Вольфганг Фауст

Следы «Тигра». Фронтовые записки немецкого танкиста. 1944

Wolfgang Faust

Panzerdammerung

1944

© Перевод, ЗАО

«Центрполиграф», 2016

Предисловие

Только те военнослужащие и гражданские лица, которым довелось участвовать в войне Германии на Восточном фронте, могут во всей полноте постичь ее громадный размах и жестокость. С большой степенью достоверности я могу сказать, что из 20 миллионов германских солдат, служивших в вермахте с 1939 по 1945 год, 17 миллионов сражались исключительно на русском фронте.[1] Да, число выживших и вернувшихся с этого фронта было гораздо меньше, и то, что довелось нам пережить, не очень-то охотно обсуждается в обществе.

Именно исходя из этого я и написал настоящую книгу, в которой, по моему мнению, адекватно передан характер этой войны, со всем ее кровопролитием, хаосом, размахом уничтожения и необыкновенной храбростью, проявленной сражающимися с каждой стороны солдатами и офицерами. Я описал только то, чему сам был свидетелем в качестве члена экипажа танка «Тигр».

Возможно, эту книгу кто-то сочтет излишне дискуссионной или даже чрезмерно жестокой, но все подобные оценки представляются мало соответствующими действительности, будучи применены к книге о сражениях на Востоке. Я должен заметить, что так главным образом могут думать те, кому не довелось побывать на фронте и участвовать в сражениях. Но от своих боевых товарищей, сражавшихся в танках, шедших в атаки сквозь пыль, снег и грязь, я получил многочисленные подтверждения тому, что книга эта вполне правдиво описывает жизнь, которую мы там вели, и те сражения, в которых нам приходилось участвовать.

Вольфганг Фауст

Кёльн, Северный Рейн – Вестфалия

* * *

Западная Россия, октябрь 1943 года[2]

В промежутках между дождями и снегом Россия познакомила нас еще и со своим льдом. И в этом льду нам приходилось пытаться привести в движение насквозь промерзшую громаду стали, в которую превращался наш «Тигр». Шестьдесят тонн самого великолепного металла, выплавленного в Третьем рейхе, были поставлены на самые широкие гусеницы, которые когда-либо создавали конструкторы танков, – и все равно этот проклятый зверь скользил и крутился на обледенелой дороге, а я внутри его чувствовал себя при этом мальчишкой, пытающимся усидеть на могучем драконе.

Поэтому на рубеже атаки царила изрядная неразбериха, когда в то утро 20 «Тигров I» нашей роты выбрались из своих замаскированных лежбищ и в призрачном свете едва начинающегося дня стали выстраиваться в ударную группу, выбрасывая из выхлопных труб черный дым, перемешанный с алым пламенем, и стряхивая с опорных катков метрового диаметра наросшие за ночь длинные сосульки. Однако, услышав раздавшийся в шлемофонах приказ: «Танки – вперед!», мы, взревев моторами, двинулись на противника строем клина, во главе которого несся командирский танк, а все остальные расположились за ним расходящимися крыльями в форме буквы «V», направив свои 88-миллиметровые башенные орудия прямо в сердце расположения красных – и это благодаря изрядным усилиям их скромных механиков-водителей.

Мы наступали на восток, пересекая открытое трехкилометровое пространство поля, намереваясь нанести удар во фланг русским войскам и держа направление на линию русских окопов и блиндажей, оборудованных на склонах высотки, которую нам предстояло занять. Перед нами лежало 3 километра промерзшего до звона степного пространства, усеянного воронками от снарядов, сгоревшими в предыдущих атаках и контратаках германскими и русскими танками и теми маленькими, но опаснейшими ловушками, которые красные с такой любовью наверняка подготовили для германских солдат.

Если наш «Тигр», не заметив в дыму и тумане воронку от бомбы, соскользнет в нее и, проломив слой льда, погрузится в заполнившую ее глубокую воду, то танк превратится в подводную лодку, что ему в общем-то не свойственно, а его экипажу придется изображать моряков-подводников. Если же он столкнется с одним из подбитых русских Т-34, все еще дымящих на поле после вчерашнего боя, то тогда может сдетонировать весь боекомплект нашего танка или порваться одна из его гусениц, после чего мы станем прекрасной неподвижной целью для вражеских бронебойщиков. А если мы угодим в одну из излюбленных нашими противниками противотанковых ловушек – попадем в противотанковый ров, замаскированный соломой, или же нарвемся на скрытый фугас, который сработает, когда танк натянет почти незаметный трос, – тогда сможем сделать последний вдох воздуха России, да и то в случае почти немыслимой удачи. Менее удачливые из нас выживут и отправятся в вагоне вместе с другими военнопленными в глубь Сибири.

Вглядываясь в расстилающуюся передо мной степь сквозь смотровую щель в броне и выполняя команды, которые отдавал мне сидящий в башне командир танка, я изо всех сил старался избежать этих роковых для нашего танка опасностей, чувствуя при этом, как, несмотря на всю мощь нашей танковой брони, у меня начинают потеть руки и пересыхает горло, как и всегда перед лицом громадной военной машины красных.

На востоке, подобное раскаленному железному кругу, над дальним горизонтом начало подниматься зимнее солнце, которое, однако, ничуть не согревало раскинувшуюся перед нами степь, по-прежнему погруженную в дымку и ледяной туман. По небу над нашими головами прошли вперед, оставляя на собой выхлопной след, три наших истребителя «Фокке-Вульф», за ними медленно проследовали шесть тяжелогруженых пикирующих «Штук»,[3] направляющихся, чтобы обрушить свой бомбовый груз на те русские блиндажи и траншеи, которым предстояло затем быть перемолотыми гусеницами «Тигров».

Внутри нашего танка постепенно повышалась влажность по мере того, как грохочущая трансмиссия все больше и больше раскалялась и нагревала заключенный в ее объеме воздух. На стеклах приборов передо мной стали выступать капли конденсата, горячее масло из трансмиссии порой брызгало мне на лицо, от вони угарного газа болью наливалась голова, так что я почти завидовал сидевшему в башне командиру танка, у которого была возможность высовываться из люка и подставлять лицо под утренний ветерок – а также рисковать возможностью заполучить в голову осколок снаряда или пулю русского снайпера.

– Ну и вонища! – прогудел мне в ухо ворчливый голос. – Если мне удастся разжиться флаконом такого одеколона, то во время следующего отпуска в Гамбурге мне не придется отбиваться от множества блондинок, как раньше.

Наш радист и стрелок курсового пулемета Курт был самым уродливым парнем во всем нашем батальоне тяжелых танков – и моим лучшим другом. Я не мог взглянуть на него, поскольку между нами выступал кожух трансмиссии, но знал, что он сейчас наблюдает за обстановкой впереди сквозь прицел своего MГ-34 и держит связь с другими танками, сообщения от которых ловит своими большими уродливыми ушами, виднеющимися даже из-под надетых наушников.

У шедших перед нами ближе к острию клина «Тигров» из-под гусениц вылетали в краснеющее рассветное небо волны перемешанной со льдом грязи, однако водители танков строго соблюдали предписанную скорость 20 километров в час, которая позволяла нам выдерживать строй атаки и преодолевать безлюдное поле.

На пространстве, по которому мы наступали, не было заметно никаких естественных или искусственных препятствий, кроме еще одного корпуса сгоревшего Т-34, остановленного между нами и рубежом, за которым начинались ряды русских блиндажей. Над ними в небе кружились хищные силуэты черных «Штук», пикировавших едва ли не вертикально к земле с рассветного неба и, как я видел, сбрасывавших на русские укрепления бомбы, от взрывов которых к небу поднимались большие фонтаны земли, перемешанной со снегом и льдом.

Вытерев рукавом комбинезона вспотевший лоб, я бросил быстрый взгляд наверх, на полик башни. Взгляду моему предстали три пары стоявших на полике ног: обутые в шнурованные ботинки ноги нашего наводчика башенного орудия и заряжающего 88-миллиметровой танковой пушки – и начищенные высокие сапоги Хелмана, командира танка. Блеск этих сапог уже успел войти в легенду, равно как и спокойствие Хелмана в бою, его любовь к коньяку и ненависть к красным. Снова припав к смотровой щели, я успел включить дифференциал и обогнуть останки сгоревшего Т-34. Корпус русского танка был черен от копоти, во все стороны торчали рваные листы металла, порванные гусеницы свешивались с опорных катков, и ствол башенного орудия смотрел в землю.

Всматриваясь в этот танк, я не мог поверить своим глазам. На расстоянии метров в двести от нас он отчетливо выделялся на фоне все более светлевшего неба, так что сквозь туман, застилающий мою смотровую щель, я смог различить какое-то движение этой чертовой штуки.

– Какого черта? – пробурчал рядом со мной Курт. – Этот русский двигается.

Я все никак не мог поверить своим глазам. Этот разбитый сгоревший танк, гусеницы которого, свернувшись кольцами, валялись сейчас на земле, начал поднимать свою 76-мм пушку и разворачивать башню по направлению к нам. Что же там, дьявол его побери, творится?

– Огонь по русскому! – раздался приказ Хелмана в наушниках танкового переговорного устройства, эта команда предназначалась наводчику башенного орудия, прильнувшему сейчас к прицелу своего орудия. – Огонь по нему!

Я услышал, как взвыл электромотор, разворачивающий башню нашего танка, когда наш наводчик взял на прицел русский Т-34, ствол которого теперь был направлен во фланг всех десяти наступающих «Тигров», одной ветви атакующего клина, бортовая броня которых была относительно более тонкой. Все остальные наши машины также стали разворачивать свои орудия к подбитому Т-34 – их экипажи тоже увидели, что его сгоревший корпус неожиданно ожил.

Подбитому Т-34 удалось сделать один-единственный выстрел, прежде чем наш залп разорвал его на части.

Из дула его орудия вырвался сноп пламени – и в тот же самый момент в него впилось десять бронебойных снарядов, выпущенных одновременно из башенных орудий «Тигров» по внезапно ожившему противнику.

Мощное орудие в нашей башне тоже рявкнуло, при отдаче выбросив на полик башни звякнувшую гильзу.

В один и тот же миг произошло два события.

Во-первых, Т-34 разлетелся на части, когда в него вонзилось десять бронебойных снарядов, выпущенных практически в упор. Два из них, как консервным ножом, вскрыли башню, и на долю секунды я увидел сидевшего в ней человека – башенного стрелка, – скорчившегося, когда защищавшая его до этого башня была разбита. В следующую секунду исчез и он, а башня, в которой он сидел, взлетела в воздух, словно сорванная крышка консервной банки. Это сдетонировал остававшийся в танке боезапас, и из открытого сверху корпуса высоко вверх вырвался столб пламени и дыма, поднявшийся над нашей колонной.

Вроде бы это было свидетельством нашего успеха – но в тот же самый момент я увидел, что шедший во главе нашего клина передовой танк внезапно дернулся, теряя несколько траков с правой гусеницы. Внезапно вся его правая гусеница сползла по опорным каткам назад, обнажая ленивец с механизмом натяжения, и, отброшенная инерцией, ударила по корпусу идущего следом танка. Подбитый «Тигр» накренился, погружаясь левыми опорными катками в землю, и замер на месте.

– Этот гад подбил шефа, – прозвучал в наушниках спокойный голос Хелмана. – Шеф теперь надолго здесь застрял, бедняга.

– Мне остановиться, герр полковник? – спросил я через ТПУ.[4]

– Ни в коем случае, – ответил Хелман. – У нас приказ – сохранять строй.

«Шефом» мы за глаза звали нашего командира – генерал-майора, который командовал нашим полком с самого начала операции «Барбаросса». Хелман, будучи его заместителем, теперь автоматически становился во главе всего полка.

Курт улыбнулся и подмигнул мне поверх разделявшего нас кожуха трансмиссии. Вести в бой батальон тяжелых танков всегда было заветной мечтой Хелмана – и вот теперь она осуществлялась.

Подбитый танк шефа по-прежнему стоял все на том же месте, где в него и попал русский снаряд, тогда как остальные «Тигры» огибали его, не замедляя хода и не ломая строя. Когда и наша машина миновала замерший на месте «Тигр», я, бросив краткий взгляд, отметил, что гусеница командирского танка была перебита и сорвана с опорных катков тем единственным снарядом, который успел выпустить русский Т-34 перед тем, как был уничтожен нашим залпом. Экипаж подбитого «Тигра» тем временем выбирался из машины через люки, чтобы оценить повреждения и принять решение, – но мы все понимали, что починить гусеницу не удастся, и машина не сдвинется с места, покуда ремонтно-эвакуационный танк не доставит новую гусеницу и не произведет полевой ремонт.

– Возможно, это плохое предзнаменование для всех нас, – пробормотал Курт по ТПУ. – И как этому сгоревшему русскому удалось сделать выстрел?

– Такова уж Красная армия, – раздался в наушниках ТПУ спокойно-размеренный голос сидевшего в башне Хелмана. – Нашли какого-нибудь провинившегося наводчика, припугнули его тем, что вся его семья отправится в Сибирь, если он не погибнет геройски, да и посадили его в подбитый танк с действующим орудием. А потом отбуксировали его ночью сюда и бросили, с наводчиком внутри, дав тому несколько снарядов.[5]

– Ах, так вот как они с ним обошлись? – снова раздался в наушниках голос Курта. – На его месте я бы просто-напросто выбрался из этой развалины и предпочел бы германское гостеприимство.

– Да они, скорее всего, просто заклинили снаружи его люк, – ответил на это Хелман. – А напоследок напомнили ему о его симпатичной жене, которой вряд ли бы понравилась местность за полярным кругом. И кончайте трепаться, лучше глядите по сторонам, чтобы не нарваться еще на какую-нибудь уловку русских. Мы уже близко к цели.

– Но наш шеф, герр… – начал было я.

– С ним будет все в порядке, Фауст. Веди танк и не думай больше ни о чем.

У меня не было времени на то, чтобы раздумывать, сколь велики шансы нашего «шефа» и его экипажа выжить в заснеженной степи. Все мы знали, что в этой степи могут быть хорошо замаскированные лежки русских снайперов, которым могло прийти в голову выбраться оттуда и подобраться к неподвижному танку. Но сейчас нам предстояло выполнить нашу собственную задачу.

Впереди, высоко над нами, пикирующие «Штуки» оставляли за собой в холодном воздухе следы работающих пропеллеров, напоминавшие мотки стальной проволоки, сверкающей в лучах рассвета. Они тянулись почти до самой земли, обрываясь над огнем взрывов и столбами земли, выброшенными вверх разрывами их бомб. Посланные ими бомбы обваливали траншеи и стирали в пыль блиндажи русских, которые нам предстояло атаковать с земли, смять гусеницами и двигаться дальше.

Нас уже отделяло около 1500 метров от передовых траншей и блиндажей русских, так что мы могли различить дым, поднимающийся из воронок от сброшенных «Штуками» бомб. Меня стало охватывать волнение, как довольно часто случалось во время боя, когда каждая минута, казалось, растягивалась до бесконечности, а каждая секунда грозила взрывом мины под гусеницами или ударом снаряда крупного калибра, выпущенного из противотанкового орудия, готового пробить броневой лист корпуса рядом с моей головой. Все внутреннее пространство нашего «Тигра» в бою было наполнено кисловато-горьким смрадом сгоревшего пороха после выстрела снарядом из 88-миллиметрового башенного орудия. Больше всего на свете я желал, чтобы ожидание боя наконец закончилось, и мы бы открыли огонь или начали маневрировать, уклоняясь от вражеских орудий, – все, что угодно, только бы наконец прекратилось это медленное продвижение вперед под внимательными – мы в этом не сомневались – взорами русских.

Но вот напряженное ожидание закончилось, когда рассеялся дым от взрывов бомб над траншеями, – и перед нами предстала несущаяся прямо на нас волна русских Т-34.

Я рассмеялся, почувствовав странное облегчение, и рядом со мной то же самое сделал большой уродливый Курт, припавший, сгорбившись, к прикладу своего МГ-34, поводя его стволом, пропущенным сквозь шаровую установку в броне, вправо и влево перед танком. В своем шлемофоне я услышал, как обменялись несколькими фразами Хелман и наш наводчик башенного орудия, а затем до меня донесся доклад о готовности орудия к открытию огня – это заряжающий дослал в казенник орудия бронебойный снаряд. Затем команды стали следовать одна за другой, все более яростным и напряженным тоном, поскольку русские танки стали сближаться с нами, несясь по изуродованной воронками степи своей родины.

Даже сквозь комья грязи, частично залепившие мой прибор наблюдения, я разобрал, что наступали на нас модернизированные танки Т-34, с увеличенной башней и длинным 85-миллиметровым орудием в ней,[6] которым они намеревались разобраться с нами, отчаянными парнями в наших «Тиграх». Бронирование корпусов их машин уступало нашей броне, и каждое попадание наших высокоскоростных 88-миллиметровых бронебойных снарядов представляло серьезную опасность для их танков. Единственной их надеждой было сойтись с нами в бою на ближней дистанции, когда их орудия становились опасными уже и для нас, – именно в этом и заключалась их тактика, подставлять нам свою мощную лобовую броню корпуса[7] и разворачивать фронтом к нам свои бульбообразные башни…

– Как собаки, – пробурчал Хелман, снова используя свое излюбленное сравнение. – Совсем как стая собак.

Последние его слова заглушил гром выстрела 88-миллиметрового орудия – и вся боевая машина даже несколько подалась назад от силы отката, которую до конца не смогли погасить противооткатные устройства орудия. Дым от сгоревшего пороха, вырвавшийся из дула орудия, на несколько секунд лишил меня обзора, а когда он рассеялся, я увидел, что наши «Тигры» перестроили свой строй и наступают теперь не клином, а широкой дугой, которая протянулась примерно на километр вправо и влево по равнине. Ведя свой «Тигр», я занял место в этом новом строю, оказавшись примерно в центре дуги, и направил наш танк на линию русских блиндажей, которую нам предстояло прорвать. Затем я увидел, как один из вражеских Т-34, будучи примерно в километре от нас, взорвался после первого же знакомства с орудиями наших «Тигров» – его башня от взрыва взлетела высоко в воздух, вращаясь и расшвыривая по сторонам горящие останки сидевших в ней танкистов. Оставшийся на поле корпус танка вспыхнул и загорелся жарким чадящим пламенем солярки.

Я сосредоточился на небольшой группе из трех вражеских танков, которые наступали в нашем направлении; разбрасывая грязь из-под гусениц, они двигались прямо в центр нашего строя.

– Сбавь ход, – сказал мне Хелман. – На такой неровной поверхности трудно наводить орудие.

Я сбросил скорость до 10 километров в час, так чтобы усыпанная кочками степь меньше влияла на точность наводки и стрельбы. Доли секунды, проходившие между нажатием нашего наводчика башенного орудия на электроспуск орудия и тем моментом, когда снаряды покидали ствол, стали постоянными, но и мы превратились в более медленную и, следовательно, более уязвимую цель. Нам оставалось только надеяться на 10-сантиметровую лобовую броню корпуса нашей машины и 12-сантиметровую броню башни.[8] Шедшие рядом с нами «Тигры» повторили наши действия и тоже сбавили ход, а потом вместе с нами открыли беглый огонь по передовым наступающим советским танкам. Эта группа из трех Т-34 приняла на себя всю силу удара наших орудий, к ней устремились яркие следы трассеров выпущенных нами бронебойно-трассирующих снарядов.

Я увидел, как одна из русских машин получила попадание в лобовой бронелист, от удара снаряда танк содрогнулся и подался назад, а из его брони во все стороны разлетелись брызги стальных осколков. Другой снаряд ударил танк в маску орудия, отчего башню танка развернуло в сторону, но броня устояла, и 88-миллиметровый снаряд отрикошетировал от нее и с пронзительным визгом, крутясь, унесся куда-то в степь. Третий снаряд попал в пространство между башней и корпусом – отчего сорвалась вся маска орудия вместе с танковой пушкой и, обдав башню фонтаном искр, оставила в ней зияющую дыру.

Оказавшись беззащитным, танк было попытался развернуться и выйти из боя – но, когда запаниковавший механик-водитель машины стал разворачиваться, он подставил нашим орудиям борт машины с более тонкой броней[9] и тут же заплатил роковую цену за свою ошибку: другой бронебойный снаряд, оставляя за собой яркую линию горящего трассера, пробил борт в районе сидений экипажа. Я увидел, как покореженная башня выбросила фонтаны пламени сквозь отверстие на месте вырванной орудийной маски и башенного люка, а сама машина от удара развернулась на месте вокруг вертикальной оси, потеряв управление и охваченная огнем.

Я не стал забивать себе голову мыслями о судьбе погибавших сейчас в огне членах танкового экипажа; мое примитивное мышление, наученное на задворках мюнхенских улиц всегда чувствовать опасность, теперь было приковано к двум другим Т-34, которые сейчас остановились в луже грязи метрах в пятистах от нас. Из дул их башенных орудий вырвались форсы пламени, и я успел рассмотреть зеленые линии трассеров их снарядов, несущихся к нам. Где-то на уровне моей головы раздался мощный удар о лобовой бронелист, и электрическая лампочка надо мной лопнула, обдав меня градом осколков. Трансмиссия на секунду взревела, потеряв сцепление, но мне все же удалось овладеть своим боевым зверем и не дать ему развернуться бортом к неприятелю. Вражеский снаряд попал в лобовой бронелист где-то между Куртом и мной, но не смог пробить броню,[10] так что наш громадный «Тигр» продолжал медленно сближаться с неприятелем, а в башне над моей головой не переставало грохотать наше 88-миллиметровое орудие.

