Алёна Жукова

Дуэт для одиночества

Посвящается певице

Галине Лукомской

Для него необходимым и достаточным доказательством существования бога была музыка.

Курт Воннегут

Часть первая

Глава 1

Шумный, прорвавшийся сквозь густое марево июньской жары ливень обрушился на дерево за окном. Сразу пахнуло свежестью, настоянной на чем-то травяном, речном и северном. Широко распахнулись створки оконной рамы, надув парусами посеревший от пыли тюль занавесей. Они взлетели и поникли. Худенькие, почти детские ручки, ловко перебирающие черно-белые клавиши потока бравурной каденции, остановились на фальшивом аккорде.

– Ну вот, приехали, – рассмеялся учитель. Он подошел к окну и застыл, слушая дождь. Труба водостока утробно урчала в басах, капли рассыпались причудливым ритмом по железному козырьку подоконника. Его пальцы дернулись, забарабанили в такт. Он всегда что-то выстукивал. Его широкая спина заполнила оконный проем. Собранные в хвост и перетянутые резинкой длинные волосы, мятые джинсы, отвисшие на тощем заду. В нем все раздражало Лизу: скрипучий голос, дурацкая манера барабанить пальцами и стучать ногой. Она в растерянности поглядывала на раскрытые ноты и не знала, с какого места лучше начать. Часы на стене показывали, что урок закончился десять минут назад. Ей хотелось пить. Она обернулась к столу, где стоял графин с водой, но в это время учитель встал за спиной и, дыша в затылок, потянулся к роялю. Лиза сжалась. Он завис над ней, как коршун. Ее острые лопатки упирались в учительский живот, а перед глазами скачущим галопом пролетали триоли и закручивались трели. Она думала о том, что нет ничего противнее, чем эта музыка, высекаемая из рояля и разлетающаяся во все стороны, как искры от точильного камня. У ее покойной учительницы была другая манера – руки плескались в звуках, разбрызгивая легкое стаккато, а этот – как гвозди вколачивает.

Захотелось под душ или дождь. Наверняка он уже унюхал противный запах ее подмышек! Какое свинство так наваливаться, и вообще, урок закончен! Она заерзала на стуле, отодвигаясь в сторону, и подняла голову. Плохо выбритый подбородок учителя находился на уровне ее лба, а взгляд проник под отвисший ворот Лизиной майки. Глаза были чужие, без веселого прищура, пустые и как будто немного злые. Учитель снял руки с клавиатуры и отошел к окну.

– Ну что, Целякович, плохо наше дело, до экзамена меньше недели, а программа сырая. Фальшивим, сбиваемся. Что делать будем?

На последней фразе он с раздражением захлопнул ставни, Лиза вздрогнула. В носу защекотало, и слезы потекли по щекам так же бурно, как по оконному стеклу дождевые струи.

– А слезами ты вступительную комиссию не разжалобишь. Сама знаешь, какой конкурс. В общем, так, завтра опять придешь. Этюд – в медленном темпе, крепкими пальцами. А эти порхания по клавишам забудь. Знаю, что Эдуардовна так учила, кстати, чтоб ты знала, и меня тоже, но не всем ее штучки удаются. Она от бога получила, а нам самим добывать. Не реви, иди работай.

Лиза дрожащими руками закрыла ноты и отлепилась от стула.

Глотая слезы, медленно поплелась к двери, но учитель остановил.

– Лиза, – его голос прозвучал издалека, извинительно мягко. – Подожди, так нельзя, так ничего у тебя не получится. Сядь, поговорим.

Она стояла, держась за ручку двери. Ее коротенькая юбка измялась, перекрутилась и не могла прикрыть розовые пятна на узких бедрах, проступившие от долгого сидения на твердом стуле. На склоненной шее сквозь тонкую смуглую кожицу выступали бугорки позвонков. Паша Хлебников, он же Павел Сергеевич, учитель музыкальной спецшколы, отличный пианист и подающий надежды композитор, вздохнул и хрустнул костяшками пальцев.

– Ты пойми, – он пытался нащупать правильную интонацию, – невозможно играть зажатыми руками, так же как танцевать зажатым телом. Нельзя только думать и запоминать, надо чувствовать. Нет ничего чувственней музыки. Ее природа – это текучесть и ритм. Ты слышишь дождь? А дерево? Вот, к примеру, пауза – тишина, но в ней тоже ритм, ты должна ее слышать. В тишине – нерожденные звуки и голоса, которые станут музыкой, их много, но самый главный – твой. Ты должна им владеть. Должна разжалобить, утешить, позвать за собой. А если не почувствовала, как сможешь? Вот когда тебе больно, ты кричишь. Когда расплакалась, жалостливо так звучишь. А тебе страсть надо сыграть, любовь, безумие любви. Тебе скоро будет шестнадцать, ведь так?

– Осенью, – буркнула нехотя Лиза.

– Извини, можно я спрошу тебя об одной вещи, только не обижайся. Это очень важно для нас сейчас. Я имею в виду, был ли у тебя уже мальчик? Влюблялась ли, целовалась?

Паша возбужденно ходил из угла в угол. Лизины щеки высохли, а уши покраснели. Она не знала, как правильно ответить. Мальчик был, но не целовались, ей даже попробовать не хотелось. Вообще, когда к ней кто-нибудь слишком близко подходил, она старалась отступить подальше. И мама всегда обижалась, когда Лиза ужом выскальзывала из объятий. Не нравились ей фильмы и книжки про любовь, а больше всего раздражало то, что сама она стала притягивать взгляды мальчиков и мужчин. Их взгляды прилипали, как мухи на липкую ленту. Уже так обсидели, места свободного не осталось. Вот и сегодня учитель ведь тоже не просто так смотрел. Лиза подумала и решила, что врать не будет.

– Мне не нравится целоваться. И когда на меня смотрят, тоже не нравится.

Павел Сергеевич улыбнулся. Напряжение, висевшее в духоте класса, вдруг лопнуло, грохотнув грозовым раскатом. Лиза вздрогнула и подняла испуганные глаза.

«А как же на тебя не смотреть, на красоту такую, – подумал Паша. – Это все равно как на листок, из почки вылупившийся, липкий, нежно-зеленый, еще не расправившийся и до жути нежный, не смотреть. Кто запретит?»

– Знаешь, я понял. Будем учиться чувствовать и любить. Начнем с тебя самой. Задание первое: запиши свое исполнение на кассету, встань перед зеркалом. Слушай и фантазируй. Ты птица, ты кошка, растение, вода. Иди за музыкой, разденься, старайся повторить телом ритм, движение фразы. Ласкай себя, а если в музыке боль, щипай, царапай. Танцуй, прыгай, лежи, отдыхай и люби, люби…

Павел Сергеевич поперхнулся, закашлялся, а потом преувеличенно строго добавил:

– Все поняла? Иди работай. Завтра в три.

Лиза с радостью выскочила из класса и перевела дыхание. Как жаль, что Майя Эдуардовна умерла, не доведя ее до поступления в консерваторию. Теперь вот с этим припадочным мучиться. Все ему не так, все наоборот, а ведь Лиза считалась самой талантливой в классе. Поступила, еще шести не было, а теперь десятилетку оканчивала в неполных шестнадцать, сдав, кстати, все другие, не музыкальные дисциплины, тоже на пятерки. Приемную комиссию фортепианного отделения консерватории возглавлял профессор Анисов – известный пианист и композитор. Павел Хлебников оканчивал у него аспирантуру. Говорили, профессор души не чаял в своем ученике и вообще чуть ли не сыном его называл, а это означало, что абитуриенты от Хлебникова для Анисова вроде как внучата. Лизина мама считала, что они поймали птицу удачи за хвост, когда Хлебников, прослушав Лизу, согласился готовить ее для поступления.

Вот только Лизе так не казалось. Павел был не похож на других учителей. Многим ученикам это нравилось, но только не Лизе. Он часто наигрывал какую-то дикую музыку, мотая головой и топая ногами, как лошадь. Лиза не раз слышала от ребят, что учитель – интересный композитор, поэтому пошла на его концерт. Там ей стало по-настоящему плохо. Голова раскалывалась, в горле стоял ком, мутило, хотелось выскочить из зала, что она в конце концов и сделала. Не могла больше слышать, как страдает рояль. Она расплакалась, когда увидела, что учитель, запустив руку в нутро инструмента, шарит по струнам и дергает их, как больные зубы. Это все называлось современной музыкой.

Потом, на следующий день, за завтраком, мама пыталась выяснить, как прошел концерт. Было начало лета, на столе лежал первый в этом году парниковый огурец. Он был нарезан тонкими ломтиками. Лиза положила кусочек в рот и медленно жевала, собирая слюну и втягивая воздух, чтобы почувствовать его свежий огуречный дух. Она закрыла глаза. Говорить не хотелось, но она знала, что мама не отстанет. Вдруг радиоточка зашелестела скрипочками моцартовской «Маленькой ночной серенады», и это было так хорошо! Первый летний огурец и Моцарт! Она опять заплакала, теперь уже от счастья. Мама всполошилась. Что происходит? По любому поводу слезы, но сама и ответила – переходный возраст, что поделаешь.

Но переходный возраст не затронул Лизину душу. Там еще царило детство классики. Это потом она заскучает от размеренности и предсказуемости гармонии, погружаясь в атональные безумства модерниcтов. Но пока, дожевав огурец, она рассказала, как измучилась, не только слушая, но и занимаясь с новым учителем. Она жаловалась, что не понимает его, что все время находится в напряжении и страхе. Он всегда вроде шутит, но как-то странно. Говорит, что Лиза сухарь и ничего не чувствует, а вот Майя Эдуардовна считала ее очень эмоциональной. Мама пропустила мимо ушей жалобы и еще раз напомнила, чей ученик Хлебников.

– Ты должна в рот ему заглядывать, делать все, что скажет, если хочешь поступить. А вдруг он заметил, что ты из зала вышла? Ну неужели досидеть не могла! Все же ученики досидели. Подумаешь, струны драл. Ты, Лиза, поосторожней, а то плакала твоя консерватория. Вот на конкурс он тебя не послал, помнишь? Значит, в тебе дело. Вместо того чтобы с книжками на диване валяться, можно еще поиграть.

Лизины глаза опять наполнились слезами.

– Ма, я ведь по шесть часов играю, при чем тут книжки? Просто в классе я сбиваюсь. Это все из-за него. Я играю, а он в спину смотрит. Чувствую, что смеется, все время смеется. У меня руки дрожат и мокнут. Господи, что будет! – и Лиза, не в силах больше сдерживаться, разрыдалась.

Мама вздохнула и повела дочь умываться. Надо было успокоить девочку и усадить за пианино. Сейчас самым важным было не потерять время и проконтролировать процесс ежедневной работы. Нельзя сказать, чтобы Лиза ленилась, просто быстро уставала.

Как поступит, хорошо бы ее к врачам сводить и на дачу отправить, к морю поближе, решила Вера. Худенькая она у меня, а за последний год как вымахала! Пальчики тонюсенькие. Майя Эдуардовна говорила, что ее мизинчик с черных клавиш соскакивает, слабенький. Эх, не жрет ничего! Вот массы и не хватает. А попа – это ж кости одни! На такой долго не усидишь, а как без нее, без усидчивости. Вот у Майи задница аж со стула свисала, – конечно, та могла и по десять часов не вставать.

Вера Николаевна, завмаг овощного магазина, имела свои представления о секрете успеха того или иного исполнителя. Музыку она любила послушать и на концерт хороший сходить, особенно если билеты народ расхватывал и в программе значилась знаменитость – певец или певица. Просто так – «на сухую», без песен, ей было скучновато. Главное, вовремя узнать, кто да что, а билеты ей в кабинет приносили. Лизу с пяти лет и в филармонию, и в концертный зал водила, а когда дочка в музыкальную спецшколу по сумасшедшему конкурсу прошла, так вообще всю жизнь свою этой музыке отдала. Только она знает, чего это стоило. Это сейчас завмаг, а раньше на складе овощном капусту перебирала, но из кожи вон лезла, а за уроки платила. И помочь было некому – мать-одиночка.

Бог, правда, послал ей святую женщину – Асю Марковну, дальнюю родственницу Лизиного отца. Если бы не она, вряд ли удалось бы всю эту «музыку» вытянуть. Отца Лизка так и не увидела. Он погиб до ее рождения. Вера сказала, что разбился он на Владикавказской дороге из-за погодных условий. А правда была в том, что артисты всю ночь водку трескали, а на следующий день спешили на место очередного выступления и сорвались на серпантине. По санаториям гастролировали. За рулем был заслуженный тенор, а рядом – аккомпаниатор Семен Целякович. Сема был пианист так себе, но со слуха играл все, что захочешь. Особенно ему удавался репертуар модного в то время эстрадного певца Валерия Ободзинского. Людям нравилось. Cемен вплетал одну мелодию в другую, создавая попурри из знакомых песен, но с выкрутасами: то тебе румба с фокстротом, то чарльстон или вальс. И это все с закидыванием головы, с закатыванием глаз! Или, наоборот, прицельно поглядывая на очередную жертву, облокотившуюся грудью на рояль, – в этот момент его пальцы непременно нащупывали мелодию популярной песни «Эти глаза напротив…». Бабы за Семеном табуном ходили.

С Верой он познакомился в шестьдесят восьмом. Семен играл на открытой площадке горсада. Она тогда ему букетик астр подарила, за то, что сыграл ее любимый фокстрот «Тишина». Вере тогда уже к тридцати подкатывало, а семейная жизнь все не складывалась. Почему – непонятно. Лицом, фигурой и характером Вера была просто создана для того, чтобы стать верной женой и подругой, – розовощекая, ладно сбитая, устойчивая, как табурет. Она крепко стояла на своих коротковатых ногах-бутылочках, а голова с русой «халой» гордо возвышалась над широким плечевым поясом и роскошным бюстом. Глянешь на такую женщину и понимаешь – на нее можно опереться. И хозяйка она была хорошая – ее вареники с вишнями таяли во рту, а скатерти и салфеточки, которыми она украшала свой быт в общежитии, отсвечивали прямо-таки арктической белизной, потому что умела она влить при полоскании сколько нужно синьки и крахмала, чтобы не переборщить и добиться легкой голубизны и гибкой твердости. Кроме всего этого, была в Вере особенная изюминка – редкий по красоте и тембру роскошный голос, но она его стеснялась. Никогда в полную силу не пела, даже в застольной компании, хотя все всегда просили: «Верунчик, а ну-ка, давай ты – запевай!» Она краснела, отнекивалась, но потом набирала воздуха в легкие, затягивала песню, и все затихали. После таких концертов мужички присаживались поближе и норовили стопочку «освежить», но, как правило, сами наклюкивались и руки распускали. Не нравилось ей такое ухаживание. «Чего тянешь? – удивлялись подруги. – Таксиста ждешь?» – подсмеивались они, после того как Вера сходила с ними на фильм «Три тополя на Плющихе». «Ты учти, – говорили они, – актриса Доронина может песни петь – у нее муж, семья, а у тебя – ничего, даже квартиры в городе нет. Замуж тебе надо за человека с жилплощадью».

А в голове у Веры все крутились песня «Нежность» и мысли про то, что одиночество бывает и замужем, как в том фильме, да и у некоторых Вериных подруг, которые маялись с мужьями без единого ласкового слова за всю жизнь. Песню «Нежность» она переписала в специальную тетрадку для любимых песен и выучила наизусть. Старалась петь, как Майя Кристалинская или как Татьяна Доронина. И так и так получалось хорошо, только решила при этом в зеркало не смотреть. Вере казалось, что ее простоватое лицо и нос картошкой мешают песне – как-то несерьезно и некрасиво выходит, а вот если не смотреть, а только слушать, то можно запросто cо знаменитыми певицами перепутать.

Когда она с Семеном познакомилась, то он поверх ее головы – на Ляльку Шубину загляделся. Ляля была соседкой по комнате в общежитии торгового техникума. Черноволосая, чернобровая, цыганистая. Они обе поднялись на эстраду, чтобы пианисту цветы вручить. Вера букетик протягивает, а он Ляльке спасибо говорит и глаз с той не сводит. И шепчет скороговоркой: «Вы не уходите после концерта, я за вами спущусь. За кулисы пойдем, там у нас стол накрыт. У меня день рождения, посидим, гостями будете».

Вере захотелось уйти, но Ляльку оставлять было не по-товарищески. Осталась и, как оказалось, не зря. После пары выпитых рюмок Семен сел к роялю и заиграл «коронку» про глаза напротив, а Лялька давай Веру теребить: «Cпой, ты чего? Пусть знают наших». Вера попросила «Нежность», Cемен подыграл. Она хотела спеть, как Кристалинская, но получилось как-то по-другому, по-своему. Семен и все, кто там был, зааплодировали, закричали «Браво!» и потребовали еще песен. Она пела, а он играл до глубокой ночи. Они смотрели друг на друга – ей казалось, что Семен брови хмурит, как тот таксист из фильма, а Семен с каждой новой песней влюблялся все сильнее. С того вечера они почти не расставались. Семен утверждал, что Вера талант-самородок и ей надо учиться, бросить торговлю, овощную базу, сесть за нотную грамоту и поступать в консерваторию. Обещал во всем помочь. Вера никак не могла понять: влюбилась ли она в Семена по-настоящему или ей только так кажется. Совсем не таким она представляла своего будущего мужа. Этот, неожиданно подвернувшийся, много пил, много говорил и сорил деньгами. Что касается Семена, он не задавал себе таких вопросов: любит – не любит. Жену свою вообще никак не представлял и поэтому решил, что Вера – самое то. Ему нравилось всем рассказывать о ней, как о чуде, и таскать по друзьям, заставляя петь. Вера не противилась и пела в полный голос. Вскоре он предложил ей сойтись.

Жил он у своей дальней родственницы Аси Марковны Ковач, которая прописала его на своих 35 метрах коммунальной квартиры. Занимал он маленькую комнатку, бывшую раньше смотровой и являющуюся продолжением кабинета знаменитого врача-офтальмолога. В комнате не было окна, что правильно для проверок зрения, но никак не для жизни. Знаменитого глазного доктора расстреляли еще в Гражданскую за укрывательство «белых» офицеров, а большой дом, в котором была его частная клиника, разбили на несколько квартир с одной общей кухней и больничным сортиром на две дырки в полу. Ася Марковна была единственной оставшейся в живых дочерью доктора и приходилась Семену Целяковичу двоюродной теткой. Больше родственных связей в этом когда-то большом семейном клане не сохранилось. Ася и Семен оказались крайними.

Он привел Веру к Асе Марковне и представил ее как невесту. Ася Марковна, семидесятилетняя энергичная женщина, в прошлом акушер-гинеколог, через добрые руки которой прошли сотни младенцев, своих детей не имела, а Семена опекала с того момента, когда он появился на пороге с нотной папкой, чемоданчиком и семейным альбомом. Про существование тети Аси он узнал от мамы, которая рассказала перед смертью о разрыве отношений с «неблагонадежным» семейством доктора. Мама Семена раскаялась, что прекратила всякие контакты с Асей много лет назад из-за элементарного страха, который и сейчас не прошел. Зная, что сыну предстоит командировка в их родной город, она написала письмо и попросила Сему передать его лично Асе в руки. Поездка несколько раз откладывалась, а когда состоялась, Семен просто забыл о письме, и пришлось соврать, что Асю Марковну не нашел. Так по его вине мама ушла на тот свет, не покаявшись и не испросив прощения. После похорон Семен появился на пороге Асиной квартиры. Тетка рыдала, читая письмо, потом поила чаем с коржиками, потом предложила заночевать, а на следующий день всеми силами пыталась удержать собравшегося в обратную дорогу двоюродного племянника. Ася сделала все, чтобы его не отпустить. Она сочла, что только в их музыкальном городе может развиться талант начинающего пианиста. Жизнь в райцентре и работа в сельском клубе – не для него. По ее просьбе администратор местной филармонии – отец двойняшек, роды которых когда-то «по блату» принимала Ася Марковна, уговорил начальство взять Семена в штат аккомпаниатором. Ася Марковна лихо провернула и прописку Семена на своей жилплощади. Ася никогда не пожалела о своем решении, даже когда у Семена начинались запои. Ей хотелось женить его и дождаться деток. Вдвоем с будущей женой, считала она, будет легче бороться с его недостатками.

Когда Семен привел Веру, Ася Марковна профессиональным взглядом отметила ее крепкое сложение и осталась довольна. Вера хорошо помнила, как была удивлена, что двоюродная тетка Семена с ходу предложила им переехать в большую комнату, бывший отцовский кабинет, а сама собиралась перебраться в «смотровую».

Может, не случись такого горя, все бы так и произошло – они бы с Семой поженились и жили все вместе, но он часто срывался и пил страшно, а между срывами – без законных «ста грамм» по пять раз на день не обходилось. Муж-алкоголик – это ж кому такое счастье надо?! Вера не торопилась переезжать, как Ася ее ни уговаривала. Больше года они то сходились, то расходились, а Семен все жаловался и пытался Вере оъяснить, что на трезвую голову по клавишам не попадает, что страх на него находит перед черно-белыми рядами и он забывает, какая клавиша как звучит. Надо не думать, а если задумался – все, кранты. Вера его жалела, но несмотря на уловки и ухищрения Аси Марковны, согласилась узаконить отношения только при условии, что Семен пойдет лечиться. Он поклялся, что зашьется, последний раз откатав на всю катушку: денег заработает, обручальные кольца купит – и завяжет. В общем, уехал на гастроли на два месяца. Через месяц Вера поняла, что беременна, а за пару дней до возвращения Семена, позвонили из филармонии и сообщили, что он разбился. В этот же день, буквально через пару часов после страшного сообщения, почтальон принесла Асе Марковне телеграмму от Семена. В ней значились дата и время приезда и слова про то, что соскучился, что любит дорогих Асеньку и Верочку и крепко целует.

Вера никак не могла принять тот факт, что телеграмма просто задержалась. Ей казалось, что Семен выжил в этой страшной аварии и тут же телеграфировал.

До сих пор, спустя шестнадцать лет, в коробке от польских конфет, где лежат паспорта, квитанции, свидетельства о рождении и смерти, у нее хранится тот замусоленный листок. На нем едва различимы слова, смытые потоком слез Веры и Аси Марковны. Тогда она стояла, держа его в дрожащих руках, и кричала, что все-все перепутали, что Семен жив и надо ехать его встречать.

О беременности своей Вера никому не рассказывала, но начавшийся на девятой неделе токсикоз очень быстро прояснил Асе Марковне картину. Она приехала за Верой в общежитие и забрала ее к себе. Вечером они уже сидели за столом, покрытым жаккардовой скатертью, на которой стояла когда-то початая Семеном бутылка водки и телеграмма. Они пили, плакали и поминали Семена. Ася Марковна, резко сдавшая после гибели Семена, теперь опять прибодрилась и с робкой радостью поглядывала на пополневшую Веру.

Много раз в своей жизни Вера Николаевна задавала себе один и тот же вопрос: «А так уж важно для женщины быть при муже?» Одной жить, конечно, плохо, но для того и дети, чтобы не быть одной. Мать-одиночка – тяжкий труд, и хорошо, когда есть кто-то рядом. Этот кто-то может быть и не мужем вовсе и даже не мужчиной. Если бы не Ася Марковна, то они бы с Лизкой одни загнулись в городе либо пришлось в деревню к родне возвращаться. Оно, конечно, можно было и в райцентре Лизу музыке учить, но не так, совсем не так. Вера любила сравнение с губкой, которой она протирала прилавок, – розовая такая, мягкая, чистая, а грязь как быстро впитывает! – вот так и душа детская. К чему эту губку приложишь, тем и пропитается. Вера считала, что Ася Марковна, с первого дня появления Лизы на свет, заботилась о той самой чистоте среды, в которой жила девочка.

Лиза родилась вовремя, как по часам, и роды прошли без осложнений. Конечно, Ася Марковна не могла допустить, чтобы их принимал кто угодно, и поэтому договорилась со старым приятелем – хорошим врачом. Сама Ася тоже была по дружбе допущена к таинству и увидела даже раньше Веры сначала черноволосую головку, а потом всю целиком некрупную, аккуратную девочку с длинными пальцами на руках и ногах. Имя для девочки Вера не подготовила, будучи уверенной, что носит мальчика, называя его Семушкой, поэтому предложение Аси назвать девочку Елизаветой, в честь матери Семена, она приняла без возражений.

Их жизнь на небольшой площади Асиного жилья закрутилась вокруг девочки и удивительным образом расширила пространство домашнего мира. Вера вскоре вышла на работу и стала добытчиком в семье. Растить ребенка на Асину пенсию и на копеечное пособие для матерей-одиночек было невозможно. Ася Марковна взяла на себя сразу две роли – няни и бабушки. По вечерам, когда с работы еле живая приползала Вера, «бабушка» помогала купать ребенка и укладывать его спать, а по утрам, когда Вера уходила, весь груз забот ложился на Асины плечи. Лиза то ли благодаря грамотному уходу Аси, то ли просто своему характеру росла довольно дисциплинированной девочкой. Очень рано стало ясно, что память у нее замечательная, она обожает стихи и песенки. Ася поражалась, как можно запомнить с одного раза тот стихотворный бред, что печатался в детских книжках.

– Честное слово, – говорила тетка, – Лизку можно в цирке показывать! Запоминает сразу и точь-в-точь. А я боялась, что ничего хорошего из Семкиных проспиртованных сперматозоидов не выйдет. И тут на тебе, такая умница!

Когда Лиза подросла и пошла в детский сад, то старушка музработник на первом же утреннике поручила ей сольный номер. Лизочка чистенько пела и с лету, так же как стихи, запоминала любую мелодию. Надо было учить, надо было покупать пианино. Конечно, Вера могла этого не делать, но, во-первых, на этом настаивала Ася, и, во-вторых, она не могла забыть тот вечер, когда пять лет назад, на освещенной ракушке эстрады появился черноволосый красавец пианист. Белая манишка фрака, белые манжеты, фосфоресцирующие в сиреневом сумраке. Он сел к роялю. Взлетели и опустились руки, закапали звуки, и вдруг на свет рампы налетело облако ночных мотыльков. Они кружились над сценой, над роялем, а пианист, казалось, был с ними заодно, и пальцы его тоже легко перелетали с ноты на ноту. Лиза получилась его копией – с ладошками-крылышками. В общем, все, что в доме было ценного, – Асину панификсовую шубу, дутое золотое кольцо, две серебряные ложки и Верин обеденный сервиз – женщины отнесли в ломбард. Ася Марковна сговорилась о цене с одной полковницей. У той уже десять лет пылилось уставленное слониками и накрытое салфетками немецкое пианино, а теперь полковника направляли в Казахстан. Тащить тяжелый инструмент в такую даль им не хотелось. Никто на нем не играл, и полковница была счастлива распрощаться с ним за не очень большие деньги.

Глава 2

Лиза помнила этот день, когда во двор въехал грузовик, в кузове которого стояло что-то закутанное мешками и напоминающее очертанием дом. Лиза сидела на подоконнике и увидела, как выскочили мама и Ася, как они забегали вокруг машины, как два мужика обмотались веревками и потянули. Когда пианино наконец втиснули в комнату и сорвали мешки, Лиза наткнулась на свое отражение в его черном лакированном боку – съехавший набок бант, открытый рот и перепуганные глаза. Так встречают судьбу. В ту ночь она попросилась к маме в постель, в темноте пианино казалось еще страшнее, особенно белеющие в темноте зубы клавиш и массивные лапы подсвечников.

Много лет спустя, прикасаясь к разбитым клавиатурам школьных роялей и к чутким клавишам их концертных собратьев, Лиза всегда старалась найти то ощущение полного слияния с инструментом, которое возникало при игре на ее стареньком, глуховатом «Шредере». И когда это случалось, возникала та самая почти одушевленная интонация, которая, казалось, не может родиться в деревянном чреве, заполненном войлочными молотками и железными струнами.

Самой первой Лизиной учительницей музыки, стала Ася Марковна, которую в детстве учили играть на фортепиано вместе со старшими сестрами. С тех пор у нее сохранилось почти мистическое отношение к музыкальным способностям, коих, как выяснилось, у нее не оказалось. Нинэль, старшая сестра, поражала всех своей виртуозной игрой, средняя Эмма – тонкой музыкальностью, и только Асе бог запечатал уши. Учительница музыки, пожилая сухая немка, приносила на уроки ноты в красивых переплетах с тисненными золотом буквами «Collection Litolff», в которых были клавиры классической музыки всех уровней сложности. Сестры играли в четыре руки симфонии Моцарта и разучивали «Карнавал» Шумана, а несчастная Ася томилась и потела от страха, что опять никак не сможет запомнить наизусть четыре строчки незамысловатой пьески для начинающих. Она с восхищением и подобострастием внимала игре учительницы и сестер и не понимала, что с ней не так и почему ноты, превращаясь в звуки, абсолютно не запоминаются и приходится все время думать, куда поставить палец. Ее аналитический ум пытался оптимизировать задачу, но ничего не получалось. После года мучений учительница музыки посоветовала родителям прекратить уроки с младшей девочкой, в музыкальном багаже которой остались навсегда только две пьески – «Кукольный вальс» неизвестного композитора и недоученная моцартовская «Колыбельная» в легком переложении.

После того как пианино, купленное для Лизы, было наконец задвинуто в угол между диваном и окном, пришел настройщик. Он легко прикоснулся к клавиатуре и удивил женщин страданием, отразившимся на его лице. Он предупредил, что работа предстоит большая и что неизвестно, как будет старый инструмент держать строй. Лиза вросла в пол, когда увидела великолепие фортепианного нутра, обнажившегося под снятой крышкой. Она пыталась воспроизвести голосом завораживающее гудение камертона, которым настройщик бил почему-то по собственной голове. Когда работа была закончена, мастер потребовал уйму денег, но нужной суммы у Веры и Аси не набралось. Настройщик выписал квитанцию на рассрочку и предупредил, что долг придется погасить в течение двух месяцев. Уходил он с подобревшим лицом. Пианино похвалил, сказав, что все немцы – фашисты, но веников не вяжут.

Асе Марковне не терпелось поскорее сыграть свой скудный репертуар и заинтересовать Лизу. Ей это удалось. От «Кукольного вальса» Лиза пришла в восторг. Она кружилась, подпрыгивала и просила играть еще и еще. С «Колыбельной» прошло все не так гладко: слова Ася помнила, а вот как играть – забыла. Ей на помощь пришла Вера. Ухватив известную мелодию – «Спи, моя радость, усни» и сверяясь у Аси с текстом, в котором то ли птички, то ли рыбки затихали и засыпали, Вера красиво запела. После смерти Семена это случилось в первый раз. Лиза опять вросла в пол и открыла рот. Когда песня закончилась, она заревела и попросила еще. С этого дня каждый отход ко сну сопровождался «Колыбельной». Если мамы не было – пела сама Лиза. Но что особенно потрясло Асю, так это навязчивое стремление пятилетней Лизы сыграть мелодию колыбельной на пианино. Каждое утро она бежала к инструменту и просила поднять тяжелую крышку. Сначала Лиза приставала к Асе, чтобы та научила ее играть эту мелодию, но Ася, тыкая невпопад по клавишам, в конце концов признала свое бессилие. И тогда Лиза сама решила ее подобрать. Сначала она это сделала правой рукой, а потом добавила пару нот левой и гордо продемонстрировала результат. Ася умилилась и назвала Лизу «наш Моцарт». Хотя Лизе к тому времени едва исполнилось пять лет, Ася решила, что пора найти достойного педагога. Она вспомнила, что когда-то Семен просил ее помочь с родами одной милой барышне, которая была женой знаменитого скрипача. Ася Марковна, не откладывая, позвонила Маргарите Александровне – Риточке, и та ее сразу вспомнила. «Еще бы, – подумала Ася, – младенца руками из нее тащили, чуть не задохнулся, еле легкие прочистили. Теперь вот тоже играет, но не на скрипке – на трубе». После недолгой прелюдии вежливости Ася Марковна озвучила свою просьбу:

– Может ли Эмиль Юрьевич посмотреть на чудесного ребенка? Девочка пяти лет, моя племянница, зовут Лиза. У нее такой слух, что просто страшно! А память! Может, он ее возьмет в ученицы? Хотя мы уже купили пианино, но если маэстро скажет – скрипка, так будет скрипка.

Несмотря на нелепость Асиной просьбы, Маргарита Александровна не отмахнулась. Она объяснила, что великий скрипач с детьми не работает, но если девочка так одарена, то ее стоит показать в специальной школе-интернате, и пообещала, что сама устроит это прослушивание. Она предупредила, что конкурс большой и берут только самых одаренных. В том, что Лиза – самая-самая, Ася даже не сомневалась.

На первом своем экзамене Лиза не подкачала и понравилась комиссии. Сколько раз потом ей приходилось подходить именно к этому роялю, стоящему на небольшом возвышении в репетиционном классе. Но тогда она впервые увидела «опрокинутое» пианино, похожее на большой обеденный стол, и немного испугалась. Ей очень хотелось разглядеть его внутренности, и она пыталась встать на цыпочки, чтобы заглянуть под приподнятую крышку рояля. Ее спросили, почему она стоит на пальчиках, ведь тут не просят танцевать, и Лиза, не смущаясь, ответила, что ей хочется посмотреть, что там внутри. Кое-кто из комиссии даже сделал пометку: «Любознательна».

Наконец началась основная часть экзамена – проверка музыкальных данных. Учительница отворачивала Лизу спиной к роялю и нажимала клавишу, а Лизочка, повернувшись, безошибочно ее находила. Ей нравилась эта игра, она смеялась и просила это делать быстрей и быстрей. Она никак не могла понять, что тут может быть сложного – ведь все они звучат по-разному и сразу понятно, где какая. Учительница нажимала черные и белые клавиши во всех регистрах, и Лиза их находила. Когда попросили спеть, Лиза гордо объявила «Колыбельную» Моцарта и, качнув бантом, поставила руки на рояль. Она спела песню под собственный аккомпанемент, безмерно удивив педагогов необычными гармониями. Узнав, что девочку этому никто не учил, приняли в школу безоговорочно.

Так Лиза оказалась ученицей замечательной и добрейшей Майи Эдуардовны Светоградской, очень опытного и талантливого педагога. Светоградская, понимая, какой подарок ей преподнесла судьба, определив в ученицы маленькую Лизу, растила из нее хорошую пианистку, стараясь, как доктор, не навредить. Она не стремилась держать девочку в повышенной боевой готовности для всевозможных конкурсов, а давала возможность спокойно развиваться и совершенствовать уникальный природный дар, помноженный на работоспособность увлеченного человека. Лиза могла просиживать по многу часов у инструмента только потому, что ей это нравилось и ничего другого в жизни не хотелось. Когда ей исполнилось пятнадцать, Лиза сразу потеряла двух самых важных людей из той части жизни, которая была связана с музыкой, а поскольку с музыкой в ее жизни было связано все, то можно сказать, что она почти осиротела. Первой умерла бабушка Ася, и сразу оскудел мир, в котором не стало постоянного слушателя, энтузиаста-меломана, развивающего свой музыкальный кругозор вместе с Лизой. А потом умерла Майя Эдуардовна, лишив Лизу не просто наставничества, но и ощущения правильности существования только в том пространстве, где существует один язык – язык нот. Безоблачное детство, наполненное любовью и предчувствием чудес, закончилось.

Глава 3

Как и было назначено, Лиза к трем пришла в класс. Учителя не было. Она потопталась у двери и уже собралась уходить, как заметила в конце коридора Натку Милькину. Она, видимо, только что отыграла у своей Старухи-Золотухи, так ученики прозвали старейшего профессора Римму Ивановну Золотко, и направлялась, как всегда, в буфет. Лизе очень не хотелось сейчас выслушивать Наткину болтовню, и она заскочила в класс. Не было уверенности, что Ната не заметила ее маневра, и точно, буквально через минуту черный глаз уставился на Лизу из приоткрытой двери.

– Ты чего, одна, что ли? Репетиция, да? А Хлебчик где? Ждешь его, да? – засыпала вопросами Натка.

Лиза кивнула и отмахнулась, мол, скройся, но подружка распахнула дверь и ввалилась в класс.

– Я посижу, пока твой не пришел, слушай, чего расскажу, – и Ната затараторила о какой-то ерунде вроде организации поездки на пароходе по случаю окончания школы.

Лиза слушала вполуха и листала ноты. Учителя она уже ждала как избавления. Он опоздал на пятнадцать минут. Зашел, когда Натка, сидя на его столе, вытащила из портфеля купленный у кого-то с рук новый купальник и пыталась продемонстрировать Лизе, как чудесно скроены трусики. Павел Сергеевич застыл в дверях, Лиза покраснела, а Натка, извинившись, сползла со стола, оставив на его полированной поверхности влажные следы. Она ящерицей шмыгнула в дверь, а Лиза плюхнулась на стул перед роялем, стараясь не смотреть на учителя, но в поднятой крышке заметила, как медленно, на одеревеневших ногах он подошел к столу, как растерянно, словно не зная, куда поставить портфель, остановился. Лиза начала разыгрываться на гаммах, наблюдая, как Павел Сергеевич возит носовым платком по тому месту, где только что сидела Натка. «Вытирает, – подумала Лиза, – можно подумать. Ишь какой брезгливый, и платок понюхал. Фу, дурак какой! Что она, специально, что ли. Жарко ведь, вот и вспотела». Больше Лизе в его сторону даже смотреть не хотелось.

На этот раз урок прошел спокойно. Хлебников сделал пару замечаний, но в целом остался доволен. Даже похвалил за умение собраться и закончить за пару дней то, что другие наверстывают месяцами. Павел любовался тем, как от его слов поднималась только что опущенная голова ученицы.

«Как у цветка, – подумал он, – вот и плечи наконец расправила и улыбнулась. А глаза, глазищи, надо ж, как горят. Ух, какой в ней вулкан кипит. Выпустить боится, себя боится, меня. Ноги дрожат, коленки склеила. Господи, до чего красива и талантлива! В том и беда… Хорошо, когда одно что-то, а так – разорвет ее в разные стороны. А как иначе, кто мимо такой спокойно пройдет? Домогаться будут, ответит… Разбудят, потом не остановишь. Это пока весь темперамент в клавиши вколачивает, а потом… А вдруг талант перетянет? И что, от всего отвернется, будет днями и ночами об аппликатуре и фразировке думать, да на кой ей это? Живи, девочка, люби… Головку свою хорошенькую держи высоко не потому, что старый дуралей похвалил тебя за усердие, а потому, что он сейчас подняться со стула не может от боли в паху».

Лиза о чем-то спросила, но он не расслышал, слишком шумно в голове колотились мысли. Окрыленная, она выпорхнула из класса и подумала, что Павел не такой уж противный. Да, требовательный, да, въедливый и ехидный, но справедливый, это уж точно.

Город плавился в июньской жаре, стекая к морю потоками изнуренных жителей и курортников. Паша продвигался против течения в центр, где жил с женой и тещей в двухкомнатной квартире. Дом был старый, даже старинный, с фамильными вензелями бывших владельцев – дворян Шапориных. Потолки там четырехметровые, окна полукруглые со ставнями. Паша с семьей жил в двух смежных комнатах. По узору затейливой лепнины потолка можно было легко догадаться, что стена разделила надвое чудесный зал, в котором отлично смотрелся бы Пашин рояль, ныне придвинутый почти вплотную к стене, дабы не мешать раскладывающемуся дивану. Рояль служил, по совместительству, столом и полкой для книг. Хорошо, что у тещи в комнате нашлось место для Муськиной виолончели.

Паша и Мария Хлебниковы поженились сразу после окончания музыкальной спецшколы, перед вступительными экзаменами в консерваторию. Дружили, потом любили, потом ссорились, расходились и сходились – и так без малого тридцать лет. Судьба, недолго мудрствуя, усадила их рядом за парту, потом подкинула дуэт, в который они вложили весь энтузиазм начинающих исполнителей, потом подарила победу на международном конкурсе и поездку в Хельсинки и в конце концов уложила в постель, после которой у Муси прекратились месячные. Ребята быстро поженились, перепуганные далеко идущими последствиями одной-единственной пьяненькой и веселой ночи, но, как потом оказалось, можно было не спешить. После свадьбы у Муськи наладился цикл, а вот когда действительно захотелось родить, ничего не получалось. У Муси оказалась недоразвитость всего того, что необходимо для нормального зачатия и вынашивания ребенка. Паша считал, что это – последствия общей недоразвитости, и умственной тоже. Муся росточком и весом смахивала на подростка и всю жизнь относилась к окружающему миру с юношеским максимализмом и несгибаемой принципиальностью. Пашу это раздражало, иногда просто бесило. Втихаря радуясь, что детей не расплодили, собирался уйти, но год за годом продолжал жить под одной крышей с двумя до смерти надоевшими женщинами.

Теща была разговорчивой и неутомимой активисткой. Паша с детских лет помнил, как она вечно ходила с тетрадкой и кошельком, взимая с родителей взносы на букеты для учителей по случаю концертов, дней рождения и похорон. Пока жив был Матвей Семенович, Муськин отец, в доме царил относительный покой. Мотя любил поспать, вкусно поесть, пригласить гостей. Он заведовал кафедрой хорового дирижирования в педагогическом институте и от природы обладал роскошным басом. Мог и октаву взять, то есть уйти глубоко вниз, но делал это редко, после чего жаловался: если бы не партийность и мать-еврейка, точно в церкви бы пел. Рядом с ним теща, Нина Антоновна, сбавляла обороты и старалась вести себя тише. Cо смертью Матвея Семеновича нарушилась относительная гармония семейных отношений. Два визгливых сопрано абсолютно заглушили одинокий баритон, и Паша решил, что будет помалкивать до отъезда, а вот когда семья окажется за пределами родины, произнесет громко и отчетливо: «А не пошли бы вы, дорогие мои девушки, на хер».

Израильский вызов от дяди Левы, родного брата Матвея Семеновича, уже пришел. Предстояло оформление документов, а это означало потерю работы, вступление в полосу отчуждения, бумажной волокиты и унижений. Решили, что правильнее будет, если начнут все это после выпускных и вступительных экзаменов, чтобы ученикам не навредить. Но Паше казалось, что все вокруг все знают. Соседка по лестничной площадке заходила к теще за луковицей и подозрительно долго рассматривала их стеллажи в прихожей, даже замеряла пальцами расстояние до стены. Паше это очень не понравилось. У него состоялся суровый разговор с тещей, в процессе которого она всплескивала ручками, охала и брызгала на Пашу слюной: «Да как ты мог подумать! Да никому я не говорила! Что я, дура, что ли…» Относительно последнего Паша не сомневался – Нина Антоновна казалась ему воплощением глупости.

– Ну и что, если узнают, – пожимала плечами Муся, – пусть подавятся, мы больше не намерены жить в коммунистической тюрьме и пропагандировать принципы соцреализма в музыке.

Паша зверел:

– Меня от учеников отстранят! Тебе, конечно, на всех наплевать, весь твой струнный квартет, ой, ошибся, без тебя уже трио, наяривает «Хаву Нагилу» в каком-нибудь тель-авивском кабаке. А я должен детей перед поступлением бросить! Да одна Лизка чего стоит, как ее подставить? Анисов, думаешь, простит? Да никогда! Он в партии с черт знает какого года и меня в аспирантуру тащил, закрыв глаза на израильскую родню. А если узнают, первое, что сделают, – на учениках отыграются, вот увидишь.

– Чего ты орешь, можно подумать, что судьба твоей Целикович важнее нашей! Мы время тянем, а в любой момент может дверца захлопнуться, опять выпускать не будут, что тогда?

– Тут жить будем, музыку играть, писать и преподавать. Страна меняется, может, с этой перестройкой все будет не так, как раньше. Ты послушай, что говорят, хоть одним глазом в телевизор загляни. Неужели не видишь?

– Значит, ты ехать не хочешь? – Муся, прищурив глаз, смотрела на мужа, не скрывая злобы и презрения.

