон сделал Диотелеса вольноотпущенником, у него появилась возможность продавать подарки Селены, и теперь бывший раб регулярно приносил Петехоремпи мелкие деньги, оплачивая мумификацию своих покойных родителей и своего последнего страуса, покоящихся вместе в общей могиле, принадлежавшей тестю солильщика.

А также Диотелес в рассрочку оплачивал свое будущее бальзамирование.

– Еще два таких же взноса, – сказал солильщик, пересчитывая монеты, – и я гарантирую, что у тебя будет новенький лен!

– Хорошо бы заплатить как можно скорее: при нынешней ситуации мне страшно умирать в кредит!

Ах, он не рисовал свое будущее в розовых тонах, вольноотпущенный Диотелес, сын Демофона, сын Луркиона, сын Протомахоса! Тем не менее он с удовольствием приходил в тихий Некрополь, где любил слушать погребальные песни, игру на систрах и флейтах Пана, усыпляющие молитвы… Но больше всего ему нравилась окружающая обстановка: между могилами росли чудесные фруктовые сады, где постоянно происходили ритуальные возлияния пивом и водой из Нила. В тот день, в начале осени, между песками пустыни и городскими стенами Город мертвых расцвел во всем своем великолепии – золотисто-медовый пейзаж. Царский пигмей был счастлив, что однажды здесь будет покоиться и он вместе со своей семьей. Каждый раз, приходя почтить родителей, он ненадолго задерживался у Петехоремпи, чтобы выпить бокал мареотида, местного белого вина, которое, в конечном счете, было не таким уж скверным. На две трети разбавленное морской водой, оно, можно сказать, было даже очень хорошим. С приятным горьковатым привкусом.

– Не нужно тебе так часто прикладываться к вину, – говорил египтянин. – Оно того не стоит, у тебя печальный вид и серый цвет лица.

– Твоя вода все скроет. У меня полно тревог…

– Э, друг мой, а у кого их нет? Представь, что управляющий Некрополем удвоил нам расценки на коллективные могилы! Это не говоря уже о судебных процедурах: только на прошлой неделе по требованию двух заимодавцев у меня забрали две мумии! А я уже полностью завершил работу над первым телом. Если не остановят наших жрецов, то они будут преследовать мертвых даже в могилах!

Выбежавшие из клеток кошки настойчиво мяукали, кружа вокруг беседующих мужчин.

– Мне кажется, твои коты слишком тощие.

– Конечно! Они же из питомника, сидят взаперти и не могут бегать за крысами… К счастью, начальство разрешает давать им в пищу внутренности их родителей! Но ты ко мне пришел не для того, чтобы говорить о кошках. Сдается мне, что твоя маленькая принцесса больше не царица. Мы потеряли Кирену?

– Потеряно все. Едва император сошел на берег Ливии, сразу же отправил двух посланцев в Кирену с приказом командиру легионов двигаться в сторону Египта. Но двоюродный брат Октавиана отправил ему в ответ отрубленные головы гонцов, ничего не объяснив… Небольшое замечание: если военные продолжат в таком духе, то больше не останется посыльных! И все-таки меня мучает вопрос: как эти типы из Кирены узнали об исходе войны раньше нас?..

– Наверное, ветер им помог. Римлянин Царицы потерял поддержку богов: они его больше не любят. Даже морской ветер против него! В таких условиях не стоит упорствовать… Вероятно, он это понял.

– Понял? Хотел бы я знать, откуда у тебя такие сведения!

– От одного из его друзей, Аристократа, профессора риторики. С того времени как римский флот во главе с «Аполлонией» вернулся ни с чем, я много раз встречался с Аристократом: мы обсуждали кое-какие вопросы по поводу бальзамирования его слуг. Что касается его самого, то я посоветовал ему обратиться к моему коллеге Пашу: я не уверен, что царские философы относятся к разряду слуг. У Пашу своя монополия, и я не желаю судебных процессов! В любом случае профессор торопится покончить с этим – а это значит, что он не многого ждет от Фортуны… Как и Антоний: по словам слуги Аристократа, в тот момент, когда император увидел упакованные в ящики головы послов, он издал такой вопль! Крик дикого ужаса! После чего упал на песок и стал рыть пальцами яму, а затем даже вынул меч, чтобы покончить с собой, но адъютант Луцилий ему помешал. Этот парень был неправ: нельзя противиться воле богов… Ну-ка тихо, животные! А из тебя, котик, если не перестанешь царапать мне колени, я быстро мумию сделаю. Дорогой мой друг, угощайся фасолевой лепешкой, все эти римские истории нас совершенно не касаются.

– Ошибаешься, мой добрый Рампи: если римляне Африки пойдут на римлян Египта, то линия фронта будет именно здесь, в александрийском Некрополе. Будут сражаться прямо на могилах. С кладбища исчезнет спокойствие, умиротворение и надежда на вечность: «Теперь ты мертв, теперь ты заново родился»…

Глава 26

Когда Селена вошла в комнату матери, та стояла перед окном с задернутыми шторами.

Ее привели по приказу Царицы, и она застыла в темноте, не осмеливаясь ни заговорить, ни пошевелиться. По некоторым вздохам, которые издавала мать, Селена смогла догадаться, что Царица плакала. Ирас стояла рядом с хозяйкой и иногда шептала какие-то слова; но из следующих после этого восклицаний девочка улавливала только отрывки: «Ирод», «Сирия», «отчаянный»…

После того как всех детей поселили вместе с матерью в Новом дворце на Антиродосе (на острове без единого деревца, где Селена ощущала себя пленницей), девочка испытывала странные чувства. Словно она была не просто больной, а прокаженной. Когда она проходила по вестибюлю, придворные шарахались от нее, а слуги опускали глаза.

Что произошло? Большое несчастье? Наверное. Находясь в полном неведении, Селена могла представить только такое горе, которое было соизмеримо с ней, несчастье, понятное в ее возрасте. Потеря Кирены и ливийских легионов, политическими последствиями которой уже воспользовались хитрецы, была за гранью понимания девочки.

Маленькой свергнутой царице, которой было девять лет, никто не давал объяснений, и она чувствовала себя униженной этим отторжением, спрашивая себя: может, она дурно пахнет?.. Чтобы успокоиться, она цеплялась за прошедшие события: разве она не была когда-то взволнована переездом во дворец Тысячи Колонн, коронацией в гимназиуме или путешествием в Канопу? Ей тогда тоже было очень неловко, но все закончилось хорошо… Сегодня казнь диоисета, молчание Цезариона, переселение на Антиродос и отстраненное отношение придворных стали теми потрясениями, которые бросали ее к неясным смутным опасениям: может быть, все это было связано с тем, что называется взрослением?

Но в этой мрачной комнате ею снова овладело беспокойство. Почему же здесь так темно? Мать любила все освещать, даже ночью. На улице, впрочем, еще было светло. И откуда этот повторяющийся звук, похожий на тот, что издают водяные часы, – маловероятный шум в царских покоях, практически такой же шокирующий, как абсолютная тишина, в которой он звучал капля за каплей? Ведь в этот вечер не было ни песен, ни флейт, ни кифар – ни одной музыкантши в царском дворце… И вдруг Селену охватил ужас, она зажмурила глаза и чуть было не убежала.

В этот момент Ирас повернулась и увидела ее. Селена услышала, как служанка внятно произнесла слово «принцесса». И когда Царица наконец подошла к ней, то была похожа на ту, какой бывала всегда – улыбающейся и сдержанной.

– Дочь моя! – сказала она, протягивая руки с грацией танцовщицы, отличающей все ее жесты. – Я хочу тебя нарядить. Ты примеришь мои украшения… Шармион, открой же шторы, темно как в могиле! О, а дочка-то подросла… Она почти такая же большая, как брат, но…

– Но не такая красивая, – договорила за нее Селена.

Поскольку она была взволнована и рассеяна, то произнесла вслух то, что, как ей казалось, подумала про себя.

– Не такая красивая? – воскликнула Царица. – С чего бы это? Конечно же нет, ты не менее красива! Ты… другая. Шармион, принеси лампу, сейчас мы вместе изучим все достоинства этой молодой девушки. Разве у нее не прекрасные глаза? Золотой взгляд с легкой зеленью. Бронзовые песчинки в золотом озере. Чудо! Шармион, сделаешь толще линию бровей. И добавишь немного голубого на веки… А нос? О, нос, к счастью, не такой, как у моего отца! Считают, что орлиный нос – признак благородства, но, между нами, у моего отца был ужасный профиль! Я очень боялась унаследовать такой выдающий нос – правда, судя по тому, как мужчины овладевают нами, они редко видят нас в профиль!

Служанки прыснули со смеху, обрадованные тем, что видят свою хозяйку в добром расположении духа.

– Тише, красавицы, не будем засорять уши ребенка! Кстати, а какие у нее ушки? Маленькие, да, идеально. Остается рот. Он стал лучше или нет? Зубы приобретают правильный размер. Губы, конечно, великоваты и слишком пухлые, но со временем это исправится. На мой взгляд, настоящая проблема – это лоб, как думаешь, Шармион? У нее низкий лоб, и на нем слишком много волос, это точно. Откуда эта непропорциональность лица?.. Смотрите, если ей открыть лоб, удалив волосы, и вместо того, чтобы выпускать полукруглые пряди, закручивать их по бокам, то получится очень красивая кукла… Итак, Ирас, ты парикмахер, вот и приступай к работе! Селена, тебе будет немного больно при удалении волос. Но женщина всю жизнь проводит в страданиях, поэтому если ты привыкнешь к боли сейчас, то в будущем получишь больше удовольствий… Большой лоб, моя дорогая, поверь мне: тебе нужен большой лоб. – И, понизив голос, она добавила эту ужасную фразу: – Наши войны не жалеют уродливых детей.

Селена никогда больше не видела, как плачет ее мать. Однако иногда она заставала ее без макияжа и прически, окруженную служанками. Эта неопрятность была редкостью для царицы, и все смущенно от нее отворачивались. Император ее больше не навещал…

С тех пор как Канидий наконец-то добрался до Александрии и сообщил о предательстве последних четырех азиатских легионов – сирийских, а также о том, что друг императора Ирод поспешил на Родос присягнуть в верности Октавиану, Марк Антоний больше не выходил из дома – из своего «шалаша», который три года назад Клеопатра, стремясь угодить ему, приказала построить в городе у моря. Павильон из белого заграничного мрамора возвышался на самом краю пирса, напротив Антиродоса, почти со всех сторон окруженный водой, хотя и находился на «материке». Удобно? Возможно, даже если никто, кроме слуг, не имел права туда заходить. Побежденный назвал это неприкосновенное убежище своей Тимоньерой – в честь самого большого мизантропа на земле философа Тимона Афинского, который, даже ужиная в одиночестве, считал, что у него было слишком много сотрапезников…

Антоний, страстный любитель пиров и веселых компаний, Антоний – болтун, оратор, шутник и насмешник, нуждающийся в публике, Антоний, который больше всего на свете ненавидел одиночество, отныне заявлял, что не переносит даже вида человеческого существа. Даже Луцилия? Да. Даже Клеопатру? И ее тоже. Кто знает, что задумали эти двое? Все его предали, все! Еще ни с кем не случалось такого горя, как с ним: покинутый Фортуной Брут по крайней мере хвастал, что не был предан ни одним из друзей. А он!..

– Мне странно видеть тебя удивленным, – заметила Царица, когда он, подавленный и удрученный, вернулся из Кирены. – Марк, повсюду давно царят ложь, лесть и измена, как ты и предсказывал… Вспомни, что ты говорил: «В политике предает не тот, кто сам слаб, а тот, чье войско ослабело». Марк, будь реалистом: с самого начала твоего правления было очевидно, что власть держится на силе и чувствам здесь места нет! Ты ведь всегда это знал!

Да, наверное. Он так говорил, но в глубине души не верил в это. Поверить в то, что Архелаос, царь Каппадокии, кому он отдал в жены свою собственную кузину… А Ирод! Ирод, которого он поддержал против самой Клеопатры… Если бы он подарил Иудею Египту, как просила Царица еще десять лет назад, то по-прежнему был бы главнокомандующим иудейскими войсками! Стоило ли лишать себя этих солдат, чтобы поддержать евреев? Еще вчера заклятые враги, евреи и арабы помирились за его спиной! И теперь вместе почитают недоноска Турина Блистательного!

Что осталось от его Восточной империи? Ничего: дельта Нила, этот маленький треугольник, который Октавиан вскоре атакует с обеих сторон сразу. И чтобы защитить этот клочок, у него есть три убогих римских легиона, не ахти какая египетская кавалерия и, конечно же, флот Царицы – в полной боевой готовности, поскольку она не отправила его на сражение в Акциум. Лучший способ сохранить армию – никогда ею не пользоваться!

Он забился в своей Тимоньере и натянул на голову тогу, как Цезарь, когда среди убийц узнал своего ставленника Брута. Заговорщики нанесли императору двадцать три удара кинжалом; а Антоний умирал от тысячи ран – тысячи измен, – через которые сочилась кровь… Он без сил лежал на кровати и смотрел только на немого виночерпия, которому он молча протягивал бокал и знаком велел наполнять его до краев.

Клеопатра советовала ему передислоцировать легионы и поближе подтянуть кавалерию, пользуясь зимним периодом. Он ничего не стал предпринимать. К чему бедных пехотинцев вводить в заблуждение насчет их вероятной судьбы? Зачем нужны другие смерти, кроме его собственной?

Он пил. Ему виделось тело преданного, убитого Цезаря у подножия статуи Помпея. В разорванной тунике. Полуобнаженный. Зияющие кровавые раны напоминают безмолвные рты, требующие справедливости. Мести, которую взял на себя его друг Антоний… Но кто отомстит за друга, у которого нет друзей?

Он больше не носил тогу. Отказывался причесываться и даже бриться: хотел оставить бороду скорбящего. Он вдовец, потерявший друзей, славу и надежду. И молодость. Он пил…

Встревоженная Клеопатра, для которой его дверь была закрыта, отправляла ему сообщение за сообщением. То приглашение на ужин, то просьбу присоединиться к празднику, устроенному в честь детей, или просто предложение побеседовать. Он ничего не читал из этих длинных посланий. Гонцам Царицы не позволялось даже переступить порог Тимоньеры: им возвращали свиток с нетронутой печатью…

Каждое утро, в одиночестве просыпаясь на супружеском ложе, Царица опасалась узнать о смерти своего мужа. Как только она поднималась, тотчас отправляла к нему нового посыльного и взглядом провожала корабль, пока тот не скрывался в тени храма Посейдона. Таким образом, кого только не направляла Клеопатра к Антонию: евнухов, философов, греков, египтян, римлян и даже самых очаровательных служанок… Он никого не впускал. И она даже не могла ему сообщить, что у нее возник блестящий план по спасению их семьи – план, который они с Цезарионом уже начали воплощать в жизнь. Это был настолько смелый замысел, что на его реализацию уходило все ее время и деньги: ведь она решила ввести свой флот в Красное море!

Со времен первых Птолемеев Красное море с озером Тимсах соединял небольшой канал, расположенный в пятидесяти километрах к югу от Пелузия. Несмотря на то, что он был почти полностью занесен песком и становился полноводным только к Средиземному морю, Царицу трудно было остановить. Ей казалось, что будет совсем нетрудно переместить корабли с одного моря к другому, воспользовавшись каналом там, где он еще есть, и волоча суда по песку там, где он закончился.

– Разве Ганнибал не пересек Альпы на слонах?

– Это был Ганнибал… – возражал Цезарион.

– И что? Теперь будет Клеопатра! Когда ты был маленьким мальчиком и впадал в уныние перед тяжелой задачей, я никогда не позволяла тебе отступать, а ты протестовал: «Но у меня не получается, мама!» Что я отвечала?

Он улыбнулся:

– Ты говорила: «Если бы от этого зависела твоя жизнь, у тебя бы получилось!»

– Сейчас дело так и обстоит: благополучная реализация этого плана спасет наши жизни. Вот почему мы к этому пришли. Осуществимо это или нет, но мой флот пересечет пустыню от Пелузия до Героополя! Октавиан пока находится в Афинах, сейчас зима, а значит, у нас в запасе есть несколько месяцев.

– А потом? Что мы будем делать, когда корабли прибудут в Красное море?

– Потом мы доберемся до моего африканского порта Охотничья Птолемаида и подождем летнего ветра. Как только он подует в сторону страны тигров, Индии Александра, мы сразу ею завладеем… Что касается самого Александра, то хрустальный гроб с его останками я намерена взять с собой: не оставлю римлянам великого царя! Я также не оставлю им Антония, по крайней мере живым. Пойми, Цезарион, он нужен мне, чтобы завоевать Индию… Нашим солдатам необходим полководец, а ты даже не начал военное обучение. Мы с тобой хороши лишь для того, чтобы управлять и проявлять свою гениальность: корабли, летящие над землей, словно птицы, – задумка женщины и ребенка… А для серьезных вещей нам нужен мужчина. Ведь когда Марк сражается, он больше чем мужчина, он – лев. Такой красивый, такой отважный! И пусть сейчас он находит удовольствие в уединении и не отвечает ни на одно из моих посланий! К счастью, пока не отправляет в ящиках головы моих посыльных!

И она смеется над своей шуткой, они смеются вместе, сын и мать; смеются над Антонием безо всякого злого умысла.

– Но я знаю, как выманить этого медведя из берлоги. По крайней мере одна идея у меня есть…

Эта идея состояла в том, чтобы туда, где все потерпели неудачу, отправить Селену. Похорошевшую, украшенную, наряженную Селену, которая сама пересечет море в царской галере: обезоруживающее безоружное дитя, маленькая Антигона[133], готовая вести на край земли своего побежденного отца.

– Думаешь, он сможет устоять перед такой картиной?

ВОСПОМИНАНИЯ О ПРОШЛОМ

Однажды она вспомнит, как часто выуживала из памяти ощущение прохлады александрийских волн на коже. Значит, она опускала руку в воду, когда корабль вез ее к отцу?

Воспоминание о пронзительном холоде, поднимающемся из прошлого, вдруг возникло во время церемонии Триумфа у подножия Капитолия; позже оно овладевало ею каждый раз, когда по приглашению Октавиана Цезаря она отправлялась в берлогу «Принца» по подземным сооружениям Палатина[134]. Все такое же леденящее воспоминание, от которого моментально немели пальцы. Та же соленая едкая влажность, разъедающая сердце и наполняющая разум: вдалеке она замечала сияющий белый мраморный дворец, к которому никогда не доберется…

Однажды она вспомнит, что на протяжении долгого времени ее тело помнило вкус моря – такой сильный, что даже десять лет спустя, желая стереть эту горечь, она облизывала губы и вытирала их тыльной стороной руки.

Потом это когда-то возникшее чувство исчезло, так же как и воспоминания о прошлом: о Тимоньере, о повторяющихся путешествиях через Большой порт к закрытому дворцу и о проведенном там времени. О той далекой поре, когда она возвращала отца к жизни, она не вспомнит ничего, кроме этого отвлеченного представления о былых воспоминаниях.

Глава 27

Он видел, как умирал – если и можно использовать это выражение, то только по отношению к Антонию. Целый год агонии.

Он видел, как умирал. Короткими угасаниями. Небольшими частями. Он терял все: союзников, города, друзей, даже вольноотпущенных, одного за другим.

Между двумя потерями и двумя самоотречениями произошло возрождение его смелости. Клеопатра вдохнула в него свою собственную энергию: каждый день был для нее новой авантюрой. Как Исида, она дарила вторую жизнь мертвым и надежду – отчаявшимся. Чтобы вернуть Антонию иллюзию незыблемости Птолемеев и вновь обретенной силы, ей стоило лишь появиться перед ним в праздничном наряде, добавить блеска, выставить напоказ детей и приумножить празднования. В течение долгих месяцев с большим или меньшим успехом ей удавалось внушать супругу надежду на чудо, хотя он весьма здраво смотрел на вещи: разве Октавиан, говорила она, не столкнулся с восстаниями по всей Италии? Он был вынужден покинуть Родос и в спешке добираться до Бриндизи – то есть возвращаться; и кто знает, что может затем случиться? В любом случае никто, даже Цезарь, не смог взять Александрию силой. Нужно просто держаться как можно дольше. А если… То жить и сражаться до последней секунды.

Но без помощи Селены она не смогла бы зажечь в Антонии волю к борьбе после тридцати лет войны.

Каждое утро на рассвете (Царица полагала, что в это время у дочери будет больше шансов застать его трезвым) маленькая принцесса садилась в лодку с двенадцатью гребцами. С легким хлопаньем весел по волнам суденышко покидало спящий дворцовый остров и устремлялось к восходящему солнцу. Наряженная, как для жертвоприношения, Селена стояла в носовой части – одна, лицом к солнцу.

В двухстах метрах перед ней волны бились о дамбу Посейдона. В конце – Тимоньера. В глубине виднелся мыс Локиас и ступени Царского порта. В этот час они были покрыты тенью и выглядели почти черными. Солнце еще не поднялось над стеной, но уже начало освещать край пирса и белый мрамор дворца Антония.

Сиприс смотрела в окно на удаляющуюся навстречу свету лодку с невидимыми гребцами. Со спины темный неподвижный силуэт Селены с еле заметным нимбом от восходящего солнца был похож на носовую фигуру корабля…

На самом деле девочке нечасто доводилось опускать руку в ледяную воду. Кроме, пожалуй, штормовых дней, когда было невозможно исполнять указания Царицы и в полный рост стоять на галере. Обычно ранним утром воздух был настолько влажным и холодным, а погода такой пасмурной и туманной, что у нее создавалось впечатление, будто ее тело движется прямо по воде, от прохлады леденеют пальцы и что она, царская дочь, постепенно растворяется в зиме, распадаясь, как губка в береговой пене.

Перед Тимоньерой дежурили стражники Антония, люди с ливийских гор, которые всегда издалека замечали, как восходящее солнце медленно выводит лодку из темноты и освещает принцессу. Еле-еле, так что пока нельзя было разглядеть ее лица. Но отблески золота и жемчуга искрились на одежде и прическе то тут, то там, затем можно было различить обнаженные руки, уложенные волосы и чрезвычайное напряжение маленького тела, которому порой было трудно сохранять равновесие, противостоя бортовой качке, ветру и дождю.

Увидев ее впервые, горцы были растроганы видом этой куколки, покрытой с ног до головы украшениями, чье молчание, непреклонность, достоинство и упорство были красноречивее, чем мольба. Во второй визит стоической просительницы слуги осмелились нарушить полученные указания и, в то время как раб Эрос, первый слуга Антония, отправился в комнату хозяина с письмом от Царицы, они позволили принцессе укрыться в вестибюле: нельзя же было оставлять на холоде девчушку с голыми руками! Но, как и все предыдущие посланники, вскоре она вынуждена была вернуться, забрав с собой то, что привезла…

Ее отличием от других гонцов было то, что она возвращалась. Назавтра и каждый последующий день. Она возвращалась с опухшими от бессонницы глазами, с насморком, простуженная, но все равно возвращалась. Каждое утро она появлялась, одетая в платья коричневого, фиолетового, иногда желтого цвета, но ни разу не пурпурного: это был цвет просительницы. Она возвращалась то с папирусом, то с самшитовой дощечкой, всегда робкая и сосредоточенная, опасаясь показаться недостойной своей миссии; она боялась не справиться с ней, и одновременно ее страшила мысль о том, что ей все удастся и рано или поздно она окажется лицом к лицу с устрашающим императором, затаившимся в темноте…

Никто из историков не упоминал о том, что в промозглые рассветы тридцатого года до Рождества Христова девятилетний ребенок курсировал между Антиродосом и Большим портом Александрии. Многие описали депрессию Марка Антония, его приступы мизантропии, которые продолжались в течение нескольких недель, когда он укрылся от Царицы и двора, и указали, что он прервал траур только 14 января, в свой день рождения: по случаю пятидесятитрехлетия императора Клеопатра устроила во дворце шикарный праздник. Она раздала приглашенным столько подарков, что «те, кто приходил на пиршество бедным, уходил богатым»; она выглядела такой влюбленной в Марка, какой ее еще не видели, и очень веселой, а веселье – это уже победа… Но каким чудом ей удалось вытянуть отшельника из норы и бросить его в сумасшедшие бега по пирам и боям, окунуть в ночи любви и боевые рассветы, – об этом никто не сказал.

А я знаю. Маленькая испуганная девочка из моих кошмаров, которую я видела такой, какой мне ее никто не показывал: рассветная путешественница, стоящая на носу лодки; молчаливая посланница, приговоренная, как перевозчик из сказки, вечно совершать один и тот же путь…

Ее лодка разрезала ночь, как корабль-маяк, используемый древними: она и фитиль, она и огонь. И я вижу, как она, находясь за кулисами «большой истории», скитается по морю, отосланная от Клеопатры к Антонию и от Антония к Клеопатре, боясь и того и другого и восхищаясь обоими, ездит от берега острова к берегу мыса – измученная, продрогшая, окаменевшая, как надгробный памятник, эта хрупкая кариатида, несущая родителей на своих плечах. Обессиленная, но непобедимая, в осажденном городе.

Глава 28

Поначалу она оставалась в вестибюле, таком же темном, как военная палатка. Смущенный Эрос приносил жаровню, чтобы она согрела руки. В свете углей удавалось различить каменный алтарь и маски из светлого воска в приоткрытом шкафу: лица Антониев, предков и богов ее отца, словно выставленные в доме умершего перед погребальной церемонией. На стенах не было никаких украшений, кроме прямоугольных щитов из дерева и кожи с нарисованными гербами легионов. Но ребенок не умел ни растолковать эти символы, ни прочесть латинские надписи. Она просто ждала, стараясь дышать как можно ровнее, – послушно и смиренно ждала, когда ее выгонят.

В первые дни ожидание было коротким: вдалеке слышалось ворчание, даже крики, а затем раб возвращал ее послание. Потом ждать приходилось дольше, и из-за перегородок доносилось только шушуканье невидимых рабов, похожее на птичье воркование. Одним декабрьским утром Эрос вернул царское послание с обнадеживающей улыбкой на губах: была вскрыта печать. Император прочитал то, что Царица хотела ему сказать!

– Но ответа, конечно же, нет, – ответил Эрос, по-прежнему улыбаясь. Не будь она принцессой, бросилась бы к нему на шею. И он тоже понял, что, вооружившись упорством, смогут спастись. Если ее отец отправится на войну, все будет спасено!

Несколько дней спустя она уже сидела на стуле в комнате Антония. Перед ней был человек, в котором она не узнавала своего отца: спадающие на лоб кудрявые волосы были еще белокурыми, хотя и тусклыми, а борода совсем поседела. Он лежал под медвежьей шкурой; в комнате была приоткрыта только одна ставня и сильно пахло вином.