Сквозь дым от разорвавшегося снаряда, пары горячего масла и выхлопы двигателя я увидел, что танк, только что выпустивший попавший в нас снаряд, получил попадание в правую гусеницу, которая плетью взлетела в воздух, поскольку ее еще продолжало тянуть ведущее колесо. Поврежденный танк попытался было сдать назад – но только еще глубже увяз в грязи и был развернут продолжавшей вращаться гусеницей. Но его орудие продолжало вести огонь, и идущий рядом с нами «Тигр» получил попадание в лоб башни, которую снаряд не пробил, лишь обдав танк дождем искр расплавленного металла. Спустя несколько мгновений один из наших снарядов попал в корму уже подбитому Т-34, разворотив ему весь кормовой броневой лист.

Когда мы сблизились с этим танком, он уже загорелся, а его экипаж стал выбираться через люки, спасаясь от пламени. Рядом со мной Курт заработал своим пулеметом, установленным в шаровом шарнире, сметая русских танкистов, лишившихся защиты своей брони и пытающихся покинуть машину. Их тела безжизненно обвисли на башне и корпусе танка. Выпустив длинную очередь, он прекратил огонь, тяжело дыша и ругаясь вполголоса.

Я так никогда и не понял, нравится ли ему уничтожать врагов или он ненавидит делать это.

Третий из тех Т-34, против которых мы сражались на нашем участке, теперь стал отступать, яростно ведя при этом огонь из своего орудия и разбрасывая из-под широких гусениц пласты черной грязи, льда и камней. Бросив взгляд сквозь смотровую щель вправо и влево на строй наших танков, я смог увидеть, что русские Т-34 в основном отступают перед нами, хотя один из наших «Тигров» горит, выбрасывая в воздух смешанное с черным дымом алое пламя из своего раскалившегося докрасна моторного отсека. И еще я заметил силуэты пяти русских танков, горящих или дымящих, у одного из которых была сорвана взрывом башня, валявшаяся неподалеку, а другой лежал на боку, гусеницы же его все еще медленно вращались в воздухе.

Я начал думать, что успех оказался на нашей стороне.

Впереди, за отступающими русскими танками, к которым продолжали тянуться красные линии трассеров наших бронебойных снарядов, виднелась линия русских траншей и блиндажей, расположенная у основания высотки, которую они должны были оборонять. Во многих местах над разбитыми взрывами бомб блиндажами поднимались столбы дыма.

Отступавший передо мной русский танк внезапно остановился и дерзко развернул башню по направлению к нам, дуло его орудия в скорой последовательности выпустило по нашему строю три снаряда. Один из них с оглушающим грохотом ударил в нашу башню, вызвав этим яростные проклятия нашего заряжающего и угрюмую ухмылку Хелмана. В ответ наш хладнокровный командир послал 88-миллиметровый снаряд прямо в лобовой лист брони остановившегося танка; снаряд осыпал осколками и искрами, высеченными из брони, смотровую щель водителя вражеского танка – но последний все же не сдвинулся с места.

– Ну что ж, поглядим, почему это он так, – пробормотал Хелман, и я услышал, как его начищенные сапоги стукнули по полику башни, когда он привстал, припадая к призматическим приборам наблюдения и обводя взглядом окрестности. – Ага, ясно. За этим танком проходит противотанковый ров. Довольно глубокий. И тянется вдоль всего нашего строя. Проклятье!

Я застопорил наш «Тигр», да и все остальные наши танки замедляли ход или останавливались по мере того, как их командиры осознавали грозящую им опасность.

Со своего места механика-водителя я не мог видеть этого рва – видел только все тот же Т-34, ведущий огонь по нас, – но если он был таким же, как и все остальные вырытые русскими противотанковые рвы, то имел он четыре метра в глубину и столько же в ширину, вполне достаточно, чтобы стать ловушкой даже для великолепного «Тигра» и его отважного германского экипажа, заставив его уткнуться носом в глубины русской земли. Порой на дне таких рвов были заложены мины или авиационные бомбы, которые должны были взорваться, когда танк ударится о них. Другие подобные рвы заполнялись бочками с керосином или моторным топливом, взрыватели которых срабатывали при соприкосновении с грузом и уничтожали огнем попавшую в ловушку машину.

Мне приходилось видеть некоторые из этих рвов, выкопанные германскими военнопленными, трупы которых были брошены незахороненными прямо там, где они умирали от непосильных трудов. Разумеется, и наши собственные противотанковые рвы были полны телами русских пленных, умерших подобным же образом.[11]

Раздраженный этим препятствием, Хелман выругался длинно и замысловато, я слышал, как скрипят подошвы его сапог за моей головой, когда он изучал ситуацию в приборы наблюдения. Внезапно из уст его вырвался новый взрыв ругательств и крик:

– Башенный стрелок! Где твои глаза, парень? Красные прямо перед нами!

Надо отдать справедливость Курту – я тоже не был в состоянии их увидеть. Наши приборы наблюдения, будучи установлены низко и смещены вправо, оказались покрытыми грязью и снегом, а прицел курсового МГ-34 имел слишком ограниченное поле зрения. Поведя стволом, Курт что-то яростно буркнул, припал, сгорбившись, к прикладу и принялся поливать длинными очередями пространство перед танком, быстро перенося прицел с одной цели на другую.

Сквозь свою смотровую щель я внезапно увидел русского солдата в меховой шапке и стеганом ватнике, выскочившего из окопа в земле, находящегося всего лишь метрах в двадцати от нас, который отбросил в сторону прикрывавший его толстый слой соломы и бросился вперед – и тут же за ним последовал другой такой же солдат, проделавший то же самое. За пару секунд все пространство перед нами оказалось усеяно этими коричневыми чучелами,[12] которые метались то вправо, то влево, уклоняясь от трассеров нашего МГ-34, и старались подобраться как можно ближе к нашим танкам.

Эти дьяволы страшили меня куда больше, чем даже Т-34.

Эти красноармейцы принадлежали к частям противотанковой пехоты[13] Красной армии, они были вооружены шестовыми минами, носимыми зарядами взрывчатки и даже «коктейлями Молотова» (бутылками с зажигательной смесью), которые они пытались забросить на жалюзи, закрывающие моторные отсеки наших танков. Стоило только одному из них подобраться вплотную к танку, бросить заряд взрывчатки или бутылку с зажигательной смесью – и наш двигатель тут же засосал бы в себя пламя или же осколки гранаты, проникнув через отверстия жалюзи, попали бы в моторный отсек и воспламенили бы там масло и бензин, мгновенно и не самым приятным образом завершив нашу карьеру в вермахте.

Курт делал то, что только он один и мог предпринять в подобной ситуации, поливая пулеметным огнем пространство перед танком и не давая русским пехотинцам возможности приблизиться к нам. Стоявший слева от нас «Тигр» отполз назад и до предела опустил свое орудие так, чтобы спаренный с ним пулемет, разворачиваясь вправо и влево, мог удерживать своим огнем смертельный полукруг пространства перед собой. Все это время Т-34, находившийся за появившейся из-под земли пехотой, вел по нас огонь, но я не мог не гордиться бронированием нашей машины, которая получила одно попадание в башню и одно в корпус, но устояла против русских снарядов.[14]

Один из этих снарядов, выпущенных Т-34, на самом деле даже спас наши жизни: он срикошетировал от нашей брони, выбив целый сноп осколков. Закаленный сердечник этого противотанкового снаряда, крутясь в воздухе, попал в русского солдата, который подбирался к нашему танку с зарядом взрывчатки в руках, низко пригнувшись к земле. Сердечник снаряда снес пехотинцу голову, а затем попал в живот солдата, бегущего за первым. Оба солдата, уже умерев, по инерции сделали еще несколько шагов по направлению к нам, но этот порыв иссяк, и они рухнули на землю. Заряды в их руках, сдетонировав, одновременно взорвались, разметав их останки по полю.

Наш наводчик заставил замолчать этот проклятый русский танк двумя выстрелами, один из которых пришелся по смотровой щели водителя-механика, а второй сорвал левую гусеницу Т-34 и его опорные катки, разметав при этом осколки ведущего колеса на сотни метров в воздухе.[15] Вражеский танк задымил, башенное орудие его бессильно опустилось к земле, а наш командир тоже опустил башенное орудие, при этом башенный стрелок заработал спаренным с орудием пулеметом, как и наш соседний танк, не подпуская к себе вражескую пехоту.

Сидевший рядом со мной мой большой уродливый Курт полностью опустошил дисковый магазин своего пулемета, а потом начал менять его, отпуская соответствующие комментарии, в основном касавшиеся оружейников арсенала «Шпандау» по части неэффективной конструкции и малой емкости пулеметных магазинов[16] – а также сексуальных пристрастий их матерей. За это время русские пехотинцы успели подобраться к нашему танку справа, я мог видеть их измазанные грязью фигуры на крайнем срезе своего прибора наблюдения, когда они, что-то крича, не отрывали взглядов от нашего великолепного танка.

Обычно танкисты терпеть не могут вражеских пехотинцев с противотанковыми гранатами в руках поблизости от своих боевых машин; уж слишком велик риск заполучить смертоносный «гостинец», а жалюзи нашего машинного отсека были чересчур уязвимы. Но теперь я подпустил этих русских смельчаков достаточно близко, чтобы они могли полюбоваться видом наших опорных дисковых катков и стальных гусениц, работающих в унисон. Услышав поощряющий крик Хелмана, я дал «Тигру» ход и, рванув левой рукой рычаг назад, а правой послав другой вперед, развернул всю 60-тонную машину на месте вокруг вертикальной оси, так что грохочущие гусеницы подмяли под себя всю группу подобравшихся к машине русских пехотинцев.

Я даже не почувствовал, как их тела были раздавлены и перемолоты танковыми гусеницами, – машину даже не подбросило, когда она прессовала пехотинцев. Человеческая плоть слишком нежна, чтобы противостоять подобной силе, слишком хрупка, чтобы я заметил это хотя бы на своих приборах. Сквозь смотровую щель в броне я увидел, как трое русских пытаются отбежать от разворачивающегося танка, но тут же исчезают под его квадратным носом, и лишь оторванная нога одного из них в валенке падает на наш передний бронелист. Я крутился на месте и давил врагов, а перезарядивший пулемет Курт снова принялся поливать их свинцом – и так, действуя на пару, мы отстояли этот кусочек русской земли во славу рейха.

Наконец я остановил танк «мордой» ко рву и под таким углом, который давал мне возможность хорошо видеть соседний танк слева от нас. Вокруг него также лежали мертвые и раздавленные русские пехотинцы; пушка танка стала подниматься, нацеливаясь на русские блиндажи за противотанковым рвом. Внезапно я успел заметить, как один из мертвых русских, вероятно покрытое кровью тело, дрогнул, поднялся на колени – и швырнул что-то в наших товарищей.

Курт тут же сразил его очередью из своего МГ и для страховки прошелся свинцовой строчкой по лежащим вокруг телам, – но брошенный уже точно мертвым русским предмет сделал свое ужасное дело. Он упал на жалюзи моторного отсека соседнего «Тигра», туда, где под стальными полосами вращались вентиляторы охлаждения, и я увидел вспышку оранжевого пламени, когда сработал взрыватель. Это был всего лишь «коктейль Молотова» – стеклянная бутылка с дешевым керосином[17] и взрывателем ударного действия, но вполне достаточная для того, чтобы залить литром горящей жидкости мощный мотор «Майбах», стоявший на «Тигре».

Хелман выругался, и я услышал, как он топнул своим начищенным сапогом по полику башни, но вся его злость ничего не могла поделать против пламени, которое начинало охватывать «Тигр», стоявший слева от нас. Через пару секунд из его моторного отсека вырвался целый столб пламени, неся с собой детали мотора, – и это пламя сорвало одну из жалюзи отсека и закрутило ее в воздухе. Я увидел, как открылся круглый лючок в корме башни, и оттуда выглянул наводчик орудия с огнетушителем в руках. Но огнетушитель только жалобно прошипел у него в руках и сдох, и стрелок с досады выбросил его. Открылись все остальные люки «Тигра», и экипаж стал выбираться из танка, не дожидаясь взрыва бака с горючим.

Из пяти членов экипажа, выбравшихся из горящего танка, четверо были тут же сражены автоматными очередями русских. Пятый же человек упал на жалюзи горящего моторного отсека и остался лежать там, корчась в пламени бензина, разгорающегося под ним.

Я обвел взглядом ближайшие окрестности, пытаясь понять, кто сразил выбравшийся из «Тигра» экипаж. Оказалось, что на подбитом Т-34, стоявшем на самом краю противотанкового рва, один танкист из экипажа, все еще в своем танковом шлеме, скорчившись за башней, опустившей ствол орудия к земле, целится из автомата в открывшийся люк башни «Тигра». Даже покинув свой танк, эти русские танкисты все же поджидали нас, намереваясь теперь разобраться с нами, не защищенными броней. Курт дал по нему короткую очередь из МГ-34, которая смела этого танкиста с его подбитой машины, но, даже падая на землю, он все же стрелял из автомата в воздух.

Неожиданно внутрь нашего «Тигра» хлынула волна свежего и холодного воздуха, и я понял, что это Хелман высунулся из открытого им башенного люка.

– Подойди поближе к горящему «Тигру», – приказал он мне, и, не спрашивая зачем, я приблизился, покрыв двадцать метров, отделяющие нас от полыхавшего танка с разбросанными по броне телами его экипажа. Но не все из них были мертвы – танкист, упавший на жалюзи горящего моторного отсека, был еще жив и корчился от нестерпимой боли в племени, вырывающемся из мотора «Майбах» под полосами жалюзи. Когда я остановил наш танк рядом с горящим «Тигром», то услышал два пистолетных выстрела, раздавшихся из нашей башни, после которых горящий танкист перестал двигаться, несмотря на уже охватившее все его тело пламя.

Наш командир совершил исполненное жестокого милосердия дело.

Покачав головой, я принялся ждать новых приказов командира. Послышался шум поворачивающейся башни. Хелман явно высматривал возможность преодоления противотанкового рва. Остальные «Тигры» тоже замерли вдоль рва в ожидании, пребывая неподвижными мишенями, которым надо было двигаться вперед, а не ждать снарядов противника посреди открытой всем ветрам степи. Нам было необходимо найти способ увести их отсюда и возглавить бросок к победе, которая была уже столь близка.

– Здесь есть проход, – сказал Хелман, всматриваясь в даль. – Это насыпь, которую использовали Т-34, чтобы добраться сюда. Подведи танк к самому краю, и ты ее увидишь. – Это было уже сказано мне.

Я развернул танк и медленно приблизился к самому краю противотанкового рва. Да, через него тянулась узкая насыпь; нечто вроде земляной дамбы, ширины которой едва хватало для прохода «Тигра», но выглядела она довольно солидной и способной выдержать наш вес. К тому же совсем недавно она выдержала вес дюжины Т-34, которые перебрались по ней через ров, чтобы атаковать нас, – тех самых Т-34, которые сейчас стояли горящими факелами вдоль нашего следа. Эта насыпь могла дать нам возможность преодолеть последнее препятствие перед линией обороны русских.

– Я проеду по ней, герр полковник, – сказал я Хелману по ТПУ.

– Да, – подмигнул мне Курт. – Надо поторопиться, чтобы успеть в Москву к банкету по случаю ее взятия.

– Нет, – бросил мне Хелман. – Она наверняка заминирована, или в нее заложена авиабомба. Одного из этих русских могли спрятать где-нибудь здесь, чтобы он взорвал насыпь, когда танки двинутся по ней.

– И что тогда делать? – шепотом спросил я у Курта.

Тот в ответ только пожал плечами.

– Снизь наводку орудия, – сказал Хелман нашему башенному стрелку. – Всади фугасный снаряд в эту насыпь.

– Стрелять по насыпи, господин полковник? – переспросил наводчик орудия.

– Ты слышал меня.

Взвыл мотор вертикальной наводки, длинный ствол 88-миллиметрового орудия опустился ниже горизонтали, так что мне стал виден его массивный двухкамерный дульный тормоз. Еще пара секунд – и орудие рявкнуло, выбрасывая снаряд. Дым от сгоревшего пороха, завиваясь спиралью, устремился вверх и перекрыл мне вид на насыпь, но уже через секунду я увидел, как мощный взрыв разнес всю насыпь.

Боже мой, вот это был взрыв!

И это не был просто взрыв 88-миллиметрового фугасного снаряда – это сдетонировала взрывчатка, заложенная где-то глубоко в теле земляной насыпи, причиной чего и стал выпущенный нами снаряд. Вся земляная насыпь взлетела в воздух, большие куски скал и камни, крутясь, разлетелись на сотни метров вправо и влево. От силы взрыва покачнулся даже наш «Тигр». Масса земли обрушилась на нас, барабаня по броне и засыпая тела русских солдат, разбросанные вокруг. Большой кусок грязи залепил снаружи прибор наблюдения, полностью закрыв обзор.

– Стало быть, я оказался прав, – пробормотал Хелман. – Похоже, они заложили туда ящик с гаубичными снарядами, подвели взрыватель и дожидались нас.

– Я ничего не вижу, герр полковник, – сказал я.

– Ты или танк?

– Прибор наблюдения весь залеплен грязью, герр полковник, – доложил я.

– Тогда вылезь и очисти его, парень. И побыстрее. Да, и посмотри как следует на этот ров, Фауст, – можем ли мы перебраться через него?

Я достаточно хорошо знал своего командира, чтобы не переспрашивать его приказание, – тем более что у нас за кормой толпилась целая колонна злющих «Тигров», нетерпеливо ожидавшая возможности перебраться через препятствие. Открыв люк над головой, я выбрался на корпус машины. Холодный воздух и запах сгоревшей взрывчатки сразу же забил мне легкие, пока я нагибался и прочищал стеклоблок прибора наблюдения под нависающим стальным козырьком.

Закончив, я осмотрелся вокруг. Картина была ошеломительной.

Повсюду были разбросаны искалеченные тела русских пехотинцев. Насыпь перестала существовать, от нее осталось только булыжное основание и куча земли на дне рва, который был все же слишком глубоким, чтобы мы могли преодолеть его. По другую сторону рва располагались разбитые взрывами бомб блиндажи, из которых все еще поднимались в воздух струйки дыма. Странно, но никакой активности там не наблюдалось, возможно из-за остатков тумана и дыма, по-прежнему клубившихся у земли.

Осмотревшись, я забрался обратно в танк и захлопнул крышку люка.

– Ну что? – нетерпеливо спросил Хелман. – Можем перебраться?

– Никак нет, герр полковник, слишком глубоко. Нужно наводить мост или вызывать саперную роту, чтобы засыпать ров.

– Нет, мы должны форсировать его сами. И перебраться через него побыстрее. Командир застрял, так что мы теперь ведущий танк.

– Но мы опрокинемся, герр полковник. Здесь чересчур глубоко.

– А ты используй этот Т-34, – приказал Хелман. – Тот, который на самом краю рва. Пусть он тебе поможет.

Я почувствовал пинок сапога Хелмана, который пришелся мне между лопаток, поскольку я колебался. Похоже было на то, что командир достал бы нас прямо из башни своими руками и немного придушил, если бы ему показалось, что мы с Куртом медлим.

– Ну, давай же, Фауст. Столкни ты этот Т-34 в ров.

Теперь я понял, что командир хочет, чтобы мы сделали, но все же риск был более чем значительным.

Подбитый Т-34, который пытался противостоять нам на краю противотанкового рва и экипаж которого расстрелял наших товарищей, спасавшихся из горящего «Тигра», все еще оставался на том же самом месте, на краю рва, его гусеницы были сорваны с опорных катков нашим снарядом и взрывом заложенной в насыпи взрывчатки, но все же большая груда русской стали могла заполнить собой пространство рва и стать импровизированным мостом. Я подвел наш «Тигр» к разбитому корпусу русского танка, прекрасно представляя себе, что экипажи всех остальных «Тигров», стоящие позади нас, внимательно наблюдают за моими действиями – и эти бывалые ребята не простят мне ошибки. Я аккуратно уперся лобовым броневым листом своей машины в корпус советского танка и буквально всем своим существом ощутил, как напрягся 600-сильный[18] мотор, толкая вдавившуюся в грязь вражескую машину. Выругавшись, я переключился на самую низкую передачу и снова подал свой танк вперед.

Все поле зрения моего прибора наблюдения закрывал лобовой лист брони Т-34, с его разбитой смотровой щелью механика-водителя и разбитым передним ведущим колесом. Русская машина подалась назад и поползла в грязи ко рву, медленно, но неуклонно преодолевая примерно метр за минуту. Я увидел, как откинулся люк на лобовом листе брони Т-34; в отверстии появилось бледное, ничего не понимающее лицо, залитое кровью. Русский механик-водитель всматривался в меня через свой люк и, мигая глазами, явно пытался прийти в себя, не в состоянии поверить тому, чему он был свидетелем.[19]

Я продолжал толкать его танк своей машиной, с пришедшим в себя механиком в нем, который смотрел прямо мне в глаза с расстояния метра в четыре. Наконец стало похоже, что он пришел в себя и стал сознавать, что именно происходит, поскольку он стал пытаться пролезть сквозь люк, когда его танк стал сползать кормой вперед в противотанковый ров.

Губы русского танкиста шевельнулись, он явно произнес несколько слов, потом его рот широко раскрылся и он закричал, когда его Т-34 кормой вперед сполз в ров и исчез из виду, а потом снова стал виден лежащим днищем вверх на булыжниках на дне рва.

– Прекрасно, – произнес Хелман, глядя на него, – и это была высшая похвала, которую можно было заслужить из его уст. – Он улегся именно так, как надо, и заполнил собой всю глубину рва. Теперь ползи по нему, Фауст.

– Есть, герр полковник.