Паша замолчал. На самом деле он хотел уехать. Хотел, сколько себя помнил. А помнил с момента нестерпимого голода по ночам, наступавшего после детдомовских ужинов, съеденных быстро, пока старшие не отобрали, а то и не съеденных совсем, если замешкался. Гораздо позднее он понял, что принцип дедовщины – это закон пролетарского государства, единственный и непоколебимый. Если не прогибаешься, будь добр, получи на всю катушку. Хочешь защитить себя, свое достоинство – молодец, получи еще больнее. Его родители перед началом войны были сосланы в Воркутинский лагерь, а через несколько лет после этой самой войны в лагере родился Пашка. Ни отец, ни мать не дожили до смерти вождя, погибли один за другим. Первым отец – от туберкулеза, а за ним, при странных обстоятельствах, мать. Официальная версия – самоубийство, но Паша не верил, мама никогда бы не оставила его одного. Люди поговаривали, что забил ее до смерти вертухай, за несговорчивость. Пашу перевели в интернат, а там ему первый раз в жизни повезло. Учитель пения, организовавший интернатский хор, заметил уникальные способности мальчика. Через год индивидуальных занятий шестилетний Паша переиграл все пьески из «Детского альбома» Чайковского и начал разучивать «Времена года».

Петр Ефимович, так звали учителя, поехал на родину под Полтаву. Он и повез мальчика на юг в знаменитую специализированную музыкальную школу, тоже интернат, где царили немного другие законы. Кормили получше, хотя и там были те, кто посильнее и старше. В этом интернате царил дух соревнования, но не всегда честного и объективного. Пашина музыкальная одаренность столкнулась с амбициями маленьких вундеркиндов, которых с упорством дрессировщиков натаскивали педагоги и родители. За светлое будущее знаменитых детей боролись их наставники, а обезумевшие мамы и папы готовы были затоптать любого, кто встанет на пути успеха их талантливых чад. Пашка, сирота, невесть откуда взявшийся, далеко не у всех вызывал восторг. По школе разнеслась весть о почти моцартовском чуде: Паша мог, единожды прослушав, запомнить и сыграть произведение, которое одноклассники разучивали месяцами. Еще он улавливал высоту любых звуков, даже не музыкальных. Чириканье воробья, мяуканье кошки, шлепанье капель о дно умывальника отзывались в его ушах и голове нотами. Его и специальными приборами проверяли. Приборы подтвердили – слышит шкалу обертонов до самого что ни на есть предельного дробления, и четверти тона, и дальше. Тем не менее вокруг не прекращались разговоры, что мальчик умственно отсталый, а его экстраординарные музыкальные способности – что-то вроде отклонения в развитии.

Учительница начальных классов была потрясена, что Паша не знает простых вещей. Например, он не узнает на картинках диких животных, не имеет представления, что такое виноград и что за странный дырявый предмет положили мышке в мышеловку. Он не очень понимал, что делят звери в стишке про апельсин и как выглядит долька этого оранжевого шарика. Все в классе смеялись, кроме соседки по парте. Муся первая догадалась, что он просто всего этого в жизни не видел. Она рассказала маме и папе о странном мальчике, и они бросились его опекать. С одной стороны, это было замечательно, Пашка, наконец, попробовал уйму вкусных вещей, вроде тех самых винограда и апельсина. Но всякий раз ему хотелось, чтобы воскресенье скорее закончилось и эти хорошие люди отвели его в интернат. Так он и прожил почти тридцать лет в гостях. По дому скучал, только вот дома у него никогда не было.

Теперь и это место перестанет так называться. Там, куда они переедут, мечтал он, все будет по-другому, по-Пашиному. Наконец-то он уйдет. Поможет жене и теще на первых порах – и уйдет. Построит дом у моря, в котором будет много комнат и воздуха. Он окружит себя учениками, веселыми юными лицами, детьми, которые будут пахнуть соленым ветром, цветущими маслинами и солнцем. Нет сил терпеть запах сладковатой гнили, бьющий в нос из вечно приоткрытой двери тещиной комнаты. И Муся тоже начала попахивать душно, приторно, где-то у корней волос, ближе к шее. Даже если в постели от нее отвернуться, не помогает. Зачем она так нелепо подстриглась? Ей совсем не идут короткие волосы. Открылся валик холки, непонятно откуда взявшийся при ее худобе. В Муське за последние годы столько ненависти скопилось, вот даже сейчас мелко подрагивает от злобы. Губы поджала, пальцами побелевшими в стул вцепилась. Бедная, несчастная, как я тебя ненавижу…

Глава 4

Лиза стояла у зеркала, широко расставив ноги. Со стороны казалось, что она делает зарядку. Помахав руками, она опять прислушалась к звучанию музыки. Подумав, скорчила рожицу, потом нахмурилась. Учительский метод не работал. Оглянувшись на входную дверь, потянула молнию на сарафане. Поразмышляв, расстегнула лифчик и стянула трусики. Золотистая нагота, слегка подрумяненная летним загаром, вписалась в овал зеркальной рамы. Лиза прикрыла грудь ладошками и опять покосилась на дверь. Мамы не было дома, но вдруг она придет, заглянет. Стыдно-то как! Прошлепав босиком в сторону магнитофона, сделала музыку потише, чтобы не пропустить щелчок входного замка, и на цыпочках, высоко переступая, как будто через лужи, пробежала к зеркалу. Опять оно наполнилось ее отражением. И это было красиво, как на журнальной картинке. Солнышко облило медом волосы и плечи, казалось, что оно просвечивает сквозь тоненькую оболочку кожи, натянутой на хрупкие косточки. Лиза отвела руки от груди, выпустив наружу темные бугорки сосков. Они с любопытством уставились на нее, как два хитрых глаза. Лиза ущипнула их и рассмеялась. В музыке сложная полифония душила основной мотив, но он все же слабо пробивался через другие, сопутствующие темы.

По столешнице подзеркальника лениво ползла божья коровка. Лиза посадила ее на палец и направила в долгое путешествие вверх по руке. Красная капелька поползла по матовой синеве вен, едва заметной на внутренней стороне локтевого сгиба, по предплечью, остро изгибающемуся в бугорок плеча, и оттуда нырнула в неглубокую впадинку ключицы. Побарахтавшись там немного, выбралась и побежала быстро по мягкой округлости груди, к ее остренькому окончанию, напрягшемуся от приятной щекотки. Только секундочку жучок застыл на соске, потом, покрутившись, попытался продолжить свой бесцельный путь, но Лизин пальчик вернул его на прежнее место. Божья коровка не по своей воле крутилась опять и опять возле тугой пуговки, а девочка закрывала глаза от удовольствия.

Потом она пересадила ее в щелочку пупка и подтолкнула к спуску по крутой дорожке, отвесно сбегающей в молоденькую поросль лобка, но добежать туда пятнистой исследовательнице так и не удалось. Лиза присела, стряхнула насекомое и свалилась на ковер, подтянув к животу коленки. Пальцами она нащупала точечку пункта назначения, который так и не был достигнут божьей коровкой по Лизиному нетерпению, и теперь сама, ерзая и нажимая, торопила горячую остроту и пустоту освобождения. Если бы она была в состоянии вслушаться в звуковой ряд, сопровождавший ее действия, то удивилась бы соответствию. Там тоже дело шло к кульминации, после которой неожиданно наступила бравурная кода. И там, и здесь все закончилось совсем не фальшиво. Лиза, полежав немного, встала, вынула кассету. Подошла к пианино, села, раскрыла ноты и в ту же минуту с грохотом захлопнула крышку.

Вечером, придя с работы, мама застала свою дочь в кровати, глубоко спящей. Странным было то, что Лиза, обычно трудно засыпающая даже к полуночи, заснула среди бела дня, да еще совсем голая. Оно, конечно, жара несусветная, но не заболела ли? Этого еще не хватало перед вступительными экзаменами.

Потрогала лоб, он был теплый и мокрый. Вера присела на кровати, разглядывая дочь. «Вытянулась-то как, – подумала она, – красивая, не в меня. Семкин нос, брови. Даром, что бабы по нему сохли. Теперь очередь моей девочки. Вот уж кто на мужиках отыграется». Лиза открыла еще ничего не видящие, сонные глаза, похожие на черные черешни, и медленно вернулась из сна на землю.

Пока мама разогревала ужин, девочка лениво поднялась с дивана и пошла в ванную, оказавшуюся свободной. Никто из обитателей их коммунальной квартиры в этот момент не замачивал там белье, не мылся, не прятался с бутылкой или сигаретой. Лиза встала под душ. Слабенькие струйки прохладной воды сыпались на волосы и плечи. Лиза дрожала, как промокший под осенним дождем щенок. Горячую воду на лето отключали, да и холодная еле капала, а Лизе сейчас не помешало бы согреться. Она села на краешек эмалированной ванны и, закутавшись в полотенце, наблюдала за маленьким водоворотом у ее ног. Что-то похожее она только что видела. Лиза старалась выудить из памяти потерянный сон – там было хорошо, очень хорошо. Почему? Наконец вспомнила и тут же испугалась, словно кто-то мог подсмотреть, как она сидела там, у бурлящего ручья, не одна, а с учителем. Он поливал ее водой, нежно касаясь ее тела, а она раздвигала ноги, и ей очень хотелось, чтобы его рука оказалась именно там. Горячая испарина выступила на лбу, плечи вздрагивали. Она откинула голову, закусила губу, а мокрые пальчики уже скользили вниз по животу.

Как назло, именно в тот день, когда Лиза должна была играть вступительную программу, Пашу вызвали в ОВИР. Он провел там часа четыре, задыхаясь от вязкой духоты, пропитанной бумажной пылью, запахами плесени и мышиного помета. Выскочив на раскаленную, как сковородка, улицу и судорожно глотнув загустевший от выхлопных газов воздух, Паша почувствовал, что сердце насадили на крючок, а потом поддернули, чтобы не сорвалось. В руках он держал «бегунок» – бумажку, которая должна была окончательно подвести итог его нынешнему существованию. Увольнение, снятие с учета, жэк, библиотека, милиция… Он терял равновесие и тяжело облокотился на облезший платан. Сквозь листву простреливало надоедливое солнце. Точно такое же путалось в рваных сетях крон пыльных деревьев, растущих вокруг консерватории.

Лиза стояла под высоким каштаном и, щурясь, всматривалась во всех, кто заходил в звучащее, как оркестровая яма, здание, боясь пропустить учителя. Мама Вера толкалась уже где-то наверху, в коридорах, подслушивая, кто как играет и что говорят. Вера Николаевна нервничала и потела. Каждый, кто выходил с перекошенным лицом из зала, вызывал в ней радостный приступ сочувствия к уничтоженному конкуренту. Абитуриенты знали свои номера по списку, кто за кем играет. Лиза была последней. Уже почти все отыграли, оставались трое. Мама выскакивала на улицу и возбужденно сообщала результаты.

– Лизка, слушай, твой этюд девочка одна играла, ужас, медленно так, еле-еле. Ну где ж этот Паша, господи! Уже пару человек осталось. Может, наверх поднимешься? Ладно, стой здесь, я тебя кликну.

Надо было зайти внутрь, но Лизе даже думать не хотелось, что учитель может не прийти. С одной стороны, она освободится от взгляда в спину, но с другой – будет чувствовать себя незащищенной. Последнее время он, как наседка, кудахтал над ней, радовался, что открылись в ней чуткость и глубина. Его прикосновения перестали быть неприятными. Когда Павел ловил ее летящие в гамме руки, как сачком прикрывая их широкими, теплыми ладонями, она уже не вздрагивала, а послушно начинала пассаж сначала, стараясь четче работать пальчиками. Лизе даже нравилось, что он подсаживается с ней рядом на стул и они просто так, для удовольствия, импровизируют в четыре руки. Он придумал для их «разминок» простенький мотивчик, начинавшийся с восходящей кварты. Частенько именно с этого интервала зачинаются мелодии гимнов. В ней призыв, импульс: «Вставай! Проснись!» Но потом, словно подсмеиваясь над собой, учитель внес в звукоряд нисходящий ряд хроматизмов, похожий на позевывание, поеживание и постепенное скатывание в сон. Раньше у нее не получалось играть музыку, которую никто не написал. Какой-нибудь простенький мотивчик, конечно, мог проскочить в голове, но свободный поиск гармоний, ритма, казалось, тормозился где-то на уровне носа. Руки застывали, уши не слышали. Павел совсем чуть-чуть подсказал, что-то наиграл, объяснил, но дело было в другом. Она освободилась от страха ляпнуть не по той клавише или уйти в далекую тональность. Рядом был тот, кто вел за собой через немыслимо звучащие варианты, заводясь, заигрываясь, подпрыгивая и прищелкивая языком. В конце концов он умудрялся, вымотав, выйти на уровень обоюдного и полного взаимопроникновения, где уже не надо было задумываться, все происходило само собой. Они предчувствовали каждый следующий шаг, сдерживали себя, а порой, наоборот, торопили. Потом, после финального аккорда, оглушенные радостью случившегося чуда, уже неповторимого и мгновенно поблекшего, они тихо сидели рядом, слушая глухие удары сердец.

Она вздрогнула от маминого окрика: «Лизка, бегом, слышишь! Тебя зовут!» Взлетая по широкой мраморной лестнице, узнала от мамы, что предпоследний номер просто сошел с дистанции. У парня нервы не выдержали, он много раз сбивался, потом и вовсе остановился. Теперь сидит, ждет, вдруг его еще раз позовут. Шансы у него, конечно, минимальные.

Перед дверью в класс они затормозили, Вера суеверно поплевала на Лизу. Лиза набрала воздуха и нырнула в зал. Стараясь не смотреть в сторону приемной комиссии, поднялась на сцену. Услышала, как открылась и закрылась дверь. Кто-то вошел. Она точно знала, что это Паша. Она подняла руки, и они перестали дрожать, мгновенно согрелись и высохли. Еще минуту назад казалось, что мокрые, холодные пальцы просто соскользнут с клавиатуры, а теперь они мягко и звучно взяли первые звуки.

Из экзаменационного зала Лиза выпорхнула счастливой. Обычно экзаменующийся покидал зал под гробовое молчание комиссии, но Лизе кто-то сказал: «Браво!» Она не разобрала, кто именно, но было ясно, что сыграла хорошо. Теперь слово было за учителем. Ей хотелось в туалет, но она боялась отойти и прыгала возле пахнущей канифолью двери. Вера прислушивалась, пыталась подсмотреть в щелочку, но из зала не доносилось ни звука.

Наконец вышла секретарь и сказала, что утром будут вывешены списки тех, кто допущен к следующим экзаменам. За ней вышел Хлебников с чужим, скучным лицом. Лиза чуть не разревелась! Паша улыбнулся дрожащей от возбуждения, переступающей с ноги на ногу ученице. Он погладил ее, как маленькую, по голове и сказал, обращаясь к Вере Николаевне:

– Повезло вам с дочкой, а мне с ученицей. Все, теперь все… Пришла пора расставаться.

Он прямо на глазах осунулся, даже постарел. Вера Николаевна всполошилась:

– Да вы что такое, Павел Сергеевич, говорите! Вы же в аспирантуре, вы же учеников тоже берете, неужели вам Лизочку не дадут, если она поступит. Может, на композитора ее поучите. Она так к вам привязалась, просто с утра до вечера слышу Палсергеевич, Палсергеевич…

Лиза смутилась и попыталась остановить маму, но та не унималась.

– Вы понимаете, она к вам по-особенному, ведь без отца выросла. У нас и мужчин-то в доме не было, вы для нее, как папа, как мы без вас…

Паша смотрел поверх голов расстроенной матери и пунцовой от стыда ученицы.

– Уезжаю я, дорогие мои, уезжаю. Насовсем. Так что, как говорится, все, что мог…

– Лиза, – он задумчиво произнес, не глядя в ее сторону, – у тебя получится все, что захочешь, только правильно захоти, прислушайся к себе…

Лиза окаменела, потом развернулась и побежала к выходу. Нетвердыми ногами скатилась по ступенькам, толкнула тяжелую парадную дверь. Те, кому Лиза попадалась на пути, наверное, думали, что она провалила экзамен и поэтому так горько плачет.

Уже были сданы на пятерки все специальные дисциплины, оставались история и сочинение, а Лиза даже в руки книжки теперь не брала. Вера Николаевна измучилась от постоянной нервотрепки, даже заметно похудела. Скандалить с Лизкой не было никаких сил. Дочь заперлась в комнате без окна, на воздух не выходила, лежала, уставившись в потолок, почти не ела и не разговаривала. Испугавшись не на шутку, что Лиза просто не пойдет сдавать дальше экзамены, Вера позвонила Хлебникову.

Паша пришел тем же вечером. За время вынужденного безделья он посвежел и загорел. Под смуглым крутым лбом отсвечивали морской глубиной глаза, а волосы он состриг и теперь выглядел намного моложе. Вера налила чаю, отрезала кусок вишневого пирога.

– Павел Сергеевич, на вас одна надежда, – слезно запричитала Вера, – совсем от рук отбилась, и кто бы мог подумать, что вредная такая. Никогда у меня с ней проблем не было. Ведь не сдаст, паршивка, экзамены, ведь не поступит, и что тогда? Может, вы как-то ей объясните, вас она точно послушает. Вы для нее авторитет.

– А что объяснять, – хлебнув чайку, равнодушно отреагировал Паша, – она сама должна в себе разобраться. Не захочет пианисткой стать, не станет. Самое главное, если она это вовремя почувствует. И хорошо, если сейчас.

– Ну что вы такое говорите! – всполошилась Вера. – Кому ж, как не ей, в консерватории учиться, вы же сами говорили, что талант у нее и что хлопотали вместе с деканом, чтобы ее вообще к поступлению допустили, несмотря на возраст, а теперь вот…

– Талант, способности, это все пустое, если нет одержимости. А вот это уже только временем и характером проверяется. Искра божья не разгорится в пустоте. А знаете ли вы, как от этого огня больно бывает, как выжигает он все внутри. Вы же хотите видеть ее счастливой, так дайте решить самой. Собственно, как бы мы все, и она в том числе, ни решали, жизнь возьмет свое. Что суждено, то будет.

Паша поглядел на запертую в комнату дверь и тихо спросил:

– Лиза там?

Разочарованная поворотом разговора Вера Николаевна кивнула и хотела было позвать, но Паша остановил.

– Я сам, – сказал, направляясь к двери. Он постучал и негромко произнес: – Лиза, если хочешь, не открывай, но есть повод поговорить, может, впустишь?

Дверь распахнулась так быстро и резко, что Паша чуть не провалился внутрь комнаты. Лиза стояла в ночной сорочке с нечесаными волосами. Глаза и щеки горели, она потянула Павла за руку и захлопнула за ним дверь, прямо перед носом несчастной мамы.

Ее тело судорожно вздрагивало. Паша растерялся.

– Лиза, что случилось, ты что, заболела? – он попытался дотянуться до лба, но она ударила по руке.

– Не прикасайся ко мне, слышишь, не смей…

Павел Сергеевич отступил и с беспокойством всмотрелся в Лизино лицо. Он абсолютно не отреагировал на фамильярное «ты», были вещи куда серьезнее, например, ее агрессия, распухшие губы и безумный взгляд.

– Хорошо, хочешь, я уйду. А хочешь, сядем, поговорим.

Лиза вложила свою ледяную ладошку в его теплую, широкую и сильную ладонь и потянула к дивану. Натужно скрипнули пружины. Ее бедро прожигало Пашины потертые джинсы, но он не сдвинулся ни на сантиметр. Рядом они сидели часто, но так близко никогда. Лиза по-детски хлюпала носом и тихонько плакала, утирая кулачками глаза.

– Палсергеевич, как так? Вы уедете, а я… Ну, пожалуйста, не надо. Вы даже не знаете, что… Вы ну просто каждый день мне снитесь. Я без вас играть брошу, я знаю. Вы раньше совсем мне не нравились, все было не так, как я привыкла. Я старалась, очень старалась, чтобы вам понравилось, чтобы вы похвалили… Ненавижу, все ненавижу. От Баха просто тошнит. Когда думаю про эти вариации паршивые, кажется, сейчас вырвет, но вспомню, как вы меня останавливали и говорили: «Бах-тарарах» – и все проходит. Не подойду к роялю больше, вот увидите. Вы уедете – и все. Пожалуйста, не уезжайте…

Паша отвернулся к окну, стараясь отделаться от спазма в носоглотке.

– Права не имеешь, – выдохнул он и понял, что откровенного разговора не выйдет, что сейчас он начнет втолковывать этой бедной девочке прописные истины. Он скажет, что надо много работать, думать, искать. Забыть себя, друзей, маму, забыть про вечеринки и мальчиков и по-настоящему хотеть только одного – достичь совершенства. А потом пойти дальше и через безупречность мастерства дотянуться до небрежности гения, если генетика позволит и бог не пошутил.

Но сформулировать не удалось. Лиза прилипла воспаленными губами к его рту. Никогда Паша не чувствовал, что все жидкости его немолодого организма движутся, нарушая законы физики и физиологии. Они устремляются вверх, борясь с земным притяжением, они распирают артерии и вены, они пульсируют в голове и приводят к сильному слюно– и потоотделению и вот-вот извергнутся из предназначенного для этого отверстия, которое слишком мало, чтобы смочь вытолкнуть из тела такой мощный поток. В мозгу мелькнула дурацкая мысль, а вдруг то, что с ним иногда случалось во время домашнего секса или привычного онанизма, было вовсе не оргазмом, ведь жалуются же на это женщины. Вдруг он еще этого не испытал и сейчас наконец узнает…

Его руки уже задрали на ней рубашку и скользили по худеньким бедрам, а мозг сигналил устрашающее: «Не смей! Нельзя! Она ребенок!» Но он был уже не в силах оттолкнуть ее…

Паша взвыл от неожиданно очень болезненной и от этого невероятно сладкой судороги в паху. Голубенький, в мелкий цветочек, треугольник Лизиных трусиков перестал ерзать по застегнутой молнии учительских джинсов. Лиза уже обмякла. Он приподнял ее голову, стараясь заглянуть в лицо, но она отвела глаза. Паша подхватил сидящую у него на коленях девочку на руки и усадил в постель. Она легла, отвернувшись к стене. Паша топтался рядом, не зная, что сказать. Присев на край кровати, провел рукой по Лизиным волосам, плечам. Хотелось лечь с ней рядом, баюкать, обнимать и обладать ею. От этих мыслей стало нехорошо. Он знал: все, что сейчас скажет, будет звучать фальшиво. Выдохнув, напомнил себе, что перед ним его ученица, и быстро вошел в образ.

– Лиза, – начал он почти шепотом, – все нормально, так бывает, то есть так должно быть. Ничего плохого в этом нет. Ты пойми, ты растешь, становишься женщиной, очень особенной женщиной. Одаренность – это твой крест. С этим непросто жить. Ты можешь, конечно, сейчас наплевать, но потом всю жизнь страдать будешь. Думаешь, я на сто процентов уверен, что ты должна сутками просиживать у рояля, особенно сейчас, когда все только начинается и вокруг столько чудесного, сладкого, радостного, например любовь? Но успех и слава тоже очень классные вещи. Когда тебе будет рукоплескать зал, будет еще острее, ярче, головокружительней. Я пойду, а ты постарайся собраться, открой учебники и сдай эти экзамены. Формально ты уже принята. Между нами, Анисов считает тебя вне конкуренции. Правда, сейчас ты лучше всех еще потому, что такая маленькая, а уже о-го-го… Твой потенциал – вот вопрос. Техника, профессионализм – все наживное, я говорю о силе духа, силе желания.

Он пошел к двери и дрожащими руками повернул задвижку. Больше всего он боялся, что Вера Николаевна окажется за дверью и посмотрит ему в лицо своими острыми, как буравчики, глазами, ведь она могла подслушивать, подсматривать. Мало ли что ей могло прийти в голову!

Вера Николаевна отвела взгляд от экрана телевизора, вопросительно и умоляюще посмотрела на Пашу, как на хирурга, вышедшего из операционной. Он прошел к входной двери, по дороге бросив: «Все в порядке». Она, всплеснув руками, бросилась за ним вслед. Паша, быстро попрощавшись, выбежал на улицу.

Вечер навалился на город, приглушив звуки и краски. Острее запахло морем и клумбами, усаженными петунией и душистым табаком. Золотые шары фонарей выплывали из темных крон деревьев. Паша шел, не глядя под ноги, и считал светящиеся пятна плафонов. Он загадал: если нечет до конца аллеи, то Лиза, пусть не сейчас, а когда-нибудь потом, когда вырастет, выучится, приедет к нему и станет его женщиной. Последний фонарь был двадцать первый, темный, разбитый, и он с трудом его заметил. До дома оставалось минуты три ходьбы, но Паша специально сворачивал в глухие улочки, натыкался на тупики и никак не мог отогнать зацепившее, как репейник, ощущение неотвратимой беды и одновременно с этим острого и невероятного счастья. В темноте он не разглядел невысокое проволочное ограждение, выставленное вокруг импровизированного огородика, и рухнул на вскопанную землю. Где-то совсем близко залаяла собака, как со сна, – лениво и коротко. Пахло морковной ботвой и навозом. Паша перевернулся на спину. Острый нож черного облака разрезал лунный блин, и маслянистый свет стекал с неба. Про блины он вспомнил не зря. Теща должна была к ужину напечь целую гору. Свело живот, то ли от голода, то ли от мысли про семейный ужин на тесной кухне за маленьким хлипким столом, когда по правую руку нависает тещин бюст, заправленный в засаленный фартук, а по левую – вытягиваются в трубочку Муськины губы, шумно засасывающие обжигающий чай. В этот момент хочется, не разжевывая, проглотить, что дали, и упасть на диван в соседней комнате, причем лицом к стене.

«Как странно устроен человек, – подумал Павел Сергеевич Хлебников, – какие-то блины, ужин, теща. Никогда в жизни ты не был так счастлив, никогда тебе не было так хорошо, так страшно, так громадно, велико, сладко, больно, так мучительно, нежно, тонко и внезапно, а ты лежишь в дерьме и думаешь про то же дерьмо. Но ты не во сне, не в своих фантазиях ласкал ее тельце, прижимался к ней, вдыхал ее. Как такое стало возможным? Что случилось? Губами потянулась, а уже хотела, всего хотела. А глаза как завела, как изогнулась вся перед концом, а потом резко распрямилась. Как ветка выгнутая из рук выскочила. Господи, прости! Не лиши разума. И не совращал я ее, думал, мечтал, да, но никогда бы сам не решился. Девочка моя, только не оттолкни. Может, завтра все по-другому разложится, ты постесняешься в мою сторону смотреть, а я без тебя теперь сдохну. А если их отправить в Израиль, а самому возле нее тут, рядышком?»

Паша неуклюже встал на четвереньки и высвободил запутавшуюся в проволоке ногу.

С порога на него визгливо заорала жена, а теща, поддакивая, ухала филином в сторонке. Паша прошел мимо них на кухню, засунул холодный блин в рот и, криво усмехнувшись, пробубнил с полным ртом:

– Хорош орать, надоело. Никуда не поеду, я так решил, а вы катитесь колбасой в свою Израиловку.

Муся не сразу поняла, что он несет, а когда дошло, затопала ногами и закричала как умалишенная. Паша захохотал и высунул язык. Раскинув самолетиком руки, он спланировал к роялю. Прогрохотав отрывочек из «Мефисто-вальса», подскочил и рухнул пузом на диван. Он смеялся и плакал, матерно ругался и громко пел. Женщины забились в кухню и, хлюпая носами, решили, что Пашка надрался, как свинья, что он свинья и есть.

Глава 5

В начале октября Хлебниковы уехали.

Все лето до отъезда Паша прожил в раздвоенном сознании, и жизнь его напоминала двустворчатый шкаф с витражами, который занимал половину их комнаты. Шкаф скрипел и разваливался, но цветные стеклышки не потеряли яркости. Когда распахивалась створка с изображением сценок из семейной жизни, наружу вываливался изъеденный молью трухлявый скарб, вперемешку с бумажными клочками нотариальных справок, доверенностей и квитанций, а плотно прикрытая дверца с лесной нимфой символизировала для Паши райский сад, куда попасть было невозможно.

Лизочка послушно сдала все экзамены и была принята в консерваторию. По поводу ее успешного поступления Вера Николаевна закатила шумный банкет в лучшем ресторане. На торжество был приглашен Паша с семьей, профессор Анисов, овощебаза и близкие друзья. Лизу наряжали и причесывали, как невесту. Вера настояла на воздушном кремовом платьице с глубоким вырезом на спине. На плечи был наброшен газовый шарф и ему в тон подобраны перчатки и туфли. Черные локоны были собраны высоко на затылке и заколоты перламутровым гребнем, а на открывшейся длинной шее, смуглой и чуть изогнутой, красовалась тоненькая жемчужная ниточка – мамин подарок на поступление. Все заметили, что Лиза как-то сразу повзрослела и очень похорошела. Молчал только Паша, он отводил глаза и сосредоточенно накладывал салат в тарелки жены и тещи. Муся все время вскакивала и танцевала со всеми подряд знакомыми и незнакомыми мужчинами. Она говорила колкости, Лизку назвала кремовым пупсом, а ее маму Карабасихой.

В процессе очередной дикой пляски Муська сломала каблук и, угомонившись, вышла покурить. Лиза пошла за ней следом. Этого никто не заметил, даже Паша, а потом, когда они вернулись, Муся заявила во всеуслышание, что теперь Лиза ее аккомпаниатор, что Пашу она с этой должности увольняет, а Лиза – прелесть, и они будут с ней дружить. Весь остаток вечера они провели вдвоем. Муся что-то возбужденно рассказывала Лизе, а Лиза внимательно и напряженно слушала. Паша с тревогой наблюдал за внезапно возникшей близостью двух женщин и понимал, что это неспроста. Как же удалось этой девочке так быстро расположить к себе его жену, умницу и злюку. «Что это? Зачем ей это, что задумала?» – спрашивал себя Паша. Очень скоро он получил ответы на эти вопросы.

Лиза стала часто бывать в их доме. Муська зазывала ее по поводу и без повода. Они действительно сели репетировать Сибелиуса, но играли меньше, чем шептались. Однажды он, вроде в шутку, поинтересовался, уж не о нем ли девушки толкуют, на что Муся сказала: «А то о ком же еще?» И добавила: «Мы тебя уже по косточкам разложили, а потом собрали, да что-то парочка осталась, не косточек, правда, а мягких мест, вроде как уже без надобности». Паша злился на Мусю, подозрительно косился на Лизу. Но, как ни странно, его все-таки радовало то, что его ученица, совершенно не скрывая, ищет любой предлог, чтобы с ним увидеться.

«Это что же, может, она в меня действительно влюбилась? – думал Паша, замирая от Лизочкиного голоса, смеха, но тут же гнал от себя наваждение. – Нет, не может быть, обычная гормональная болезнь роста, проходящая без особых осложнений для организма, как все болезни детского возраста».

Музыкальная общественность города была возбуждена предстоящими гастролями «безумного француза», пианиста и композитора, последователя нововенской школы и родоначальника ультрамодного направления в современной музыке. Он ехал по приглашению консерватории и самого Анисова. Поговаривали, что француз несколько дней проведет у Анисова на даче и особо приближенные к профессору смогут лично познакомиться и услышать «живую легенду». Паша, конечно, принадлежал к таким везунчикам, но Муся посеяла в его душу сомнение.

– И не надейся, – сказала она, попивая чаек. – Никто тебя на дачу не пригласит. Ты теперь вроде прокаженного. Ты же отъезженец, а тут иностранец, знаменитость, а рядом переводчик-гэбист, а все вокруг знают, что ты предатель, от тебя лучше подальше держаться.

Паша психанул, но в глубине души допускал Муськину правоту. Хоть уже в стране языки поразвязались и был объявлен курс на строительство «социализма с человеческим лицом», но те, кто не хотел его строить, пакуя чемоданы для выезда на ПМЖ в капиталистический лагерь, по-прежнему воспринимались чуть ли не врагами народа. Анисов молчал, но неожиданно позвонила Лиза. Она сказала, что профессор пригласил нескольких учеников и ее тоже, причем предупредил, что маэстро, возможно, захочет познакомиться с молодыми дарованиями, послушать их. Ей Анис посоветовал сыграть вариации. Лиза интересовалась, может ли Паша разок-другой пройтись с ней по вариациям и еще – захватит ли он ее с собой или ей самой добираться рейсовым автобусом. Поездка должна была состояться через день. Паша назначил урок на вечер, а вот по поводу дачи ответил неопределенно. После пятого или шестого раза он наконец дозвонился на анисовскую дачу. Муськины злобствования оказались пророческими, но Анисов после всех туманных намеков, вдруг в сердцах выругавшись, сказал следующее:

– Ты, Пашка, прости. Знаешь, бери-ка свою Лизку, и приезжайте. Ты ее учитель и мой ученик. Вы – моя гордость. Хочу, чтобы француз вас услышал.

Дачный поселок вытянулся на косе, разделяющей открытое море и пресноводные лиманы. Несколько десятков дач были отданы во владение разным творческим союзам. Какого-то особенного творческого духа, парящего над этим дачами, не ощущалось. Народ отдыхал, жарился на солнце, просаливался в морской воде, ел, пил. Иногда, правда, можно было услышать невнятное бормотание рояля со стороны композиторских дач да увидеть парочку выставленных за калитки мольбертов у художников, а вот кинематографисты, писатели и журналисты полностью растворялись в многолюдных шумных компаниях с их бесконечными ночными купаниями и воплями подвыпивших девиц. Жаркое лето остывало, но море, прогревшись до дна на мелководье, булькало, как закипающий суп, заправленный для красоты светящимся в темноте планктоном.

Лиза вошла в воду, и волоски на руках и ногах, как иголочки на елке, засветились фосфоресцирующим зеленоватым огнем. Она оттолкнулась от илистого дна и поплыла. Еще в ушах молоточками стучал рояль, а сердце подпрыгивало от возбуждения, но было ясно, что волшебство сегодняшнего вечера уже позади. Через час они сядут с учителем в машину и уедут. И останется тут, на берегу, этот праздник, восторг, испуг и радость, ее трусость и потрясение. Лиза плыла навстречу кривой луне, и лицо ее тоже кривилось от смеха и слез.

Весь вечер она обмирала от мысли, что придется играть. Из показанных великим музыкантом композиций ничего не запомнила. Казалось, что в уши вставили затычки, а на голову надели цинковое ведро. Кроме гулкого шума и стука собственного сердца, ничего не слышала. Учитель разговаривал с маэстро на корявом французском. Переводчик, еще с утра, мучился животом и постоянно выбегал из комнаты. Анисов хихикал и, подмигивая, уверял, что если тому станет еще хуже, то опять полечим. А если лучше не станет, то вызовем «Скорую». Пусть в больницу везут, с глаз долой. Лиза сидела в уголке с двумя студентами-выпускниками, которые должны были играть дуэт для рояля и флейты знаменитого француза. Она подумала, что, даже если они будут плохо играть, все равно он их похвалит, ведь они играют его музыку, а вот при чем тут Бах в ее, Лизином, исполнении? Ребята сыграли замечательно, а новая фортепианная соната Павла Хлебникова понравилась гостю так, что он просил опять и опять играть отдельные части. Уже все устали, и Лиза втайне надеялась, что дело до нее не дойдет. Но стало досадно – а вдруг не вспомнят, не попросят к роялю, ничего не скажут.

Принесли кофе и десерт. Разлили шампанское. Поднимали тосты за гостя и хозяев, за учителей и учеников, за музыку и вдохновение. Лиза тоже выпила бокал, голова легонько качнулась и, как воздушный шарик, отделилась от тела, закружившись под потолком вместе с ночными мотыльками, налетевшими на свет лампы. И в этот момент старый профессор тяжело встал и подошел к Лизе. Он взял ее за руку и сказал: «Твоя очередь». Он вел ее к роялю, как на первый бал, словно сейчас она должна была танцевать свой первый вальс с тем единственным, которого потом будет любить всю жизнь. Она села, казалось, неестественно прямо и далеко от рояля. Ее балетная нога нащупала педаль, руки мягко взлетели, шея красиво изогнулась, и пальцы побежали по клавишам. Анисов искоса поглядывал на француза и посмеивался. Мужской интерес и любопытство, с которым тот рассматривал юную красотку пианистку, сменились вниманием, потом удивлением и, наконец, восхищением. Он не дал ей сыграть и половины, зааплодировав, вскочил и подбежал к роялю. Это могло показаться невежливым, но не тут и не с ним. Он встал на одно колено и поцеловал Лизе руку.

– Perfection! Elle est perfection absolue![1] – задыхаясь, говорил он. Потом молол всякую чепуху, что готов взять ее в ученицы, увезти, устроить ей турне по Европе. По-видимому, сказалось выпитое за последние сутки шампанское, которое Анисов ящиками закупал перед гастролями француза. Паша мрачно наблюдал за прыжками гастролера и за смущением ученицы. Она не понимала слов на чужом языке, искала глазами переводчика. Переводчик спал на диване в соседней комнате, держась за живот, – слабительное, подлитое в его суп профессором, действовало до сих пор. Паша подошел к ним ближе и попросил маэстро повторить фразу. Когда начал перевод, слова застревали в горле. Он смотрел в широко распахнутые, испуганные глаза своей ученицы и говорил, что великий музыкант готов стать ее учителем и что, если она захочет, у нее будет все – Европа, слава, успех. Он готов взять на себя все затраты по обучению в Париже и уже сейчас начать подготовку концертной программы с оркестром. Пока Паша все это говорил, в голове вертелось: «Старый супник, паскудник, развратник, ишь, чего захотел, девчонку в Париж, себе под крыло. Да не под крыло, под брюхо. Вон какое нарастил, набулькал на своем «бордо». А у нее в глазах слезы счастья стоят. На меня смотрит, словно не понимает, о чем речь идет. О будущем твоем, моя девочка, о том, что впереди может быть другая, удивительная жизнь, в другом мире, на другом уровне. Бери, хватайся, беги отсюда, только ему ничего не позволяй, даже так смотреть, говорить, за руку брать…»

Лиза дослушала Пашин перевод и с грацией королевы повернула голову в сторону француза.

– Переведите ему, Павел Сергеевич, – сказала сухо. – Спасибо за предложение, но у меня уже есть учитель, которого я не променяю ни на какую Европу.

Паша чуть не поперхнулся, но радостно перевел. Француз поднялся, еще раз поцеловал Лизину руку и, хлопнув Пашу по плечу, сказал:

– Tu es chanceux![2]

После все пошли купаться. Лиза отплыла подальше от плещущейся на мелководье компании и продолжала грести навстречу восходящей луне. Она слышала их голоса и смех, слышала, как они хором звали ее и просили далеко не заплывать. Ей хотелось, чтобы Паша поплыл и они оказались одни в этой густой, теплой и светящейся воде. Если бы он догнал ее, подхватил на руки, потом закружил, поднимая брызги! Она не знала, что Паша не умеет плавать, поэтому стоит сейчас по пояс в воде и с тревогой всматривается в темноту. Лиза обернулась в сторону берега и увидела освещенные окна дач, огоньки раскуриваемых сигарет. Она повернула назад и очень скоро вышла из воды, освещенная ярким пламенем разбитого у лодочного причала костра. Возле него сидели дачники дружественных творческих союзов. Никого из гостей Анисова не было. Все слушали усатого и чуть лысоватого гитариста, певшего хриплым голосом про лесоповал. Песня звучала отчаянно, с надрывом. Вдруг на полуслове она оборвалась, и гитарист, всматриваясь в темноту, произнес:

– Афродита! Смотрите – вот это да! Просто богиня, выходящая из ночного прибоя! Остановись, мгновенье…

Все обернули головы. Паша вынырнул из черноты и смотрел на Лизу издалека. Он слышал все, что говорил усатый. И ему опять, в который раз за сегодняшний день, хотелось каждому мужику, смотрящему на нее, выколоть глаза. Лиза подсела к огню. Возле нее уже вился какой-то смазливый брюнет. Он протянул полотенце и стакан. Предложил пойти вместе и поискать ее дачу. Лиза смеялась, ей нравилось быть в центре внимания. Паше, конечно, хотелось, чтобы она встала, ушла, обозвала бы всех козлами и побежала искать его, а найдя, упала в объятья. Но ученица сидела и слушала прерванную песню. Паша не выдержал и вышел к свету. Она увидела его и радостно помахала. Зазвучали последние гитарные аккорды. Все зааплодировали и наперебой стали заказывать другие песни. Гитарист обернулся к Паше и прищурил глаз.

– Ты дочуру далеко от себя не отпускай, украдут. Жена, наверно, тоже красавица. Ты, давай, смотри в оба. Ух, и повезло же тебе, несчастному…

Паша хотел было огрызнуться, но Лиза усмехнулась и, повиснув на учителе, парировала:

– А он мне не папа, и жена у него не красавица. Он мой учитель, самый лучший и талантливый. И мне с ним очень повезло.

Возвращались они в город глубокой ночью. Паша вел машину, Лиза сидела рядом, а на заднем сиденье посапывал скрипичный дуэт.

«Хорошо, что ребята на последний автобус опоздали, – думал Паша, – как бы я с ней теперь ехал, после причала этого. Она специально в другую сторону от костра побежала. Как маленький ребенок, под лодку нырнула, спряталась, ждала, что найду. За ногу цапнула, как кошка. Затянула туда, опять губами впилась. Что же делать, мучение ты мое. Не могу я больше терпеть, а права не имею, в отцы гожусь. Да и не любит она меня, просто опыта никакого со сверстниками, вот и репетирует, проверяет свою женскую силу. А как хороша была в купальнике своем тоненьком, в песке, налипшем на бедра. Как пахла остро и сладко, вроде морем, но еще чем-то, только ей свойственным, – неужели так может пахнуть человеческий пот? Вот сейчас рядом сидит и волна этого теплого, хлебно-медового запаха щекочет нос. Колени развела, расслабилась, неужели заснула?» Он мельком глянул и понял, что девочка его спокойно спит, чуть приоткрыв рот. Он представил, как проник бы рукой между этих колен и нащупал там горячую, скользкую складочку, как раздвинул бы ее пальцами, как коснулся бы языком…

Лиза неожиданно вздрогнула и открыла глаза, может быть, оттого, что учитель резко свернул, уходя от близко идущей машины. Их глаза встретились, и в них уже был подписан приговор, обозначена пропасть и падение.

Но все это произошло не в этот вечер и не через неделю или месяц, а ровно за день до Пашиного отъезда. Он боролся с собой, но устал от провокаций, звонков ее мамы с просьбами опять поговорить, помочь. Вера Николаевна жаловалась, что девочку как подменили. Все время рыдает, за инструмент не садится, однажды сказала, что жить не хочет. Еще ее напугало то, что Лизка стала водку из бутылок в доме отпивать, а потом водой добавлять. Неужели отцовские гены могут так влиять? Паша ничем не мог помочь, то есть мог, конечно, но боялся. Если бы он ответил на ее любовь, то должен был бы планы с отъездом просто похерить. Даже, допустим, не нужен ему этот Израиль, но ведь и Муську с тещей не выпустят, надо будет оформлять развод, менять документы. При мысли об очередной бумажной волоките у него сводило живот. И потом, представить, что это талантливое и красивое создание станет его женой – это значит быть полным идиотом. Не страсть, не любовь у нее – просто блажь, на его преподавательском веку она не первая. Ему всегда нравилось ловить на себе восхищенные взгляды учениц. Сидеть близко, замирая от их легкой дрожи и покусывания губ, от их робости и скованности задавленных желаний. Более бойкие из них строили глазки, кокетничали, вздыхали, но, поскольку Лизка, конечно, особый случай, то и завелась она не на шутку, со всей отдачей. Но вот поведение ее стало пугать не только мать, сам Паша иногда боялся из дому выйти. Она подстерегала его в подъезде, в магазине, в парке. Не подходила. Увидит издалека и убегает. Иногда ему хотелось отловить ее и отшлепать как следует. Да, очень хотелось уложить ее на свои колени попой вверх, стянуть трусы и как следует выдрать…

Может быть, если бы Муська не напилась и не закатила истерику, выгоняя из дому всех приглашенных на проводы, ничего бы не произошло. Пришел Анисов, пара дальних родственников, несколько учеников и Лиза. Еще с утра ее на помощь позвала Муся. Лиза нарезала салаты, укладывала сардинки на бутерброды, чистила картошку. Была она тихой, спокойной и в Пашину сторону не глядела. Вера Николаевна тоже собиралась прийти, но ей пришлось срочно выехать в совхоз на разбирательство с поставщиками, и раньше чем через три дня вернуться не получалось.