Он попросил Селену продекламировать свое приветствие:

– Ну же! Что мать велела тебе рассказать, чтобы растрогать меня? Небольшую речь в стиле Ифигении? «Моя ветвь мольбы, к твоему колену прижимаю я это тело, которое моя мать принесла в мир для тебя…» – Паясничая, он говорил тонким голосом, а затем, взяв обычный тон, добавил: – А я отвечу серьезно, как царь Эдип: «Я оплакиваю вас, дети мои, когда думаю о том, насколько горькой будет ваша жизнь». После чего я повернусь к Турину и добавлю: «О, сын Цезаря, не делай ничего плохого моим детям». – И вдруг он протянул руки, словно умоляющий раб, и стал гримасничать: – «Сжалься над ними, посмотри, как они молоды и всеми покинуты. Дай мне слово, принц великодушный…» Да, я уверен, что Царица царей видит наше будущее в таких тонах: я – безропотный; вы – взывающие к милости; Октавиан – в роли благородного принца, готового вести с ней переговоры и сжалиться! Ха-ха, Октавиан – великодушный! Безопасный! – Выдохнув, он упал на подушку и натянул медвежью шкуру до самой шеи: – У меня болит голова… Поторопись! Рассказывай!

Селена вжалась в стул и вся съежилась, не в силах произнести ни слова.

– Никудышная ты посланница, – проворчал он, – никакой памяти! Дай мне хоть письмо. – Он развернул папирус. – Поднеси лампу.

Она задавалась вопросом, почему нельзя открыть ставни.

Вблизи меховое покрывало пахло хищным зверем – это был запах зверинца и подогретого вина, вызывающий рвоту. Тело императора покрывали светлые и седые волосы. Она сжала в руках бронзовую лампу, слишком тяжелую для нее, и, освещая кровать, опасалась пролить горящее масло на отца – рука ее дрожала… Но он уже смял письмо и, выругавшись, швырнул его на пол:

– Чушь! Мне нечего ответить.

– Но ты его не прочитал, – услышала себя Селена. – Ты его даже не прочитал…

Она сама поразилась, что осмелилась это сказать. Удивительно, но император, похоже, не рассердился. Скорее, тоже был удивлен. Заинтересован. Она не знала, что ему всегда были по душе строптивые женщины с сильным характером: Китерис, капризная, как суперзвезда; Фульвия, ловко обращающаяся с мечом и бранящаяся, как солдат; Октавия, способная удерживать в покое горячую голову своего ужасающего брата, и, конечно же, Клеопатра, которую мы не будем представлять… И все потому, что он обожал свою мать, вдову, воспитавшую в строгости трех сыновей. Этот любитель любовных приключений уважал женщин, по крайней мере благородного происхождения и с огоньком в глазах. Ничто не было для него таким чуждым, как предрассудки «старого Рима» Катона и Октавиана: прясть, ткать, считать посуду, подтирать детям носы… Настоящая женщина, по мнению Антония, должна передать эти заботы служанкам.

И хотя каждое утро его охватывало желание плакать, выпивать и забываться, эта малышка заинтриговала его. Несмотря на мигрень и отвращение, он вдруг захотел узнать о ней побольше: с чего она взяла, что он не прочел абсурдное письмо Царицы (историю о переправе галер по пескам по направлению к Красному морю)?

Девочка призналась, что не слышала, как он читал, и даже не видела, как шевелил губами.

– Глупышка, письма твоей матери можно читать и молча! Это же не каракули Октавиана. Она четко разделяет слова. И даже фразы. Ставит точки сверху и снизу строк. Да, точки, те самые знаки, которые придумал Цезарь. Между сражениями наш славный Цезарь изобретал. Он придумывал все что угодно: новый календарь, переносной солнечный циферблат, искусство строить города… Именно с ним твоя мать научилась так писать. И узнала все остальное!

Он все сказал. Он устал и натянул покрывало на лицо до самых волос, как покров:

– Убирайся, Селена, слышишь? Убирайся!

Но на следующий день, когда Эрос легонько подтолкнул ее в комнату, она обнаружила, что он встал и оделся. Не побрился, не надушился, но оделся – в серую тунику без ремня и кальсоны. Ставни были распахнуты, и большие алебастровые плиты, закрывающие окна, равномерно пропускали молочный свет, который не имел ничего общего с солнечными лучами. В этом опаловом свете холодной звезды Селена заметила на стенах такие же щиты, как в вестибюле, единственную статую Геркулеса, а на круглом столе – маленькие керамические фигурки римских солдат в униформах и с орлами. Эти миниатюры – прапорщики, музыканты или военные трибуны – не были игрушками: Антоний заказал их себе в подражание египтянам, которые устанавливали в своих могилах уменьшенные фигурки слуг для сопровождения хозяина после смерти. Он рассматривал свои потерянные легионы: Третья Галлика, отличившаяся во время отступления из Парфии; Пятый легион Алауда, нарбонские Жаворонки, которых он отправил в Филиппы. Это был его любимый легион, самый красивый, с отличительным знаком в виде быка, с золотыми гривами и черными щитами. Третий – его мать, Десятый – его дитя…

Селена смотрела на императора, а он стоял у столика и разглядывал свои легионы. Когда он наконец повернулся к девочке, она заметила, что он побледнел, а под растрепанными волосами заблестели покрасневшие глаза. Она испугалась, что он сейчас заплачет, – что должна делать маленькая девочка, чей отец собирался плакать?

К счастью, он взял себя в руки.

– Ты видела вот этого? – спросил он, указывая на стоящую в углу комнаты огромную фигуру Геркулеса. Затем, показывая на разрисованные глиняные статуэтки: – А этих хилых видишь? Наши предки – гиганты! А мы – карлики… Человечество вырождается, мой бедный ребенок! И заметь, мне на это наплевать, люди не заслуживают спасения!

В другой раз он рассказал о том, что боги не стоят оказываемых им почестей:

– Меня весьма разочаровал Дионис. Неблагодарный… Юпитер? Ах нет, прошу тебя, кого-нибудь другого! Каждый говорит Юпитеру, чего он хочет. В двадцать лет я был выбран авгуром[135] и знаю, как с ним обращаться. «Два авгура не могут встретиться без смеха», – говорил Цезарь. У него было достаточно высокое положение, чтобы произносить подобные вещи: его избрали Великим понтификом…

Официальные ритуалы все же позволили ему и Цезарю сыграть несколько хороших сцен. Во время прогулок с дочерью он вспоминал их с радостью и в такие моменты готов был расплакаться. Возможно, в некотором роде он был лучшим? Однажды Цезарь решил передать свой консулат Долабелле, зятю Цицерона. Но Антоний и слышать этого не хотел! Он приводил веские доводы, подыскивал аргументы, однако Цезарь заупрямился и вынес выборы на повестку дня в Сенате. Все забыли, что Антоний, несмотря на то что его недавно назначили консулом и главой ассамблеи, по-прежнему оставался авгуром… Накануне голосования он решил погадать: расположившись напротив Юпитера Капитолийского, он публично констатировал, что священные куры потеряли аппетит и он уверен в том, что слышит, как слева над Яникулом кричит орел – самое зловещее предзнаменование! В подобных условиях оказалось невозможным собрать сенаторов, и заседание перенесли на восемь дней. Это было даже больше, чем нужно, чтобы устранить кандидатуру Долабеллы! На следующий день он встретился с Цезарем на Форуме, и побежденный (побежденный!) Цезарь криво ухмыльнулся:

– Хорошо сыграно, Марк Антоний! Не сомневаюсь, что с таким тонким слухом ты слышишь, как смеются чайки на Остии и как плачет в Тускуле Цицерон…

От этого воспоминания у него поднялось настроение; он с удовольствием, почти с любопытством взял письмо из рук утренней посланницы, маленькой разукрашенной куклы, которая никогда не смеялась:

– Видишь, я читаю. Молча, но читаю. Здесь сказано, что твоя мать намерена переправить двадцать кораблей от одного моря к другому. Двадцать! Как ей это удастся?.. Это правда или ложь?

Селена подтвердила. Она, конечно, не знала, где находятся эти моря, но на вопросы отца ответила, что Цезарион рассказал ей о кораблях, приготовленных для отправления к земле тигров.

– А не соврал ли тебе Цезарион?

– О нет, отец, ведь он сын Амона.

– Действительно, сын Амона!.. Один из четырех, которого дух Цезаря вытянет за ноги, твоего «сына Амона»! А может, он его похитит?

Однако Антоний верил в Цезариона: этот мальчик, иногда невыносимый из-за своих претензий, все же имел на них право. Он совершенно не был похож на Птолемеев. У него имелось все от его «земного отца» и от этих проклятых Юлиев! Итак?.. Итак, если эта история о «плавании по пустыне» правда, то на кого тогда похож Антоний? А если у Царицы все получится, не станет ли это доказательством, что нужно только отважиться? Желание вместо забвения? Желание… Это его уязвимое место, он знает: например, Клеопатра «желает», желает всегда, как Цезарь, как Октавиан. Октавиан желал мировую империю. Упорно. Антоний тоже ее хотел. Был только один непростительный нюанс! Абсолютную власть нужно жаждать абсолютно. С утра до вечера… Он снова погрузился в меланхолию и отправил дочь без ответа, разозленный мыслью, что завтра она снова вернется. Боже, как же был уныл мир при свете дня!

Глава 29

В конце сентября флот, который Клеопатра заставила «лететь» к Красному морю, был варварски сожжен вследствие нападения арабских бедуинов, набатейских племен, натравленных новым правителем Сирии. «Пессимизм интеллекта, оптимизм воли»: пессимизм победил. Чудо закончилось.

Но Клеопатра не могла подолгу оставаться без надежды. На смену провалившемуся плану пришла еще одна несбыточная мечта – «о кизикских гладиаторах». Две тысячи гладиаторов собрались в Кизике, на берегу Черного моря, в преддверии больших игр, которые император Востока должен был устроить для народа в случае победы. События при Акциуме повергли гладиаторов в растерянность. Узнав, что Антоний вернулся в Александрию, они решили присоединиться к нему и в знак восхищения предложить свою помощь. Бывшие наемники мечом проложили себе путь через «Азию»: они пересекли Каппадокию предателя Архелаоса и захватили города Верхней Киликии, бросив вызов наследникам славного Таркондимона, присоединившимся к врагу. Теперь они находились в Сирии, направляясь в Дамаск и собирая по пути все горячие головы. Через Селену Царица оповещала «призрак Тимоньеры» о своих успехах – хоть бы их энергия могла поддержать этого живого мертвого!

Когда Селена, сияющая от гордости, принесла таблички для письма с печатью Антония (знак, что он не только прочитал, но и ответил на них), Клеопатра в порыве радости расцеловала самшитовую тетрадь: почти три месяца она не получала от него ни строчки! И ее энтузиазм не ослабел, даже когда она увидела, что он ограничился всего десятком слов, и это были не слова любви, а критика. Нельзя было продемонстрировать больший цинизм, чем применить к делу гладиаторов греческую пословицу, которую он процитировал без комментариев: «Много карателей, мало провинившихся». Говоря дионисийским языком, «много званых, но мало избранных». Он определенно отказывался от всякой надежды.

Антоний – мизантроп, неврастеник, пораженный провалом… Не хотелось бы изображать его таким. Первая часть его жизни была триумфальной: он всему улыбался и ему все улыбалось. Успешный в бою, счастливый в любви, великолепный на трибуне (лучший оратор своего времени после Цицерона), да и в политике не промах: именно он правил Римом и Италией, каждый раз замещая Цезаря, отправлявшегося на войну в Египет, к Черному морю, в Африку или задержавшегося в постели Клеопатры на берегу Нила. В то время Антоний, правая рука Цезаря, оберегал «дом», и получалось у него совсем неплохо.

Но Селена не знала того смелого и беззаботного Антония. Его закат как завоевателя начинался как раз в тот момент, когда в Антиохии он впервые взял на руки свою дочь.

Разумеется, ребенок не был причастен к этому медленному падению. Оказывается, признание близнецов пришлось на то время, когда Марк Антоний окончательно впустил Клеопатру в свою жизнь. И эта женщина не принесла ему счастья! Не то чтобы она была «роковой» в прямом смысле слова. И даже не разрушительницей семьи: ни встреча с ней, ни плен ее чар, ни даже ее беременность не имели для него никаких последствий. С ней связался Цезарь. Антоний тоже. С первым все испортилось, когда он устроил ее в Риме: она приехала вместе с Цезарионом и остановилась в загородном доме Цезаря за Тибром; спустя некоторое время Цезаря убили. Она прибыла в Антиохию с Александром и Селеной, остановившись в Дафне; вскоре Антоний потерпел поражение… Но Цезарь до самого конца оставался хозяином положения, в то время как Антоний просто выживал. В его паре с Клеопатрой изменилось соотношение сил: у него больше не осталось ни армии, ни империи, а она по-прежнему была царицей Египта. И он плохо переносил эту зависимость.

К тому же он был уверен, что и она его предаст. Отправит его Октавиану, чтобы спасти свой трон. Паранойя? Откровенно говоря, его так часто предавали, что, как говорят римляне, «рыба с разорванной губой повсюду видит крючки». И «рыбе» было чего опасаться, имея дело с Птолемеями: у них имелась привычка дарить победителям голову беженцев; например, брат Клеопатры с головой Помпея… Египет слаб и вынужден уступать перед силой. Антоний никогда этого не забывал и в свое время сыграл на этом. Но, исходя из опыта, часто задавался вопросом, любила ли его эта женщина по-настоящему.

Он не был готов к подобным сомнениям, угрызениям и сожалениям. И тем более к горечи и тревоге. Его ждал мучительный конец, потому что она была создана не для него…

Странный воин с желанием быть любимым мужчиной. Импульсивный и добродушный, что совершенно не соответствовало характеру настоящего римлянина. Тут уместно вспомнить случай, произошедший с ним и его женой Фульвией после их свадьбы: до Италии дошли слухи, что армия Цезаря была разбита в Нарбоннезе, поэтому Антоний поспешно вернулся в Рим, чтобы успокоить жену, «переоделся в одежду раба и, накинув капюшон, ночью пришел к дому, сказав, что принес письмо для Фульвии от Антония. Его впустили. Взволнованная Фульвия стала спрашивать, жив ли Антоний. Он молча протянул ей послание, и когда она, готовая расплакаться, начала разворачивать свиток, он обнял ее и покрыл поцелуями»…

Что общего было между тем Антонием, полным радости и пылкости, и этим затворником Тимоньеры? Настоящее не имеет связи с прошлым. В лучшем случае прошлое – как младший двоюродный брат, и чаще всего они с настоящим чужие друг другу. Оставаясь наедине с собой, падший император искал путеводную нить своей жизни – эту излюбленную современными сценаристами «красную нить», – но ничего не находил. Случайные встречи, «стечение обстоятельств». Судьба человека – не что иное, как лоскутное одеяло.

Глава 30

В давние времена боги были красивыми. Их лица выражали искренность, обнаженные тела просили ласки. Селене нравился молодой Дионис, восседающий в колонном дворе дома Антония, а также огромный Геркулес из его комнаты, которого теперь она видела нечасто: отныне отец принимал ее в экседре, открытой летней приемной, с одной стороны которой располагался двор, а с другой – море. Там, мягко говоря, было не жарко. Но он хорошо укутывался (а она все время мерзла) и одевался согласно своему чину; под плащом у него даже имелись латы – кожаные, так называемые «анатомические», потому что они точно повторяли и выгодно подчеркивали мускулатуру тела. Он давно сбрил свою безобразную бороду и подстриг волосы, отчего Селене стало казаться, будто он моложе Диониса и почти такой же красивый.

Она заметила, что в прихожей закрыли шкаф с душами богов. С верхних галерей иногда доносились быстрые шаги слуг, из кухни долетал звон котлов, и дети рабов, которых она не видела, но слышала, играли в игру на пальцах, выкрикивая «царь». Если она приезжала до того, как хозяин дома просыпался, и ждала его в прихожей дольше обычного, то слышала звуки кифары и лидийской флейты. Всегда одну и ту же мелодию.

– Отлично, – произнесла Царица, когда Селена рассказала ей об этом. – Он снова ощутил вкус к жизни, раз начал слушать утренние серенады!

Каждый раз одинаковая мелодия и хриплый голос местной певицы. Припев повторялся до одержимости, до рыданий, и Селена, как ей потом покажется, вспомнит его: «Нет, я не буду слушать тех, кто велит мне отвергнуть желание, испытываемое к ней». Слова, не имеющие смысла для девочки, которая день за днем покрывалась испариной в темной и влажной прихожей. Потрескивание ладана перед старым восковым ликом; крик чаек на пустом дворе; цоканье подбитых гвоздями подошв ливанцев… И от этих слов: «желание, испытываемое к ней» – у нее сожмется сердце, когда она однажды услышит их вдали от Александрии. Это была не утренняя серенада, ее мать ошибалась; музыка, которую слушал отец, не побуждала проснуться, а вызывала желание закрыть глаза и свернуться клубочком.

Он приехал на остров отметить свой день рождения. Может, он вовсе не рассердился на Клеопатру из-за ее неудавшейся попытки переместить флот в Красное море? У нее не было резервного плана. Кизикские гладиаторы? Будем серьезны: как эти бравые ребята могли пересечь Иудею? Царица снова от него зависела. От него одного.

На пире в его честь присутствовали все дети, даже Цезарион. Пил Антоний немного, слушая, как его друзья Канидий и Луцилий вспоминали о «хороших временах», о первом визите в Александрию одиннадцать лет назад, когда им все казалось таким легким.

– Помнишь, Марк, как тебе в голову взбрела идея порыбачить в Царском порту? – спросил Канидий. – Но ты ничего не выудил, и все с тебя хохотали.

– Расскажи, – попросил Аристократ, – меня там не было.

– В расчете заткнуть рот насмешникам Марк приказал одному рыбаку каждый день нырять и цеплять рыбу на крючок. Только Клеопатра догадалась о его выходке и однажды утром послала своего стражника опередить рыбака… О, надо было видеть физиономию Антония, когда он вытащил из воды копченого угря!

– И наша великая Царица, – добавил софист Филострат, – преподала ему остроумный урок: «Император, оставь удочку и сети мелким принцам, которые правят лишь на Фаросе и Канопе. То, что нужно ловить тебе, – города, царства и континенты».

Марк Антоний повернулся к жене и с двусмысленной улыбкой произнес:

– Думаю, что в этом смысле я тебя не разочаровал, душа моя…

И этой ночью она долго не отпускала его от себя. Они снова были счастливы без слов. Иногда. В то время в тишине они желали, чтобы эта зима длилась вечно, но прекрасно понимали, что скоро наступит весна.

Глава 31

На улицах Александрии стоял апрель. На пристани, рядом с храмами, под крытыми галереями и даже на перекрестках, где бродили собирающие отбросы ибисы, было полно народу: фокусники, поводыри обезьян, укротители огня со всего царства ринулись в город. Царица платила. Теперь каждую неделю на ипподроме устраивали «охоту» на гиппопотама; в театре участились соревнования по пиррике – среднеазиатскому танцу, где молодые люди делали вид, что дерутся на саблях.

– Не будем злоупотреблять военными танцами! – говорила Клеопатра. – Не нужно напоминать о происходящем, когда мне хочется отвлечь людей.

Хлеба и зрелищ. Ей было не занимать воображения, когда речь шла о зрелищах, да и на хлеб она не скупилась.

– Нельзя ли дать представление в Большом гимназиуме? Что-то не очень официальное… – Так она размышляла вслух в присутствии Мардиона, старого евнуха, которого любила больше своего отца. – Объединенный праздник, который станет еще одной возможностью одарить людей за мой счет. Нечто в духе «Праздника Дарений»; потом церемония, пир на Агоре, вино ручьем, вещевая лотерея… Жаль, что Цезарион пока не стал совершеннолетним и не научился наконец владеть оружием. Пока мы не слишком опоздали… И почему нельзя одним ударом убить двух зайцев? Одновременно с ним Антилл мог бы тоже надеть мужскую тогу…

– Но он еще не достиг нужного возраста! У него пушок над губой!

– Пускай пушок, но он уже портит моих служанок! Если ты считаешь, что это не по-мужски… Я прекрасно представляю интерес публики к этим двум детям. Они принадлежат к разным нациям, а значит, мы могли бы устроить греко-романские празднества, а это новшество! Мы придумаем что-то оригинальное и восхитительное, я в этом уверена. И Марк был бы рад видеть сына Фульвии рядом с моим. Его тоже нужно отвлечь…

Недавно стало известно, что несколько недель назад колонна октавианцев под предводительством главнокомандующего ливийскими легионами Галла присоединилась к киренским мятежникам и направилась в сторону Паратониона. В разгар зимы! Марк Антоний сразу же отправился спасать город – единственный западный порт, который еще удерживали его люди. Когда он пришел, Паратонион уже сдался… Не успел он вернуться во дворец, как получил послание от кизикских гладиаторов: Октавиан натравил на них всю свою армию, и они взывали о помощи. Но как побежденный генералиссимус мог спасти тех, кто сам спешил к нему на помощь?

В розовом свете маяка Антоний смотрел в окно на ночную Александрию: плотина, пристань, море… На город надвигалась песчаная буря, и где-то со стороны пустыни доносились крики верблюдов. Вдруг он явственно ощутил, как сильно ему не хватает оливковых рощ Италии и аромата розмарина. Он выпил.

Царицу эта история, казалось, совсем не тронула; она продолжала устраивать праздники и пиры, где плясали танцовщицы с распущенными волосами и голыми щиколотками. В театре отныне играли только сатирические фарсы, где обнаженные актеры носили бородатые маски, накладные фаллосы и лошадиные хвосты. Весьма забавно и весьма религиозно, в духе Диониса… Именно то, что нужно было народу в тот период.

– Итак, – говорила она Мардиону, – ты дашь задание нашему лучшему цирюльнику найти немного пушка у Антилла на подбородке. Когда этот мальчик облачится в мужскую тогу и снимет свой детский медальон, четыре его волоска мы подарим соответствующему богу – принятие тоги и положение бороды… Римский праздник по принципу «все включено» обязательно увлечет легионеров Антония… Что касается моих знатных юнцов и их родителей, я бы посмотрела более интимную церемонию в Серапиуме, перед собранием в Большом гимназиуме. Ночная литургия, повсюду висят лампы… Загвоздка в оливковом масле: привезенное из Греции уже заканчивается. Как думаешь, а если мы возьмем льняное масло?.. Знаю, у него невыносимый запах. Тогда остаются факелы? Усладит ли смола своим дивным запахом нашего великого синего бога? О, я придумала: по обеим сторонам статуи вместо канделябров мы могли бы поставить двух слонов с факелами. Это было бы прекрасно!.. Мардион, ты думаешь, я легкомысленна?

– Я видел, как ты родилась, госпожа, и никогда не знал принцессы менее легкомысленной… Думаешь, я не понимаю, почему родители хотят, чтобы их дети быстрее взрослели? Потому что они растят себе замену… – Он вздохнул. – Цезарион, безусловно, достаточно возмужал и достиг совершеннолетия, ты права. Попытаешься вести переговоры?

– А что мне остается?

Теперь, когда ее отец снова повел с собой легионы по равнине Канопы или Тапосириса, когда все наконец примирились и собрались, в городе и на острове устраивали столько праздников, что Селена пресытилась ими. Но она все же уделила немного внимания сияющим слонам только по случаю празднования совершеннолетия Цезариона. И если маленький Птолемей Филадельф радовался этому зрелищу, то она наверняка была счастлива из-за любви к нему.

О том периоде, который последовал за многочисленными поездками в Тимоньеру, но предшествовал началу сражения за город, у нее практически не осталось воспоминаний. К примеру, дворцовые кухни: ознакомительный визит, организованный для нее Диотелесом. Она открыла для себя, что в ее особом мире горох она видела только как пюре, не знала, как выглядит головка чеснока и как замешивают тесто – практические знания, которые в обычной жизни не были ей особенно необходимы, но отсутствие которых иногда мешало ей понять пастораль Теокрита или стих Гомера.

Из всех этих огромных кухонь на Антиродосе, укрытых за куполами строений с банями, она запомнит лишь мясную лавку, где увидела, как рабы крутили на вертеле сразу десять кабанов. Она поинтересовалась у главного повара, собираются ли ее родители устроить большой пир?

– Сегодня вечером? Вовсе нет, будет всего дюжина гостей. Один стол с полукруглой скамьей. Но мы не знаем, когда твоему отцу захочется отобедать: иногда он требует подавать на стол сразу, едва заходит в зал, в другой раз предпочитает выпить вина и тихо поговорить. Не зная точного времени трапезы, мы готовим сразу несколько обедов: приказ Царицы состоит в том, чтобы император никогда не ждал…

Это расточительство с единственной целью понравиться побежденному не впечатлило Селену. Запомнив только то, что речь шла об ужине в тесном кругу, она заинтересовалась, будут ли в нем участвовать Цезарион и Антилл, которые теперь имели право трапезничать лежа, «как взрослые».

Безусловно, нет. Не на таком ужине, как этот, где должны были собраться остатки братства «Бесподобных», последние верные: Канидий, Луцилий, Аристократ и еще некоторые. Одиннадцать лет назад они объединились в «корпорацию», словно мимы или солильщики трупов. После капитуляции кизикских гладиаторов и побега в Паратонион Царица решила, что их стоит переименовать: отныне их называли «Товарищи смерти».

НА ПАМЯТЬ

По террасам Антиродоса словно тень скользит Иотапа. На ней темно-синее платье, и передвигается она беззвучно, надолго останавливаясь и не произнося ни слова. Она забыла свой родной язык, не научившись говорить по-гречески. Ее жених больше не царь? Армения и Мидия возобновили отношения с Парфией? Римляне идут на Александрию? Она не знает, где находится Мидия, не отличает римлянина от египтянина и никогда не играла со своим женихом.

Она осматривает темные комнаты и закоулки, потому что раньше обнаруживала там Селену. С недавнего времени она крадет мелкие вещи: амулеты, шпильки для волос, серьги, ложки и складывает под матрац. Когда это обнаруживается, ее ругают. Но она снова берется за свое. У нее очень ловкие руки. За ней пристально следят, но все равно монеты и драгоценности не ускользают от ее пальчиков.

Когда она не наказана, выходит со своими служанками на террасы. Она не смотрит ни на море, ни на обелиски, ни на мачты кораблей и сразу же поворачивается в сторону старого сгоревшего квартала у маяка. Старый пепел ей что-то напоминает – но что? Ей интересно смотреть на пепел и руины, они всегда ей нравились, так же как и успокаивающий холодок на коже. Холод из прошлого, пришедший, как она думает, с рукоятками зеркал, старыми стеклянными кольцами, пилочками для ногтей и перочинными ножами, со всеми этими маленькими сокровищами, которые она «копит».

Но этого недостаточно, чтобы удержать ее, и вскоре она улетучится, сотрется, испарится, со страниц книг по истории исчезнет этот маленький нечеткий силуэт. Исчезнет она также из памяти «детей Александрии». И из этого повествования. Забытая и лишенная воспоминаний Иотапа растаяла, словно тень.