Сидевший рядом со мной Курт изо всех сил вцепился руками в какие-то упоры, по собственному опыту прекрасно зная, что такое преодоление противотанкового рва подобным образом. Мне ничего не оставалось больше делать, как направить громаду нашего танка на это подобие моста через ров. Наш тупой бронированный нос «Тигра» навис над стенкой рва, продвинулся еще немного вперед и обрушился в пространство. Я видел днище Т-34, лежавшего под нами на остатках взорванной насыпи, его бронированная туша заполнила ее в глубину метра на три![20]

Удар нашего танка о корпус русского Т-34 был столь резок и силен, что я даже сломал себе зуб, но инерция 60-тонной (56-тонной. – Ред.) массы «Тигра» была такова, что, вкупе с рывком трансмиссии, обдавшей меня фонтаном масла, мы буквально пронеслись по послужившему нам мостом русскому танку, и передняя часть нашего «Тигра» вознеслась по противоположному склону рва и перевалила через его край. Выплюнув кровь и осколки зуба, я заставил танк целиком выбраться изо рва на ту сторону, где располагались русские блиндажи, торсионы подвески при этом взвыли от напряжения, протестуя против подобных бросков, – но я-то знал, что они втайне даже наслаждаются такими экстремальными перегрузками.

– Прекрасно, – снова произнес Хелман.

– Хорошо! – пробурчал рядом со мной Курт. – С такими талантами тебе надо быть главным инспектором всех танковых сил рейха.

– «Тигры» перебираются через ров следом за нами, – гордо произнес Хелман. Его командирская башня имела круговой обзор, тогда как я мог видеть только участок дороги прямо перед собой. – Два танка уже вышли на эту сторону вслед за нами, а теперь уже три.

Он усмехнулся своим странным смехом, который могли разобрать только хорошо знавшие его люди.

– Не стой на месте, изображая из себя неподвижную мишень, парень. Давай-ка расчистим эти крысиные гнезда, и высотка – наша.

Я подвел танк к остаткам ближайшего дота. Это было широкое приземистое бетонное строение с длинными узкими амбразурами, в которых виднелись стволы противотанковых орудий,[21] торчавших под странными углами, поскольку они были придавлены разрушенным от взрыва бомбы куполом. Когда мы на танке подошли поближе, я увидел среди этих развалин вспышки выстрелов и услышал, как автоматные пули ударили по нашей броне. Одна из этих пуль попала в край прибора наблюдения и вызвала длинную трещину в стеклоблоке. Наш наводчик тут же опустил ствол орудия и послал один за другим три осколочно-фугасных снаряда в остатки разбитой амбразуры. Стены дота обрушились, погребая под собой и всех остававшихся в нем защитников своей родины.

Из более далеких обломков выбралась горсточка оставшихся в живых защитников. Их стеганые ватники были изорваны и покрыты сажей. Они подняли руки над головой и стояли, качаясь на ногах и глядя на нас. Курт положил их одной длинной очередью из МГ, а затем принялся, бурча себе что-то под нос, менять магазин пулемета. Русские лежали прямо перед нами на снегу, испуская последнее дыхание.

– Ну что ж, мы захватили и расчистили рубеж для нашей мотопехоты, – подвел итог Хелман и приказал Курту, который исполнял в танке также обязанности радиста, связать его по радио с остальными командирами танков.

* * *

Спустя пять минут мы уже полностью контролировали ситуацию по эту сторону противотанкового рва.

Хелман, принявший теперь командование над нашим батальоном тяжелых танков, попытался доложить по радио командованию дивизии о нашем успехе. Это оказалось довольно трудно сделать, поскольку наша рация была куда менее мощной, чем на командирской машине, и надежно обеспечивала только связь между танками батальона, но не на столь далекое расстояние. Пока радист устанавливал связь, я получил разрешение выйти из танка и осмотреть ходовую часть, то есть гусеницы и опорные катки, на предмет повреждений.

Я выбрался на корпус танка и обвел взглядом картину нашей победы. Вдоль всей бывшей линии обороны русских, чуть выше их дотов, стояли наши танки, занимая господствующие позиции, с которых они могли контролировать пространство удара нашей Kampfgruppe (боевой группы) по центру русских позиций, в 10 километрах к югу.

Таков был план, и план этот уже начал осуществляться.

Я проверил звенья гусениц и опорные катки и нашел их в хорошем состоянии, хотя звенья не мешало бы подтянуть, а задние натяжные ролики и смазать. Траки были густо покрыты человеческими останками после нашей схватки с русской пехотой перед противотанковым рвом – волосы, обрывки сапог, пальцы и длинные окровавленные куски человеческой плоти. Очищать их было крайне малоприятным делом, которое мы обычно сваливали на пленных.

Вот и они – около одного из дотов сбились в кучку десять оставшихся в живых русских, которых мы решили взять в плен, поскольку они оказались частью команды радистов, работавших в этой полосе обороны. Группа радистов была хорошим трофеем, поскольку они обычно довольно много знали; но, как и всем остальным пленникам, им сначала предстояло заняться очисткой наших гусениц, а потом таскать все необходимые нам тяжести, прежде чем их уведут в тыл для допроса.

Один из этих пленных, в частности, привлек особое внимание наших парней. Собственно, это была она, молодая девушка, по всей видимости радистка в первом офицерском звании, которой мы хотели уделить особое внимание из-за ее звания и возможной осведомленности. Она стояла с хмурым выражением лица, сложив руки перед собой, одетая в мужскую военную форму, ее темно-медного цвета волосы вились и ниспадали ниже шеи.

За нашими спинами через противотанковый ров уже была наведена нормальная переправа: подоспевший саперный взвод прибыл со складным мостом на шасси танка Pz IV и перебросил его через противотанковый ров несколько в стороне от разрушенной насыпи и разбитого Т-34, которые мы использовали в качестве импровизированной переправы. Поддерживавшая нас мотопехота перебралась через ров по стальному мосту в колесно-гусеничных бронетранспортерах «Ханомаг» и заняла позиции позади «Тигров», так что мы воистину стали представлять собой небольшую оккупационную армию, расположившуюся на этих русских высотах.

Кто-то из этих мотопехотинцев крикнул мне, когда их бронетранспортер миновал наш танк:

– А кто это столкнул русского в тот ров, Фауст?

– Да я сам, – ответил я.

– Лихо! Ты, похоже, многому научился с тех пор, как твой папаша водил трамвай!

Я взял под козырек, а они отсалютовали мне в ответ, когда их бронетранспортер переваливал через гребень высотки. Да уж, думал я, глядя на измятую пряжку солдатского ремня, повисшего на переднем ведущем зубчатом колесе моего танка. Я научился многому, когда мой отец водил трамвай, а я сидел у него на коленях, слушая его рассказы о Первой мировой войне…

– Проснись, парень! – услышал я громкий голос Хелмана. – Ты сегодня отлично поработал. Так не засыпай же пока.

– Герр полковник…

Я повернулся и взглянул на Хелмана.

Более 190 см роста,[22] с гладко выбритым лицом, в полковничьей фуражке, пошитой в Берлине, слегка сдвинутой на одно ухо. Железный крест на шее,[23] широкая грудь обтянута черной полевой формой танкиста, на плече – пистолет-пулемет МР-40. От него исходил слабый аромат коньяка, были заметны тени под серыми глазами, напоминающими кошачьи.

– Наш батальон отлично повоевал сегодня, Фауст, – сказал он. – А ты просто первоклассный водитель.

– Благодарю вас, герр полковник.

Мне еще ни разу не приходилось выслушивать такие слова от него. Может быть, то, что он сегодня принял на себя командование, сделало его столь щедрым на слова, ведь командир нашей части тяжелых танков застрял где-то позади нас в степи.

И, словно прочитав мои мысли, Хелман тут же добавил:

– Командир непременно узнает об этом. Он будет здесь с минуты на минуту.

– Герр полковник, полагаю, он вместе с экипажем прибудет сюда в одном из бронетранспортеров.

– Да-да.

Взор серых глаз Хелмана обратился к широкой степи, на которой сегодня развернулось наше сражение. Подбитые Т-34 обороняющихся еще горели, дымились или медленно погружались в грязь, а с нашими подбитыми машинами уже работали эвакуационные команды, отчаянно стараясь как можно быстрее доставить их в полевые ремонтные мастерские, располагавшиеся западнее.

– Вот это подходит последний «Ханомаг», – произнес через несколько минут Хелман. – Уверен, шеф будет в нем.

Вместе с ним мы наблюдали, как последний «Ханомаг» осторожно пробирается по полю сражения, медленно лавируя между воронками и «лисьими норами», в которых русские поджидали подхода наших танков. Наши наводчик башенного орудия и заряжающий выбрались из корпуса танка, где они занимались тем, что выбрасывали стреляные снарядные гильзы и пополняли боекомплект 88-миллиметровых снарядов для башенного орудия и патронов к пулеметам МГ-34 из доставивших их транспортно-заряжающих тягачей, которые подошли вместе с бронетранспортерами.

Вильф, наш наводчик, был ироничным молчаливым снайпером, любившим жить прямо в танке. Богатую шевелюру своих волос он стриг под короткий ежик, чтобы они не лезли ему в глаза. Он немного говорил по-русски и по секрету поведал нам, что русские женщины обладают никогда им ранее не виданным аппетитом.

Штанг, заряжающий 88-миллиметрового орудия и пятый член нашего экипажа, страдал от раны в голову, полученной им год тому назад в сражении под Харьковом, и редко когда пускался в разговоры, предпочитая только исполнять отдаваемые ему приказы, но был тем не менее самым быстрым заряжающим во всем батальоне.

Наполовину высунувшись из люка в корпусе «Тигра», здесь же стоял и мой громадный неуклюжий товарищ Курт – даже не сняв наушников от радиостанции с головы, он тоже следил взглядом за приближающимся бронетранспортером.

Колесно-гусеничный бронетранспортер осторожно перебрался через ров по наведенному мосту, немного забуксовал в грязи на склоне, но все же перевалил через него и стал пробираться между обломками бетона и телами, разбросанными здесь повсюду. Скрежетнув гусеницами, он остановился рядом с нами, и его командир, молодой капитан, спрыгнув из открытого кузова, отдал честь Хелману.

– Мы привезли шефа, герр полковник, – негромко произнес он каким-то странным тоном.

– Да, и где он? Сзади, в десантном отделении? С ним все в порядке?

Капитан обогнул бронетранспортер, подошел к кормовой двери и распахнул ее створки. Мы заглянули внутрь десантного отделения.

Весь экипаж отставшего «Тигра» шефа был там – все пять человек лежали на стальном полу в грязи и снегу. Шеф был вместе со своими ребятами. Как и у всех у них, у шефа посреди лба виднелась аккуратная огнестрельная рана. Пуля, пройдя через весь череп, буквально вырвала затылочную кость, и подернутые сединой волосы шефа были теперь пропитаны кровью и мозговой тканью. Я обратил внимание на то, что его Железный крест отсутствует.

– Должно быть, русские захватили их, герр полковник, – произнес капитан. – Они, скорее всего, скрывались в замаскированных укрытиях. Видите? Наши были казнены, один за другим.

Да, это явно была казнь. Весь экипаж танка был построен и расстрелян, один за другим – это было совершенно ясно. Железный крест кто-то взял как сувенир. Как еще можно было объяснить все это?

Не в состоянии выносить это зрелище, я отвернулся, но краем глаза заметил, что Хелман по-прежнему всматривается в мертвые тела наших боевых товарищей, кивая головой в такт своим думам. Затем он с лязгом захлопнул дверь бронетранспортера и направился туда, где возле обломков дота стояла, сгрудившись, кучка пленных радистов. Подойдя к ним поближе, Хелман небрежно сдернул с плеча свой МП-40, передернул затвор и застрелил пятерых русских пленников, одного за другим. Пятеро оставшихся в живых принялись молить его о милосердии. Лишь рыжеволосая радистка, которую Хелман оставил в живых, молчала, не отводя взгляд от скорчившихся на земле трупов.

Хелман снова повесил автомат на плечо и закурил сигарету, глядя на расстрелянных им русских с таким же выражением на лице, с каким он только что смотрел на мертвые тела своих товарищей. Потом отвернулся от них и сказал Вильфу:

– Прикажи им очистить гусеницы моего танка. Я хочу, чтобы на них не было всего этого дерьма и чтобы гусеницы сияли как зеркало. Скажи им по-русски, чтобы начинали немедленно.

– Так точно, герр полковник.

* * *

Мы чувствовали, что что-то пошло не так, когда я вывел наш «Тигр» на самую верхнюю точку гребня и перед нами открылся вид на уходящую к югу равнину. Я достал гражданский бинокль, который всегда держал под рукой, и стал рассматривать в него лежащую под нами низменность, ощущая себя настоящим командиром танка.

– Ну что? – не утерпел Курт. – Где же наша боевая группа?

Мы оба сидели, высунув головы из люков, а толстый ствол нашего 88-миллиметрового орудия над ними уставился поверх наших голов в холодное русское небо. Хотя совсем недавно только перевалило за полдень, но лучи красного солнца совершенно нас не согревали.

Я молча протянул ему бинокль.

– Ее нигде не видно, – пробормотал он, озирая равнину. – Да там вообще ни черта нет.

– Может быть, где-то задержались? – предположил я.

– Задержались? – переспросил он. – Что ж, порой кое-что и в самом деле может задержаться. Трамваи могут задерживаться, Фауст, – ну да ты и сам это знаешь. Может задержаться Пасха. У меня когда-то была девчонка, которая сказала, что у нее двухмесячная задержка, когда ей захотелось обручиться со мной. Но чтобы целая штурмовая группа? Задержалась?

– Тогда зачем мы все это проделали? – сказал я. – Зачем пробивались сюда, потеряли столько наших и перестреляли и передавили всех этих проклятых русских?

Вдоль всего гребня, этого куска русской земли, купленного нами такой дорогой ценой, сидели в своих машинах экипажи оставшихся 15 (из начинавших атаку 20) «Тигров», да еще 10 бронетранспортеров «Ханомаг», полные мотопехотинцев, задавая себе, вне всякого сомнения, точно такие же вопросы, хотя и, быть может, несколько не в таких выражениях, что я сам.

Я слышал, как Хелман, по-прежнему исполнявший обязанности командира танкового батальона, раздраженно разговаривал по постоянно прерывавшейся радиосвязи с командованием дивизии.

– Что-о? – кричал он в микрофон. – Когда? Как скоро? Как далеко? Сколько?

Мы с Куртом только переглянулись.

Спустя три минуты наши только что вычищенные гусеницы снова покрылись толстым слоем жирной русской грязи, поскольку мы снова двинулись в путь, захватив с собой наших пленных, посаженных в бронетранспортеры. Однако на этот раз мы не наступали – мы отступали, повторяя уже было пройденный нами путь.

* * *

Когда я был ребенком, в 30-х годах XX века, мне нравилось слушать рассказы моего отца, после рабочей смены, проведенной в кабинке водителя трамвая, возвращавшегося с работы домой. Он ужинал, сидя у кухонного стола в нашей маленькой квартирке на Хофзештрассе, неподалеку от трамвайной линии. Обычно он рассказывал мне об армии в дни побед и отступлений – особенно отступлений.

Наполеон в России, проклятые британцы в Южной Африке и Ирландии и его собственная кайзеровская армия, отходящая из Франции в 1919 году, полностью сохранившая все вооружение и артиллерию. Тогда, в нашей маленькой кухоньке, мне представлялось, что отступление – это что-то вроде медленного отхода в полном порядке, строгий марш колонн и бесконечные извинения: «Только после вас, мой господин!», «Нет, я настаиваю, вы первый!».

Уже на воинской службе в вермахте, в возрасте 20 лет, я узнал, что отступление в России выглядит несколько иначе. Отступление в России больше всего напоминало наступление в той же России. Оно происходило с той же скоростью, в точно таком же беспорядке и с тем же числом русских, наседающих на вашу шею и вашу задницу в черных форменных штанах танкиста. Основное же отличие состояло в том, что теперь красные стреляли нам в спину, а не в лицо, из-за чего было невозможно одновременно смотреть на них и вести танк.

Но я не мог рассказать об этом отцу из-за того, что бомбардировщики союзников по антигитлеровской коалиции в 1942 году сровняли с землей нашу квартиру на Хофзештрассе и убили моих родителей и мою сестру.

– Фауст, что с тобой происходит?

Я только что, задумавшись, сделал грубейшую ошибку при вождении, пройдя слишком близко к воронке от бомбы, так что земля стала проседать под правой гусеницей танка. Мне пришлось быстро отклониться влево, и в результате я задел за смятую груду железа, останки старого танка русских. Несколько кусков рваного железа чиркнули по нашим гусеницам, и каждый из них, я знал это, был потенциально опасен разрывом соединительного звена между траками гусениц, что означало бы для нас остаться одним в чистом поле с поломкой накануне наступления ночи.

Я почувствовал пинок сапога Хелмана в мою спину, что вполне заслужил.

– Держи прямо, парень. Не заставляй меня спуститься к тебе вниз.

– Слушаюсь, герр полковник.

– Веди танк внимательно и прямо! – крикнул мне Курт через кожух трансмиссии. – Как трамвай в Мюнхене.

– Черт тебя возьми, Курт, – пробормотал я.

Я и так старался вести танк прямо, хотя и так, при общей скорости нашей колонны в 20 километров в час, с каждой минутой все увеличивалось расстояние между нами и контратакующими русскими танками, двигавшимися за нами. Мы шли обратно все по той же степи, тем самым путем, по которому мы и пришли сюда, а красный диск солнца русской зимы[24] все ниже опускался к западному горизонту прямо перед нами.

Нам предстояло проделать долгий, долгий путь, много глубже нашего исходного района сосредоточения до захода солнца, в противном случае мы были во всех смыслах обречены.

Оказалось, что наша боевая группа не смогла выполнить порученное ей задание в районе к югу от нас. Вместо того чтобы прикрыть наш фланг и быть готовой отразить удар по центру, мы теперь остались одни в голой степи, глубоко в тылу у русских, если верить данным ранее Хелману сведениям об обстановке…

«Полк советской бронетехники, нового типа, танки серии ИС. Он наступает на нас с северо-запада, беря нас в клещи еще и с юго-востока. Наша боевая группа попала на минное поле и почти полностью уничтожена противотанковой артиллерией – данные нашей разведки оказались неверными. Ныне наша задача состоит в том, чтобы отступить к протекающей западнее реке, соединиться там с остатками штурмовой группы и удерживать восточный берег реки против наступающих сил красных. Если им удастся форсировать реку, они вырвутся на западную равнину. Вы представляете, что это означает».

Мы прекрасно представляли, что это означает.

На равнине западнее располагалось все тыловое хозяйство, на которое рассчитывала наша армия: наши полевые ремонтные мастерские, наши госпитали, наши базы снабжения, наши склады боеприпасов, раздаточные пункты снаряжения и продовольствия, станции разгрузки эшелонов, приходящих с запада, аэродромы, которые мы активно использовали. Помимо всего этого, жизненно необходимое горючее для техники, в подземных, облицованных сталью хранилищах. Если красные опрокинут нас и вырвутся на эту западную равнину… то никакого горючего, никаких боеприпасов, никакого снабжения для нас не будет. И даже границы самого рейха будут открыты для атак русских – совершенно непредставимая ранее ситуация. А наша маленькая колонна превратится в 15 гробов с очертаниями «Тигров», да еще в 10 катафалков с очертаниями «Ханомагов», и все это будет покоиться на далеком кладбище в русском тылу.

– Порой все идет наперекосяк, – пробормотал Курт. – Все как в любви.

– Что ты знаешь о любви?

– Очень многое. Каждый раз, когда получаю денежное довольствие.

Мы оба сидели на своих приподнятых сиденьях, высунув головы из люков корпуса, наша машина двигалась в центре нашей колонны бронетехники. Впереди двигались 5 «Тигров», за ними держались 10 «Ханомагов» с сидящей в них мотопехотой, в том числе там же были и пять русских пленников, которых мы хотели доставить в тыл для допроса. Замыкали колонну последние 10 «Тигров». Теперь мы не шли строем клина – тянулась длинная колонна перегревшихся машин, которые медленно дожигали последние остатки горючего.

Над нами, в вечернем небе, я увидел два наших прекрасных истребителя «Фокке-Вульф-190», прошедших над нашими головами на высоте примерно в 500 метров и тоже следующих на запад. На их крыльях в свете солнца четко просматривались черно-белые кресты рейха. За одним из них тянулся длинный шлейф белого дыма. Как только они исчезли из вида, над нами пронеслись еще два самолета, нижняя половина фюзеляжа которых была покрыта голубой краской, а на крыльях краснели большие звезды. В свой прибор наблюдения я различил, что они догоняют наши «Фокке-Вульфы» над равниной, а спустя примерно полминуты я увидел оранжевый шар вспышки в небе и многочисленные разрывы авиационных снарядов.

Некоторое время спустя воздушный бой над нами стал виден куда яснее.

Наша колонна покинула пространство степи и выбралась наконец на дорогу, проходившую по степи, – но не ту дорогу, что понимается под «дорогой» в Германии, но на более или менее ровную полосу, в качестве роскоши присыпанную сверху щебнем и имевшую кое-где канавы для стока воды. Когда мы двинулись дальше по этой дороге, я заметил тень, пронесшуюся по нашему «Тигру», темную тень крестообразной формы. Взглянув наверх, я увидел один из наших пикирующих бомбардировщиков Ю-87, называемый на всех фронтах солдатами «Штука». Он кружил над нами, переваливаясь с крыла на крыло, из-под обтекателя двигателя у него выбрасывались клубы черного дыма. Я обратил внимание на то, что это был самолет одной из самых последних версий этой модели – не просто пикирующий бомбардировщик, но охотник за танками, с подвешенными под его крыльями двумя пушечными гондолами, из которых высовывались длинные стволы авиационных пушек, снаряды которых пробивали броню моторных отсеков любых советских танков.[25]

Этот самолет, имевший крылья с изломом типа «обратная чайка» и обтекатели колес неубираемого шасси, обращенными вниз подобно челюстям, снизился над нашей колонной, потом снова набрал высоту, несколько секунд планировал в воздухе, причем из его мотора валил все более плотный черный дым, а затем стал снижаться над степью, явно намереваясь совершить посадку. Я увидел, как он приземлился довольно далеко от дороги, слева по ходу от нас, причем во время посадки сломал хвостовое оперение и крылья – было заметно, как их куски отлетели в стороны. Пропеллер самолета, вращаясь, долетел до нашей колонны, пересек дорогу как раз перед нашим «Тигром» и, потеряв инерцию, свалился по другую сторону дороги.