Когда сели за стол, лица у всех помрачнели, как на поминках. Никто не радовался, кроме Муськи, а она, пропуская рюмку за рюмкой, цеплялась ко всем и требовала объяснений, почему это они вдруг так переживают:

– Завидуете, да? Конечно, еще бы! Вам тут в дерьме тонуть, чернобыльскую пыль глотать, строиться и перестраиваться, а мы вот выскочили. Ну, вы не грустите, Пашка станет мировой знаменитостью и вас не забудет, подбросит вам на пропитание. Кому тут музыка нужна? О чем речь! Только марши и песни. «Взвейтесь кострами!» Да гори оно огнем! – И заголосила: – «Широка страна моя родная!» Подхватывайте, чего молчите, это ваше культурное достояние, гегемоны музыкальные, это ваша ублюдочная страна и ее ублюдочные песни.

Она долго не унималась, проорала весь пионерско-комсомольский репертуар. Первым не выдержал Анисов. Он встал, обнял на прощание Пашку и сказал, что будет ждать весточки. Жизнь длинная, всякое в ней может случиться, даже то, на что сейчас не надеешься. Уверен, что увидятся, вопрос времени, и только. Все меняется, вот уже и печатают то, за что раньше сажали, и музыку можешь играть какую хочешь. Может, и за границу скоро сможем запросто съездить повидаться. После ухода Анисова Муся, пьяно рыдая, выгнала всех вон, а Лизе сунула в руки старинную порцелановую куклу с отбитым носом. Она возбужденно шептала Лизе на ухо, обдавая ту тошнотворным запахом алкоголя и чеснока, что кукла эта всегда у них в постели валялась и что Пашка называл ее Мусечкой. А теперь ее, большую Мусю, он разлюбил и нравятся ему такие маленькие «пусечки-мусечки», потому что он чудовище и подонок.

Лиза куклу взяла, затолкала ее в сумку и засобиралась домой. Паша нагнал ее на улице. Они шли аллеей того самого парка с фонарями. Тот, разбитый, уже горел.

Паша подумал, что завтра он умрет, то есть в любом случае тот Паша, который тридцать семь лет шагал по улицам и дворам этой страны, пел те самые песни, которые так ненавидит жена, просто перестанет существовать. Будет другой Паша, но этого, не очень счастливого, подающего большие надежды советского композитора, почти нищего, но сказочно богатого любовью этой девочки, уже не будет.

Она шла легко и быстро, не смотря под ноги. Казалось, что взгляд ее безумен. Паша заметил, как Лиза выпила пару рюмок водки на кухне, но начинать нравоучения сейчас не хотелось. Оба молчали.

Лиза думала, что завтра она умрет, по-настоящему. Покончит жизнь самоубийством. У нее даже план был. Хлебниковы сначала ехали поездом. Так вот: она придет на вокзал и бросится под колеса. Поезд остановят, возможно, даже надолго, возможно, они даже опоздают на самолет. Возможно, после этого он никуда не уедет. Они будут вместе. Павел Сергеевич будет приходить к ней на могилу и плакать. Вот все, чего она хочет: чтобы он по ней плакал.

Они дошли до ее дома. Лиза открыла входную дверь и вошла в темный коридор. Паша застыл в дверях. Если бы он тогда остановился, то уехал бы с легким сердцем. Хотя кто знает… Что вообще может знать человек, переступающий порог? Уверен ли он в том, что окажется там, куда шел? Лиза потянула его за руку и повела по извилистому лабиринту коридора коммунальной квартиры. В черный провал двери он провалился, как в омут. Света они не включали.

После, уже в поезде, увозящем его к западной границе покидаемой родины, забившись на верхнюю полку и уткнувшись лицом в сырую наволочку, Паша беззвучно оплакивал вчерашний вечер. Зачем он так спешил, суетился?.. Сделал больно, ведь сделал же. А больше ничего. Наверняка она не почувствовала ни радости, ни удовольствия, ничего, кроме боли. Почему не остановился, ведь мог, но не захотел. Рвалось наружу что-то животное, первобытное, страшное. Когда отвалился, девочка подтянула ноги к животу. Так и осталась лежать, свернувшись калачиком. Не отвечала, молчала. Просидел он с ней почти до утра, пока не заснула. Все гладил, утешал, обещал скоро вернуться, забрать отсюда, и знал, что все это неправда. Себя ненавидел. Смотрел на свои кривоватые, волосатые ноги, обмякший член, желтые ногти и думал о том, что совершил преступление. Все равно что кувалдой по мрамору, ножом по холсту – именно так вонзил он в нее свою плоть. Только бы она не сломалась, не проклинала, забыла. А действительно ли он этого хочет? Вранье. Хочет выскочить сейчас из поезда и бежать к ней. Опять вонзиться, впиться в тельце с хлебным запахом подмышек, с неразвитыми бедрами и острыми коленками. Пройти препятствие узенькой щели, увидеть искаженное болью лицо. Он хочет этого, и всегда хотел, только боялся признаться. Ведь Муське он никогда толком не изменял. Была пара зажиманий и поцелуйчиков с пьяненькими сокурсницами на выпускном. Не потому, что сильно хотел – сами на шею вешались. Потом на картошке завмузчастью сельского клуба просила аранжировочку для хора сделать. Пока он ноты по партиям разбрасывал, она за его спиной сбросила с себя все, в чем была, и улеглась голяком на рояль. Музработник была женщина добрая и чудный самогон гнала. Она была дама в теле и с очень жесткими волосами внизу живота. Паше очень не хотелось ее обидеть, он старался как мог, но так ничего и не получилось. Добрая женщина решила, что это следствие плохого питания, и решила взять над ним шефство – подкармливая и подпаивая у себя дома. Паша все никак «не восстанавливался». На самом деле он с ужасом вспоминал ширину и мясистость ляжек, почесывал исколотый пах – и повторять не хотелось. А у Лизочки мяконький такой пушок в узеньком черном треугольничке – красиво, хорошо, сладко…

Глава 6

Лиза проснулась от маминого окрика.

– Да что же это такое! Сколько дрыхнуть можно! Ну что, Хлебникова проводили? А ты чего на вокзал не пошла? Стыдоба! Он же тебе столько добра сделал, а ты лентяйка, как можно!

Лиза тихонько сползла с кровати и сгребла слипшуюся простыню. Заперлась в коммунальном туалете, пытаясь отстирать кровь. Алые пятна побурели, но выводиться не желали. В конце концов она свернула простыню жгутом и засунула между батареями отопления, чтобы в удобный момент вынести на помойку.

Когда вышла, наткнулась на неприветливо ощупывающий материнский взгляд. Лизка улыбнулась, обняла осунувшуюся от усталости мать и прошептала:

– Все, теперь не беспокойся. Сегодня сяду работать над новой программой, у Анисова большие планы. Он мне шопеновский концерт дал разучивать, хочет к зиме с оркестром репетировать. Мамка! Вот увидишь, у меня все получится! И без Хлебникова проживем. Бог с ним, он свое дело сделал, моя очередь. Жаль мне его – не будет ему счастья ни там, ни тут – нигде. Ему с собой счастья нет. А у меня есть, веришь?

Вера Николаевна не знала, как реагировать на неожиданное просветление в пасмурном настроении дочки, которое тянулось четыре месяца, и вот вместо уже привычных слез – блестящие глаза, румянец, улыбка. Вера ненароком решила, что Лиза влюбилась в Пашу и потому психует. Пока она все это в голове перемешивала, подумала, что хорошо бы проверить бутылку водки, которую спрятала в шкафу, за банками с айвовым вареньем. Но вроде изо рта у Лизки не пахнет, может, все обойдется. Может, просто тогда перетрудилась. Ну, дай-то бог! Девонька моя родненькая, дочечка ненаглядная, улыбайся почаще, маму свою не мучай, все для тебя сделаю, все отдам.

Так и получилось. Вера Николаевна отдавала Лизе свою жизнь, не подозревая, что эта жизнь может и самой сильно понадобиться.

После смерти Семена на мужчин Вере смотреть не хотелось, а если и смотрела, так ничего хорошего в них не находила. Всякие там случайные обнимания и зажимания с годами перестали волновать совершенно. Вера и раньше в замужестве не видела особого смысла, а тем более теперь. Заводить любовника, когда тебе глубоко за сорок, считала бесстыдством. Ну как можно перед мужиком оголяться, когда пузо студнем колышется, а на нем груди лежат, как два заячьих уха! Безобразие, думала она, глядясь перед сном в зеркало. Но мысли эти были не случайны.

Месяц назад она пришла на прием к одному ответственному работнику в обкомовский кабинет. Дело касалось открытия нового магазина «Дары природы» в чудесном микрорайоне города, где в основном жили работники искусств. Так сложилось, что несколько ведомственных домов, построенных в разные годы как кооперативы для служителей муз театра, кино и телевидения, образовали большой двор, выделяющийся из всех других дворов особенным духом и настроением. Бульвар, вдоль которого стояли эти дома, был усажен акациями и каштанами, а неподалеку расположилась местная «фабрика грез», известная на всю страну фильмами про любовь, бандитов и пиратов. Кроме местного «Голливуда», была еще одна особенность у этого района – за изгибом переулка в низине лежало и дышало море. Из окон верхних этажей его можно было увидеть без труда, а морской ветер, заправленный запахами водорослей и рыбы, гулял по окрестным дворам. Жить в этом раю Вера и не мечтала, но вот магазин открыть на соседней улице – в самый раз. А какими дивными театрально-киношными связями можно было обзавестись через дефицитные апельсины с мандаринами! Вера Николаевна была готова к долгой осаде неприступных начальственных кабинетов и даже к взятке, но к тому, что ее с первой же встречи позовут сначала в ресторан, а потом в Кисловодск, она была не готова.

Заведующий отделом Алексей Петрович Буравчик был человеком строгой партийной закалки и уважал обычаи номенклатуры. Вера ему сразу понравилась и формой и содержанием, а значит, по негласному правилу, полагалось стать ей полезным, а с ее стороны подразумевалось, что она будет ему за это многим обязана. Жизнь в семье не радовала Буравчика – жена давно и безнадежно болела, проводя в обкомовских клиниках и санаториях большую часть времени, а дети выросли и разбежались.

Когда Вера в зеленом кримпленовом костюме с русой «халой» на голове появилась в дверях кабинета, он привстал, не в силах оторвать взгляд от жабо, высоко топорщившегося на ее широкой груди. Он выслушал ее просьбу и предложил встретиться где-нибудь в неформальной обстановке, чтобы все обсудить. Заявление он взял, навел о Вере справки. Все его устраивало: одинокая, растит дочь – студентку консерватории, живет в коммунальной квартире, которую вот-вот будут расселять. Жильцы пока об этом не знают, но машина уже завелась – здание старого одноэтажного дома удобно расположено прямо в центре города, рядом с большим парком, где можно цапнуть пару сотен квадратов для стоянки и подсобных помещений. Не так давно фактически уже было принято решение – передать этот флигель в пользование кооперативу. Условия жизни в «докторском» особнячке плохие – надо все чинить и перестраивать. Естественно, что заключение города будет – «непригодно для жилья и ремонту не подлежит». Всем жильцам предложат районы новостроек «хуева-кукуева», и они с радостью пойдут, а вот Вере Николаевне можно подобрать что-то поинтереснее, если она окажется не дура.

На следующий день они сидели в новом кооперативном ресторане, хозяин которого сам обслуживал почетных гостей. Алексей Петрович похвастал, что без его помощи Сурик бы не открылся, и заверил Веру, что магазин, считай, у нее уже в кармане. В конце вечера, поедая ее глазами, загадочно намекнул о реальной возможности выбить двухкомнатную самостоятельную квартирку неподалеку от ее будущего магазина, в том самом «дворе искусств».

– Дело в том, – вкрадчиво и вполголоса говорил Алексей Петрович, смотря исподлобья на Веру и накручивая на вилку спагетти, – что из этого двора один за другим бегут жид… жильцы. Уезжают, понимаете ли, на историческую родину, вот квартиры и освобождаются. Вы, Вера Николаевна, можете претендовать. Условия у вас неподходящие – старая коммуналка, а дочке вашей нужно репетировать. В этом дворе ей жить – самое место. Там заслуженных-перезаслуженных в каждом подъезде. Услышат, как она музицирует, и пригласят выступить или подыграть кому. Сами знаете, в этом деле знакомства – вещь если не определяющая, то очень важная.

Вера кивала, а в душе ее бушевали противоречивые чувства. С одной стороны, лысеющий старпер, упакованный в пыльный пиджак, скрытый антисемит, вызывающий брезгливость, а с другой – отдельная квартира в шикарном районе и магазин в придачу. Перевесило второе, потому что думала она не о себе, а о Лизке.

«Большое дело! – говорила она себе. – Ну буду с ним спать, чай, не девушка, а за это девочке своей нормальную жизнь устрою. Сколько можно эту коммуналку терпеть! Одна Валька и ее алкоголики-сожители чего стоят. На днях один в уборной изнутри заперся и орал, чтобы Валька, сука вонючая, его выпустила. Вся коммуналка собралась возле сортира. Кому-то срочно туда понадобилось, а он час не выходит и орет. Ему объясняют, что надо задвижку влево потянуть, а он колотится ногами и головой и вопит, чтобы выпустили. То ли «белочка» у него началась, то ли клаустрофобией страдал. Пришлось дверь ломать. Зачем девочке все это слышать и видеть?»

Тяжелое решение стать любовницей Буравчика ради Лизы Вера приняла уже тогда, за столиком кооперативного ресторана, но самое удивительное произошло после нескольких свиданий и совместной поездки на воды. Вера, вдруг почувствовала себя женщиной. Ей понравилось. Алексей Петрович оказался романтичным любовником – дарил цветы, приглашал в дорогие рестораны, возил по курортам. Вера расцвела и ловила себя на мысли, что делает все это не для чего-то, а потому что уже не представляет, как могла без всего этого обходиться. Алексей Петрович превращался у нее под настроение – то в Петровича, то в Лешика. Петровичем она называла его, когда все шло как по маслу и его предпенсионный возраст не давал о себе знать, а Лешик возникал в моменты утешения, когда у Алексея Петровича подскакивали сахар и давление вместо того самого, что должно было ну если не подскакивать, то хотя бы приподниматься.

Когда Вера Николаевна радостно объявила Лизе, что они переезжают в знаменитый двор на Бульваре, реакция Лизы ее потрясла. Лиза закричала, что никуда не поедет, что ей тут хорошо и, если Вере очень надо, так пусть она и переезжает, и даже выходит замуж за того хахаля, который ее водит по ресторанам. Ей не нужно ни новой квартиры, ни знаменитых соседей, ничего. Пусть все оставят ее в покое.

Вере Николаевне было непонятно, что за этим всем кроется. Лиза страдала, занимаясь в их коммунальной квартире. Ей приходилось глушить модератором клавиатуру, когда пьяная Валька начинала колотить в стену. Еще она всегда мечтала о красивой ванной, о нормальной кухне, где бы они могли с мамой вечерами сидеть и распивать чаи. И вот на тебе! Откуда было знать Вере, что ее Лиза просто боялась переезжать, поскольку ждала письмо от Паши. Она каждый день бегала к почтовому ящику и заглядывала в него в надежде увидеть конверт, подписанный знакомым летящим почерком, которым были исписаны листы в стопке нот на ее пианино.

Однажды Лизе приснилось, что она, уменьшившись до размера мышонка, провалилась на дно почтового ящика. Там было темно и душно, она задыхалась, но не старалась выбраться, а просто задирала голову и ждала, что из щели наверху на дно ящика упадет конверт – это будет Пашино письмо, а вместе с ним придет освобождение. Сквозь распахнувшуюся щель наверху хлынут свежий воздух и яркий солнечный свет. Она выберется из ящика и будет носиться кругами с письмом в зубах, задрав хвост. Но письмо все не падало. Сон повторялся и стал прорастать в реальную жизнь. Ящик сужался, его жестяные стены сжимались, пропуская все меньше воздуха и света. Ржавая скорлупа сковала ее тело и мозг.

Прошло около месяца с Пашиного отъезда, но никаких вестей от него не было. Ближе к ноябрьским праздникам Лиза была уже как на иголках. Ведь не может он забыть о ее дне рождения! За несколько дней до праздника у Лизы поднялась высоченная температура, но это не остановило очумевшую от счастья маму, судорожно собиравшую последние котомки с домашним скарбом и торопившую переезд, чтобы отметить Лизкин день рождения по-человечески. Лизе исполнялось шестнадцать. В день переезда Лизу в сильном жару перевезли и уложили на новую кровать-диван, стоявшую напротив большого окна с розовыми оборчатыми занавесками. Вера Николаевна чуть не плакала – она так готовилась к этому событию! Целый месяц она носилась по магазинам, отмечаясь в очередях таких же, как она, блатных очередников, ожидавших появления на складе «болгарских стенок», «немецких ковров» и стиральных машинок «Вятка». Ей представлялось, что, несмотря на капризы, Лиза, зайдя в квартиру, охнет и закружится от радости, как в детстве. А когда увидит сюрприз – подарок, приготовленный стараниями Алексея Петровича, так просто «упадет на месте»! В большой комнате, предназначенной для Лизы, стоял кабинетный рояль, который был приобретен за бесценок у отъезжающих, а старое Лизино пианино увезли в скупку подержанных инструментов. Когда его перевозили, то плохо закрепили в кузове самосвала, в результате от удара лопнула задняя дека. Теперь оно уже не могло держать строй. Строгий настройщик проверил знакомое пианино и, сожалея, подтвердил: «Убили хороший инструмент. Как жаль, еще можно было на нем играть, и как играть!» Он прекрасно помнил Лизу и ее маму и обиделся, что не спросили его совета. Он не сомневался в том, что Вера Николаевна вместо этого немецкого ветерана купила какое-нибудь помпезное барахло.

Бедная Лиза свой день рождения и еще две недели после провела в постели, слабо реагируя на происходящее. Жар не спадал, она не ела, бредила каким-то почтовым ящиком. Доктора сначала ставили разные диагнозы и рекомендовали перевести девочку в стационар, но Вера знала, что в больнице никто не обеспечит такой уход, как дома. Помощь Алексея гарантировала лучших врачей и лекарства на дому. Постепенно ситуация улучшалась и однажды среди ночи Лиза попросила пить, а потом есть, причем не что-нибудь, а горячую отбивную с жареной картошкой. Это означало, что Лиза пошла на поправку. Она почти не ела все эти дни. Вера обрадовалась, распахнула холодильник, но нашла там только четвертинку курицы, плавающей в бульоне. Она позвонила Петровичу и спросила, нет ли у него мяса, но Алексей Петрович опять холостяковал в отсутствии жены, поправляющей свое здоровье в очередном санатории, и питался исключительно в обкомовском буфете. Тот факт, что была глубокая ночь, не остановил Алексея Петровича. Он был готов ехать куда угодно и когда угодно, чтобы помочь Вере. Он вспомнил, что пару дней назад, все, что надавали в совхозе членам проверочной комиссии, бросил в машину своему секретарю. Наверняка, решил он, там было и мясо, и даже, может, телятинка парная. Тогда это было ему без надобности, и Вере тоже – она из-за болезни Лизы почти не готовила, а вот теперь понадобилось.

Он разбудил секретаря и заставил полезть в холодильник. Секретарь собирался замариновать вырезку на шашлычки, но Алексей Петрович потребовал везти ее к нему. Приказание начальника было исполнено. В третьем часу ночи Вера уже жарила отбивные. Алексей Петрович заглянул в комнату, где лежала Лиза. Ему вдруг стало не по себе – девочка не мигая смотрела в потолок и беззвучно шевелила губами. В руках у нее была кукла, которую она теребила и гладила по свалявшимся волосам.

«Совсем ребенок, – подумал Алексей Петрович, – сколько же еще Верочке предстоит забот, чтобы вырастить! Намучится, ох намучится. Тяжелая у нее дочка, но, говорят, гениальная. Буду им помогать, сколько смогу. Время, правда, такое наступило – все трещит и разваливается. Не знаешь, чего завтра ждать от этой перестройки поганой. Могут и погнать».

Когда Лиза окончательно пришла в себя и поняла, что ее перевезли в бессознательном состоянии на новую квартиру, то жизнь Веры превратилась в ад. Вместо дочерней благодарности за подаренный рояль Вера получила, что называется, на всю катушку. Были и слезы и крики, что инструмент плохой и чужой. Лиза утверждала, что верхи орут, а басы гудят и на таком она играть не сможет. Жить с розочками на обоях и с воланчиками на шторах ей тоже не хотелось. Она рвалась назад – в их старую квартиру. Как только ей разрешили продолжить занятия в консерватории, она поехала по старому адресу и постучалась. Ей открыла нетрезвая Валентина.

– Чего пришла, может, забыла чего? – злорадно уставилась она на Лизу.

– Письма. Вы получаете нашу почту? Мне письмо из Израиля не приходило?

– Тьфу ты! И эта туда же! Да чтоб вы все уже, к черту, уехали! Чище воздух будет.

– Я от учителя письмо жду.

– Не было никакого письма. И пусть Верка, наконец, на почте скажет, чтобы вам туда носили, а не сюда, понятно?

– Учитель не знает нового адреса. Письмо может сюда прийти.

– Так что, мне на него молиться?

– Нет, просто не выбрасывайте, пожалуйста, я за ним приду.

– Что значит – придешь? С пустыми руками не приходи, ясно?

Лиза повернулась и пошла через двор, по тропинке, в которой помнила каждый камень, каждую расщелину. Старый вяз у дороги облетел, и его корявые ветки, отлакированные дождем, натужно скрипели. Противно моросило. Лиза подставила и без того мокрое лицо дождю. Она вспомнила, как Ася Марковна выгуливала ее под этим деревом зимой и летом. Его ветки почти касались окон их квартиры. Жизнь дерева – его весенняя «ветрянка» набухших, как оспины, почек, летнее шушуканье буйной листвы, осенние этюды в охре и зимняя известковая мертвенность стали для Лизы частью собственной жизни. Она думала сейчас о том, что у нее с вязом была общая жизнь, точно так же, как с Асей, Майей Эдуардовной и Пашей. А теперь они с деревом расстались и с ее любимыми людьми тоже. Но к дереву она может прийти, прикоснуться щекой, а к ним – нет. Она стояла, прижавшись всем телом к мокрой коре вяза. Дождь усиливался. В консерваторию идти не хотелось.

С начала учебного, первого в ее жизни студенческого, года Лиза все никак не могла войти в колею. Она была самая младшая на курсе, а попала в класс к самому старейшему в консерватории педагогу – профессору Анне Валерьяновне Сергеевой, ученице самого Генриха Нейгауза. Профессору было за семьдесят, она называла Лизу – деточка, близко усаживалась и постоянно притрагивалась к ее рукам своими войлочными ладошками. От Анны Валерьяновны пахло сердечными каплями и пудрой. Буквально же на первом уроке Сергеева пустилась в хорошо отрепетированные воспоминания о великом учителе и предупредила, что в свое время Генрих Густавович, будучи совсем юным, заставил себя сесть на упражнения – «пятипальцовку», которые и привели впоследствии к совершенному владению инструментом и филигранной технике.

– C них и начнем, – резюмировала профессор, – и будем продолжать, пока аппарат не будет готов к серьезным нагрузкам.

После свободы и праздника, которым был каждый урок с Пашей, муштра Сергеевой стала для Лизы настоящей мукой. Единственной отдушиной были классы композиции у Анисова. Он по-отечески опекал Лизу и был счастлив увидеть ее на уроке после болезни.

Анисов смотрел на похудевшую, осунувшуюся Лизу и пытался ее разговорить. Он чувствовал, что на душе у нее нехорошо.

– Поздравляю! Я слышал, что вы переехали в отличный район и в хорошую квартиру, – бодро стартовал учитель. – И знаю от мамы, что у тебя теперь новый инструмент. Рояль – это правильно, совсем другое ощущение, правда?

– Правда, – равнодушно ответила Лиза, – теперь все другое.

– Ты не рада?

– Рада, только еще не привыкла.

– А знаешь, кто мне звонил? Догадайся, – и Анисов хитро прищурился.

У Лизы галопом понеслось сердце и сжалось горло.

– Павел Сергеевич?

– Он самый. Доволен и счастлив. Пока сидит в Италии и ждет разрешения на выезд. Похоже, они пытаются прорваться в Штаты вместо Израиля, но как получится – не знает. Передавал всем привет.

– А мне? – жалобно и, как показалось Анисову, с легким трагизмом в голосе спросила Лиза.

– И тебе тоже, всем.

– А почему не пишет?

– Думаю, не до того, наслаждается свободой и красотой.

– Значит, забыл…

Отчасти, это было правдой. Историю с Лизой Паша постарался вычеркнуть из сознания. Но память иногда выстреливала какой-нибудь длинноногой девчушкой на улице. Опять тянуло в паху, покалывало под ложечкой, но хотелось поскорее сбросить балласт вины и с легкостью распрощаться с прошлым. А прошлое постепенно растворялось в яркости новых впечатлений, еще не жизни, но уже пребывания в ином пространстве, в постепенном осознании его безграничных возможностей. Пустые слова – Австрия, Вена, Италия, Рим теперь материализовались в цвета и формы, запахи и звуки. Вместо черно-белого кино их прежней жизни, закрутилось цветное – в красивых декорациях, на незнакомом языке и с авантюрным сюжетом. Пока оно им очень нравилось.

Уже в самолете, перевозившем их семью в Вену, Паша тихонько шепнул Мусе, что в Израиль не поедет, а попробует через Италию попасть в Штаты. А если девушки хотят к братьям-евреям, он не возражает. В конце концов, они могут потом к нему приехать. Многие семьи тогда отказывались ехать в Израиль и устремлялись в Америку, Австралию и Канаду. Резон их был ясен и туманен одновременно: «Запад – это Запад, а Восток – это Восток, и ничего с этим не поделаешь». Паша аргументированно втолковывал Мусе, что ему сионистские идеи чужды, работать в кибуце и учить Тору ему неохота. И потом – там арабы и война. Кому все это надо? Оказалось, что у Муси тоже не было однозначного решения в пользу Израиля. Вникая проникновенному шепоту мужа и глядя в иллюминатор, она вдруг радостно заявила Паше, что абсолютно с ним согласна! Но только не Штаты, лучше в Австралию – там кенгуру, попугаи и «вечная весна». Павел погрустнел, он рассчитывал «потерять» семейство на переправе, хотя знал, что это будет не просто. Никаких родичей и друзей нигде в мире у него не было, а самое главное – не было ни одной капли еврейской крови. Он мог быть только пассажиром, хотя говорили, что можно прицепиться к каким-нибудь «толстовцам» или кричать, что тебя притесняют как сексуальное меньшинство. Это был долгий и трудный путь, а Паша не отличался необходимой в такой ситуации решительностью и беспринципностью. Он, как всегда, положился на то, что время все расставит, всех расселит, и, когда семья приземлилась в Вене, промолчал. Решение приняла Муся. Как только к ним в Австрии подошел представитель «Сохнута», она не задумываясь ответила, что в Израиль они не поедут.

Труднее было уговорить тещу – она рвалась к родне в город Ашдот.

Несмотря на внутрисемейную ситуацию, схожую с известной басней про лебедя, рака и щуку, они все были отправлены в Италию для ожидания разрешения на выезд. Там вдруг замаячила, объединяющая семью, идея эмиграции в Канаду, так как у Муси в Монреале жила старая подружка, которая могла стать гарантом, а тещина ашдотская родня давно мечтала переехать в Торонто. На том все и успокоились, решив сменить жаркий юго-восток на прохладный северо-запад.

Жизнь переселенцев в маленьком итальянском городке Ладисполи, недалеко от Рима, напоминала каникулы перед сдачей серьезного экзамена. Все много пили, гуляли, но не забывали готовить себя, вот только никто не знал, к чему именно. Учили языки, легче всего давался итальянский. Всех не покидало ощущение провала во времени, а сама Италия вообще, казалось, существует вне системы координат. Однажды в Риме они с Муськой заблудились так, что думали, никогда не выйдут из лабиринта этих спутанных, как нитки, улиц. В очередной раз, проскакивая вдоль довольно широкой улицы со знаком Fermata и зная из своей музыкальной биографии, что это остановка, они удивились тому, что улица заканчивается тупиком с одной стороны, а с другой – переходит в кривенький переулок, мощенный желтыми овальными камнями. Переулок сужался в перспективе, а стены домов, покрытые трещинами и обильно увитые диким виноградом, смыкались над головой. Останавливаться тут никакое транспортное средство не могло, просто бы не проехало. Покружив вокруг, они опять выходили к этой чертовой Фермате. Ноги отваливались, а внутри закипало раздражение. Муся села на корточки под знаком и уставилась на противоположную сторону улицы. Вдруг вскочила и скомандовала: «Вперед!»

Они перебежали дорогу и попали в темную прохладу церквушки, которую не сразу заметили, так как выдавала она себя только крестом над входом, а все обычные атрибуты роскошества церковной архитектуры отсутствовали. Паша, спотыкаясь, шел за женой, но на какое-то время потерял ее из виду. В церкви было много народу, нарядных женщин и детей. Паша встал на цыпочки, стараясь высмотреть в толпе Мусю, но то, что он увидел поверх голов, заставило его забыть обо всем на свете. Потом, очень долго, если не до самой смерти, его мозг проецировал картинку, расцвеченную огоньками свечей и закатанную в матовый глянец света, струящегося из витражей на группу девочек в подвенечных платьях. Он что-то слышал о конфирмации у католиков и понял, что сейчас в церкви как раз и происходит обряд миропомазания. Он постарался пробраться ближе к амвону. Там были и мальчики в темных костюмах с цветами в петлицах, но ближе всего к нему оказалась темноволосая девочка лет тринадцати. Ее голову покрывала прозрачная кисея, которая слегка набегала на лицо, размывая контуры легкого профиля. Она смотрела на священника, который уже приготовил хостии и вино. Ее искусанные, вспухшие губки приоткрылись, а ноздри отсвечивали розовым, как ракушки Адриатики. Она молитвенно сложила ладони и что-то зашептала, потом повернула голову в его сторону, ища глазами, видимо, кого-то из родственников.

«Какая хорошенькая! – подумал Паша. – Возраст Джульетты. Она уже готова для любви. Ее платье натянуто на груди и бедрах, а фарфоровая прозрачность лица в обрамлении черных локонов и темные вишни глаз так знакомы… Стоп, ну, конечно же, – вылитая Лиза!»

– Доченька, – сказал Паша тихо и закрыл глаза. Это было что-то вроде короткого сна. Маленькая девочка смеялась переливчато звонко, а потом плакала, чуть поскуливая. Она не хотела есть суп и заниматься музыкой. Ей нравилось гонять на велосипеде и прыгать на кровати, затевая подушечную войну с Пашей. Она любила щекотку и громкий хохот, а самую большую радость ей доставляли минуты перед сном, когда папа ложился рядом и читал вслух сказки. Все это Паша увидел так ясно и отчетливо, что мог бы поклясться, что это действительно было в его жизни. Она росла и становилась похожей на балерину, а дальше подсознание подбросило еще кое-что – свернутое калачиком щупленькое тело, шея с проступающими позвонками, вздрагивающие плечи…

– Господи! – взмолился Паша. – Накажи, но помоги! Пусть Муська простит меня, но больше не могу. Как приедем в Канаду, уйду…

Удивительно, что слово – «уйду» в то же самое время как заклинание твердил еще один человек, находившийся за сотни километров от Паши. Это была его любимая ученица Лиза Целякович.

Глава 7

Лиза не знала куда уйдет, но ей было все равно. Раздражало все – новая квартира, рояль, дом и двор, занятия в консерватории, но больше всего – мама. После отъезда Паши Лизе казалось, что все вокруг, и, конечно, мама, догадываются о том, что с ней случилось. Если кто-то рядом говорил о любви, Лиза краснела, опускала голову и почему-то одергивала юбку. Мама подшучивала беззлобно по поводу Лизкиной проявившейся женственности – все, мол, в рост пошло: и грудь, и бедра, уже на женщину стала похожа, а Лизу трясло от смущения и страха. Она старалась держаться подальше от маминых глаз.

Но даже сидя в своей комнате, она слышала, как мама часто шепчется с кем-то по телефону и по-идиотски хихикает. Перед сном Вера Николаевна густо намазывала кремом лицо, ходила по кухне в распахнутом ядовито-алом пеньюаре, постоянно что-то напевая. Она зазывала Лизу к ужину, чтобы хоть двумя словами перемолвиться, но Лиза отказывалась – ей было противно смотреть на высвеченные пергидролем волосы, красный маникюр и блестящее от жира лицо. Любой разговор скатывался к «нашему благодетелю Алексею Петровичу» и слезам по поводу Лизкиной неблагодарности. Вера Николаевна никак не могла понять – почему Лиза не хочет с ним знакомиться, а Лиза не понимала, куда подевалась ее мама – нормальная, сильная женщина, прожившая молодость без мужчин и теперь, на старости лет, поехавшая головой. Зачем ей все это? Допустить в мамину ситуацию то слово, которое шептал Паша той ночью, а потом повторяла она, – было немыслимо. Ну разве могла быть любовь между этими пожилыми, нелепыми, неуклюжими и толстыми людьми? Какая гадость! Все ясно и просто – она с ним спит, а он ей платит.

Однажды ситуация вышла из-под контроля. Случился отвратительный скандал.

Все совпало – хуже некуда. Лизе отменили два класса по специальности из-за болезни преподавателя. Она проигнорировала замену, на урок не пошла и понеслась из консерватории на старую квартиру. Дом уже был почти весь расселен – его выкупил какой-то кооператив, и теперь бывшая глазная клиника доктора Майзеля должна была стать пошивочным цехом и комиссионным магазином одновременно. Кооператив уже расселил всех бывших жильцов из аварийного помещения, осталась одна Валентина, которую никак не могли переселить из-за отсутствия у нее каких-либо документов. Она саботировала решение этого вопроса. Над Валентиной сгущались тучи, но она, по ее выражению, «на всех забила». Лиза продолжала бегать сюда по инерции. Злющая и вечно пьяная Валентина давно бы спустила ее с лестницы, но Лиза почти всю стипендию тратила на четвертинки водки, которые Валентина ласково называла «чебурашками». Только они могли заставить мрачную Вальку выйти в парадную и, пуская слезу, проверить почту.

– Ох, горе-то какое, – подвывала она, – никто нам, бедным женщинам, не пишет. На х… мы никому не нужны. Как переспать, так пожалуйста, а как письмо написать, так не дождесси…

Относительно Лизы она попадала в яблочко, а что до самой Валентины – писем ждать ей было не от кого. Как правило, те, кто оказывался с ней в постели, ни ее именем, ни фамилией не интересовались, а если и спрашивали, то быстро забывали.

Обычно ящик оказывался пустым. Иногда в нем лежали извещения из жэка за неуплату долгов, но Валька выбрасывала их на помойку.

Заверив Валентину, что через пару дней письмо придет, Лиза пошла через двор к воротам. Опять постояла у дерева, подышав на его заледенелый ствол, и, дойдя до остановки, вскочила в почти свободный трамвай. Примостившись в углу на холодном сиденье, задремала, чуть не пропустив свою остановку. Ей опять приснилось холодное железное нутро почтового ящика. Она скреблась, стараясь нащупать ногой вмятину или трещину, чтобы подтянуться наверх и отбросить крышку, но соскальзывала и больно билась головой и плечом. Очнулась от очередного удара – трамвай шатало на виражах, а Лиза, сидя у окна, раскачивалась, как тряпичная кукла, ударяясь о стекло. Последний удар был сильным – на лбу наливалась шишка. Лиза вышла из трамвая и, срезая путь, побрела через парк.

Похолодало – порывистый ветер задувал, обжигая щеки и нос. Деревья и кусты упаковались в ледяные футляры, а на фонарях наросли белые мохнатые шапки, вроде той, что подарил ее маме Алексей Петрович. Эта шапка превращала мамину голову в снежный сугроб. Лизе было смешно смотреть, как мама осторожно снимает ее, нежно дует на мех, гладит, приговаривая: «Песец! Голубой песец!», словно под руками не шапка, а несчастный зверек. Те фонари, с которых ветер уже сорвал «песцов», стояли, матово лоснясь лысыми головами. Лиза загадала: если шапок на фонарях нечет, то она получит от Паши письмо и даже встретится с ним, и у них опять ЭТО будет. Пройдя всю аллею, она насчитала семнадцать. Восемнадцатый заснеженный фонарь был сломан, его «голова» болталась на перекрученном шнуре, да и «песцовая шапка» с нее частично сползла. Его можно было не брать в расчет, но настроение у Лизы испортилось. Лиза сорвала сосульку и приложила ко лбу – шишка противно ныла. Плетясь к дому, она знала, что зайдет в пустую квартиру, потому что мама сейчас на работе. Хотелось посидеть в тишине, пройти на кухню, налить горячего чаю, посмотреть в окно, из которого можно разглядеть краешек моря, а потом забраться под одеяло и заснуть, ни о ком и ни о чем не думая.

Отпирая входную дверь, Лиза поняла, что ее мама уже дома, и не одна, – на полу, в лужице, от подтаявшего на каблуках льда, валялись мамины сапожки, придавленные начищенными ботинками Алексея Петровича. Телевизор орал возбужденными голосами народных депутатов. Дверь в мамину комнату была открыта. Лиза раздумывала: что лучше – сделать вид, что не приходила, и тихо смыться на улицу или незаметно пройти мимо открытой двери. Выходить на холод не хотелось, оставалось одно – проскочить по коридору в свою комнату. Телевизор оглушительно вещал, и было ясно, что никто не услышал звука открывающейся двери. Лиза тихонько в одних носочках проехалась по гладкому паркету, как по льду, но дикие стоны, доносящиеся из маминой комнаты, заставили ее притормозить. То, что она увидела, привело ее в состояние ступора. Лиза не могла оторвать глаз от многорукого и многоногого существа, сидящего на диване с закатанными к потолку глазами. Две руки его упирались в колени, а две другие – мяли большие, лежащие на вздутом животе, груди. Одна пара ног была широко разведена, открыв внизу живота мохнатый треугольник, внутри которого, как поршень, ходил гладкий отросток. Другая пара ног торчала из-под первой и была обнесена, как войлоком, седыми волосами. На плечи многочленной особи был наброшен ядовито-алый пеньюар, смахивающий на мантию кровожадного монстра, а лицо, искаженное гримасой муки, было на самом деле не единственным. Монстр оказался двухголовым. В тот момент, когда голова с белесыми локонами шестимесячной завивки прогибалась в шее, натягивая второй подбородок и обнажая запачканные помадой зубы, вторая голова, с дебильно отвисшей губой и вывалившимся толстым языком, пыталась встать на место той – отогнутой. Существо, напоминающее одновременно сиамских близнецов и борцов сумо, подпрыгивало на диване и стонало на два голоса. Иногда оно замирало, бессмысленно глядя на экран телевизора, в котором похожими голосами орали депутаты. После очередного прыжка, испустив сдавленный рык, существо распалось на две части, повалившись на диван. Алексей Петрович протянулся к Вере, чтобы поцеловать, и увидел стоящую в дверях Лизу.

Он толкнул Веру в бок, та очнулась и, быстро сев на диване, уставилась на обалдевшую Лизу.

Девочка закрыла лицо руками и сползла на пол. Полуголые любовники, бросились на помощь потрясенной Лизе. Мать попыталась ее поднять, Алексей Петрович, запахиваясь в плед, побежал за водой на кухню. Когда Лиза подняла на них глаза, черные, как угли, в лице ее не было ни кровинки. Из ее перекошенного рта извергались потоки грязной брани. У Алексея Петровича похолодела спина. Вера виновато успокаивала Лизу и пыталась оправдаться, напирая на то, что это не просто так – что между ними любовь.

– Любовь! – выкрикнула как ужаленная Лиза. – Ненавижу! Что вы об этом знаете? Не смейте это слово пачкать! Ты его ублажаешь за обкомовский паек, а у него жена есть, это как, нормально?! Заложу его, обещаю, пусть еще раз тут появится!

Вера тряхнула ее как следует, а Лиза не унималась. Она вырвалась из Вериных рук и набросилась с кулаками на несчастного Петровича. Он пытался удержать плед, прикрывающий срамные места, и неловко отмахивался. В конце концов Лиза устала. Она плюнула ему в лицо и направилась в свою комнату. Петрович утерся, а Вера вскипела – бросилась к Лизе, рывком развернула ее и отвесила тяжелую пощечину.

В этот день Лиза впервые сбежала из дому. Вера что-то кричала ей вслед, потом судорожно одевалась, чтобы догнать и остановить. Успокоительные речи Алексея Петровича, что, мол, никуда Лиза не денется, побегает, охладится и вернется, разозлили ее не на шутку. Она огрызалась: если бы не его идиотская идея таким образом выражать свое отношение к съезду, то могли бы дождаться вечера, поехать к нему и не рисковать. А теперь, что теперь делать?! Где искать?

У Лизы, как правильно считала Вера Николаевна, не было друзей и подруг. Выбежав из дому, Лиза поняла, что идти ей некуда, но какое-то время было все равно – нельзя было останавливаться. Она бежала не разбирая дороги, чтобы просто бежать. Почтовый ящик внутри сжимался, не давая дышать. Какое-то время она не чувствовала усиливающегося мороза и ветра. Быстро темнело, а в карманах не было ни копейки, сумку и кошелек она оставила дома. Лиза решила идти вдоль трамвайных путей по направлению к старой квартире. Соседка Валька казалась единственной надеждой на спасение. Валентина долго не открывала, а потом, просунув нос в небольшую щель над дверной цепочкой, не могла понять, что Лизе надо. Постепенно до нее стало доходить, что Лиза ушла из дому, что просит пожить, что денег у нее нет и «чебурашку» не принесла. Выслушав все это, Валька выматерилась и захлопнула дверь. Лиза опустилась на корточки, опершись спиной о косяк. Сил у нее не было. Ледяная корка на волосах начала оттаивать. Она как сквозь туман слышала, что за дверью ругается Валька, что над головой протекает труба и вода стучит о железную крышку почтового ящика. В ящике становится теплее.

Валентина прислушалась – ушла Лизка или нет. Ничего не расслышав, отворила дверь. Лиза ввалилась спиной в смердящее тепло квартиры. Она была без сознания. Валентина приложила ухо к ее груди, легонько побила по щекам, подергала за нос, – девочка не приходила в себя.

– От же ж, падлюка! – сплюнула Валька. – И на что оно мне! Так, надо ей дать выпить для согреву. Сейчас все снимем мокрое. А заледенела-то как! Чистый труп. О, глаза открыла! Хорошо. Пей давай…

И Валентина влила в Лизин рот полстакана водки. Она заставила Лизу раздеться и набросила на нее засаленный махровый халат. После водки нагрела чайку, покромсала хлеба и колбаски. Выпила, закусила и подобрела. Она слушала сбивчивый рассказ Лизы о матери и ее любовнике, о старой профессорше в консерватории, о новом – чужом – рояле и неуютной квартире, кивала, поругивалась и никак не могла вспомнить, куда записала Веркин телефон. Когда Лизу сморило и она заснула прямо у стола, Валентина порылась в ящиках, пошарила за телевизором и на холодильнике, но, ничего не найдя, отправилась спать. Решила, что утром сама отведет Лизку к Вере.

В тот момент как Лиза выскочила из дому, Вера Николаевна поняла, что из нее самой тоже может выскочить жизнь. Она не ошибалась, только это произошло не сразу. Сразу был зачат страх – мерзкий, мутный, сжимающий горло и давящий на сердце. Она плохо соображала и только краем сознания улавливала, что Алексей звонит в милицию, требует к телефону начальство и приказывает начать поиск. Несколько раз Вера выскакивала на улицу и бежала то в парк, то на трамвайную остановку. Они с Алексеем Петровичем съездили в консерваторию, но там сказали, что Лиза как ушла до обеда, так больше не появлялась. Мало кто понимал о ком, собственно, идет речь, поскольку Лиза ни с кем не дружила. Обещали, если появится, обязательно сообщить. У Веры мелькнула мысль сходить на старую квартиру, но Алексей Петрович отговорил, сказал, что дом уже расселен, осталась в нем только одна живая душа – их соседка-алкоголичка, которую никак не могут оттуда выкурить, но на днях, если сама не уйдет, ее оттуда просто вынесут. Вера знала, что Валентина скорее сдохнет, чем пустит Лизку к себе.