Глава 32

Наверное, ему нужно было убить себя на второй день после поражения, как это сделали его враги из прошлого, Брут и Кассий. Поскольку, в сущности, он сыграл такую же партию: римский Восток против Италии и Галлии. Неудачная схема, по которой невозможно выиграть. Великий Помпей уже испробовал это на Цезаре: богатство и размах ничего не стоят против «солдатского резерва». Как он, Антоний, победитель Помпея в Фарсале и Брута в Филиппах, мог забыть этот урок? Октавиан, которого он недооценивал, Октавиан, расписавший ему прелести Востока, толкнул его к наихудшему разделу мира и вынудил согласиться на наследство противников Цезаря. Вот так он, победитель, оказался в проигрыше и расплачивался за свою глупость. Не важно, что его предали, ведь он предал самого себя. Стало быть, нужно умереть.

Но Марк Антоний был прирожденным оратором, его увлекало внутреннее красноречие: после окончания оглашения обвинительного приговора он начинал вести собственную защиту и показывал себя довольно-таки неплохо… Нет, он никогда не был в такой же ситуации, как Помпей или республиканцы: ни один из них не имел в распоряжении Египта. Египта с флотом, судостроительными верфями, населением, портами, богатством (не говоря уже о его царице)! Египет был всесторонне развит, сбалансирован. Он познал его с первого момента и продолжал утверждать: без Египта у него больше не было бы ни солдат, ни крова. Обезоруженный беглец. Поверженный после единственной великой битвы. В то время как он все же мог бы исправить ситуацию, разумеется! И теперь он тоже мог вести переговоры. Между римлянами, не так ли? Прежде всего, Рим объявил войну вовсе не ему, и благодаря Египту у него появилась передышка, подарившая ему отдых и крошечную надежду. А значит, еще рано умирать.

Они вели переговоры. После капитуляции Паратониона Антоний и Клеопатра договаривались с противником. Что они могли продать? Не многое. Может быть, время, которое весьма ценно в период войны. Но Антоний пытался выменять немедленную капитуляцию своих трех легионов на поддержку Египетского царства. «Что до меня, – писал он Октавиану, – то если ты хочешь, чтобы я покинул Египет, гарантируй мне разрешение на отход в Афины, где я буду жить как частное лицо». Он с трудом диктовал это письмо и не был глуп до такой степени, чтобы игнорировать в нем слова, которые были очень весомыми: «Я буду жить…» Октавиан даже не удосужился ответить.

А Царица? Она вела переговоры со своей стороны. Ей было известно, что для продолжения войны Октавиану не хватало денег. В Акциуме Турин рассчитывал прибрать к рукам все средства, собранные ими для сражений, но они с Марком спасли их. С того времени римские легионеры требовали выплат, ветераны Акциума настойчиво добивались земель, а итальянские банкиры давали взаймы только под двенадцать процентов – ряды друзей Октавиана стали редеть. Клеопатра заманивала его: она была готова сдать оружие и заплатить самые большие налоги – особенный вклад, годовые взносы и так далее. Только договор должен был гарантировать, что египетский трон останется за двумя ее детьми, Цезарионом и Селеной. Сама же она исчезнет.

Октавиан усмехнулся:

– Она что, тоже хочет стать афинянкой?

Однако он ответил. Лаконично:

– Убей Антония, а потом поговорим.

Если Птолемеям и не претили убийства, то культа суицида у них не было. Эта добровольная смерть, казавшаяся римлянину последним жестом вежливости, совсем не была оценена греками. Еще менее египтянами, которые настолько любили жизнь, что надеялись продолжить ее «там», практически ничего не меняя: немного пива, хлебных лепешек, кое-какая мебель…

Общество «Товарищей смерти» Антоний и Клеопатра основали с целью взаимной поддержки: ни он, ни она еще не были готовы сделать решительный шаг. Во главе пелусийского гарнизона, прикрывающего Египет с запада, Царица поставила одного из своих лучших генералов. А «император» (отныне его можно писать в кавычках) выводил легионы, реорганизовывал флот, ставил наблюдателей на вершине маяка и приказал каждый вечер поднимать цепи на шести портах Александрии, чтобы предупредить любое нападение. Дни становились длиннее, приближалось лето, навигация давно началась… Любовники вели переговоры с врагом. Лихорадочно. И по отдельности.

Когда Царица решила покинуть Антиродос и устроиться в Царском квартале, дети и слуги восприняли этот переезд как очередную причуду. Клеопатра объяснила свой каприз так: в конце концов, на Антиродосе слишком влажный воздух. И только старшие дети поняли подоплеку этого события: Царица больше не боялась нафаршированных, как гуси, задобренных александрийцев; она боялась нападения римлян с моря. С этой точки зрения стены Царского порта были гораздо надежнее, не говоря уже о преимуществе таинственного подземелья…

Так или иначе, принцев переселили во дворец Тысячи Колонн; Антоний, Антилл и римские офицеры должны были занять резиденцию для гостей; Царица с частью придворных расположилась в Синем дворце; слуги и писари – в здании с архивами; ливанские воины разбили лагерь вокруг небольшого храма Божественного Цезаря, а кельтская охрана – на пристани частного порта. Поначалу Селена обрадовалась встрече со своей Исидой – настоящей, которая не была той кормящей Исидой с тяжелой грудью, как в антиродосском храме. Но когда она захотела добраться до затворниц мыса Локиас, пройдя через свой старый рай, то обнаружила, что маленькая дверь была разбита катапультой, и с другой стороны стены отчетливо виднелся Мавзолей – большая белая башня-пилон, которая скрывала крепостную стену и на которой еще работали темнокожие рабочие.

В тот день, когда прецептор Николай в Ароматном саду вел урок по генеалогии героев, Селена увидела сцену: ее отец избивал человека. Самолично! И этот человек был не кто иной, как посланник Октавиана Цезаря. Молодой и привлекательный посол всегда выглядел очень элегантно, отчего няни и служанки сходили по нему с ума. Он имел привычку чесать голову одним пальцем, дабы не испортить прическу – шикарный малый! Он прибыл сюда две недели назад, поселился на Антиродосе, и Царица принимала его каждый вечер без свидетелей: они вели переговоры. Она даже подарила ему золотое колье…

После очередной беседы молодой человек захотел посмотреть на зверинец и, проходя через сад, наткнулся на Антония, облаченного в военную форму.

– Пока я надрываюсь над организацией защиты и расшибаю себе лоб, чтобы спасти Царицу, ты, напомаженный паяц, любезничаешь во дворце! Ах да, ты же ведешь переговоры! Сейчас плеть потолкует с твоей спиной, подлец! Ты будешь расписан похлеще пурпурного гобелена!

Селена знала, что ее отец обладал огромной силой; Антилл рассказывал, что все Антонии были сильнее гладиаторов: в одном поединке их дядя Луций победил нескольких. Стоило Антонию коснуться его кончиком пальца, как разодетый щеголь со стоном рухнул на дорожку.

– Поднимайся, переговорщик! И посмотри мне в лицо. Она приняла тебя за принца, да? Готов поспорить, ты не признался ей, что ты сын раба, слуга Турина! И если поискать твою семью, то она, без сомнения, распята на кресте!

Посол валялся на земле, запутавшись в своей модной тоге, и в это время прибежали стражники, чье внимание привлек шум в глубине сада.

– Она слушает твои признания в любви, жалкий соблазнитель! И провозглашение мира, лжец! Наставить рога нам обоим – одна из последних идей твоего хозяина? Вот ненормальный! Псих!

Он выхватил у стражника плеть и принялся сечь ползающего вольноотпущенника. С каждым ударом плеть вырывала куски тоги или шелковой туники. Вскоре «посланник» оказался полуобнаженным и окровавленным.

– Ты заслуживаешь только порки, как и твои родители, дрянь!

Прибежал запыхавшийся Луцилий и встал между ними:

– Подумай о том, что ты император! О том, что ты должен делать… Позволь ликторам закончить работу.

С началом этой перепалки у Селены пропал всякий интерес к предкам Агенора, царя Патраса, сына Ампикса, сына Пелия, сына Аргинатеса. Испуганная, она вцепилась в платье своего учителя: крики валяющегося на земле человека напомнили ей о криках диоисета, которые она слышала несколько месяцев назад на пристани. К тому же она не понимала, что говорил ее отец: во дворце редко можно было услышать латинскую речь. Но если она и не знала этого языка, то хорошо видела «бесплодное дерево» – вилы, на которые римляне вешали своих рабов; затем тонкий кожаный ремень, разрывающий им кожу, и последующая странная неподвижность…

– Подвесьте его! – приказал Луцилий ликторам.

Она зажмурила глаза.

– Успокойся, – наклонившись, прошептал Николай, – они его не убьют, не посмеют.

И действительно, вольноотпущенника Октавиана подвесили ненадолго, а спина его была исполосована всего десятью ударами: хлыщ от этого не умрет, но еще не скоро сбросит «расписную тунику», которой одарил его Антоний! В бессознательном состоянии его отнесли на лодку, повесив на шею табличку с посланием от Антония: «Я был немного взбешен наглостью твоего посланника. Если тебя это обидело, ответь мне тем же: мой посланец Иппаркий предал меня и сейчас находится рядом с тобой – можешь подвесить и высечь его. Таким образом, мы будем в расчете». Конец переговорам.

Было начало мая. Войска Октавиана приближались к Иудее. Николай Дамасский с ностальгией вспоминал благодеяния Ирода. Диотелес еще раз сделал взнос солильщику. Сокровища Клеопатры начали переносить в недостроенный Мавзолей.

«Товарищи смерти» расположились в беседке Ботанического сада, увитой вифинскими розами. На их головах – венки из фиалок. Обед заканчивался, пришло время для шумного веселья, и им подали хиосское вино. Но после визита посланника Октавиана Марк Антоний в присутствии Царицы никогда не забывал протянуть свой кубок дегустатору, перед тем как выпить из него; и делал он это с напускной важностью.

Каким взглядом пристало смотреть на женщину, которую подозреваете в том, что она задумала вас уничтожить? На женщину, которую еще год назад ее собственный врач считал отравительницей? Антоний и Клеопатра, два хищника, узнали друг друга в первый же день, затем оценили, померились силами, и теперь любили друг друга раздирающей любовью: у обоих были слишком острые зубы. Чувства Царицы съежились, словно от испуга, а чувства Антония стали более жестокими и лишенными каких бы то ни было иллюзий.

История «о фиалковом ужине», рассказанная Плинием Старшим[136], великолепно отображает особый характер этой страсти. В тот вечер в беседке приглашенные пили хиосское и маронейское вино, собранное на фракийском берегу в год правления консула Опимия. Отличный год. И старое, редкое, дорогое вино. Царица, объявившая себя распорядительницей пира, приказала смешать опимийское вино с хиосским в пропорции один к четырем, а затем все обильно разбавить водой. Выпив глоток, она заявила, что напиток слишком горький, и добавила меда и корицы. Пряное вино варили в огромном серебряном чане, а молодой виночерпий, одетый в розовое, то и дело наполнял бокалы гостей. В то время как дегустаторы Антония серьезно выполняли свою работу, другие разливались в похвалах: «Восхитительно!» «Прекрасно!»

– В вине наша Царица разбирается не хуже мужчин, – сказал Филострат, придворный софист.

– Это потому, что она все делает как мужчина, – заметил император. – Когда на охоте мы выгоняем из лесу сернобыка, моя Клеопатра никогда не отстает: вам стоит посмотреть, как она держится в седле!

Военные шутки и грубые смешки.

Царица не смутилась. Она сняла венок и покрошила фиалки в свой бокал.

– Ты льстишь мне, Филострат: этому вину не хватает букета. Нужна маленькая цветочная нотка. Сделайте, как я, чтобы добавить ему аромата: окуните в бокалы свои цветы.

Придворные и близкие привыкли к ее фантазиям; к тому же все должны были слушаться распорядителя пира так же строго, как дирижера, поэтому присутствующие последовали ее примеру. Размяв фиалки в вине, они испачкали пальцы. Антоний, сделав так же, иронизировал:

– У меня окровавлены руки, как у вакханки, исцарапавшей пальцы о пастуха!

– Скорее об амфору, – сказал Канидий.

Все прыснули со смеху. Филострат выпил первым:

– Нектар!

Теперь все наслаждались. Но когда Марк Антоний поднес бокал к губам, Царица, разделявшая с ним ложе, остановила его:

– Не пей! Я отравила не вино, а фиалки в твоем венке… Видишь, император, несмотря на дегустатора, я могу убить тебя, когда мне захочется. Но мне не хочется… Вылей это вино. – И она ласково держала его за руку.

На этом рассказ Плиния закончился. Но сцена осталась бы незавершенной, если не добавить в нее реплику Антония, которую я слышу:

– Жизнь моя, душа моя, боюсь ли я тебя? Мне не нужен дегустатор, чтобы избежать слишком свежих напитков. Но сегодня у твоего вина идеальная температура, любимая. – И, не отрывая от нее взгляда, он залпом осушил «отравленное» вино. – Наперекор тебе с тобой, – сказал он вполголоса.

Селена была дочерью этой парочки.

МАГАЗИН СУВЕНИРОВ

Каталог, археология, публичный аукцион, Париж, Друо-Монтень:

…81. Лот состоит из трех масляных ламп, украшенных эротической сценой с изображением Леды и лебедя: крылатые фаллосы, влюбленная пара в позе «женщина сверху», подбадривающая своего партнера словами: «Посмотри, как мне хорошо». Керамика бежевая и оранжевая. Эрозия и видимая трещина. Римское искусство, I век н. э.

Длина: от 7,8 до 9,8 см. 1 000/1 200

Глава 33

Вот уже несколько дней, как жизнь детей перевернулась: у них больше не было «школы». Учителя испарились. Евфрония с эмблемой посланников отправили на встречу октавианских войск: теперь, когда Цезарион проводил все свое время вне стен дворца на большом стадионе с городской молодежью, ему действительно больше не нужен был преподаватель изящной словесности. Прецептор Антилла Теодор тоже был отпущен из Царского квартала: руководитель библиотеки нуждался в главном переписчике, так как предыдущий присоединился к александрийскому гарнизону. Диотелес, как и все репетиторы и большая часть дворцовых «бесполезных», был призван помогать перевозить грузы к Мавзолею: там собирали бронзу из Коринфа, сфинксов из слоновой кости, золотую посуду, картины Апеллеса и статуи Лиссипа.

Считая, что такая работа для него слишком тяжела, пигмей таскал лишь легкие тюки с паклей, а за ним по пятам ходила Тонис, его «маленькая нимфа», как он ее называл, перенося кувшины с нефтью, весящие больше, чем она сама. Пока ее хозяин любовался бледной красотой слишком быстро повзрослевшего ребенка, не прекращая разглагольствовать о поэзии («Если угодно знать мое мнение, то Каллимах – автор шарад для напичканных знаниями экзегетов[137]»), дочь Таус, не умеющая читать, молча везла на тележке кувшины, погоняя мула. Что касается Николая Дамасского, «архипрецептора», то он был болен – вероятно, от апатии: все время лежал и не желал никого видеть, кроме врача Олимпа.

– Это серьезно? – обеспокоенно спрашивала Селена.

– Не очень, – отвечал Олимп. – Твой учитель страдает от несбывшихся амбиций. Болезнь под названием «меланхолия», которая начинается со слов: «если бы только», «лучше бы» и «вместо того, чтобы». Но я сомневаюсь, что он от этого умрет. Такой хитрец, как он, всегда выкрутится.

Наступил конец июня. После того как армия Октавиана была обильно снабжена провизией за счет Ирода, она вплотную подошла к стенам Пелузия, восточной части дельты Нила. В предчувствии катастрофы царская чета попыталась снова начать переговоры. Евфроний, один из немногих египтян, которому они оба могли доверять, был послан представить Октавиану новые предложения: Антоний предлагал свою жизнь за жизнь Клеопатры; Клеопатра все так же предлагала золото, еще больше золота, если ей позволят отречься от престола в пользу одного из своих детей, теперь любого из них – даже маленький болезненный Птолемей может пригодиться. Октавиан не ответил.

Через неделю Пелузий пал: поставленный Царицей генерал сдался без боя…

Чтобы развеять подозрения супруга относительно своей верности (у него были сомнения по этому поводу?), Клеопатра тотчас же казнила жену и сына генерала, оставшихся в Александрии.

Он умирал. Марк Антоний уже видел себя мертвым: земля ускользала у него из-под ног. С тем, что осталось от его войска, он не мог выступить навстречу вторгшемуся в дельту Нила врагу, так как с запада через пески пустились вспять ливийские легионы Галла, и они угрожали Тапосирису, находящемуся в тридцати километрах от Александрии: Тапосирис не был способен обороняться. Император без империи мог защищать только свою столицу от Лунного до Солнечного порта, или, если быть более объективным, то лишь Некрополь, с востока до запада. И сколько времени он мог защищать ее? Что он выиграет? Месяц? Значит, они не доживут и до зимы? Даже до воскрешения Осириса… Уж лучше сразу покончить с этим. В те дни он ощущал себя готовым умереть за Клеопатру. Тем более умереть вместе с ней, рядом с ней.

Еще много лет назад он начал изучать различные способы самоубийства с точностью и реализмом: даже самоуверенный римский генерал не станет жалеть времени для того, чтобы поразмышлять над этим, тем более если он принадлежит к великой семье и избрал политическую карьеру. Это был не только вопрос чести, но и комфорта, ведь попасть в лапы противника означало подвергнуться самым страшным пыткам: история полна рассказов о жестоких расправах, которые производили с римскими военачальниками парфяне, германцы и даже, следует признать, цивилизованные римляне. Марк Антоний обсуждал этот вопрос со своим другом Курионом, когда тому было восемнадцать лет; Курион был прямо-таки влюблен в способ, считавшийся наиболее классическим: обезглавливание преданным рабом.

– Если раб хорошо натренирован и меч правильно наточен, то смерть будет мгновенной и безболезненной.

– Ты сибарит!

Он всегда имел в виду возможность этого добровольного обезглавливания, которое советовал ему Курион. Сначала он думал доверить эту работу одному из своих вольноотпущенников, Рамнию, во время военного похода против парфян. Теперь, когда Рамний мертв, его молодой слуга Эрос, преданный и внимательный, пообещал «казнить его».

Мысль о том, что его голова отделится от тела, вызывала в нем чувство отвращения. Не то чтобы отрубленная голова казалась ему чем-то выходящим за рамки разумного – как еще солдат мог доказать, что его миссия выполнена? К тому же он был готов признать, что голова, надетая на пику, или выставленная на трибуне Форума, или повешенная над входом во дворец, может стать весомым примером. Он не малодушный человек – пускай показывают народу его голову; но ему была ненавистна мысль о том, что над ней могут насмехаться. Как диктатор Марий забавлялся на пиру с головой самого выдающегося из Антониев, знаменитого оратора, его дедушки Марка. Или как царь Парфии – с головой римского генерала в театре. Швырять голову, как мяч, класть ее на тарелки, бросать актерам или мочиться на нее – подобные выходки казались ему, мягко говоря, неуместными. Каким бы истинным римлянином он ни был, он не мог не испытывать отвращения.

Впрочем, на практике обезглавливание было не настолько простым решением, как наивно полагал Курион в свои восемнадцать лет. Следовало самому об этом позаботиться, поскольку раб, вольноотпущенный или нет, всегда будет скован двумя противоположными законами морали: с одной стороны – беспрекословно слушаться своего хозяина, с другой – никогда не поднимать на него руку. Вдруг в самый решительный момент некоторые окажутся неспособны преодолеть этот конфликт и предпочтут убить себя, чем помочь своему хозяину сделать то же самое. Мудрая предосторожность, поскольку если они выживут, то их смогут обвинить в убийстве. Смерть за смерть, и они предпочтут не послушаться, покончив с собой, чем убить себя после того, как они послушаются… Эти несчастные рабы всегда идут по пути наименьшего сопротивления!

Оставалась другая форма самоубийства, пожалуй, единственная, поистине достойная римского правителя, – вспарывание живота. Следует вонзить в землю меч и броситься на него всем своим весом. Те, кто стар для таких упражнений, ложатся на кровать и со всех сил вонзают себе в живот короткий кинжал. Главное в этом деле – точно попасть в печень или в кишечник, но при этом способе смерть будет медленной; к тому же столь сложный маневр требует твердой солдатской руки.

Оборвать свою жизнь он попросил своего пажа Эроса, но для этого приказал тренироваться: сначала на тыквах, затем казнить двух или трех приговоренных к смерти. Любое точное движение требует некоторой тренировки. Но как Антоний сможет надлежащим образом обеспечить первую часть операции? Можно ли научиться вспарывать себе живот? За неимением практики многие римляне промахнулись. Хотя, конечно, не все были так невезучи, как бедняга Катон Утический, которому после неудачной попытки самоубийства семейный врач зашил живот, и он, чтобы все-таки покончить с собой, вынужден был разорвать рукой шов и вытащить внутренности…

Антоний не любил думать об этом подолгу. Как и вспоминать о своем брате Гае, которому перерезали горло. Он хотел бы умереть в бою и все еще надеялся встретиться с опасностью. В Паратонионе он без охраны приблизился к оборонительной стене, завоеванной легионерами Галла (поэта Галла, его «друга» Галла); он подошел один под предлогом желания пообщаться со своими бывшими войсками и ждал от них лишь милосердной стрелы… Но ее не было: перешедшие на сторону Октавиана люди настолько любили Антония, что не могли пристрелить его, как птицу, попавшую в сеть.

Следовательно, он сам должен был выполнить эту работу… Он действительно хотел умереть за Клеопатру и даже из-за Клеопатры, но сделать это желал рядом с ней. Однако она отказывалась даже говорить об этом. Когда-то в Эфесе, когда он еще повелевал половиной мира, они подняли этот вопрос в веселой компании, когда в послеполуденный час сидели на позолоченных стульях в первом ряду театра: в честь Диониса актеры играли отрывки из древних трагедий для пятнадцати тысяч приглашенных; после «Аякса»[138] речь сама собой зашла о самоубийстве.

– Я не понимаю, почему мужчинам так нравятся кровавые ритуалы, – заметила Клеопатра, разгрызая пинию. – Вы желаете умирать насильственным способом и забрызгивать кровью всех вокруг… Мы, женщины, в этом плане более сдержанны и хорошо воспитаны!

– Не все! – возразил Деллий, который тогда был их лучшим другом и который до сих пор их не предал. – Добродетельная Лукреция[139] решила убить себя кинжалом и тем самым тоже пролила кровь.

– Хорошо, – сказала Клеопатра, – Лукреция была в дурном настроении, потому что ее изнасиловали. Но за этим исключением мы убиваем себя очень чисто. К примеру, умираем от голода – весьма элегантная смерть.

– Но бесконечная, – подчеркнул Антоний. – Из этого видно, что у вас много времени на смерть: любовное разочарование, разрушенный дом, гибель мужа – все это предполагает достаточное количество времени для действий. Однако побежденный генерал обязан действовать моментально.

– Забрызгивая весь дом? Полноте! Когда мы торопимся, тоже используем быстрые средства, но ничего не пачкаем: утопление, удушение, порошки…

– Порошки? Вздор! Никакой гарантии успеха!

– Все зависит от тех, кто их готовит, император. Для этого мало быть врачом, следует к тому же разбираться в ботанике, в благовониях… Наш друг Главк (в то время она еще не казнила его) получил в Музеуме порошки, действующие быстро и надежно. Впрочем, кто нам помешает на худой конец подражать вдове Брута, проглотившей горящий уголь? Во внутреннем кровотечении, происходящем вследствие этого, нет ничего унизительного…

И вот, когда Антоний стал пытаться привлечь Царицу к необходимым практическим решениям – умереть как, с кем, когда? – то она одним словом отбросила все его предложения:

– Один час жизни, Марк, – все еще жизнь!

Возможно, она думала о детях. Она наверняка думала о них больше, чем он. Но их нельзя было спасти, никого, кроме, пожалуй, Цезариона, который уже достаточно взрослый, чтобы бежать и скрываться, хотя его готовили к жизни фараона, что совсем не предусматривало противостояния неизвестному! Он даже не готов был переносить неудобства, чтобы в один прекрасный день все же завоевать свой трон…

Каждый вечер, проведя осмотр легионов и отправив кавалерию, которой он самолично командовал, в долину, Антоний оплакивал судьбу сына Цезаря, судьбу своих близнецов и свою собственную. В такие минуты он звал Эроса и начинал пить. Он принимал вино как лекарство, поскольку Олимп, превосходный врач, сам посоветовал ему это:

– Боги открыли человеку вино для его же блага. Это средство от всех недугов. Поскольку у тебя очень проницательный ум, господин, и ты весьма прозорлив, то умеешь предвидеть, представлять, следовать за воображением, отчего неминуемо впадаешь в меланхолию: так же, как ты хочешь жить, хочешь и умереть. Лекарство от этого – вино; пей белое вино, молодое и легкое, разбавленное водой на три четверти. – И, увидев на лице Антония недоверчивое выражение, добавил: – Ты разбавляешь его гораздо меньше?

– Да, меньше. Я – солдат.

– Все же следуй моему совету до одиннадцати часов дня. Затем делай что хочешь…

Никто из его людей никогда не видел его пьяным; его друзья – да, иногда; но разве можно назвать друзьями тех, кто не был с ним «другом по желудку»? К тому же он не знал меры только тогда, когда был лишен возможности действовать, прикованный к одному месту, как узник. А во время боевых действий он пил только воду, потому что и без того был пьян от атак. Поскорее бы прибыл Октавиан: призыв букцинов, кавалерийские атаки, грохот доспехов – и полное спокойствие, которое каждый раз им овладевало, эта беспечная благодать, это переполняющее желание вечности и изысканности… У него было немного шансов пасть на поле боя.

Глава 34

По приказу Царицы были восстановлены подземные туннели, ведущие из «внутренних» дворцов к горе Пана, – покрытому лесом холму конической формы, расположенному за театром. Со времен правления первых греческих фараонов улицы Александрии всегда были заполнены народом, поэтому с целью экономии времени оборудовали этот тайный ход вдоль резервуаров с нильской водой. Когда Царский квартал оказался в осаде, Цезарь из предосторожности замуровал выход. Антоний захотел снова им воспользоваться, чтобы быстрее добираться из дворцов до крепостной стены и до долин, где с минуты на минуту должна была появиться испестренная флагами римская армия.

Этот потайной путь также служил гарантией того, что никто не узнает о передвижениях главных офицеров: если шпионы Октавиана уже были здесь, они ничего не смогут узнать, следя за главными воротами «внутренних» дворцов. Царица решила устроить побег своего старшего сына.

Он покинет здание через подземный ход, а город – по каналу Доброго Гения, переодевшись в молодого торговца и взяв с собой старого слугу и учителя Родона. Будучи местным жителем, Родон долгое время состоял в подчинении у Евфрония, прецептора-посла, находившегося сейчас в плену у Октавиана. Поэтому Родону, который в какой-то мере был Диотелесом Цезариона, доверили деньги.

До того как Октавиан завоюет всю дельту, они вместе достигнут Мемфиса, поднимутся по Нилу до Коптоса, затем по Красному морю свернут в сторону Береники[140]. Там они подождут до конца июля и, если новостей от Царицы не будет, сядут на торговый корабль, один из самых смелых, который с первым восточным ветром отправится в страну тигров. В Индию…

– Но если я уеду, как ты найдешь меня там, мама? – спросил Цезарион, ставший вдруг беспомощным, как маленький ребенок.