Я не стал останавливать машину, но идущий перед нами «Ханомаг» остановился, и мне пришлось резко отвернуть, чтобы не столкнуться с ним. Со своего водительского места я мог видеть, что творится внутри бронетранспортера – русские пленные столпились у заднего борта «Ханомага» лицом к хмурым мотострелкам, направившим на них свои винтовки. Когда «Ханомаг» резко затормозил, одна из винтовок, направленных на пленников, дернулась от выстрела – и один из русских качнулся и безжизненно осел вниз. Я увидел, как задние дверцы «Ханомага» быстро открылись – и мертвый пленник был выброшен на дорогу. По моим прикидкам, следующий за нашим танк должен был наехать на этот труп, тогда как я смог, обходя «Ханомаг», вырулить на замерзшее русское поле, на котором слева от меня аварийно приземлившийся самолет остановился и вскоре загорелся.

– Вообще-то мы не транспорт для люфтваффе, – услышал я произнесенные Хелманом слова. – Но у этих летунов может быть важная для нас информация. Фауст, притормози-ка на минуту.

– Есть, герр полковник.

Я остановил «Тигр».

Слева от меня, вынырнув из дыма горящего Ю-87, к нам направлялся его пилот: летчик, по-прежнему облаченный в свой летный шлем и голубой комбинезон. Одной рукой он обнимал своего раненого товарища, спотыкавшегося на каждом шагу и порой волочившего ногу, явным образом сохраняя последние проблески сознания. За их спинами в горящей «Штуке» начали рваться снаряды авиационных пушек, разбрасывая белые искры, затем в воздух взлетел и поднялся на столбе горящего бензина сорванный взрывом фонарь пилотской кабины.

Пилот «Штуки», увидев остановившийся танк, понял, что мы его поджидаем, и наш «Тигр» предстал ему образом спасения, потому что, опустив на землю бесчувственного товарища, он бегом направился к нам. Остановившись у обочины дороги, он откозырял и крикнул высунувшемуся из башни Хелману:

– Возьмите меня на борт к себе, товарищи. Красные у вас за спиной в десяти километрах.

– Забирайся сюда и расскажи мне об обстановке! – крикнул ему в ответ Хелман. – Что с твоим товарищем?

– Он мертв, герр полковник.

Десять секунд спустя мы уже снова катили по дороге, а пилот Ю-87, скорчившись в башне танка вместе с Хелманом, наводчиком Вильфом и заряжающим Штангом, рассказывал нашему командиру все, что ему было известно о продвижении красных. Я опустился полностью в корпус танка и закрыл люк, чтобы слышать, о чем идет речь.

– За нами идут пятьдесят танков этой новой серии «Иосиф Сталин», – оживленно докладывал пилот люфтваффе. – Это просто стальные громады.[26] Орудия «Штуки» способны поражать их в моторный отсек, но при попадании в башню не могут оставить даже вмятины. Я вел по ним огонь, пока не расстрелял все снаряды.

– У вас еще оставались снаряды, когда вы совершили только что аварийную посадку, – заметил ему Хелман. – Я видел, как они взрывались в огне. Но в каком направлении двигаются красные и какие еще с ними следуют силы?

– Они направляются к той реке, что течет к западу от нас, герр полковник. Держат направление точно на реку. Они пересекли эту дорогу, по моей оценке, примерно полчаса тому назад. У них есть самоходная артиллерия и пехота на грузовиках, около пятидесяти грузовиков с пехотой. Да, возможно, у меня могло остаться немного снарядов, – добавил он. – Но, видите ли, они почти неэффективны против этих «Сталинов».

– На каком аэродроме вы базируетесь?

– Пловенка (название вымышленное. – Ред.), это к западу от реки. Если русским танкам удастся захватить его, то в радиусе сотни километров наши войска лишатся прикрытия с воздуха.

При этих словах летчика Курт и я только усмехнулись друг другу поверх кожуха трансмиссии; неспособность люфтваффе обеспечить прикрытие с воздуха уже успела стать притчей во языцех среди танкистов, воюющих на Востоке.

Хелман задал летчику еще несколько вопросов, но тот, похоже, знал мало чего, что могло бы быть полезно для нас. Мы снова заняли свое место в нашей колонне, двигаясь сразу за «Ханомагом» с пленными русскими, и пересадили летчика именно в этот бронетранспортер. Пилоту, похоже, это не пришлось по вкусу – по-видимому, была унижена его гордость, но он тем не менее не протестовал.

Мы двигались к реке, которая протекала у линии горизонта к западу от нас. В составе нашей группы насчитывалось 15 «Тигров» и 10 колесно-гусеничных бронетранспортеров «Ханомаг», лучших в мире машин для решения подобных задач, но противник превосходил нас численностью.

* * *

Когда солнце едва коснулось линии западного горизонта, я увидел русских к югу от нас. Они выглядели как ряд темных силуэтов вдали в степи, окутанных клубами выхлопных газов и с фонтанами грязи, вылетающими из-под гусениц. Хелман увидел их чуть раньше меня, потому что он уже связался по радио с другими «Тиграми», приказав им развернуться и принять бой.

– Они не должны были появиться здесь так скоро, – сказал Курт, когда я развернул «Тигр» навстречу подступающим русским.

– Это только авангард, я совершенно уверен в этом, – сказал Хелман нам по ТПУ, когда я остановил танк в небольшом углублении между невысокими холмиками, поросшими травой, в стороне от дороги. – Это только образец того, что нам предстоит. Мы должны отогнать их огнем и затем продолжить движение.

Справа от нас занимали позиции и остальные «Тигры», выстраиваясь группами по два или по три танка на фронте в несколько километров. Позади них держались бронетранспортеры «Ханомаг», стараясь укрыться в неровностях почвы, поросших травой, прихваченной сейчас морозом. Им было выгоднее оставаться вместе с нами, нежели пытаться самостоятельно атаковать русских – это грозило им полным уничтожением.

Теперь я мог видеть русские боевые машины более четко: они шли широким фронтом, около дюжины танков на расстоянии нескольких десятков метров друг от друга, низкие и какие-то приземистые по виду, куда более широкие, чем Т-34.[27] Точно, это были недавно появившиеся у русских танки серии ИС – «Иосиф Сталин», а в небе над ними, различимые сквозь испускаемые танками клубы выхлопов…

– Воздушное прикрытие, – произнес Хелман, выругавшись. – Самолеты красных. Штурмовики.

У меня от ужаса даже перехватило дыхание и сжалось горло. Это и в самом деле были русские штурмовики, обычно поддерживавшие своим огнем и бомбами наземные части, довольно медленные, но хорошо защищенные броней, особенно снизу, и их любимым делом было охотиться за германскими солдатами, используя свое вооружение. Я мог различить их в уголке моего прибора наблюдения, они представлялись в нем тремя небольшими темными точками на фоне краснеющего неба. Снижаясь, они оставляли за собой ясно видимый след.

– Сначала нас атакуют с воздуха, а потом подойдут и ударят «Сталины», – передал Хелман командирам остальных «Тигров». – Будьте готовы к такому бою.

Я обратил внимание на то, что «Ханомаг» с пленниками обосновался поблизости от нас, скрывшись за небольшим холмиком. Солдат, сидевший позади водителя, направил в небо свой пулемет МГ-42, очевидно готовясь работать по штурмовикам. Отличная штука – этот 42-й, выпускает около тысячи пуль в минуту, но что он может сделать против штурмовиков или ИС? Даже если у солдата за пулеметом имелись подобные сомнения, он не выказывал их – выпустил короткую очередь трассирующих путь для проверки, а затем, как и все остальные его боевые товарищи, принялся ждать снижающихся штурмовиков и наступающих русских танков.

Секунды тянулись медленно и болезненно. Во рту у меня пересохло, а сердце стучало в унисон с ритмом трансмиссии «Майбаха», когда я смотрел, как снижаются штурмовики, теперь подошедшие к нам куда ближе наступающих под ними ИС. Когда штурмовики оказались почти над нами и начали пикирование, пулеметчик в «Ханомаге» открыл по ним огонь.

На кромках крыльев штурмовиков заплясали огоньки пушечных выстрелов, и я увидел, как передок «Ханомага» разорвал взрыв, когда снаряды пробили его тонкую броню. Затем во все стороны разлетелись осколки стекол, после чего взрывы снарядов выбросили из «Ханомага» на землю части тела пулеметчика, от которого почти ничего не осталось. Кормовые двери «Ханомага» распахнулись, и рыжеволосая русская пленница выбросилась из них на землю. Рядом с ней приземлился и наш друг, летчик люфтваффе.

Снаряды авиационных пушек ударили и по нашему «Тигру», отозвавшись внутри корпуса звуками, похожими на удары кувалд, после чего штурмовики тут же сбросили бомбы. Я успел заметить две заостренные темные точки бомб, летящих почти горизонтально. Одна из них врезалась в землю рядом с «Тигром» и взорвалась, обдав танк комьями земли и фонтаном грязи. Другая упала за холмиком – и, когда взорвалась, я увидел, как в воздух, крутясь, взлетели части другого «Ханомага» и тел сидевших в нем мотопехотинцев: колеса, обрывки гусениц, человеческие тела и листы металла, все окутанное пламенем и дымом.

Штурмовики исчезли так же быстро, как и появились, и, пока части тел их жертв еще падали на землю, наши «Тигры» открыли огонь по приближающимся русским ИС.

Расстояние до них составляло еще около 2 километров, но нам было выгоднее остановить этих зверей на дальней дистанции, не давая им сблизиться с нами. Рявкнуло и наше 88-миллиметровое орудие, и знакомая вонь сгоревшего метательного заряда заполнила внутренность танка. Я увидел, как к приближающимся танкам протянулись огненные линии наших трассирующих снарядов, им, с их высокой начальной скоростью, требовались только секунды, чтобы добраться до вражеских машин.

Мы сразу же подбили два ИС, один из них немедленно после попадания снаряда выбросил столб пламени и остановился, а другой начал поворачиваться, поскольку у него была перебита гусеница, неумышленно подставляя нам свою бортовую броню. Один из наших наводчиков башенных орудий не мог не воспользоваться подобным приглашением и всадил ему снаряд в корпус чуть повыше опорных катков. Советский танк медленно прекратил вращение, задымил, а потом от его моторного отсека начал распространяться огонь.

Атаковавшие нас вражеские танки были весьма массивными боевыми машинами,[28] даже более широкими по фронту, чем наши «Тигры»,[29] и оснащены большими дисковидными башнями; при этом, хотя мы подбили два из них, я также видел, как наши снаряды, попадая в эти советские танки, рикошетируют от их брони, со свистом уносясь далеко в степь. В один из них попали два снаряда, потом еще три, но все они срикошетировали либо от башни, либо от переднего бронелиста корпуса.

– Сплошное Scheisse, – пробормотал Курт при виде рикошетов.

И он был совершенно прав – мы глубоко сидели в этой субстанции.

Затем огонь открыли наши враги, из стволов их орудий выметнулись оранжевые факелы выстрелов, направленные в нас. Попавший в наш лобовой лист советский снаряд заставил содрогнуться всю 60-тонную махину нашего танка, но броню не пробил. Сидевший в башне Вильф вел беглый огонь, стреляные снарядные гильзы, выбрасываемые затвором орудия, дождем сыпались на днище корпуса. Ближайший к нам «Тигр» получил попадание в башню, и я увидел, как массивная стальная конструкция была подброшена на секунду над несущими ее опорными роликами, а затем сотряслась, люк башенного стрелка откинулся, и оттуда вырвался столб искр и дыма.

Откинулся люк командирской башенки, сдвинутой к борту башни, из нее показался командир танка, отчаянно пытающийся спастись из того огненного ада, который разразился внутри. Однако он застрял в люке, что-то мешало ему, и он извивался от боли в пылающем под ним пламени, которое вдруг яростно забушевало, вырвавшись метра на три вверх из люка наводчика орудия рядом с ним. Внизу, на корпусе танка, откинулся люк механика-водителя – он сидел точно на том же месте, что и я в нашем танке. Оттуда показались две руки – водитель пытался вытащить свое тело из машины. Но руки его так и остались в том же положении, уже безжизненные, поскольку дым и огонь вырвались и из этого люка.

Рядом с разбитым попаданием снарядов «Ханомагом» я увидел на земле рыжеволосую русскую девушку, которая с отчаянным видом оглядывалась по сторонам, когда разразилось танковое сражение. Вокруг нее на земле повсюду лежали изуродованные тела взявших ее в плен солдат и ее соотечественников. Я заметил, что Курт припал к прикладу пулемета, выцеливая ее.

– Не надо, – сказал я ему. – Оставь ее в покое. Он взглянул на меня и только пожал плечами в ответ.

– Укрой танк за одним из этих холмов, Фауст! – крикнул мне Хелман. – Мы сможем вести огонь поверх него.

Я отвел «Тигр» за ближайший холм и остановил его поверх механических и человеческих останков «Ханомага», в который попала бомба. Его экипажу помощь уже не требовалась, а нам надо было дополнительное укрытие в виде того холма, за которым нашел свою последнюю стоянку бронетранспортер.

Наша башня была развернута влево, орудие продолжало вести огонь, а невысокий холм прикрывал наш корпус от вражеских снарядов. С нашей новой точки дислокации я мог видеть справа всю цепь наших «Тигров», вытянувшихся на довольно значительное расстояние и продолжавших вести огонь по наступающему противнику. Я увидел, как ближайший к нам танк получил попадание в передний трак гусеницы, сорванная гусеница взлетела от удара в перемешанный с дымом воздух, разбрасывая по сторонам свои звенья, сталь которых блеснула в лучах заходящего солнца. Вслед за этим он получил попадание в борт; снаряд пробил броню и вырвался наружу сквозь жалюзи моторного отсека, вероятно срикошетировав туда из отделения экипажа. Вместе со снарядом в воздух взлетели и обломки двигателя вместе со снопом искр, и горящий бензин начал вырываться из пробитых баков, окутывая весь танк оранжевым пламенем. Я надеялся только на то, что экипаж танка погиб еще до того, как бензин проник в корпус танка.

Слева от нас два танка ИС маневрировали на высокой скорости, рассчитывая, как можно предположить, выйти к нам во фланг и обстреливать фронт наших «Тигров» под этим углом. Несколько наших машин развернули башни навстречу этой новой угрозе и открыли огонь по передовому из этих ИС, сорвав с него обе гусеницы. На моих глазах массивный русский танк осел в почву и, продолжая скользить днищем по грязи, прополз почти до самых «Тигров», ведя огонь, несмотря на то что гусеницы и опорные катки были сорваны с него снарядами.

Скользя таким образом, он остановился на незначительном расстоянии прямо перед «Тигром», который опустил ствол орудия и добил уже искалеченный ИС двумя снарядами в верхнюю часть корпуса. От этих попаданий крышки люков русского танка распахнулись, а башня бессильно начала поворачиваться вбок, опуская ствол и испуская искры из дула. Члены экипажа, выбравшиеся было из своей машины, были уничтожены осколочно-фугасным снарядом «Тигра», фрагменты их тел были разбросаны взрывом по полю.

Второй из двух ИС, хотя тоже был подбит, все же смог подняться на один из холмов между нашими танками и открыть беглый огонь по всем машинам с германскими крестами на бортах. Один из «Ханомагов» получил попадание снаряда, когда попытался отойти подальше от этого холма, но после разрыва танкового снаряда весь колесно-гусеничный бронетранспортер встал на свой бронированный нос, его гусеницы бесцельно вращались в воздухе, а мотопехотинцы градом сыпались из него на землю. В конце концов бронетранспортер рухнул на них и взорвался, окутавшись пламенем.

Два «Тигра» вступили в перестрелку с одним ИС, и, хотя они вели ее на предельно малой дистанции, я видел, как снаряды наших машин рикошетируют от массивной дисковидной башни «Сталина»,[30] тогда как русский снаряд после попадания в маску орудия «Тигра» сорвал 88-мм орудие, сбросив его на передний бронелист. Обезоруженный танк попытался отступить задним ходом, но наехал на воронку от бомбы и сполз в нее, полностью открыв свое днище русскому ИС. Наводчик его орудия, ничуть не промедлив, использовал представившийся ему шанс и всадил снаряд из своего орудия в днище «Тигра», после чего вся махина германского танка вздрогнула от взрыва всего боекомплекта, а его башня была сорвана взрывом и отлетела в сторону, став горящей могилой для своего экипажа.

Второй «Тигр» остался на своем месте и с изрядным хладнокровием отстрелил ИС левую гусеницу с дистанции в 100 метров.[31] До того как русский танк успел развернуть свое орудие, «Тигр» зашел в тыл русской машине, где кормовой лист любой бронетехники, закрывающий моторный отсек, куда более тонок. ИС попытался было уйти от столь опасного соседства, но его порванная снарядом гусеница скатилась с опорных катков и сбилась в кучу, так что он смог только проползти несколько метров по грязи. «Тигр» выпустил в моторный отсек противника снаряд, который вскрыл бронелист, как консервную банку, вызвав фонтан заклепок. Экипаж русского танка продолжал пытаться повернуть башню до тех пор, пока всю машину не охватило пламя от разлившегося горючего. И только тогда «Тигр» отошел, чтобы найти себе нового противника в развернувшейся схватке.

Вверху, в нашей башне, Хелман отдавал по радио приказы командирам других танков, поскольку танковое сражение превратилось ныне почти что в рукопашную схватку, подобную уличной драке, – но в драку, участники которой были защищены стальной броней и сражались самыми мощными пушками, которыми их могли вооружить их народы.

– Обойди их с левого фланга, Фауст! – крикнул он мне сверху. – Слева и сбоку, дай им пройти сквозь нас, – добавил он, и я тронул танк с места, а трансмиссия тут же обдала меня горячим маслом. – Да, именно так! – подтвердил он, довольный тем, что я понял задуманный им маневр.

Вдоль всего нашего фронта «Тигры» стали покидать занимаемые ими позиции и отворачивать вправо и влево, становясь в высшей степени подвижными целями для наступающих 6 или 7 танков ИС, которые еще противостояли нам. Маленькие «Ханомаги» в некоторых случаях пытались уйти от русских – но те тут же обнаруживали бронетранспортеры, как только последние покидали свои укрытия среди степных холмов, и вели по ним огонь осколочно-фугасными снарядами, которые разворачивали их бортовую броню. В других случаях мотопехотинцы покидали бронетранспортеры и скрывались между холмами, ожидая того момента, когда танковое сражение тем или другим образом прекратится.

Я уже потерял из виду русскую пленницу и летчика люфтваффе, которых видел в последний раз лежащими на земле, уткнувшимися лицами в грязь и с руками на голове.

Двинув «Тигр», я, скользя на льду и грязи, увел его из-под прикрытия холмов и развернул так, что мы теперь находились во фланге русских ИС. Одна из русских машин, находившаяся всего лишь в сотне метров от нас, заметила наш маневр и начала разворачивать башню, наводя орудие прямо на нас.[32] Я отметил, что фронтальный бронелист русского танка представлял собой большой треугольник литой стали, напомнивший мне заостренную часть наковальни, и этот дьявольский клин был направлен теперь точно на нас. Сидевший в башне Вильф выпустил три снаряда за 10 секунд,[33] так что заряжающий Штанг только успевал, ругаясь, подавать снаряды в орудие с поразительной быстротой. Два раза наши снаряды срикошетировали от башни русского танка, но на третий раз снаряд из германской стали все-таки вонзился в броню русской машины, его трассер продолжал гореть там красным цветом. Дальше за ИС я увидел «Тигр», неподвижно стоявший на земле, из его моторного отсека вырывалось пламя. За ним стоял еще один из наших «Тигров», крышки его люков были откинуты, и из него выбирался экипаж в горящей униформе.

Внезапно мой прибор наблюдения весь покрылся трещинами – мы получили попадание по корпусу от русского танка, стоявшего перед нами. Я почувствовал еще одно попадание в башню нашего танка и услышал долгий стон кого-то из членов башенной команды, после чего раздались несколько резких команд Хелмана. Еще один снаряд попал в нижнюю часть переднего броневого листа, этот удар отбросил меня на спинку моего сиденья. В ушах у меня стоял сплошной звон, я не мог ничего видеть сквозь покрывшееся трещинами стекло смотрового блока, сквозь отдельные фрагменты можно было различить только краснеющее небо.

Я почувствовал, как Хелман пнул меня сапогом в спину, и этот острый носок его сапога привел меня в чувство.

Сидевший справа Курт крикнул мне:

– Да выбей ты это стекло ко всем чертям, Фауст! Орудие не работает, и Хелман велел тебе таранить этого русского.

Я отстегнул фиксирующие зажимы, крепившие стальную рамку, в которую был вставлен стеклянный блок, и вытолкнул весь смотровой прибор наружу, на передний броневой лист. Струя холодного воздуха ворвалась в корпус танка, неся с собой снег и кристаллики льда,[34] а потом и металлическую крошку, когда новый снаряд попал в броневой лист, выбив из него рой металлических осколков.

Чувствуя, как несколько осколков врезались мне в лицо, я двинул «Тигр» прямо на русский танк, направляя его на корпус противника и стараясь удержаться на прямой линии, несмотря на неровную поверхность степи. Я не мог понять, почему прекратил вести огонь наводчик, – но, вспомнив тот крик боли, который раздался из башни, когда в нее попал снаряд ИС, понял, что кто-то, по всей видимости, был там ранен. Не имея возможности стрелять из нашей пушки, мы могли теперь только использовать в качестве оружия инерцию 60 тонн нашей массы и мощь майбаховского мотора для таранного удара – а в качестве альтернативы только покорно ждать, когда нас расстреляют враги.