Вечером разыгрался настоящий буран – с неба сыпалась ледяная крошка, отяжелевшие деревья ломались, обрывая провода и погружая город в кромешную тьму. Всю ночь Вера металась по квартире и требовала, чтобы Алексей звонил в милицию каждые полчаса. Они обзванивали больницы и морги, но похожей по описанию девочки там не значилось. Наряды милиции были посланы прочесывать вокзалы, но и там Лизу не нашли. Вере становилось все страшнее. Иногда проскакивала дикая мысль, что любая определенность, даже чудовищная, вроде сообщения из больницы или даже морга, лучше глухой неопределенности. К утру она, окончательно измотавшись, коротко заснула, после каких-то капель, которые ей накапал на сахар Алеша. Во сне увидела, что за ней прислали лодку, у которой нет весел. Лодка крутится у берега, не в состоянии отплыть, но Лиза и Алексей, стоящие неподалеку, выталкивают ее в открытое море. Вера уплывает – и ей так хорошо! Она им машет, они посылают воздушные поцелуи, все счастливы.

Едва выпутавшись из сна, мозг Веры Николаевны уже сигналил: «Лиза, где она?» Вера похолодела – как могла заснуть! Надо бежать, искать! Всю ночь ее доченька где-то страдала: выскочила в одном пальтишке – без шапки, без перчаток. Замерзла, а если не замерзла, то значит – погибла. Ее могли изнасиловать, убить. Господи, умоляю, я не вынесу этого! Лучше забери меня!

Она вздрогнула от громкого рыкающего храпа, который раздавался со стороны кресла. В нем, развалившись, спал Алексей Петрович. Лицо его обвисло, и в полумраке занимающегося утра стало синюшным. Изо рта протекла слюна. Вера вдруг отчетливо поняла, кто виноват во всем случившемся. Да, именно он – ее любовник Алексей Петрович Буравчик, большой начальник и пройдоха. Виноват с самого начала. Какая, к черту, любовь – общее одиночество! Разница только в том, что она в одиночку дочь поднимала, а он от одиночества на сторону косил. Кто больше виноват? Конечно, он. Ему удовольствие подавай, а ей думай, чем завтра платить за уроки, ноты, пластинки, концерты… Если бы не он, то Лизка бы не сорвалась. Жили же как-то без всего этого – и ничего. В конце концов, кто ей дороже – дочь или этот кобель?! Вера наклонилась над спящим Петровичем и заорала ему в ухо: «Встать, быстро! Пошел вон!» Одуревший от тяжелого сна Алексей Петрович не сразу сообразил, чего от него хотят. Он скороговоркой бубнил: «Верунчик, успокойся, сейчас, сейчас… Пойдем, позвоним… Найдем Лизоньку, не плачь… Все будет хорошо». А когда понял, что она его гонит, сначала удивился, а потом очень обиделся. Он тяжело, с отдышкой обувался, долго не попадая ногой в ботинок, не мог найти портфель, шапку, шарф. Долго стоял на пороге, в надежде, что Вера выйдет из комнаты и хоть слово скажет, но так и не дождался. Спускался по лестнице, не видя, куда ступает, – слезы щипали глаза. Происходило что-то непонятное и необъяснимое. Он, большой начальник, уважаемый всеми человек, терял почву под ногами. Все рушилось вокруг – власть, строй, страна и семья. Веру он давно уже считал частью семьи, которая разрасталась по мере его продвижения к власти. Все его подчиненные получали должности не без его протекции и, конечно, чтили его, как отца родного, а Верочке отводилась самая почетная роль – любимой женщины, вот только не жены, но и это можно было поправить со временем. Разве он перед ней хоть в чем-то провинился? Квартиру шикарную сделал, магазин на соседней улице открыл, на курорты возил, тряпки и золотишко покупал, даже этой паршивке Лизке новый рояль организовал. Зачем, не понимал он, все это нужно ломать, перестраивать и за что его так обидела Вера? Ни одна женщина с ним так не поступала. Обычно бросал он, просчитывая точно срок отработки даруемых им благ. То, что сделал он для Веры, тянуло на пожизненный.

«По гроб жизни должна быть благодарна», – говорил он себе, признавая, однако, что Вера не тот случай. Она ведь ничего у него не просила, только в самом начале о магазине, а все остальное он предлагал и приносил сам. А в постели она не отрабатывала, а отдавалась с удовольствием. Сама признавалась, что до него ничего в этом деле не понимала – не успела войти во вкус. Отец Лизы сильно пил, и они чаще спали врозь.

Выйдя из Вериного дома, он постоял, покурил, еще раз тоскливо взглянув на ее окна. Собирался выйти со двора, как увидел, что к воротам подъехала милицейская машина. Утро было ранним, но в этот «творческий» двор милиция приезжала, как к себе домой, в любое время суток, доставляя по хорошо известным адресам сильно нетрезвых артистов и других деятелей культуры. Из «Газели» вышел милиционер, таща за собой завернутую в лохмотья Лизу. Она послушно шла, не поднимая глаз от земли. Алексей Петрович бросился наперерез и представился милиционеру, тот отдал честь. Алексей Петрович обхватил Лизу и стал засыпать ее вопросами: все ли в порядке, где она была? Лиза молчала и смотрела на него отрешенно.

Милиционер пояснил, что девочку нашли в пустом, полностью расселенном доме у гражданки Валентины Сбруевой, которой принесли ордер на выселение. Но Сбруева оказала сопротивление представителям порядка. Ее скрутили, вошли в дом. Девочка спала на полу. Ее опознал участковый – она с вчера в розыске. Зовут Елизавета Семеновна Целякович – несовершеннолетняя. Ведем к матери, которая проживает по этому адресу. Девочка молчит и, похоже, ничего не помнит.

Алексей Петрович наклонился поближе и спросил:

– Лиза, а меня ты помнишь?

Лиза внимательно изучила его лицо и, как показалось Алексею Петровичу, узнала. По крайней мере, в ее пустых глазах промелькнул злобный огонек. Она опустила голову и сказала, что не помнит. Алексей Петрович вызвался довести конвой до Вериной квартиры. Он обрадовался, что ему дается реальный шанс вернуть Веру, ведь это по его приказанию доблестная милиция искала Лизу и нашла. Будут слезы радости, благодарность и счастье. Он уже видел Верочкину пухлую ручку на своей шее и чувствовал приближение горячей волны, прожигающей изнутри панцирь делового костюма, как неожиданно на последнем пролете Лиза тихо шепнула:

«Если ты сейчас со мной зайдешь, то я опять убегу и никто меня не найдет…» Алексей Петрович дальше не пошел. Объяснил милиционеру еще раз, где живет беглянка, извинился, что спешит. Он понял, что этой войны ему не выиграть никогда. Алексей пожалел Веру, крепко пожалел. Это чувство было неожиданным. Ради ее спокойствия он отказывался взять то, что причиталось ему по праву – зря он, что ли, столько денег в нее вбухал! Такое с ним происходило впервые, так он еще не уходил.

Этой женщине он желал покоя и счастья. Он любил ее и готов был пожертвовать их отношениями, чтобы не довести до беды. В тот момент товарищ А.П. Буравчик еще не подозревал, что этим уходом открывает для своей души искупительную возможность удержаться в рамках совести и человеческого достоинства в моменты больших исторических потрясений, которые были не за горами. Он даже не почувствовал тогда, что в утреннюю серость февральского дня ступил, кутаясь в пальто, совершенно другой человек, похожий на прежнего Алексея Петровича только лицом и фигурой.

Впоследствии он довольно легко пережил «перестроечные ужасы», вышел из партии и, уйдя на пенсию, построил дачку на шести сотках. Перевез туда жену, лечил ее народными средствами, добившись почти полного выздоровления. Долгое время он запрещал себе даже приближаться к Вериному дому и магазину, хотя тосковал по ней и ни на минуту не забывал. Когда набрался смелости и решил проведать, ее уже не застал.

После возвращения в дом Лиза притихла, и казалось, что прежняя жизнь наладилась. Алексей Петрович исчез, мама о нем не вспоминала, но возникла другая проблема – Вера Николаевна очень изменилась. Из бойкой и сильной женщины превратилась в парализованную страхом истеричку. Она досаждала Лизе слезливостью, и стоило Лизе где-то задержаться, как мама в тревоге, с трясущимся подбородком и дрожащими руками выбегала из дому и застывала в дверях подъезда. Потом, не выдерживая, неслась на угол к остановке трамвая, потом возвращалась и вышагивала, как часовой, до тех пор, пока силуэт Лизы не вырисовывался в арке ворот. Дворовые ребята, почти все детки артистических родителей, обожали наблюдать этот спектакль. Иногда они, с присущим им наследственным талантом, вовлекались в семейную драму. Заводила компании, пятнадцатилетний Андрей – сын известного кинорежиссера, сыгравший эпизодическую роль в папином фильме и считавший себя в связи с этим будущей звездой, подходил к Вере Николаевне и небрежно вякал что-то вроде: «А вы слышали, что сегодня трамвай сошел с рельсов. Есть жертвы, а еще, что маньяк-убийца сбежал из тюрьмы и его не могут поймать?» Вера сглатывала слюну, провожала его затравленным взглядом и выбегала на улицу. Андрей, ухохатываясь, возвращался на детскую площадку, где на детских качельках раскачивалась подростковая смена, которая по вечерам сменяла малышей, оставляя им в подарок на утро, спрятанные под «горкой» бутылки и затушенные в песочнике бычки. Компания, состоящая из пятерых ребят и трех девчонок, почти одного возраста с Лизой, засекала время, когда «психованная Верка» побежит назад. Обычно она влетала во двор через пару минут, а потом опять убегала как подорванная. Иногда кто-нибудь из компании – либо Генка, сын заслуженного артиста оперетты, либо Нинэль, дочка диктора местного телевидения – разыгрывали сценки «пугалок» с воплями: «Помогите, насилуют!» – и бедная Вера окончательно лишалась самообладания, падая обессиленно на колени при появлении дочери. Лиза злилась, перешагивала через мать и устремлялась в провал темного подъезда под бурные аплодисменты и крики веселой компании: «Браво! Бис!»

Продолжения этих сцен уже никто не видел, но трагизм их был далеко не театральный. Вера, выходившая из состояния ступора, суетливо разогревала еду и смеялась от счастья, что дочь вернулась и сидит в комнате. То, что Лиза не хочет выходить и разговаривать, – не беда, главное – она дома! Понимала ли Вера, что позорит Лизу перед ее сверстниками, что не дает ей продохнуть, терзая истеричной опекой? Конечно, все понимала, но ничего не могла с собой поделать. Страх выедал все внутренности. Лиза замыкалась и глухо ненавидела мать, мечтая опять о побеге или, например, о внезапном исчезновении самой Веры. Она не желала ей смерти, но и жизни тоже. По крайней мере, она уже не представляла эту жизнь в одном с ней пространстве.

Ее собственный кошмар «почтового ящика» как-то сам собой рассосался. В этом неожиданно помог Анисов. Он предложил всем ученикам написать письма бывшему учителю, который наконец определился с местом проживания. Как ни странно, это была не Канада. Семья Хлебниковых дружно поехала в Израиль, и на это были свои причины. Лиза написала пару сухих и сдержанных фраз, присовокупив свой новый адрес. В их почтовый ящик она теперь заглядывала два раза в день – утром и вечером.

Итальянские каникулы для семьи Хлебниковых растянулись почти на полгода. Они ожидали разрешения на выезд в Канаду, но уверенность в том, что их туда пустят, была слабой. Монреальская подруга Муси оказалась в тяжелой депрессии по поводу бракоразводного процесса и гарантом быть отказалась. Эмигрантское сообщество города Ладисполи, собиравшееся ежедневно у местного фонтана, уже зачислило семью Хлебниковых в потенциальные отказники. Получить разрешение на выезд в Канаду без родни и нужной профессии считалось невероятным, тем более на волне отказов, которая день ото дня становилась все круче.

Пока Паша томился ожиданием, его женщины вовлеклись в бурную общественную жизнь, организованную «Сохнутом» для будущих переселенцев. Активисты «Сохнута» старались просветить советских евреев, отказавшихся ехать в Израиль, переманить сомневающихся, и это иногда удавалось. Особенно податлива оказалась теща Нина Антоновна, не утратившая общественный инстинкт, выработанный годами в профкоме музыкальной школы-интерната. Она организовала общественную кассу, а Муся, которая не пропускала ни одного класса по иудаике, неожиданно распознала в себе глубинное еврейство и вместо английского начала упорно изучать иврит. Все началось весной с привлечения ее как музыканта при организации Пуримшпилей – веселых театрализованных представлений, сопровождавших празднование Песаха. Муся носилась из дома в дом, организовывая маскарад, за ней бегал выводок хохочущих и размалеванных детишек. Она почти не выделялась из их окружения. Некоторые подростки были даже повыше и поплотнее своей учительницы музыки. Муся быстро разучила весь необходимый репертуар и удивлялась сходству мелодики еврейских песенок со знаменитыми песнями советских композиторов.

– Пашка, ты мне как композитор ответь, кто у кого крал?

– А что тут красть? Красть нечего – общая местечковая культура. Нашла чему удивляться. У фашистских маршей тоже была схожая с нашей мелодика.

– А я знаю почему, – загорались глаза у Муси. – На самом деле это все написали евреи. Не важно – русские или немецкие… Евреи, они и в Африке евреи. Я балдею! Это у нас в генах, а гены не простые – библейские! Все оттуда…

– Ну, тебе, Муся, мозги засрали!

Она на это не обижалась и убегала в свою любимую школу, где в основном преподавали добровольцы, приехавшие из Израиля. Одной из таких волонтеров была Ривка Слоним – многодетная мать, овдовевшая год назад. Ее муж, вместе с еще двумя десятками пассажиров, был взорван в автобусе палестинским террористом-смертником. Тогда по чистой случайности Ривка не оказалась в автобусе. Она была на сносях и решила остаться дома с детьми, чтобы не растрясло. После известия о смерти мужа начались схватки, и она в этот же день родила девочку. Вот эту годовалую девочку, хорошенькую, плотненькую, со складочками на ручках и ножках, Муся теперь не спускала с рук. На Ривке, кроме школы, была еще забота о семерых, так что желание бездетной Муси сначала просто подержать на руках Фирочку, потом уложить спать, потом переодеть, погулять, накормить – Ривка приняла с радостью. Муся обмирала от счастья, прижимая к груди пахнувшее молоком младенческое чудо.

Муж Ривки был учителем в Иешиве, они познакомились еще в семидесятых, примкнув к молодежному движению «Бней-Акива», потом, поженившись, боролись за права советских евреев, преследуемых на родине. В итальянские лагеря переселенцев они приезжали часто – это стало делом их жизни: помощь тем, кто совершает алию, и тем, кто по незнанию от нее уклоняется. На их счету было много «перевербованных» семей, стремившихся за океан. Паша взрывался всякий раз, когда Муся с пеной у рта рассказывала о героической Ривке.

– Ну как ты не понимаешь, – втолковывал он Мусе, – эту фанатичку не останавливает даже то, что не где-нибудь, а в Израиле погиб ее муж. Куда она всех нас тащит? Туда, где нет и не будет покоя? Подумай сама, чего ради?

– Тебе не понять, – упиралась Муся и с пафосом заявляла о голосе крови. Паша предчувствовал неладное и вскоре получил подтверждение самым плохим прогнозам. Муся заявила, что не желает ехать в Канаду, поскольку Израиль – ее историческая родина, на которой она должна жить, работать и растить детей. Паша на этот пассаж отреагировал жестоко:

– Каких детей, несчастная? Ривкиных, что ли? У тебя нет и не может быть детей, тебе же давно об этом сказали врачи.

– Советские врачи, а в Израиле медицина – лучшая в мире! Там нет бесплодных вообще, понял?! Если женщина хочет, у нее будут дети и сколько угодно! Вот Ривка, тоже никак не могла сначала, а теперь у нее восемь. Она на Мертвом море лечилась в специальной клинике. Если я туда поеду, она мне врача даст и у меня точно будет ребенок, ясно?!

– Значит, не от меня.

– А мне плевать!

Паша выскочил из дома, шарахнув дверью. Выползшая на шум теща успокоила рыдающую Мусю.

– Куда он денется, мне тут один ответственный работник из ХИАСа сказал, что наше дело гиблое. Скоро отказ будет, как пить дать.

На следующий день во время вечерней переклички у фонтана семья Хлебниковых выслушала свой приговор. Канада их не берет. Без объяснений.

Глядя в счастливые глаза Муси, которая в этот момент держала на руках маленькую чужую девочку, покрывая на радостях поцелуями ее головку, шею и ручки, Паша сдался. Через месяц они уже приземлились в аэропорту Бен-Гурион, открыв новую главу в цикле своих долгих странствий.

Глава 8

Лиза перебирала фотографии, которые Анисов разложил перед учениками. На них Паша и Муся позировали на фоне Колизея и дворца Дожей, возле статуи Давида и какого-то неказистого фонтанчика в том городе, где временно жили. Ей хотелось высмотреть в лице Паши хоть какие-то признаки тоски, но ничего похожего не наблюдалось. Он обнимал Мусю, белозубо скалился и выглядел как стопроцентный иностранец.

Лиза соображала, как бы заполучить фотографию, на которой Паша, в темных очках, в закрученном вокруг головы полотенце, сидит на пляже и задумчиво смотрит в голубую даль, где сходятся небо с морем. Лиза не могла объяснить, откуда появилась уверенность в том, что в момент снимка Паша думал о ней. Ловко стащив фотографию из общей пачки и подробно изучив ее дома, наконец нашла разгадку. В левом углу была смутно различима группа людей, сидящих у костра. Лиза вспомнила пляж, костер, усатого гитариста, как будто это было вчера. Паша сидит и смотрит в морскую даль, а почему? Он ждет, что из пены морской сейчас появится Лиза. Он думает о ней и скучает, а не пишет потому, что боится, как бы письмо не попало в руки Веры Николаевны. Надо ждать. Теперь у него есть их новый адрес и телефон. Эх, жаль, что не попросила писать до востребования, потому что с мамой уже нет никаких сил.

Лизе казалось, что Вера устраивает «театр» с постоянным нытьем и ночными криками с одной целью – разжалобив дочь, удержать ее дома. Жалобы на то, что тут болит, там болит, Лиза пропускала мимо ушей и жестко пресекала: «Болит – иди к врачу», но Вера не шла, и это раздражало Лизу. Когда Вера Николаевна наконец собралась к врачу, выяснилось, что время упущено и победить болезнь будет нелегко.

После разрыва с Алексеем Петровичем Вера махнула на себя рукой. Она растолстела, сильно отекла. Ее мучили приливы, кружилась голова, болели спина и ноги. Все это она объясняла наступлением климакса. Странным казалось другое – тошнило, как при беременности, и почему-то увеличился размер груди. Однажды ей показалось, что из соска брызнуло молоко.

«Господи, – подумала она, – этого еще не хватало! А ведь могла и залететь. И в сорок семь такое случается. Уже, правда, месяца четыре прошло с того дня, когда Лизка их с Петровичем застукала. Надо срочно пойти к гинекологу, и, если что, вычиститься, какой бы срок ни был».

Визит к гинекологу ошарашил Веру Николаевну. Беременности не было, зато на одной груди была опухоль с куриное яйцо, а на другой – прощупывались мелкие уплотнения, напоминавшие гроздь винограда. Биопсия подтвердила самые страшные подозрения. Это был рак, в довольно запущенной стадии. Анализы показали метастазы в лимфоузлах, и по всему было видно, что в процесс вовлечены печень и позвоночник. Вера, которая последнее время «давила на психику» дочери, манипулируя своим нездоровьем, вдруг приняла решение не посвящать Лизу в подробности и про страшный диагноз не говорить. Она боялась, что это помешает Лизе в подготовке к важному конкурсу, на который ее выставила Сергеева. Вера стиснула зубы, но, вместо того чтобы пройти «голгофу» антираковой терапии с удалением молочных желез, изнурительной химией и ежедневной радиацией, она поехала к целительнице под Полтаву.

О чудесной бабке, изгоняющей любую болезнь из тела и тяжесть из души, ей рассказала родная тетка, живущая в той же деревне, откуда родом была Вера. За тридцать лет, которые прошли с того дня, как умерла Верина мать и тетка с легкостью спровадила семнадцатилетнюю Веру в общагу ПТУ, не дав на дорогу лишней копейки, Вера навестила ее всего один раз, приехав на свадьбу своего двоюродного брата Николая. Этот визит был вторым. Кроме тети Кати и Николая, у Веры никого не было, а значит, они были единственными, на кого, в случае чего, можно было положиться. Лизу родня звала горе-музыкантшей и жалела свихнувшуюся Верку, вбухавшую в музыку все деньги. Особенного желания стать опекунами Лизы у родственников не было, но идея пожить в городе, если Вера, не дай бог, все же помрет, очень понравилась Николашке и его жене Татьяне. Тетя Катя дала Вере имя и адрес целительницы, рассказав, что когда они с Колькой к ней приехали, так не успели рта открыть, как знахарка с порога его закодировала. И после этого Колька, считай, лет пять в рот не берет.

– А денег ей заплатишь, сколько захочешь, – добавила Катя. – Она к ним не прикасается. Коробочка у входа стоит, кто сколько может, столько туда и сует.

– Как зыркнула, – бухтел Николай, – так у нутрях похолодело, и блеванул я прям на ее порог. Приказала все собрать и на сковороду положила, а туда семя какое-то и траву намешала, бумагу с буквами, свечку церковную покрошила и давай поджигать. Вонища! А она талдычит: «Нюхай давай!» Меня опять – наизнанку, а потом, не поверишь – как только стакан поднесу, сразу запах этот. Даже глотнуть не могу! И ты поезжай, она поможет.

Вера собралась, упросив тетку приехать и пожить с Лизой, если лечение затянется.

Целительница Марфа жила в дивном по красоте селе, утопавшем в сочной траве и цветах. Пока Вера ехала поездом, потом рейсовым автобусом и попуткой, у нее отекли и разболелись ноги. Ее высадили у трассы, и оставалось совсем немного пройти, но каждый шаг давался с трудом. Она медленно шла через рощу мимо круглого, как зеркало, пруда, в котором купались ветви плакучих ив, и все искала, где можно присесть, отдохнуть. Голова кружилась, она ухватилась за ствол дерева и медленно сползла в траву.

«Надо полежать», – подумала, вытянувшись во весь рост. Сквозь тонкую ткань батистового сарафана ее прошиб холод, идущий из еще не прогретой земли. Вера не могла пошевелиться от навалившейся тяжести.

«А в могиле будет еще холодней, – пронеслось в голове, но эта мысль не вызвала никакого страха. – Я ведь холода не почувствую. Ничего не болит, ни о чем не думаешь. Хорошо! Не надо за Лизку бояться, думать – чем и как платить, где товар брать и сколько «крыше» отстегнуть. Отдыхай себе, спи спокойно. Отработала – и на покой. Кому я, собственно, теперь нужна? Раньше, пока растила, нужна была Лизе, а теперь она только и думает, как бы деру дать. Не разговаривает со мной совсем, стесняется моей необразованности. Виновата я, конечно, что с Петровичем куролесила, так все ж для нее. Или для себя? Ну и не без этого. А ведь хорошо с ним было. Бедный Петрович, пару раз видела, как он у магазина маячил, возле дома круги выписывал, но не зашел. Может, действительно скучает? А как узнает, что я того… Вот кто наплачется! – Вера улыбнулась и повернулась на бочок. – Так бы и лежала, а вот в гробу не повернешься. Пусть бы на бочок и укладывали. Так – куда ни шло…»

Почувствовав, что сейчас уснет, с трудом заставила себя встать и пойти дальше. Очень ей было интересно, как Марфа ее встретит, угадает или нет ее болезнь. Вера решила, что зайдет веселая, ни слова о себе не скажет, а будет жаловаться, что похудеть никак не может, аппетит усмирить, за этим и пришла.

Дом Марфы легко было найти по длинной очереди, которая выстроилась у калитки. Люди, молодые и старые, сидели и стояли, один даже лежал на носилках. Очередь двигалась бойко, а Вера старалась угадать, заглядывая в лица выходивших, чем закончился их визит к целительнице. Того, на носилках, как внесли, так на носилках и вынесли. Стало понятно, чудеса – это не Марфин профиль.

Когда подошла Верина очередь, она растерялась. Зайдя в светлую, свежевыбеленную комнату, она увидела деревянный стол и скамейки, рукомойник возле окна. В углу, перед образом, теплилась лампадка, Вера засмотрелась на нее и забыла, что собиралась сказать. Марфа встала и подошла к ней. Коснувшись ее лба, втянула воздух, словно принюхиваясь. Потом отошла, попросила сесть рядом. Мягкая старческая рука прошлась по Вериным волосам, шее, позвоночнику. Прозрачные, бесцветные глаза Марфы смотрели куда-то поверх ее головы. Отойдя к иконе, Марфа перекрестилась и вроде как начала с кем-то шептаться. Вера вслушивалась, но слов было не разобрать, а главное, было непонятно, с кем разговаривает старуха, но то, что это был не один голос, а два или даже несколько – Вера ясно различала. Наконец, сев перед Верой и утерев намокшие глаза, Марфа сказала, что попробует помочь, но очень мало времени осталось. Земля сильно Веру тянет и не хочет отдавать. Марфа поставила перед Верой таз с холодной водой и велела раздеться, опустить туда ноги. Набухшие, потрескавшиеся ступни перестали ныть, и Вера благодарно улыбнулась. Белая плотная ткань шатром покрыла ее голову и плечи, а дальше она уже не понимала, где верх и низ, право и лево. Она почувствовала запах паленой хвои, сознание помутилось. Казалось, что над головой полыхает огонь, а под ногами течет раскаленная лава. Она задыхалась и слепла, проваливаясь во тьму. Когда Марфа резко сдернула покров, Вера увидела, что вода в тазу черная, как сажа, и обомлела.

– Ты, детонька, не пугайся, – успокоила целительница, – это грязь из тебя выходит, мы ее земле и вернем. Вынеси и вылей за калитку. После этого можешь домой ехать. Я тебе тут травок всяких приготовила. Ты их пей, но к врачам иди, пусть лечат как умеют. Если захочешь в землю уйти, очень быстро туда отправишься – тебя там уже ждут. Зацепись посильнее в жизни за то, что оставлять жалко, но только не за дочку свою, – она тебя не удержит, а ты ее подтолкнешь. Через нее к тебе страх пришел – он и ест тебя поедом. И грудь твоя заболела потому, что от груди ты свое дитя так и не отлучила. А дочка твоя уже не ребенок – она женщина, которая, как та свеча, плавится от любви, и любовь эта страшная, преступная. Но бог милостив. Ты о себе подумай. В землю нос не утыкай, а в небо смотри и радуйся. Знаешь, что сделай, – ты, когда назад пойдешь, опять через рощу иди, тем же путем, что ко мне пришла. Там пруд. Ногами в дно поглубже закопайся и чтобы вода по грудь была. Голову к небу подними и на солнце смотри. Через тебя по кругу сила побежит могучая. От солнца и неба к воде и земле. Стой так и руки раскинь, словно сейчас полетишь. И попроси у кого хочешь – у бога, у природы-матушки, чтобы вернули тебе здоровье. Они ответят. И почувствуешь ты легкость, словно и впрямь крылья выросли! Так ты не бойся, лети!

С тем Вера и ушла. Вода в пруду была холодная. Вера поболтала в ней ногой и заходить передумала. И как зайдешь, голяком, что ли? Ни купальника с собой, ни полотенца, и люди мимо ходят. Постеснялась – вернулась домой некупаная. Травки Марфины пила и к врачам пошла, вот только радоваться не получалось и в небо смотреть тоже. Навалились беды одна за другой. Магазин обложили «крышеватели», задрав оброк до небес, и Вере пришлось отдать последнее, а на шопеновский конкурс вместо Лизы поехал другой студент, который, в отличие от Лизы, туда рвался и выучил программу железно. К словам Марфы про Лизину любовь она отнеслась с недоверием. Было не похоже, чтобы Лизка сгорала от любви, чтобы даже хоть кем-то интересовалась. Появились, правда, у нее друзья в консерватории, но, случайно столкнувшись с этой компанией на улице, Вера решила, что это смех один, настоящие клоуны – двое худосочных парней-волосатиков в рваных джинсах и девица размалеванная – певичка из ресторана. Лиза им аккомпанировала. Волосатые на дудках дудели, а певичка на подготовительном отделении арии разучивала. Нет, ни в кого Лиза не была влюблена. Изменилась, правда, очень. Неприветливая стала, и Вера лишний раз побаивалась о чем-нибудь ее спросить, заговорить. Если раньше что не по ней, Лиза рыдала, то теперь швыряла ноты, вещи и орала дурным голосом. Иногда, правда, приходила веселенькая и добрая. Тогда Вера принюхивалась, но успокаивалась – алкоголем не пахнет, значит, все в порядке. В том, что Лиза потеряла интерес к музыке после отъезда Павла Хлебникова, Вера обвиняла Сергееву.

– Эта профессорша, нафталином присыпанная, кровь девочке пьет. Ей плевать, что Лизочка слабенькая, что возраст трудный, что без отца выросла. Павел все понимал. Надо бы с профессоршей поговорить, попросить, чтобы она с ней помягче, поласковей обращалась. Может, импортных консервов, лимончиков с апельсинчиками к праздникам подбросить? А вдруг Павел был прав, и Лиза может бросить музыку? Ох как страшно! Страшнее всего на свете.

«Марфочка, – обращалась она мысленно к целительнице, – не получается радоваться. В море по пояс заходила, в небо голову задирала, так она так закружилась, что чуть не утонула. Падаю часто на ровном месте. Не помогают мне ни травки, ни химия. Только бы дожить до Лизкиного диплома!»

Но Вере удалось дожить только до результатов летней сессии. Они были далеко не блестящи. Ее самочувствие ухудшалось. Из деревни приехала тетя Катя, которой поставили раскладушку в комнате Веры. Родственница, наконец, популярно объяснила Лизе, чем больна мать и чего надо ждать. Лиза испугалась и, рыдая в подушку, пыталась кому-то невидимому доказать, что не желала смерти матери. Врачи давали срок полгода, но Вера умерла раньше. В сентябре ее хоронили. На похороны пришли консерваторские и мамины коллеги. Деревенская родня во главе с тетей Катей приехала в полном составе. Николай и Татьяна привезли двух младенцев-близнецов и кучу барахла. Они вступили в права опекунства и заняли освободившуюся комнату. Тетя Катя была организатором похорон и продемонстрировала поразительное скопидомство. Она утверждала, что денег ни на что не хватает, и если бы не помощь друзей, то хоронить пришлось бы в деревне, к чему дело и шло. Консерваторская профессура выбила хорошее место на кладбище и бесплатный оркестр; «овощебаза» организовала поминки. Лиза воспринимала происходящее как в полусне. Она почему-то запомнила море розовых, белых и сиреневых астр, лежащих в гробу и возле него. На дворе было первое сентября. Женщины подходили к Лизе, прижимаясь мокрыми лицами, мужчины боязливо поглядывали и похлопывали по спине. Она не плакала просто потому, что в какой-то момент потеряла ощущение реальности. Ее, как куклу, усаживали в автобус, выгружали, заставляли есть, пить. Говорили и даже пели, вспоминая мамины песни. Когда все ушли, Лиза поняла, что теперь к ее одиночеству подмешано чувство непреодолимой брезгливости к людям, вторгшимся в ее жизнь. Родня в первый вечер о чем-то долго ругалась за стеной, а младенцы полночи орали. Наутро тетя Катя укатила в деревню, приказав Лизе слушаться во всем Николая с Татьяной и гулять с детьми.

Оставшись сиротой, Лиза сильно похудела и вытянулась. Теперь ее трудно было назвать красавицей. Запали щеки, под глазами легла синева. Еще недавно смугло-розовая, кожа посерела и на скулах отдавала желтизной. Смотрела Лиза теперь куда-то вдаль, отрешенно и безразлично.

После похорон она долго не появлялась на занятиях, обнаружив в себе крамольное желание, червячком выгрызающее внутренности. Решение выпорхнуло внезапно и легко – Лиза бросила консерваторию. Никто из опекунов этому не препятствовал, ведь она могла бы здорово помочь с детьми, если бы дома сидела.

Профессор Анисов, насколько мог, старался удержать Лизу. Он разговаривал с ней по душам, грозился сообщить учителю, обещал, что через год она сможет сыграть концерт, что пошлет ее на конкурсы в Москву, в Варшаву, только занимайся. Лиза отводила глаза и решения своего не меняла.

Ей теперь нужны были свои, неподконтрольные деньги. Дело было в том, что в последние, самые тяжелые месяцы маминой болезни, Лиза опять почувствовала непреодолимое желание умереть. Ей часто снился сон про абсолютное счастье. В нем она плыла на спине, даже не плыла, а качалась на волнах теплого, светящегося моря. Над головой стояла луна, а на берегу сидели мама и учитель. Ей было хорошо, потому что она умерла, но об этом они не знали и просили далеко не заплывать. Просыпалась всегда в слезах от осознания, что еще живет, что сладкий сон про смерть прошел. Она заставляла себя встать, пойти в магазин, аптеку, купить еду, лекарства, подмыть мать и позвонить Анисову, чтобы каким-то образом выспросить о Хлебникове. Ей казалось, что Паша вот-вот вернется или хотя бы ей позвонит. Разве может быть иначе после той ночи? Знает ли он, как Лизе сейчас тяжело, что мать болеет, что некому помочь? Почему он молчит? Наверное, ему еще хуже.

Не так давно на уроках аккомпанемента она познакомилась сначала с Лилькой, а через нее – с Вадичкой и Юриком. Лилька была вокалисткой на подготовительном, а Вадичка и Юрик – третьекурсники-духовики. Один играл на флейте, другой на гобое, и оба были начинающими наркоманами. Пластилин и Соломка – так называла их Лиза. Про наркотики она мало что знала, в доме мать все больше водки боялась. Когда Лиза в первый раз затянулась косячком, то ясно увидела, как мать над газовой плитой держит плохо ободранную курицу. Запах паленого пера, древесной стружки и бог знает чего понравился Лизе, и как-то легче стало, веселее. Выяснилось, что можно, не особо заморачиваясь, классно проводить с мальчишками время в постели, а курение травки с ними напоминало детскую игру. Они втроем ото всех прятались, потрошили папиросы, потом забивали их опять табачком с подмешанной дурью. Лиза не видела в этом опасности. Под кайфом все казалось не таким страшным – ни мамина болезнь, ни Пашино молчание. Мама стонет в кровати, а она придет веселая, быстренько уберется, покормит, утешит – и в постель. Сразу засыпает и спит хорошо, маминых стонов не слышит.

А по-настоящему Лизу накрыло, конечно, после похорон. Чуть было не подсела она крепко на это дело. Пара ампул промидола остались и таблетки с кодеином. Ребятам дала и сама попробовала. Совсем плохо ей стало. Ребятам в кайф, а ее выворачивает, немножечко полетала, а потом в такой мрак выпала, хоть вешайся. Мальчишки объяснили ей, что так бывает, когда организм наркоту отторгает, а с алкоголем дружит. Лучше не смешивать, выбирай.

Она выбрала – с винцом и водочкой оно как-то повеселее будет, и разговоры всякие, песни под гитару, танцы-шманцы. Для этого в самый раз подходила Лилька, подрабатывающая в кооперативном ресторане на сцене и на кухне. Войдя в Лизкино положение, Лиля стала уговаривать начальство взять Лизу – хоть кем. Из вакансий была одна – место посудомойки на полставки, и Лизу приняли на работу. Скидывая с грязных тарелок остатки пищи и сливая в бочок недоеденный борщ, она вспоминала, как сдвигала на край тарелки гущу, чтобы легче было отхлебывать винно-розовый борщовый сок, и как ругалась мама. Сейчас она съела бы все, еще и тарелку вылизала бы. Ей хотелось к маме, к теплу ее рыхлой груди, к мягкому, широкому животу. Хотелось просто уткнуться и пореветь во весь голос, а мама гладила бы и утешала.

«Хотя вряд ли: накричала бы, да еще по шеям надавала, – подумала Лиза. – В объедках ковыряюсь, вот перчатки опять порвались, пальцы красные, как морковки, из них торчат – чертов кипяток! Ничего, скоро зарплату получу, сядем с Лилькой, выпьем. Сегодня Толик, Лилькин ухажер, обещал друга привести. Говорит, друг на стеклотаре работает. Кучу хренову бабок имеет. Интересно, друг брюнет или блондин? Собственно, какая разница… Глаза закрыла – и вперед. Под водочку с любым пойдет, и никто не сбежит, еще попросят. А тебе, Паша, уже ничего не достанется».

Лиля была в курсе Лизиных страданий, но никак не могла въехать, как можно так долго на этом циклиться. Подумаешь, один раз трахнулись, так что? Ну была нетронутая дурочка малолетняя, а он хитрый, подгадал, как по нотам, – пистон вставил – и в поезд. Все понятно, чего ждать и чего страдать? Бросать «консу» – чего ради? Вот ее, Лилю, не взяли даже на первый курс консерватории, а эта дуреха со второго уходит.

Лиля на вступительных экзаменах провалила все теоретические дисциплины, зато по вокалу заработала очень приличные баллы. Знаменитая и заезженная на все голоса «O Mio Babbino Caro» в ее исполнении прозвучала томно, с изрядным сексуальным потенциалом. Мужская часть приемной комиссии оценила несомненные хорошие данные будущей оперной дивы, но это не помогло. После того как обе девушки, Лиза и Лиля, остались вне стен консерватории, они решили, что самое время создать концертную программу и с ней выступать везде, куда пригласят. Они уже обсудили репертуар, начали репетировать, но этим планам не суждено было сбыться.

Однажды в их ресторане, попросив Лизу подыграть, Лиля преподнесла сюрприз известному композитору-песеннику, приехавшему на гастроли в их город. Заарканив его, они могли надеяться на хорошие знакомства в мире эстрадной музыки. Спев его знаменитый шлягер и пару песен на бис, она исполнила знаменитую итальянскую арию. В этом спектакле все было рассчитано до мелочей – черный атлас платья, облепивший дивные формы, гладко зачесанные медные волосы, ягодно-алые губы и пристальный взгляд в мутноватые глаза знаменитости. Обалдевший и уже крепко нетрезвый песенник захотел эту женщину сразу и, как оказалось, навсегда. Пока продолжались гастроли, Лиля не выходила из его гостиничного номера, забыв про Лизу, ресторан и концертные планы их только что родившегося дуэта. Это, наверное, и стало последней каплей для Лизы – ныне посудомойки, а в прошлом талантливой пианистки. Несколько дней подряд она пыталась дозвониться и буквально докричаться до своей единственной подруги. Снова и снова Лиза подходила к гостинице и, стоя под сводчатыми окнами, надрывно кричала:

– Ли-ля-а-а! Лилька-а-а!

Люди вокруг вздрагивали, а разъяренный швейцар отгонял ее на середину улицы, но Лиза возвращалась. Как-то, не выдержав, швейцар кликнул ребят из охраны. Они пытались ее образумить, походя обозвав проституткой, и пригрозили сдать в милицию. Лиза набросилась на них с кулаками и крепко получила по зубам. Она лежала на мостовой, глотая пыль и слезы. В эту ночь она пропала. Несколько дней Николай и Татьяна просто не замечали ее исчезновения, а заметив, не спешили заявлять в милицию. Думали, могла и загулять – уже совершеннолетняя, а если что и случилось, то квартира все равно останется за ними. Прошло несколько месяцев, прежде чем они случайно узнали о Лизиной судьбе. Никаких угрызений совести никто из них не испытал.

Глава 9

Совесть – вообще-то штука болезненная, но беспокоит она не всех, а некоторых – не так часто, как кажется со стороны. Паша вполне совладал с ее уколами и внезапными пробуждениями. После глобального перемещения в пространстве он решил для себя, что оставил за спиной весь груз прежних больших и мелких грехов и расплачиваться за них тут не придется. Хотя иногда ловил себя на мысли, что Лиза так и осталась, несмотря на затертые годами воспоминания, источником довольно приятных переживаний. Теперь в его мозгу она приобрела несколько другой образ – более порочный, соединивший в себе одновременно детскую угловатость и гибкую негу природной развращенности. Эти фантазии всегда вызывали сильное сексуальное желание. Записку Лизы он прочел без какого-либо волнения и обрадовался, что она не приложила фотографию. Ему не хотелось, чтобы новая повзрослевшая Лиза стала на место той сказочно прекрасной, нежной девочки, с которой он однажды имел счастье и одновременно несчастье оказаться в постели. Он все собирался записать в книжку ее новый адрес и телефон, но закрутился и забыл. Письмо куда-то запропастилось, но он успокоил себя, зная, что Лизу всегда можно найти через Анисова. Сейчас в его жизни были вещи куда более важные – обустройство в новой стране.

Неожиданно для себя Паша обнаружил, что Израиль ему нравится, и пребывал в умильно-восторженном состоянии туриста, изучающего достопримечательности. У его женщин, наоборот, наблюдался некоторый спад настроения. Пожив недолго под присмотром родни и наслушавшись их стонов по поводу всего – дороговизны квартир и бензина, жары и хамсинов, хитрых арабов и не менее хитрых евреев, они решили, что нельзя никому верить, особенно тем, кто желает тебе добра. Муся, растягивая шипящие согласные, называла многочисленную дядину семью «миш-ш-шпуха», что придавало слову змеиное звучание. Первое, что посоветовали усвоить родичи: музыкантов тут полно и устроиться по специальности очень трудно. Чем лучше музыкант, тем хуже у него шансы. Почему? Потому что каждый думает, что он пуп земли, а тут уже есть один Пуп – к нему экскурсии водят. Надо искать нормальную работу и учить иврит. Без языка ты – никто.

– Где ты можешь работать, если ни они тебя, ни ты их не понимаешь, – пыталась втолковать дядина жена, – только в уборной, то есть там, где можно вместо языка тряпкой управиться. Если ностальгируешь по коммунизму, то в кибуц, там тебя и языку научат и любви к родине. Все мы дерьма нахлебались, – гордо добавляла она, – теперь ваша очередь.

После всех этих наставлений женщины ненадолго скисли, но уже через пару дней вышли на поиски работы по уборке офисов, следуя по адресам, указанным добрыми родственниками. Теща попробовала воззвать к совести кормильца.

– Павел, я вот не понимаю, как можно сейчас думать о чем-то другом, кроме работы! Денег с гулькин нос. Это что же, пока язык не выучим, палец о палец не ударим? Я вот возьму и съеду от вас, посмотрим, как вы без моего пособия будете выкручиваться. Как это может быть? Женщины работают, а он на пляже загорает?

Паша беззлобно хамил и, схватив полотенце, выскакивал под палящее солнце. Перебегая под пальмами из тенька в тенек, он спускался по улочке, ведущей к морю. Там бирюзовая вода накатывала на раскаленный добела песок, омывая развалины древней крепости. На песке лежали тяжелые мраморные колонны. Паша, прыгнув на них, взбирался под своды арки, изъеденной ветром и солью. Устроившись поудобнее на высоте, слушал прибой, ожидая возвращения музыки. В последний раз он слышал ее внутри себя в ночь перед отъездом. Это был сильный, демонический, небывалый по красоте и трагизму мотив. В Италии он сделал наброски будущей симфонии, но суета, нервозность и неопределенность жизни вконец оглушили. Теперь он пытался вынырнуть из пустоты и глухоты, но что-то мешало. Он приходил сюда и мог часами наблюдать, как бегут по синему небу облака, похожие на парусники, и как под ними по синей воде скользят яхты, легкие, как облака. Музыка была где-то рядом, но пока ее не удавалось поймать. Нажарившись на солнце, он шел купаться, разглядывая по пути разомлевших пляжниц в бессознательно-откровенных позах. В эти минуты он иногда вспоминал Лизу, вернее, не столько Лизу, сколько себя самого в те сладкие предотъездные времена. Сразу где-то в копчике начинало зудеть, потом горячо ударяло в пах. Он видел одну и ту же картинку – распластанное под ним голенькое тельце с мягкими впадинками подмышек, острыми углами ребер и разведенными коленками. В этот момент он торопился поскорее прыгнуть в воду и охладить накал воспоминаний.