– Я найду тебя, мой дорогой. Я разыщу оруженосца или капитана. Если Октавиан откажется вести переговоры, я присоединюсь к тебе. Там, на краю моря. Мы встретимся в Индии, ведь она не такая уж большая! А в случае, если римляне буду вести переговоры со мной, я сразу же отправлю посланника в Беренику. Уезжай. Уезжай и не оглядывайся, любовь моя. Я присмотрю за тобой.

В то же время тревога и волнение усиливались. Все дети были собраны в одном из павильонов дворца Тысячи Колонн под «педагогическим патронатом» Антилла-веселого, Антилла-великодушного.

– Брам, брим, брум, – то и дело твердил Птолемей Филадельф, который учил слоги, состоящие из четырех букв.

– Есть альфа и бета, гамма и дельта, эи и зета, – напевала Иотапа, смотря в пустоту.

– «А-пол-лон ут-рен-ний»… – цитировал Александр.

А Селена, подыгрывая себе на лире, читала «Гекубу» Еврипида, которую Диотелес считал вершиной поэтического искусства. Здесь собрались и гомонили все дети, кроме Цезариона. Он исчез.

Селена не видела его в течение нескольких недель перед этим таинственным исчезновением, но знала, что он находился в другом крыле дворца: она встречала его няню и педагога; слышала обсуждения его официальных действий на стадионе; в коридорах чувствовала запах бальзама, которым намазывал его массажист. Она улавливала далекое эхо его голоса и в улыбке Царицы всегда видела отражение его лица. По воцарившейся во дворце печали Селена сразу же поняла, что он уехал. Но куда?

– Я думаю, что молодых ребят позвали на подкрепление в южную часть города, – сказала Сиприс. – Сейчас нужны все, кто в состоянии держать в руках оружие. Твой брат уже не ребенок, он делит трон с матерью и должен показать себя солдатам.

Диотелес, как всегда державший ухо востро, выдвинул другую версию:

– Он покинул город. Вероятно, чтобы передать Октавиану новые предложения.

– Он со мной не попрощался…

– Это потому, что он скоро вернется. Не плачь, тем более что твоя мать этого не любит!

Она подумала, что брат воспользовался подземельем. Мало кто в Царском квартале знал о его существовании, и она открыла его для себя именно благодаря Цезариону. Несколько недель назад, когда он, казалось, уже позабыл о ее существовании, юный фараон вдруг зашел в комнату к Селене и пригласил ее, как он сказал, «на прогулку». Они направились к заднему двору храма Божественного Цезаря, где темнокожий слуга помог молодому принцу поднять новую плиту. Похоже, это был резервуар, в который спускалась винтовая лестница. Далеко внизу в свете факела Селена увидела лес из колонн: три этажа соединенных между собой известковых стволов и изогнутые ветви, формирующие полукруглые своды арок. Под сводами раздваивался звук голосов и шагов, как сами своды раздваивались в длинном зеркале резервуара. Казалось, этому не было конца – столбам, звукам и даже воде, которая под светом факелов отбрасывала на каменные стены мерцающие отблески. Выходит, под городом находился еще один город? Полый город под полным городом, темный город под светлым городом? И маяком этого города был глубокий колодец…

Цезарион поклялся вывести ее через это подземелье, когда враг проникнет в город:

– Никого не слушай и никого не слушайся. Оденься как рабыня, возьми у дочери Таус короткое платье, измажься сажей и вместе с Сиприс беги из дворца!

– А ты? Ты пойдешь вместе со мной? Мне там будет страшно…

Но все-таки она ему пообещала. Чтобы успокоить. Пообещала «бежать» и подняться по резервуарам, каналам и реке до таинственной страны – к истоку Нила.

Теперь ее брат ушел…

Вскоре после этого она впервые услышала «Большой Удар» – он пересек крепостную стену и внезапно перекрыл шум города и стон волн. Звук, похожий на раскат грома, но более короткий: это солдаты Октавиана в западной части Некрополя ритмично стучали копьями о щиты.

Глава 35

Самое сложное – продеть кожаные ремни в кольца на плечах и крепко затянуть их сзади так, чтобы латы правильно сели, а затем завязать крепкие узлы. Это требовало силы и точности, и Селена однажды увидела, как ее мать пыталась с этим справиться, помогая императору надеть его любимые доспехи с львиной головой. Безусловно, это не входило в круг привычных занятий Клеопатры – она сама потешалась над своей неловкостью, и, чтобы закончить начатое, ей понадобилась помощь Эроса и оруженосца. Надо сказать, что это была совсем не женская работа и тем более не занятие для Царицы! Но Селена навсегда запомнила спокойствие отца, с которым он вертелся, как манекен в руках случайной костюмерши, и, чтобы подбодрить неловкую жену, одаривал ее ласковыми поцелуями, как хозяин новенького сладкого ребенка…

С началом «Большого Удара» Селена вспомнила множество событий. Или думала, что вспомнила. Хотя в ее памяти события, действия, слова той поры беспорядочно перемешались, и как только она открывала шкаф воспоминаний, вываливалось все сразу: прошлое ворохом падало на нее вместе с теми деталями и событиями, которые она хотела бы забыть. Ей следовало быть более осторожной и держать дверь закрытой… Но она очень любила проигрывать в памяти сцену с доспехами, хотя все актеры, кроме нее, уже давно были мертвы, и со временем она перестала понимать, что в этой сцене правда, а что выдумка.

В центре, словно главный бог храма, – ее отец. Важный и сияющий. Его золотая кираса была плохо закреплена, и Антилл тащил за концы развязанных шнурков, затягивая бронзовое тело, дергал и тянул, как только мог. Позади, наполовину скрывшись за высокой фигурой мужа, Царица пыталась застегнуть портупею, так чтобы ремешки с отверстиями правильно ниспадали между бедрами; однако у нее не получалось, она стала злиться и в конце концов воскликнула:

– Ради бога, Эрос, помоги же мне!

Став на колени, слуга обмотал льняными лентами икры своего хозяина, перед тем как зафиксировать краги. Серебряные краги, которые Александр с восхищением взвешивал на руке:

– Папочка, ты и вправду будешь это носить? – (Оба младших сына осмеливались называть Антония «папочкой», чего Селена из уважения к отцу и в подражание старшему брату Антиллу никогда не делала.) – Скажи, кто изображен на них?

– Диоскуры, сын мой. Кастор и Полидевк, священные близнецы, прилетевшие на помощь кавалерии в разгар сражения. Они появляются в виде прозрачных духов на светлых лошадях. Они всегда спасали римские войска.

– А если я близнец, то смогу стать хорошим всадником?

– Конечно.

И Александр, взяв портупею отца, начал изображать езду верхом, запрыгнув в воображаемое седло. Малыш Птолемей, по натуре более спокойный, зачарованно гладил красный хохолок на шлеме, лежавшем на табурете. А Иотапа, где же она? Селена не могла вспомнить. Может быть, она была где-то рядом, в тени, занималась вытаскиванием сапфира из оправы…

– Папочка, можно принести тебе меч? – спросил Птолемей.

– Оставь это Антиллу. Он слишком тяжел для тебя.

– Папочка, а можно зашнуровать тебе наручи?

Чем же в тот день, двадцать пятого или тридцатого июля, была занята Селена? Она не принимала участия в одевании героя и довольствовалась спектаклем. Словно поняла, что в этом театре ей отводилась роль зрителя: смотреть, чтобы вспомнить, смотреть, чтобы рассказать.

Родители давали ей последнее представление о любви, величии и счастье, и она пожирала их глазами.

Марк Антоний не был опереточным актером. В последние дни Александрии он провел несколько сражений и, вопреки всем ожиданиям, выиграл их. Уже несколько недель, не щадя сил, он сам управлял кавалерией. Греки, евреи, италиоты – все, кто стоял на крепостной стене, – с восхищением смотрели, как он с легкостью вынимал меч, мчась галопом верхом на лошади, и с не меньшей ловкостью снова вкладывал его в ножны. Он бросал копье с такой силой, что мало кто мог превзойти его. Он без колебаний взялся вести бой на ногах среди пехотинцев Канидия, одевшись в простую клетчатую юбку: Антоний надеялся на смерть, но в ярости всегда одерживал победу…

Таким образом, стремительно атакуя врага во главе кавалерии, ему удалось отбросить октавианские войска за черту окрестностей ипподрома, где римляне недавно заняли позиции; он преследовал их до самого их лагеря в Элевсине.

В тот вечер он вернулся во дворец таким счастливым, что даже не успел снять доспехи и вытереть пот. Правила хорошего тона не позволяли главнокомандующему показываться после боя, не сменив одежду: он мог бы напугать жену и детей… Однако он все же осмелился появиться в Царском квартале в рабочем облачении: измятый щит, поредевший хохолок, разорванный плащ, серое от пыли лицо, а руки, туника и нагрудник – красные от чужой крови. Грязнее, чем сын мясника, запыхавшийся больше, чем марафонец, и, еще горячий от боя, весь смрадный, Марк Антоний бросился в объятия Клеопатры: ведь он думал, что больше никогда ее не увидит! Она нежно его поцеловала.

Присутствовали ли при этой встрече дети? Возможно: хроники велись более небрежно, камергеры и номенклаторы были заняты «обстановкой» Мавзолея – в саду с трудом можно было передвигаться между слоновыми бивнями, тирскими коврами, мебелью из черного дерева, рулонами шелка и вязанками факелов. Что до остального, то жили там, можно сказать, друг на друге, не заботясь о манерах: вдовы ходили без париков, военачальники – без зонтов, а верблюды ели розы. Повсюду были солдаты и лошади. Возможно, дети также видели молодого греческого всадника, владельца клерухии[141], которого их отец привел через подземелье:

– Он сражался бесстрашнее всех моих солдат! Прямо как Гектор или Ахилл! Награди его!

Царица подарила ему золотые латы и шлем. Дети никогда не узнают, что этот щедро одаренный бравый малый ночью сбежит из дворца, чтобы перейти на сторону врага.

Глава 36

Был последний ужин. Марк Антоний понимал, что не сможет долго защищать город. Конечно, он снова отобрал ипподром, он еще удерживал с востока Некрополь (на западе пылали деревья), на юге – стадион и берега озера, а также шесть портов и морской флот. Конечно, крепостные стены были неприступны и склады доверху наполнены зерном, а в резервуарах имелись запасы воды. А вот чего не хватало александрийцам, так это воли к сопротивлению. Местным жителям было наплевать на то, что они окажутся под римской оккупацией после греческой: от одного колониста к другому, от одних налогов к другим, и они считали, что вряд ли может быть еще хуже (это и так было самое худшее). Что касается эллинской диаспоры, то они не намеревались показывать себя больше греками, чем жители их бывшей родины, поскольку Афины, Коринф, Спарта и Пелла, а также все города Малой Азии давно потеряли свободу – так почему же Александрия должна мечтать об особой участи? Из рук в руки… Шло соперничество по наносимому ущербу и эпидемия отречений от престола. Утратив независимость, жители Александрии не видели ничего плохого в том, чтобы поступить «как все», то есть покориться Риму и Октавиану. Самым важным для них было то, чтобы им не мешали вести канопическую жизнь и позволили возобновить торговлю.

Они бы предпочли отдать свой город, вместо того чтобы погибнуть, защищая его, – и Антоний хорошо это чувствовал. Воодушевившись последней победой, он решил сыграть ва-банк – пойти в атаку. Египетский флот выдвинется навстречу флоту Октавиана, а он в это время вместе с пехотой нападет на вражеский лагерь.

Но верил ли он в свой план на самом деле? После победы на ипподроме он предложил противнику поединок: вместо того чтобы губить тысячи солдат, почему бы им не сразиться один на один? Только они двое.

– Если ты хорошо поищешь, Антоний, – ответил Октавиан, – то найдешь уйму других способов покончить с жизнью…

Итак, это был последний ужин. Атаку назначили на следующий день. Он пожелал собрать в Синем дворце «Товарищей смерти». И детей. В беспорядке Царского квартала кое-как отдавали поклоны, больше не хлестали рабов, но кухни по-прежнему работали. Только сейчас стало не хватать свежих овощей. Главный повар старался это скрыть, увеличивая количество рыбного паштета и запеченной птицы и украшая блюда, за неимением цветов, перьями и лентами – целое искусство! Селена запомнила этот ужин. Не меню, конечно, а золотую посуду, напускное веселье отца и непривычное декорирование бокалов, из которых пили приглашенные, – чеканные скелеты, танцующие и пирующие мертвецы…

Филострат критиковал представления о Провидении своего собрата, философа Аристократа, но Аристократ отвечал ему весьма неохотно. Чтобы оживить беседу, Царица вмешалась и стала цитировать Платона и его «Горгий». Как правило, римские политики поднимали темы Провидения, счастья, вероятности и судьбы за четверть часа до своей смерти… Но Антоний рассердился:

– Оставим, это дело богов.

Только потом будут утверждать, что в ту ночь, пока во дворце пировали, боги покинули город во главе с «Дионисом, святым покровителем Антония». Будут говорить, что к полуночи, когда жители укрылись в своих домах, на подъездной дороге к Канопе в полной тишине раздался шум веселящейся толпы и громкая музыка. Затем этот шум медленно удалился на запад, как будто невидимое шествие вышло из города, миновало Солнечные врата и покинуло Александрию – бог жизни, бог радости оставлял Антония…

Ладно! Предположим. Но к кому он направился, скажите на милость? К Октавиану и римской армии? Ах, если бы Антоний услышал эту историю, вот бы он повеселился! Чтобы Дионис бросил его ради этого сухаря? Чтобы Лучезарный выбрал холодность и серьезность? Позже, когда Селену будут расспрашивать, она опровергнет вышесказанное: в ту ночь она не спала, но ничего не слышала. Ничего странного. Она скажет:

– Конечно, в течение нескольких дней бушевала гроза. Воздух был тяжелым. Мой младший брат хотел вернуться в Синий дворец к морю и свежему воздуху, чтобы спать на террасе. Раскаты грома тоже были, разумеется. Иногда издали, со стороны войск, доносился звук ударов римских мечей по щитам: они хотели запугать нас. Вот то, что я слышала… Все остальное – суеверие!

Суеверие как вода: овладевает нижней частью. У александрийцев оно поднялось вместе со страхом, являющимся нижней областью человеческой души.

– Трусы! – говорил Антоний в тот вечер. – Клеопатра, твои подданные трусливы! Трусы, но, разумеется, изысканные, весьма изысканные. Однако город стоит не на духах, а на крови. – И произнес почти без сожаления: – Только Рим заслуживает звания столицы мира.

Именно по-римски он собирался сражаться с римлянами. Что до остального, то за этим ужином он несколько раз завязывал разговор по-латыни с Луцилием, Овинием, Канидием и со всеми «Товарищами» – жителями Города, единственного в мире, который пишут с большой буквы. На этом языке не могли поддержать беседу ни Царица, ни дети, за исключением Антилла.

Селена, сидя перед царским ложем, была занята тем, что мешала Птолемею схватить левой рукой фаршированного дрозда, когда вдруг отец по-гречески обратился к слугам, носившим кувшины и тазы; девочка не слышала его слов, так как давно уже не следила за беседой, но вдруг увидела, что все заплакали… Ничто не может так напугать ребенка, как плачущий взрослый; Селена видела слезы на старых бородатых щеках: плакали генералы, философы, врачи, даже Антилл вытирал глаза. Она поняла, что теперь ей угрожает настоящая опасность. Что цари, родители, старшие братья – все были беспомощны. Перед ней разверзлась бездна.

Марк Антоний сразу же взял слово и заверил своих друзей:

– Вы неправильно меня поняли: я никогда не поведу вас в бой, где буду искать больше смерти, чем победы… Выпьем же за Фортуну Антония!

Поскольку он положил начало шумному веселью, в течение долгого послеобеденного времени все только слушали музыку, поднимали тосты за здоровье, и Царица приказала увести детей лишь тогда, когда уже убирали со столов. Селена повернулась к матери, желая поцеловать ее перед уходом. Но Царица не смотрела в ее сторону; ее взгляд был прикован к мужу, которому она тихо читала античный стих:

– «Будь смелее, мой соловей, разливайся песней, спасай свою жизнь».

Селена не решилась помешать им. Это был последний раз, когда она видела отца. И последние слова, которые она слышала от матери: «Спасай свою жизнь»… Антилл сидел на пиршественном ложе и рыдал, опустив голову на руки.

Признаюсь, римляне много плачут. И раньше много плакали: тогда элита еще не приветствовала стоицизм. Плутарх, в распоряжении которого были рассказы врача Олимпа, утверждает, что на последних обедах Антония и Клеопатры проливалось больше слез, чем хорошего вина. И нет никаких оснований сомневаться в этом: античность – это молодость мира, наверное, оттого все мужчины, и даже солдафоны, плакали как дети. И этому можно найти миллион примеров; взять даже смерть деда Антония: когда диктатор Марий узнал, где тот прячется, то отправил туда команду наемных убийц. Загнанный в тупик в глубине чердака, Марк Антоний-старший так красноречиво прочитал мораль этим профессиональным убийцам, что «они даже не осмелились притронуться к нему, лишь опустили глаза и зарыдали»; руководитель группы, встревоженный тем, что его люди не возвращаются с долгожданной головой, решил вмешаться сам и нашел своих волков рядом с овечкой, мычащими как коровы! Ему самому пришлось выполнить работу… Таков Рим! Древние? Молодые совсем. Легко заводятся, легко затихают. Нет времени на толкование ощущений: жизнь слишком коротка, в среднем двадцать пять лет.

Такое впечатление, что находишься в одной из стран третьего мира, где народ чрезвычайно молод, впечатлителен и эмоционален, жесток, но отходчив. Дети с легким сердцем разрезают на куски других, но не чувствуют себя виноватыми. Впрочем, когда смерть вездесуща, то жизнь ничего не стоит. Или, скорее, она набирает цену после приобретения жизненного опыта и через смерть: необычная кончина, сочетающая в себе благопристойность с незаурядной смелостью, – таков секрет успешной античной жизни…

Тем не менее римляне – не марсиане. Бессмысленно говорить здесь о несхожести. Можно поставить во главу угла «историю ментальности» и решить, что герои хроник Тацита нам ближе, чем живущие сейчас амазонские индейцы. Но мы чувствуем, что даже они из одной с нами «семьи»… Не будем заниматься этнологией, как ботаникой. Это все равно, что мне смотреть на историю Селены со стороны, словно рассматривая камушки.

Глава 37

«Большой Удар» не прекращался. Громкий беспорядочный гул из тысячи мелких звуков: топот копыт, движение снарядов, бряцанье доспехов, посвистывание декурионов, топот пехотинцев, ругательства, крики, толчки, вопли… Но пока не происходило ничего, предвещавшего последний штурм.

На двадцатый день месяца месоре, первого из восьми месяцев юлианского календаря, отлынивая от «тяжелой работы в Мавзолее» (даже утомленные солнцем вьючные животные отказались работать), Диотелес повел всех детей с их нянями на окружную дорогу Царского порта посмотреть на приготовления египетской эскадры. Было слышно, как скрипели горизонтальные ворота, медленно скрывавшие вереницу судов, и ворота, приоткрывавшие внутреннюю гавань – так, словно они плакали… На фоне общей суматохи флот поражал своим спокойствием: короткие команды, слаженные действия. Говорили, что Царица, которая сберегла весь командный состав, решила следить за сражением с крыши храма Исиды Локийской, откуда было видно все западное побережье. Император вместе с пехотой занял позицию в еврейском квартале с внешней стороны крепостной стены, на вершине небольшой горы рядом с морем.

– Когда я вырасту, стану адмиралом! – сказал Александр.

– И что, у тебя не будет коня? – заволновался Птолемей, не переставая сосать палец.

Антилл, обладавший зорким взглядом, уверил, что на горизонте, за проливом Большого порта, он увидел римские галеры. Египетские корабли пересекли пролив шеренгами, по четыре или пять в ряд, и стали медленно скользить по воде. Все умолкло. Боги затаили дыхание.

Даже у Диотелеса пропало желание шутить. Александр и Птолемей были уверены, что египтяне победят, в то время как Антилл и Селена чувствовали, что отец проиграет. Но все молчали и прислушивались. На море в полной тишине один за другим исчезали в мареве черные корабли Царицы. Но это было неважно, сражение будет слышно издалека; педагог, няни, слуги с опахалами и носильщики стульев неподвижно застыли и ждали шума столкновений, треска падающих мачт и душераздирающих криков раздробленных и раздавленных людей…

Но не успели последние триремы обогнуть маяк, скрытый за завесой тумана, как звуки оваций выдали их расположение. Крики «виват»! Радостные возгласы! Под удивленными взглядами зрителей гребцы арьергарда одним движением подняли весла к небу, остановили корабли и продолжали держать весла поднятыми, как руки сдающегося человека: флот капитулировал! Бурно приветствуемый противником, он сдался без боя! А корабли Клеопатры медленно повернули носы к порту и направили свои тараны на город.

Вопль. Антилл согнулся пополам, словно ему в живот вонзили меч. И в тот же момент на холме раздался предсмертный хрип его отца…

Дети и рабы ринулись во дворец, спеша в нем укрыться. Навстречу им бросились слуги, женщины и писцы, устремившиеся к краю полуострова, чтобы укрыться там. А солдаты побросали оружие и каски, чтобы легче было затеряться в толпе и добраться до Царского дворца, к храму Цезаря и галерам – словом, выбраться из «внутренних дворов». Кельтский стражник, пытавшийся спрятать под колпаком рыжие волосы, кричал кормилицам:

– Пехота только что дезертировала, сражения не было, Антоний предан, Царица отпускает нас, город открыт!

Но не только город, а еще и Царский квартал: придворные распахнули Главные ворота и стали спасаться бегством на телегах, носилках и пешком, направляясь к кварталу золотарей и улочкам коренных жителей, тогда как им навстречу во весь дух неслись офицеры Антония со щитами с царской пометкой «Ц»; они намеревались укрыться в зверинце и садах и бежали вглубь аллей, которые не имели выхода и упирались в крепостные стены и в ограду гробниц. На юге, за библиотекой и павильонами Музеума, со стороны канопской дороги слышалась кавалькада: это был передовой отряд Октавиана?

Антилл бежал, плакал и бежал. Он держал за руку Селену, чтобы та успевала за ним – но куда? Сиприс взяла Птолемея на руки.

– Папочка! Я хочу к папочке! – захныкал ребенок.

В одной из беседок на аллее Резервуаров два евнуха в нарядных одеждах повесились на своих поясах. Таус тащила за собой Иотапу и Александра, а он все звал свою молочную сестру: в старом Посольском дворе дочь Таус упала, споткнувшись на разошедшихся плитах, и Диотелес остановился поднять ее. Но поскольку все остальные продолжали бежать, то они потеряли их из виду. Один поваренок, пробегая мимо, крикнул, что Луцилий покончил с собой. Преданный Луцилий, любимый адъютант… Овиний и Альбиний сделали то же самое.

– В комнатах повсюду кровь!

Таус, больше не заботясь об отставших, взяла спасение в свои руки:

– Скорее бежим в храм Исиды. Они не станут убивать тех, кто просит укрытия у богов! Быстрее, пройдем через рай Селены…

Во дворце и на крепостных стенах Царского квартала не было видно ни одного стража. Во дворах дворца Тысячи Колонн няни и дети переступали через тела с отрубленными головами и рабов с распоротыми животами, в агонии лежавших у ног своих господ, которым они оказали «последнюю услугу»; другие рабы грабили еще теплые трупы, перед тем как бежать из города.

– Стервятники! – выкрикнула Таус, увидев на груди носильщика воды огромное колье Аристократа.

Все перевернулось вверх дном: под полным городом стоял пустой город, темный город под светлым городом, а городской маяк – это колодец. Селена чувствовала, как ее засасывало подземелье и она погружалась во тьму среди бела дня.

Девочка не помнила, как они оказались у подножия крепостной стены перед Мавзолеем. На этой небольшой площадке в тупике собралось слишком много людей. Вход в Мавзолей закрывала огромная бронзовая дверь – неужели люди надеялись там укрыться? Слишком поздно, двери закрыты.

– Царица внутри, – прошептала Сиприс.

В этой бушующей толпе Антилл вдруг заметил Филострата; стало быть, остался кто-то живой из «Товарищей смерти»? Может, его отец тоже жив?.. Рядом с Филостратом стоял Теодор, – ну конечно, это же прецептор Антилла! Теодор прятался в библиотеке! Их семья спасена: грамматист и философ – это все же другое дело, чем куча обезумевших служанок! Антилл стал пробиваться к ним.

– Твой отец мертв, – бросил Филострат. – Он надеялся погибнуть в бою, но бой не состоялся. Он убил себя.

Он озвучивал эти события в тоне настоящего софиста, словно речь шла о силлогизме, из которого он делает вывод, после того как объявил предпосылку.

– Эрос тоже себя убил. Он умер первым: этот мерзавец не пожелал отрубить голову своему господину! Он даже не был способен крепко удержать меч, чтобы хозяин на него напоролся…

Антилл схватил Селену за руку. Они снова побегут? Нет, он держал ее руку и застывшим взглядом смотрел перед собой. Он умолк, у него были ледяные пальцы. Ветер доносил до Мавзолея дым горящего здания с архивами: это из-за перевернутой в панике лампы, ведь войска Октавиана еще не осадили царскую крепостную стену. По толпе пробежала дрожь, когда на последнем этаже Мавзолея появился силуэт женщины.

– Это Ирас, – раздались голоса, – парикмахерша Царицы…

Сколько их было заперто там, внутри? А Клеопатра? Она мертва или жива? В толпе разгорелись обсуждения, а потом вдруг послышалось:

– Передайте Октавиану, – выкрикнула девушка, – что если он не позволит Цезариону занять египетский престол, то Царица подожжет башню, перед тем как покончить с собой! У нас здесь есть факелы, масло, пакля, хворост и все сокровища Египта!

Каждый раз, когда под акротерием[142] скрипел ролик и носилки раскачивались, со стороны лежащего тела доносился стон. В верхнем окне три женщины вместе тянули за веревку, поднимая израненного человека; но малейший толчок вырывал из его груди крик боли. Сначала, до того как носилки привязали к лебедке, которую каменщики не успели демонтировать, он еще шевелился и протягивал руки к Царице, которая выглядывала из окна, и умолял:

– Позволь мне умереть рядом с тобой…

«Умереть вместе», «умереть с» – он использовал именно эту фразу, глагол с корнем того существительного, которым они оба назвали свое последнее общество: лучше, чем «Товарищи смерти», были только «Товарищи по совместной смерти». Помимо трех из них – Клеопатры, старого Канидия и Филострата по прозвищу Мудрец, – все уже выполнили эту программу. Исправно…

– Откройте! – взывали солдаты, принесшие императора к Мавзолею. – Женщины, сжальтесь: он не может умереть, кровотечение прекратилось. Октавиан казнит его! – И стучали в бронзовую дверь.

– Нет, – ответила Царица, – я не открою.