Сотню метров, отделявшую наш «Тигр» от русского «Сталина», мы преодолели за несколько секунд, двигаясь так быстро, что русский наводчик не успевал навести на нас свое орудие и промазал по нас два снаряда, которые прошли мимо нас, сверкая своими трассерами, и вонзились в промерзшую землю.

Я немного сбавил ход, когда мы сблизились с русским танком, и гусеницы нашего «Тигра» стали кромсать степную почву, а мотор – завывать, когда попадающиеся под днище холмики начали подбрасывать машину вверх и вниз, так что мы просто-напросто начали скользить – в неуправляемом движении – прямо на русский танк.

Я услышал, как выругался Курт, и увидел, как он обхватил руками голову, что в последний момент сделал и я сам, когда треугольный передний бронелист ИС заполнил все поле моего зрения. Удар при столкновении был как удар кувалды, и мне потребовалось некоторое время, чтобы осознать наше положение и понять, что происходит.

Мы неподвижно стояли, сцепившись с ИС, русские, похоже, тоже не могли прийти в сознание, из корпуса вражеского танка не доносилось звука работы мотора. Затем до меня дошло, что мотор нашего танка тоже не работает, так что я стал лихорадочно пытаться снова завести его с помощью ручного стартера. Я слышал приглушенные стоны, по-прежнему доносящиеся до меня из башни, и разговор между Хелманом и Вильфом, в котором речь шла об орудии. Затем я увидел, как ствол нашего 88-миллиметрового орудия опустился, прошел у меня над головой и почти уперся в верхнюю часть корпуса ИС. Со своего места я мог видеть обстановку вокруг места механика-водителя ИС сквозь смотровую щель против его сиденья – внутри танка работало освещение, и экипаж его что-то делал, возможно, пытался запустить заглохший мотор.

В этот момент выстрелило наше орудие.

Я отчетливо видел, как наш бронебойный снаряд проник сквозь верхний броневой лист русского танка. Сквозь смотровую щель русского механика-водителя я наблюдал, как сердечник бронебойного снаряда, разогревшись при прохождении брони до красного свечения, мечется в закрытом пространстве корпуса, снова и снова отражаясь от стальных стен корпуса и снося все на своем хаотическом пути. В конце концов сработал разрывной заряд на днище снаряда, выбросив фонтан искр. После этого я уже ничего не мог видеть внутри русского танка, так как пространство его корпуса мгновенно заполнилось густым дымом.

Два танка сцепились в таком тесном объятии, что отдача при выстреле нашего орудия отбросила «Тигр» примерно на метр от ИС, однако мне все никак не удавалось запустить наш двигатель. Двое русских выкарабкались через люки на верх танковой башни, на спинах и рукавах их комбинезонов вилось пламя. В руках у них были автоматы ППШ с барабанными магазинами, и, мгновенно оценив ситуацию, они без всяких колебаний тут же перепрыгнули со своей горящей машины на наш потрепанный в бою, но все еще действующий «Тигр».

Курт попытался было ссадить их очередью из своего МГ, но горящие русские уже были на нашем корпусе и оказались в мертвой зоне для пулемета. Я слышал, как они двигаются у меня над головой, их сапоги цокали по нашей броне, когда они забирались на нашу башню. В башне Вильф открыл огонь из своего спаренного с пушкой пулемета, и я увидел, как тело одного из русских рухнуло на передний бронелист прямо перед моей смотровой щелью. Над верхним люком башни снова прогремела очередь, и я услышал крик Хелмана: «Он стреляет по мотору!»

Неужели ему удастся сделать это? Ведь он хочет, стреляя по жалюзи моторного отсека, поджечь наш мотор и обречь нас на судьбу его собственного танка! Так не бывать же этому!

Наш двигатель наконец-то завелся, и я резко развернул танк на месте, чтобы сбросить с него тех, кто забрался наверх. Я увидел, как при этом резком повороте второй член экипажа русского танка сорвался с нашей башни; он рухнул на землю прямо перед нами, все еще сжимая в руках свой автомат и во все еще горящем комбинезоне. Подав танк вперед, развернул его, чтобы быть уверенным, что с врагом покончено, а затем снова ринулся вперед, в танковое сражение.

Однако сражение уже перешло в заключительную стадию.

Я видел, что из наших 15 «Тигров» несколько стоят в степи дымящими или пылающими факелами, а из 10 «Ханомагов» минимум 5 лежат разбитыми среди холмистого поля. От ИС осталась лишь горстка машин, которые ныне пытались найти путь к отступлению, оставив своих товарищей стоять горящими, подбитыми или потерявшими ход.[35] Заходящее солнце уже касалось горизонта как раз там, куда мы и направлялись: диск цвета расплавленного металла, окруженный полосками золотых и пурпурных облаков. Его лучи еще падали на поле битвы, освещая его во всех ужасных деталях.

Я увидел экипаж «Тигра», сгоревший вместе со своей боевой машиной, – каждый из членов его экипажа обвис в своем люке, предположительно погибнув от разрыва осколочно-фугасного снаряда в тот момент, когда они пытались покинуть подбитый танк. Языки пламени окутывали их, питаемые, вероятно, разлившимся в танке горючим, оранжевый столб огня вздымался над их общей могилой на высоту дерева. Я увидел экипаж ИС, вытащенный из подбитой машины и сваленный в воронку от снаряда мотопехотинцами из «Ханомага». Наши боевые товарищи были преисполнены гнева и расстройства от невозможности противостоять русским бронированным колоссам и дали выход своим чувствам, а также необходимости экономить драгоценные боеприпасы тем, что добили своих врагов штыками и саперными лопатками.

Я снова вел наш «Тигр» между невысоких холмов, тогда как Вильф в башне вел огонь по отступающим ИС – но так редко, что я понимал: что-то не в порядке с нашим орудием либо с экипажем в башне.

Все оставшиеся в строю «Тигры» постепенно прекратили вести огонь, поскольку их экипажи предпочитали экономить боеприпасы, а не расходовать их на отступающего противника. Я привел свой танк на то же место, с которого мы начали этот бой и на котором русскими был расстрелян «Ханомаг» с пленными. Обогнув один из невысоких холмов, я увидел зрелище, в котором не было никакого смысла.

Там стояли три русских пехотинца.

Какого дьявола, откуда они могли появиться здесь?

Это были трое высоких, сильных русских солдат – не танкисты, но вооруженные до зубов пехотинцы, которые пробирались сквозь снег и грязь, держа в руках автоматы, они выглядели так, словно что-то разыскивали, что-то искали в мешанине разбросанных повсюду тел и остатков разбитых «Ханомагов».

Сидевший рядом со мной Курт тут же открыл по ним пулеметный огонь, уложив одной очередью двоих из них. Но очередь оказалась очень краткой, ударник затвора звонко кликнул по пустому патроннику – и Курт, непрерывно ругаясь, стал искать снаряженный магазин.

Оставшийся в живых русский солдат взглянул на нас, по всей видимости оценивая ситуацию, и пустился бегом, скрывшись меж двух холмов. Я направил «Тигр» вслед за ним и, обогнув невысокий холм, оказался лицом к лицу с еще одним русским танком.

Солдат, за которым мы гнались, запрыгнул на корпус ИС и тут же исчез в одном из люков, а весь корпус русского танка начал вибрировать от заработавшего на повышенных оборотах двигателя. Внушительный мощный ствол его орудия повернулся на несколько градусов, уставившись точно в нашу башню. Почему же мы не стреляем? Повернув голову, я взглянул снизу в башню – и увидел по ее положению, что она была повернута совершенно в другую сторону, а наше орудие смотрело в другом направлении и не могло вести огонь по врагу. Пока оно будет развернуто на русского, тот уже успеет расстрелять нас на этой минимальной дистанции.

Я опустил голову на штурвал управления и ждал удара снаряда, который выпустит русский танк. Я только что был свидетелем того, как внутри другого русского ИС наш снаряд метался взад и вперед, круша все на своем пути.

Прошло несколько секунд. Я услышал, как двигатель ИС включился на коробку передач, после чего лязг гусениц стал отдаляться от нас. Сквозь смотровую щель я увидел, что русский танк двигается задним ходом, держа свое орудие по-прежнему направленным на нас, подобно грабителю банков, который уходит от ограбленного банка спиной вперед по улице, держа под прицелом своего револьвера охранников банка. Таким образом танк страховал себя от яростного обстрела всеми оставшимися нашими «Тиграми» и оставлял нас в живых, чтобы мы могли рассказать эту историю.[36]

Я смотрел ему вслед – последнему уходящему из атаковавших нас громадных[37] ИС, который по мере отступления становился все меньше и меньше, а потом развернулся и, включив передний ход, исчез в уже опускавшейся на степь вечерней темноте.

Какого же черта все это значило?

Встав со своего места и изогнувшись, я взглянул из-за переборки за моей спиной в башню. Вильф, наш наводчик, все никак не мог оторваться от прицела своего орудия. Штанг, заряжающий, распластался, привалившись спиной к стеллажам боеукладки, его шея и грудь были залиты кровью. Хелман припал ртом к своей фляжке с коньяком. Оторвавшись, он бросил ее мне вниз, и мы с Куртом, в свою очередь, сделали по хорошему глотку.

– Что случилось со Штангом? – спросил я.

– Нам нужен новый заряжающий, – пробормотал Хелман. – И надо двигаться. Да побыстрее.

* * *

Штанг погиб, когда снаряд русского танка ударил в борт башни. И хотя снаряд не пробил броню, сила его удара отколола пластину металла от внутренней поверхности башни, которая и перебила ему позвоночник у основания черепа. Вытащив тело нашего заряжающего из башни, мы положили его на мерзлую почву вместе с телами наших мертвых мотопехотинцев.

Оставшиеся в живых, движимые недобрыми предчувствиями, поспешили перегруппироваться после всех наших потерь, реорганизовали строй наших оставшихся на ходу танков, наших колесно-гусеничных бронетранспортеров и наших людей. Мы потеряли 7 «Тигров», на ходу осталось 8 машин да еще 4 «Ханомага» со своими экипажами мотопехотинцев и русская пленница. Все ее соотечественники погибли во время удара штурмовиков по их транспорту. Она осталась в одиночестве. Мы посадили ее в один из оставшихся на ходу «Ханомагов» вместе с нашими ранеными, теми несчастными, которым мы не могли оказать медицинскую помощь или хотя бы унять их боль медикаментами, которых у нас не было. В том же бронетранспортере продолжил свой путь и наш друг из люфтваффе; его элегантный летный комбинезон был теперь весь перемазан грязью.

Теперь наступило время лихорадочной деятельности; было не до того, чтобы обдумывать или обсуждать только что закончившееся сражение. Мы осмотрели ходовые части наших танков и решили, что еще сможем пройти 20 или 30 километров, для того чтобы преодолеть пространство и ночную тьму между нами и основными силами русских, наступающими на нас с севера. Наших погибших боевых товарищей мы оставили в их боевых машинах и похоронили в огне, как древних викингов, а затем покинули это дьявольские место с его холмами и разбросанными повсюду телами врагов.

Выйдя снова на дорогу, мощенную щебенкой и покрытую грязью и льдом, мы сформировали медленно продвигающуюся колонну из 4 «Тигров» в авангарде, следующих за ними 4 «Ханомагов» и 4 замыкающих «Тигров», башни которых были развернуты орудиями назад, на случай, если враг вдруг атакует нас во время нашего движения. Несколько раз мы слышали над головами гул летящих низко самолетов, но к этому времени мы уже растворились в ночи, которая опустилась на бескрайнюю равнину, укрыв нас темнотой.

Когда тьма сгустилась, стало невозможно продолжать наш поход. Вождение танка в темноте, с выключенными фарами, совершенно немыслимо и чревато крушением боевой машины. Каждый водитель ориентировался только на свечение выхлопной трубы впереди идущего танка и выдерживал интервал движения в 50 метров, чтобы избегать столкновения, двигаясь на скорости всего только 10 километров в час, чтобы не попасть в какую-нибудь яму или не удариться в препятствие, что могло бы стать для нас роковым.

Хелман сказал по радио командирам остальных танков, что он нашел на карте место, где мы могли бы провести несколько ближайших часов и хоть немного подремонтировать наши машины. С первыми же лучами солнца нам предстоял длительный переход на последних запасах остающегося у нас горючего с целью достичь протекающей западнее реки и помочь нашим товарищам в отражении вероятной яростной атаки противника.

Для этого мы покинули уже привычную нам дорогу и, скапливаясь и останавливаясь, проклиная сами себя и все вокруг, вползли в узкую низину, расположенную несколько в стороне. Взошла луна цвета пушечной бронзы, ее лучи, казалось, совершенно не рассеивают темноту ночи. В этой темноте нам все же удалось, под командованием Хелмана, образовать некое подобие стояночного строя: 4 «Тигра» впереди, затем 4 «Ханомага» и, наконец, 4 оставшихся «Тигра».

Мы заглушили моторы своих машин, а патруль мотопехотинцев отправился пешком вперед, чтобы произвести разведку низины. Когда стих стук их сапог по схваченной морозом почве, я стал слышать потрескивание остывающего кожуха трансмиссии и нетерпеливое постукивание сапога Хелмана по полику башни. Вокруг нас сгущался туман, в котором порой посверкивали кристаллики льда. Когда через некоторое время мотострелки вернулись к месту нашей стоянки, Хелман выбрался из башни, чтобы узнать у них обстановку. Я немного приоткрыл свой люк, чтобы слышать их разговор.

– Ну что? Все спокойно?

– Похоже, что все в порядке, герр полковник. Низина тянется метров на двести, она вполне проходима для техники. Почва неровная, но подмерзла и затвердела. Противника нигде не видно.

– Тогда мы остаемся здесь на ночь.

– И еще, герр полковник, вот кого мы здесь нашли…

Солдат отступил в сторону. За его спиной из тумана выступили две фигуры в шинелях, их лица были плохо различимы под косынками.

От неожиданности Курт только присвистнул.

– Надо же, германские медсестры, – произнес он вполголоса. – Интересно, что могут делать здесь две молодые симпатичные медсестрички, а?

Хелман задал женщинам точно такой же вопрос.

– Мы работаем в германском Красном Кресте, – ответила одна из них с берлинским акцентом. Красный крест на ее белом одеянии выделялся под шинелью, которая была ей велика. – Наш госпиталь был эвакуирован в ходе отступления, но нас оставили здесь. Мы бы очень хотели присоединиться к вам. Не оставляйте нас красным, пожалуйста.

– Что ж, нашим раненым нужна помощь. Вам приходилось бывать в «Ханомаге»? – спросил Хелман.

– Никогда, герр полковник.

– Тогда это будет для вас первый опыт, фрейлейн.

– Всегда что-нибудь случается впервые, – сказал Курт, подмигнув мне.

* * *

Когда медсестры устроились в «Ханомаге», в котором были собраны наши раненые и оставшаяся в живых русская пленница, мы, экипажи танков, выбрались из наших машин и стали осматриваться по сторонам.

Мы остановились в низине с широкими склонами, мало заметной из окружающей ее степи. В опустившемся тумане можно было рассмотреть только несколько неясных силуэтов деревьев, несколько крупных валунов, все остальное тонуло в тумане и темноте. Время было дорого, и, используя фонари с боковыми экранами для маскировки, каждый экипаж принялся возиться с моторами своих боевых машин, чтобы подготовить их к предстоящему новому маршу.

Наши «Тигры» не были сконструированы для совершения долгих переходов, даже по городским дорогам. Нагрузка на двигатель, трансмиссию и ходовую часть и их износ были столь значительны, что ресурса двигателя и трансмиссии хватало только на 1000 километров пробега, после чего они подлежали полной замене. Некоторые из наших танков были уже близки к такому состоянию, и их экипажи с грустью обсуждали перспективы добраться до конечного пункта этого перехода, не сгореть и не попасть в руки врага. Даже траки – соединительные звенья гусениц, эти большие полосы из стали весом в десять килограммов каждая, – быстро изнашивались от таких нагрузок, так что их приходилось подтягивать и подгонять, чтобы гусеницы не рвались и чтобы их не затягивало в опорные катки. Пальцы, которые скрепляли траки гусениц, представляли собой толстые металлические прутки – и если хоть один из них лопался на ходу, то 60-тонный (56-тонный. – Ред.) танк был обречен.

Вместе с Куртом и Вильфом мы проверили состояние обеих гусениц нашего танка, стараясь понять сквозь грязь и обрывки человеческой плоти, которые снова набились в них, можно ли надеяться на их надежность. «Пальцы», соединяющие траки, выглядели погнутыми и болтающимися, как будто были сделаны из металла низкого качества.

– Ну что? – спросил появившийся за нашими спинами Хелман.

Он всегда напоминал мне кота, бесшумно ходившего в своих начищенных сапогах и не сводящего с нас взгляда своих серых глаз.

– Возможно, нам удастся проделать еще 50 километров на этих гусеницах, герр полковник, – ответил я. – Затем придется разбирать все траки и менять «пальцы». Видите, как они выглядят? Очень сильно износились, мне кажется, они сделаны из некондиционного металла.

– Металл должен выдержать, – сказал Хелман. – До реки 100 километров, Фауст. У нас осталось горючего как раз на 100 километров. Мы должны добраться до реки, мы нужны там, чтобы усилить оборону. Может быть, нам удастся разжиться горючим где-нибудь по дороге.

– Так точно, герр полковник.

Я выключил свой фонарь, и мы остались стоять в пронизывающем холоде ночи, сгорбившись, засунув руки в карманы и думая об одном и том же. «Тигру» предстояло проделать 100 километров, горючего в обрез, а нас преследует жаждущая мщения дивизия этих сталинских монстров ИС.[38]

– Но ведь мы сделаем это, не правда ли? – произнес чей-то голос в темноте.

Оказалось, что это был наш перемазавшийся в грязи летчик из люфтваффе, неслышно приблизившийся к нам в темноте.

– А, так это вы, тот летчик, который расстрелял весь боекомплект? – произнес Хелман. – Я весьма рад, что вы нашли нас.

– В самом деле?

– В самом деле, – произнес Хелман мурлыкающим тоном. – Вы же сильный мужик, чего только стоят ваши плечи.

– Я чемпион нашей эскадрильи по боксу.

– Прекрасно, просто великолепно. Нам нужен такой человек, как вы, вам предстоит стать заряжающим 88-миллиметрового орудия.

– Мне? Заряжающим танковой пушки? – засомневался летчик. – Но я не имею никакого представления об этом орудии.

– Ничего, Вильф вам все объяснит, – подвел черту Хелман, хлопая обоих по спине. – Это займет не больше часа. Потом надо немного отдохнуть, поскольку на рассвете мы снова двинемся в путь.

* * *

Пока Вильф объяснял летчику в танковой башне последовательность работы с танковым орудием и показывал процедуру его заряжания, Хелман собрал всех оставшихся командиров танков на краткое совещание о дальнейшем движении. Я же открыл консервную банку из своего полевого рациона и съел половину, примостившись на лобовом бронелисте «Тигра». У мяса в банке был какой-то чудной вкус – словно тушенка была сделана из старой конины, правда, кое-кто утверждал, что это ослятина. Но танковая броня, на которую я опирался локтями, внушала уверенность, что все будет хорошо, и я поверил ей. Вильф раскурил сигарету, которую мы вместе и прикончили. Оставшуюся половину банки тушенки я припрятал про запас.

– Что ж, по существу, это была небольшая стычка, – сказал Курт.

Я выпустил сигаретный дым через нос, не переставая снова и снова думать о той танковой схватке среди холмов в русской степи. На протяжении всей истории войн, как мне казалось, каждый человек, побывавший в сражении, чувствует потребность поговорить о нем, обсудить с товарищами, перебрать в памяти все его этапы и, возможно, вынести для себя тот или иной урок. В конце концов, это тот примитивный мужской инстинкт, который порой бывает сильнее тяги к женщине. Лишить солдат возможности разобрать все моменты боя равносильно для них одиночному заключению или лишению языка.

Некоторое время мы поговорили, перебирая в памяти те или иные моменты боя.

– Знаешь, что было самым странным? – спросил меня Курт.

– То, что ты хныкал, как девчонка?

Его широкое уродливое лицо расплылось в улыбке.

– Нет, герой ты наш. Это те трое русских пехотинцев, которые в самом конце вылезли из танка.

– Откуда ты знаешь, что они вылезли именно из танка?

– Один из них вернулся именно туда, не правда ли? – Курт отбросил докуренную сигарету. – Так что все они именно из него и выбрались. Откуда же еще им взяться – не из этого же полезного для здоровья русского воздуха?

– Но как трое крупных русских солдат втиснулись в танк вместе с экипажем?

– Ну, например, они взяли неполный боекомплект, чтобы поместиться там, – предположил Курт. – Возможно, именно поэтому они и не обстреляли нас, когда мы столкнулись с ними.

– Может, и так. Но чего вообще делать трем пехотинцам в танке? И для чего они бродили там между холмов? Они ведь не атаковали нас. Все выглядит так, словно они искали там что-то.

– Россия – странное место, – философски произнес Курт. – Происходят какие-то события, и никто не знает почему.

– Скажу тебе одну вещь, – начал было я. – Эти ИС просто великолепные машины. Если они прорвутся через реку и начнут двигаться на запад…

– То мы остановим их, – произнес Хелман у нас за спиной, возвратясь после совещания с командирами танков. Я и представить себе не мог, как долго он стоял рядом с нами, слушая наш разговор. – С нашими танками, – продолжал он, – нам удастся не допустить форсирования реки русскими. К тому же теперь у нас есть новый заряжающий!

– Тогда все в порядке, герр полковник. – Курт вытянулся по стойке «смирно». – Какие будут приказания?