Решившись кардинально изменить свой уровень жизни в Израиле, Муся и Нина Антоновна прошлись по всем адресам, указанным родственниками, в поисках работы. Уборщицы нигде не требовались. Возвращаясь домой, слегка заблудились. Оказавшись в районе, похожем на промышленную зону, плутая между складами и автомастерскими, наткнулись на одноэтажное здание барачного типа с красной вывеской по фронту. Смысл желто-кудрявой надписи на иврите был недоступен, но им показалось, что кто-то внутри говорит по-русски. Они решили, что наконец узнают, как попасть на нужную улицу. Муся и Нина Антоновна вошли в полутемное, грязноватое здание и обратились к сидящей за стойкой секретарше на русском. Она, не поднимая головы, мотнула ею, давая понять, что не понимает, и тогда Муся выдавила из себя заученное «Ани мэхапэсет авода», что означало «Я ищу работу». Секретарша подняла на них безразличные, густо подведенные сине-сиреневыми тенями глаза и позвонила начальству. Что-то сказав, сделала знак Мусе и повела по коридору в глубь помещения, а Нину Антоновну не пригласила. Осмотревшись, Нина Антоновна отметила, что офис у этой компании так себе, паршивенький. Коридорчик узкий, а кабинетов много. Секретарша жутко вульгарная, вызывающе одета и накрашена. Рядом на столике Нина Антоновна заметила неприличные журналы.

Секретарша вернулась одна без Муси и, не глядя в сторону Нины Антоновны, села за стойку. Пока она отходила, звонил телефон. Прослушав сообщение, секретарша подхватила пачку бумажных полотенец и распахнула дверь в соседний кабинет. То, что за дверью успела за пару секунд рассмотреть Нина Антоновна, повергло несчастную в шок. На массажном столе лежало тело, над которым склонилась женщина. Она елозила рукой по громадному, темно-бурому члену, фонтанирующему спермой на ее обнаженную грудь, лицо и волосы. Такого безобразия заслуженная пенсионерка не видела никогда и даже не могла себе представить. Она закричала и бросилась по коридору спасать дочь, но вульгарная девица, преградив путь, усадила трепещущую Нину Антоновну на стул, призвав откуда-то из недр заведения темнокожего накачанного бугая. Нине Антоновне стало страшно. Она заплакала.

А с дочерью в это самое время ничего страшного не происходило – она пыталась договориться с владельцем заведения об условиях работы. Войдя в кабинет, Муся увидела за начальственным столом пожилого красавца, голову которого покрывали благородные седины, оттенявшие медный загар иконописного лица. Тонкая серо-голубая рубашка была распахнута до живота, и она с удивлением отметила поразительную для его возраста мускулатуру.

Хозяин о чем-то спросил на иврите, она покачала головой, давая понять, что не понимает.

– Так, а то гово€ришь по-русскему? – произнес он то ли с польским, то ли с украинским акцентом.

Муся радостно застрекотала:

– Да, только по-русски и говорю! Мне нужна работа, но чтобы без языка. Я могу полы мыть, вытирать пыль, пылесосить, мусор выносить, стирать. Все могу.

– Добже, – усмехнулся пожилой красавец, – але, можешь яко инше поработать, так? Ты же не старуха, так?

Муся поймала на себе оценивающий взгляд хозяина, поежилась и поправила кофточку. Седовласый спросил:

– Коли хочешь, так я тебе дам пьять тыщач у неделю.

У Муси вытянулось лицо. Она быстро посчитала в уме: пять тысяч шекелей в неделю – это двадцать в месяц! А если всей семьей выйти, то это шестьдесят тысяч. Вот это да!

– А что делать надо?

– Массаж делать, але не розумиешь?

– Розумию, розумию! У меня руки сильные – я же музыкант. Вот увидите, людям понравится, только покажите, чего и как. Я быстро научусь. Знаете, мой муж тоже может массаж делать. Он пианист, пальцы длинные и руки не слабее моих.

Хозяин рассмеялся, намекнув, что может дать адресок, но лично он с мужиками перестал работать уже давно, а Муся не унималась.

– И у мамы моей с руками все в порядке! Она хоть и пенсионерка, но еще о-го-го! Кого хочешь помассирует! Может, позвать? Она там, в коридоре сидит.

Хозяин недоверчиво посмотрел на странную женщину, напоминающую подростка, и спросил:

– Пенсионэ€рка кому нужна? Пионэ€рка нужна. Ты чего пришла?

Муся растерялась, она, кажется, все объяснила. Зазвонил телефон. Седовласый поднял трубку и помрачнел.

– А ну-ка, иди скорийще, там твоя мамка клиентов распужала. Плачет и власы на соби рве. Завтра приходь без мамы и мужа – то столкуемось.

Муся выбежала в коридор, где в кресле полулежала заплаканная Нина Антоновна с багровым лицом, свидетельствующим о приближении гипертонического криза, и вопила:

– Не прикасайтесь ко мне! Проститутки, верните дочь! Вы за это еще ответите!

Ее окружили девочки и клиенты. Кто-то протягивал стакан с водой, кто-то предлагал «тяпнуть коньячку». Заметив Мусю, она скомандовала:

– Бежим скорее, это не офис – это бордель!

Муся тщетно пыталась ее успокоить, пока добирались домой. Выслушала в подробностях и даже попыталась представить сцену, потрясшую мать. По всему было видно, что мать права и Муся чуть было не нанялась на работу в бордель. Эта мысль показалась забавной и польстила женскому самолюбию, задавленному полным отсутствием семейного секса.

«А ведь этому седому я понравилась, иначе бы не предложил, – вспоминала она раздевающий взгляд. – Пять тысяч в неделю! – не укладывалось у Муси в голове. – Собственно, за что? Может, послать Пашу на фиг и податься в бляди? А что, собственно, останавливает? Имею моральное право – с мужем секса никакого, и давно».

Муся точно помнила, что после отъезда даже намека с его стороны не было, да и до отъезда далеко не гладко все происходило. Тогда ее обижали бесконечные Пашины придирки, что, мол, она в ритм не попадает, что голова у нее забита всякой ерундой, что она вечно торопится, а однажды в момент мучительного подхода к оргазму он повел себя просто как настоящий жлоб. Зазвонил телефон, она не отреагировала, но он остановился и потянулся к трубке. Кто тогда звонил, она до сих пор не знает. Паша замер, и она тоже. Он молчал, ничего не говорил и просто слушал тишину. Положив трубку на рычаг, обрушился с претензиями, что она весь кайф обломала: «Почему остановилась? Почему прислушивалась, вместо того чтобы довести такое простое дело до конца!» Тогда она психанула и предложила ему в дальнейшем перейти на самообслуживание. Так оно и случилось. Как можно зачать ребенка в такой ситуации даже при помощи волшебной израильской медицины, было непонятно. Правда, после похода в «медицинскую кассу» ей объяснили, что борьба с бесплодием – это национальная политика, и есть такая вещь, как искусственное оплодотворение, и по результатам анализов у нее не все так безнадежно.

Тем же вечером, после неудачного дня поисков работы, она поделилась с Пашей неожиданным открытием – ее вполне могли бы принять на работу в бордель. Этот сомнительный успех, как ни странно, не обидел, а даже окрылил Мусю. Значит, она привлекательная и сексапильная! Паша смеялся, слушая рассказ возбужденных женщин. Нина Антоновна плевалась и никак не могла описать в подробностях сцену в кабинете. Паша подзуживал, настаивая на детальном описании. Он покатывался со смеху, когда старушка краснела и теряла дар речи, а глядя на жену, неожиданно отметил, что она очень похорошела за последнее время. Сейчас перед ним на кухне прыгала от плиты к столу худенькая загорелая женщина с аппетитной попкой, обтянутой рваной джинсой коротеньких шорт. Он согласился, что у того седого сутенера «глаз-алмаз». Сейчас Муську вполне можно при слабом освещении сбыть за подростка. И еще он подумал, что давненько у них с Муськой ничего не было, а тянет.

Можно сказать, что зарождение ребенка началось именно тогда – в ту ночь, после нелепой истории с массажным кабинетом. Паша и Муся с удовольствием вернулись на семейное ложе, не признаваясь друг другу, что каждый погрузился в собственные фантазии. Муся представляла себя на службе у «седого» – она делала все, что он просил, а Паша представлял себя «седым» и ему нужно было от Муси только одно – чтобы она ходила в коротеньких шортиках, заплетала в косички отросшие волосы и в постели в момент наивысшего наслаждения издавала писк вместо томного рыка. Несмотря на довольно бурный всплеск сексуальной активности, ребеночек сам по себе не зачинался. Но после солевых ванн и грязей Мертвого моря, после гормональной терапии, даже не прибегая к искусственному оплодотворению, Муся забеременела и выносила ребенка. Она родила недоношенную худенькую девочку, размером и видом напоминающую мороженую курицу. Высокий уровень израильской медицины помог выходить девочку, которую назвали Ханной.

Однажды, склоняясь над заснувшим ребенком, они вдруг вспомнили один эпизод, случившийся с ними в Италии. Сейчас, после рождения Ханны, он приобрел особенное значение. Паша и Муся даже поспорили, кто первый догадался о том, как выйти из тупика со знаком «Фермата». Паша утверждал, что именно он обратил внимание, что сбоку в церкви есть выход. Люди заходят в одну дверь, а выходят в другую. Муся утверждала, что она раньше него догадалась, что церковь сквозная, что-то вроде наземного перехода, она даже сбегала и проверила. Действительно, за церковным порогом гудел муравейник большой площади. Потом она вернулась и разыскала Пашу, который стоял как столб и смотрел на детей мокрыми от слез глазами. Как ей тогда стало плохо!

– Знаешь, о чем я тогда попросила? – шептала она Паше, склонившись над засыпающей дочкой. – «Господи», – сказала я, хотя знала, что это не по правилам. Я еврейка, имя Его называть не могу, креститься, как все вокруг, тоже, но все равно! Я даже не сказала, а провыла: «Господи! Дай мне ребенка! Все отдам за это!» Вот видишь, услышал.

Паша загадочно улыбался, вспоминая свое видение в храме – девочку с черешневыми глазами. Никто из них, ни Паша, ни Муся, теперь уже не вспоминали историю гораздо более приземленную, которая произошла совсем не так давно. Ну при чем здесь бордель? Для них и маленькой Ханночки все, конечно, началось с храма.

А насчет того, что Мусю наверху услышали, так это точно, причем дословно. Она многое отдала, начав со здоровья. После родов отказали почки. Нарушился метаболизм, она растолстела, оплыла. Донимали мигрени и высокое давление. Постоянная тревога за жизнь слабенькой Ханны превратила истеричную Мусю в неврастеничку. Постепенно сложилась навязчивая идея непременной беды, которая случится, если они не увезут Ханну из Израиля. Каждое утро, отправляя девочку в школу, она ложилась на диван и рыдала, вздрагивая от страха, что больше ее не увидит, что школьный автобус взорвут или возьмут детей в заложники. Паша тоже после каждого нового теракта собирал чемоданы, но не для того, чтобы сбежать из семьи, теперь он уже об этом не думал. Как бросишь болезненного ребенка с психопаткой матерью и бабушкой, прикованной к постели после обширного правостороннего инсульта?

Только когда Ханке исполнилось двенадцать, а бабушка уже два года как покоилась на кладбище Яркон, они снова стали подумывать об эмиграции в Канаду. Выбор пал на эту страну после североамериканских гастролей. Паша и Муся работали в оркестре камерного музыкального театра. Русскоговорящая часть израильской труппы значительно поредела после этого турне. Не потому, что музыкальная культура Канады кого-то вдохновила, – привлекали тишина и покой, низкая преступность и большой потенциал китайских учеников, значительно улучшающих материальное состояние любого преподающего музыканта. Паша, мечтая о Канаде, даже почувствовал некоторый творческий подъем и пообещал себе закончить начатую в Италии симфонию и двухчастный концерт для виолончели с оркестром. Он старался писать музыку каждый день, даже если «внутри не звучит» и тяжело идет. А шло вроде груженой телеги по ухабам. Объяснял это общей нервозностью в семье. Уйти в себя не получалось.

Нужно было решаться, Монреаль манил. Красивый город с красивым именем. Туда даже старый знакомый «французский классик» наведывается. Говорят, уже несколько раз приезжал: что и говорить – один язык, одна культура.

На этот раз им разрешили перебраться в Канаду. Незадолго до переезда Паша и Муся решили навестить родной город. Проблем с перемещениями уже не было, и, к радости всех ностальгирующих, появилась возможность вернуться в прошлое и побродить по знакомым улочкам любимых городов. Родителям хотелось показать двенадцатилетней Ханне знаменитую на весь мир Лестницу, не менее знаменитую музыкальную школу и театр. Паша знал, что многих дорогих людей он уже не встретит. Ему рассказали, что Анисов более десяти лет назад уехал в Германию, там и умер – от инфаркта. О судьбах учеников Паша знал немного, очень печальным был тот факт, что самая удивительная и одаренная ученица Лиза Целякович бросила консерваторию. Муся, узнав об этом, совсем не удивилась.

– Загуляла, значит, – сказала она Паше, – какая из нее пианистка! Только мужики на уме были.

Паша никак не прокомментировал это заявление, но в очередной раз утешился и самому себе отпустил грешок, который не то чтобы сильно мучил, так, иногда цеплял коготком, особенно теперь, когда дочь подрастала.

Все в их городе, за исключением солнца, моря и пыли, казалось изменившимся, вроде постаревшей подружки, которая искусно закрасила то, чего уже не поправить, и навела макияж поярче в тех местах, куда еще можно было смотреть. Но в целом возникало ощущение молодящейся бабенки, уже сильно изношенной, слегка пошловатой и готовой отдаться первому встречному. По разбитым мостовым ездили хорошие автомобили, а в ресторанчиках сидели хорошие девочки, оценивающе разглядывая каждого посетителя. Все продавалось и покупалось, даже их старая квартира, новый владелец которой снес, наконец, стену, перегораживающую зал, восстановив симметрию позолоченных завитушек лепнины на потолке. Теперь, после ремонта, их комната напоминала номер в шикарном отеле. В центре стояла громадная кровать, площадь которой как раз и была площадью их бывшей комнаты, а на окнах, превосходящих высоту их квартиры в Тель-Авиве, висели тяжелые бархатные шторы с массивными кистями. Было заметно, что Мусе все это очень нравится, она вертела головой и покусывала губы. Воплощение израильской мечты о зеркальном паркете из разных пород дерева, с гобеленами по стенам и золотом на дверных ручках, все это вдруг реализовалось тут, на этой когда-то провонявшей кошачьей мочой территории. Цена за квартиру была космической. Паша таких денег никогда в руках не держал. Жили они, по израильским стандартам, хорошо, но не до такой степени. Успокаивало то, что в их планы не входило приобретение недвижимости в родном городе, назад они не собирались, хотелось только вперед, в новую жизнь, в новую страну.

Остановились они у старых консерваторских знакомых. Полночи просидели на замызганной кухне, выслушивая истории из жизни коллег, укладывающиеся в одну и ту же схему: те уехали, а эти остались; у тех все есть, а эти все потеряли. Шум газовой колонки и рычание допотопного холодильника действовали гипнотически. Паша резко захотел спать, как вдруг Муська спросила о Лизе Целякович – может, знают, что с ней, хотя, конечно, откуда…

Пашину сонливость как рукой сняло, и было от чего. Хозяева возбудились и стали рассказывать, перебивая друг друга, историю, смахивающую на сказку о том, как девочка сначала превратилась в страшную ведьму, а потом в прекрасную маркизу.

Пересказ похождений Лизы в художественном исполнении Севы и Ани Шейниных напоминал жестокий романс. Тональность, безусловно, была минорной, не обходилось без придыханий и легкого завывания. Аня закатывала глаза и пускала слезу, Сева глубоко вздыхал и набирал с шумом воздух для нового куплета. Случайные диссонансы обостряли звучание. Напряжение должно было привести к драматической коде, в которой угадывался печально знаменитый марш великого поляка, как вдруг… Сева внезапно ушел в мажор, и скорбь рыдающих гобоя и флейты растворилась в летящем проигрыше аккордеона. Из приоткрытой форточки потянуло мокрым асфальтом и сиренью. Где-то на Елисейских Полях немолодой, похожий на Севу шансонье пел легкомысленную и абсолютно неправдоподобную песенку о любви. Она была о том, как произошло чудо и затоптанный в грязь цветок расцвел вновь под голубым небом Прованса. Хозяин этого цветка держит его во дворце и зорко следит за тем, чтобы никто к нему не приближался. Это восхитительное растение теперь зовется Эльза де Байе, жена французского маркиза, мецената и миллионера. Маркиз устроил ей турне по Европе, гастроли в Японии и Америке, подарил остров и построил концертный зал. Она записала несколько альбомов музыки собственного сочинения и отхватила какую-то европейскую премию.

– Так это ж наша Лизка и есть! – мощным фортиссимо прозвучали Шейнины.

Мирно дремавший хозяйский кот от неожиданности вскочил и шмыгнул под диван. Муся застыла с приоткрытым ртом, а Пашины губы растянулись в глупой улыбке.

Люди, как правило, любят немножко приукрасить чужие биографии – факты теряют свою очевидность, обрастают домыслами и небылицами. Так возникают легенды о героях и святых, так рождаются мифы и придумываются сказки, а все для того, чтобы дать человеку надежду на победу добра и справедливости. И даже если реальность его собственной жизни убеждает в обратном, то другая, выдуманная реальность сохраняет веру в разумность и гуманность мироустройства.

Но история с Лизой превзошла даже сказку о Золушке. Зря Шейнины старались, на самом деле все было гораздо интереснее. Справедливости ради надо сказать, что подобные фокусы судьба выделывает не часто и далеко не со всеми, поэтому рассказ об этом заслуживает новой части повествования.

Часть вторая

Глава 1

Профессор Лиманский, заведующий отделением алкогольной и наркотической зависимости городской психбольницы, готовился к утреннему обходу. С ночи было несколько новых поступлений из «Скорой помощи». Среди доставленных – парочка наркоманов из завсегдатаев их отделения, доброволец с почти двадцатилетним стажем алкоголизма и молодая девушка после неудачной попытки самоубийства. Ни имени, ни фамилии девушки не значилось, только рост, вес и приблизительный возраст. В милицейском протоколе было зафиксировано, что она, раздевшись донага, попыталась прыгнуть под поезд. Машинист сумел затормозить в нескольких метрах. Тело лежало на рельсах, пока не приехали милиция и «Скорая». Машинист видел, что изо рта у самоубийцы идет пена, а пульс не прощупывается. Врач на «Скорой» оказался опытным, быстро провел реанимацию. Поведение девушки было агрессивным, она бредила и не помнила, кто она такая и откуда.

Доктор прочел протокол до конца и подумал, что если бы не музыкальное образование молодого врача, то все бы закончилось для этой несчастной довольно печально. Поначалу упекли бы в изолятор, потом малость покалечили. По описанию поведения и внешнего вида она смахивала на опустившуюся потаскушку. Тело было в ссадинах и синяках, она материлась и демонстрировала всем свои распухшие и кровоточащие гениталии. Состояние ее напоминало острую алкогольную интоксикацию. Девушка утверждала, что она великая пианистка, что училась у самого Иоганна Себастьяна Баха, ей рукоплескала Вена, а Моцарт целовал руки. Она требовала отправить ее в Тель-Авив к Хлебникову и позвать Анисова к телефону. Врач «Скорой» когда-то посещал детскую музыкальную школу при консерватории и слышал эти фамилии. Девушка хоть и не была похожа на студентку консерватории, но кто знает… Он лично привез ее в больницу с предварительным диагнозом «тяжелое аффективное психическое расстройство».

Виктор Юрьевич Лиманский решил, что после обхода обязательно свяжется с этим врачом и, если диагноз подтвердится, поблагодарит за профессионализм и спасенную жизнь. Сколько таких искалеченных в «предвариловках» молодых людей он повидал на своем веку, а сколько самоубийств случалось именно после помещения в тюремный изолятор, потому что за хроническим алкоголизмом и наркотиками вовремя не был распознан маниакально-депрессивный психоз. Им можно было помочь. Сейчас Лиманский надеялся, что сумеет помочь этой уличной пианистке. Болезнь, конечно, коварная, мучительная. Как на качелях. Раскачиваемый – вполне здравомыслящий человек, пока амплитуда его настроения не взлетает к небесам от запредельного счастья и не падает в пропасть абсолютной безнадеги. И так всю жизнь. А если момент упущен, то аттракцион становится еще опаснее. Финал – срыв. Хорошо, если подстраховали, а если нет – вылетишь к черту и разобьешься в лепешку.

«Что же пианисточку нашу так качнуло? – думал доктор. – Наследственность тут, конечно, большую роль играет. Если родители живы, надо бы выяснить, как там, в роду, насчет хронического алкоголизма и попыток самоубийства. А толкнуть качели, собственно, могло что угодно – и радость, и горе, даже, например, огорчение оттого, что на концерте не по тем клавишам сыграла. Дальше, как по нотам, – депрессия, жить не хочется, а надо куда-то идти, что-то делать, но не можешь. И спать не можешь, и есть. Все тело – боль. Внутри пусто. Алкоголь и наркотики облегчают, а после них еще хуже, как вдруг, опа, – полетели вверх. А там, тут как тут, «манечка» приехала. Головку напекло, уже ты и Моцарт с Пушкиным вместе, и Наполеон с Бонапартом, и на Землю тебя не зря спустили, а с миссией особой. И способности у тебя нечеловеческие, можешь слететь запросто этажа так с десятого или броситься поезду наперерез, чтобы остановить… Всякое бывает. Лечить девочку надо и, возможно, долго».

Она лежала привязанной к поручням больничной кровати. Грязные волосы спутались, глаза провалились. Медсестра доложила, что больная, когда приходит в себя, издает странные звуки. Хочет, чтобы все слышали, как она играет концерт для рояля с оркестром. Надо бы ее выключить, уже голова болит от ее «музыки», больные жалуются. Доктор наклонился над пациенткой и получил в лицо плевок. Девушка дико захохотала и матерно выругалась. Виктор Юрьевич достал носовой платок, который с этой целью держал всегда под рукой, и спокойно вытер лоб.

– А теперь, солистка, скажи, как тебя зовут, хочу познакомиться со знаменитостью.

– А то ты не знаешь, – огрызнулась больная и отвернула лицо к стене.

– Представь, нет. Может, ты Юдина или Гинзбург, а может, передо мной сам Рихтер, а я и не признал.

– Ты что, дурак? Рихтер – мужик, а те две уже на том свете играют. Я их учила, учила, а они взяли и померли. Обе так себе, троечницы. Я лучше. Никто так Баха не играет, как я и Гленн Гульд. Слышал такого? А я вот слышала. Пластинка есть такая. Он там сыграл и говорит – только Лиза Целякович так может, больше никто, ясно.

Доктору действительно стало ясно, что девушка, что называется, «в теме». Зовут ее, значит, Лиза, фамилия Целякович, а вот кто такой этот Гульд, доктор Лиманский не имел понятия, но решил фамилию запомнить и спросить врача «Скорой», что он об этом знает.

– А скажи мне, Лиза, где ты живешь? Есть ли у тебя родители, муж, друзья?

– Нет и не надо. Сирота я, понятно? Кому какое дело… А ты чего выспрашиваешь? Руки развяжи! Слышишь, урод! Больно, играть не могу.

Лиманский посмотрел на привязанные бинтами запястья, на багровые, обветренные ладони с грязными ногтями. Тяжело было представить, что эти руки когда-либо касались клавиш, но доктор и не такое повидал за тридцать лет работы в психиатрии.

– Значит, сирота. А кто такой… – доктор посмотрел в записи, – Анисов? Ты нас очень просила позвать его к телефону.

– А х… его знает, – все больше раздражалась Лиза. – Ты что, не слышал? Отвяжи, тебе говорю.

– Я отвяжу, если будешь со мной нормально разговаривать и отвечать на вопросы. Вопрос второй: кто такой Хлебников?

Тут доктору опять пришлось вынуть носовой платок. Девушка попыталась плюнуть, но не смогла собрать слюну. Она выгнулась, стараясь высвободить руки.

– Если тронете его, я вас всех поубиваю. Понятно? Только попробуйте! Он ни в чем не виноват, слышите! Я сама ему в штаны полезла. Не насиловал он меня, пальцем не трогал. Я люблю его, смерть как люблю! Он мой учитель, это понятно? Он ждет меня и скоро заберет в Израиль. Он каждый день мне звонит, спрашивает, плачет, скучает сильно. А недавно приехал на дочку нашу посмотреть. Я не показала, он обиделся и в поезд сел, а я бежала, догнать хотела…

– Итак, – записал Лиманский, – попытка самоубийства на почве несчастной любви. Так, значит, и дочка имеется.

– А девочку твою как зовут? – спросил он затихшую Лизу.

– Анна.

– Красивое имя. А сколько же ей лет?

– Нисколько. Вчера родилась.

Доктор поставил отметку в больничной карте: «консультация гинеколога», но и так было понятно, что если роды и имели место, то не вчера и не месяц назад. Живот больной чуть ли не прирос к позвоночнику, а грудь едва выступала над торчащими ребрами. Сильное истощение, отметил в бумагах доктор, и с пометкой «срочно!» назначил осмотр терапевта.

– Дорогая Лиза, – возобновил он допрос, – а с кем сейчас твоя дочка? Где вы живете?

– В Тель-Авиве. И дочка моя там, – уверенно ответила Лиза.

– А кто за ней смотрит?

Лиза вроде как задумалась, но с облегчением выдохнула.

– Так Муся же. Муся с ней нянчится.

– А кто такая Муся?

– Ты что, не понимаешь? Жена его – Муся. Учителя моего жена. Ненавижу, сука последняя, рога ему наставляла со всем оркестром.

– И все они в Тель-Авиве?

– А где им еще быть? Сначала в Италии, а потом туда. Уже несколько лет, как уехали.

– А как же ты им дочку свою отдала?

– Какой же ты дурак! Я же сказала, что она вчера родилась, там, в Тель-Авиве. Я точно знаю, что вчера. Маленькая такая, как курочка. Даже не плакала. Сразу умереть захотела, не дали. Вы всегда мешаете. Думаете, что бога перехитрите! Он сильнее, свое возьмет.

– Я вот что думаю, Лиза, – Лиманский встал и пошел к двери, – тебе надо отдыхать и спать побольше. Тебе сейчас сделают укол, а поговорим мы завтра.

Доктору, конечно, и в голову не могло прийти, что это сущая правда – рассказ про девочку, которая родилась вчера в Израиле. Назовут ее, действительно, Анной, а на еврейский манер с гортанным согласным в начале это имя будет звучать как Ханна, и виду она будет цыплячьего. И врачи много раз будут вытягивать ее с того света в надежде, что она еще какое-то время задержится на этом. Но вот откуда обо всем этом знала Лиза, вот в чем вопрос…

Между тем у доктора Лиманского тоже возникли вопросы к своему коллеге, доктору «Скорой помощи». Он набрал записанный на клочке бумаги номер и попросил к телефону Алексея. Ему ответили молодым женским голосом, что Алексей спит, но когда узнали, кто звонит, попросили подождать, видимо, он просил разбудить.

– Я слушаю, – охрипши спросонья, ответил Алексей. – Это вы, Виктор Юрьевич?

– Я, простите за беспокойство, может, в другое время…

– Нет, что вы. Ну как она?

– Спасибо вам, теперь уже в безопасности. То есть, конечно, положение серьезное, но это, безусловно, наш случай. Посмотрим через пару дней, когда промоем и алкоголь окончательно выйдет, но, думаю, вы правы. Маниакальный психоз с бредом величия, нарушение логического мышления, агрессия, сексуальная расторможенность. Будем наблюдать. Возраст соответствующий – ей примерно около двадцати. А вы вот мне расскажите, кто эти люди, по-вашему. Я, разумеется, не про Баха с Моцартом. Кстати, зовут ее Лиза Целякович, может, слышали? Нет? Ну я так и думал, до знаменитости ей далеко, а вот Глен Гульд кто такой? Пианист, говорите, а где живет? Умер? Понятно. Так. С Хлебниковым все ясно – это учитель, в которого она, скорее всего, влюбилась, а Анисов? Что вы говорите? Профессор консерватории! И вы его знаете? А как бы нам с ним связаться? Пока это единственный человек, который может нам что-то рассказать. Про родственников ничего не ясно, утверждает, что сирота, но вы же сами понимаете…

Буквально через час в кабинет доктора Лиманского зашла пожилая пара, слегка комичная внешне, но с такой драматической экспрессией в лицах и жестах, что первым делом доктор протянул им стакан воды. Грузный старик, опираясь на палку, опустился на стоящий у двери стул, а сухонькая старушка присела на край кушетки, непрерывно тряся головой. Они представились – это был профессор Анисов и его жена Юлия Изольдовна.

«Уж не родственники ли они нашей музыкантши, – подумал Виктор Юрьевич, – иначе, чего бы так убивались?» Но вскоре эта гипотеза отпала сама собой. Профессор Анисов рассказал, что в последний раз он пытался разузнать что-либо о Лизе у ее двоюродного дяди примерно полгода назад. Тот рассказал, что Лиза сначала ушла из дому, а потом объявилась и потребовала деньги за рояль, который сама заставила их продать. Она жила с каким-то приемщиком стеклотары и работала посудомойкой в ресторане. Дядя жаловался, что с ней невозможно жить под одной крышей, что стали просто бояться за детей, за добро свое. Все пропадало – вещи, деньги. Она грозилась всех поубивать.

– А ведь вы поймите, – в возбуждении Анисов стал ходить по кабинету, размахивая палкой, – она была невероятно одарена всем, что может человеку дать природа. Талант, ум, красота. Какой у нее был звук! А техника, и это в шестнадцать, а чутье какое, какая память! Вы знаете, я думаю, если бы она не осиротела, то не случилось бы этой беды. Мать ее умерла, когда ей и семнадцати не было, а дядя… Что дядя? Обыкновенный обыватель.

– Вы меня простите, – перебил профессора Лиманский, – знаете ли вы что-нибудь о ее любовной связи с человеком по имени Хлебников. Он, кажется, был ее учителем. Рожала ли она от него?

Профессор чуть было не сел мимо стула.

– Это вы о ком? О Паше Хлебникове? Какая связь, он уехал давно… Он ей в отцы годился. Кого она могла родить от него, ей еще шестнадцати не было, но она год у меня на глазах училась в консерватории, потом бросила учебу после смерти матери. В ней что-то сломалось, это точно, но чтобы с Пашей связь – это абсурд! Потом, он ведь был женат, у него жена Муся, виолончелистка хорошая.

– Точно, Муся, – сказал почему-то Лиманский, – ну а дети у этого Паши есть?

Юлия Изольдовна решила прийти на помощь мужу.

– Нет, у Пашеньки с Мусей не получалось, может, наконец, кто и родился, но мы не знаем. Связь с ними потеряли. Ребята в Израиле все из города в город переезжали, а потом сказали, что в Канаду поедут.

Юлия Изольдовна, правда, забыла уточнить, что они сами тоже сменили адрес. Обменяли старую трехкомнатную «сталинку» на хрущевскую «распашонку» c доплатой, и подумывали теперь, как уехать к детям, сбежавшим год назад в Западный Берлин. Анисов ушел на пенсию, когда кафедру отобрали, а Юлия Изольдовна как работала в балетной школе аккомпаниатором, так и собиралась до конца дней «играть в ногу», если в Германию не выпустят. Даже если бы Паша захотел сообщить им о рождении дочки, то весть дошла бы до них не скоро.

Лиманский приготовился записывать и задал следующий вопрос.

– Значит, учитель, как вы полагаете, не мог стать причиной попытки самоубийства?

– Ну что вы, – опять загудел Анисов, – больше двух лет прошло, с чего бы она вдруг под поезд бросалась. Но то, что после его отъезда она к музыке охладела, это уж точно. Невероятно, этому я до сих пор не могу поверить. Я столько талантливых ребят видел! Да, не все стали выдающимися исполнителями, но Лиза была уникальна, и так вот бросить, опуститься… Скажите почему? В чем причина?

– Думаю, это болезнь, – сказал доктор и увидел, что у старушки намокли глаза и задрожали губы.

– Вы хотите сказать, что Лизочка сумасшедшая, что это навсегда? – испуганно пробормотала она.

Лиманский хотел бы успокоить этих милых людей, но давать оптимистические прогнозы было рановато.

– Вы понимаете, должно пройти время, мы будем наблюдать, лечить. Если это то, о чем я думаю, то, поверьте, для психиатрии это как насморк. Будет она еще и на рояле играть, и жить и радоваться, даже знаменитостью стать может с большой вероятностью. Кстати, очень распространенный среди творческих личностей диагноз. Так что будем ждать. Но очень важно то, как и где она будет жить после выхода из клиники. Ей нужны забота и любовь, терпение и помощь. Она должна вернуться в здоровую, нормальную среду. Жить осторожно, разумно и заниматься тем, что любит. И будет тогда ваша Лиза ничуть не хуже прежней. Но это все при условии, что она признает в себе болезнь, будет принимать лекарства и с алкоголем в больших дозах завяжет навсегда. Тогда удержится.

– То есть надежда есть, – Анисов навис над доктором и заглянул в глаза, как в окошко, надеясь разглядеть среди нависших туч солнечную прогалину.

– Определенно, если мы имеем дело с так называемой болезнью настроения, а не сознания. Посмотрим, сейчас не могу сказать точнее. Но останется она у нас недели на три, может, больше. Вопрос, что дальше.

– А дальше, – твердо и уверенно ответил профессор музыкант профессору психиатрии, – мы Лизу заберем к себе. Все, о чем вы говорили, ей обеспечим.

Жена Анисова стремительно бросилась к мужу на грудь и разрыдалась, теперь уже от счастья. Она скороговоркой лепетала, что давно надо было забрать, что ведь предупреждала, как только родственничков этих увидела. Из чего доктор сделал заключение, что искать больше никого не надо, формально, конечно, необходимо сообщить опекунам, но по всему видно, что те не будут настаивать на Лизином возвращении. Теперь доктору оставалось надеяться, что девочка будет поправляться и захочет вернуться в ту жизненную колею, из которой, по разным причинам, была выбита на обочину.

Вот только история с этим учителем израильским казалась ему далеко не безоблачной. Анисовы, конечно, скорее всего, не в курсе, и без греха, видимо, тут не обошлось, хорошо, если без насилия и принуждения. Говорят, он в отцы годился, а она еще ребенком была. Тем страшнее. Ясно одно, все эти годы девочка страдала. А если полюбила и была обманута, потом брошена, а потом еще и осиротела, то картина вырисовывается самая благоприятная для развития болезни. Ну ничего, поборемся. Хорошо бы, как только из острого состояния выходить станет, к музыке вернуть. У нас в актовом зале и пианино, и проигрыватель с пластинками. Разрешим ей там почаще бывать. Если она действительно так одарена, как утверждает профессор, то будем лечить творчеством. Только бы заставить ее мозг и тело почувствовать эйфорию счастья не от бутылки, а от того, что сыграть сможет, ну, например, Первый концерт Чайковского или еще что-нибудь вроде «Аппассионаты». Надо бы спросить у Алексея парочку названий, что там, у пианистов этих, высшим пилотажем считается, и слегка так, в разговоре, поддеть, мол, слабо сыграть такое. Вдруг сработает. Но все это не сейчас – потом. И Анисовым совсем не обязательно ее показывать, хоть и просят очень. Испугаются еще и передумают, а через недельку посмотрим…

Лиза вышла из больницы спустя два месяца. Ее могли выписать и раньше, но она, вначале грозившая, что убежит, убьет себя и всех вокруг, притихла, успокоилась, потом впала в апатию. Она часто сидела одна, натянув на голову капюшон или простыню, пытаясь что-то нарисовать. Недорисованные картинки бросала. На них тем или иным образом Лиза старалась изобразить лицо мужчины в солнцезащитных очках. Лиманский изучал их, отмечая появление все новых и новых деталей: весьма условного изображения крыла, стрелочек, похожих на векторы, идущих от носа к уху. Когда на последнем рисунке он заметил предмет, напоминающий пионерский горн, постарался как можно деликатнее задать вопрос, чтобы не спугнуть.

– Лиза, мне очень нравятся твои картинки, но никак не могу понять, кто на них изображен. Это музыкант? Вон у тебя труба тут…

Лиза недовольно затолкала рисунок под подушку.

– А чего ты подсматриваешь? Что ты все время выслеживаешь?

– Да нет, просто они везде валяются. Ты сама их бросаешь где попало. Интересно стало.

– Лучше бы ты его ко мне не пускал.

– Кого, Лиза?

– Этого в очках. Каждую ночь приходит и на кровать садится.

– А что хочет?

– С собой зовет. Говорит, что выведет меня отсюда, из тюрьмы вашей. У него таких, как я, целые армии, но я буду главной, потому что играю хорошо. Он – генерал, но слепой. Видишь – в очках. Вот он мне трубу золотую принес – горн. Трубить буду сигналы – «в бой» и «отбой». Я музыку одну знаю – начинается она, как будто кто говорит: «Проснись!» Ему понравилась, сказал, что буду ее солдатам играть.

– А как его зовут?

– Не помню. Он говорил, но я забыла.

– А почему с ним не пошла?

– Он страшный.

– Ты гони его, если придет, а еще лучше позови меня. Я с ним поговорю.

– Ты его не увидишь.

– Почему ты так считаешь?

– Потому что он в моей голове, и ты это знаешь. Ты же врач. Уходи, я хочу спать.

– Хорошо. А когда проснешься, хочешь, музыку послушаем?

– Не хочу. Ты мне книгу одну принеси.

– Какую?

– Не помню. Там про кота. И про него.

– Про кого, Лиза?

– Не знаю. Я устала.

Доктор Лиманский после этого разговора усомнился в правильности предыдущего диагноза и решил, что психотропные отменять рано.

«Неужели все же шизофрения? – спрашивал он самого себя. – Да нет, никогда до этого она про голоса не говорила. Никто ее никуда не звал и ничего не приказывал делать. Психоз, тяжелый психоз. И немудрено. Когда ее на путях нашли, чего только в ее крови не было – коктейль из наркотиков и алкоголя. Лошадиные дозы. Что же это за книжка такая про кота?» Доктор терялся в догадках и однажды принес ей «Кота в сапогах». Лиза пролистала, посмотрела картинки и сказала, что все равно читать разучилась, но это совсем не та книга, которую она ищет. Выяснилось, что загадочный слепой генерал ей просто часто снится. Причем она осознает, что это сон. Это меняло дело. Лекарства постепенно возвращали ее в реальность, которая, и это хорошо знал доктор из многолетнего опыта, отвратительна его пациентам, умудрившимся выскочить из нее в яркий и восхитительный мир галлюцинаций. Сейчас Лизе плохо – очень плохо. Наркотические ломки – чепуха по сравнению с болью, выламывающей тело. Как если бы тебя из теплого моря вдруг резко вытащили на берег и поволокли по острому крошеву песка, ракушек и маленьких камней. Каждая клеточка твоего организма горит и кричит от боли. Ты хочешь назад – в ласковую воду полусна, забытья и твоих чудных фантазий.

Через какое-то время Лиза вспомнила еще кое-что из той загадочной книги, в которой, кроме кота, были мужчина и женщина, до смерти любившие друг друга, чья-то отрезанная голова, одуряющий запах роз и бал у Сатаны.

На следующий день доктор принес Лизе «Мастера и Маргариту».

Лиза взяла книгу. Это был второй том двухтомника, недавно изданного. Она взяла книгу в руки и равнодушно отложила.

– Я неправильно тебе сказала. Это была не книга, а журнал. Я хочу прочесть этот журнал опять. Мне очень надо.

Доктор обрадовался, значит, он на правильном пути, и Лиза когда-то читала «Мастера» в журнальном варианте. Не важно, где и когда, важно то, что она хочет прочесть опять. Захотела читать – вот что главное.

– Лиза, похоже, это то, что ты ищешь, просто эту великую книгу наконец издали без купюр. Если хочешь, я начну тебе ее читать, а ты сама решишь – продолжать или нет.

– Пожалуйста, – ответила она с мольбой в голосе.

Доктор открыл книгу и начал читать:

– Глава первая. Никогда не разговаривайте с неизвестными…

С этого дня Лиза начала заново учиться читать в том смысле, что прочитанное постепенно обретало хоть какой-то смысл. Не сразу, начала со странички, а потом втянулась и однажды, кинувшись к Лиманскому, заговорщицки прошептала:

– Я знаю, кто он, тот, который ко мне каждую ночь приходил. Я нашла его в этой книге. Даже имя его запомнила – Абадонна! Помните? Ну тот, которого Маргарита видит в хрустальном шаре глобуса. Она спрашивает Воланда, почему Абадонна не снимает очки, а тот ей отвечает, что он слепой и ему все равно, кто победит на войне. Я даже знаю, почему он мне трубу приносил – хотел, чтобы я со всеми воевала, и с вами тоже.

Доктор, с одной стороны, порадовался, что Лиза перестала ему хамить и «тыкать», перейдя на уважительное «вы», но стойкое зависание на идее общения с вымышленным персонажем опять его огорчило.

– Лиза, давай пройдем ко мне в кабинет и поговорим, – мягко предложил Лиманский.

Она согласилась.

– Твое состояние намного улучшилось, ты чувствуешь это, ведь так? – спросил доктор.

Лиза приветливо улыбнулась и подняла на него вполне нормальные, слегка заспанные глаза.

– Дорогой доктор, я знаю, чего вы боитесь. Например, того, что этот Абадонна будет преследовать меня. Не бойтесь, он ушел. С того дня, как вы принесли мне книгу, он не появлялся.

– А был ли он, Лиза? Подумай. Его же не существует вовсе, – он миф, который великий мастер, гениальный писатель Булгаков воскресил в своем романе. Знаешь ли ты, например, что его имя происходит от древнееврейского Аваддон – так называли ангела Апокалипсиса. В переводе это означает «прекращение бытия». У него есть еще и греческое имя, не помню точно какое, но что-то вроде Аполлиона, если не ошибаюсь, что значит «губитель». Как видишь, преопасный тип. А вообще-то он падший ангел. Красивое сочетание слов, правда? Падший ангел…

– Мне не нравится.

– Не понял, что не нравится?

– Зачем Булгаков его воскресил. Воскресил – значит, дал жизнь. Вот теперь этот губитель ко всем и лезет.

– Но это лишь образ – словесный портрет. У него нет плоти, его, по сути, – нет.

– Ему эта плоть не нужна. Но вы не беспокойтесь, я его прогнала. Спасибо за книгу. Можно я пойду? Хочу дочитать. Мне вот непонятно, почему он ко мне приходил именно такой, как в книжке.

– Это очень просто – подсознательно ты носила в себе этот образ с самого первого прочтения, и тогда, когда тебе было плохо, подсознание подбросило этого страшного типа. Он ведь страшный, правда? Ночные кошмары очень ясные и осязаемые – это частое явление при остром психозе.

– Но я ведь ее никогда НЕ ЧИТАЛА!

– Не понял, ты ведь ее искала. Кота вот припомнила, а потом и другие детали.

– У нас дома журналы были, бабушка Ася их прятала. Она говорила, вырастешь – прочтешь. Но я так и не прочла, а когда мы переехали, мама все журналы выбросила. А почему я вам про кота и про голову отрезанную рассказывала, не знаю. Может, Абадонна все это мне внушил?

Доктор с тревогой посмотрел на Лизу.