Она больше никому не доверяла; в благородном жесте этих мужчин, принесших ей умирающего мужа, она чуяла подвох: почему они не покончили с умирающим генералом, как полагается поступать с настоящим солдатом? Она опасалась предательства, прекрасно зная, что Октавиан хочет заполучить ее живой, а вместе с ней – и сокровища Египта. Но в конце концов она спустила носилки…

Умирающий больше не шевелился, его хрип заглушался криками небольшой толпы, которая подбадривала женщин не сдаваться или поднимать осторожнее, как только казалось, что они вот-вот его уронят. Когда тело находилось достаточно высоко над стоявшими внизу людьми, они заметили, что ткань носилок стала красной: раненый снова начал истекать кровью. Автократору Востока нужен пурпурный покров, потомка Геркулеса и друга Цезаря следовало завернуть в ярко-красную ткань… Но Царица величала его совсем другими титулами, когда в какое-то мгновение ролики прекращали скрипеть и она могла выкрикнуть сверху:

– Мой супруг, мой император, мой господин, – говорила она.

И только потому, что Клеопатра произносила эти слова из счастливого прошлого, их секретные слова, он был до сих пор жив – несмотря на разрезанный живот, сильное кровотечение, пронизывающую боль, мучащую его жажду и этот жуткий запах жабы… И когда женщины наконец отвязали его и затащили через окно в ее комнату, он потерял сознание.

Стоявшая внизу Селена поняла, что этот небольшой окровавленный комок – ее отец, когда-то всемогущий. И что загнанная в тупик мать не сможет спасти своих детей. Отец и мать вместе в белой башне. Они там соединились. А дети остались снаружи, покинутые, брошенные на растерзание врагу. Она крепко сжала пальцы старшего брата.

Она решила спрятать Антилла в подземелье Цезариона:

– Этот потайной ход ведет к истоку Нила, к месту, о котором никто не знает. Там нет солдат.

– Не оставляй меня одного, Селена, пойдем со мной…

– Я не могу. Я нужна Птолемею. В конце подземелья ты найдешь Цезариона. Я догоню вас, как только смогу.

Но для того чтобы поднять плиту, им требовалась помощь; Антилл решил поставить в известность своего прецептора Теодора, раз уж появилась такая возможность. Теодор? Селена лучше бы попросила совета у Диотелеса или Николая. Но Диотелес улетучился (на страусе или на розовом фламинго?), а Николай выздоровел настолько, что вернулся – пешком! – в лагерь Октавиана: по всей видимости, Ирод предложил ему стать прецептором своих детей. Воспользовавшись случаем, философ подарил победителю Антония только что сочиненную оду. Обладая подобными качествами, этот парень далеко пойдет, намного дальше Иудеи!

Действительно, две тысячи лет спустя мы можем встретить имя Николая Дамасского во всех энциклопедиях: придворный Ирода, у которого он впоследствии станет послом, и приближенный Октавиана Августа, чью биографию он написал первым, Николай стал обвинителем покойного Антония и в своей «Универсальной истории» обличал его политические преступления и воспевал доблестных захватчиков… Однако не должны ли мы признать заслугу прецептора, перешедшего на сторону врага, в том, что он не подумал предварительно убить доверенных ему принцев?

Вот Теодор не был столь совестливым и предал своего ученика. Он сообщил римлянам о плане двоих детей, организовал их преследование и смертную казнь. Это было до того, как в Мавзолее услышали погребальные причитания женщин? До или после похорон Антония? До или после похищения Иотапы? До или после смерти Царицы? До или после казни Цезариона? Бедствия происходили с такой скоростью, что перемешались в воспоминаниях Селены. Беспорядочно возникавшие картинки не имели никакой последовательности. Когда ее охватывали эти воспоминания, следовавшие друг за другом трагические события накладывались: она находилась на одинаковом расстоянии от каждой катастрофы, все беды были одинаково близки, и несчастья сформировали вокруг нее идеальный круг, который ей никогда не разорвать.

Позднее она узнает, что прошло три недели между предательством флота и последним трагическим событием – тем случаем с красным солдатом с кинжалом, который выдернет выживших детей из их последнего укрытия… Так когда же произошло убийство Антилла?

Наверняка еще в то время, когда дети могли свободно передвигаться по Царскому кварталу. То есть в самом начале. Но все же во «внутренних» дворцах уже должны были находиться солдаты противника, патрули, отряды. Это было следствием того, что шпионам Октавиана удалось пробраться за крепостные стены. И после того как оба его соратника – Прокулей, зять Мецената, и Галл, главнокомандующий ливийскими легионами, – хитростью ворвались в Мавзолей и захватили Царицу… Впрочем, неважно, какого числа казнили Антилла: для Селены это событие навсегда осталось незабываемым.

Каждое утро, просыпаясь обессиленной, она снова и снова вспоминала ту резню: в момент, когда они с братом подошли к входу в подземелье и приблизились к плите, которую нужно было поднять, из-за храма Цезаря вдруг появилась небольшая группа легионеров, и вел их Теодор! Антилл сразу же все понял и попытался удрать: подобрал тогу и побежал в розовый сад; группа наемных ливийских солдат – тех самых, которые еще вчера охраняли его отца, – преградила ему путь; подросток нырнул в кустарник, выбежал к подножию ступенек храма, взобрался наверх, но обнаружил, что дверь заперта; тогда он залез на огромную статую Цезаря, подтянулся на его коленях и ухватился за плечи бога:

– Сжальтесь! Ради божественного Юлия, сжальтесь! Я не хочу умирать!

– Будь благоразумным, – ответил центурион. – Докажи нам, что ты взрослый парень, раз носишь мужскую тогу: спускайся и вытяни шею.

– Я молю о защите бога Цезаря! О защите его сына Октавиана, вашего генерала! Ради всех святых, я умоляю вас! Теодор, Теодор, умоляю тебя…

– Вот невоспитанный юноша, – раздраженно проговорил центурион и дал своим людям команду снять мальчика с его насеста. Заметил ли он, что к ним подошла маленькая девочка десяти лет, которая смотрела на них так напряженно, что у нее заболели глаза?

Антилл же ее заметил.

– Селена! – закричал он по-гречески. – Спаси меня! Отдай им свои драгоценности! Селена…

Солдаты сорвали с него тогу и дернули за тунику, но им не удалось оторвать Антилла от статуи; тогда один легионер концом меча проворно резнул ему под коленками. Мальчик упал, скатился по ступенькам, и мужчины взяли его под мышками и потащили вниз. Он скулил, как щенок. Быстрым движением центурион схватил его за волосы… Что было дальше, Селена не помнила: между ней и убийством всегда будет стоять защитный экран строк из «Гекубы», которые описывают казнь греками самой молодой троянской принцессы: «кровь струится из ее покрытого золотом горла в источник черного сияния».

После того как Антиллу перерезали горло (они не могли сразу отрубить ему голову, потому что он яростно отбивался) и центуриону наконец удалось отделить голову от неподвижного тела, заметила ли она Теодора, рывшегося в крови в поисках колье своего ученика? И она ли раскрыла это воровство? Селена не знала этого, не знала, она помнила лишь то, что Теодор был распят на дворцовых воротах: Октавиан приветствовал донос, но не поощрял расхищение.

Все смешалось. Смерть Антилла и смерть Цезариона. Одного за другим их пожирало подземелье и вело прямо в Аид. Пересекая колоннаду, где теперь располагались легионеры галльской армии, занятые разделкой и жаркой дворцовых котов, она, как ей показалось, увидела Родона; человек стоял рядом, у огня, и сразу отвернулся, заметив ее, но все же на мгновение их взгляды встретились, и она убедилась, что это был он…

– Родон? Не может этого быть! – заявила Сиприс. – Он сопровождает нашего фараона. Если ты увидела его, то и твой брат должен быть здесь! Невозможно.

Как Родон уговорил Цезариона вернуться из Мемфиса в Александрию? («Твоя мать заявляет, что римляне признали тебя царем!») Как он убедил поступить так этого образованного молодого человека, презирающего даже мысль о том, чтобы сдаться врагу? Никому не дано было этого узнать, и Селена терзалась догадками. Удивительно, но она представляла его страдающим: почему ей казалось, будто брат вернулся, чтобы жениться на ней? Что Родон мог сообщить сыну Цезаря?

– Царица согласилась отречься от престола в твою пользу, но для того, чтобы править, ты должен сначала жениться на своей сестре. Дадим во дворце свадебный пир?

Она была, думала Селена, приманкой и ловушкой. Невеста из подземелья в приданое принесла смерть…

Однако она, скорее всего, не присутствовала при казни. Разбогатев благодаря своему предательству, Родон наверняка вернулся во дворец похвастать, а Цезариона, скорее всего, задержали за городом в лагере Октавиана. Позднее римский император будет утверждать, что долго колебался, прежде чем пролить эту кровь, но уступил натиску Арейоса, штатного философа:

– Не может быть двух Цезарей!

Вздор! Октавиан всегда был убежден, что не может быть двух Цезарей. Так же как и Марк Антоний с Клеопатрой. Развеем дымовую завесу: Цезарион и был причиной конфликта, его скрытой проблемой.

Он прожил шестнадцать лет, кроткий Кайзарион. Шестнадцать лет, возраст Ромео… Стоя с оголенным торсом, он протянул шею и лишь попросил не держать его и не связывать руки:

– Освободите меня. Пускай я умру свободным! Иначе мне будет стыдно, если в мире мертвых царя примут за раба…

Селена не присутствовала при этой сцене, но она всегда будет возникать перед ней. Она будет стоять перед ее мысленным взором так же отчетливо, как и убийство Антилла: образ мальчика, который расстегивает на плече тунику и отворачивает одежду до пояса, мальчика, гордо склоняющего голову, – картина, на которой остался налет очень давнего воспоминания. Воображаемое воспоминание, к которому она так часто возвращалась, что оно приобрело оттенок реальности, но с течением времени поблекло, растворилось и исчезло, как и все остальное, на истертом временем полотне.

Из тех далеких дней, проведенных Селеной в оккупированном Царском квартале, всплывают и другие детали, порой нелепые. К примеру, погребальная накидка Филострата, бывшего личного философа ее отца, который теперь медленно следовал за философом официального победителя. Софисту Филострату совершенно не хотелось ни «умирать вместе», ни быть казненным, как все приближенные Антония, как схваченный Канидий, преданный маршал, как республиканец Туруллий или памфлетист Кассий из Пармы. Филострат считал себя слишком великим мыслителем, чтобы по доброй воле уйти из жизни.

– Истинно мудрые мудрецы спасают мудрецов, – то и дело повторял он своему коллеге, цепляясь за его плащ и докучая. – Видишь, Арейос, ты вынуждаешь меня носить траур по самому себе! Я больше не живу… – И он вытягивался прямо на земле, поперек дороги, сопровождая своими жалобами идущих к отхожему месту… В конце концов Октавиан помиловал этого несчастного и сделал из него советника.

Итак, Селена отчетливо помнила эту накидку. Так же как и восковые маски на погребальной церемонии отца. Эти бледные «образы», которые несколько месяцев назад она обнаружила в Тимоньере, достали из шкафов, и их надели на лица незнакомые люди, облаченные в ненастоящие доспехи или в широкие черные одежды. Создавалось впечатление, что духи всех Антониев молча склонились над гробом самого выдающегося из них.

Грандиозные похороны. Хотя Клеопатра и была заточена на краю полуострова, она все же добилась разрешения на их организацию и устроила церемонию с царской пышностью, как она привыкла делать все. Но ее дочь этого не запомнила. Тело сожгли на костре или похоронили? Неизвестно. Но точно не забальзамировали, было слишком мало времени. В такой спешке они ограничились тем, что обмыли его, переодели и надушили… Увидела ли она в последний раз черты отца? Заставила ли Царица «внебрачных детей Антония», или, как называли их солдаты армии Октавиана, «маленьких метисов», поцеловать лежавшего на погребальном ложе любимого отца, чтобы растрогать римлян? Селена с силой забрасывала сети в глубину своей памяти и иногда вытаскивала из песков мраморную голову с моложавым профилем и красивыми, ниспадающими на лоб локонами, – но был ли это ее отец или Александр Великий, телом которого, лежащим в хрустальном гробу, она часто любовалась в Соме?

Свою скорбящую мать, свою «последнюю» мать, которую ей никогда больше не увидеть, она помнила только как далекий, стертый временем призрак: женщина в черном, волосы посыпаны пеплом. Без украшений, без золота, без блеска. Хрупкий силуэт, несмотря на большую вуаль.

– Она похудела, сильно похудела, – переговаривались служанки. – Говорят, что она больше не ест, хочет умереть от голода… Кажется, она ногтями расцарапала себе грудь, и в ранах началось заражение.

Даже во время церемонии принцам было запрещено приближаться к Царице: они пали ниц на расстоянии, а личный охранник Октавиана отгородил от них пленницу. Но, по крайней мере, со своего места она могла убедиться, что они еще были живы…

Знала ли она тогда о судьбе старших детей? Были ли они мертвы к тому моменту? Антилл – наверняка да. Что же до Цезариона, то никто никогда так и не узнал об этом. Кроме палача. И Октавиана. И Арейоса, самого признанного и совестливого философа.

Селена не стала вытирать запекшуюся кровь ни со своей туники, ни с волос. Чья рука совершила священный обряд над ее убитыми братьями? Кто налил воды из Нила и произнес слова надежды: «Я избежал зла, чтобы обрести лучшее»? Или их тела бросили шакалам, а головы – воронам, без приношений и без могилы?

Она также задавала себе вопрос, где покоятся останки ее родителей. Не в Мавзолее: когда они умерли, он еще был полон сундуков, статуй, мебели, шелков и саркофагов; Мавзолей ломился от сокровищ, и вокруг него без передышки сновали груженые римские телеги… Возможно, вопреки последнему письму ее матери и всем известному завещанию, римляне навеки разлучили их тела, четвертовали их любовь, разъединили их судьбы?

Как бы там ни было, земля укрыла их и их разум нашел успокоение. А братья? Если никто так и не бросил ни пригоршни пыли на их окровавленные тела, не полил на них очищающей воды? Ведь в таком случае они всегда будут требовать причитающееся. Лишенные траурного плача, их безутешные тени бродили по подземелью, взывая к любимой сестре. Они приглашали ее, манили, но каждый раз, как она была готова броситься за ними и спуститься во мрак пустого города, в катакомбы своей души, ее останавливал голос матери: «Будь смелее, разливайся песней, спасай свою жизнь».

И Селена взяла себя в руки. Она – дочь Клеопатры! Выбросить из сердца. Убраться прочь от колодца. И она выла в тишине, выла от боли, как Гекуба[143], и лаяла, как она, превращаясь в собаку. Однажды она тоже будет кусать, разрывать, пожирать, вырывать глаза, обнажать шею, убивать! И она, в свою очередь, будет жаждать человеческих жертв и крови. Крови убийц.

Глава 38

Когда в Риме стало известно, что Октавиан захватил Александрию, Антоний был мертв, а Клеопатра взята в плен, банкиры сразу же втрое уменьшили процентные ставки: благодаря сокровищам Египта Римское государство снова стало платежеспособным.

Офицеры сняли с детей украшения, все до одного, кроме бирюзовых амулетов самого младшего и крошечного золотого Гора у Селены. Октавиан приказал вынуть камни из оправы и переплавить металл. В Александрии уже чеканили его деньги: на лицевой стороне – закованный в цепи крокодил, символизирующий побежденное царство, и надпись: «Египет взят». У детей отняли и игрушки: в Царском квартале куклы, повозки, обручи и волчки никогда не делались из дерева или свинца, а исключительно из золота, серебра и слоновой кости…

А в остальном с принцами-«метисами» обращались неплохо, держали их под присмотром в покоях и хорошо кормили. Откармливали, чтобы было вкуснее их есть. Новый господин отвел им главные роли в финальном представлении. До праздника они должны быть здоровыми.

Тем более что главная героиня вызывала некоторые опасения: в Синем дворце она все время лежала, не одевалась и отказывалась от еды… Октавиан боялся потерять свою звезду. Римский народ будет разочарован: он привык унижать побежденного, это всегда было изюминкой спектакля. Закованный в цепи великан Верцингеторикс[144] перед Цезарем, или царь Македонии Персей[145], идущий перед своим победителем со всеми детьми, ставшими рабами:

«Дети шли в сопровождении своих нянь и педагогов, которые в слезах протягивали руки к зрителям и показывали, как следует взывать к народу. Среди самых маленьких, – пишет Плутарх, – были два мальчика и девочка, которые в силу своего возраста не осознавали всю степень их несчастья; и чем безразличнее они относились к переменам в своей судьбе, тем больше жалости вызывали. Персей прошел, не привлекая практически никакого внимания, настолько римляне были заняты детьми и порожденным этим зрелищем смешанным чувством, в котором сочетались радость и боль».

Бесспорно, восхитительное ощущение! Живые эмоции, смерть «в прямом эфире» – и это нездоровое коллективное любопытство возведено в ранг гражданской добродетели… С каким наслаждением римляне оплакивали детей Персея! Что вовсе не помешало им задушить македонского царя, предоставив ставшим рабами детишкам умереть в таком раннем возрасте.

Октавиан мечтал подарить народу развлечение не хуже тех, какие устраивали его предшественники: во время своего Триумфа он покажет толпе львицу с львятами. Это будет великолепно: львица на цепи! И значительно оригинальнее извечного бородатого воина. К тому же, если повезет, он сможет продемонстрировать двух львят-близнецов! Такого еще не видели! Сенсационное зрелище, если суметь представить его в выгодном свете. Октавиан уже попросил Мецената, неофициального правителя своей столицы и одновременно ответственного за развлечения, обдумать, как лучше выставить напоказ эту красотку. Поэтому даже речи не могло быть о том, чтобы его звезда выскользнула у него из рук, заморив себя голодом! Он приказал донести до нее недвусмысленное послание: если она умрет, то он убьет детей.

Покорившись, Клеопатра снова начала есть и принимать все приписанные Олимпом лекарства; к ней приставили стражу из людей Октавиана: тело пленника принадлежало тюремщику.

Тело Селены теперь принадлежало только ее мертвым. Они жили в ней, пока она, охваченная жаром и с гноящимися глазами, в забытьи лежала на походной кровати в глубине помещения, где были собраны все дети со своими последними слугами.

– Это началось в тот день, когда солдаты пришли за Иотапой, – объясняла Сиприс врачу. – Должна вам сказать, что можно только догадываться, куда они повели малышку после убийства Антилла… Ее отец больше не царь Мидии! Что римляне с ней сделают? Тоже убьют? Словом, мы с принцессой начали кричать. А Иотапа молчала – как всегда… Таус и Тонис не теряли головы и помогли ей упаковать несколько вещей, но Селена начала дрожать с ног до головы. Мой бедный Олимп, ты наверняка знаешь, что она себе представила!.. Уже целых два дня она не открывает глаза, с того момента, как сириец Десертайос принял командование нашими стражниками. Ладно, все здесь знают, что сделал сириец, – вытянул меч из живота еще живого Антония, чтобы отнести Октавиану оружие и получить вознаграждение… Этот негодяй даже не дождался, пока у хозяина перестанет течь кровь! Ах, горе! Подумать только, когда бедный император очнулся с распоротым животом, он даже не мог покончить с собой: ни кинжала, ни меча! Несчастный, ему понадобилось время, чтобы умереть! Вероятно, он просил перерезать ему горло… Слушай, Олимп, а ты знаешь, что сказали друг другу Царица и император там, в Мавзолее? Говорят, это было так красиво… Ох, беда! Мы обсуждали это со служанками, конечно, но когда принцесса увидела в передней Десертайоса, она взвыла. Да, именно взвыла. Не шевелясь. Вот так: «О-о-о!..» И больше не останавливалась. А когда я подошла попросить ее закрыть рот, она закрыла глаза. И открыла их только два дня спустя, чтобы посмотреть, как уходит Иотапа, и снова закричала! Заметь, я говорю «закричала», но когда она в таком состоянии, то это скорее похоже на вой пса по покойнику. Собаки… Я тщательно протираю губкой веки, чтобы расклеить их, и омываю питьевой водой, как всегда делаю. Но эта лихорадка… Я даже не смогла показать ей, что мы нашли под матрасом Иотапы: три кости из серпентина и красивый конус из мавретанского дерева, которые считались потерянными во время наших переездов. Ах, Иотапа, она воровала так же легко, как другие дышат! А когда я сказала принцессе, что обнаружился стакан Цезариона, она опять начала кричать. До такой степени, что разрывались легкие! А я думала, что обрадую ее! Она обожала этот маленький стакан, носила его, как священник Исиды носит вазу со святой водой! И вдруг… Ах дети, дети, они бывают такими переменчивыми!

Несомненно, девочка не видела, как Октавиан вошел в Царский квартал. Перед тем как ступить в город, он потянул время, чтобы Антоний окончательно исчез с горизонта и были уничтожены все друзья побежденного, а также дождался, пока александрийцы начнут дрожать от страха. И тогда в Большом гимназиуме он собрал выдающихся деятелей и стал на то самое место, где четыре года назад Антоний произнес знаменитую речь на «Празднике Дарений». Октавиан говорил перед павшей ниц толпой – одни спины и задницы! Он сообщил ползающему и нюхающему землю народу, что не будет жечь храмы и дома и не станет уничтожать город. Не из жалости (ему не было присуще милосердие), а по особым причинам, как он сказал. Первая – историческая, потому что сам Александр Великий создал этот город; вторая и более актуальная – здесь родился его приближенный философ Арейос. И пускай эти два мотива не кажутся нам одинаково весомыми – Октавиан не первый и не последний политик, кто отдавал предпочтение шутам, а не предшественникам… Впрочем, он не особенно много говорил, считая краткость достоинством своих речей, и не хотел, чтобы от него ждали лирического и сентиментального «азиатского красноречия», которым блистал Антоний. Он желал остаться римлянином даже в ораторском искусстве.

После Большого гимназиума он отправился к Сому как «турист», посмотреть на тело Александра. Для него открыли хрустальный гроб, он прикоснулся… и отломал полубогу нос! Вот как раз после этого «подвига» он в сопровождении двух тысяч испанских стражников в парадных доспехах и вторгся на улицы и в сады Царского квартала. Октавиан еще никогда не видел Клеопатру и хотел лично узнать о состоянии ее здоровья. Но особенно ему хотелось, чтобы она избавилась от своего образа пренебрежительной аристократки и оскорбленной царицы, чтобы перестала жеманничать! И бесполезны были попытки соблазнить его: для первой встречи он приготовил то, чем намеревался ее унизить, – точный список ее драгоценностей. Точнейший! Ведь он запросил у нее детальный перечень украшений, которых легионеры не нашли в Мавзолее, а она сплутовала. Он узнал об этом от слуг и теперь ожидал, что она откроет свои последние тайники. А когда он выведет ее на чистую воду, придет время поговорить с ней о детях. Как только ее заставляли задумываться о судьбе детей, она становилась склонной к сотрудничеству…

В действительности ему не было никакого дела до этих маленьких заложников. Точно так же, как не было желания читать письма Юлия Цезаря, которые Клеопатра сберегла и, желая его задобрить, протянула ему во время встречи: «Смотри, что мне писал твой отец». (Она говорила «твой отец», как будто обращалась к Цезариону, тогда как Октавиан был всего-навсего внучатым племянником Цезаря, по завещанию обязанный носить имя покойного; но гордая правительница была готова покориться.) Официальные письма, любовные – новый правитель не сомневался, что у египтянки имелись все до одного. Не говоря уже об административных и военных документах великого человека, сохраненных Антонием.

Перед тем как покинуть Александрию, император мира Октавиан Цезарь не мог позволить себе забыть сжечь письма «отца». Отныне он чувствовал себя зрелым человеком и больше не искал примера для подражания. Он шел вперед один, не оглядываясь.

Оппоненты – победивший римлянин и побежденная египтянка – довольно быстро расстались, уверенные, что правильно оценили друг друга. Она показалась ему льстивой и скорее глупой женщиной, слишком привязанной к жизни, вполне подходящей для его Триумфа… Он ошибся.

Но она на его счет не ошиблась и ясно поняла, что не сможет ни спастись сама, ни спасти детей без позора. Позор – вот единственный рубеж, который умирающий Антоний попросил ее не переступать ради желания выжить. Он знал, насколько она умела быть счастливой, как любила жизнь, с какой радостью вкушала и давала вкушать самые незначительные, казалось бы, детали окружающего мира – ветерок на коже, шелест тростника, свежесть арбуза, – знал о ее привычке надеяться вопреки надежде… Там, в Мавзолее, она склонилась над кроватью, где лежал умирающий Антоний, плакала и разрывала свое платье, испачканное кровью из его ран, чтобы остановить кровотечение. Тогда он сказал ей, что все понимает, что она не захотела умереть вместе с ним сразу, так как ей нужно было выиграть время, попытаться договориться об оставшихся сокровищах, но просил ее остановиться до того, как она навредит своей славе. «Слава» – единственное слово, которое у этой наследницы Птолемеев могло стать достойным противовесом слову «жизнь».

Она была заточена в царской комнате Синего дворца, где также спали служанки Ирас и Шармион и где за ней ухаживал Олимп, в окружении привычных рабов, и ее по-прежнему информировали о том, что происходило в Царском квартале и замышлялось в штабе. Один шпион сообщил, что через три дня ее посадят на корабль, идущий в Италию. Узнала ли она о смерти Цезариона? Или хотя бы о его аресте? Возможно.

Она написала Октавиану, настойчиво и смиренно испрашивая разрешения возложить цветы на могилу Антония. Император Запада, которого уже называли Цезарем, просто Цезарем, и которого она, в свою очередь, назвала так же, был впечатлен подобным смирением и позволил ей выйти. В тот день няни говорили детям:

– Тише! Послушайте систры и песнопения. Это ваша мать за дворцом Тысячи Колонн идет к холму вашего отца.

Таус употребила слово «холм» – знала ли она, на что была похожа могила императора? Если бы Таус выжила, то Селена могла бы ее об этом спросить… Но через три недели погибнут все.

«Царица мертва! Она отравилась!» Едва этот слух достиг помещения, где жили дети, служанки потеряли голову и начали стонать. Несмотря на поражение, смерть Антония, убийства, предательства и оккупацию, няни верили, что все еще смогут жить «как раньше»: с кухни по-прежнему будут приносить еду, каждое утро прачки будут забирать грязное белье, а Нил каждый год будет наполнять резервуары Маиандроса. Пока жила их Царица, маленькие люди дворца чувствовали себя в безопасности: все знали, что Клеопатра была хитра, как Одиссей, и так богата! Она, несомненно, сможет выйти замуж за нового императора и, быть может, даже подарит ему детей: она была очень плодовитой, а у него, несчастного, до сих пор не родился сын…

«Царица мертва» – это было как землетрясение! Все, кто был способен бежать, бросились куда глаза глядят, как после капитуляции флота. Царица была мертва, так же как Ирас, Шармион и старый слуга евнух. Это Октавиан поднял тревогу, едва получив записную дощечку от пленницы, всего несколько слов с просьбой удовлетворить последнее желание: она хочет вечно покоиться рядом с Антонием. Он сразу же отправил в Синий дворец двух своих друзей. Караульные были очень удивлены: что случилось? Да нет же, все хорошо, вернувшись с могилы супруга, Царица приняла ванну, заказала легкий обед «и теперь отдыхает после трапезы»…

Открыв дверь, мужчины обнаружили Клеопатру лежащей на кровати в парадной одежде. У ее ног находилась мертвая служанка, а вторая, покачиваясь, пыталась приколоть белую диадему к волосам неподвижной госпожи.