– Постарайся передать это в штаб дивизии шифром, – сказал Хелман, протягивая ему листок бумаги. – Но только одноразовая передача, я не хочу, чтобы русские обнаружили наше местоположение.

Когда Курт принялся работать с радиоаппаратом в танке, Хелман отвел меня подальше от машины.

– Ты сегодня прекрасно вел танк, Фауст.

– Благодарю, герр полковник.

– Когда я подходил к вам, слышал, как вы говорили про тех трех русских пехотинцев, с которыми мы встретились.

– Это было довольно необычно, герр полковник.

– Согласен, что необычно. На самом деле даже просто жутко.

Это было одно из любимых словечек нашего командира, которое в его устах означало нечто подозрительное, странное или угрожающее.

– А как ты думаешь, что они там делали?

– У них была какая-то определенная цель, это очевидно.

– У меня тоже сложилось такое впечатление. – Хелман нахмурился, облизывая губы. – И они бродили неподалеку от «Ханомага» с пленными, не так ли?

– Похоже, что так, герр полковник.

– А ведь наши пленники были группой радистов, и потому мы держали их вместе. Они могли дать ценные показания для нашей разведки. А теперь от всех них осталась только та женщина.

Хелман снял свою щегольскую офицерскую фуражку и пригладил коротко стриженные волосы. В неверном лунном свете он выглядел бледным и напряженным. Через плечо у него висел автомат МП-40, из которого он расстрелял пленных около дота, и теперь он, возможно бессознательно, коснулся его рукой.

– До рассвета осталось совсем немного, а там мы уже двинемся, – сказал он. – Используем это время для допроса нашей пленницы. Приведи ее в «Тигр», там мы сможем рассмотреть ее при электрическом свете. Да и на нее это произведет впечатление. Вильф, очень кстати, немного говорит по-русски. Он будет моим переводчиком.

* * *

Я нашел русскую пленницу в одном из «Ханомагов», где она сидела, сгорбившись, на скамье, тогда как две германских медсестры оказывали помощь нашим раненым. Я обратил внимание, что у них есть внушительная упаковка морфина, и они активно используют это лекарство, давая солдатам столь необходимый им сон. Эти две сестры уже разговаривали о том, как они будут нести ночное дежурство, чтобы обеспечить помощь раненым. Когда я появился в бронетранспортере, они повернули ко мне голову и подмигнули.

Я отконвоировал русскую пленницу к нашему танку и знаками велел ей спуститься в башню через открытый люк. Затем забрался через свой люк в моторное отделение и пристроился к полику башни, слушая допрос. Напротив меня на днище танка скорчился летчик люфтваффе, который освободил в башне место для Хелмана, Вильфа и пленницы.

– Назовите свое имя и фамилию, – приступил к допросу Хелман, и Вильф неуверенно, спотыкаясь, перевел вопрос.

Отвечая, пленница назвала себя, я отметил ее довольно длинное отчество.

– Какие обязанности вы исполняли в армии?

И опять Вильф перевел вопрос, а затем долго переводил ответ:

– Герр полковник, она утверждает, что была младшей радисткой.

– Тогда почему она была в доте?

И снова последовал перевод.

– Она говорит, что была радисткой в составе группы связистов, которые теперь мертвы, но все они должны были передавать обычные радиосообщения. Она также говорит, что она не сражалась с оружием в руках, и требует гуманного с ней обращения. Она говорит, что уже сутки ничего не ела.

От смеха Хелмана у меня на затылке встали волосы. Это было просто жутко.

– Сообщения какого рода передавала эта группа радистов?

– Она говорит, что это были обычные оперативные переговоры командования с ротами.

– В самом деле?

Я заметил, что Хелман впился долгим взглядом в ее лицо. Я не мог видеть ее лицо в башне, но слышал ее дыхание, более частое и более легкое, чем у мужчин.

– Теперь спроси ее, какие она знает коды, с помощью которых зашифровывала сообщения вручную или шифровальной машиной, и что из зашифрованного ею может вспомнить и расшифровать.

Вильф как мог перевел этот вопрос с помощью своего не очень-то богатого запаса русских слов, и тон пленницы при ответе был неуверенным.

– По-моему, она хочет сказать, что не умеет шифровать. Говорит, что ей не приходилось использовать машину для шифрования.

– Вели ей показать мне руки. Вот так. А теперь спроси ее, почему они такие мягкие и ухоженные.

– Она говорит, что использовала во время работы только бумагу и карандаш. Ей не приходилось поднимать и переносить тяжести.

– Надо же, мы пленили единственную девушку в России, которой не приходилось поднимать и переносить тяжести. Мне приходилось видеть русских женщин-военнослужащих, которые поднимали мешки с песком, весящие десятки килограммов, целый день. Они были просто рождены для этого.

– Вы хотите, чтобы я перевел ей это, герр полковник?

– Не надо. Просто спроси ее, есть ли у нее друзья в Красной армии.

Последовал перевод Вильфа.

– Она говорит, что не понимает вопроса, герр полковник.

Я мог видеть ноги этой женщины, стоявшие на полике башни чуть выше меня. Ее икры слегка дрожали. Пилот люфтваффе, сидевший напротив меня, тоже заметил это и в удивлении приподнял бровь.

– Спроси ее, знает ли она каких-нибудь важных начальников, офицеров, которые могли бы хотеть защитить ее и радиогруппу, и причину, по которой они хотели бы сделать это.

– Она говорит, что не знает никаких важных офицеров и что она простой радист.

Хелман дал женщине затрещину.

Звук удара разнесся по всему внутреннему пространству танка, отразившись от металлических стенок. Ему вторил сдавленный стон этой женщины. Пилот взглянул на меня и улыбнулся, и с этого момента я возненавидел его.

– Скажи ей, – велел Хелман Вильфу, – что нам некогда добывать у нее правду прямо сейчас. Но если она знает что-то важное, то ведет себя безрассудно. Наши коллеги из разведки будут очень рады поговорить с ней, когда мы отдадим ее им, а они отнюдь не джентльмены, как мы. К тому же у нас сейчас нет времени, мы вынуждены спешить, но они найдут достаточно времени для нее. Она может этому поверить.

Некоторое время продолжался сбивчивый перевод.

– Говорит, что она простая радистка, из самого обычного взвода связи, и что она голодна.

– Довольно. Отведите ее в «Ханомаг» под удвоенной охраной. И пусть двое вооруженных людей за ней приглядывают все время. А с рассветом – танки, вперед!

* * *

Я отконвоировал женщину обратно в «Ханомаг». Она резко дышала, на подбородке, там, где ее ударил Хелман, виднелась струйка крови. Она приостановилась в темноте, чтобы вытереть кровь, едва слышно что-то пробормотала по-русски. Волосы ее рассыпались в беспорядке, и я даже в неверном свете луны отметил, что они, длинные и густые, ниспадают локонами на ее плечи. Но меня донесся чистый женский аромат ее волос, запах, уже давно забытый мною.

Повинуясь внезапному импульсу, я протянул ей не доеденную мной банку тушенки и свою вилку. Она взяла их и стала жадно есть. Пошарив в кармане, я нашел там кусок пайкового сахара, который она тоже взяла и съела, запив водой из моей фляжки.

Затем она сказала мне что-то по-русски, но я не мог ее понять.

Доведя ее до «Ханомага», я заглянул внутрь бронетранспортера.

Наши раненые спали в предоставленном им бронетранспортере, забывшись в наркотическом сне, поскольку у машины не имелось крыши, верх «Ханомага» был затянут брезентом, поверх которого набросали веток и снега, так что внутренность машины стала, по крайней мере, более защищенной против погодных неприятностей. В дальнем углу горела небольшая керосиновая печка, согревая внутреннее пространство. Двух медсестер нигде не было видно.

Стоявший рядом «Ханомаг» выглядел куда более уютным. Солдаты и у него закрыли верх брезентом, внутри также согревала пространство другая керосиновая печка. Медицинские сестры были здесь центром всеобщего внимания, они развлекали милым разговором набившихся сюда мотопехотинцев и нескольких танкистов.

Я вызвал двух пехотинцев из этого бронетранспортера и передал им приказ Хелмана держать русскую пленницу под удвоенной охраной. Они отвели женщину в другой «Ханомаг», который также был перекрыт брезентом сверху, но не обогревался, и подсадили ее внутрь бронетранспортера. Затем велел солдатам затопить для нее керосиновую печку, она благодарно улыбнулась мне. После этого пленница улеглась на скамейку, идущую вдоль борта бронетранспортера, свернулась на ней, поджала ноги и положила сложенные руки себе под голову. Солдаты заняли свое место на другой скамье, бросая тоскливые взгляды на «Ханомаг» с медсестрами.

К нему уже начала выстраиваться очередь.

* * *

Внутри нашего «Тигра» было тепло – не более одного или двух градусов ниже нуля. В танке имелся обогреватель – керамический цилиндр, который нагревался от двигателя, когда тот работал, а потом еще в течение часа отдавал тепло после выключения двигателя. В этом отношении нам еще везло. Мы называли обычных пехотинцев «солдатами-сосульками» из-за замерзших соплей и слез, которые часто застывали у них на лицах. С другой стороны, когда наш керамический цилиндр в конце концов остывал, мы сидели в промерзшей металлической глыбе танка, не имея возможности пошевелить конечностями, тогда как пехотинцы могли раскочегарить свои керосиновые печурки и подвигать руками и ногами.

Я не спал, но сидел с закрытыми глазами и думал о всяких приятных вещах. Я вспоминал, как до войны мы, бывало, сидели на кухне за столом, около которого горела печка, а моя мама потихоньку крутила ручку настройки радиоприемника. До войны ей очень нравилось слушать различные голоса, которые она ловила по радио, и вслушиваться в итальянскую, французскую и датскую речь.

– Как много людей на белом свете, – с восхищением говорила она. – Ты ведь слышишь их? Как же много людей.

Я тряхнул головой, возвращаясь к реальности. Отбросил воспоминания и проверил, как ходит переключатель коробки передач. Он ходил достаточно свободно.

* * *

Некоторое время спустя в танк вернулся Курт. Он протиснулся в свой люк и улыбнулся своим мыслям, закрывая его у себя над головой.

– Ах, эти медсестрички чудо как умеют ухаживать за своими пациентами-мужчинами, – поделился он со мной. – Та, которая брюнетка, исцелила меня в один миг.

– Исцелила тебя от чего?

– От моих желаний. – Он зевнул, выдохнув пар изо рта, и откинулся на спинку своего сиденья. – Да уж, побаловала она меня. Я расплатился с ней куском сахара, и мы расстались, довольные друг другом.

– Меня удивляет, что ты не расплатился куском колбасы.

Он рассмеялся, и в тусклом свете лампочки я заметил, что он поглаживает приклад своего пулемета.

– Другие парни расплатились колбасой, сигаретами, сухофруктами, коньяком, да и вообще всем, чего только может пожелать женщина, – сказал он. – Боже мой, эти две сестрички отлично попили и поели сегодня ночью. Спать они будут крепко, как младенцы.

В танке наступила тишина, в которой слышалось только наше дыхание.

– Кстати, об этих сестричках, – уже сонным голосом произнес Курт. – У них с собой на двоих есть пистолет «Вальтер». Они сказали, это на случай, если бы русские попробовали захватить их. Они предпочли бы пустить себе пулю в лоб, чем достаться русским. И они показали мне этот пистолет – оказывается, они знают, как обращаться с ним, и пустили бы его в дело.

Он зевнул и продолжил:

– Знаешь, и я верю, что они скорее покончили бы с собой, чем предпочли бы достаться русским. Ладно, хватит об этом. Некоторые женщины – просто романтики в душе, не правда ли?

* * *

В предрассветных сумерках мы смогли разглядеть выход из этой низины – узкий постепенный подъем, идущий между громадными валунами и замерзшими ручьями, блестевшими подобно стали. Теперь, по крайней мере, мы могли видеть дорогу, так что не было ни задержек во время нашего продвижения вперед, ни столкновений с «Ханомагами», двигавшимися между «Тиграми», когда мы выбирались наверх и по степи, чтобы выйти на дорогу, ведущую на запад. Поверхность земли была покрыта инеем, в воздухе висел туман, что как нельзя лучше весь день отвечало нашим желаниям, – и мы молились о том, чтобы он продержался как можно дольше, укрывая нас от врагов с воздуха и с земли.

Первое, что мы увидели на своем пути, когда вышли на дорогу и увеличили скорость до 20 километров в час, были бренные останки одной из наших колонн, которая, по всей видимости, была атакована русскими накануне, примерно в то время, когда мы вели наш бой с русскими ИС. Дорога была усеяна обломками повозок, разбитыми корпусами техники, которые, как можно было судить, попали под удар с воздуха, нанесенный штурмовиками или подобными самолетами. В тумане мы различили три больших грузовика «Опель», лежащих на боку и все еще дымящихся, от их водителей в кабинах остались только скорченные обгорелые трупы.

Какие-то степные хищные птицы уже рылись в обломках, расклевывая трупы. В колонне этой были и телеги, запряженные лошадьми. Эти телеги тоже валялись здесь, разбитые взрывами бомб, возле них окоченелыми грудами застыли мертвые лошади с ногами, задранными к небу. Одна из лошадей была еще жива и билась, раненая, на льду – но никто из нас не мог позволить себе потратить драгоценную пулю, чтобы прекратить ее мучения.

Вдоль всей дороги были разбросаны и мертвые тела. В тех местах, где взрывы и огонь разбили и растопили лед, трупы погибших утонули в воде, перемешанной с грязью, так что теперь из гладкой поверхности этой снова замерзшей грязи торчали вздымающиеся к небу ноги и кисти рук с растопыренными пальцами. Одна из повозок была загружена провизией, так что около нее остановился на несколько минут один из «Ханомагов», чтобы выкопать из грязи и поднять в свой кузов картонные ящики с жестяными банками и пакеты с полевыми рационами.

Однако во время этой атаки на колонну потери понесла не только одна сторона: в степи, несколько в стороне от дороги, мы увидели недавно сбитый русский штурмовик, врезавшийся носом в землю. Красная звезда на его хвостовом оперении была хорошо различима издалека даже сквозь довольно густой туман. Пройдя еще несколько километров, мы поняли, каким образом он был сбит.

На обочине дороги, съехав двумя колесами в придорожную канаву, застрял колесно-гусеничный бронетранспортер, в открытом кузове которого была смонтирована счетверенная 20-миллиметровая зенитная установка. Она выглядела неповрежденной, и, когда мы приблизились, из кабины этого бронетранспортера выпрыгнули два совсем молодых зенитчика и принялись отчаянно размахивать руками.

Я замедлил ход и совсем остановил свой «Тигр», так что Хелман смог, перекрывая шум и лязг продолжающей движение колонны, переговорить с этими солдатами.

– Вы что-нибудь знаете о расположении русских? – крикнул он, до пояса высунувшись из башни.

– Думаю, что они близко, герр полковник! – крикнул, перекрывая шум колонны, один из этих парней. Эти двое напомнили мне оборванных школьников в своих пилотках, дырявых рукавицах и потрепанных шинелях, с пятнами обморожения на носах и щеках. – Но у нас нет ни радио, ни телефонной связи. Мы сбили русский самолет, – с гордостью добавил он.

– Мы видели его и поздравляем вас. Ваша зенитка на ходу?

– Если вытащить ее из канавы, то она в порядке. И у нас еще есть горючее на пару дней.

Взяв на буксир, мы вытянули колесно-гусеничный бронетранспортер с зениткой из канавы и вывели его на дорогу, отведя зенитке место в колонне за одним из «Ханомагов». Теперь у нас было хорошее прикрытие от воздушных атак, а солдаты-зенитчики, похоже, знали свое дело. Пока что забот у них было немного, поскольку туман надежно прикрывал нас сверху, а видимость справа и слева не превышала сотни метров.

– Идеальная погодка для отступления! – крикнул мне Курт из-за кожуха трансмиссии. – Скоро уже подойдем к реке. А Хелман, – вполголоса добавил он, – Хелман заработает дубовые листья для своего Железного креста.[39]

– Ты так полагаешь? – Сквозь выбитый стеклоблок моего прибора наблюдения проникал наружный воздух, лицо у меня замерзало, несмотря на вязаную маску и очки, которые были на мне. – Почему?

– Как же ты не понимаешь? Теперь он командует небольшой оперативной группой, в которую входит даже зенитка и все прочее. Берлинские газеты небось уже величают нас «Боевой группой Хелмана, спасителями Восточного фронта». Он приведет боевую группу к реке, прикроет переправу и спасет весь фронт от падения. Да вдобавок ко всему еще и доставит ценного языка, знающего коды и шифры и черт знает сколько еще всего ценного, что будет колоссальным подарком для ребят из разведки. Лучше просто не бывает, разве не так?

– Ты думаешь, эта женщина что-нибудь знает насчет шифров и дислокации русских?

– Думаю, она знает намного больше, чем говорит. Кстати, и сам Хелман так думает. Бог мой, с каким же рвением примутся за нее ребята из абвера. К тому же она просто красотка.

Я вспомнил ее профиль в холоде ночи и тонкий запах ее волос.

– Черт побери, – пробормотал вдруг Вильф. – А это что еще такое?

Наша колонна как раз втягивалась в небольшой лесок, и рядом с дорогой из тумана над нашими головами выступали голые сучья какого-то высокого дерева. Я успел заметить, что с одного сука рядком свисали несколько тел – всего шесть – с петлями на шеях. Мы проехали под ними, а затем, еще через несколько метров, под другим таким же деревом, с которого свисали трое казненных. Их тела, похоже, висели здесь совсем недавно, все они были мужчинами, в русской военной форме, стеганых ватниках и валенках.

– Это партизаны, – послышался в ТПУ голос Хелмана. – Куда лучше им висеть здесь над нами, чем бродить в лесу вокруг нас. Наши войска, по-видимому, зачистили эту местность. А у нас нет времени для ведения разведки местности, так что мы пойдем прямо через лес.

Висевшие на деревьях тела казненных слегка вращались под действием выхлопных газов; по мере того как мы продвигались вперед, их глаза, казалось, следили за нами.

– Партизаны так близко к реке? – спросил я у Курта.

– Похоже на то, что наши ребята расправились с ними, когда шли к ней, – хмыкнул он. – Гляди-ка, вон там еще одно такое дерево.

Дорога постепенно превратилась в довольно узкий проход сквозь лес, деревья подступали к нам ближе, у многих из них на ветвях висели мертвые тела. Туман в лесу становился менее плотным между деревьями, и я начал различать в глубине леса большие затененные пространства, в которых могло скрываться что угодно. Наши машины стали замедлять ход и сбиваться в кучу, и Хелман в башне принялся проклинать медлительных водителей, требуя очистить дорогу.

Один из «Ханомагов» сошел с дороги, извергая белые клубы дыма от горящего масла, его экипаж стал выбираться наружу, пытаясь понять, что случилось с мотором. Я заметил фигуру русской пленницы у кормовой двери бронетранспортера, она стояла, все так же склонив голову и сгорбившись, два охранника стояли рядом. Здесь же были и две медсестрички, они опирались спинами на борт машины и выглядели усталыми после всех своих похождений. Хелман из башни крикнул стоявшим около «Ханомага», спрашивая, в чем дело, когда со стороны тропинки, уходившей несколько впереди по дороге в лес, полыхнуло огнем.

Это было красно-оранжевое пламя, оно буйно пронеслось над землей, осветило деревья, а затем погасло. Над уходящей в лес тропкой поплыл едкий дым, а три оставшихся «Ханомага» поспешили отъехать с дороги, пулеметчики из их экипажей приникли к своим МГ-42. Я провел танк вперед по освободившейся дороге и продвинулся до уходящей в лес тропки, Курт приник к прикладу своего пулемета, готовый в любой момент открыть огонь, а в башне над нами Хелман запрашивал по радио командиров других танков.

Наш танк развернулся на дороге и стал под углом к тропке в лес – и я увидел огонь, поднимающийся над ближайшим к нам «Тигром».

– Неужели пожар в машинном отделении? – пробормотал я вслух, но ситуация оказалась куда более серьезной.

Вся корма «Тигра» полыхала огнем, горящая жидкость стекала по корпусу и уже образовала небольшую лужу на дороге. Наполовину высунувшийся из башни заряжающий пытался сбить пламя огнетушителем – и, когда он работал им, его голова дернулась, а череп разлетелся на несколько осколков, которые, крутясь, унеслись в смешанный с дымом воздух. Тело танкиста подалось вперед и сползло по корпусу машины в лужу горящего бензина на земле.

– Scheisse! Снайпер! – чертыхнулся Курт.

Я услышал, как высунувшийся было наружу Хелман нырнул обратно в башню, с лязгом захлопнув за собой люк; башня с орудием развернулась, и весь корпус танка отдался эхом, когда Вильф открыл огонь из спаренного с орудием пулемета по деревьям, сбивая схваченные морозом сучья.

У экипажа горящего «Тигра», стоящего на лесной дороге, оставался выбор – либо сидеть в машине и поджариваться заживо, либо попробовать спастись. Откинув крышки люков, они рванули из танка как кролики, прыгая на землю и со всех ног спасаясь под прикрытие брони нашего танка. Фонтанчики грязи взлетали над дорогой, выбиваемые пулями снайпера, который старался достать их на этом пути к спасению. Ему удалось попасть в ногу одного из бегущих танкистов. Упав на землю, тот попытался было зажать рану в бедре руками, но получил вторую пулю в туловище и распластался на земле. Один из его товарищей попытался было прийти ему на помощь, но в свою очередь был сбит с ног пулей, которая попала ему в грудь и, выйдя наружу, срикошетировала от брони нашего танка. «Ханомаг» придвинулся, закрывшись нашей броней, его пулеметчик выпустил длинную очередь вдоль линии деревьев, выпускаемые им по двадцать пуль в секунду разносили стволы деревьев на щепы, перемешанные со льдом.