– Абадонна – плод воображения, он тебе ничего не мог внушить. И, скорее всего, книгу ты читала либо пролистывала, только забыла, а подсознание…

– Да я поняла уже. Сумасшедшая, что с меня возьмешь. Но я же выздоравливаю, правда? Вы же скоро меня отсюда выпустите?

– Выпустим, но ты должна быть очень осторожна. Мы об этом поговорим при выписке, ладно? А теперь иди, читай. Уверен, что душевные метания Мастера тебе интересны. Булгаков, что называется, был в теме.

Лиза опять улыбнулась, вынула из кармана скомканный листок с очередным рисунком незваного гостя в темных очках и разорвала на мелкие кусочки.

– Пусть летит туда, откуда пришел. Трубу жалко – красивая была, золотая, но рояль лучше. Можно мне иногда на том пианино играть, что в актовом зале стоит?

– Сколько душе угодно.

Теперь Лиза все чаще проводила время в зале, то слушая музыку, то играя. Некоторые не очень тяжелые пациенты приходили туда, как на концерты, и часами слушали гаммы и упражнения. Иногда она играла что-то из старого репертуара. Когда доктор Лиманский решил, что Лизу пора выписывать, возникла неожиданная проблема. К родственникам Лиза возвращаться не хотела, а предложение Анисовых переехать к ним оставила без ответа. Старики горевали и не могли понять, почему она молчит. Доктор тоже попытался выяснить, в чем причина ее нерешительности. Ответ показался ему забавным. Лиза долго по-детски юлила, отводила глаза, стараясь уйти от расспросов, как вдруг шепотом, словно раскрывая страшную тайну, сказала:

– Они будут заставлять меня играть по шесть часов в день, вот увидите. Я не выдержу.

Доктор пообещал, что поговорит с ними, и если это единственное опасение, то Лиза может быть абсолютно спокойна, заставлять ее никто не станет. Анисовым он объяснил, как непросто им будет с Лизой, что все может опять повториться, что даже лекарства не спасут, если опять ее потянет к бутылке. Еще он добавил, что возвращение пианистки может не произойти, а может, наоборот, проявиться нечто совершенно уникальное, но в любом случае – терпение, только терпение.

Рояль в квартире Анисовых занимал полностью центральную комнату, две другие расходились от него узкими рукавами. Он напоминал кита, запертого в клетку малометражной квартиры, и было абсолютно непонятно, как он сюда попал. Единственное объяснение, приходящее в голову, – дом выстроен вокруг рояля! В самом деле если не дом, то вся жизнь крутилась возле его величественной и значительной фигуры. Эмигрировать с хозяевами рояль не мог, он был невыездной, за рубеж выпускали инструменты только отечественного производства, поэтому Анисовы решили, что, когда дело дойдет до отъезда, сначала найдут стойло для их «рабочей лошадки», а хозяйский хлев пусть забирают городские власти, не жалко. Вся родня Анисовых уже выехала. Перестройка в стране набирала обороты, но до всяких полезных вещей, вроде приватизации и продажи жилья, дело еще не дошло, приходилось как-то выкручиваться – разменивать, прописывать, съезжаться и разъезжаться. Все это их мало занимало, а вот судьба кормильца волновала не на шутку. С появлением Лизы появились надежды все обустроить. Можно было сделать ей прописку, потом обменять их квартиру на однокомнатную, но главное, оставить их вдвоем – Лизу с роялем или рояль с Лизой, не важно. Что думал по этому поводу сам старик «Бехштейн», никто не спрашивал.

Он слегка дрожал и поскрипывал от усталости почти пятидесятилетнего рабочего стажа, мечтал об отдыхе, надеясь, что с годами его хозяева угомонятся, как на тебе, появилась новая мучительница по имени Лиза. Вначале ее появление не предвещало больших неприятностей. Она иногда подходила к нему, легонько касалась тонким пальчиком клавиш, вслушивалась, улыбалась и отходила. Роялю это нравилось, ее прикосновения были приятны, и он сожалел, что они столь кратковременны. Но вдруг, через месяц легкого флирта, девушка с азартом и диким упорством набросилась на клавиатуру и застучала по ней изо всех сил. Ей далеко не все удавалось, она злилась, начинала опять и опять. Это было невыносимо. Она работала по шесть, иногда восемь часов в день. Анисов даже отказывал ученикам и занимался только с ней. Таких мук рояль еще не знал. Измочаленный, охрипший, он стонал по ночам, боясь признаться себе, что с нетерпением ждет утра, чтобы поскорее почувствовать себя причастным к чуду. И чудо произошло, даже не одно и не два – все сразу.

Лизе расхотелось умирать. Пить тоже. Конечно, доктор Лиманский долго над этим работал, но и без рояля тут не обошлось. Несколько месяцев ушло на восстановление прежней формы, был сыгран весь «Хорошо темперированный клавир» Баха, сонаты Моцарта и Бетховена. Замаячила возможность выступить на молодежном фестивале музыки в ГДР. Решили, что Лиза должна ехать со Вторым фортепьянным концертом Рахманинова. Поездка была назначена на сентябрь. Лиза подготовилась к ней в рекордные сроки.

Глава 2

Фестиваль проходил в Восточном Берлине под эгидой комсомола, доживавшего последние дни на своей исторической родине. Собственно, Германской Демократической Республике тоже оставалось недолго существовать, стена еще стояла, но уже без колючей проволоки и автоматчиков на вышках. Анисовых в поездку не брали, все педагоги остались за бортом. Так решил комсомол – только молодежь, и точка. Предполагался приезд союзных делегаций. Лозунг «Музыка стирает границы» должен был работать для всех: для армянской флейтистки из Нагорного Карабаха и азербайджанского струнного трио; для фольклорного ансамбля турок-месхетинцев и узбекского танцевального коллектива; грузинский тенор должен был петь дуэтом с абхазским сопрано. Устроители старались в рамках фестиваля продемонстрировать нерушимость дружбы между народами разваливающейся на куски Коммунистической Империи.

Немцы жаждали воссоединения и полного демонтажа стены. По Александер-плац бегали ребята с дубинками и громили витрины, они орали что-то о единстве Германии и ненависти к советским оккупантам. Разговаривать по-русски в дружественном Восточном Берлине стало небезопасно. В первый же вечер, когда рыженькая немка Габриелла, инструктор и распорядитель музыкального фестиваля, попросила не задерживаться и проходить к автобусу, который повезет делегированных музыкантов в пансионат на берегу озера, произошел неприятный инцидент. Виолончелистка из Молдавии не могла понять, куда делся ее чемодан. Она охала, бегала по перрону и громко возмущалась: «Товарищи, да что же это такое! Вот только что он тут стоял, клетчатый такой, с тесемками…» Особого сочувствия в лицах не наблюдалось, может, люди просто не понимали языка, на котором она горюет. К ней подошел плотненький дядька в фетровой шляпе пирожком и, вынув из кармана потную, волосатую лапищу, взял девушку за подбородок, сдавив щеки и вывернув губы.

– Russische Schweine, – сказал он по-немецки, а потом на ломаном русском добавил: – Нам твой ничего не надо, иди домой, русский билиять.

Виолончелистка закричала и попыталась освободиться. Подбежала Габриелла, возбужденно затараторила, грозно наступая на местного хама и тыча ему в лицо какую-то маленькую синюю книжицу. Он плюнул ей под ноги и удалился, неся впереди себя пивное брюхо. Чемодан нашелся, а девушка весь путь до пансионата рыдала и говорила, что теперь выступать не сможет. Коллеги сочувственно негодовали, и все успокоились только на месте, когда закончилось расселение по коттеджам, стоящим в уютной тени рощи, переходящей в насыпь, за которой тянулась узкая полоса пляжей. Там было полным-полно молодого народа из некогда дружественного соцлагеря. Раскрепощенные девушки, в основном немки и венгерки, ходили без верхней части купальников, возле них спокойно сидели, лежали, играли в волейбол соотечественники мужского пола. Нашим делегатам, прибывшим из Узбекистана, Азербайджана и Грузии, такое самообладание и не снилось. Они сразу облюбовали деревья за насыпью, на которых расселись с биноклями, привезенными для продажи и обмена на местных рынках. Десятикратное увеличение давало возможность рассмотреть не то что грудь, даже форму соска бесстыдных пляжниц, а главное, совершенно безнаказанно. Со стороны пляжа деревья напоминали репродукцию картины «Грачи прилетели». Периодически очередной «грач» с грохотом валился на землю, не рассчитав прочность ветвей молодой лесопосадки. Женская часть музыкального фестиваля кидала презрительные взгляды в сторону обсиженных деревьев, и в то время как западные девушки раздевались, русские, наоборот, одевались, меняя наряд за нарядом. Только Лиза, казалось, была абсолютно равнодушна к происходящему. В коттедже стояло пианино, и был установлен график репетиций. Если никто не приходил, она сразу заполняла паузу. На пляж ни разу не вышла.

Лиза должна была играть чуть ли не в последний день фестиваля, но программу изменили, так как местная знаменитость с чудовищно шипяще-шикающей непроизносимой фамилией согласился сыграть две бетховенские сонаты. Иначе как учеником самого Шнабеля его не называли. Его выступление должно было стать кульминацией музыкального праздника, но по мнению Ханса Хейнца, ведущего музыкального критика, кульминация произошла намного раньше, в момент исполнения Второго концерта Рахманинова русской пианисткой Елизаветой Целякович. Он лично поздравил Лизу и спросил, у кого она училась. Лиза открыла рот и осеклась, но уже через секунду уверенно ответила:

– Я считаю своим учителем профессора Анисова. Если бы не он, то ничего бы не было. Ни-че-го!

Критик удивленно посмотрел на девушку, которая произносит слово «ничего» так, что холодок пробегает по спине. Он откровенно разглядывал ее и сравнивал ощущения от увиденного и услышанного в зале с этим словом. Ханс, путаясь в склонениях и временах, продолжал интервью на русском. Ему хотелось узнать о ее семье, детстве, учебе. Лиза извинилась, но давать интервью отказалась. Это был первый случай в его музыковедческой практике, когда «незнамо кто» плевать хотел на хвалебную статью и фотографию в «Melodie und Rhythmus». Большие знаменитости считали за честь дать интервью его издательству. Ошеломленный Ханс не удержался от вопроса вдогонку:

– Почему?

Лиза обернулась и весело ответила:

– Вспоминать не хочется, придумайте что-нибудь. Главное, что хорошо звучало, ведь правда? Вы тоже так считаете? Я счастлива!

Но, несмотря на Лизину несговорчивость, критик в статье о фестивале полстраницы посвятил ее выступлению. Это был успех, можно было возвращаться домой с высоко задранным носом.

За пару дней до отъезда небольшая компания музыкантов в очень узком кругу, состоящем из скрипача-одессита, кишиневской виолончелистки и киевского тенора, обсуждала авантюрный план перехода в Западный Берлин. Никто не собирался туда сбегать, хотели просто прошвырнуться. Скрипач Феликс Горелик, брызжа слюной, доказывал, что это плевое дело. Ему рассказали друзья с Большого Фонтана, что знают людей, слинявших туда совсем недавно. Он показывал от руки начерченный план, который сбежавшие прислали знакомым, а те уже дали Феликсу. На рисунке, напоминающем наскальную живопись, очень условно был изображен кривой мост, колючая проволока и столбики. Столбики означали вышки с автоматчиками, на криптограмме они были перечеркнуты, что означало их полную безопасность.

– Только и всего – перепрыгнуть через каменные заграждения на мосту, а там дырка, в общем, я вас доведу, – убеждал Феликс. – А давайте еще Лизке предложим, – добавил он. – Если поймают, а там, говорят, патрули ходят, скажем, что заблудились. Типа с подружками гуляли, местечко укромное искали и вдруг – бац, туда-сюда, и за границей. Лизка девочка сообразительная, клевая девчонка, давайте ее позовем.

– Позвать можно, – соглашались тенор и виолончель, – но вот стоит ли вообще идти. Стоит ли рисковать, а вдруг какой-нибудь стрелок еще там сидит…

– Да вы с ума спятили! – подскакивал Феликс. – Это уже не граница. Все нормальные люди спокойно через специальные проходы идут. Официально. Не пускают только русских и вьетнамцев. А мы, если на патруль наткнемся, на тарабарском говорить будем. В худшем случае они нас просто вернут назад.

Лиза с удовольствием приняла предложение, у нее был номер телефона анисовских детей. Она не знала, где находится городок под названием Бад-Фраенбальд, но ей казалось, если она позвонит, они обязательно встретятся.

На следующий день ребята вышли из лагеря ни свет ни заря. Потом ехали электричкой до Берлина. Точно сверяясь с планом, перешли границу, но, перейдя, засомневались, туда ли попали. Они шли по парку. Никаких опознавательных знаков не было. Вдалеке заметили женщину с собакой. Собака была большой, а женщина маленькой. Женщина была по-спортивному одета и бежала трусцой к ним навстречу. Собака обогнала ее, приветливо завиляв хвостом. В это время проехал полицейский патруль. Он что-то брякнул на немецком, рассмеявшись, и долго еще поворачивал голову, стараясь получше рассмотреть, как вкусно целуются слипшиеся в объятьях парочки.

Лиза вскрикнула, оттолкнув Феликса, но не потому, что было уж так противно, просто в ноги уткнулось что-то мокрое. Это был собачий нос. Пес казался сконфуженным. Он виновато смотрел исподлобья, но весь его вид выражал дружелюбие и готовность к знакомству. Хозяйка наконец добежала и, улыбнувшись, заговорила с ними с извинительной интонацией, это они поняли. Феликс выдавил из себя дурацкую, неграмотно сложенную фразу на английском, которая должна была означать, что они туристы, заблудились и хотят узнать, где находятся. Это уже Западный Берлин или еще нет? Было ясно, что женщина ничего не поняла, кроме слова Берлин. Она показывала куда-то вправо, потом влево, потом спросила, говорят ли они по-английски, отчего Феликс обалдел, но Лиза спасла ситуацию и довольно бойко завершила диалог с немкой по-французски. Немка опять ничего не поняла, кроме того, что перед ней французы, которые, скорее всего, не знают, как выйти из парка. Она жестами предложила идти за ней и вывела их на дорогу, ведущую в центр города.

Как правильно сказала виолончелистка, то, что это Западный Берлин, было уже понятно по собаке, не говоря уже о хозяйке.

– А ты клево по-французски чирикаешь, откуда? – завистливо поинтересовался Феликс.

– Да так, по глупости учила, – ответила Лиза, – хотела с одним французом переписываться. Письма сочиняла, но не отсылала, адреса не знала. А если бы и знала, что с того. Крутой сильно, мировая знаменитость. Здрасьте вам, я Лиза. Кто такая? Да не помнит он ни фига. Бросила. Зато книжки читать стала, стихи. Офигенный язык! Даже не обязательно все понимать, просто слушать, как звучит, и то в кайф.

Прогулка оказалась утомительной, но чрезвычайно интересной. Каждый получил то, что хотел. Киевлянин сглатывал слюну возле каждого ресторанчика, мечтая о хорошем пиве, и, в конце концов, не удержался и потратил пару марок на сосиски и бутылку «Хайнекена».

Виолончелистка чуть не лишилась чувств, когда возле универмага «Ka De We» ее обступили девушки с флакончиками духов, тюбиками кремов и помады. Они рекламировали новую продукцию и раздавали маленькие мензурки с ароматным содержимым совершенно бесплатно. Это решило проблему подарков всей кишиневской родне. Феликса раздражали цыгане, которыми, как ему казалось, заполнены улицы. Лиза спорила с ним, убеждая, что это, скорее всего, арабы. Феликс недоумевал, откуда здесь взяться арабам, но не колеблясь шел к заветной цели. Цель была обозначена маленьким крестиком на обратной стороне листика с планом перехода германской границы. В случае провала план следовало уничтожить, дабы не выдать бывших одесситов, держащих магазинчик в американской части Берлина. Эта семейка помогала желающим зацепиться на западной стороне. Перебежчик получал мудрые советы и нужных людей для решения юридических вопросов, а потом трудился на благо семьи в их магазине, на молочной ферме и хлебном заводике, разумеется, бесплатно, пока документы не оформлены. А с другой стороны, не хочешь – не работай. Иди, сдавайся. А если ты, к примеру, не обрезан, и не мама, а папа еврей, дело усложняется. Процесс долгий, непредсказуемый. Жить как-то надо. В общем, многие им были благодарны, и пока еще никто одесских рабовладельцев не заложил. Феликс готов был на все. Возвращаться отсюда он не собирался. И паспорт он захватил, и метрику мамину. Ребят он взял для прикрытия.

Лиза просчитала его мгновенно, как только он заговорил о магазине и его хозяевах. Она промолчала и решила: как только туда дойдут, попросит созвониться с анисовским сыном.

Белла, хозяйка магазина, сверкала фарфоровой улыбкой и трясла мелкими кудряшками. Она обратилась к вошедшим на немецком, предлагая отведать вкусные булочки и фирменный йогурт. Но, присмотревшись, тут же перешла на русский. Глаз у нее был наметан. Ребята топтались в нерешительности, рассматривая роскошное разнообразие кондитерского отдела. Феликс подошел к хозяйке и что-то шепнул ей на ушко. Она нажала кнопку под прилавком, и через секунду из примыкающей двери вышел унылый господин. Его плавающий взгляд слегка зафиксировался на Лизе, но потом поплыл в сторону Феликса. Он подал знак головой и вместе с Феликсом скрылся за дверью.

Прошло около четверти часа неловкого ожидания. Виолончелистка, в целях экономии не евшая целый день, чуть ли не теряла сознание. Она жалобно спросила, сколько стоит маленькая булочка. Белла подумала и ответила, что продаст ее за полцены специально для дорогой гостьи. Полцены тоже оказалось недешево. Лиза знала, что девушка растратила все деньги, и достала кошелек. Белла очаровательно улыбнулась и предложила ребятам по стакану молока. Они замялись. «А если бесплатно?» – спросила она, хитро прищурившись. Никто не отказался. Пока пили вкусное молоко, Белла рассказывала, что давным-давно жила в Одессе, на Молдаванке, и просыпалась утром под бряцанье бидонов и крики развозчика «Коммуу молокаа?». Всегда на завтрак и ужин выпивала по стакану. И теперь пьет, только уже не с таким удовольствием. В детстве оно ничего не стоило, а теперь… Бесплатно только сыр в мышеловке. Лиза отставила стакан и спросила, сколько будет стоить звонок в город Бад-Фраенбальд.

Белла ответила, что все зависит от того, как быстро она поговорит. Если быстро, то марки три, не больше. А городок этот, собственно, – пригород Берлина. Если хочешь, звони. Давай три марки, и по рукам.

Лиза набрала номер. После двух гудков ей ответили на немецком, она растерялась, но по-русски попросила к телефону Олега.

– Олег слушает, – сказал тот же голос.

Она не ожидала такой теплой и радостной реакции. Когда Олег понял, откуда она звонит, то приказал оставаться на месте.

– Я через минут сорок, максимум час, за тобой приеду. Документы с собой?

– Нет… Я не собиралась… – мямлила Лиза.

– Что же ты так! Сходи за ними, потом возвращайся. Мы все сделаем. Старики уже оформлены, тоже скоро прибудут. Без тебя жизни не представляют, так что, подруга, бегом. Одна нога тут, другая там. Завтра в 12 буду ждать у Бэлки, ты ведь от нее звонишь? Между нами, гадина редкая, но я заплачу. Эх, что же ты так, без паспорта!

– А что я делать тут буду? – робко вставила Лиза.

– Как что? Как все – горшки мыть. Шучу. Тут хорошие музыканты на дороге не валяются или валяются. Как повезет.

Озадаченная разговором, Лиза положила трубку и посмотрела на ребят. Все были в сборе. Феликс вернулся и сиял, как медный грош.

– Он остается, – кивнул в сторону Феликса киевский тенор, – пошли, девчонки, или ты тоже? – он грозно посмотрел на Лизу. Она напряженно думала о чем-то, потом сказала:

– Пошли.

И, не попрощавшись с Феликсом, выскочила из магазина.

Возвращались они, плутая и по десять раз сверяясь с Феликсовым планом. Когда собирались перепрыгнуть через заграждения на мосту на восточную сторону, услышали окрик. Не останавливаясь, побежали, но Лиза оглянулась и увидела, как высокий немолодой мужчина, машет руками и, словно погоняя лошадь, кричит им вслед: «Ноу! Ноу!» Он вынул из кармана книжицу, возможно паспорт, и на незнакомом языке пытался втолковать безумцам, переходящим таким странным образом границу в неправильную сторону, абсурдность их поведения. Телодвижения его напоминали дикий танец, в котором свободный мир изображался прыжками, а восточный берег – решеткой, составленной с помощью пальцев, и сдавленным горлом. Лиза помахала ему рукой и сказала себе под нос: «Ну чего ты распрыгался, дурачок, не переживай. Завтра вернусь».

Она сдержала обещание. Засветло вышла из лагеря. Их еще с вчера не хватились после отвальной попойки. Опять на западной стороне встретила уже другую милую женщину с не менее милой собачкой. Сама вышла из парка, погуляла по городу и к полудню была у одесской молочницы. Олег уже ждал.

Лизина судьба опять совершила кувырок, даже, как потом выяснилось, лихое сальто. Но на этот раз Лиза приземлилась четко на ноги, с головой было все в порядке.

Старики Анисовы приехали два месяца спустя. Лиза находилась в Германии на птичьих правах, но процесс легализации был уже запущен. Рассматривался вариант фиктивного замужества, как самый быстрый. Лизе было «по барабану». Она жила, как будто только родилась на свет – радостно и возбужденно. Разучивала новую программу, аккомпанировала Олегу и Наде. Олег репетировал концерт для саксофона, а жена, меццо-сопрано, готовилась к прослушиванию в оперной компании. Попутно возникла идея поиграть на свадьбах и вечеринках. Получилось неплохо. Казалось, что у Нади, чернобровой хохлушки, в жилах течет африканская кровь. Она отлично справилась с парочкой блюзов, потом добавили несколько итальянских и немецких песен, но, конечно, гвоздем программы была «Колыбельная Клары». Когда Надя отдыхала, саксофон и клавишные накручивали такое, что публика выла от восторга. Платили поначалу не так уж много, но потом трио «Надежда», а по-немецки «Hoffnung», стало нарасхват.

Незаметно пролетали год за годом. Всем нравилась такая жизнь, кроме старика профессора. Он все настойчивей требовал прекратить размениваться по мелочам, грозился «закрыть лавочку», усадить всех за серьезный репертуар. В конце концов втайне от всех он написал французскому классику, что живет теперь в Германии, а молодая пианистка Лиза, которую тот имел удовольствие слышать, тоже рядом, вроде как дочь приемная. Так что, как говорится, будем рады принять. Еще он послал пару Лизиных фотографий и статью немецкого критика.

Француз ответил незамедлительно. Через пару недель приехал, и все повторилось. Лиза играла, француз обмирал. На колени уже не становился, постарел и здоровье не позволяло, но опять предложил Лизе уехать с ним в Париж. Он гарантировал протекцию при поступлении в консерваторию, уроки композиции, если захочет, а главное, полную финансовую поддержку. На этот раз предложение было принято. Трио «Надежда» безнадежно распалось, но никто не горевал. Лиза, наконец, вытянув счастливый билет, приняла его с благодарностью, даже не подозревая, какой редкий выигрыш ей перепал. И это касалось не только карьеры.

Глава 3

Великий маэстро был отпрыском знатного рода, корнями уходящего во времена рыцарей и трубадуров при дворе графа Раймонда, поплатившегося за свои симпатии к еретикам. Дух свободолюбия и творчества, видимо, передавался по наследству, поэтому потомки не гонялись за аристократией, и семейное древо разрасталось и крепло, подпитываясь свежей кровью на протяжении веков. Вскоре одной из его веточек станет Лиза и ее дети Поль и Анна. Их полные имена будут звучать так – Жан-Поль и Анна-Мария де Байе, де Ла Бержери де Пар. Для Лизы это произойдет так же естественно, как если бы она всю жизнь прожила среди лавандовых полей и вересковых долин Прованса, а не в грязном переулке, залитом выбросами засорившейся канализации.

Племянник великого музыканта, маркиз Этьен де Байе, был большой знаток музыки. Профессионалом, как дядя, он не стал лишь по той причине, что вовремя осознал некоторую недостаточность природных данных. Это избавило его от разочарований и заблуждений, неизбежных при неудавшейся карьере музыканта. Миллионы, доставшиеся по наследству после смерти родителей, всю жизнь занимавшихся музейным делом и антиквариатом, разделили три брата. Этьен был младшим, родился он, когда матери было под пятьдесят, а отцу перевалило за семьдесят. В двадцать он осиротел, получив двадцать миллионов своей доли и шато Золотой Пчелы. Братья не хотели связываться с постоянными проблемами по ремонту и уходу за ветхой стариной, как они называли их родовое гнездо, и выбрали смотрителем Этьена. Он не возражал. Мальчик он был домашний, серьезный и романтичный. Обожал Прованс, музыку и рос типичным гуманитарием. Не став пианистом, выучился на юриста и занимался вопросами авторского права. Одним из его клиентов стал великий родственник, по опусам которого можно было изучать теорию современной музыки. Ранние дядины композиции были написаны под влиянием импрессионистов, потом его потянуло к нововенской школе, а теперь его сочинения пестрели фольклором как Дикого Запада, так и не менее дикого Востока.

За пару лет до описываемых событий Этьен развелся со своей первой женой Венди, американкой. Она была родом из города Милуокки, а познакомились они в Париже на выставке собак. Этьен подыскивал себе четвероногого друга, но получилось так, что нашел двуногого. Они действительно поначалу долго оставались в приятельских отношениях, она уехала домой, писала ему смешные письма, звонила, он пригласил ее на Рождество в Париж. Приглядевшись, нашел ее хорошенькой, пикантной и очень естественной. Ему нравились ее простота в общении, равнодушие ко всякого рода условностям вроде дорогой одежды и ресторанов. Она могла запросто лопать хот-доги хоть по три раза на день и носить сандалии с отрезанными тесемками, если так удобнее. Роскошь ценила с практической, а не эстетической точки зрения.

Прожили они вместе три года. Детей Венди не родила, зато оставила после себя маленький зоопарк. В доме обитали две собаки, игуана, морская свинка и попугай. Семья сиамских кошек пополнилась потомством из трех котят, а черепахи расползлись по всему саду. Венди состояла в организации по защите окружающей среды и так умудрилась своими питомцами загадить дом, что Этьена тошнило. Кроме того, после появления зеленой макаки у него началась аллергия. Венди легко согласилась на развод, когда был поставлен ультиматум: муж или макака, и покинула дом с приличной суммой, достаточной для открытия частного приюта для экзотических животных.

Этьен долго не мог забыть отъезд супруги. В этот день она стояла возле дома с обезьянкой на плече. В сторону мужа не смотрела, зато подставляла своей любимице вытянутые трубочкой губы. Макака что-то искала в ее волосах. Обе кривлялись. Раньше он не замечал, до чего они похожи, а теперь поразился одинаковости мимики. У обеих глазастые маленькие мордочки, обе вертлявые и вредные.

После развода его еще долго преследовал образ женщины-макаки, и обзаводиться женой он не спешил. Этьену должно было исполниться сорок. У старших братьев подрастали внуки, а он все носился со своими хвостатыми и крылатыми питомцами. Возможно, он решил их не разгонять из-за привычки заботиться не только о себе. Так он был воспитан матерью-аристократкой.

Лизу он увидел и услышал на вечеринке, проходящей в узком кругу дядиных коллег и учеников. Это была чудесная традиция домашнего музицирования перед ответственными концертами. Удивительной красоты женские руки, казалось, стряхивали прозрачные капли звуков на клавиши и платье. Он смотрел на ее бледное лицо, морщинку между бровей, подрагивающие уголки губ. Впервые он не мог сосредоточиться на музыке. Этьен отводил глаза, опускал голову, не помогало. Безупречность мастерства молодой исполнительницы, ее очарование приводили к банальным мыслям о великой божественной загадке, именуемой искусством. Кто знает, что именно прячется за этим словом? Сейчас сама пианистка была искусством, а рассуждения о том, что искусство не есть красота тленная, а только ее воплощение, не имели никакого значения. Ему казалось, что он глохнет, что музыка останавливается и проваливается в пустоту, а зрение обостряется. Его глаза как воронки втягивали в себя мягкий овал лица девушки, ее обнаженные шею и плечи. И вот она уже на расстоянии прикосновения…

– Неужели это вернулось?! Уже не верил! Она станет моей, не важно – как. А вдруг замужем? Надо подойти? Надо успокоиться. Глубокий вдох, короткий выдох. Вперед…

Возле Лизы уже образовался маленький водоворотик восхищенных слушателей. Этьен поверх голов заметил, что она выглядит уставшей и растерянной. По всему было видно, что ей хочется поскорее закончить ритуальное общение на чужом языке, расслабиться. Он развернулся и прошел в прихожую, там лежал телефонный справочник. Пока набирал номер цветочного магазина, вспомнил, что последний раз заказывал цветы на шестнадцатилетие племянницы. Это был прекрасный букет, похожий на розовое облако. Для нее попрошу белое.

Букет доставили через двадцать минут. Он поднес ей цветы, сказал что-то комплиментарное. Лиза искренне поблагодарила и оживилась. Цветы положила на колени и потом посматривала на Этьена, как ему показалось, приветливо и с нескрываемым интересом.

«У него унылый нос, – подумала Лиза, – но веселые глаза. Даже красивые, я бы сказала, глаза. Но в целом так себе. Хотя фигура что надо. Высокий, сухой. На висках седина; скорее всего, где-то под сорок, может, старше. Улыбнулся хорошо, надо бы тоже улыбнуться в ответ. Кто он? Маэстро с ним как с близким человеком разговаривает, может, ученик или родственник. Ну почему он на меня так смотрит? Я же вижу. Нет, конечно, старается, чтобы я не заметила, но все время глазами встречаемся. Цветы классные! А ведь мне еще никто никогда цветов не дарил. Дождалась, наконец, к тридцати. Ладно, выясним, кто такой. Только бы не музыкант. Достали студентики консерваторские. Хорошо бы влюбиться, как человек. Надоело. Пора нормального мужика найти и замуж. Эх, Лиза, Лиза, и где же твоя любовь, страсть? Что случилось? Выздоровела? Ни фига. Иногда такая тоска к горлу подступает и все опять, как будто вчера, даже запах его помню. Надо же, у этого сухаря глаза, как у Паши, – зеленовато-серые, а брови черные, тяжелые, в одну линию. Ох, если бы еще он по-русски говорил. А собственно, зачем? И так будет все понятно, без разговоров». Уходя и прощаясь со всеми, она, изогнув длинную шею, по-королевски повернула голову в ту сторону, где должен был сидеть Этьен, но там его не оказалось. Ее глаза растерянно заметались по залу и мгновенно попались в западню. Этьен, казалось, прыгнул наперерез ее взгляду, чтобы поймать его и, не дай бог, не выронить. Показалось, что эта игра затеяна не случайно, для проверки произведенного впечатления. Лизе это не понравилось. Испытав чувство досады, она довольно холодно ответила на его поклон.

Не решившись подойти к Лизе в этот вечер, Этьен попросил дядю познакомить с ученицей, вызвав у того неподдельный энтузиазм. Но после недели томительного ожидания Этьену пришлось напомнить о себе. Оказалось, что Лиза не спешит знакомиться, хотя маэстро клялся, что старался ее заинтересовать, рассказывая красивые легенды их знатного рода. Он предложил Этьену «неожиданно» нагрянуть во время репетиции под предлогом чрезвычайной срочности, а потом подождать и вместе пойти выпить кофе. Дядя не сомневался, что Этьен, будучи тонким и просвещенным критиком, найдет правильные слова, для того чтобы расположить к себе русскую красавицу пианистку.

Этот спектакль вполне удался. Лиза с интересом выслушала профессиональный разбор ее исполнительских особенностей и даже согласилась с некоторой критикой. На предложение Этьена еще раз встретиться она ответила согласием. Их первое свидание, начавшееся еще до полудня поездкой в Авиньон и прогулкой по садам Rocher des Doms, а закончившееся после полуночи в уютном ресторанчике бокалом местного Сhateauneuf du-Pape, практически стало последним. Все, что происходило дальше, правильнее было бы назвать прелюдией семейной жизни, поскольку Этьен в первый же вечер сделал неожиданное признание.

– Увидев вас и влюбившись с первого взгляда, я загадал, что если вы, уходя, отыщете меня глазами, то станете моей женой. Я специально пересел и очень боялся, что этого не случится. И вот когда я увидел, что вы смотрите по сторонам, я сорвался с места и, как заяц, рванул навстречу вашему взгляду. Я хочу, чтобы вы стали моей женой.

Лиза спокойно ответила согласием, осчастливив Этьена, но удивив и разочаровав себя. О любви ее никто не спрашивал, и она тоже старалась об этом не думать. Этьен был хорош собой, умен, обаятелен. Он ей, конечно, нравился. Но она боялась, что может расколоться в постели, как радистка Кэт из «Семнадцати мгновений весны», которая во время родов кричала «Мама!», и выкрикнуть Пашино имя. Такое с ней случалось постоянно, но ее обкуренные партнеры по этому поводу не напрягались, а приемщика стеклотары тоже звали Пашка. Но ничего подобного не случилось, как не случилось особенного разочарования или потрясения. Вскоре состоялась официальная помолвка, на которую была приглашена многочисленная родня. Семейное древо в реальности напоминало гигантскую секвойю, местами экзотически дикую, местами хорошо ухоженную, но окультуренную по законам внутренней селекции. Лизин пальчик украсило старинное колечко с пчелой. Это был фамильный герб древнего рода. Она переехала в дом Этьена. Там быстро подружилась со зверьем. Даже сиамские кошки великодушно снизошли и позволяли гладить и чесать за ушком.

Свадьбу решили отпраздновать в узком кругу родственников, но за время подготовки торжества круги, как на водной глади, разрослись до невероятных размеров. Казалось, что половина Франции непременно прибудет и почтет за честь… Родовая базилика не вмещала всех прибывших, а молодые сразу после ритуальных церемоний укатили в путешествие по Европе. Этьен предлагал Лизе кругосветное путешествие, но она попросила провести медовый месяц в Италии. Он удивился тому, что ее тянуло только туда и ехать куда-либо еще ей не хотелось. Еще одной неожиданностью стало для него упорное желание Лизы найти маленький городок под Римом с каким-то невзрачным фонтаном.

Название городка она не помнила, и фонтан, видимо, не был архитектурной достопримечательностью, а на вопрос – почему это для нее так важно, обещала когда-нибудь рассказать. Они исколесили прибрежные городки, останавливаясь в них на день-два, и находили разные фонтаны. Этьен шутил, уж не ищет ли Лиза клад, замурованный ее царственными предками под струями фонтана. Она смеялась и утвердительно кивала головой. Однажды в одном из городков они вышли на небольшую площадь, и Лиза остановилась как вкопанная – впереди по ходу возвышался неказистый фонтан. Этьен с интересом посмотрел на жену. Она легонько погладила шершавые камни.

– Где копать? – съехидничал Этьен.

Лиза ничего не ответила. Подняв намокшие глаза, сказала:

– Пошли!

Больше фонтанов они не искали. Переехав в Неаполь на роскошную запущенную виллу родной тетки, приезжавшей сюда крайне редко, но отвергающей даже мысль о продаже, Этьен погрузился в сладостную нирвану любви и покоя. Лизе нравилось плескаться в теплом море, гулять под пятнистыми платанами по улице Гарибальди. Неаполь, раскинувшийся амфитеатром в бухте Тирренского моря, напоминал ей родной город, а она, покрываясь бронзовым загаром, все больше походила на итальянку. Этьен любовался ее грацией и жалел, что не родился художником. Лизе тоже было удивительно хорошо и спокойно рядом с мужем. Никогда не знавшая отца, она нашла в Этьене то, что искала: заботу и защиту. А Этьен, давно созревший для отцовства, перенес нереализованный потенциал на жену. Она засыпала у него на плече под чтение французских сказок для детей, а днем читала вслух отрывки из подобранной им литературы, он исправлял, объяснял и очень терпеливо, шаг за шагом, обучал правильно и красиво говорить. Уроки не прошли даром, и Лиза все реже комплексовала в обществе друзей-интеллектуалов и разношерстной родни, удивляясь самой себе, когда неожиданно плавно и легко складывалась фраза. Иногда даже пугалась этого, как человек, который знает, что плавать не умеет, но брошен в открытое море и вынужден барахтаться. Он плывет до тех пор, пока не вспоминает, что плавать не умеет, и в этот момент – идет камнем на дно. Труднее всего было заставить себя поверить в то, что можно заговорить на чужом языке, и это так же естественно, как водить автомобиль, играть на рояле и много всего такого, что кажется невозможным в начале обучения и что потом становится твоей второй натурой.

Языковой дискомфорт проходил, а вот душевный – нет. Живя в сказочном воплощении обывательской мечты о счастье и богатстве, она не чувствовала радости, той внезапной, острой, как толчок трамплина и полет в пустоту. Ее жизнь с Этьеном напоминала теплую ванну с мягко щекочущей тело пеной, которая вкусно пахнет хвоей и розмарином. Когда она была совсем маленькой, мама добывала дефицитный шампунь со смешным названием «Ба-Ду-Зан». Эти «бадузания» были самыми приятными моментами Лизиного детства. Можно было болтать руками и ногами, взбивая пену, и представлять, что ты Снежная королева. Шлеп – и у тебя на голове белая шапка, а в руках снежный пирог. А если вода остынет, можно добавить горяченькой и смотреть, как постепенно тают пенные острова. Вставать не хочется, но мама подгоняет: «Смотри, Лизка, заснешь, плохо будет. Утонуть можешь. Давай выходи».

Вот и сейчас Лизе казалось, что если она не выйдет отсюда, то заснет навсегда.

«Может, так и лучше, – уговаривала себя Лиза. – На кой оно надо, чтобы в постели сердце выскакивало и в глазах темнело. Муж внимателен, нежен. Дело не в нем, а в прошлом. Ну его к лешему, это прошлое, со всеми его уроками и учителями! Теперь по-другому жить надо, не напрягаясь. Может, и ребенка родить? Главное, все забыть, себя прежнюю тоже. Нет больше Лизы Целякович, немножко больной, талантливой и очень влюбчивой девочки, есть Эльза де Байе, маркиза и полная дура, если всерьез думает, что можно от себя убежать».

Бегство не состоялось. Тепличное существование в родовом имении «Золотая Пчела», мужнино обожание и семейная идиллия подействовали на Лизу странным образом. Она очень старалась поначалу быть хорошей женой. Почти перестала серьезно работать, уделяя мужу как можно больше внимания. Могла днями не подходить к роялю, который был куплен ей в подарок и почему-то вызывал неприязнь, схожую с той, которою она испытывала к подарку Алексея Петровича. Но этот инструмент был безупречен. Возможно, ее как раз и раздражало абсолютное совершенство. Рояль показался ей чужим, холодным и надменным. Но, как говорится, дареному коню… Лиза спрашивала себя, а хочется ли ей чего-нибудь, и ватная пустота, наполняющая ее, не проходила даже при мысли о ребенке. Она соглашалась, что так надо, что этого хочет Этьен больше всего на свете, что врачи не видят опасности в ее болезни. Нужно только на время беременности и кормления прекратить прием лекарств, быть под контролем врачей, и она вполне может стать счастливой матерью. Все было правильно, кроме того, что внутри себя она никак не могла найти отзвук на младенческий лепет, розовую мягкость и молочный запах маленького тела. Все, что принято называть материнским инстинктом, казалось, отсутствовало в ней начисто.

Долгое время она уходила от разговоров на эту тему, ссылаясь, что должна окончить аспирантуру. Работа над программой остановилась. Лиза все никак не могла войти в нужную форму. Злости, что ли, не хватало, азарта? Все звучало плохо, безжизненно, вяло. Новый образ жизни, наполненный путешествиями, театрами и вечеринками, отвлекал от работы, но совершенно не увлекал. Поначалу было любопытно, потом привычно и в конце концов скучно. А вот когда поняла, что не радует удачно найденная фразировка и аппликатура, что не учащаются пульс и сердцебиение от технически отточенного пассажа, что может без этого прожить день и спокойно заснуть, испугалась. Куда это ушло? Почему обесцветилось море, не пахнет расцветший миндаль, а звуки рояля глухо ухают в басах и резко кричат в верхнем регистре? Что-то нарушилось, что? Ведь все хорошо.

Она старалась скрыть от Этьена свои страхи, но, когда дело дошло до бессонницы и внезапных провалов памяти, он заметил, что с ней что-то не так, а когда стал находить початые и пустые бутылки вина и водки, забил тревогу. Однажды она напугала его до смерти, заявив, что больше не подойдет к роялю, что ей нужен золотой горн, который когда-то не взяла у падшего ангела, а теперь согласна на все его условия. Вчера ночью этот ангел приходил, и они долго разговаривали. Это был чистый бред. Нужно было как можно быстрее показать Лизу врачам, но она упиралась и раздражалась, боясь опять оказаться в психушке. Тогда Этьен обратился к своей родственнице, которая, как ему казалось, сможет поговорить с Лизой по душам. Художница-портретистка Вероника Бишон, приходящаяся Этьену кузиной, была единственной из близких родственников, кто понимал и немного говорил по-русски. Ее предки принадлежали тоже к знатному русскому роду, который по какой-то заковыристой линии смыкался с родом де Байе чуть ли не с двенадцатого века, но прояснилась эта связь случайно, только в середине двадцатого. Мать Вероники, Александра, ребенком была вывезена родителями из России во время революции. Семья обосновалась в Париже и какое-то время была вынуждена продавать фамильные драгоценности и фарфор, чтобы выжить. Когда Александра выросла, она познакомилась с милым студентом Пьером де Байе, и во время знакомства с его родителями она расплакалась, увидев на столе во время семейного ужина кувшинчик для сливок. Оказалось, что это часть сервиза, который был распродан ее родителями, а на всех предметах – фамильный герб их дворянского рода. Родители Пьера были потрясены – они купили этот кувшинчик у перекупщика за баснословные деньги только потому, что поразились схожести картинки на его пузатом боку с их родовой геральдикой. Сходство гербов оказалось не случайным. Когда-то их давние предки уже вступали в семейные союзы и владели общими землями. Неясное и давнее родство не остановило Александру и Пьера. Они поженились, в результате чего родилась дочь Вероника, которой с детства мать прививала любовь ко всему русскому, поэтому Лизу она приняла как родную. Когда на вернисаже Вероника увидела молодую парочку вновь испеченных супругов, то ей бросились в глаза перемены, произошедшие с Лизой. Как человек артистический, она отметила, что совсем недавно, во время свадьбы, от невесты шел молочно-медовый свет, а теперь его поглотила грязно-серая туча, нависшая над головой молодой жены. Она настойчиво советовала поехать к шаману, который зовет себя Йахутка, и клялась, что за один сеанс он умудрился избавить ее саму от чудовищной депрессии, алкогольной зависимости и курения. Лиза заинтересовалась и с детским нетерпением ждала встречи с чудесным Йахуткой.

Чудотворец жил в пролетарско-азиатском районе Марселя, и, когда их «Порше» припарковался у обшарпанной многоэтажки, Этьен понял, что оставлять тут машину рискованно, но допустить, что Лиза войдет в этот дом одна, он тоже не мог. Захлопнув дверцу, он обнял Лизу и повел к дому. У входа он украдкой кинул прощальный взор на любимую машину.

Йахутка оказался смешным вертлявым старикашкой с запеченным яблоком вместо лица. Узенькие щелочки глаз были как семечки. Он сразу обратился к Лизе на вполне понятном русском и попросил Этьена остаться на кухне, а еще лучше – подождать жену в машине.

– Ты, иди, сторожи тачка, а то украдут. А жену не украдут – Йахутке жена не нужен.