– Ах, Шармион! – закричал разъяренный стражник. – Хорошая работа!

– Эта диадема прекрасна и достойна наследницы стольких царей. – И замертво упала рядом с кроватью.

Через открытое окно было видно море, пески и маяк… В Царском квартале еще несколько часов продолжалась суета: тело Клеопатры не успело остыть, из-за грима трудно было разобрать естественный цвет лица, и римляне подумали, что ее можно реанимировать. Олимпу приказали принести противоядия. Но что он мог сделать? Несомненным было одно: при осмотре трех тел не нашли никаких следов… Но рабы проговорились, что Царица всегда носила в волосах несколько полых шпилек с ядом, приготовленным Главком. Конечно, стражники время от времени обыскивали ее одежду, но могли ли они подумать о шпильках? Старый евнух выглянул в окно и заявил, что на песке видны следы змеи… Некоторые поверили в то, что на руке Клеопатры остался едва различимый след от укуса. На всякий случай и в панике приказали слуге-псиллу высосать яд из «укуса»: эти ливийцы обладали иммунитетом против змеиного яда. И действительно, псилл не умер; а тело Царицы коченело, тело стало ледяным…

Двадцать столетий спустя будем откровенны: ни одна из этих «исторических» деталей не доказана. Попытки реанимации? Плутарх, опирающийся на свидетельства врача, даже не намекает на это. О причинах смертей (поскольку было три или четыре трупа) он выдвигает две гипотезы: яд, содержащийся в шпильках, или укус аспида. И вывод его таков: «Правды не знает никто». Октавиан, вынужденный озвучить официальную версию, склонился к варианту со змеей, не забыв добавить легендарную историю о «корзине с фигами».

У современников Клеопатры нет ни единого слова об этой корзине с фигами, которую якобы принесли в комнату вместе с пресмыкающимся. К примеру, у Горация вообще ничего не сказано о змеях. Фиги появились лишь два с половиной столетия спустя, когда Лукан[146] воспевал таланты псиллов, Светоний[147] позвал одного из них к царскому ложу, а Дион Кассий[148] решил собрать все вместе: корзину с фигами и достоинства псиллов, добавив, что первым, кто указал римлянам на змеиный след, был старый евнух, сразу покончивший с собой… Но как можно верить в историю с псиллами и реанимацию? Как бы глупы ни были солдаты, они все же умели отличить живого от мертвого! И не тратить понапрасну время на «реанимацию» бездыханного тела женщины…

Что касается старого евнуха и аспида, то они тоже не очень убедительны. Конечно, утверждают, что Александрия тогда была полна гадюк, они жили даже в домах, и их, кажется, кормили мукой, разведенной вином. Но это странное меню не более правдоподобно, чем такое обилие пресмыкающихся: змеи не уживаются с котами, а коты там были повсюду… На самом деле одна змея, «Добрый Гений», давшая имя главному городскому каналу, была почитаема греками Александрии: речь шла одновременно об античном уже, покровителе домашнего алтаря, и об облике, который принял Зевс-Амон, чтобы породить Александра Великого. Египтяне, со своей стороны, издавна верили, что кобра на царской прическе (пустынная кобра длиной в два метра) открывала фараону двери в потусторонний мир, где правил воскресший Осирис. Если бы Клеопатра в самом деле позволила змее укусить себя, то таким образом она избрала бы наилучший способ соединить две традиции и дать понять, что Александр-Зевс-Осирис вернулся за ней: «Я умираю только внешне…» И все-таки факты – упрямая вещь: ни один аспид не способен укусить трех людей сразу, а значит, царица убила себя иначе.

Некоторые предполагают, что пленникам действительно принесли сразу трех гадюк: «Сегодня такие вкусные фиги, принесите мне три корзинки!» Но понадобилось бы заранее поймать этих гадов и подержать их в голоде: у аспида, укусившего жертву, в течение нескольких дней оставалось недостаточно яда, чтобы парализовать следующую. Аспид – не то оружие, которым можно убить себя без предварительной подготовки!

Кто сочинил эти басни? Наверняка египтяне: им слишком хотелось, чтобы их последняя Царица стала бессмертной. С другой стороны, римские стражи должны были с облегчением ухватиться за эту небылицу. Ведь если их дерзко обманули, применив новый способ самоубийства (никогда ранее не использовавшийся), то они в таком случае оказывались менее виновными в том, что не соблюли элементарных предосторожностей – не обыскали помещение, белье и волосы той, за кем были приставлены следить…

Только Селена не позволила ввести себя в заблуждение, ведь она часто играла с красивыми шпильками матери, очень длинными шпильками, украшенными жемчугом и гранатом, головки которых иногда прокручивались, как оправа на кольце, и раскрывали крошечные полости. Она также помнила, как получила резкий удар по пальцам кисточкой для румян, когда однажды после званого ужина осмелилась прикоснуться к одной такой шпильке. К запретной шпильке… Позже она обнаружит, что вокруг матери всегда был яд: Царица возглавляла исследования по ботанике в Музеуме; участвовала в смертоносных заговорах, о которых врач Главк донес легату Деллию; проводила многочисленные эксперименты на приговоренных к смерти. Или тот ужин с фиалками… Нет, Селена, такая проницательная, какой я ее себе представляю, не могла предпочесть версию со змеей истории со шпильками. Если только не в момент паники…

В какой именно момент? Когда во дворце Тысячи Колонн узнали о смерти Царицы, двух служанок и раба, няни сразу подумали об убийстве: в Царском квартале римляне снова начали убивать! Ирас и Шармион погибли, защищая свою госпожу! Теперь убийцы займутся детьми, уничтожением последних из Птолемеев…

Нужно поскорее спрятать сироток. Кажется, где-то есть подземелье. Но где?

– Нет! – вскрикивает Селена. – Только не подземелье!

Если она будет так пищать, сюда сбегутся все легионы, ворчит Таус. Не стоит ее так огорчать. Нужно бежать тихо.

– Не бойся, моя золотая голубка, – говорит Сиприс, – мы не будем прятать вас под землей, мы укроем вас во дворце, мы найдем…

За шторами, в шкафу, в буфете – неважно.

В другом конце здания уже слышалось характерное позвякивание обмундирования движущегося войска и приказы, выкрикиваемые во все горло на варварском языке: Октавиан потребовал проверить детей. Он боялся, что будет испорчен его великолепный Триумф, и приказал, чтобы принцы немедленно были выведены из Царского квартала, полного евнухов и волхвов, запутанных дворов, тупиковых улочек, темных лабиринтов под покровительством богинь с львиными головами: близнецы с их младшим братом должны быть немедленно доставлены на борт римской галеры.

Женщины дворца Тысячи Колонн не подозревали, что задача римлян состояла в том, чтобы сохранить детей, так как в интересах Октавиана было освободить их от «ползающих змей» и отчаянной самоотверженности слуг… Женщины не знали об этом, и им было страшно, они пытались бежать и метались по комнате за закрытыми охраняемыми дверями.

Дворцовые стены были разрисованы островами с птицами, цветущими садами, рыбацкими лодками на волнах, где в изобилии плескалась рыба, и пигмеями-охотниками на берегу огромной реки – нильские сцены, такие же прекрасные, как мечты. Иногда казалось, что эти иллюзорные стены открывают вход в другие комнаты – дворцы во дворцах: пилястры, балконы, террасы, перголы и бесконечные колоннады. В отдаленном помещении (темная комнатушка, считавшаяся сельским храмом) находилась маленькая лестница. Она никуда не вела: за искусственной мраморной ступенькой скрывался тайник, куда подальше от хищных рук складывали серебряные вазы.

Прибежавшая Тонис подсказала, что туда вполне можно было бы втиснуть детей (она говорит «детей», потому что была гораздо более взрослой по сравнению с принцами, ее ровесниками), и хотя тайник не такой уж большой, но если потесниться, то они поместятся:

– Только бы хватило времени вытащить оттуда вазы…

Чтобы хватило времени, няни сразу же закрыли за собой засовы. Одна дверь, вторая. Вдалеке слышались пронзительные крики, раздававшиеся в гинекее[149], вопль толстой кастелянши, жалостливые завывания прядильщиц, – но ничто не останавливало металлического шествия солдат, продвигавшихся через помещение. Натолкнувшись на первую закрытую дверь, они стали рычать, стучать, злиться и, наконец, выбивать ее.

– Позаботься о детях, – выпалила Таус Сиприс. – А я пойду навстречу этим монстрам и задержу их. Хермаис, пойдем со мной, Тонис, идем…

«Спасай свою жизнь», – говорила их мать. Нужно ли ее слушаться? И как? Все происходило так быстро! И вот они уже в темной яме, присели на корточки. Сиприс закрыла за ними ложную ступеньку, словно могилу. Больше не было ни света, ни воздуха. Птолемей застонал, Селена рукой закрыла ему рот, а Александр прошептал:

– Они нас убьют.

Ей было жарко, она задыхалась, сердце бешено колотилось, и вдруг в темноте ей показалось, что она ясно видит: к ним идет красный солдат…

У центуриона был большой опыт работы: пятнадцать лет службы легионером в Испании, на Балканах, в Сирии. Именно ему обычно поручали обыскивать захваченные поселки. Ему не было равных в поиске ценностей в домах: отыскать последних погребенных у подножия оливкового дерева, снять мелкие драгоценности с трупов, вынуть из укрытий женщин и детей – из закрытых подвалов. От него ничто не ускользало: он обладал чутьем и любил охоту.

На этот раз его миссия состояла в том, чтобы схватить маленьких принцев и отвести их в Царский порт – обычная процедура, которая превратилась в погоню. Служанки решили сопротивляться и спрятали детей-метисов, как будто им хотели причинить вред: еще будет над чем посмеяться! Преследовать и выгонять из укрытия – его любимое занятие. Лучший вожак стаи двенадцатого легиона – Сокрушительного… Толстая египтянка попыталась преградить ему путь, расставив руки и горланя что-то непонятное. А ну-ка брысь – и он рубит ее! Чтобы проучить за то, что она заперла двери и попыталась противостоять римскому народу! Это наказание могло бы стать уроком остальным ненормальным… Но нет: вторая сумасшедшая бросается поперек дороги, а за ней следует бешеная девчушка. И тогда он протыкает их, рубит, кроит, режет на куски, словно находится в зарослях ежевики – теперь эти двое точно больше никогда «не распустятся»!

– Покончи с ними, – приказывает он своему лучшему декуриону, – но сохрани голову старой карге, лежащей в углу. Мы не убийцы.

В то время, пока его люди разрывают обивку, разрезают матрацы, переворачивают ароматические лампы и продвигаются вперед, он заходит в крайнюю глухую комнату.

– Принеси мне факел, Авидий, и побыстрее!

Он сразу же заметил лестницу, ведущую к двери. К ложной двери, конечно. Нарисованной на стене. Ох уж эти богачи со своими тромплеями[150]! У них есть из чего сделать настоящие колонны и двери, а они предпочитают фальшивые! Проклятые сумасшедшие! То же самое с цветами, фруктами или дичью: в этом дворце только иллюзия всего!.. Следовательно, если нет двери, значит, нет и выхода? Тупик?

Центурион остановился, зажав в руке меч. Он внимательно приглядывался и вынюхивал. Он чуял, что они здесь – «незаконнорожденные», которых он должен отвести на корабль, здесь! Спрятались… Не шевелясь, он медленно обводил это место взглядом. Задержал дыхание. Долго слушал. Он медленно вкушал наслаждение. Он не отвлекался на фрески, не соблазнялся многочисленными буфетами, где в беспорядке лежали серебряные вазы: это приманка, обманчивый кустарник, там нет добычи. Лучше осмотреть лестницу: ее основание, ступеньки… Даже не приближаясь, он понял: последняя ступенька не из мрамора. У него не осталось никаких сомнений, что это разрисованный холст. Он задержал дыхание, напряг мышцы и ринулся в атаку – концом меча разорвал камуфляж:

– Выходите! – И одним взмахом разрезал бумажную стену.

Из дыры вылезла одетая в черное девчушка, следом за ней – дрожащий светловолосый мальчик. Третьего ему пришлось искать на ощупь в глубине тайника, и он вытащил его за шиворот. Мальчуган стал пищать, словно мышь, попавшая в мышеловку, и от страха помочился на него! Левой рукой он потряс малыша, чтобы с него стекла жидкость, а правой крепко сжал меч, как вдруг девочка, не сказав ни слова, бросилась на него. Если бы, следуя рефлексу бывалого воина, он не поднял меч вверх, она бы точно на него напоролась! Короче говоря, он убил бы ее! Тогда как его задачей было обеспечить ее безопасность…

Солдат быстро спрятал меч в ножны, оттолкнул девочку окровавленной рукой с кожаным браслетом и, сдвинув каску, вытер лоб: штраф, разжалование или плеть – вот чего ему только что удалось избежать, а ведь чуть было не произошла катастрофа! Грязное дело…

Заметили ли они вокруг себя беспорядок, выломанные двери, труп Хермаис, кровь Таус и тело ее дочери? Птолемей, несомненно, этого не увидел: легионер забросил его себе на плечо вниз головой, словно коврик. Но Александр?.. А Селена?

Последняя картина Александрии, которую она сохранила в памяти, – трап между пристанью и кораблем. Какой-то солдат помог им на него взобраться, матрос протянул руку, помогая им перепрыгнуть через борт. Но у Селены руки были заняты: она прижимала к себе маленький мешочек, в который Сиприс бросила найденное после похищения Иотапы сокровище – «мавретанский» стакан и три зеленые кости, подарок Цезариона. Несмотря на то что она не могла помогать себе руками, почти ничего не видела и теряла равновесие, Селена отбросила чужую руку движением плеча и сама бегом пересекла мост. Вслепую.

Она не видела окрестностей Царского порта, мужчин в бронзовых касках, трирему и слишком низкую каюту. Больше не видела, потому что перед ее мысленным взором снова стояло убийство диоисета на той же пристани и армянского ребенка на «Празднике Дарений» – новорожденного пленника, которого она не смогла спасти… В ее ушах еще звучал голос отца, императора, спокойного, но непоколебимого:

– Таково правило войны, Селена: вчерашнего ребенка больше нет.

Примечания автора

Это, конечно, безумие – надеяться воссоздать античный мир в картинах или словах. Не то чтобы римское или эллинистическое общество было нам неизвестно или выглядело чересчур «экзотическим» для нас; просто те орудия, которыми обладают кинорежиссеры или романисты, – свет для одних, слово для других – менее всего предназначены для достоверного воссоздания тех далеких эпох. Достаточно привести в пример всего две детали: тогда как древние жили при тусклом свете масляных ламп, кинорежиссер должен «огнем прожектора» освещать сцены, происходящие внутри помещений; что касается романиста, то, не имея права писать на мертвом языке, он вынужден использовать современный лексикон и строить предложения так, чтобы вызвать отклик в душе современника.

Безусловно, Маргерит Юрсенар утверждала, что решила проблему, написав «Воспоминания Адриана» на латинском языке. Едва ли можно в это поверить… Во всяком случае здесь я не могла поступить так же, как в «Королевской аллее» – романе, написанном от первого лица в стиле Великого века Людовика XIV, чтобы лучше передать менталитет той эпохи. С античностью нельзя использовать подобные методы, потому что невозможно не ошибиться: с самого начала автор знает, что будет вынужден приспосабливаться сам и приспосабливать текст, что компромиссы будут неизбежны и вряд ли удачны. Но разве факт того, что картина отражает реальность в двух измерениях, хотя на самом деле их три, когда-нибудь помешал художнику взять в руки кисть?

Этот роман – спектакль. Стоит только указать читателю, каким условиям он подчиняется и в каких сценах должен участвовать. Другими словами, где и когда пришлось адаптировать и исправлять, а порой – когда история не давала точного ответа – биться об заклад. Отбор и «корректировка», которые, впрочем, больше относятся к вопросам формы (имена, титулы, язык), чем к событиям.

* * *

Что касается языка, то трудность состоит не в более или менее точной «передаче» диалогов или в переводе терминов, обозначающих некоторые предметы обихода, сегодня исчезнувшие из употребления, а во введении первых имен собственных – названий мест или имен персонажей.

В НАИМЕНОВАНИЯХ ЦАРСТВ, СТРАН И НАРОДОВ я решила избегать слишком грубых анахронизмов и упростить их понимание для современного читателя. Несмотря на то что я всегда с удовольствием читаю «Я, Клавдий» Роберта Грейвса, ироничного романиста, который долгое время возглавлял кафедру поэзии в Оксфорде, я не могу решиться написать, как он, «Франция» вместо «Галлия», «немцы» вместо «германцы». К тому же мне кажется, что не нужно быть большим эрудитом, чтобы сегодня догадаться, что такое Иудея, Древняя Германия, Финикия, и примерно представлять, где находились мавры, батавы[151] или арабы. Впрочем, названия стран и регионов сохранили, пускай и с другими границами, свои старые названия: Италия, Сицилия, Испания (или испанцы), Греция, Македония, Армения, Каппадокия, Египет, Ливия, Сирия или – в Галлии – Бельгия.

Настоящие трудности возникают с географическими названиями областей Балканского полуострова и Среднего Востока, где было много нестабильных зон, разделенных между государствами и многочисленными провинциями. Я боюсь сбить читателя с пути между Иллирией, Дакией, Мезией и Фракией или затерять его на азиатском побережье между Пафлагонией (на севере), Киликией (на юге), Лидией (на западе) и Коммагеной (на востоке) – при условии, что Вифиния, Понт и Галатия еще не исчезли. Я остановила свой выбор на современных родовых названиях: «Балканы», «Дунай», «Черное море» или «Средняя Азия», однако эти слова не звучали из уст персонажей.

В случае, если следовало прояснить некоторые политические вопросы, я вносила необходимые указания внутри самого рассказа: к примеру, не лишен интереса тот факт, что знаменитая «империя парфянцев» (или Парфия), которой так боялись римляне, по расположению почти точно соответствовала нынешним Ирану и Ираку.

В конце концов я сохранила оригинальные названия народов или царств только в титулах их правителей или при некоторых перечислениях. Так как эти имена, странные или волшебные, производят дивный и чарующий эффект «сопричастности», это как тихая мелодия, от которой ни один романист не в силах отказаться. И читатель легко убеждается, что необязательно понимать все слова песни…

Тем не менее я должна привлечь внимание к некоторым особенностям географических названий.

Для античности слово «Африка» может означать только Северную Африку: в то время еще ничего не было известно об остальной ее части (Черная Африка только приблизительно определена словом «Эфиопия»); что касается Египта, то ученые той поры относили его, скорее, к Азии. Иногда даже слово «Африка» указывает исключительно на римскую Африку: в эпоху Августа ее территория была едва ли больше современного Туниса.

Касательно Мавретании (а также Кирены – эти названия я сохранила сознательно, так как они связаны с титулами Селены Клеопатры, под которыми она вошла в историю), так вот, эта Мавретания, или «страна мавров», не имеет ничего общего с современной Мавританией. Эти два названия различаются одной буквой, и древнее наименование обозначало плодородное государство, соединяющее наши современные Марокко и Алжир (Мавретания была известна по всему Средиземноморью за исключительное качество древесины гигантских туй, дерева с прожилками, похожее на мрамор, из которого делали столы и геридоны[152], «самые дорогие в мире»).

С НАЗВАНИЯМИ АНТИЧНЫХ ГОРОДОВ дело обстоит относительно просто: их современные названия часто являются производными от оригинальных (греческого, латинского, египетского или «варварского»). С легким сердцем можно писать Танжер, Кадис, сектор Газа, Мемфис, Поццуоли, Дамаск, Бейрут, Византия, Бриндизи или Марсель, тогда как в античности писали Tingis, Gades, Gaza, Memphis, Puteoli, Damascus, Berytos, Byzancium, Brindisium или Massilia. Исчезнувшие или мертвые города, как мне кажется, – и это очевидно – должны были сохранить свои древние названия: Канопа или Волюбилис остались такими навеки. Что касается городов, чьи нынешние названия не имеют ничего общего с первоначальными ввиду влияния более поздних культур (Константина вместо Цирта, Луксор вместо Фивы или Шершель вместо Кесария), то я только в крайних случаях сохранила наименования, характерные для той эпохи, чтобы не переусердствовать с анахронизмами.

* * *

ИМЕНА ПЕРСОНАЖЕЙ – египетские, греческие, африканские или латинские – вызывают другие трудности.

Следует признать, что с ГРЕЧЕСКИМИ ИМЕНАМИ их немного. Это, как правило, уникальные имена, которые в нашем понимании не являются ни именем, ни фамилией. Они привязаны исключительно к человеку, а не к семье. В генеалогии указывается лишь пометка «сын того-то», по которой и можно проследить род. Когда несколько человек с одинаковыми именами достигали некой известности, к имени добавляли географическое название его родины: Аполлоний Родосский, Николай Дамасский и т. д.

В этом романе я позволила себе несколько изменить орфографию некоторых имен, чтобы упростить их произношение: например, Селена вместо Селен или Иотапа вместо Иотапе.

ЕГИПЕТСКИЕ ИМЕНА я оставила в том виде, в каком их обнаружила.

ИМЕНА РАБОВ в то время и во всех культурах были простыми: раб не мог иметь ни рода, ни происхождения. Чаще всего мужчины и женщины, попадая в рабство, получали новое имя, преимущественно греческое. Иногда его брали из мифологии, иногда – как напоминание о каком-нибудь личном качестве: Веселый, Грациозный и т. д. Вольноотпущенник должен был взять часть имени своего хозяина – последний след его бывшего рабства.

У историков и романистов обычно возникают большие трудности при работе с ИМЕНАМИ СВОБОДНЫХ РИМЛЯН. Вы поймете всю сложность системы из одного примера: три известных римских императора носили одно и то же имя, или, если точнее, несколько одинаковых имен (имя, отчество и фамилия) – эти tria nomina[153] представляли для каждого носителя латинской культуры обязательный багаж. Причем минимальный багаж, поскольку в случае принятия или приумножения веток одной линии рядом могло оказаться до шести имен[154]. В случае с вышеуказанными императорами все они носили тройное имя «Тиберий Клавдий Нерон». Первого из них решили называть Тиберием, второй стал Клавдием, третий – Нероном. Чтобы различать их, римляне сами взяли в привычку – даже на монетах – одного называть по имени, второго по патрониму[155] и последнего по семейному прозвищу[156]. Так зачем путать современного читателя теми сложными связями, которыми даже древние в конце концов пренебрегли?

Точно так же литераторы давно адаптировали имена выдающихся личностей: Юлий Цезарь вместо Gaius Iulius Caesar, Лепид вместо Marcus Aemilius Lepidus или Марк Антоний вместо Marcus Antonius. Конечно, необходимо придерживаться общепринятого употребления, хотя наряду с «натурализованными» главными героями продолжают существовать, и с этим ничего не поделаешь, второстепенные действующие лица с полными или укороченными латинскими именами: Мунаций Планк или Валерий Мессала Корвин. Здесь автор обязан избегать несоответствия.

Добавим, чтобы ничего не упрощать, что во Франции некоторые римские патронимы трансформировались в имена. Антуан, Эмиль, Жюль, Октав, Клод, Поль, Марсель, Валери, Люсиль или Жюли – все они имеют латинские корни[157]. Марк Антоний пишется без дефиса, потому что Марк – это имя, Антоний – фамилия. То есть тогда бы сказали: «один Антоний», «один Клод» или, на итальянский манер, – «Антони», «Лепиди» или «Силани».

Но все же называли когда-нибудь Марка Антония или Гая Юлия Октавия Цезаря (нашего Октавиана Августа) по имени? Историк может проигнорировать этот вопрос, но романист обязан на него ответить: в близких отношениях – между братом и сестрой, между супругами или любовниками – пользовались ли римляне именами? Некоторые полагают, что они не делали этого ввиду очень малого количества существовавших имен (в общей сложности около восемнадцати). Что до меня, то я не считаю, что небольшое число имен может стать преградой для их употребления: мы знаем, что в Средние века вплоть до семнадцатого столетия количество употребляемых среди простых людей имен было весьма немногочисленным: почти всех мальчиков звали Пьерами, Полями, Жаками, Жанами или Симонами, а девочек – Мариями, Аннами, Мадленами или Жаннами. Только высшие классы осмеливались варьировать обычные имена. Итак, в литературных текстах и архивах мы можем встретить данные при крещении имена, которые хотя и были крайне распространенными и мало «индивидуальными», все равно как правило использовались внутри семьи и общины – даже приходилось придумывать уменьшительные прозвания во избежание путаницы[158].

В остальном, если в близких отношениях не использовали имена, как римская мамаша могла бы позвать своих мальчиков, если у нее их несколько? Как братья окликали друг друга? Определенно, когда мать Антониев обращалась к трем своим сыновьям, она говорила им «Марк», «Луций» и «Гай». Вот почему в этом романе Октавия тоже называет своего брата, императора Августа, по имени, данном при рождении (Гай), а Клеопатра зовет Антония Марком. Что совсем не мешало этим легендарным любовникам на публике использовать для обращения друг к другу соответствующие титулы: «император» для него, «Ваше величество» (Domina) для нее. Всему свое место, для каждого имени свое время…

Последняя проблема с точки зрения ономастики – это вопрос ЖЕНСКИХ ИМЕН.

Имена греческих женщин, даже если подчиняются семейной традиции, явно индивидуальны: нет риска спутать Клеопатру с ее сестрами Береникой и Арсиноей. Нельзя также спутать Клеопатру VII с ее дочерью, Клеопатрой Селеной, героиней этого романа, поскольку последняя обладает двойным именем. Остается только узнать, была ли вторая часть имени («Луна») действительно дана Антонием, когда он познакомился с близнецами в Антиохии. Если имя брата Селены, Александра Гелиоса, кажется новым в династии Птолемеев (за три века был только один Александр Птолемей и ни одного Гелиоса) и если это имя действительно могло быть выбрано самим Антонием, то по-другому обстоят дела с Клеопатрой Селеной: это двойное имя уже не раз использовалось в птолемеевском монархическом роду. Не можем ли мы предположить, что близнецы были изначально названы матерью «Александр» (коротко) и «Клеопатра Селена» (сложное имя, чтобы отличать ее от Царицы)? И что позже Антоний ограничился тем, что добавил к прославленному имени «Александр» прозвище «Гелиос» («Солнце») для создания параллелизма близнецов? Пребывая в сомнениях, я все же последовала основной исторической традиции: Селена могла получить полное имя только в трехлетнем возрасте одновременно с братом.

Что касается римлянок, то довольно сложно различать их по именам, поскольку они не имеют не только их, но и фамилий: все сводится к женскому патрониму, который они сохраняли даже после замужества. Так, в Риме все дочери Антония – Антонии, и с этим именем они проводили всю жизнь, тогда как у Юлиев всех женщин зовут Юлиями – дочерей, тетушек, бабушек и т. д. Смотрите, как все просто!