В ту секунду, когда «Ханомаг» миновал тела лежащих на дороге жертв снайпера, из леса снова ударила струя пламени.

– Да это огнеметчик, – пробормотал Курт, открывая огонь из своего пулемета в сферическом шарнире.

Со стороны лесной тропинки снова вырвалась струя пламени – буквально возникнув из густой тени, она захлестнула стоявший перед нами «Ханомаг», превратив его в клубок огня. Я увидел, как эта струя залила пулеметчика «Ханомага», припавшего к своему МГ, превратив всю его фигуру в пылающий факел, а затем пламя стекло в открытое сверху десантное отделение бронетранспортера. Кормовые двери «Ханомага» распахнулись, оттуда вырвались двое мотопехотинцев в горящей на них униформе, а затем еще несколько человек, полностью объятых пламенем. Все они бросились в снег и грязь дороги и принялись кататься по ней, стараясь сбить пламя.

Курт продолжал вести огонь из пулемета за горящий бронетранспортер, прочесывая очередями лесные заросли, но я никак не мог разглядеть его цель и видел только огонь трассеров, летящих в заросли леса. Мы оказались в незавидном положении – зажатые между деревьями, фронтом к лесу, полному теней, на узкой дороге, забитой стоящими и еле двигающимися машинами.

– Он около поваленного дерева, – крикнул Курт мне в ухо. – Я заметил его пламя. Он за поваленным деревом.

В самом деле, в темноте леса просматривалось поваленное дерево – сучковатый искривленный ствол, наполовину занесенный снегом. Я заметил, как около него поблескивает снег, отражая свет горящего небольшого газового фитиля, расположенного у дульного среза огнемета и воспламеняющего горючую жидкость в момент ее выброса. Подобравшись поближе к танку, огнеметчик мог за несколько секунд уничтожить 60-тонную (56-тонную. – Ред.) махину – направив горящую жидкость сквозь жалюзи моторного отсека, залив ее сквозь неплотно прилегающие крышки люков или ослепив механика-водителя, у которого нет стеклоблока в приборе наблюдения, который мог бы защитить его лицо…

Над моей головой рявкнуло 88-миллиметровое орудие, и разрыв осколочно-фугасного снаряда поднял и отбросил на несколько метров в сторону ствол упавшего дерева. Увы, без всякой пользы – струя горящей жидкости пронеслась над дорогой в нескольких метрах от нашего «Тигра» и накрыла и так уже горящие на земле тела танкистов, добавив к ним еще пламени. Теперь уже и «Ханомаг», и другой «Тигр» полыхали вовсю – «Ханомаг» вместе с мертвым пулеметчиком, все так же опирающимся на свой МГ, и «Тигр» с башенным стрелком, обвисшем в люке; теперь машина стояла уже в озерке разлившегося по дороге и полыхающего бензина. Запах горящей человеческой плоти проник и в наш танк сквозь отверстие выбитого стеклоблока прибора наблюдения: тошнотворный запах перебил даже вонь горящего бензина.

Курт продолжал стрелять из пулемета, но и огнеметчик не унимался: новая струя горящей огнесмеси залила наше ведущее колесо правой гусеницы и покрыла толстым слоем пламени свес брони над гусеницей. Еще один такой «подарочек» из леса, и мы заполыхаем, как наши товарищи. Я подал танк назад, но тут же наткнулся на какое-то препятствие позади нас. Хелман из башни крикнул мне, что это был другой «Тигр». Мы, стало быть, наткнулись на наших товарищей – в результате, как я понял, два наших столкнувшихся танка могут попасть под один выстрел этого огнеметчика из леса и заполыхать общим костром.

Я включил переднюю передачу двигателя и подал «Тигр» вперед так резко, что его передняя часть даже приподнялась над землей, а затем бросил машину в лес, свалив несколько деревьев. Курт продолжал работать пулеметом – и теперь даже я различил огнеметчика: высокого бойца, припавшего к своему напоминающему винтовку оружию, из дула которого еще падали на землю капли горящей жидкости, это оружие было соединено шлангом с двумя баллонами у него за спиной. Он пригнулся, ошеломленный, когда деревья начали падать рядом с ним. Но, увидев наш танк, он овладел собой, выпрямился и навел свое оружие на нас, но Курт опередил его очередью из своего МГ-34.

Трассирующие пули МГ прошили огнеметчика, пробили баллон с огнесмесью у него за спиной и разметали горючий состав трассера султаном огня, когда вонзились в деревья. Скрывавшийся на своей позиции неразличимый ранее в тени огнеметчик внезапно был охвачен пламенем – спиральный столб огня взвился метров на двадцать или тридцать в воздух над ним. Он упал на землю и скорчился в огне, а я сдал задним ходом танк и, прихватив с собой пару деревьев, застрявших среди катков, вернулся к покинутой было дороге.

Здесь предо мной предстал совершенный хаос.

«Тигр», на который мы натолкнулись, когда сдавали задним ходом, стоял поперек дороги, заблокировав ее, две горящие машины перед ним полыхали, объятые пламенем, тела погибших танкистов на земле горели столь же неистово, как и боевые машины, которые они только что покинули. В паре сотен метров впереди этой группы в охранении стоял другой «Тигр», медленно поворачивая башню и время от времени выпуская пулеметную очередь по лесу. Наш новый колесно-гусеничный бронетранспортер с зенитной установкой тоже был здесь, стволы счетверенной зенитной установки были развернуты горизонтально; ее расчет прочесывал прицелом линию деревьев, порой выпуская очередь 20-миллиметровых трассирующих снарядов, которые разносили в щепки стволы довольно крупных деревьев.

– «Ханомаг», – пробормотал Хелман. – Эта проклятая пленница. Давай обратно к «Ханомагу», Фауст.

Я повел танк прямо на деревья, валя их и пробивая себе дорогу в обход перекрывшего путь «Тигра». Стволы деревьев и их вырванные из земли корни мелькали перед нами, когда мы пробивали просеку в группе лип, но затем мы снова выбрались на дорогу и направились к группе бронетранспортеров.

Один из «Тигров», который оставался с бронетранспортерами, атаковала разъяренная толпа партизан, которые карабкались на его корпус, вооруженные бутылками и гранатами. Танк не мог двигаться, поскольку одна из его гусениц была перебита, но, хотя он и вел огонь из своих пулеметов, ничего не мог поделать с окружившими его нападающими. Другой «Тигр» сдал назад, предусмотрительно выдерживая дистанцию, и вел огонь из своих пулеметов по осаждаемому танку, очевидно пытаясь таким образом освободить своих товарищей. Мотопехотинцы высадились из своих бронетранспортеров и вступили в рукопашную схватку с другой группой русских, которые набросились на них, появившись из леса с винтовками, автоматами и ручными гранатами.

Схватка была отчаянной – с людьми, которым нечего терять и которые использовали против своих противников все оружие, которое имели. Один из мотопехотинцев, явно расстреляв все свои патроны, принялся работать прикладом своего карабина, а потом, улучив момент, примкнул штык, стал уничтожать партизан им, нанося удары в туловище и шею. Другой, отбросив в сторону опустевший МП-40, схватил саперную лопатку и принялся уничтожать врагов ею. Очередь из тяжелого пулемета перерезала его пополам, вырвав его внутренности, которые упали на снег еще исходящими паром в холодном воздухе. Я, останавливая «Тигр», увидел русского перед передним броневым листом нашего танка, который забросил гранату на закрытый башенный люк. Граната, однако, отразилась от брони и упала в придорожную канаву, взорвавшись там. Курт расправился с ним короткой очередью из своего МГ, и наш танк остановился, гусеницами подмяв под себя его тело.

«Ханомаг» с русской пленницей в нем был как раз перед нами.

– Моя пленница, – сказал Хелман. – У меня есть планы на эту проклятую пленницу. Бог мой, да ведь там же еще и эти медсестры, и раненые. И все они в этом «Ханомаге».

Вильф припал к прикладу своего пулемета, поводя стволом вправо и влево, но…

– Они все перемешались, – сказал он. – В этой куче я обязательно зацеплю наших.

Хелман выругался, и я увидел заливший башню жидкий свет дня, когда он откинул крышку башенного люка.

– Фауст, давай за мной, – приказал он.

Я сглотнул набравшуюся в рот слюну, взял мой автомат с держателя на корпусе танка и открыл свой люк.

Холодный лесной воздух заполнил мои легкие, а предстоящие опасности внезапно обострили все мои чувства. Хелман уже бежал через дорогу по направлению к «Ханомагу», в котором должны были находиться медсестры. Бронетранспортер был окружен партизанами, стрелявшими в его стальные борта и пытавшимися прикладами своих винтовок выбить кормовую дверь.

Оставшиеся в живых мотопехотинцы сражались врукопашную, стараясь оттеснить новую группу нападающих от «Ханомага». Один из них, потеряв свою каску, поднялся в полный рост и очередями из МП-40 отвечал на винтовочный огонь, который вели засевшие в лесу партизаны. Три попавшие в него пули заставили только опустить автомат, но не могли свалить его на землю. Один подобравшийся к нему сбоку партизан взмахнул казацкой шашкой и снес мотопехотинцу голову.[40] Кровь яркой дугой повисла на мгновение в воздухе и, дымясь, окрасила снег на земле.

При виде такой смерти своего товарища мотопехотинцы издали крик ярости и с удвоенной силой стали теснить нападающих в лес, гоня их туда прикладами и ударами штыков. Однако там, в лесу, оставалось еще немало партизан.

Я подумал: «Боже мой, сколько же их там может быть?» Казалось, вся Россия обрушила на нас свой гнев и всю свою ярость за то, что мы натворили на этой земле, что сотворили с ее жителями и с их громадной и пустынной родиной.

Оторвав наконец взгляд от леса, я посмотрел на «Ханомаг», в котором должны были быть медсестры, наши раненые и русская пленница. Из его десантного отделения доносились стоны и крики на немецком языке. Хелман выпустил очередь из своего МП-40 по толпе партизан у его кормовой двери, а я пристрелил тех двоих или троих, которых миновали пули полковника и которые поворачивались к нам, поднимая свои автоматы. Мои противники распластались на земле, но из бронетранспортера все еще доносились выстрелы, особенно громкие из-за того, что они звучали среди его металлических поверхностей, и мы бросились к распахнутой кормовой двери.

Заглянув внутрь, я увидел наших раненых, распластанных там, где их застали русские, на скамьях вдоль бортов и на металлическом днище «Ханомага». Все они были убиты. Две медсестры тоже лежали на днище бронетранспортера с пулевыми отверстиями в висках, кровь из которых еще струилась на металл. Русская пленница пыталась подняться с залитого кровью пола. Над ней стоял могучий русский солдат с автоматом в руках. Пленница сжимала в руке пистолет «Вальтер», который, как я понял, был тем самым пистолетом, который медсестры приберегали на самый последний случай, и поднимала его вверх, направляя на партизана.

Я было вскинул мой автомат – но Хелман вытянул руку и заставил меня опустить ствол. Но его лице появилась неприятная, кошачья улыбка, он явно хотел увидеть, как будут развиваться события, пусть даже вокруг нас кипит рукопашная.

Партизан сказал что-то женщине по-русски, но она отрицательно покачала головой. Тогда партизан поднял свой автомат. Вскинул свой МП-40 и Хелман, намереваясь спасти пленницу, но русская постояла сама за себя. Она выпустила в русского три пули, пробившие тому грудь и живот. Все пули пронзили тело русского насквозь и вышли из спины, каждая в облачке крови, раздробленных костей и вырванной из тела плоти. Она откатилась в сторону, чтобы не оказаться под его падающим телом, партизан, покачнувшись, рухнул на мертвые тела медицинских сестер, погребя их под собой.

Женщина посмотрела на Хелмана, потом на меня. Она отбросила в сторону пистолет медсестер и яростно и длинно произнесла по-русски что-то явно малоприятное для нас.

Перестрелка вдоль нашего участка дороги постепенно смолкала по мере того, как русские партизаны отступали. Наш «Тигр» послал вслед последним из них несколько осколочно-фугасных снарядов, которые также снесли несколько деревьев и заставили туман подниматься спиралями вверх.

Хелман выпустил магазин своего автомата по нескольким фигурам партизан, исчезающим в темноте леса. Затем повесил МП-40 на плечо, закурил сигарету и обвел взглядом картину закончившегося сражения.

– Надо выбираться из этого леса, – произнес он. – Весь этот дым поднимется над туманом и демаскирует нас.

Я отвел взгляд от убитых русскими раненых, мертвых тел медицинских сестер и фигуры русской пленницы, которая сжала пальцы в кулаки, пытаясь не разрыдаться в голос.

– Русские убили раненых, – сказал я, пытаясь осмыслить бойню в бронетранспортере. – А медсестры покончили с собой, герр полковник, как они и намеревались, чтобы не быть изнасилованными партизанами.

– Но не русская пленница, – возразил мне Хелман. – Посади ее в наш «Тигр». Я хочу, чтобы она была при мне.

– Слушаюсь, герр полковник.

* * *

Мы сложили тела наших погибших товарищей, которых пощадило пламя, в корпус горящего «Тигра», предпочтя для них подобное огненное погребение, а не растерзание дикими зверями этих лесов. С тяжелым сердцем нам пришлось взорвать «Тигр», потерявший гусеницу, поскольку на его ремонт у нас не было ни времени, ни сил, ни условий. Сформировав новую колонну из 6 оставшихся «Тигров», 3 бронетранспортеров «Ханомаг» и зенитной установки, мы выбрались из леса и двинулись дальше, окутанные туманом. Последнее, что я видел, покидая поле этого боя, был все еще горящий «Ханомаг» и фигура пулеметчика, по-прежнему стоящего у своего МГ-42, от которого остался только скелет, – пламя обглодало всю его плоть.

При дальнейшем движении по дороге хорошую службу сослужили нам ребята-зенитчики; они заметили издалека группу из 20 партизан, поджидавших нашу колонну в леске сбоку от дороги, и уничтожили их огнем из своей счетверенной установки. Тела русских в беспорядке были разбросаны на заснеженных корнях деревьев, их тела были буквально изорваны 20-миллиметровыми снарядами. При виде этой картины зенитчики остановились, выскочили из своей машины и извергли содержимое своих желудков в канаву.

Мы подождали, пока они пришли в себя и заняли свое место в колонне замыкающими.

Когда колонна снова двинулась, я внезапно услышал предостерегающий крик Хелмана в башне, а вслед за этим – длинную очередь из его МП-40. На дорогу перед танком упали сучья, перебитые пулями его автомата. Внутренне я ожидал нового поединка с русским снайпером, но тут услышал только Хелмана, смеющегося в своей малоприятной манере.

– Взгляните только на деревья, налево вверху, – крикнул он нам.

Извернувшись, я выглянул из люка.

– Какой кошмар! – пробормотал Курт, – Там что, чья-то голова?

Застряв в развилках древесных сучьев, над дорогой зависли несколько голов, смотрящих вниз на нас.

– Я подумал было, что это снова снайперы, – со смехом произнес Хелман. – Но это всего лишь партизаны, которые попали под огонь зенитки. Видите, как высоко она забросила их головы? Метров десять, не меньше. Ладно, Фауст, давай трогай.

* * *

Н-да, ситуация в нашем танке была довольно необычная. За спинкой моего сиденья устроилась русская пленница, она сидела на днище танка, прислонившись к уже наполовину пустой полке для боеукладки. Летчик люфтваффе – неплохо показавший себя в новой для него роли заряжающего башенного орудия – был приставлен присматривать за ней на время оставшегося пути. Он по-ковбойски засунул свой пистолет себе за пояс и, явно получая удовольствие от этого поручения, то и дело бросал на нее взгляд из башни.

Я вел танк и всем нутром чувствовал, что боевая машина протестует против подобного обращения с ней, что работающий майбаховский двигатель просто вопиет, требуя переборки и регулировки, а трансмиссия стонет, прося подлить в нее масла. Однако ничто из этого не было доступно, и «Тигр» стонал и проклинал все на свете, двигаясь по лесной дороге, ведущей в никуда. Хотя в конце концов деревья отступили назад, и мы вышли в район, изобилующий низинами и буераками, на который каждый водитель-механик танка взирал с хмурым неодобрением.

Подобная местность была фатальной для наших машин. Более легкие «Ханомаги», возможно, еще и преодолели бы ее, имея куда меньшее удельное давление на грунт. Но требовать от «Тигров», уже изрядно потрепанных в боях и измотанных русскими дорогами, проделать еще 50 километров по булыжникам и цепям холмов? Мы оказались бы сидящими на мели и стали бы кормом для русских ворон.

Мы остановились, и Хелман принялся изучать карту.

Затем он около минуты разговаривал по радио с остальными командирами танков и, наконец, во весь голос отдал приказание остальным «Ханомагам» и зенитчикам.

– На карте обозначена дорога, – объявил он. – Мы выберемся на нее, и уж на ней останавливаться не будем. Ни «Ханомаги», ни «Тигры», вообще никто. Мы будем прикрывать друг друга, но только не останавливаться. Большинство из нас должно добраться до реки и сражаться там, не допуская переправы врага. Те, кто сделает это, станут там героями. Те, кому такое не суждено, станут героями по дороге туда. Вопросы есть?

Один из командиров «Тигров» спросил:

– Герр полковник, но где эта дорога?

Дорога, ведущая по высокому плато и уходящая к северу от оврагов, была старым путем с запада на восток, по которому двигались наши армии в 1941 году, и нашли ее проходимой. Она была достаточно широкой и ровной, и, хотя ныне могла быть захламлена брошенной и разбитой при отступлении техникой, разве у нас мог быть выбор?

Постепенно туман начал рассеиваться, сквозь него на юге стал смутно виден солнечный диск. Время было около полудня, сквозь разрывы плотных облаков начинали проникать солнечные лучи, окрашивая окрестности в пурпурные и бронзовые тона. В отдалении мы увидели дорогу, о которой говорил Хелман, в виде темной полосы, проходящей по поверхности равнины, поблескивавшей снегом и льдом и уходившей точно на запад как путь нашего спасения.

Мы продлили нашу стоянку еще на несколько минут, готовясь к броску к реке.

* * *

Как только Курт не боится сглазить, подумал я, заканчивая последнюю проверку двигателя, окутавшего танк выхлопными газами и завитками поднимающегося вверх тумана. Солнце внезапно все-таки прорвалось сквозь туман и высветило каждую морщинку на лице Курта, когда он выбрался на лобовую броню, пытаясь поймать какое-то радиосообщение.

– Ну как, наша старушка проделает это? – спросил он.

Я посмотрел на провисшие, потерявшие натяжение гусеницы, на изношенные металлические «пальцы», соединяющие траки, и погнутое ведущее зубчатое колесо – результат нескольких поваленных деревьев и соударения с другим нашим танком.

– Да, да, – подтвердил я, – она сделает это.

– Неужели она потянет?

– Еще как. Я направлю ее на запад, дам полный ход, и она остановится только в Париже. А там мы с тобой выпьем пивка около Эйфелевой башни.

Курт поскреб свой морщинистый подбородок.

– У меня такое чувство, что танк-то подобное проделает, да и ты тоже. Но мне такое не суждено.

– Да и ты вполне потянешь. Почему бы и нет?

Хелман крикнул нам, чтобы мы занимали места и двигались.

– Почему нет? – переспросил Курт, опускаясь на свое сиденье. – Да все из-за этой девчонки. Она не принесет нам удачи.

Русская пленница сидела на днище танка позади нас. Хелман где-то нашел обрывок стальной цепочки, которым и приковал ее запястья к стеллажам для боезапаса.

– Да чего это ты? – сказал я. – С ней все в порядке.

– А что случилось со всеми ее русскими друзьями, а? И с экипажем ее «Ханомага»? И даже с медсестрами, которые были вместе с ней? Все они мертвы. Неужели назовешь это удачей?

Я ничего не ответил на это Курту, поскольку был занят тем, что перестраивал наш танк в авангард колонны, двигавшейся по мерзлой степной дороге навстречу нашему спасению. Хелман произнес по ТПУ целую речь, которую слышали также экипажи других «Тигров»…

– Мы пришли в эту страну, чтобы создать оборону против большевизма и положить предел распространению славян. По информации, полученной мной от командования дивизии, линия нашей обороны пройдет теперь по берегам реки, находящейся к западу от нас. Если русские смогут преодолеть этот рубеж, они проникнут в сердце наших восточных земель, и уже нынче мы будем свидетелями тех разрушений и насилия, которые они принесут с собой. Теперь мы станем котлом, подвижным котлом нашей обороны. Вперед, к реке!

Курт взглянул на меня и улыбнулся, потерев всей пятерней шею, что на нашем солдатском языке означало озабоченность начальства получением Рыцарского креста или новых, более высоких его степеней.[41]

* * *

Русские штурмовики обнаружили нас почти сразу после того, как туман рассеялся.

Они атаковали нас с востока во время движения нашей колонны, и я видел, как они пробили густую облачность, скрывавшую серо-стальное небо. Видимое сквозь эти облака солнце напоминало лунный диск, и на него можно было смотреть, не испытывая боли в глазах. Штурмовиков было шесть; они оставляли за собой длинный след завихренного воздуха во время пикирования, а когда они открыли огонь из авиапушек, я успел увидеть оранжевые следы трассеров, протянувшиеся над степью по направлению к нам.

Наш «Тигр» двигался теперь в колонне замыкающим, так что я видел, как шедшая впереди зенитная установка стала разворачивать и поднимать свои стволы навстречу приближающимся штурмовикам. Наряду с обычными мыслями, возникающими от усталости и страха, я подумал, станут ли ребята-зенитчики останавливаться, чтобы вести огонь по самолетам с неподвижной и стабильной позиции, либо продолжат движение, чтобы не отставать от колонны. Они, однако, не стали останавливаться, что означало – им теперь предстоит задача поражать высокомобильные цели с подвижной платформы. Но, по крайней мере, они будут вести огонь вблизи от нас и нам не придется оставлять их за собой на равнине.