Лиза вошла в темную комнату с медицинской кушеткой посредине. Шаман уложил ее, накрыл сомнительной свежести одеялом и присел рядом на пол. Лежать было жестко и неудобно. Она смотрела в грязный, потрескавшийся потолок и ругала себя за то, что послушала экзальтированную Веронику. Вспомнилась больница, заболели запястья и щиколотки, словно их кто-то опять крепко стянул медицинскими ремнями. Шаман сидел на полу и молчал, потом встал, наклонился над Лизой и принялся обнюхивать. Она дернулась, когда, добравшись до паха, он шумно втянул в себя воздух. Захотелось в ту же минуту вскочить и убежать, но Йахутка прижал ее к кушетке, приказал закрыть глаза и положил на них тяжелые камешки.

Все, что происходило дальше, Лиза только слышала, а то, что видела, уже происходило за пределами реальности. Из его корявых объяснений она поняла, что он отправит ее «высоко летать – далеко смотреть». Туда, откуда она «на земля пришел». Там ее встретит «сестра-душа» и разговаривать с ней будет. Лиза «спросит, что хочет, а сестра-душа, что хочет, ответит».

После шаманского вступительного слова, которое рассмешило Лизу, появился странный звук, похожий на тот, что издают металлические шарики, когда их раскручивают на ладони. Звук менял высоту, а шаман спрашивал у Лизы, какие цвета она видит. Она действительно видела, как растекается перед внутренним взором радужная река. Когда появился небесно-голубой цвет, то звук перестал меняться и дальше зудел не громче комара.

– Твоя – не с земли пришел, твоя – с неба упал.

Йахутка попросил Лизу вспомнить что-нибудь самое раннее из детства и сказать, сколько ей лет в этом воспоминании.

Мысли метались и прыгали как блохи, ничего четкого не вырисовывалось – музыкальную школу помнила, как привезли пианино – тоже, а до этого – туман. Про пианино она ему и рассказала, посчитав, что было ей тогда лет пять.

– Готовься! – произнес он грозно. – Йахутка считать будет: пять, четыре, три… а твоя будет маленький становиться, как пальчик. К мамке в животик пойдешь.

Лиза прыснула, но заметила, что кушетка уже не кажется такой жесткой. Она слышала, как считает шаман, и с каждым счетом тело ее теряло вес. Досчитав до единицы, он замолчал и усилил гудяще-звенящий звук голубого света. Лиза уже не чувствовала опоры под спиной, она колыхалась в воде бескрайнего океана. Сознание сопротивлялось – Лиза пыталась нащупать кушетку, но не могла, тогда она начала судорожно придумывать невероятные объяснения, вплоть до сложной технической конструкции: кушетка вовсе не кушетка, а заполненная водой емкость, с автоматически раздвигающейся крышкой. Между тем шаман объяснял, что она стала меньше самой маленькой рыбки и плавает в матке, а скоро превратится в ничто – ноль, тогда он начнет считать вперед, а Лиза полетит наверх – высоко-высоко, где нет ничего, но «ничего» увидеть невозможно, значит, она увидит знакомые картинки неба, облаков, землю с птичьего полета.

– Не бойся, – услышала она издалека, – Йахутка тебя не бросит. Твоя должен сестра-душа найди. Спроси – зачем ты жить приходил и что делать хорошо и что плохо.

Лиза перестала сопротивляться. Она торопила полет, зная, что он будет еще головокружительнее, чем плавание. Она ничего не боялась и скомандовала шаману: «Ну же, вперед!» – и в это же мгновение оторвалась от кушетки, прикованной к земле могучей силой, способной удерживать материю, но не способной помешать полету души.

– Я вижу! – охнула Лиза. – Сколько их – людей, тонких и прозрачных, как папиросная бумага, они колышутся и светятся. Как я узнаю себя? Это невозможно!

– Ищи давай, – шептал шаман, – сестра-душа рядом – она песня поет голубой, такой, как Йахутка делал.

Лиза сначала услышала завораживающий звук Йахуткиных шариков, а потом увидела, как от сонма прозрачных теней отлетела одна – бледно-голубая. Она приближалась и казалась Лизе абсолютно не похожей на нее саму, но очень симпатичной. Тень напоминала девочку-подростка. В ней было что-то стрекозиное – большие глаза, удлиненно гибкое туловище и стремительность движений. Подлетев, она широко улыбнулась, а потом, перехватив Лизины вытянутые руки крест-накрест и упершись коленками в коленки, раскрутила ее «каруселькой». Она все время смеялась, закидывая голову, а смех ее был звонкий и чистый. Сквозь него Лиза едва различила Йахуткин голос.

– Сестра нашел? Говори давай, а то плохо будет!

Лизино сердце бешено колотилось от радости, как в недавнем детстве, когда неожиданно налетало желание шалить – бросаться подушками, носиться из комнаты в комнату, скакать на одной ноге и прыгать с разбегу на диван. Смех и озорная мордашка души-подростка были заразительны. Лиза громко захохотала.

– Спрашивай твоя, зачем пришел, – слышала она приказания шамана.

Лиза, давясь от смеха, попробовала угомонить шальную девчонку, но та поволокла ее за собой, не отвечая на Лизины вопросы.

– Она молчит и тянет куда-то, – наконец ответила Лиза шаману, – я не уверена, что это я, то есть моя душа. Мы совсем не похожи. Она совсем еще ребенок.

– Ребенок – это хорошо! Учиться будет, жить будет. Здоровый станет. Хорошо будет, – успокоился Йахутка.

Показалось, что душа-подросток подняла Лизу на высокую гору, откуда простиралась бескрайняя белая пустота, как гигантский экран в кинотеатре.

Потом Лиза заметила, что бесцветное пространство начало скатываться в трубочку, как тонкая бумага, открывая сантиметр за сантиметром яркую переводную картинку. На ней вырисовывались очертания морской бухты с белым городом, вписанным в амфитеатр террас, сбегающих к морю; бирюзовое море, сливающееся с небом на горизонте, по которому бегут облака, похожие на парусники, а под ними, рассекая волны, несутся парусники – легкие, как облака. На небесных корабликах плывут радостные Ася Марковна и Майя Эдуардовна, профессор Анисов и пьяная Валентина, а на самом красивом – улыбающаяся и счастливая мама. Под ними, на лодках, похожих на отражения облаков, стоят и сидят знакомые люди: довольный Хлебников, обнимающий потолстевшую Мусю с ребенком; веселенькие Пластилин и Соломка; поскучневшая Лилька с невменяемым композитором-песенником; доктор Лиманский, доказывающий что-то врачу «Скорой помощи»; знаменитый французский маэстро, а еще Этьен, но не один. Он держит на руках непонятно откуда взявшихся двойняшек – мальчика и девочку. Они посылают Лизе воздушные поцелуи. Лиза машет в ответ и растерянно смотрит на свою провожатую, которая раскрывает кулачок с зажатыми в нем двумя фасолинами – черной и белой. Они похожи на символ Тайцзы. Переложенные в Лизину ладошку фасолинки Инь и Ян тают, словно проникая в тело и оставляя где-то у линии жизни маленькую родинку. Когда она поворачивает голову, чтобы еще раз разглядеть хорошеньких двойняшек, любимую маму и дорогого учителя, картинка исчезает, словно гаснет экран. На ее месте вспыхивает свет и распахивается, как от порыва ветра, гигантская дверь, ведущая в пространство, лишенное всех измерений. Оно пронизано мягким свечением, в нем осязаемыми становятся дивные звуки, которые тянутся к Лизе и льнут, цепляясь за пальцы. Они поднимаются от запястий к локтям и плечам, подбираются к шее, наливаясь у горла гроздьями гармоний. Божественная музыка разливается всюду, парализуя Лизу, она не может сделать ни шагу, а сестренка-душа уже далеко убежала, только переливчатый смех доносится издалека. Жмурясь от счастья, Лиза бросается за ней, но слышит отвратительный шершаво-резкий голос шамана:

– Назад, твоя! Ойох акаары! Мать твоя, назад!

– Не хочу назад, отпусти! – плачет Лиза, ей хорошо так, как никогда не было, только грудь болит от сдерживаемых рыданий.

Она мотает головой и дрожит от напряжения, устремляясь в воронку звуков и света. Но вдруг внутри этого калейдоскопа возникает черная точка – она расползается как клякса, потом превращается в зловещее грозовое облако, напоминающее очертаниями череп. Внутри облака сверкает золотом труба, Лиза тянется к ней…

– Назад! – кричит шаман ей прямо в ухо.

Лиза на секунду глохнет и падает с высоты. Тело, распластанное на жесткой кушетке, невыносимо ноет, лицо намокло от слез.

Перепуганный Йахутка дрожащими руками снял скользкие камешки с ее глаз и без сил опустился на пол.

– Зачем твоя убегал? Жить не хочешь? А чего помирать? Куда детенышей денешь?

Лиза молча лежала, уставившись в стенку, потом, ни слова не говоря, не отвечая на Йахуткины вопросы и предостережения, вышла из дома. Она слышала его ругательства, слышала, как он говорил Этьену по телефону, что ей может стать плохо в дороге, что надо еще лежать и плакать. Лиза спустилась к машине. Ее встретили испуганные глаза мужа, она его поцеловала и прижалась, дрожа всем телом, к его груди.

Дорога домой была долгой из-за пробок и проливного дождя. Лизе становилось все хуже – она старалась сдержать подступающую, как рвота, истерику. Только дома ее прорвало. Лиза непрерывно рыдала много часов подряд, а растерянный Этьен метался в панике. Он не знал, как успокоить Лизу, и позвонил среди ночи Веронике. Та отозвалась из Тайваня и удивилась, поскольку с ней ничего подобного не было, но Йахутке можно верить – он гений.

Измотавшись, Лиза уснула. Наутро она проснулась абсолютно здоровой и счастливой. Единственное о чем она попросила: чтобы Этьен никогда не напоминал ей о шамане.

Но все, что с ней произошло по воле шамана, она запомнила на всю жизнь. Рассматривая маленькую родинку, возникшую на ладошке, она понимала, что случилось чудо и Йахутка действительно открыл ей ее собственную сущность. Оказывается, в ней живет совсем юная душа, почти ребенок, для которой мир – это бесконечный праздник, он видится ей голубым и солнечным, а самая лучшая его часть – это музыка. Этот мир был разрушен. Только ли учителя в этом вина? Наверное, нет. Все дело в ее собственной подростковой сущности, незрелой, требовательной, истеричной. А демон этот с трубой – не что иное, как страх. Тоже детский, необъяснимый и внезапный. Надо взрослеть. А что такое «взрослеть»? Уметь терпеть и прощать, а повзрослев, стать матерью. Какая же мать без терпения? Надо же, каких чудных детей мне показали! Двойняшки – похожи друг на друга и не похожи одновременно. Мальчишка в меня – черноглаз и темноволос, а девочка вся в Этьена – белокурый ангел. Спасибо тебе, Йахутка!

Через месяц Лиза забеременела. Она почти не сомневалась, что носит двойню, а когда врачи подтвердили, то безмерно обрадовалась, а уж про Этьена и говорить нечего – он летал от счастья.

Беременность протекала спокойно, неожиданно прибавились силы, вернулись звуки и запахи. Как некоторые будущие мамы готовят деткам приданое, Лиза подготовила небольшую концертную программу из детских пьес Чайковского, Шумана, Прокофьева. Ее выступление в «Эколь Нормаль» прошло с оглушительным успехом, особенно удался прокофьевский цикл. Музыкальный журнал рекламировал программу в духе американских шоу: «Выдающаяся пианистка играет детскую музыку так, как будто обращается к тому, кого носит под своим сердцем. Они вдвоем на сцене, они – дуэт, они – одно целое. Мастерство пианистки – доказательство совсем не очевидной для многих музыкантов истины, что простую музыку интерпретировать не легче, чем сложную. Именно тут раскрывается высочайший уровень музыкальной чуткости и высочайшего профессионализма. А ко всему сказанному хочется добавить, что госпожа де Байе удивительно прекрасна в нынешнем положении. Так что те, кто больше привык смотреть, чем слушать, будут тоже очень довольны».

Лиза читала отзывы, кривилась, порой посмеивалась, особенно в тех местах, где речь шла о дуэте. Только она и Этьен знали, что за роялем на самом деле сидит целое трио. Никаких признаков депрессии теперь у Лизы не было и в помине. Она понимала, что помогли ей в этом дети, которые все сильнее колотили изнутри, стараясь выскочить из нее до положенного срока. Последние два месяца Лиза пролежала в больнице, почти не вставая. Угроза преждевременных родов заставила прекратить репетиции и концерты, но Лиза совсем не сокрушалась по этому поводу. Она читала много книг по теории музыки и композиции. Увлеклась идеями исторического развития гармонии по единому принципу, рекуррентными математическими рядами, числами Фибоначчи и начала потихоньку сочинять музыку. Проиграть написанное не было возможности, но внутренний слух не подводил. Очень хотелось поскорее вернуться домой, чтобы сесть к роялю.

Наконец это случилось, и драгоценные чада мужского и женского пола, названные Полем и Анной, теперь лежали в колыбельке, придвинутой к роялю. Конечно, они были в точности такими, какими показала их душа. По всему было видно, что Анна собирается стать сероглазой блондинкой с властным характером, а Поль – жгучим брюнетом и покладистым весельчаком. У Лизы после рождения детей с лица не сходило выражение детского удивления – неужели это все мне? Эти потрясающие живые игрушки теперь мои? Она не отходила от детей и старалась все делать сама, оставляя няньке минимум обязанностей. Между кормлениями успевала и разыграться, и доучить недоделанное прежде, но все больше ее увлекало сочинительство. «Музыкальные» дети сладко спали при любой динамике звука – от едва прослушивающегося пианиссимо до громового форте.

Одуревший от радости Этьен носился по магазинам, задаривая Лизу подарками и заваливая игрушками детскую комнату. Он не сразу заметил, что повсюду валяются исписанные нотные листы, а когда подобрал и попробовал проиграть, партитуры оказались не по зубам бывшему слабенькому пианисту. Неужели это ее музыка? Наворотила-то как – ритм заковыристый, гармонии сложные! Попросить бы сыграть. Но Лиза отнекивалась, загадочно намекая на какую-то поговорку про «полработы», хорошо известную на ее родине. В общем, потом, когда закончит, конечно, сыграет.

Прослушивание первого Лизиного опуса состоялось в узком семейном кругу. Полугодовалые Поль и Анна тихо лежали в колясках, собаки – рядом на ковре, кошки развалились на диванах. Все остались довольны. Никто не скулил, не выл и не хныкал, только Этьен в конце представления прослезился. Он, как однажды его знаменитый родственник, встал перед Лизой на колено и поцеловал руку.

– Дорогая, это серьезно. Это хорошо и неожиданно. Давай, если не возражаешь, покажем дяде.

– Думаешь, это не стыдно показать? – неуверенно, но с плохо скрываемой надеждой в голосе спросила Лиза. – То есть ты считаешь, что все это не дилетантство. Конечно, мне нужен его совет, а может быть, уже пора стать его студенткой. Раньше, когда он слушал мои импровизации и предлагал взять класс композиции, сочинительство казалось дремучим, непроходимым лесом. Теперь мне что-то открылось – я нашла тропинку и вижу, что все стройно и разумно. Я сама – тот закон, по которому высаживаю этот лес. Тогда у Йах… в общем, не важно где, я увидела дивный мир, где звуки, как растения, живут вокруг.

– Ты про того шамана? – переспросил Этьен.

Лиза встала из-за рояля, подошла к заснувшим в коляске детям, поцеловала их и подняла на Этьена веселые глаза.

– Да, про того самого. Если бы он не удержал меня, я бы могла умереть. Но, как видишь, он вылечил меня капитально.

Этьен не понял, о чем говорит Лиза, и попытался уточнить, но она прервала его.

– Давай о другом…

Лиза опустилась на ковер у камина и пригласила Этьена сделать то же самое. Между ними лежал их новый питомец – лохматый сенбернар Рой, они почесывали ему спину, путаясь и встречаясь пальцами в его густой и мягкой шерсти.

Лиза смотрела на огонь. Ее глаза отражали всполохи пламени. Этьен тонул в них, поражаясь тому, как похожи они на темные вишни. Лиза что-то возбужденно говорила, и он заставил себя сосредоточиться.

– Музыка рождается где-то у горла, – провела Лиза ладонью по шее, – точнее – между ухом и горлом, потом растекается по всему телу и отрывает тебя от земли. И сразу – легкость, эйфория, счастье и несчастье одновременно. Взлетаешь и падаешь. Потом стоишь в пустоте, где нет времени, потому что наступила тишина. И понимаешь, что это смерть. Смерть – это абсолютная тишина. Но именно тишина рождает звук. Он возникает, как иголочный укол, и тянет за собой звучащий лес. Удивительное состояние. Мне кажется, – Лиза посмотрела в прозрачные сияющие глаза мужа, – мы сами, когда творим и любим, и есть то, что называем Богом. Только не смейся…

Этьен, театрально насупившись, скорчил серьезную физиономию и сразу стал похож на своего знаменитого дядьку.

– Я весь внимание, моя до-гх-огая ученица, – произнес он, картавя как маэстро.

Лиза замахала руками и захохотала.

– Да ну тебя! Весь пафос поломал.

– А ты без пафоса, попроще как-нибудь, мы в консерваториях не обучались, вернее, пробовали, но вовремя одумались…

– При чем тут консерватория? Творить – это не только искусство с его поиском звука, слова или формы. Пироги печь и крестиком вышивать – тоже творение, и строить, и вычислять, даже деньги делать. Из ничего возникает нечто – из пустоты звук, из ноля единица. Сотворение, понимаешь? Со-творение! Ты творишь вместе с НИМ! Это блаженство, а знаешь, почему блаженство? Потому, что творишь самозабвенно! То есть забывая о себе. Человек в момент творения забывает себя, но обретает ЕГО! А любовь… Вот уж где самозабвение и расстворение себя в другом! А при этом какой кайф! Пути разные, но все об одном. Человек хочет быть счастливым, а как? Да очень просто: твори и люби, отдавай себя, забудь о своем ненасытном эго. Ты замечал, как в самой малюсенькой капельке отражается солнце? Оно громадное, но помещается в ней целиком. И мы такие же отражения того, кто творит и любит.

– Девочка моя! – Этьен распластался у ног жены, продолжая играть роль сурового наставника, поверженного эрудицией юной ученицы. – Ты уж точно – мое солнышко! Как не по годам умна! Как талантлива и как красива!

Лиза опустила голову, поскучнев. Она поднялась, взяла на руки проснувшуюся Анну, хотела выйти из комнаты, но муж удержал.

– Лиза, а свою первую любовь ты помнишь? Кто он был? Ты никогда не рассказывала. Конечно, если не хочешь – не надо…

– Ну почему же, – Лиза усмехнулась, – только запомни, ни первой, ни последней не бывает. Она просто любовь. А рассказывать, собственно, нечего. Банальнейшая история…

Исповедоваться перед мужем в своем прошлом Лизе не хотелось. Ее рассказ был лаконичен и заканчивался отъездом учителя. А на вопрос мужа о том, где сейчас учитель и что делает, ответила, что не знает.

Глава 4

Кстати, и сам Паша Хлебников не мог бы ответить ясно, по крайней мере, на вторую часть вопроса. То, что географически его семья переместилась из одного полушария в другое, было понятно. Но для чего – вопрос оставался открытым.

Жизнь в Канаде резко отличалась от израильской по многим пунктам, за исключением главной составляющей – творческой самореализации.

В Израиле его карьера не сложилась, возможно, из-за принципиальной позиции не халтурить, не размениваться, а исследовать новые пути и возможности музыкального языка и формы. Это был во многом умозрительный путь, поскольку его музыку практически не исполняли. Только единожды он смог услышать свое произведение со сцены. Муся уболтала дирижера камерного оркестра, в котором они работали, разучить Пашин двухчастный концерт. Оркестр без особого энтузиазма распутывал довольно сложный полифонический клубок, но в результате концерт был сыгран достаточно бойко, без видимых, хотя скорее слышимых, огрехов, и вызвал в зале жидкие аплодисменты. Хотя многие советовали поднапрячься и записать диск, а как без этого?

В Канаде начались те же гонки по кругу, тому самому, который так осточертел в Израиле. Встречи с вежливо улыбающимися канадскими композиторами заканчивались томительным ожиданием звонков и обманутыми надеждами. Надо было зарабатывать деньги и опять вернуться к преподаванию, которое не приносило радости. Музыкальные школы тут открывали все кому не лень, были бы деньги, и ученики набирались в соответствии с этим принципом. Позиция преподавателя в консерватории требовала хорошего знания языка. А в языке, как в игре на музыкальном инструменте: научиться чижика-пыжика – это в два счета, а вот поди сыграй всеми пальчиками, да еще бегло и с настроением. Можно за всю жизнь чужой язык не осилить – тоже от многих факторов зависит: от способностей врожденных, усердия и ежедневной практики. Ситуация складывалась для Паши не лучшим образом – язык не шел, тяжело ворочаясь во рту и застревая в горле, как еда всухомятку. Оставалось одно – давать частные уроки, но опускаться на уровень репетиторства не хотелось.

Деньги улетучивались молниеносно. Неутомимый добытчик Муся, которая в Израиле работала за двоих, после рождения Ханки сдала. Ее донимали мелкие недуги и загадочные продолжительные болезни, излечить которые было невозможно по причине неопределенности диагноза. От подростковой щуплости не осталось и следа – Муся превратилась в толстуху. Что-то нарушилось в ее эндокринной системе, потянув за собой расстройство психики. В Израиле из-за частых нападений террористов она беспокоилась о дочке, тут, на далекой от палестинских смертников территории, она нашла новую почву для страхов. Ей мерещились маньяки-насильники, наркоманы-убийцы и водители-психопаты, подстерегающие пухлую, неуклюжую Ханну на каждом шагу. Когда приближалось время возвращения Ханки домой из школы, Муся бежала на балкон и, опасно перевесившись через перила, просматривала улицу. Завидев Ханку издалека, она радостно возвращалась на кухню, чтобы разогреть еду, а если случалось, что дочка хоть немного опаздывала, у Муси начиналась настоящая паника. Пашу это дико раздражало, он считал, что жена портит дочь, постоянно внушая всем вокруг, что Ханна слаба здоровьем, что она робкая и нерешительная, что за ней нужен глаз да глаз. Ему не нравилось, что Ханка вечно что-то жует и может, слушая музыку в наушниках, часами не вставать с дивана. Когда ему в итальянской церквушке привиделась дочка, то она была другой – озорной и тоненькой, а Ханка росла неповоротливой и вялой.

«Ей бы, что ли, на диету сесть и в спортзал походить, – раздражался Паша. – Ну что это, молодая девушка, а животик валиком и талии никакой! Вот у ее школьной подружки, пятнадцатилетней Илонки, фигурка отличная. Хорошая подружка: из-под юбочки узенькой ножки гладенькие торчат, майка коротенькая, пупок наружу. Смотрит лукаво, не стесняясь. Ходит порывисто, садится близко. Напомнила давно забытую историю…»

Появление Илоны в их семье произошло отчасти по инициативе Паши и с молчаливого согласия Муси. Знакомство это произошло на одной из барбекю-вечеринок, затеянной по случаю дня рождения Раисы – старой подружки по консерватории. Никто не подозревал тогда, что оно впоследствии круто изменит жизнь их семьи. Илона пришла со своим отцом – очередным, временно исполняющим обязанности мужа Раискиным сожителем, в то время как настоящий муж затерялся где-то в бескрайних просторах России, налаживая большой бизнес. Раиса по поводу его исчезновения не горевала – она была из тех, кто мужиков и судьбу хватает за яйца и держит до тех пор, пока от этого есть хоть какой-то прок. Когда-то давно Раиса сбросила на канадской земле заскорузлую шкурку советского образца и облачилась в новую, скроенную по западным лекалам. Теперь в ней с трудом можно было узнать прежнюю Райку – очкастую, прыщавую, с неправильным прикусом испорченных кариесом зубов. Раиса сияла белозубой улыбкой, щуря красивые здоровые глаза. Она почти без акцента стрекотала на английском и французском и рекомендовала всем, кто начинал обживать новое жизненное пространство, пройти процедуру «сбрасывания шкурки». По ее мнению, важно было почувствовать себя абсолютно другим человеком без привязок к прошлому – гнать воспоминания, не цепляться за прежний опыт и умения, заново учиться говорить и жить. Ей самой приходилось делать это неоднократно. Она несколько раз меняла мужей, фамилию, профессию и место жительства. Начало «больших перемен» было положено в юности, когда Раиса, томясь от скуки на музыковедческом факультете консерватории, обратилась в брачную контору, лаконично сформулировав требования к будущему мужу: «с перспективой выезда за рубеж». В результате появился разводной офтальмолог с детьми от первого брака и собственной «тяжелой» еврейской мамой. Он никак не решался переехать в Канаду, хотя там его ждала родная тетя, которая все уже организовала и устроила. Раиса, став женой немолодого доктора, быстро придала процессу ускорение, и вскоре ее новая большая семья переехала во французскую провинцию Канады. По прибытии на место выяснилось, что муж полностью профнепригоден и не желает доказывать обратное, вгрызаясь в гранит местной медицинской науки. Вместо того чтобы учить французский и сдавать экзамены, офтальмолог сел на пособие и скатился в депрессию.

Раиса без особого сожаления оставила бесперспективного мужа и, насмерть влюбившись в знойного восточного красавца – мастера женских причесок Руфата Ибрагимова, переехала с ним в англоязычную провинцию. Потом, разведясь с ним, признавалась, что ее «нюх подвел». Когда пришла первый раз к нему на стрижку, то не могла устоять, почувствовав исходящий от его тела забористый «мужской дух». Этот дух не забивался никакими одеколонами и дезодорантами. Когда Руфат, раскинув руки и расставив широко ноги, наклонялся над ней, выстригая, причесывая и укладывая, она втягивала его запах и готова была отдаться ему в этом же кресле. Позже, когда для открытия его авторского салона были взяты в банке большие кредиты, выяснилось, что далеко не все клиентки разделяют ее обонятельные восторги. Некоторые не выдерживали и, не расплатившись, уходили из парикмахерской. Руфат мылся в душе часами, менял рубашки по нескольку раз в день, но крепкий и, видимо, сильно волнующий канадских женщин мужской запах до конца не выветривался. Бизнес горел, женщины перебегали к мастерам с явно выраженной гомосексуальной ориентацией. И тогда Раису осенила догадка – вот почему так много «голубых» в этом деле. Они не пахнут мужчиной, и женщины рядом с такими абсолютно расслаблены – им плевать, что выглядят они перед ними, как черти с торчащими во все стороны волосами. А перед кем, собственно, красоваться? Другое дело, когда рядом чувствуешь самца, неуютно как-то становится, тревожно.

Руфат от неудач тихо спивался, забивая алкогольной струей свой «букет». Раиса, жалела его, но ушла. В тот момент, когда Муся и Паша переехали в Канаду, Раиса была на грани развода с четвертым по счету мужем, а Илонкин отец претендовал на звание очередной жертвы. Ей нравились в нем две вещи – готовность жениться и профессия риелтора. Он сейчас был позарез ей необходим. При разводе и разделе имущества продажа-покупка дома было делом первой важности.

Разговор на вечеринке крутился возле событий местного ресторанного шоу-бизнеса. Недавно Раискина подруга, которая, на взгляд всех присутствующих, проигрывала по всем параметрам (а как могло быть иначе?) хозяйке дома, стала знаменитостью, сев в кабриолет и уехав на нем не куда-нибудь, а в столицу бывшей родины. Ее лицо в журналах и на экране телевизора бесило Раису, и она предрекала выскочке провал, нищету и, как следствие, скорое возвращение ни с чем. Самой же Раисе уже давно надоело петь в ресторанах, но делала она это действительно хорошо. А ведь, если бы ни третий муж – вокалист, она бы так и не открыла в себе этот талант. Сейчас она подумывала: а не попробовать ли стать агентом по недвижимости?

Окинув гостей хозяйским взглядом, она заметила, что Пашка с семьей чувствуют себя неуютно. Они жмутся в уголке и, похоже, собираются уходить. Раиса сразу прощелкала ситуацию. Обычное дело – дочке скучно, и она тянет их домой. Сейчас развеселим. Она прошлась по комнатам в поисках Илонки, которая умудрялась растворяться в толпе, и, отловив ее на балконе с бокалом вина в окружении взрослых дядек, потащила в гостиную. Илонка упиралась, не понимая, чего это вдруг она должна кого-то развлекать, быть вежливой и приветливой. Она не хотела знакомиться с этим толстым чучелом, которое не отходит ни на шаг от родителей, и твердила, что, даже если они познакомятся, ничего хорошего из этого не выйдет.

– Хочешь, подарю тебе это? – и Раиса сняла с руки широкий кованый браслет.

Хлебниковы уже стояли в дверях, когда Раиса, таща за собой одетую во все черное девочку, преградила им дорогу.

– Стоп, граждане, никто никуда не уходит. Илона хочет познакомиться с Ханной и показать ей фотографии нашего путешествия на Кэйп-Кот. Правда, Илона?

– Разумеется, буду счастлива.

Она взяла Ханну за руку и потянула за собой. Ханна испуганно улыбнулась, не в силах оторвать взгляда от странной девочки, чьи черные губы растянулись в широкой улыбке, а отливающие зеленью волосы свесились на глаза. Муся что-то промямлила, что они, собственно, должны уйти, ведь у Ханны много уроков, но Паша остановил.

– Пусть отдохнет, поговорит, наконец, с кем-то своего возраста. Сколько можно одной сидеть!

Муся и Паша пошли к гостям, поблагодарив Раису, которая тут же принялась читать им лекцию, что канадские подростки отличаются от всех остальных своей доброжелательностью, а экстравагантность внешнего вида – это дань моде. Илонку, правда, трудно назвать стопроцентным канадским подростком – она в стране всего шесть лет, но уже многому научилась.

Когда они ехали домой, Ханку было не узнать – она подпрыгивала на заднем сиденье автомобиля и без умолку рассказывала об Илоне, о ее друзьях и школе. Ей хотелось перевестись туда и учиться в одном классе с этой девочкой.

– А что, неплохая идея, – ответил Паша.

Муся поджала губы и возмутилась, что значит – в другую школу? Эта за углом, а туда ездить придется.

– И пусть ездит. Школа же в нашем районе. Зато у нее там будет подруга, Ханка не будет чувствовать себя изгоем.

Ханна завизжала от радости и обхватила отца за шею, отчего он чуть не выронил руль.

– Ну ты силен, братец кролик! Хватка у тебя – дай бог! А мама все охает да ахает – слабенькая, болезная. Все с тобой в порядке. Пару килограммчиков сбросишь – и не хуже своей новой подружки будешь.

Ханна надулась, вжалась в угол и отвернулась к окну, чтобы никто не заметил ее мокрых глаз. «Опять он за свое! Всю жизнь пинает, хватит уже! Надоело», – мысленно взбунтовалась Ханна.

Сколько она себя помнила, все время старалась заслужить папино одобрение и похвалу. Самыми обидными были замечания о полноте и постоянные сравнения с другими девочками. Эти сравнения возникали где и когда угодно. Стоило ей, например, показать школьную фотографию, как он тут же тыкал пальцем в какую-нибудь худышку и ставил ее в пример Ханне. Даже если он молчал, она замечала, как на прогулках он приклеивается взглядом к хорошеньким тоненьким девочкам. Она часто плакала, но ничего не могла с собой поделать. Разные способы голодания, вплоть до отказа от школьных обедов, приводили к обморочным состояниям. Докторам не нравились ее анализы, и они предупреждали об угрозе развития диабета. На уроках физкультуры Ханна честно старалась не отставать от самых спортивных ребят, но быстро уставала и сильно потела. Вес не уменьшался, зато аппетит становился зверским. Борьба с постоянным голодом лишала ее обычных детских радостей, интереса к окружающему миру и даже сна. Характер ее портился, она ходила вечно хмурой и сонной. Всего бы этого не было, если бы не цель – стать самой лучшей и самой красивой в глазах любимого папы, ее идеала мужской привлекательности. Был еще один путь – удивить его своими талантами, поэтому она очень добросовестно и усердно занималась музыкой. Но и тут ничего не вышло. Папа все время раздражался, когда приходилось разучивать то, что задавали в музыкальной школе. Любимая его присказка была про природу, которая на дочери отдыхает. Маленькая Ханка не понимала ее значения и думала, что это вроде комплимента: отдыхает – значит, хорошо. Когда ей растолковали, она опять, как всегда, тихо рыдала в подушку, чтобы папа не заметил и не называл нюней. Желание бросить музыкальные занятия никто из родителей не встретил в штыки. Не хочешь – не надо, не тот случай. Занятия она бросила, но музыку нет – она стала ее постоянным спутником. Музыка заменила ей подруг, даже телевизор и компьютер. Ханна слушала все подряд, как иные по молодости читают все подряд, без разбору. Можно сказать, что музыка заменила ей книги тоже. В звуках было много всего – веселье и печаль, счастье и горе, а вот в словах – не всегда. В книгах надо было кому-то сочувствовать, видеть те картины, которые видел автор, а музыка рождала то, что никто бы не смог выразить, только она сама. С ней они были один на один.

Взрослея, Ханна начала понимать, что ее отец страдает в поисках утраченной музыки, и тихонько, по секрету от всех, сочиняла одну мелодию за другой, мечтая, что когда-нибудь она принесет их ему в подарок. Ханна представляла, как это будет: она вырастет и похудеет, ведь случается же, что девочки перерастают свою подростковую неуклюжесть, распустит по плечам свои роскошные волосы и сядет к роялю. Папа услышит все, что годами сочиняла и записывала его дочь, и не поверит своим ушам.

Эту картинку, как кино, она прокручивала в голове много раз и сейчас, уткнувшись носом в темное стекло автомобиля, представляла себя взрослой красавицей, и всякий раз та, воображаемая Ханна, была с красной розой в черных, как смоль, волосах. Тому было свое объяснение. Ей было лет пять, и самым любимым занятием была игра в лошадку. Она взбиралась на папины колени и подпрыгивала, радостно вереща от ожидания, что сейчас произойдет самое захватывающее дух действо – папа разведет ноги, и она свалится с «лошадки» на пол с криками: «Тпрру! Приехали!»

– Так, хорош, – через минуту охал папа и сбрасывал Ханку с колен. – Слонята на лошадках не ездят. Я устал. Сколько сегодня конфет слопала?

– Ни одной. Пожалуйста, ну покатай еще. Ну любименький мой, папунечка!

– Слонят не катаем.

– Я не слоненок, я Ханночка, покатай!

– А не пошла бы ты, Ханночка, к себе в комнату и с куколкой поиграла.

– Не хочу с куколкой – она сидит и молчит, а Ханна хочет прыгать и танцевать.

– Давай, танцуй! Нет, подожди, сейчас поставим музыку. Потрясающую музыку! Слушай – это танго Пяццолы. Чувствуешь, как музыка стонет, словно ей чего-то очень хочется.

– Конфетку?

– Почти. Я буду показывать тебе, как танцевать, а ты повторяй. Давай расплетем твои косички – у тебя ведь очень красивые волосики – черные, шелковые. Воткнем в них цветочек. Вот эту розу. Теперь ты не Ханна, а Донна Анна – моя маленькая испанка! Давай, танцуй!

Потом он рассказывал маме, как они с Ханной танцевали. Она тогда даже не обиделась, что папа, изображая Ханкин танец, топтался на месте, как медвежонок. Главное – целовал ее и гладил по волосам. Цветок Ханка спрятала под подушку, а на следующий день устроила истерику. Она не давала причесать себя, заплести косички. Она дралась, кусалась и, рыдая, требовала прицепить к волосам смятую розу. Папа разозлился и сказал, что такое чучело он любить не будет. Ее наказали, но гораздо большим наказанием стало то, что после этого папа никогда с ней не танцевал, хоть она его очень просила.

Теперь, глядя в свое отражение в темном стекле, Ханна потянула резинку и распустила свои густые, черные локоны.

– Может, у Илонки и хорошая фигура, но зато три волосины на голове, и те зеленые, а ему мои нравятся.

Идея перевода Ханны в другую школу казалась Мусе дикой.

– Еще чего! – кричала она. – Не стану я ей в этом потакать! Ты посмотри, как эта девица выглядит! – обращалась она к Паше.

– А по-моему, совсем не плохо. Ультрасовременно! У них это готикой зовется.

– Как чучело! Хочешь, чтобы твоя дочь тоже так ходила?

– Да пусть хоть так, но не с постной рожей.

– Ханку как подменили, только и слышу: «Илона то, Илона это». Я однажды к ним в комнату заглянула, когда эта чума в гости приходила, и, знаешь, чем они там занимались?

Заинтригованный Паша вопросительно посмотрел на Мусю.

– Неужели сексом?

– Идиот! Они слушали музыку, но как! Лежали в обнимку, поделив наушники, и орали от экстаза, как драные кошки. Раньше такого с Ханкой не было.

– А с тобой было. Я помню, как тебе дали послушать «роллингов» в «ушах». Что ты вытворяла, забыла? Джаггеру – делать нечего! Он так бы не смог. Успокойся и не превращайся в наседку. Растишь из нее свое подобие. Сзади уже и не разберешь, где кто.

– Опять! Совесть имей, она, как и я, – мученица!

– Жрать меньше надо.

– Какая же ты скотина!

Хлопнув дверью, Паша уходил в свою комнату и выползал, заметно оживляясь, когда Ханка приглашала Илонку заночевать. Это часто практиковалось у канадских подростков. Девочки всю ночь хихикали и шептались, а Паша не спал. Он подходил к роялю и старался поймать в себе потерянное состояние легкого парения, когда кажется, что зависаешь над землей вместе со звуком, родившимся где-то внутри, между ухом и горлом, и растекающимся по телу веселящим газом, выталкивающим к небесам. Он ненадолго взлетал, слушая внутри себя постепенно наполняющуюся невнятными звуками пустоту, как вдруг падал, сбитый, как картечью, звонким хохотом, доносящимся из дочкиной комнаты. Тихонько подкрадывался к двери и подсматривал за девочками.

Когда Илонка стала появляться в их доме, он придумал, как изловчиться, чтобы наблюдать бесконечные переодевания девочек у себя в комнате. Вынув из двери старый, якобы сломанный замок, он поставил новый, который купил на «блошином рынке». Его особенность была в скважине для ключа, но обзор все равно был недостаточным, и он мечтал о скрытой камере. Но кое-что ему все-таки удавалось рассмотреть. Когда девчонки готовились ко сну, обычно это происходило далеко за полночь в субботние и воскресные дни, Муся уходила в свою спальную и с храпом засыпала, тогда Паша немного выжидал, надевал на голое тело просторный махровый халат и приникал к маленькой дырочке – источнику его наслаждения и, как считал, вдохновения. Девчачья кровать находилась напротив двери, и последнее переодевание Илонки перед сном было сказочным действом, приводившим его в исступление. Она сбрасывала со своего кукольного тельца одежду и, перед тем как облачиться в пестренькую пижамку, обязательно разглядывала себя в зеркало и демонстрировала Ханке густоту волос на лобке, приставая с расспросами, насколько выросла ее грудь за последнюю неделю. Они, конечно же, не знали, что за ними наблюдают, но Паша иногда не был в этом уверен. Илонка, диким глазом зыркала в сторону двери и принимала такие позы, что Паша отскакивал, боясь себя выдать. После этого он к роялю возвращался редко. Состояние творческого подъема, которое должно было наступить, заканчивалось, как правило, не у рояля, а под струями душа. Потом он складывался калачиком в углу дивана, как нагадивший промокший пес, и напряженно, до слез размышлял о мучительных, опасных желаниях, преследующих его всю жизнь.

Много раз перечитывая «Лолиту», он поражался дерзости Гумберта. В Пашиной системе представлений о добре и зле Гумберт был преступник, но невольный. Паша оправдывал его и заодно себя в том, что оба стали жертвами малолетних искусительниц. После грешка с Лизой он ни разу не переступил эту опасную черту, но то, что его сексуальная природа от рождения была другой, не такой, как у миллионов нормальных мужчин, знал наверняка.

«Существует же природа гомосексуальная, – думал он. – Ну не могут эти ребята хотеть женщин – на здоровье, но я тоже не хочу, но по-другому. А может, тут дело не в природе вовсе, а в том, что первый раз это произошло как бы невзначай, в момент игры с тринадцатилетней Муськой. С тех пор в башке, как спусковой крючок, – обветренные руки в цыпках, коленки в зеленке, розовые трусики на толстой резинке и плоская грудка с острыми шишечками сосков. А если бы на месте вечного подростка оказалась классическая «гувернантка» с полным набором женских прелестей – от полной груди до широких бедер, то, может, в голове все сложилось бы иначе. Тогда, в то дремучее советское время не попадались ему глянцевые порножурналы, а жаль. Теперь-то он понимает, что это полезно для здоровья. Может, если бы картинки с арбузоподобными сиськами и задами вызывали непроизвольное семяизвержение в юности, то сейчас не пришлось бы загонять себя в угол. Надо же, – думал Паша. – Как мы похожи с Гумбертом, но он маньяк, а я себя контролирую. Лиза не в счет, она сама хотела. А если любила? Скорее – влюбилась, а это несколько другой оттенок. Хотя, может, и это неправда. Судя по рассказу Шейниных, она стала чуть ли не уличной проституткой. Жила с каким-то уродом – продавцом бутылок, музыку бросила. Такое не может произойти на пустом месте. Что ее толкнуло? Ну не одна же ночь со мной? В ней, как в закупоренной бутылке, бешеная сексуальность сидела, я только откупорил. Столько раз хотел ей написать, рассказать, что она значила для меня тогда, попросить прощения. Может, это ее как-то удержало бы, хотя – вряд ли… А теперь, что теперь? Появилась новая Ло, как у Гумберта. Была маленькая Ли-за, а теперь малютка Ило-на. А вместе, на языке, как карамелька на палочке, – Ли-Ло, Ло-Ли… Вкусный сладенький шарик лоли-поп – так его тут называют. Он бывает с разными ароматами, разных цветов – ванильный и клубничный, а мне по вкусу – зеленое яблоко. Неужели я опять испытаю это яркое, невероятное удовольствие?!»

После рождения Ханны секс между Пашей и Мусей вообще прекратился за ненадобностью. Сначала Муся болела всеми немыслимыми женскими болезнями, а потом растолстела, и Паша не мог преодолеть в себе чувство неприязни, граничащей с брезгливостью. Ее горячая, влажная потливость проступала через одежду, и, сидя рядом, он старался отодвинуться подальше. Приходилось отводить глаза от ног, покрытых паутиной фиолетовых капилляров и веточками разбухших вен, от широкой, со складками жира спины, похожей на перевязанный бечевкой батон колбасы, чтобы не обижать ее неприязнью.

«Вот если бы она удержалась в том детском размере, что была всегда, – убеждал себя Паша, – то, может, у нас еще что-то получалось бы, а так живи как знаешь – с теми, кого хочешь, – нельзя, а с теми, кого можно, – не хочешь». Но самое печальное, что все это приводит, как считал Паша, к полной творческой импотенции. Он не мог забыть, как фонтанировал идеями, как звучал и пел внутри, когда сладкое наваждение по имени Лиза вошло в его жизнь. Лучшее из того, что написал, было сделано именно тогда и еще во времена их юношеского романа с Мусей. Удивительно то, что больше никогда он не испытывал подобного, а ведь были ученицы и прехорошенькие. Сидел рядом, разглядывал, запоминал, а потом выуживал из памяти их мяконькие завитушки на шеях, детскую округлость щечек и локотков, их сладкие запахи и свои прикосновения к их бархатным ручкам, но это все помогало только в постели. Ни с одной из них он не воспарил, потому что ни одна из них не захотела увидеть в нем мужчину. Они видели перед собой лысеющего дядьку с мешками под глазами, не похожего на их сказочных принцев, занудство которого приходилось терпеть по нескольку раз в неделю. Постарел он, конечно, что говорить, но не только в этом дело. Не попадались ему среди них те самые, особенные – Гумберту привет, – и вот наконец такая появилась.