Однако вполне очевидно, что девочки получали неофициальные личные прозвища, позволяющие их различать. Эти имена либо были связаны с их местом во фратрии (Прима, Терция, Квинта), либо подчеркивали одну из моральных или физических черт носительницы (Вера, Пульхра или Приска), либо были уменьшительно-ласкательными (Юлилла), либо представляли собой часть патронима или материнской фамилии (иногда даже бабушкиной). Таким образом, мы видим, что император Клавдий нарекает – или прозывает – своих дочерей Антонией и Октавией (в память об Антонии, своей матери, и Октавии, своей бабушке), хотя по логике римляне должны были называть этих девушек Клавдиями…

В этом романе (в частности, во втором и третьем томе) я успешно использовала различные способы составления женских прозвищ, чтобы отличать между собой Марселл, Антоний и Домиций, раз уж история не оставила нам их «домашних» имен.

Что касается ТИТУЛОВ И ПОЛНОМОЧИЙ, то я позволила себе лишь упразднить титул триумвир.

Октавиан и Антоний действительно правили, один в Италии, другой на Востоке, в составе триумвирата[159], образованного с консулом Лепидом, правящим в Африке. Это был союз коллегиальной абсолютной власти, но законодательно утвержденной, в отличие от триумвирата Цезаря, Помпея и Красса двадцатью годами ранее. В таких случаях триумвир был официальным титулом каждого из трех правителей. Опыт показывает, к сожалению, что такие конституционные «треноги» (с которыми Франция познакомилась с появлением института консулов) еще менее стабильны, чем геридон на трех ножках, и в тот момент, когда начинается роман, Лепид уже «сошел с корабля» (до конца жизни он будет носить только религиозный титул Великого понтифика). Если не объяснять все предыдущие события (что могло бы оказаться весьма скучным), то было рискованно применять титул триумвира к одному из членов фактического дуумвирата и тем самым привести в замешательство малоопытного читателя. Поскольку и Антоний, и Октавиан вдалеке друг от друга и абсолютно законно назывались императорами, на военный лад[160], я присвоила им вымышленные титулы, проясняющие раздел мира, – император Запада для одного и император Востока для другого.

Что до титулов, которые носили в Египте эпохи Птолемеев, то они полностью достоверны и вводятся сообразно ситуации: для понимания повествования читателю не нужно знать особенности той или иной должности, ведь административному справочнику нет места в романе, который призван заставить читателя смеяться или мечтать.

А теперь приступим к ОБЩИМ НАЗВАНИЯМ, обозначающим предметы, род деятельности или даже здания, названиям, соответствующим стилю жизни, который полностью отличается от нашего.

В этом вопросе моя задача состояла в том, чтобы суметь выразиться ясно, при этом избегая дополнительных архаизмов. К тому же следовало избегать чрезмерного «осовременивания», которое стало бы просто ширмой. Например, находясь дома, античные люди, когда была возможность, носили платье без пояса и домашнюю обувь. Однако если написать, как это делает Роберт Грейвс, что римский император появился в «комнатном платье и тапочках», то перед нами сразу предстает великий Цезарь, обутый в шарантезы[161] и одетый в халат из пиренейской шерсти! Слова несут с собой картинки, которые мы не контролируем: «комнатное платье» в прямом смысле – исключительно домашняя одежда, и сегодня это выражение дает такое точное визуальное представление (порой непредсказуемое), что оно может привести читателя в замешательство или просто запутать. Намереваясь облегчить ему дорогу в прошлое, все только усложняешь.

Но искусство исторического романа, как и кулинарное, зависит от дозировки: в тот день, когда я заметила, что большинство образованных французов не знают разницы ни между античным театром и амфитеатром, ни между амфитеатром и цирком, я была вынуждена волей-неволей искать эквиваленты. Поэтому я взяла слово «арена» для обозначения амфитеатра, где сражаются гладиаторы и хищники (та же архитектурная форма, близкое «понятие»), а для обозначения цирка (который совершенно не похож на цирк Pinder или PMU) я использовала слова «беговая дорожка» или «ипподром». Что касается Александрийского Мусейона, то я дала ему латинское название «Музеум», а не «Музей», как его обычно переводят, в связи с тем, что этот масштабный комплекс был не просто музеем, а научно-исследовательским центром. Слово Музеум, как мне кажется, лучше передает эту идею[162].

Я проделала такую же работу со многими предметами обихода римских жителей: почему бы в словаре банных принадлежностей не заменить банную скребницу на «скребок»? Почему бы не написать вместо заточенная тростинка, тростинка для письма или тростниковое перо просто «перо», а также «пуансон» вместо стилоса? И почему не «брошь» или «крючок» вместо фибулы? «Пиршественное платье» вместо синтезиса? «Кастаньеты» вместо гремучие змеи? Или «кувшин» вместо ойнохойя? Я даже осмелилась в повествовании, а точнее в диалогах, перевести греческие стадии и римские мили в километры…

Это, однако, не исключает того, что некоторые слова остались неизменными. К примеру, я не смогла заменить систру на «трещотку», как делают многие историки: высокий звук этой металлической погремушки, получаемый при ее сотрясении, был очень ритмичным и весьма отличался от звука деревянной трещотки, стучавшей глухо и однообразно.

Границы некоторых значений мне удалось раздвинуть, хотя межъязыковые омонимы вызывают затруднения. Даже если эфеб не является «эфебом»[163], гимнасий не только «гимнасий», грамматист не только «грамматист», а педагог редко выступает «педагогом». Например, педагог не может быть воспринят ни как «прецептор», ни как «профессор», ни как «репетитор». В римских и греческих семьях, даже если в них имелись прецепторы, профессора и репетиторы, этот домашний слуга играл роль, как и в более простых семьях, «сухой кормилицы»: раб, прикрепленный к ребенку, следивший за его играми и сопровождавший во всех его передвижениях. Педагог тогда был кем-то вроде нынешней няни, на которую так полагаются современные матери, разрешая ей забирать детей из школы. Словом, почти раб…

* * *

Посмотрим правде в глаза: античный мир позволяет к себе приблизиться, но не всегда – перенестись. Если только я не задалась целью удалиться от него… Учитывая подобную перспективу, как я должна бы составить ДИАЛОГИ?

Поль Вейн в своем произведении «Как пишется история»[164] с сожалением заметил, что «самый лучший документированный исторический роман вопит о фальши, как только персонажи открывают рот». Диалоги действительно являются пробным камнем, а часто и камнем преткновения, романов о прошлом.

Если не заглядывать дальше XVII века, то в речи персонажей вполне возможно передать французский язык той эпохи. Так, в романах La Chambre или L’Enfant des Lumières вложила ли я в уста своих героев хоть одно слово, которое человек XVIII столетия не смог бы произнести? Остается лишь, если повествование ведется от третьего лица, отшлифовать шероховатости между этими фразами и стилем более современного автора-рассказчика; но при этом необходимо избегать модного сленга, с одной стороны, и архаизмов и витиеватости, с другой – и произведение станет вполне реалистичным. Напротив, как только обращаешься к более давним эпохам, оригинальный язык становится менее понятен для читателя; впрочем, разница между диалогом и современным языком повествования, собственно говоря, была бы такой, что погорела бы на смешном. Напрашивается вывод: любой рассказ об эпохе ранее Ренессанса должен иметь косвенный стиль изложения (иной допустим только в романах, написанных в виде мемуаров) и быть адаптирован за счет некоторых «уловок». Это, скорее, вопрос художественности, чем историчности. Главным образом литературный: написание (современное) диалогов (античных), в сущности, представляет проблему, почти схожую с той, что стоит перед переводчиком.

Следует заметить, что французы, например, склонны воспринимать язык древних только через искривляющую призму литературы Великого века: величие и строгость. Переводчики долго придерживались этой модели, и наивный читатель полагает, что это и есть греческий или латынь, хотя на самом деле это только классический французский язык, зачастую искаженный. Некоторые недавние переводы, где широко представлен современный словарь, мне кажутся более верными. Это касается многих изданий Катулла, Ювенала, Сенеки, Марциала, Овидия, Петрония, Плиния-младшего и других, появившихся в последние годы в издательствах Actes Sud или Arléa. Некоторые современные романисты проделали хорошую работу по модернизации: так, используя различные стили, поработали Доминик Ногер над «Эпиграммами» Марциала[165] и Мари Дарьоссек над «Тристиями» Овидия[166]. Благодаря им эти тексты снова забавляют или трогают нас – а значит, живут.

ВЕРНУТЬ К ЖИЗНИ – это ведь не то же самое, что сделал в свое время Жак Амио[167] с Плутархом? Его знаменитая версия Vies parallèles[168], ставшая в XVI веке «бестселлером» и вдохновившая Шекспира, перед тем как напитать Расина, адаптирует столько же, сколько и переводит: рабы – это «валеты», декурионы – «сержанты», певцы – «менестрели», а налоги – «подать»; дамы носят «галантно присобранные юбки» и танцуют под звук виол и гобоев (и неважно, что античность никогда о них не узнает!), в то время как римская кавалерия выводит на поле «всадников, несущих флаги и четырехугольные щиты». Словом, Амио предоставил перевод, соответствующий как требованиям, так и менталитету своего века, который сегодня стал для нас практически непонятным… Стоит ли об этом сожалеть? Разве главное в свободной интерпретации Амио – не передать факел? Не увековечить память «выдающихся личностей»? По прошествии одного или двух веков исчезнут ли они в тот день, когда никто не будет знать их имени?

Перевозчик – вот работа переводчика. Это также работа историков и актеров, вдохновленных историей. Позволить увидеть, почувствовать, прикоснуться к «прошлогоднему снегу», чтобы люди увидели, как он падает, – в этом их задача. Марк Блок[169] беспощадно осудил «поденщиков эрудиции», неспособных удержать человека во времени: «Настоящий историк похож на сказочного людоеда. Где пахнет человечиной, там, он знает, ждет его добыча». Разве этот изголодавшийся людоед не может быть одним из романистов?

Вот почему в этой книге Антоний, Клеопатра, Август или Тиберий при отсутствии возможности рассуждать на латинском или греческом не заговорят также ни на «упрощенном Корнеле», ни на «базовом Расине». Они будут общаться на языке «человека во плоти», плоти порочной, неспокойной, конечно зловонной, но вечно молодой. Не жертвуя современными языковыми средствами, я захотела сделать так, чтобы дети выражались как дети (или как могут говорить дети в нашем сегодняшнем представлении), политики – как политики, а солдаты – как солдаты.

Порой я даже придавала речи незрелость того времени, которую наши мэтры значительно уменьшили в своих трудах. Это еще может сойти, если нужно уберечь школьников (которые, впрочем, сами называют себя зелеными!), но не следует принимать взрослого читателя за слабоумного: ленивые издательства заново публикуют переводы столетней давности, а осмотрительные преподаватели до сих пор предлагают тексты ad usum Delphini[170]. Неужели мы настолько далеко ушли, что стали не готовы выносить слова, употребляемые Ювеналом, Горацием, Петронием?..

Чтобы уберечь рельеф древних языков, приглаживаемый переводами и переделками, в речи персонажей я старалась как можно чаще использовать оригинальные метафоры и аутентичные пословицы. Образные выражения: греческие или египетские – в первом томе, чаще всего римские – в следующих; особенно много я позаимствовала у Октавиана Августа, поскольку занимать принято только у богатых, а первый император в свое время славился частым употреблением народных выражений.

* * *

Любопытно, что в историческом «античном» романе глубина вещей представляет меньшую проблему, чем форма их подачи. Безусловно, то тут, то там встречается некоторая неопределенность в отношении фактов и романисту приходится выбирать между различными версиями тех или иных событий, но все же в его работе нет ничего такого, что существенно отличало бы ее от той, которую проделывают биографы.

Что касается ПЕРСОНАЖЕЙ (греческих, египетских или римских) первого тома, то все они, включая двух врачей и слугу Антония, – настоящие. Исключение составляют кормилицы (которые играли важную роль, и не только в раннем детстве), педагоги (кроме Родона, педагога Цезариона) и прецептор близнецов, предшественник Николая Дамасского (имена других прецепторов нам известны).

Диотелес, необычный педагог Селены – тоже вымышленный персонаж, и мне не показалось странным поместить пигмея при дворе Клеопатры. В римской живописи, например, пигмеи встречаются довольно часто, преимущественно в так называемых «нильских сценах». В основном их изображали на берегу реки в моменты охоты на слонов или гиппопотамов, но бывало, что представляли их танцы и любовные утехи. Для римлянина того времени слово «пигмей» и «египтянин» были практически синонимами. Насколько эти рисунки вымышлены и являются ли пигмеи всего лишь декоративным элементом, не имеющим отношения к реальности, как и единорог со средневековых гобеленов?

Откровенно говоря, Египет был одним из основных потребителей слоновой кости и даже живых слонов: торговцы закупали их в нынешнем Судане, возможно, еще и в Эфиопии. Могла ли таким образом образоваться цепочка, по которой товар переходил от посредника к посреднику вплоть до Великих Африканских озер, где в то время еще обитали пигмеи? Так или иначе, умелые ремесленники Смирны (сегодняшнего Измира) изготовляли статуэтки с монгольским или тибетским типом лица[171], да и римляне, сами того не подозревая, вели торговлю с Китаем, покупая шелк: нет необходимости знать страну или даже ее местоположение, чтобы приобретать оттуда товар. Раб – это товар, а раб-пигмей – редкий товар (так же, как как раб-альбинос), и вполне вероятно, что пигмеи продавались на невольничьем рынке Александрии[172].

Достоверно известно, что в 40 г. до н. э., после первого визита к Клеопатре, Антоний вернулся в Рим с двумя весьма примечательными карликами, которых впоследствии упоминали как «карлики Антония» или «карлики Александрии». По всей видимости, подарки такого рода считались особым шиком, поскольку сам Антоний не коллекционировал карликов (в отличие от Ливии или Юлии)[173]. Были ли они просто исключительно ловкими акробатами? Или редкими карликовыми нубийцами? Или же, как поспешили объявить некоторые, в античности пигмеи считались неким мифическим народом вроде «пожиратели камней» литофагов? Но все же не будем забывать, что существует большая разница между пигмеями и литофагами или пигмеями и единорогами: пигмеи реальны…

Что касается ВНЕШНОСТИ ГЛАВНЫХ ГЕРОЕВ первого тома, то определить ее оказалось довольно трудно.

Историки и античные поэты были более многословны в описаниях наружности римских императоров, чем Антония, Клеопатры или Цезариона. Плутарх ограничивается указанием, что Антоний был наделен силой Геркулеса и отличался «потрясающей красотой», а Клеопатра была больше очаровательной и возбуждающей, чем красивой. Что до статуй, барельефов или найденных бюстов, то их вряд ли можно достоверно идентифицировать, поскольку на них остался слишком глубокий след времени. Но это, однако, не мешает музеям распространять авторитетные предположения; чтобы вызвать интерес публики, достаточно написать на табличке: «Бюст Клеопатры» или «Бюст Агриппины», а не просто «Неизвестный портрет», ведь в случае чего всегда можно сделать переоценку…

Конечно, когда ученые располагают достаточным количеством официальных портретов, искусствоведам удается разработать типологию внешности, которая впоследствии позволит идентифицировать другие статуи и изображения: так обстоят дела со многими римскими императорами, которых сейчас действительно узнаешь с первого взгляда. Совсем другая ситуация с «детьми Александрии» и их родителями, чьи образы в силу политических причин были уничтожены.

Что касается прославленных родителей, то сегодня нам доступны только три или четыре портрета Антония, два из которых находятся в Риме, а самый знаменитый – в Ватикане; во всех случаях это бюст красивого сорокалетнего мужчины, густые и вьющиеся волосы которого ниспадают на лоб. Но нельзя сказать, что эти редкие портреты похожи между собой… В лучшем случае кто-то думает, глядя фильмы Манкевича, что он удачно выбрал двух актеров на роль Антония: в картине «Юлий Цезарь» молодого Марка Антония на заре его карьеры сыграл Марлон Брандо, а затем Ричард Бартон в «Клеопатре» воплотил императора в зрелости. Также превосходно подобраны актеры в британском сериале «Рим». Но схожи ли они внешне с историческим Антонием или только соответствуют нашему представлению о нем? В то же время возникает вопрос о выставленных в музеях бюстах: действительно ли они представляют Марка Антония или были выбраны среди многих «неизвестных» как наиболее подходящие этому персонажу? Учитывая все, идентификация этих бюстов еще более сомнительна, ведь, как говорят историки, Октавиан дал приказ уничтожить все портреты своего противника. Этот приговор почти не оставляет надежды когда-нибудь найти достоверное изображение отца Селены.

Нашему вниманию представлено огромное количество бюстов Клеопатры. Для некоторых музеев иметь свою «Клеопатру» – это вопрос престижа… Из всех этих портретов самый правдоподобный – тот, что выставлен в Берлине. Весьма популярный бюст из Британского музея (овальное лицо, высокие скулы, нос с горбинкой, прическа с пробором посередине) могла бы действительно быть Клеопатрой, если бы представленная персона носила диадему. Но это не тот случай. Скорее всего, пока нет более точных данных, речь идет не о царице, а о женщине средневосточного типа, причесанной по александрийской моде; в Египте и в Сирии должно было быть сотни «дам», подходящих под это описание[174].

И наконец, портрет, найденный при морских исследованиях Большого порта, отныне принадлежащий Александрийскому музею, был представлен в Париже на выставке «Исчезнувшие сокровища Египта»: это очень правдоподобный портрет, если не полностью точный[175].

Если на бюстах не всегда присутствует имя модели, то оно обязательно есть на монетах, выпущенных правителем. Но было бы слишком смелым шагом принимать эти «медальные профили» за реалистическое изображение… Поскольку условные силуэты и профили зачастую сделаны весьма грубо, а черты предельно заострены для лучшей четкости изображения на металлических монетах, которые были гораздо меньше наших. За исключением Октавиана Августа, которому, как и Александру Великому, удалось везде быть молодым и красивым (прежде всего, этот человек прекрасно овладел искусством коммуникации), другие военачальники или правители, как правило, выглядят непривлекательно. Впрочем, причину падения эстетического престижа Клеопатры следует искать именно в монетах: на большей части ее денег «чаровница» уж очень похожа на ведьму! Но в античном мире правительница-женщина должна была выглядеть решительно мужественной (царица Зенобия претерпит то же на своих деньгах), с крючковатым носом и выступающим, загнутым кверху подбородком.

Та же проблема и с монетами Антония, которые создают впечатление, что он носил густую челку и что в сорок пять лет у него была мощная шея и тяжелый подбородок. Для описания примет этого маловато.

Вот почему в первом томе я решила не акцентировать внимание на внешности героев, лишь позволив себе обрисовать Клеопатру более привлекательной как анфас, так и в профиль, а Антония представить белокурым атлетом с густыми мягкими волосами, позднее подернутыми сединой.

Что касается Селены, то она находилась в том возрасте, когда еще не могла стать моделью для портретиста. Однако именно ее я попыталась воскресить, этот маленький, забытый большой историей персонаж, и если я не могла умолчать о приключениях ее родителей (не всем так повезло – или не повезло – быть дочерью Антония и Клеопатры), то в широком смысле я хотела показать именно ее[176].

* * *

Описание некоторых античных МЕСТ обычно требует применения воображения, когда нужно соединить имеющиеся элементы. Так и в случае с Александрией Птолемеев. Разумеется, существуют многочисленные реконструкции – планы[177], макеты, рисунки, «видения художников», а теперь и карта Большого порта, составленная на основании данных последних раскопок и подводных исследований. Но если эти изображения по многим пунктам согласовываются, то по некоторым другим возникают противоречия. Следовательно, автор вынужден или выбирать из того, что есть, сообразно своим убеждениям, или выдумывать там, где информация попросту отсутствует.

Таким образом, я «поспорила» о местонахождении Мавзолея Клеопатры и Сома Александра Великого: я полагаю, что они оба находились вблизи Царского квартала, а значит, на мысе Локиас. Читая Плутарха, мы и вправду узнаем две вещи о Мавзолее: он состоял по крайней мере из двух уровней и был построен «рядом с храмом Исиды». Каким храмом? Это не может быть ни храм Исиды Фарии, ни храм на острове Антиродос: в обоих случаях для транспортировки сокровищ из Царского квартала, которую провели до осады города, понадобились бы перевалочные пункты. Если рядом с дворцом действительно существовал (об этом у нас есть только одно упоминание) храм Исиды Локийской, то построенный рядом с этим храмом Мавзолей стал бы удобным «сейфом» и укрытием, куда было бы легко попасть в случае вторжения в город.

Вероятнее всего дело обстояло так: поскольку все предки Клеопатры построили свои гробницы вокруг могилы Александра, восстановленной Птолемеем IV, у Царицы не было никаких оснований отходить от этих традиций погребения. Поэтому она определила место для Мавзолея и, конечно, для Сома на севере Брукхиона[178], в довольно удаленном от центра города и Агоры квартале[179], находящемся совсем рядом с мысом Локиас, музеем и библиотекой[180].

По моим предположениям, библиотека, как свидетельствуют многие историки, не сгорела во время сражений Юлия Цезаря: пожар затронул лишь склады книг, как указывает Дион Кассий, или пристройки одного из филиалов, располагавшихся на территории Серапиума. Впрочем, функционирование библиотеки никогда не прекращалось, ни при Клеопатре, ни во время периода правления Августа. Значит, Селена, несомненно, могла посещать это святое место, где хранились все знания мира. Однако пожары «александрийских войн» полностью опустошили остров Фарос, за исключением храма Исиды.

О царских дворцах нам известно только то, что их было много, но мы не знаем ни их названий, ни того, в которых из них обитала Клеопатра (не считая реконструированного ею дворца на Антиродосе, который был, однако, лишь летней резиденцией, и «Тимоньеры» Антония[181], месторасположение которой смогли точно определить благодаря подводным раскопкам). Для остальных дворцов мне пришлось придумать названия, чтобы различать их в рассказе.

Я также предположила, что в то время существовали два канала, пересекающие Александрию: мы знаем, что через западную часть города тянулся канал Доброго Гения (l’Agathos Daimôn) до квадратного порта под названием Киботос; что касается второго канала (берущего начало в первом, тянущегося до мыса Локиас и впадающего, по всей видимости, в гавань рядом с Царским портом), то мы не знаем о нем наверняка, может быть, это была просто улица. Наряду с современными авторами планов и макетов Александрии, а также историками, я вынуждена была держать пари…

Благодаря каналу или каким-то другим путем, но водоемы дворцов живились широкими и длинными резервуарами, соединенными с Добрым Гением. Достоверно известно также, что существовало подземелье, ведущее от дворцовой крепостной стены до театра, предназначенное для тайного выхода фараона в случае волнений.

Во всем остальном я придерживалась общепризнанных фактов.

* * *

Слишком ли смело я обращалась с СОБЫТИЯМИ? Вовсе нет[182]. Даже история о противомоскитной сетке правдива: поэт Гораций свидетельствует об этом.

Как правило, я решила выбрать, основываясь на известных фактах, самую распространенную у современных историков версию, даже когда не была в ней уверена.

Так, сохраняя некоторые сомнения насчет даты свадьбы Антония и Клеопатры (она могла быть более ранней), я придерживалась доминирующего мнения, которое в данном случае базируется на характерной чеканке монет Царицы и сопутствующему расширению ее царства[183]. Основной вымысел состоит, конечно же, в описании чувств главных героев, отношений между детьми, мелких событий ежедневной жизни, а также в том, как они могли бы взглянуть на историю, в которой не успели стать актерами, так как были недостаточно взрослыми, но смогли стать жертвами – поскольку смерти все возрасты покорны…

Я не описывала БИТВУ ПРИ АКЦИУМЕ: ее последствия известны лучше, чем обстоятельства. Древние историки передали нам только распространенную Октавианом версию: испуганная Царица (еще бы, она ведь женщина!) в разгар битвы вдруг спасается бегством и генералиссимус, не в силах и пяти минут без нее обойтись, теряет голову и бросает свои войска, погнавшись за любовницей… Современные историки подтверждают, что все происходило совсем не так, особенно когда сопоставляют другие факты, исключающие возможность какой бы то ни было импровизации со стороны Антония: в частности, добровольное уничтожение самых тяжелых кораблей перед столкновением с противником и в то же время приказ другим судам поднять паруса – неожиданное распоряжение, если морское сражение ведется только на веслах. Понятно, что план Антония и Клеопатры был нацелен не на разгром флота противника, а на прорыв фронта и завоевание южной части Греции, Сирии или Египта, воспользовавшись попутными ветрами. Тем не менее историки не приходят к общему мнению касательно неожиданных поворотов сражения и причин (относительного) поражения Антония. Как Фабрис в Ватерлоо, большинство участников сами не все поняли… Таким образом, я предпочла не трактовать эти события с той или иной степенью объективности вездесущего автора, а сделать так, чтобы в продолжении истории (второй и третий том) Селена услышала различные версии этой странной битвы, противоречивые и в равной степени субъективные.

Что касается САМОУБИЙСТВА АНТОНИЯ И КЛЕОПАТРЫ, то я не стала вдаваться в подробности о медленном и ужасном развитии событий: ни один романист не сможет превзойти Плутарха и Шекспира, великолепно исчерпавших этот сюжет. Я сочла за лучшее взглянуть на происходящее глазами Селены, маленькой девочки, которой ничего не рассказывают и которая мало что понимает.

Между тем, если я не намекнула о ловушке, которую Клеопатра могла приготовить для Антония, подталкивая его к самоубийству (гипотеза Плутарха), то только потому, что я в это не верю. В своих письмах Октавиан давно подстрекал Антония к суициду и призывал царицу Египта избавиться от мужа. Однако Клеопатра дала понять, что жизнь Антония не является «предметом для обсуждения». С какой стати она решила бы угодить врагу с таким опозданием? Откуда бы взялась подобная слабость, когда ей уже не на что было надеяться, спрятавшись в Мавзолее вдалеке от детей?

Касательно ВЗЯТИЯ АЛЕКСАНДРИИ принято считать, что захват города произошел без особого кровопролития. По крайней мере античные историки указали лишь на убийства некоторых высокопоставленных лиц: принцев, кое-кого из товарищей Антония, которые или покончили с собой, или были казнены. И пусть меня простят за то, что я не верю в мирное завоевание вражеской столицы: то, что будет меньше смертей, если город провозгласит себя открытым и откажется сопротивляться, – факт; но что армию победителей встречают с цветами и солдаты везде ведут себя как джентльмены, – это просто бабушкины сказки. Я, например, вспоминаю, как парижские газеты представили принудительную эвакуацию из Пномпеня и падение Сайгона[184] как мирное и добродушное вступление победителей в эти два города. Издалека все всегда выглядит хорошо… С тех пор мы узнали, что на самом деле происходило в Пномпене; к тому же от непредвзятых очевидцев я услышала, сколько самоубийств, групповых казней и даже массовых побоищ сопровождало освобождение Сайгона. И пусть не надеются, что я сочту, будто оккупация Царского квартала прошла в радости и всеобщем веселье: достаточно посмотреть, как был убит Антилл, чтобы понять умонастроение и так называемую «порядочность» завоевателей.