Когда эта маленькая чертовка Илона пришла в их дом, он понял, что попался. Опять что-то похожее на вдохновение заворочалось в душе. «Только бы не спугнуть. Надо удержать девочку поблизости. Интересно, что могло привлечь ее в Ханке? Они разнятся между собой как домашняя и дикая кошки. А если вдруг поссорятся? Так уже ссорились, а она опять пришла. А если предположить невероятное, что Илона тут из-за меня? Бред, конечно, но тогда ночью на кухне она устроила представление, сделав вид, что меня не замечает». Он помнил, как не спалось, как вышел и сел у кухонного стола. В это время она влетела, прошмыгнув мимо него к холодильнику. Паша оказался у нее за спиной, но не заметить его было невозможно – кухня небольшая и достаточно хорошо освещена. Выпив сок, она поставила стакан и, оттянув пижамные штанишки так, что стали видны ее маленькие ягодицы, резко хлопнула резинкой по животу и пояснице. Задрав высоко майку, почесала узкую спинку и, проделав еще пару манипуляций с распусканием и собиранием волос, прошлепала в своих тапках «банни» назад в Ханкину комнату. Тогда он, немного отдышавшись, взял стакан и прикоснулся губами к тому месту, где отпечатались ее губки. Показалось, что в коридоре кто-то прыснул со смеху. Паша чисто вымыл стакан, а наутро, подвозя девочек в школу, попросил Ханну не оставлять за собой грязной посуды. Ханка возмутилась, что не было такого, они, наоборот, вечером с Илонкой все перемыли.

– Значит, мне показалось, – сказал Паша, бросив исподлобья взгляд в лобовое зеркало, которое рикошетом послало ему в ответ озорной прищур черных, как угольки, глаз.

– Это я забыла, – прозвучал извинительно голосок Илоны, – в следующий раз не буду. Честно, я потом вспомнила, вернулась на кухню, чтобы вымыть, но его уже кто-то вымыл вместо меня.

Тогда Паша решил, что это совпадение, но такие мелкие провокации эта девочка устраивала на каждом шагу, чему он был только рад. Во всяком случае, почувствовал небольшое оживление, вернулось желание что-то делать.

За шестнадцать лет эмиграции им был закончен всего один концерт для камерного оркестра, а та замечательная тема симфонии, которую он записал в Италии, так и осталась в набросках. Эта тема родилась в поезде, увозящем его к западной границе родины после той единственной фантастической ночи. Бесчисленное количество исписанных листов и кассет звукозаписи так и не стали музыкой. По многу раз переписывал, мучился, задыхался, сетовал на отсутствие творческой среды, на элементарное невезение и невозможность завести нужные знакомства и связи. Он даже решился написать французскому классику письмо, но ответа не получил. Успокаивал себя, что оно просто не дошло. Однажды, разгребая старые записи, наткнулся на телефон маэстро, написанный рукой Анисова. Когда-то перед отъездом Анисов записал его прямо на клавире Пашиной сонаты, которую очень любил и рекомендовал показать французу. Представив, что, набрав этот номер, придется о чем-то попросить, Паша останавливался. Вряд ли этот великий музыкант помнит его, и что он, Паша Хлебников, может ему предложить? Но просто забыть о существовании этого номера телефона уже не мог. Обложившись словарями, сложил на французском речь, которую собирался озвучить по телефону. Не доверяя себе, обратился к Раиске, чтобы та поработала с произношением.

Раиса смутно помнила из курса музыкальной литературы фамилию французского гения и пообещала по своим каналам проверить – не прибавились ли к этому номеру телефона новые цифры. За столько лет это могло случиться. Вскоре Паша получил исправленный номер, за что был очень признателен Раиске и ее парижской подружке. Прошло еще несколько недель, а позвонить Паша так и не решался. Это обстоятельство возмутило Раису: она ведь так старалась – исправляла текст, просила подругу, а Паша, оказывается, просто трус. Под ее нажимом пришлось сдаться и сделать пробный звонок.

Глава 5

Лиза ездила из Прованса в Париж часто – это был последний год аспирантуры, и с маэстро они встречались по нескольку раз в месяц. На днях он вернулся из России, где побывал на Московском международном фестивале авангардной музыки. Маэстро был полон впечатлений, потрясен увиденным, а главное тем, как его принимали.

– Приезжай поскорей, – торопил он Лизу, – и не в консерваторию, а ко мне домой. А еще лучше, если ты приедешь с детьми, – я так соскучился по Анне и Полю. Знаю, что Этьен сейчас в Лондоне, но мы не будем его ждать. Когда вернется, еще раз встретимся. Я детям подарки привез, а с тобой хочу поговорить о России. Просто не могу успокоиться – ты же помнишь, как там раньше жили? Теперь все по-другому. Я туда не приезжал почти двадцать лет – какой дурак, что отказывался! Это совсем другая страна! Они не забыли меня, устроили овацию. Лизонька, приезжай, уважь старика. Захочешь – немного поработаем, ты покажешь, что сделала. Вероника тоже обещала приехать, – будет у нас «Русский бал».

Лиза объявила детям, что завтра они едут к дяде в Париж и после этого долго не могла их успокоить. Двойняшки обожали ездить к дяде в гости, зная, что их там всегда ждут сюрпризы и подарки. Далеко за полночь они еще не спали – Анна прыгала у зеркала, примеряя одежки и собирая в дорогу куклу Барби, а Поль паковал в рюкзачок электронные игрушки. Наутро Лиза не могла их добудиться, и весь путь до Парижа они посапывали у нее за спиной – на заднем сиденье автомобиля.

Ей нравилось водить машину, даже если приходилось это делать по многу часов подряд. Сейчас был как раз тот случай. Не хотелось будить детей, и она гнала по трассе без остановок.

«Хорошо, что спят, – думала она, – иначе пришлось бы останавливаться на каждом километре – поесть, попить, пописать, а потом опять – поесть, попить…»

За окном мелькали уже такие знакомые и родные картинки, которые не могли примелькаться по причине их живописности – сиреневые холмы, зеленые виноградники, голубые речушки и почти сказочные замки, как по мановению волшебника, внезапно появляющиеся то по одну, то по другую стороны дороги. При въезде в Париж она автоматически свернула на дорогу, ведущую к Девятнадцатому округу, где располагалась Paris Conservatoire, и только вопли проснувшихся детей, заметивших за окнами парк De la Villette, в котором они обожали гулять, заставили Лизу очнуться. Утихомирив детей, она свернула по направлению Шестнадцатому округу, где жил их маэстро. Его дом стоял на пересечении двух «композиторских» улиц – Rue Berlioz и Rue Pergolese, недалеко от респектабельной Аvenue Foch. Это было случайное, но знаковое совпадение. Ей пришло в голову, что после дядиной смерти, возможно, одну из улиц Парижа тоже назовут его именем. Дай бог, чтобы это случилось как можно позже, ведь уже девятый десяток пошел, и последнее время его здоровье пошаливает.

Когда Лизина «Ауди» подкатила к дому, дети пулей выскочили и понеслись к стоящему в дверях дяде.

«Неплохо выглядит», – подумала Лиза, глядя на старающегося удержаться на ногах под натиском облепивших его двойняшек дядю. Она обвела взглядом дом, сад. Тут ничего не менялось годами. Собственно, менять, как она считала, ничего и не следовало. Роскошный, легкий и светлый дом с удивительным зимним садом стоял в глубине небольшого садика. Казалось, что нет границы между деревьями, кустами и цветами вокруг дома и теми же деревьями, кустами, цветами внутри его. Прозрачные стены и потолок оранжереи растворялись среди зелени, делая границу незримой, и только растения внутри дома, выдавая свое экзотическое происхождение, устанавливали ее. Как хохолки диковинных оранжево-лиловых птиц торчали тут и там цветы бананового дерева, а перепончатые лапы пальм тянулись к сводчатому стеклянному потолку. Среди тропической зелени зимнего сада матово белел рояль, а его черный собрат занимал соседний зал. Они располагались друг с другом в относительной близости. Разделяющая их прозрачная стена отодвигалась, и тогда они напоминали черно-белый свадебный дуэт.

Дядя повел детей в кабинет, где собирался вручить им подарки, а Вероника, которая приехала раньше, бросилась к Лизе, троекратно облобызав родственницу. Из дальних странствий она привезла трофей – нового ухажера-китайца, который, как ни странно, немного говорил по-русски.

– Душа моя, – повиснув на Лизиной руке, зашептала на ломаном русском Вероника, – сколько лета, сколько зимы прошло. Скучала. Правда-правда…

– Сколько лет, сколько зим, – поправила Лиза. – А ты все молодеешь, и женихи твои тоже. А паренька как зовут? Повтори, извини, не запомнила.

– Можешь говорить ему – Ванья. Он думал, я думал – красивый русский имя дадим Хуйдзяу, чтобы русским нравилось.

– А Хуй… – и Лиза захохотала, – ой, прости меня! А имя Хуйдзяо не нравилось русским? Очень даже, вполне…

– Почему смеешься? Его папа, мама в университете русский учили. Он тоже русский понимает. Правда Ванья красивый? Совсем молодой. Любит меня сильно.

– А ты его?

– Я не люблю. Я обожаю.

Лиза захохотала, глядя на вдохновенно-блудливое лицо стареющей художницы.

– Вероника, я от тебя тащусь.

– Тащишь куда?

– Это русский сленг. Понимаешь?

– Не очень. Думаешь, мне надо поехать на родина?

– Ты считаешь Россию родиной?

– Конечно! Там есть наш дом. Дядя видел. Большой дом – как палац.

– Это уже давно не твой дом, не твой язык, не твоя родина.

– Но я там все очень люблю!

– Ты же ни разу в России не была!

– Уже поехали. Запрягай! Я правильно сказала?

Их разговор прервался приглашением к столу. Еда была заказана в русском ресторане, оттуда прибыли и официанты, которые в стилизованной одежде смотрелись как артисты ансамбля «Березка». Казалось, что они, подняв подносы над головами, сейчас поплывут, семеня ногами, по блестящему паркету, а потом, собрав грязную посуду, радостно бросятся в пляс. Дети посматривали на них с любопытством, но с еще большим любопытством они по десятому разу разбирали и собирали огромных матрешек, полученных только что в подарок. Конечно, к столу были поданы блины с красной и черной икрой, водка и разные пирожки, а на горячее – щи с кулебякой. Дети вяло ковыряли вилками в непривычных для них блюдах, зато китайский Ванья наворачивал и выпивал не хуже любого русского, а дядя, не замолкая, рассказывал об открытии новой России.

– Знаете, что поразило больше всего – изменились люди. Да как изменились! Много мыслящих и говорящих с тобой на одном языке молодых ребят. Много красивых женщин, даже слишком много. Вот-вот, правильное слово «слишком». Все в Москве чуть-чуть слишком – и хорошее, и плохое. Знаешь, что радует, – нет той хмурости и напряженности в лицах. Ты же помнишь, Лиза?

– Я в Москву ездила всего один раз в раннем детстве. Это была школьная поездка для отличников. Остались смутные воспоминания о зубчатом заборе на Красной площади и о страхе перед встречей с мертвецом в Мавзолее.

– Представь себе – он и поныне там, но к нему нет очереди. Вообще очередей нигде нет. А я помню, когда первый раз приехал в СССР, поразился длинным вереницам людей на улицах. Думал, что туристы к достопримечательностям выстраиваются, ну как у нас. Теперь действительно много туристов. Всего много – очень богатых и очень бедных, и слишком много машин. Люди стоят в огромных пробках часами, но при этом стараются покупать мощные автомобили. Что интересно: чем дороже машина, тем моложе в ней женщина. Хорошенькие – глаз не оторвать. А в ресторанах, представьте, очень вкусно кормят. Вот эти пирожки – берите-берите, я попробовал в уникальном месте. Ну что, нравятся? Догадайтесь, что внутри.

– Капуста! – выкрикнула Вероника, укусив пирожок.

– А вот и нет – соленые огурцы. Меня у Пушкина такими угощали.

– Я знаю! Нет, я знаю! – закричали наперебой двойняшки. – Мама нам читала про петуха, и кота, и рыбку. Мы тоже хотим к Пушкину в гости.

– Тишина! – скомандовала Лиза. – Дайте дяде сказать. Поэт Пушкин давно умер, а дядя сейчас нам объяснит, у какого Пушкина он был.

– Это ресторан такой напротив памятника поэту, называется «Кафе Пушкин». Вот, я даже карточку у них взял.

Лиза провела пальцем по золотому тиснению и улыбнулась твердому знаку в конце слова Пушкин. За этим столом только она одна могла оценить эту изюминку. Дядя разложил на столе несколько фотографий, на которых он позировал в каминном зале ресторана, возле книжных полок библиотеки, у аптекарской стойки. Лиза отметила, что его аристократическое лицо абсолютно соответствует интерьеру.

– Вы думаете, что это здание аутентично? Ан нет! Когда я узнал историю его строительства, то не поверил своим ушам и глазам. Оказывается, наш Шарль Азнавур пел песню, в которой он с русской девушкой Натали заходит в кафе «Пушкин» выпить шоколаду. А в Москве такого кафе никогда не было, и они его построили Пушкину в подарок. Ему 200 лет исполнялось. Нет, ну каково! Шарль спел, а они построили! И кормят там пристойно. Вот эти необычные пирожки я ел именно там. Наслаждайтесь!

Вероника подозрительно посмотрела на пирожок.

– Ты вез их оттуда?

– Нет, конечно, попросил сделать похожие в нашем русском ресторане. Может, они получились не такими вкусными, что думаете? Говорят, что скоро у нас в Париже откроют кондитерскую «Пушкин».

Дядя еще долго и подробно рассказывал о Москве и фестивале, но Лиза унеслась мыслями в детство, где остался ее Пушкин, как забытая на выброшенной новогодней елке блестящая игрушка. Детство давно прошло, праздник кончился, но маленькое сияющее чудо осталось с ней на всю жизнь. Вдруг ей стало грустно, она вспомнила маму и Асю, их старую квартиру, комнату без окон.

«Может, действительно пора навестить родные места, – подумала Лиза. – Посмотреть на памятник, который установили на маминой могиле по макету друга семьи – известного скульптора, показать детям родной город, в котором так много французского. Надо только пересилить ночные страхи, в которых постоянно застреваешь и никак не можешь оттуда уехать – то обратных билетов нет, то на самолет опоздала, то пожар, то наводнение. Просыпаешься в холодном поту. А иногда еще хуже – бежишь за поездом, в котором уезжает кто-то очень родной и близкий, а ты не можешь его догнать, остановить. Споткнувшись, падаешь в грязь. Лежишь не в состоянии встать, даже пошевелиться, потому что пьяная и больная. Платье на тебе в клочья изодрано, а под ним нагота. Все нараспашку – подходи, бери. И подходят, и берут – страшно и больно».

Лиза встряхнула головой, отогнав ужасную картину, выстрелившую из подсознания. Резко зазвонил телефон. Дядя взглянул на определитель и, убедившись, что номер незнакомый, дал возможность звонившему записать сообщение.

– Потом прослушаю. После каждой поездки столько звонков! И хроникеров этих чертовых развелось, а вопросы у них все дурацкие. Больше всего их заботит, почему я после смерти Жаннет так и не женился. Какое ваше собачье дело! Все, пардон, рядом дети. Погорячился.

Пока они ели, потом смотрели фотографии с видами Москвы, телефон звонил много раз. Лиза всякий раз вздрагивала. Ей все время казалось, что звонят ей, но не могут дозвониться, чтобы сообщить о беде, случившейся с Этьеном в дороге. На сердце было неспокойно. Ближе к вечеру она созвонилась с мужем и, удостоверившись, что с ним все в порядке, почти успокоилась.

– С чего это я вдруг? Все ведь нормально, надо детей укладывать.

Через пару дней ей позвонил дядя. Он подробно разбирал ее последнюю работу и, в целом одобряя, сделал много замечаний по контрапункту. Лиза записывала его рекомендации.

– Ты знаешь, в тот день, что вы у меня гостили… – дядя неожиданно сменил тему. – Еще раз хочу сказать, что дети прелесть, а ты красавица и талант, спасибо, что приехали, но я не об этом… Так вот, в тот день мне, оказывается, звонил некий Павел Хлебников. Ты помнишь такого? Он вроде был твоим учителем, если я не ошибаюсь.

Лиза вздрогнула и почувствовала, как горячая волна ударила в голову.

– Да, – ответила она, – помню. Он был моим учителем. Он звонил из Парижа?

– Нет, сказал, что живет в Канаде, что хочет прислать мне свои записи. Просил перезвонить, если я сочту это возможным, но номера не оставил. Наверное, он подумал, что номер появится у меня на определителе, но на нем какой-то бессмысленный набор цифр. Что думаешь?

– Думаю, что звонил он по специальной карточке в целях экономии, поэтому номер не определился. А что он еще говорил?

– Ой, ты знаешь – много чего, но непонятно. Очень странный французский и плохое произношение. Я сохранил запись. Когда опять приедешь, дам послушать. Только все равно мы не сможем ему ответить. Как, куда? Но, может, он еще раз позвонит.

Завершив разговор, Лиза дрожащей рукой положила трубку и решила, что завтра же поедет в Париж. И так же, как много лет назад, ей захотелось жалобно спросить: «А привет он мне не передавал?» «Какая глупость! Но как стойки детские страхи и переживания!» – подумала Лиза.

Запись Пашиного сообщения она прослушала много раз. Французский его действительно мог показаться непонятным, но не для Лизы. По сей день любого эмигранта она слышала и понимала лучше, чем коренные французы. Сбивал ее, собственно, только Пашин голос. Он совершенно не изменился и принадлежал тому тридцатисемилетнему красавцу, которого она полюбила. Казалось, что его, как джинна, заточили в коробочку телефона. Откупорь, и все опять завертится – любовный жар, безумие, пронзительное счастье и острая боль.

– Это болезнь, и я не хочу туда возвращаться, – приказывала себе Лиза, но опять нажимала на кнопку автоответчика и прослушивала запись вновь и вновь.

После этого звонка прошло много времени. Случайное напоминание о прошлом должно было забыться, но Лиза ждала.

– Ну неужели он не позвонит еще раз? Какой идиот! Почему не оставил телефон? Волновался, наверное, забыл, а теперь мучается, что ему не перезванивают. Можно, правда, попробовать его разыскать. Он даже не сказал, в каком городе живет. Но надо выбросить эту дурь из головы. Не хватало, чтобы я теперь поселилась в телефонной трубке, как тогда в почтовом ящике. А ведь как, в сущности, легко соскользнуть в придуманный мир, кажущийся куда более реальным, чем видимый. Надо попробовать разыскать Хлебникова. Зачем? Да за тем, чтобы отпустило.

Глава 6

Паша тоже ждал звонка, мучился сомнениями, догадками. Муся и Раиска не понимали его метаний.

– Позвони еще раз, делов-то, – настаивала Раиса. – А может, он номер не расслышал? Ты точно уверен, что продиктовал?

– Точно, несколько раз, только показалось, что в трубке что-то щелкнуло.

– Вот видишь, – заводилась Муся, – сидишь и ждешь у моря погоды, когда неизвестно вообще, получил он это сообщение или нет. Звони опять.

– Да что вы пристали! – взрывался Паша. – Кто я, кто он. Даже если он мне ответит, чем я могу быть ему интересен? Глупости это все. Зря вообще звонил.

Тем не менее спустя пару месяцев Паша заявил, что собирается в Париж. Муся психанула и напомнила, что в прошлом месяце они с трудом расплатились за машину. Чего ехать, если даже отсюда Паша не может сделать такое простое дело – вызвонить нужного человека и договориться о встрече. Неужели он думает, что в Париже это будет легче сделать? У кого он собирается жить? Ах, у Раискиной подружки! Поблядовать захотелось. Не поможет. Импотенция всего организма неизлечима, тем более в такой запущенной форме.

Паша с трудом себя сдержал и решил взять в банке кредит на пару тысяч.

Слушая их постоянные перебранки, Ханка страдала. Она по секрету рассказала Илонке, что папа собирается в Париж по делам, но у них сейчас плохо с деньгами, поэтому родители вечно ссорятся. Илонка неожиданно близко к сердцу приняла вероятный отъезд Паши. Однажды, когда все спали, она подстерегла Пашу на кухне и смело, совершенно не по-детски предложила ему помочь с деньгами, но с одним условием, что он увезет ее в Париж. С папой можно договориться, а Раиске «по барабану». В Париже живет ее родная мать.

Она начала рассказывать душераздирающую историю развода родителей, но Паша никак не мог сосредоточиться. Он старался не смотреть на ее ноги, едва прикрытые мужской футбольной майкой, надетой на голое тело. Девочка утверждала, что знает наверняка, где раздобыть пару «кусков». Главное, договориться с отцом – и это должен сделать Паша, пообещав, что он привезет Илону назад. Весь сыр-бор из-за матери, которая может не отпустить ее от себя, а если Илона поедет в сопровождении Паши, все будет нормально. Заканчивая свой возбужденный спич, она брякнула такое, что Паша лишился дара речи.

– Я же не просто так предлагаю. Что я, не вижу? Не маленькая. Будем спать вместе. Хочешь сейчас посмотреть? – и она раздвинула ножки, стянув майку с коленок.

Паша остолбенел и не мог оторвать взгляда от ярко-розового, влажного, еще не раскрытого полностью цветка. Илонка взяла его руку и потянула к промежности. Паша почувствовал, как холодную ладонь обожгло, и этот жар побежал вверх к сердцу, ошпарив кипятком все внутренности. Он испугался, отдернул руку и ни слова не говоря, убежал в свою комнату, опрокинув по дороге стул.

Потом он там лежал в темноте, скрючившись, в чудовищном ознобе и посматривая на дверь в страхе, что сейчас в комнату войдут Илона или Лиза. Сознание путалось. Ладонь жгло, ему показалось, что на ней кровоточит расползающаяся, как на горящей фотопленке, дыра. Боль становилась невыносимой. Надо было сунуть руку под холодную воду, но он боялся выйти из комнаты. Вдруг дверь распахнулась, ударив по глазам ярким светом из коридора. На пороге стояла Муся.

– Ты чего воешь, как собака, разбудил.

Включив свет, она в ту же секунду бросилась к дрожащему Паше, пощупала лоб, погладила по голове.

– Да у тебя жар, дружочек, сейчас проверим, я за термометром схожу. Что с тобой? Рука болит? Дай посмотрю, да ничего на ней нет, никакой дыры. Ты что, бредишь? Плохо дело, а может, «Скорую»? Не хочешь. Ну иди ко мне, согрею. Сейчас-сейчас чайку с малинкой, носки шерстяные с горчичкой. Горло не болит? Язык покажи. Нормально. Давай, обними. Тепло?

Паша лежал, уткнувшись в большое Мусино тело. Он еще вздрагивал, но постепенно успокаивался, засыпая у нее на руках. Поглаживая и постукивая его по спине, она думала о том, что бог послал ей в детстве этого сироту, для того чтобы научиться терпеть. Раньше ничего никому не спускала, а теперь успокоилась. «Наверное, для того и живем, чтобы с глупостью своей бороться, – думала Муся, – и людей нам соответствующих для этого подсылают, и болезни, и беды. А если вовремя не понял, не изменился, все – приехали, задний ход и по наклонной, а там – на выход. Бедный мой Пашка, ты медленно сползаешь куда-то. Совсем вот заболел. Что мне с тобой делать? Всю жизнь терплю и люблю, а ты хамишь, унижаешь, но не бросаешь – уже хорошо, значит, и тебе это зачем-то надо. Потом поймем. А пока спи, мой хороший, спи. Уже не дрожишь и жар спал. Как давно вместе не засыпали и не играли. Вон моя виолончель стоит рядом с пианино и график – кто и когда репетирует. А хорошо у нас в молодости получалось – все говорили, что такой дуэт редкость. Ладно, мой любимый сиротка, спокойной ночи!»

В эту ночь Мусе приснился тревожный сон, который она истолковала по-своему. А снились ей толстенные канаты, по которым она должна ходить и взбираться на высоту. Канаты были скользкими, и она понимала, что это не обычные канаты, а гигантские жгуты-пуповины. Она была беременна – в животе сидела взрослая Ханка, но маленького размера. Ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы она родилась, – ей грозила опасность. Схватки уже начинались, и Муся из последних сил терпела, чтобы задержать роды. Она почувствовала острую боль и от нее проснулась. Когда поняла причину внезапного пробуждения, то улыбнулась и закусила губу. Муся лежала спиной к Паше, продолжая делать вид, что спит, чтобы не спугнуть момент. Он довольно нетерпеливо и больно тыкался ей в пах, но хватило его ненадолго, оргазм наступил стремительно. Паша куснул Мусю за плечо и облегченно откинулся. Если бы он видел ее счастливые, блестящие от слез глаза! Она боялась шелохнуться, замерев от неожиданности. В этот момент Муся подумала: а что, если вдруг произойдет чудо и она сейчас забеременеет? Может, этот сон к тому и приснился – беременность, но не Ханкой, а кем-то новым, кого обязательно надо сохранить. Естественно, без сохранения она и не выносит.

А Паша лежал рядом и думал про то, что он истерик и козел. Утром все страхи казались смешными, а желание обладать Илонкой очень сильным. Одно воспоминание о вчерашнем вызвало такую сильную эрекцию, что он набросился на Муську, хорошо, что она так и не проснулась, вот бы обалдела.

Он тихонько встал и пошел в ванную, обдумывая, как теперь себя вести с Илоной.

За завтраком все было как обычно, кроме того, что у девочек были планы на вечер, вызвавшие обычную тревогу Муси. Девочки жевали блинчики, Паша старался никоим образом не выдать своего волнения. Он с удивлением отметил, что сегодня Илона ничем не отличается от себя обычной – расслабленной и как бы не существующей здесь и сейчас. Ее равнодушные глаза смотрели прямо, и трудно было представить, что несколько часов назад на этом же месте она предлагала себя немолодому мужчине.

– Ма, – деловито заявила Ханна, – мы приглашены на день рождения к однокласснику Майку, ты его знаешь, он живет в двух кварталах от нас. Придем поздно.

– Что значит поздно? – грозно спросила Муся.

– Это значит, что нас ждать не надо. Нас подвезут.

– Кто подвезет? Ваши сопляки? Напьются и повезут. Отпускаю до одиннадцати. Позвоните, мы подъедем к дому и вас заберем.

– Там в девять только все начинается, – заныла Ханна.

– Перестань, – остановила Илона, – до одиннадцати, так до одиннадцати. А до двенадцати можно? Пожалуйста, мы ровно в двенадцать позвоним, ни минуточкой позже. Будем как настоящие Золушки.

Илона с выражением ангельской кротости на лице сидела напротив Муси и Паши. Он хотел уточнить и расспросить – будут ли в доме родители Майка, но Муся сдалась без боя, разрешив гулять до двенадцати, чем закрыла тему. Она сегодня была доброй. Девочки собирались пробежаться по магазинам, чтобы подготовиться к вечеринке. Пашино предложение их подвезти не вызвало энтузиазма. Они решили идти сами. Оставшись в доме, Муся и Паша не сказали друг другу ни слова, разбежавшись по своим комнатам.

Вечером, перед выходом из дома, девочки долго прихорашивались у себя в комнате. Муся прислушивалась, ей было не все равно, в каком виде Ханка выйдет из дому. В последнее время она все больше старалась походить на подружку. Пирсинг, черный цвет во всем – от ногтей до губ, сатанинская символика, техно и рок – Илонке весь этот мусор был к лицу, она напоминала хорошенького чертенка, веселого и заводного.

«Пусть ходит как чучело, если ей так нравится, но Ханке все это ни к чему, – считала Муся. – А с другой стороны, ничего страшного – сегодня мода на это, завтра на другое, главное, что дочь не одна, не замыкается в себе и не рыдает тайком в спальне. Даже в школу одно время ходить не хотела, а теперь бегом бежит. Но нужен глаз да глаз – эта Илона тот еще фрукт, чует мое сердце, а Ханка не бойкая, не красавица, всегда чуть в стороне от всех и всего на свете – сидит, стоит и живет с ощущением неуютности. Хотя кое-что в ней изменилось – она стала какой-то интересной, загадочной. Мне даже понравились эти несколько разноцветных прядей в ее змеевидных черных локонах, и темная вишня на губах, и черный цвет идет к ее перламутровой коже. Надо только не допустить зависимости Ханки от причуд этой ведьмочки».

Когда-то в самом начале дружбы двух девочек Муся пыталась разговорить Илонку и понять, чем та дышит, что на самом деле скрывает этот маскарад. Выяснилось, ничего плохого, и даже жаль ее стало. Без матери девочка выросла. Илонку вроде как продали. Когда мать к другому мужу уходила, отец попросил дочь оставить. Та согласилась за большие отступные. Он заплатил, но с условием, что до совершеннолетия Илонки мать не потребует дочь назад. Девочка росла под присмотром бабушки, выписанной для этого из России. Бабушка никак не могла въехать в специфику жизни канадских подростков, как, впрочем, канадской жизни вообще. Она жаловалась сыну на Илонкино поведение, особенно раздражало ее то, что внучка плохо понимает русский язык.

– Допрыгались! – возмущалась бывшая учительница русского языка и литературы. – Упустили, считай, ребенка своего, потеряли! Да-да, теперь это чужой человек. Чужой! А как он может быть своим, если вы на разных языках говорите.

В чем-то бабушка, безусловно, была права. И дело тут было не только в языке. Илонка без матери, при вечно занятом отце утратила привязанность к тому, что принято называть корнями. Похоже, не корешками слабенькими девочка решила за эту жизнь цепляться, а шипами и колючками.

Мусе удалось перехватить девчонок в коридоре, они, конечно, хотели проскочить незамеченными, но Мусин музыкальный слух не подвел.

Девочки стояли разукрашенные, с приклеенными татуировками на плечах и руках, с густо наведенными черным глазами, но в целом – ничего особенного. Ханна была на голову выше Илоны в сапогах на громадном каблуке. Таких сапог у нее никогда не было, но Илона, видимо, взяла поносить их у своей потенциальной мачехи. Размеры девочек настолько не совпадали, что они рядом выглядели комично – большая толстенькая Ханна, напоминающая вальяжную кошку, и щупленькая Илона, похожая на крысенка. Муся напомнила, что девочки в полночь должны покинуть вечеринку и выйти к машине. Когда за ними захлопнулась дверь, она ничего не почувствовала, кроме противной, ноющей собственной никомуненужности, всякий раз накатывающей, когда Ханка ступала за порог.

Когда за пятнадцать минут до полуночи в доме зазвонил телефон, Муся спокойно сняла трубку, уверенная, что звонит Ханна, и долго не могла понять, что говорят, а когда поняла, истерически завопила, оседая на пол.

Потом, когда Ханну с проломленным черепом под вой полицейских сирен увозили в госпиталь, Муся рыдала, крича на Пашу: «Куда смотрели! Гнать было надо эту тварь, поганой метлой гнать! А ты ее приваживал, я же видела, Илоночка – туда, Илоночка – сюда. Бери, Ханночка, с нее пример! Какие мы идиоты! Не разглядели. Господи! Только бы она выжила!» Паша молчал. Он знал, что это расплата, и знал, за что.

Беда разыгралась на вечеринке. Илонка, разругавшись с Майком за то, что он долго с Ханкой разговаривал, решила поиграть у него на нервах. В компании появились несколько ребят постарше, они приехали без девчонок. Илонка начала крутиться перед жгучим брюнетом – высоким, скуластым, сверкающим белозубой улыбкой на смуглом лице. Он не снимал солнцезащитных очков, постоянно выходил на балкон покурить. Илона следила за его перемещениями в компании и, заметив, что он опять направляется к балкону, вышла за ним следом. Парень, перевесившись за перила, разглядывал улицу. Перед тем как попросить зажигалку, Илона отметила дивный рельеф его ягодиц и то, как растянулся череп с крыльями на майке, обтянувшей его мускулистую спину. На балконе они разговорились, он дал ей пару затяжек, после которых Илонку крепко повело. Потом они танцевали, потом зажимались в темноте, а потом Апполиону стало скучно в окружении мелюзги, и он предложил Илонке поехать в клуб. В Илону как бес вселился. Она прижала Ханку к стене и жарким шепотом изложила план действий.

– Ты к родителям выйдешь сама и скажешь, что у Илоны заболел живот и она уехала домой на такси. Отец с Раиской укатили на пару дней в Штаты. Если твои и позвонят, им никто не ответит. Не поедут же они проверять! Потом я им навру, что просто спала и не слышала звонка. Мы с Апполионом едем в настоящий взрослый клуб – у него там друг в охране, меня пропустят. Он – полный отпад! Ты видела, какие у него мышцы? Я щупала. И знаешь, что у него в кармане? Думай… Ладно, темнота, у него пушка есть, представляешь? Ему уже почти двадцать один!

– Ты никуда не пойдешь, – мрачно сказала Ханна. – Ты их не знаешь, они мне не нравятся.

– Дура ты, что ли? Ты мне будешь говорить, что делать, а что нет! Фак ю!

Когда Илона уходила, Ханна схватила Майка за руку и потянула за собой, чтобы тот помог ее остановить. Майк струсил. Он упирался и просил Ханну не нарываться – ребята эти опасные, пришли сами, никто их не звал, просто один из дружков Майка им задолжал, они его тут искали. Ханна была сильнее Майка и буквально пинками выпихнула его на улицу. В это время парни уже усаживались в машину, заталкивая туда хохочущую и визжащую от удовольствия Илону. Ханна перегородила дорогу машине, раскинув руки и расставив ноги шире плеч, покачиваясь на высоких каблуках. Выглядела она в этот момент, как взбесившееся пугало. Майк стоял в стороне и готовился в любой момент дать деру. Отъехать назад машина не могла, она стояла почти вплотную к стене. Давить Ханку парни не собирались: сначала орали, чтобы она отошла, потом послали Илонку разобраться с придурочной подругой. Илонка, покачиваясь, подошла к Ханне и, толкнув ее, заорала дурным голосом:

– Пошла вон, слышишь! Тебя твой извращенец-папочка заждался. Иди, покажи ему свою письку, может, и твою погладит.

Ханна отшатнулась, но в тот же момент набросилась на Илону с кулаками. Та быстро побежала к машине и, заскочив в нее, высунула тонкий, как жало, язык. Ханна заколотила по боковому стеклу. Парни не стали дожидаться развязки драмы и, газанув, рванули вперед. Ханна отлетела на несколько метров, упав головой на железную ограду. Машина с Илонкой укатила, а Майк увидел, что Ханка лежит в луже крови и бьется в судорогах. Картина была кошмарная. Он дрожащими руками набрал телефон родителей Ханки и заодно 911. Это спасло жизнь девочки. Родители Ханны, живущие на соседней улице, приехали вместе со «Скорой» и полицией.

Операция шла несколько часов. Было проломлено основание черепа. Ханна осталась жива, но в больнице пролежала несколько месяцев. Она не помнила, что произошло, со слов Майка получалось, что Ханна была сама виновата в случившемся. Следствием травмы стали судорожные подергивания головы и рук, речевая и двигательная заторможенность. Доктора не обещали значительного улучшения, такая картина могла остаться на всю жизнь. Смотреть на это было невозможно. Личико девочки уродливо искажалось в спазматическом сокращении мышц. Если это случалось во время еды, пища вываливалась изо рта. Муся проклинала тот момент, когда она пустила Илону в дом, а Паша просто отупел от страха. Он-то отлично помнил, как старался покрепче привязать Илону к их семье. Сейчас он ненавидел себя, свой стыд и свою слабость. Как-то неожиданно перестал слышать музыку, то есть не абсолютную высоту звуков, а ту стихию, из которой они вышли. Музыка текла мимо бесцветным потоком. В ней не было ничего интересного.

Однажды в газете наткнулся на рекламу предстоящих гастролей французского оркестра, в программе которого значилось выступление талантливой пианистки и композитора Эльзы де Байе. Фотография молодой, очень строгой дамы, ее биография. Ничего похожего на Лизу Целякович, но припомнился рассказ Шейниных. Да, это была она. Концерт обещали в мае, а пока можно было заказать диски с ее музыкой. Паша подумал и не заказал. Он смотрел на фотографию чужой красивой женщины и пытался выудить из памяти события чуть ли не двадцатилетней давности. Обычная история – влюбленность юной ученицы в нестарого и талантливого учителя. Извела она его тогда, отдалась, как жертву принесла, и его подставила. А кто бы устоял, да еще перед отъездом? Но он, кажется, ничего не обещал, хотя, возможно, и плел что-то успокоительное. Сам верил, что вскоре распрощается с женой и тещей. Не вышло. Так правильно же поступил – не бросил их, не выглядел последней скотиной, деньги зарабатывал где попало, возился с ними, когда болеть стали. Да – не любил, но терпел. Все терпел – нытье, истерики, раздражение, отвращение. Вот только сон один и тот же иногда снился: сквозь проливной дождь мчится поезд, а он на полном ходу выпрыгивает. В глазах то ли от слез, то ли от дождя все расплывается, ничего не видно, только едва угадывается силуэт девочки, бегущей по путям к нему навстречу. Что за девочка – не разглядеть. Просыпался с мокрыми щеками, удивляясь, с чего бы это.

На концерт он пришел один, тайком от семьи. Купил билет в партере, хотелось рассмотреть Лизу поближе. В первом отделении она играла сольную фортепианную композицию, а во втором в программке значилась импровизация для двух роялей. Кто у второго рояля – не указано.

Когда она вышла, Паша подумал, что никогда бы не узнал, встретив ее, например, на улице. Коротко стриженные волосы, прямая спина, обострившийся подбородок. Только шея осталась с тем же мягким изгибом и выступающими бугорками позвоночника. Еще до концерта он настроил себя на немое кино с участием бывшей ученицы. Возможно, ее музыка талантлива, но в последнее время ему все тяжелее сосредоточиться, звуки не отзываются внутри, не трогают. Приготовился смотреть, но очень скоро потерял и эту способность. Произошел какой-то провал, вроде сна или галлюцинации. Последнее, что запомнил – Лиза наклоняется близко к клавиатуре и осторожно начинает вторую часть композиции – тягучее Largo. Ползучие секвенции жестких гармоний, назойливый рокот в басах. Темнота, спуск в преисподнюю. А дальше… Колодец. Он чистит колодец у друга на даче, в него перестала поступать вода из подземного источника. Работает целый день. Выгребает грязь вперемешку с разным хламом. Тут листья, веревки, дырявые ведра и рваные сандалии, размокшая книга и безрукая кукла – та самая, которую Муся подарила Лизе перед отъездом. Паша берет куклу и оттирает ее фарфоровое личико от налипшей грязи, переворачивает, чтобы воду слить. Кукла жалобно стонет: «Ма-аа – ма…» От неожиданности Паша вздрагивает и роняет куклу. Она лежит на земле с широко разведенными ножками. Резиночки, держащие их, сгнили, изо всех дырок вытекает вонючая слизь. Черными пустыми глазами она смотрит на Пашу. Тошно и страшно. Он поднимает ее дрожащими руками и несет на кучу мусора. Забрасывает подальше, чтобы глаза не видели.

Паша очнулся от жажды и боли в подреберье. Лизы уже не было на сцене, закончилось первое отделение. Он вышел в фойе, выпил подряд несколько стаканов ледяной воды и решил уйти. На улице, у театра, зажглись фонари. Они были круглые и молочно светились в наступающей темноте. Паша загадал: если нечет…

В зал вернулся, когда под плеск аплодисментов выходила из кулисы Лиза. Она посмотрела в его сторону, но как бы через него. Вряд ли узнала, а если бы и да, что изменилось бы? Он уже не сможет перескочить туда, встать рядом, быть ей под стать. Сейчас хорошо бы собраться и послушать. На сцене два рояля, но ко второму так никто и не вышел. Это был очень странный номер – солирующего и молчащего инструментов. Солирующий задавал вопросы, каждая фраза заканчивалась восходящей интонацией, повисала напряженным диссонансом, требующим разрешения и ответа, но второй немой и невидимый участник молчал. В паузы Лиза проваливалась, как в обморок, смотрела в пустоту, и всем казалось, что сейчас произойдет чудо, что второй рояль заиграет сам по себе, без всякого пианиста. Это напоминало массовый гипноз, люди начинали слышать несуществующую музыку. Он тоже слышал, но совсем другое. Вначале показалось, а потом все отчетливей прослушивалась музыкальная тема, которую Паша специально придумал для упражнений с Лизой. Они часто начинали импровизации именно с нее. Незамысловатая, простенькая, что-то вроде считалки. Начиналась она с восходящей кварты, как сигнал – «Проснись!», потом спускалась к начальной ноте по полутонам. Он много раз пытался усовершенствовать звукоряд, сокращал, наращивал, но змейка хроматизмов в конце и скачущий ритм – это оттуда. Так, стоп. Может, и у меня слуховая галлюцинация? Но его размышления были прерваны странным поворотом представления. Пианистка сняла руки с рояля и обратилась к публике. Паша замер. Сказанное Лизой заставило учащенно забиться сердце. Она предлагала любому желающему занять место у соседнего рояля и попробовать сыграть дуэт-импровизацию. Для этого не надо быть профессионалом, достаточно повторять один и тот же простенький мотив. Лиза наиграла заключительную часть темы, в которой чередовались черные и белые клавиши. Сыграть такое действительно мог любой. А все остальное она обещала доделать сама. Пару минут никто не решался. А Паша не мог поверить догадке.

Не может быть! Это не случайно, эти несколько нот из далекого прошлого, несколько наших нот. Неужели таким образом она меня ищет?!

Он нерешительно приподнялся на стуле и представил, как выйдет, как скажет ей: «Здравствуй!», а она не узнает. Еще бы! Какой-то лысоватый, немолодой и помятый господин. Но только они начнут играть, как все случится, как тогда, только теперь он уже не уйдет.

Пока он раздумывал и колебался, на сцену взлетел мальчишка-китаец и забарабанил по клавишам. Техничный и грамотный молодой музыкант хотел переиграть великую пианистку, а она снисходительно позволяла следовать за собой и, как королева, великодушно прощала ему тщеславную суетливость юности.

Но в финале все остались довольны – Лиза, китаец и зрители. Овации, цветы. У сцены выстроилась очередь за автографами. Поклонники протягивали загодя приобретенные диски, она с улыбкой их подписывала. За спиной у нее стоял высокий статный мужчина, который заботливо набросил ей на плечи норковый палантин. Паша не подошел не потому, что у него не было диска, – не было права.

Это был последний концерт канадских гастролей Эльзы де Байе. Закончить их в этом городе было ее условием. Она разузнала, что Хлебниковы живут именно тут. Лизе даже показалось, что она видела учителя в зале, а может, ей только так показалось. Закончив концерт, она поблагодарила публику за теплый прием и на выкрики из зала «Приезжайте еще!» пообещала, что непременно вернется. Услышав это, Паша обрадовался и сказал себе, что в следующий раз непременно решится и подойдет.

В эту ночь он опять прыгал с поезда под дождь. Теперь, наконец, разглядел, что идущая навстречу девочка – Лиза. Он бросился к ней, но споткнулся и упал в липкую грязь. Лиза протянула руку, он уцепился и встал на колени. Так и стоял перед ней долго и руку не выпускал. Не помнил точно – то ли прощения просил, то ли в любви признавался, или все вместе. Дальше ничего не было, проснулся счастливым. Больше она ему не снилась.

К концу года Павел Хлебников закончил большой цикл пьес для фортепиано и виолончели. Цикл понравился известному пианисту, профессору Royal Conservatory в Торонто. Он изъявил желание включить его в свой репертуар, а партию виолончели предложил сыграть Мусе. Она села разучивать партитуру. Получалось неплохо. Жена была крепким музыкантом, но такой чуткости и глубины, какая возникала теперь в работе над его музыкой, он раньше за ней не замечал. Их пригласили участвовать в международном конкурсе современной музыки, жюри которого возглавлял французский классик. Пашка работал не переставая. Музыка приходила ниоткуда, только успевай записывать. Они всей семьей поехали к другу на дачу и провели там лето. В колодце появилась вода, она была вкусная и чистая. Пили ее с удовольствием, готовили на ней, умывались, цветы поливали, а она все прибывала. Ханка поправлялась, голова уже не дергалась, руки почти не дрожали. Друг утверждал, что вода целебная. Может, так оно и было. Хорошо, что колодец вовремя прочистили.

Примечания

1

Совершенство! Абсолютное совершенство! (франц.)

2

Ты счастливчик! (франц.)

Content

Алёна Жукова
Дуэт для одиночества

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Часть вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Примечания