А Иотапе, по-видимому, повезло: Октавиан ограничился тем, что отправил ее к отцу, царю Мидии Атропатены, который сначала потерял, а затем снова занял свой трон, перед тем как снова его лишиться. Тигран, выживший сын царя Армении и бывший пленник Клеопатры, был послан Римом занять армянский трон, как только избавятся от его предшественника, слишком близкого парфянам. По отношению к различным восточным монархиям и тем, кого мы называем «царями-союзниками», Октавиан, наговорив целый воз необоснованной критики в адрес Антония, в конце концов, похоже, последовал всем пунктам политической стратегии своего противника. В наши дни тоже нередко случается, что после ожесточенной избирательной кампании победитель, нос к носу столкнувшись с реальностью, принимает программу побежденного…

* * *

Нюансы, объяснения, уточнения, предосторожности… В конечном счете, собираюсь ли я уверить читателя в своей правоте? Не себя ли я пытаюсь убедить оставаться преданной правде (или хотя бы правдоподобию)? Арабский рассказчик, выступающий на площади, должен был добиться доверия публики, но для этого ему самому нужно было поверить в то, что он рассказывает… Я никогда не начинала писать исторический роман, не получив после предварительных исследований возможность полагать, что я права. Так как для того, чтобы осмелиться стереть границы веков и по-своему воспроизвести прошлое, нужны не только знания: необходима наивность сказочника, дерзость исследователя, безумие ясновидца и слепая вера.

Примечания

1

Кифара – древнегреческий струнный щипковый музыкальный инструмент, самая важная в античности разновидность лиры. – Здесь и далее примеч. ред., если не указано иное.

2

Кимвалы – парный ударный музыкальный инструмент, предшественник современных тарелок.

3

Зенобия Септимия (240 – после 274 г.) – вторая жена царя Пальмиры Одената II. После смерти мужа Зенобия объявила о независимости от Рима и за короткое время подчинила своей власти всю Сирию, восточную часть Малой Азии и Египет. После поражения в битве с Аврелианом была взята в плен и проведена через Рим в золотых цепях.

4

Ойкумена (др. – греч. οίκουμένη) – освоенная человечеством часть мира. Термин введен древнегреческим географом Гекатеем Милетским для обозначения известной грекам части Земли с центром в Элладе. – Примеч. пер.

5

Антиохия – город в Сирии, одна из столиц государства Селевкидов. Находясь на пересечении караванных путей, Антиохия контролировала торговлю между Востоком и Западом.

6

Пергам – античный город на побережье Малой Азии. Являлся одним из крупнейших экономических и культурных центров эллинистического мира. В Пергаме была собрана вторая по величине (после Александрийской) библиотека античного мира. Согласно легенде, переданной Плинием Варрским, изобретение пергамента состоялось в Пергаме вследствие запрета египетских Птолемеев на вывоз папируса. Насчитывавшая в свое время 200 000 книг, библиотека была захвачена и вывезена в Римский Египет Марком Антонием.

7

Александрийский (Фаросский) маяк высотой 120–140 м был построен в III веке до н. э. на маленьком острове Фарос в Средиземном море около берегов Александрии. Этот оживленный порт основал Александр Великий во время посещения Египта в 332 г. до н. э.

8

Музеум, Мусейон, или Александрийский музей – государственное учреждение, находившееся под покровительством царя и являвшееся научным центром в эллинистический период. – Примеч. пер.

9

Сет – в древнеегипетской мифологии бог ярости, разрушения, хаоса, войны и смерти.

10

Гор – бог неба, царственности и солнца. – Примеч. пер.

11

Фратрия (греч. φρατρία, phratría – братство) – форма социальной организации (промежуточная между родом и филой) в Афинах и других государствах доклассической Греции; группа родственных родов.

12

Осирис – бог возрождения, царь загробного мира в древнеегипетской мифологии, муж Исиды. – Примеч. пер.

13

Анубис – божество Древнего Египта с головой шакала и телом человека, проводник умерших в загробный мир. – Примеч. пер.

14

Диоисет – главный чиновник финансовой службы, отвечающий в том числе и за налоги. – Примеч. пер.

15

Мавретания (лат. Mauretania) – историческая область на севере Африки на территории современных Западного Алжира и Северного Марокко.

16

Гимнасиарх – руководитель гимнасия, одна из самых почетных должностей. В обязанности гимнасиарха входило наблюдение за обучением и воспитанием юношества и организация соревнований. – Примеч. пер.

17

Навкратис (Навкратида, Навкратия) – древнегреческая колония на западе дельты Нила. – Примеч. пер.

18

Леда – в древнегреческой мифологии дочь этолийского царя. – Примеч. пер.

19

Даная – в древнегреческой мифологии дочь аргосского царя. – Примеч. пер.

20

Ио была жрицей аргивской Геры, жены Зевса. – Примеч. пер.

21

Каппадокия – историческое название местности на востоке Малой Азии на территории современной Турции.

22

Талант – единица массы и счетно-денежная единица, использовавшаяся в античные времена. – Примеч. пер.

23

Эндогамия – брачные связи внутри определенной общественной или этнической группы.

24

Фонтанж – головной убор из лент и искусственных буклей, укрепленных на каркасе, распространенный в XVII–XVIII вв. – Примеч. пер.

25

Джозеф Лео Манкевич (1909–1993) – американский кинорежиссер, продюсер, сценарист, постановщик фильмов «Юлий Цезарь» и «Клеопатра».

26

Пигмеи – название ряда народов, относящихся к негроидной (экваториальной) расе, отличающихся низким ростом.

27

Мероэ – город на территории современного Судана, культура которого находилась под сильным влиянием Древнего Египта.

28

Поклонение волхвов – евангельский сюжет о мудрецах, пришедших с Востока, чтобы поклониться младенцу Иисусу и принести ему дары.

29

Селевкиды – династия правителей эллинистического государственного образования, основанного диадохом Александра Македонского Селевком. – Примеч. пер.

30

Парфяне – население Парфии, древнего государства, возникшего около 250 года до н. э. к югу и юго-востоку от Каспийского моря на территории современного Туркменистана. В период расцвета (середина I в. до н. э.) подчинили своей власти и политическому влиянию обширные области от Месопотамии до границ Индии.

31

Бриндизи – город и морской порт в Италии.

32

«Солнце» и «луна» по-гречески гелиос и селена. – Примеч. авт.

33

Автократор – в поздней античности этот термин применялся как греческое соответствие латинскому «император».

34

Кирена – древний город на современной территории Ливии. – Примеч. пер.

35

Casus belli – повод к войне (лат.). – Примеч. пер.

36

Город Зевгма основан у моста через реку Евфрат.

37

Филиппы – македонский город на побережье Эгейского моря. В римскую эру в 42 до н. э. близ города произошло два сражения между монархистами (Октавиан) и республиканцами (Марк Юний Брут).

38

«Персы» – трагедия древнегреческого драматурга Эсхила.

39

Маттиола (левкой) – садовое растение с ароматными цветками.

40

Таламег (от лат. thalamegus) – широкий корабль с возвышающимися каютами, плавающий дворец, сконструированный фараоном Птолемеем IV. – Примеч. пер.

41

Схедия – город в окрестностях Александрии с пристанью и таможней.

42

Фелюга – небольшое палубное судно с треугольными парусами. – Примеч. пер.

43

Элевсин – город в западной Аттике (Греция). – Примеч. пер.

44

Мареотис – в наст. время Марьют, соленое озеро лагунного типа на севере Египта. – Примеч. пер.

45

Палестра – частная гимнастическая школа в древней Греции. – Примеч. пер.

46

Гесиод (VIII–VII в. до н. э.) – древнегреческий поэт и рапсод. – Примеч. пер.

47

Каллимах из Кирены (ок. 310–240 гг. до н. э.) – один из наиболее ярких представителей александрийской поэзии. – Примеч. пер.

48

Инталия – резной камень с углубленным изображением. – Примеч. пер.

49

Топарх – правитель области, страны округа; губернатор.

50

Номарх – правитель нома, или провинции, лидер провинциальной аристократии, наделенный властью администратора, судьи и верховного жреца почитаемого в номе божества. – Примеч. пер.

51

Архисоматофилак – военный чин.

52

Амон – древнеегипетский бог Солнца, царь богов и покровитель власти фараонов. – Примеч. пер.

53

Альма – египетская танцовщица. – Примеч. пер.

54

Ктесифон – один из крупнейших городов поздней античности, располагался примерно в 32 км от современного Багдада ниже по течению Тигра. Во II–VII вв. Ктесифон служил столицей Парфии.

55

Смирна, или Измир – один из древнейших городов Средиземноморского бассейна, расположен на западе современной Турции. – Примеч. пер.

56

Милет – древний, ныне несуществующий город на территории современной Турции. – Примеч. пер.

57

Атропатена (или Мидия Атропатена, Малая Мидия) – историческая область и древнее государство на северо-западе современного Ирана.

58

Сидон, совр. Сайда – город современного Ливана. – Примеч. пер.

59

Букцин – древнеримский металлический духовой инструмент.

60

Коммагена – историческая область между Великой Арменией и древней Сирией.

61

Котурн – высокий открытый сапог из мягкой кожи.

62

Легат – посланник римского Сената.

63

Фарсал – город в Фессалии (Древняя Греция), близ которого 6 июня 48 г. до н. э. войска Юлия Цезаря разгромили армию Гнея Помпея во время гражданских войн в Риме.

64

Аквила (орел легиона, лат. aquila) – главное знамя и самая почитаемая святыня легиона.

65

Центурия – военное подразделение римской армии, состоящее из 100 человек. – Примеч. пер.

66

Пикет – вино из виноградных выжимок. – Примеч. пер.

67

Красс, Марк Лициний – древнеримский полководец и политический деятель. – Примеч. пер.

68

Гипокрас – тонизирующий напиток: сладкое вино с добавлением корицы. – Примеч. пер.

69

Прецептор – наставник, ответственный за поддержание определенного учения или традиции.

70

Пор – известный по греческим источникам пенджабский раджа. – Примеч. пер.

71

Гистрион – актер, трагик, комедиант. – Примеч. пер.

72

Фарандола – провансальский хороводный танец, мелодия. – Примеч. пер.

73

Ликтор – лицо, сопровождавшее представителя высшей администрации. Ликтор носил пучок прутьев с секирой как символ власти и наказуемости преступления. – Примеч. пер.

74

Аскалон (совр. Ашкелон) – город, расположенный на побережье Средиземного моря. – Примеч. пер.

75

Аллювий – отложения водных потоков, состоящие из гальки, гравия, песка и т. п.; нанос. – Примеч. пер.

76

Полуют – возвышенная часть кормовой оконечности корабля или дополнительная палуба над ютом. – Примеч. пер.

77

Коринф – древнегреческий полис. – Примеч. пер.

78

Рим воспринял триумфальное шествие Антония по Александрии как оскорбление многовековых традиций. Ведь полководец мог устроить Триумф только в столице своего государства – в Риме, и только по разрешению Сената.

79

Флюорит, или плавиковый шпат – фторид кальция, чрезвычайно разнообразный по окраске. – Примеч. пер.

80

Эпистат – в демократических греческих полисах ежедневно избираемый из пританов начальник, который председательствовал в совете (буле) и народном собрании, если они созывались. – Примеч. пер.

81

Булевтерий – в античные времена: административное здание. – Примеч. пер.

82

Агора – рыночная площадь и место собраний в Древней Греции. – Примеч. пер.

83

Италиотами называли жителей южных регионов Италии, колонизированных греками.

84

Анатолия – то же, что Малая Азия.

85

Птах или Пта – одно из имен Бога-Творца в древнеегипетской религиозной традиции. – Примеч. пер.

86

Куфия – мужской головной платок. – Примеч. пер.

87

Кираса – защитное вооружение из двух пластин, выгнутых по форме спины и груди и соединенных пряжками на плечах и боках; латы на грудь и спину.

88

Закон не заботится о мелочах (лат.). – Примеч. пер.

89

По минимуму (лат.). – Примеч. пер.

90

Хатхор или Хатор – в египетской мифологии богиня неба, любви, женственности и красоты. – Примеч. пер.

91

Марк Випсаний Агриппа – римский государственный деятель и полководец, друг и зять императора Октавиана Августа. – Примеч. пер.

92

Гай Цильний Меценат – древнеримский государственный деятель и покровитель искусств. Личный друг Октавиана Августа и своего рода министр культуры при нем. – Примеч. пер.

93

Константинос Кавафис – поэт из Александрии, широко признанный величайшим из всех, писавших на новогреческом языке. – Примеч. пер.

94

Акциум – мыс в Ионическом море. – Примеч. пер.

95

Бриаксис из Карии – древнегреческий скульптор второй половины IV в. до н. э. – Примеч. пер.

96

Ктесифон – один из крупнейших городов поздней античности. Во II–VII вв. Ктесифон был столицей Парфии. – Примеч. пер.

97

Эктабана – два города в Мидии: главный город Мидии-Атропатены (на севере) и столица Великой Мидии (на юге). – Примеч. пер.

98

Перевод с древнегреческого Н. Гнедича. – Примеч. пер.

99

Вифиния – историческая область, древнее государство и римская провинция, существовавшая на северо-западе Анатолии (Малой Азии) между проливом Босфор и рекой Сангариус.

100

Эпистолограф – ритор, обладающий искусством писать письма и послания.

101

Эмпирей – в античной натурфилософии одна из верхних частей неба, наполненная огнем. – Примеч. пер.

102

Трирема (лат. triremis, от tres, tria – три и remus – весло) – класс боевых кораблей, которые использовались античными цивилизациями Средиземноморья. – Примеч. пер.

103

Ликофрон – греческий поэт и грамматик, работавший в Александрийском Мусейоне. – Примеч. пер.

104

Халкида – город в Греции. – Примеч. пер.

105

Соситеос – александрийский драматический поэт греческого происхождения. – Примеч. пер.

106

Дендера – небольшой город на западном берегу Нила, напротив Кены. В древности – столица шестого (Тентирского) нома Верхнего Египта и центр культа богини Хатхор. – Примеч. пер.

107

Сбир – судебный и полицейский стражник.

108

Барбаросса – Рыжебородый. Традиционно это римское родовое прозвище звучало как Агенобарб.

109

Луций Мунаций Планк – консул Древнего Рима 42 года до н. э., цензор 22 года до н. э. вместе с Павлом Эмилием Лепидом. Основатель города Лугдунум (ныне Лион).

110

Имя, данное Октавиану Августу при рождении, – Гай Октавий Турин (Фурин).

111

Это моя жена (лат.). – Примеч. пер.

112

Алезия – древний галльский город-крепость (в районе современного Дижона, Франция), который в 52 до н. э. был осажден Юлием Цезарем при подавлении общего восстания галлов.

113

Мареотик – белое сладкое вино с хорошо развитым букетом. Считается, что его очень любила Клеопатра.

114

Гельветы – кельтская народность, предки современных швейцарцев.

115

Апамея, или Апамея Сирийская – античный город в Северной Сирии на реке Оронт. – Примеч. пер.

116

Коринф – древнегреческий полис и современный город на Истмийском перешейке, соединяющем Среднюю Грецию и Пелопоннес. – Примеч. пер.

117

Кастор и Поллукс (Полидевк) – братья-близнецы, диоскуры, дети Зевса (Юпитера) и Леды.

118

Приап – в античной мифологии древнегреческий бог плодородия; полей и садов – у римлян. Изображался с чрезмерно развитым половым членом в состоянии вечной эрекции. – Примеч. пер.

119

Систра – ударный музыкальный инструмент в античности. – Примеч. пер.

120

Патера – неглубокий сосуд в Древнем Риме. – Примеч. пер.

121

Гетера – в Древней Греции: образованная незамужняя женщина, ведущая свободный, независимый образ жизни, либо женщина легкого поведения. – Примеч. пер.

122

Форштевень – носовая оконечность судна, являющаяся продолжением киля. – Примеч. пер.

123

Квинкверема, или пентера – боевое гребное судно с пятью рядами весел, расположенных один над другим или в шахматном порядке.

124

Бархоут – усиленный ряд досок наружной обшивки в районе ватерлинии на парусных судах.

125

Бирема – гребной военный корабль с двумя рядами весел. Оснащалась тараном.

126

Ромул – в древнеримской мифологии основатель, первый царь и покровитель Рима. – Примеч. пер.

127

Эвоэ! – возглас вакханок в честь Вакха. – Примеч. пер.

128

Ю-ю! – радостный возглас арабских женщин, сопровождаемый определенной жестикуляцией. – Примеч. пер.

129

Кабошон – драгоценный камень с двусторонней округлой шлифовкой.

130

Пассеизм – течение, обозначающее пристрастие к минувшему, прошлому и равнодушное (враждебное или недоверчивое) отношение к настоящему и будущему.

131

Гай Юлия Цезарь погиб от рук заговорщиков в мартовские иды (15 марта по римскому календарю) 44 г. до н. э.

132

Стикс – река в Аиде, царстве мертвых.

133

Антигона – персонаж древнегреческой мифологии, старшая дочь фиванского царя Эдипа и Иокасты. Антигона сопровождала отца в его добровольном изгнании в Колон, город Аттики.

134

Палатин (лат. Mons Palatinus, Palatium) – центральный из семи главных холмов Рима высотой 40 м, одно из самых древнезаселенных мест в городе.

135

Авгур – в Древнем Риме жрец, толковавший волю богов, предсказывающий будущее по поведению птиц. – Примеч. пер.

136

Плиний Старший – римский писатель, автор «Естественной истории».

137

Экзегет – толкователь древних текстов (обычно религиозных).

138

«Аякс» («Эант») – трагедия древнегреческого драматурга Софокла, в которой главный герой кончает жизнь самоубийством.

139

Лукреция (лат. Lucretia) (ок. 500 г. до н. э.) – по преданию, римская женщина, славившаяся своей красотой и добродетелью. Была изнасилована сыном царя Рима, вследствие чего на глазах у мужа заколола себя кинжалом. Это событие послужило началом бунта и привело к свержению царской власти в Риме и к установлению республики.

140

Береника – античный город-порт у Красного моря, близ нынешнего Рас Бенас.

141

Клерухия – владения граждан какого-либо древнегреческого государства, располагавшиеся вне его пределов. – Примеч. пер.

142

Акротерий (акротерион) – украшение или насадка на острие или на обоих концах или вершине фронтона в форме вьющихся растений, пальметт, скульптурных фигур и волют.

143

Гекуба – в древнегреческой мифологии вторая жена царя Приама. По Еврипиду, кроме смерти мужа она пережила принесение в жертву греками ее дочери Поликсены и смерть сына Полидора, который был убит фракийским царем; отомстив ему, она бросилась в море (по другой версии, превратилась в собаку). Имя Гекубы нередко используется как символ женского горя.

144

Верцингеторикс – вождь галлов во время их борьбы с Римом за независимость. После поражения принужден был сдаться победителю Юлию Цезарю, украсил его триумфальный въезд в Рим, а остальные 6 лет своей жизни провел в тюрьме, где был задушен в 46 г. до н. э.

145

Персей (ок. 213 до н. э. – 166 до н. э.) – последний македонский царь из династии Антигонидов, правивший Македонией после смерти Филиппа V Македонского. Был побежден римлянами в Третьей Македонской войне.

146

Марк Анней Лукан (39–65) – римский поэт, значительнейший римский эпик после Вергилия.

147

Гай Светоний Транквилл – римский писатель, историк и ученый-энциклопедист.

148

Дион Кассий Кокцеан (155–235) – римский консул и историк греческого происхождения, автор «Римской истории».

149

Гинекей – в Древней Греции помещение, в котором находились только женщины. – Примеч. пер.

150

Тромплей – технический прием в искусстве, целью которого является создание оптической иллюзии того, что изображенный объект находится в трехмерном пространстве, в то время как в действительности он нарисован в двухмерной плоскости.

151

Батавы – название германского племени, некогда населявшего нынешнюю Голландию.

152

Геридон (фр. gueridon) – столик на одной ножке, обычно с искусной резьбой и разного рода украшениями.

153

Tria nomina – три имени (лат.).

154

Мне такое часто встречалось при чтении некоего Луция Флавия Гавия Нумисия Петрония Эмилиана… «Да они просто сумасшедшие, эти римляне!» – Примеч. авт.

155

Патроним – имя отца, присоединяемое к имени детей; отчество.

156

Первоначальное имя Нерона, частично сохранившееся внутри его нового официального имени, было Луций Домиций Агенобарб. Он был правнуком Гнея Домиция Агенобарба, адмирала Барбароссы, который бежал из лагеря Антония накануне битвы при Акциуме; и по своей бабушке Антонии-старшей, которая встречается в этом романе под именем «Прима», он также был внучатым племянником Марка Антония и Октавиана, так же как и внучатым племянником Августа. Короче говоря, даже не учитывая того, что он стал императором, этот молодой человек происходил из великолепной семьи… – Примеч. авт.

157

Другие французские имена – это римские имена (к примеру, Марк или Люк), а также титулы, прозвища или имена рабов (Огюст, Виктор, Феликс, Жюст, Нарцисс, Диан и т. д.). – Примеч. авт.

158

К этому случаю, по всей видимости, относится имя «Антилл», не значащееся в списке римских имен. Некоторые историки предположили, что ребенок, носивший, без сомнения, такие же имя и фамилию, как и его отец, был так прозван, чтобы отличать его от Марка Антония. «Антилл» либо является уменьшительным вариантом, либо греческим от латинского «Antonius». – Примеч. авт.

159

Триумвират – политическое соглашение, союз влиятельных политических деятелей и полководцев в Риме в период гражданских войн I в. до н. э., направленный на захват государственной власти.

160

Император (лат. imperator – повелитель, полководец) – в Древнем Риме почетный титул полководцев.

161

Шарантезы – вид домашних тапочек из валяной шерсти. – Примеч. пер.

162

Заботясь о единообразии, я латинизировала другие названия монументов Александрии, таких как Серапиум или Исеум. – Примеч. авт.

163

Эфеб – в древнегреческом обществе: юноша, достигший возраста, когда он обретал все права гражданина (16–18 лет).

164

«L’Univers historique», Le Seuil, Paris, 1971. – Примеч. авт.

165

Париж, Arléa, 2001. – Примеч. авт.

166

Tristes Pontiques, Париж, P.O.L., 2008. – Примеч. авт.

167

Жак Амио (1513–1593) – французский писатель, переводчик и педагог XVI века.

168

Bibliothèque de la Pléiade, сочинение составлено и аннотировано Жераром Вальтером. – Примеч. авт.

169

Марк Блок (1886–1944) – французский историк, один из основателей одноименной школы, произведшей переворот в исторической методологии.

170

«Ad usum Delphini» («Для использования дофином», лат.) – В переносном смысле означает «очищенные» и адаптированные издания классики, предназначенные для детей и юношества, откуда устраняются сцены жестокости, секса, черный юмор и т. п.

171

Смотреть: Морис Сартр, Le Haut-Empire romain. Les provinces de Méditerranée orientale d’Auguste aux Sévères, Paris, Le Seuil, 1991. – Примеч. авт.

172

Такое же мнение высказывает Паскаль Балле в своем произведении La Vie quotidienne à Alexandrie (331—30 avant J.-C.), Paris, Hachette Littératures, 1999. – Примеч. авт.

173

Зато Марк Антоний, как Октавиан Август и многие другие, коллекционировал сладких детей (pueri delicati): история о лжеблизнецах вполне реальна. – Примеч. авт.

174

Такого же мнения Кристиан Жорж Швенцель (Cléopâtre, Paris, P.U.F., 1999). – Примеч. авт.

175

В каталоге выставки (Paris, 5 Continents éditions / Le Seuil, 2006) представлена хорошая репродукция этого необычного портрета – полуримского-полуегипетского. – Примеч. авт.

176

В третьем томе я затрагиваю вопрос ее внешности во взрослом возрасте (монеты и «африканская чаша» из сокровищницы Боскореале). – Примеч. авт.

177

Первый предположительный план античной Александрии был составлен Махмудом Аль-Фалаки в 1866 г. – Примеч. авт.

178

И тем не менее до сих пор не доказано, что тела Антония и Клеопатры были погребены именно там. Октавиан всегда заявлял, что похоронил их вместе, следуя последней воле, сформулированной Антонием за четыре года до этого в завещании, и Клеопатрой в ее прощальном письме. Но в момент их самоубийства еще не было завершено строительство Мавзолея. Значит, имело место временное захоронение. Но где? Неизвестно. Как неясно и то, были ли перевезены тела в Мавзолей после окончания стройки. – Примеч. авт.

179

Управлять портом и складскими хозяйствами Александрии Римская империя назначила одного из прокураторов Неаполиса и Мавзолея, который оставил сведения о том, что со стороны порта Неаполис (центр города) был отделен от квартала Мавзолея. – Примеч. авт.

180

Недавно открытая «Библиотека Александрина» находится на том самом месте, где, по словам многих археологов, и располагалась первая библиотека, то есть на самой окраине мыса Локиас. – Примеч. авт.

181

Греческое название – Timoneiôn. Я позволила себе его офранцузить. – Примеч. авт.

182

Вопреки тому, что зачастую думают читатели, когда роман рассказывает об очень далекой эпохе, трудности состоят не в описании событий (как хорошая домохозяйка, романист будет готовить из того, что имеет), а в воссоздании обычных жестов и поступков человека. Нас удивляет поведение. Но не столько сексуальное (о котором у нас есть некоторое представление благодаря греческим и римским художникам), а касающееся предпочтений в еде, поведения за столом, религиозной практики или знаков вежливости. К примеру, романист должен удержаться от вполне естественного желания написать: «Она пожала плечами», «Она покачала головой». Качали ли головой в Армении I века до н. э.? Пожимали ли плечами в Египте времен Клеопатры? И если да, то какое значение имели эти жесты? Тяжело также восстановить акцент, который мог быть у античных персонажей, когда они плохо говорили на чужом языке (греческий акцент в латинском языке, египетский акцент в греческом и т. д.). В этом я придерживалась указаний, редких и косвенных, римских сатириков… В конце концов, помимо знания «менталитета» (о котором современные историки нас хорошо проинформировали), романисту не хватает именно конкретных деталей, чтобы ясно увидеть античный мир, который он стремится изобразить. – Примеч. авт.

183

Фактически дата 37 год до н. э. не очень соответствует временным рамкам настоящего письма Антония, написанного в 31 или 32 году («Царица – моя законная жена уже девять лет»). В сцену, где он его диктует, я вынуждена была ввести пару фраз для того, чтобы текст совпадал с точкой зрения большинства историков. Когда Антоний стал двоеженцем? Он женился на Октавии до или после свадьбы с Клеопатрой? Мы и в самом деле этого не знаем. – Примеч. авт.

184

Речь идет о Вьетнамской войне 1957–1975 гг.

Content

Франсуаза Шандернагор
Селена, дочь Клеопатры

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Примечания автора

Примечания