Русские штурмовики заходили в атаку на нас двумя волнами по три самолета. Их орудия вели ожесточенный огонь, снаряды авиапушек неслись низко над холмистой равниной, поднимая в воздух фонтаны земли и льда.

Открыли огонь и ребята-зенитчики, сначала зона их огня была излишне обширной, но потом они сообразили сузить ее и стали вести огонь по заходящим на нас самолетам. Один из штурмовиков получил попадание в хвостовое оперение, которое разлетелось на части позади самолета, который тут же потерял управление, врезался в землю и взорвался.

Два других русских штурмовика сбросили бомбы с малой высоты, и стреловидные предметы рванулись сквозь воздух к земле. Большая их часть легла широкой дугой в поле, выбросив вверх фонтаны земли и льда, но одна бомба, с завыванием разрезая воздух, попала в центр нашей колонны, поразив один из «Тигров» точно в борт. Я видел, как ее взрыв сорвал с танка опорные катки и гусеницу, и громадная машина, шедшая в этот момент со скоростью около 40 километров в час, продолжая двигаться по инерции, скатилась с дороги, переворачиваясь с борта на борт и теряя гусеницы. Наконец, «Тигр» на мгновение застыл вверх дном, съехал на башне по небольшому откосу и, наткнувшись на большой булыжник, остановился. Из-под крышки моторного отсека полыхнуло пламя, и клубы дыма стали подниматься к серо-стальному небу.

Колонна, разумеется, не останавливаясь, продолжила свой путь.

Зенитчики продолжали вести огонь, развернув стволы 20-мм орудий навстречу новой волне советских штурмовиков, которые пролетели так низко, что мы даже смогли отчетливо различить красные звезды у них на крыльях. Эта тройка летчиков вела более точный огонь из авиапушек, их снаряды накрыли один из «Ханомагов». Этот колесно-гусеничный бронетранспортер шел прямо перед нашим «Тигром», и я видел, как снаряды прошили его насквозь, попав в левый борт и выйдя из правого, выбросив в воздух вращающиеся и свистящие осколки стали. Несколько снарядов, однако, принялись метаться в десантном отделении бронетранспортера, отражаясь от стальных его бортов, тогда как их трассеры выметнулись через открытый верх этого отделения, унося с собой части человеческих тел и их одежды. Кормовая дверь «Ханомага» распахнулась – внутренность десантного отделения была полна дыма и искр, тела мотопехотинцев, разорванные на части, лежали одно на другом.

Тела двух или трех мотопехотинцев выпали наружу через распахнувшуюся кормовую дверь – и, хотя я попытался объехать их, инерция нашей громадной машины была слишком велика, так что они, катясь по дороге, все же оказались под гусеницами моего «Тигра». Тех же членов экипажа «Ханомага», которые остались в десантном отделении, объяло оранжевое пламя после взрыва бака с горючим. Сила взрыва была столь велика, что бронетранспортер даже крутнулся вокруг вертикальной оси, разбрасывая вокруг себя горящие тела людей и горящее оборудование.

Наши умелые ребята-зенитчики сумели попасть в еще один русский штурмовик из своей дьявольской машинки, но их снаряды лишь скользнули по его бронированному фюзеляжу, обдав его тучей искр. Воистину, эти русские штурмовики представляли собой летающие танки. Лишь когда один из трассирующих снарядов попал в его бешено крутящийся пропеллер, машина пошла к земле, разбрасывая лопасти пропеллера над равниной. Самолет, потеряв всякое управление, перевернулся в воздухе на спину и, либо случайно, либо по воле его пилота, врезался в наш передовой «Тигр».

Ударив танк в борт, самолет взорвался – и оба они, и штурмовик, и «Тигр», превратились в клубок огня, взметнувшийся в воздух на сотни метров. «Тигр» продолжал двигаться по инерции, гася свою скорость и волоча за собой столб огня, удаляясь в сторону от нашей колонны. Я видел, как в воздух взлетела крышка моторного отсека, как затем с него сорвались гусеницы, и, наконец, весь танк под своим весом зарылся в землю, разбросав в сторону опорные катки. На виду осталось только его мощное 88-миллиметровое орудие, вызывающе уставившееся в русские небеса.

Бомбы с этих штурмовиков попали в другой «Ханомаг», который мгновенно исчез в яркой вспышке и пропал из виду. Одна из бомб ударила еще один «Тигр» в башню, которая силой взрыва была сорвана с корпуса боевой машины и, крутясь в воздухе, рухнула у нее за кормой. Еще в воздухе троих членов экипажа, сидящих в ней, охватило пламя, и рухнувшая на землю башня стала для них братской могилой. Продолжавший двигаться на инерции корпус танка был сброшен с дороги взрывом боезапаса, из охватившего его огня во все стороны вылетали горящие трассеры бронебойных снарядов.

Русские штурмовики вернулись, чтобы сделать еще один заход на нашу колонну, и обрушили на нее мощный ливень трассирующих снарядов. Я услышал, как несколько из них, с оглушительными ударами и бешеным свистом, срикошетировали от нашей башни. Сидящий в нашем отделении летчик люфтваффе начал горячо молиться. Курт открыл из своего МГ огонь по штурмовикам и стрелял им вслед, пока не выпустил всю ленту.

Хотя мы по-прежнему двигались на полной скорости, я, улучив момент, обернулся и взглянул на нашу русскую пленницу, прикованную цепочкой к уже почти пустому стеллажу боеукладки. Она только беззвучно смеялась, глядя то на летчика люфтваффе, то на русские штурмовики, атакующие нас. Встретившись с ней взглядом, я отметил, что в ее взоре плещется лихорадочное возбуждение. Я отвернулся от нее. Снова припал к своей смотровой щели и продолжал вести танк.

В нашей колонне теперь остался «Ханомаг», 4 «Тигра» и самоходная зенитная установка. «Тигры» испускали масляный дым, а у одного из них, идущего передо мной, ослабло натяжение гусениц, которые теперь постоянно провисали при движении. Мой собственный «Тигр» стонал на ходу, опорные катки терлись друг о друга и скрипели.[42] На приборном пульте стрелка указателя уровня масла давно уже находилась в красной зоне, а вольтметр показывал ноль – я даже старался не смотреть на приборы.

– Тридцать километров, – раздался голос Хелмана в наушниках ТПУ. – Продолжаем движение. Никто не останавливается.

По другую сторону кожуха трансмиссии Курт вставлял в свой МГ-34 новый барабанный магазин.

– Мой последний, – сказал он, целуя магазин. – Мой самый любимый. Я набил в него особые патроны – с развертывающимися пулями.[43] Любой русский, который попадется мне на пути к реке, попробует и оценит их.

– Ну, доберемся мы до реки – и что дальше? – спросил я.

– Затем будет новая река, а за той – другая, и снова другая.

– И так, река за рекой, обратно в рейх?

Он не ответил мне, вставляя магазин на место.

* * *

Два «Тигра» в авангарде, затем два бронетранспортера (один из них – с зенитной установкой), потом наш третий «Тигр» и мы замыкающими – такой теперь стала наша колонна. Нам пришлось сбавить скорость, потому что дорога была усеяна воронками и булыжниками, а смена скорости лишь демонстрировала, сколь нуждаются наши «Тигры» в техническом обслуживании. Трансмиссия дымила остатками масла, вся внутренность нашего танка была заполнена его едким дымом, так что мне оставалось только радоваться струе холодного зимнего воздуха, бьющей мне в лицо сквозь отверстие выбитого стеклоблока прибора наблюдения.

По дороге стали попадаться наши отступающие войска.

Мы двигались мимо групп пехотинцев, с трудом бредущих на запад без офицеров или транспорта. Порой они махали нам, прося нас остановиться, но мы продолжали движение, придерживаясь широкой, хотя и ухабистой дороги, ведущей к реке. Мы обгоняли телеги, полевые кухни и передвижные радиостанции, буксируемые артиллерийские орудия и всадников, то есть обычные осколки отступающих войск, стремящиеся достичь спасительного берега реки.

Единственным прибором на пульте, на который я еще поглядывал, был указатель уровня горючего – и стрелка его стояла на нуле. «Тигр» потреблял 3 литра бензина на каждый километр даже при движении при оптимальных условиях и скорости. На полной скорости, а также при всех тех маневрах, которые мы совершали в лесу, мы должны были потреблять 5 или даже 6 литров горючего на километр. Я сказал об этом Хелману, он вслух выругался. Потом спустился из башни и, согнувшись в три погибели, встал за спинкой моего сиденья, постукивая кулаком по кожуху трансмиссии.

– Раньше уже было, что приборы врали, – сказал он.

От него разило мощным запахом коньяка.

– Но не указатель уровня горючего, герр полковник. Указатель уровня не врет.

– Проклятый бензин. Русские могут жечь горючее сколько угодно; они получают нефть с Кавказа.

– Что мне делать, герр полковник?

Он снова стукнул кулаком по кожуху трансмиссии.

– Сколько еще километров осталось?

– Пять, может быть, шесть. Мотор уже работает на парах бензина.

– Заберем бензин с других машин. Остановишься, когда я скажу.

– Слушаюсь, герр полковник.

Я подумал было, что он хочет слить бензин с других «Тигров», – но ведь и у них баки пусты, как и у нас. Солнечный диск побелел и поблек на небе, воздух приобрел какой-то бронзовый оттенок, в нем стали поблескивать кристаллики льда. Оказаться без горючего здесь, в чистом поле, почти уже в виду реки, было бы незавидной судьбой, нам оставалось бы только преодолеть последние километры пешком, преследуемыми русскими.

– Вон там, – сказал Хелман, хлопая меня по плечу, и, еще больше согнувшись у меня за спиной, он показал пальцем через смотровую щель. – Видишь этот караван грузовиков? Мы возьмем горючее у них. Так, радист, передай это остальным «Тиграм».

С этими словами Хелман снова забрался в башню.

– Не думаю, что он помнит мое имя, – сказал Курт, когда мы остановились.

Я подумал, что он, по всей видимости, прав.

Машины, на которые показал мне Хелман, были караваном из 10 больших грузовиков «Дойтц», пробивавшихся сквозь снежный ад[44] этой равнины с постоянной скоростью около 5 или 6 километров в час. Как только мы догнали их и уравняли наши скорости, они тут же поняли, что нам надо. Мы прижали их нашими «Тиграми», заставив сбросить скорость и остановиться. Один за другим грузовики останавливались, и 3 наших «Тигра» и 2 бронетранспортера тоже остановились. Я заглушил двигатель и высунулся из люка, любопытствуя, как будут развиваться события. На подножке кабины первого грузовика стоял мужчина в гражданской меховой шубе и кричал на Хелмана. Правда, на голове этого мужчины была офицерская фуражка с «мертвой головой» – эмблемой СС.

– Убирайтесь от моих грузовиков! – кричал он в полный голос. – Это дело СС, и они являются нашим транспортом!

– Какой груз они везут? – спросил Хелман, возвышаясь в люке башни.

– Это вас не касается. Освободите дорогу и пропустите нас.

– Наши танки будут оборонять рубеж реки. Нам необходимо горючее, чтобы туда добраться.

– У нас вы никакого горючего не получите, – снова крикнул офицер СС. – А за остановку нашего транспорта вас расстреляют.

Я услышал, как Хелман загоготал при этой угрозе. В воздухе стали видны падающие хлопья снега, в лучах фар они вспыхивали светом, напоминая бенгальские огни. Эсэсовец повернулся к кабине и достал с сиденья кабины небольшой пистолет «Вальтер ППК», скорее похожий на дамский, – такими пукалками были вооружены полицейские и сотрудники служб безопасности.[45] При виде подобного оружия Хелман расхохотался в полный голос, а я порадовался, что не ощущаю его дыхания.

От противостояния с эсэсовцами нас спасла только Красная армия.

Попадание снаряда подбросило в воздух один из эсэсовских грузовиков, его металлические борта разлетелись в стороны. Бронебойный снаряд с трассером пронизал кузов грузовика насквозь, придя откуда-то поперек дороги, и унесся в открытую степь. Следующий снаряд, попавший в него, был уже осколочно-фугасным. Его разрыв сорвал крышу кузова, которая, кружась в воздухе, упала на землю. Он же разметал по сторонам груз, находившийся в кузове грузовика, – тысячи небольших белых цилиндриков, которые, тоже кружась, стали опускаться на землю вместе со снежинками.

– Курево, – пробормотал Курт. – Это же сигареты. Наша башня уже разворачивалась влево, чтобы взять на прицел атакующих.

– Передом влево, механик! – крикнул мне Хелман. – Там танки Т-34.

Я развернул танк влево, зацепив при этом передним броневым листом ближайший к нам грузовик и сорвав ему борт. Оттуда на дорогу вывалились бутылки – по всей видимости, с вином, поскольку несколько бутылок разбилось о наш бронелист, залив его красным. Аромат спиртного донесся до меня сквозь смотровую щель. Я выдвинул танк несколько вперед, потеснив грузовик и не обращая внимания на падающие и разбивающиеся бутылки. Когда обзор стал удовлетворительным, я увидел на равнине, в вихрях падающих снежных хлопьев, три русских танка Т-34. Они неслись по направлению к нам – куда быстрее, чем я мог себе представить, что танк может двигаться с такой скоростью, – возможно, горя честолюбивым желанием захватить группу танков противника прежде, чем сюда подоспеют основные силы армии, идущие за ними. Они выглядели несколько необычно – их корпуса блестели голым металлом, на котором не было следов краски, из-под гусениц летели фонтаны снега и грязи, когда они рвались к нам по степи.

Над моей головой грохнуло башенное 88-миллиметровое орудие, и эхом ей ответил вскрик русской пленницы за моей спиной. Обернувшись, я взглянул на нее и увидел, как выброшенная из замка башенного орудия стреляная гильза, воняя сгоревшим кордитом,[46] упала на пленницу. Та вздрогнула и ногой отшвырнула ее, как крысу.

Четыре «Тигра» против трех Т-34. В таком соотношении бой должен был стать довольно простым, но что-то в том, как вели себя русские, – в том, как рвалось пламя из их выхлопных труб и как вылетала почва из-под их гусениц, – говорило мне, что их экипажи не желают обременять себя расчетами или соотношениями сил. Они просто рвались добыть «Тигров».

В один из русских танков, шедший впереди, попал снаряд, выпущенный «Тигром», находившимся справа от нас. Я видел, как снаряд этот ударил в башню и высек из нее пласт металла, сам разлетевшись на множество осколков.[47] Но Т-34 продолжал свое наступление – в действительности он даже еще прибавил скорость, это было заметно по тому, как за ним поднимается вверх воздух, нагретый его выхлопными газами, и как закручиваются за ним в горизонтальном вихре падающие хлопья снега. Второй снаряд попал ему в лобовой бронелист и снес прибор наблюдения механика-водителя, со свистом улетевший, вращаясь, в степь.

Русский танк продолжал наступать – да с такой скоростью, что наш башенный стрелок, непривычный к ней, недостаточно скорректировал прицел орудия, и 88-миллиметровый снаряд ударил в снег позади несущегося Т-34, подняв лишь столб снега. В сотне метров от нас открыл огонь и русский танк. Первый же его снаряд попал в маску башенного орудия, со свистом срикошетировал от нее и врезался в землю неподалеку от нас. Наш друг из люфтваффе снова принялся бубнить свои молитвы и, перекрывая грохот боя, проклинать все на свете. Я услышал, как смеется русская пленница.

Наш следующий снаряд попал прямо в лобовой бронелист Т-34 и пробил его, отчего русский танк вздрогнул всем своим корпусом, и бронебойный сердечник снаряда принялся носиться внутри. Теперь я мог видеть сквозь разбитую нашим снарядом смотровую щель лицо их механика-водителя, сплошь покрытое кровью, лицо уже не живого, но еще и не мертвого человека. Это стало моим последним впечатлением перед тем, как он направил свой обреченный танк во фронт наших машин.

Т-34 врезался в один из грузовиков колонны и, двигаясь уже по инерции, привалился бортом к одному из наших «Тигров», сдвинуть с места который инерции у русского танка уже не хватило. Я увидел, что эсэсовский офицер выскочил из кабины грузовика и побежал, когда «Тигр» стал сдавать назад от привалившегося к нему Т-34. «Тигр», покачиваясь, дал задний ход, соскользнул с небольшого бугра на дороге и этим боковым движением сбил на землю эсэсовца. Экипаж «Тигра», естественно, ничего этого не видел и продолжал сдавать назад. Тело эсэсовца было затянуто на гусеницу, его щегольская доха разорвана на части, а его останки выброшены с гусеницы на землю перед танком.

Остальные два Т-34 шли в атаку сразу за лидером, небольшая насыпь, по которой проходила дорога, в сочетании с их скоростью буквально подбросила их в воздух, машины перемахнули дорогу и вылетели в поле по другую ее сторону.

Подбитый Т-34 стоял среди обломков грузовика, люки его были открыты.

Выбравшиеся из них два танкиста[48] были залиты кровью, но я видел – и не мог ошибаться, – что лица их горели жаждой возмездия, азартом сражения. Они спрыгнули с танка на землю в тот самый момент, когда 88-миллиметровый осколочно-фугасный снаряд ударил в танк, обдав их осколками. Другой, уже бронебойный, снаряд прошил броню башни и, отразившись от чего-то, срикошетировал через открытый люк, уносясь в небо. Но двое красных танкистов в этот момент уже направлялись к нашему «Тигру», держа в руках пистолеты. Рядом со мной Курт только хохотнул, припадая к своему МГ и наводя прицел.

Что-то в этой картине напомнило мне предыдущий танковый бой – когда те три русских солдата выбрались из танка ИС в поисках чего-то. Я снова обернулся, бросил взгляд на русскую пленницу и увидел, что она смотрит в смотровую щель, пытаясь понять, что происходит снаружи. Когда я снова припал к смотровой щели, Курт как раз открыл огонь из пулемета своими разворачивающимися пулями.

Действие этих путь, сразивших двух русских танкистов, было ужасающим. По нескольку пуль попали им в туловище, оторвав от него руки и выйдя из спины вместе с дымящимися ошметками плоти. Одному из них одна из пуль попала в лицо, совершенно снеся нижнюю челюсть, при этом его зубы фонтаном вылетели наружу, смешавшись с хлопьями снега. Другой танкист получил пулю в живот, ужасная пуля разворотила все его внутренности. Их тела лежали теперь, исходя паром и истекая кровью, на дороге, среди луж красного вина и тысяч сигарет.

– Ну и картинка, – сказал, отрываясь от пулемета, Курт.

– Разверни танк! – крикнул в ТПУ Хелман. – Фауст, проснись же, черт тебя подери.

Я пришел в себя и развернул танк практически на месте, снова ударив корпусом большой грузовик, так что мы теперь оказались лицом к тем двум Т-34, которые буквально перепрыгнули через дорогу. Они тоже разворачивались, поскольку пронеслись по инерции пару сотен метров по другую сторону дороги и теперь занимали позицию для лобовой атаки по нас.

Я вспомнил глаза механика-водителя из первого Т-34, с которым мы сразились здесь, и понял, что эти русские экипажи были набраны из отдаленных областей Советского Союза и что эти люди не знают страха, не имеют нервов и незнакомы с колебаниями. Их не волнует то, что сейчас они живы, а через мгновение уже мертвы, не в пример нам, со всеми нашими молитвами и колебаниями. Именно против таких людей мы были посланы воевать сюда, в Россию, чтобы сохранить от них нашу культуру, нашу архитектуру и нашу расовую чистоту.[49]

Должен сознаться, что, осознав все это, я описался.

Эти два Т-34 вели ожесточенный огонь, они стреляли, как маньяки, как лунатики, наступая на нас сквозь хлопья снега, особенно густо падавшие сейчас со свинцово-темного неба над ними. Ничем не покрытая сталь их корпусов казалась частью этого неба, частью этой земли, частью самой России. Даже когда мы перебили их гусеницы, они продолжали вести огонь. Даже когда мы сорвали снарядом башню с одного из них, второй продолжал наступать. Один его снаряд попал в наш лобовой бронелист между Куртом и мной и расколол его над нашими головами по шву между ним и бортовым бронелистом, но внутрь не проник, а только отрикошетировал в сторону.[50] Т-34 стал забирать несколько в сторону, чтобы зайти на нас с фланга и поразить в борт, но я вовремя развернул «Тигр», чувствуя, как «прохватывает» майбаховский двигатель, поскольку баки для горючего совершенно опустели.

Мы поразили этот танк, всадив ему снаряд в башню, расколов ее, как яйцо, и разбросав сидевших в ней членов экипажа по степи. Другим снарядом мы пробили ему корпус, заставив двигатель вспыхнуть в пламени солярки, но танк все равно продолжал движение вперед. Наконец, еще один наш снаряд разворотил весь передний бронелист Т-34, заставив танк развернуться вокруг вертикальной оси, разбрасывая искры, и остановил его, поставив бортом к нашим позициям.

Стоявший рядом с нами «Тигр» добил советский танк выстрелом в моторное отделение. Этот снаряд вырвал двигатель русского танка из его отсека и выбросил в воздух, клапаны двигателя еще стучали в полете, с него срывались струйки и капли горящего масла и солярки.[51] Затем загорелось разлившееся в корпусе горючее, и Т-34 окутало оранжевое пламя.

Теперь я облегченно вытер лицо.

Однако это было сделано преждевременно: освещаемые огнем горящих русских танков, к нам приближались другие машины.

Внешне они походили на Т-34, однако не имели башни; из открытого корпуса торчали плечи и головы солдат в красноармейских касках. Они использовали ходовую часть этих лишенных башен танков в качестве бронетранспортеров для доставки в район боевых действий солдат, защищенных броней корпуса.

Мы всадили в один из этих импровизированных транспортов бронебойный снаряд, его сердечник устроил ясно видную бойню внутри танкового корпуса, поскольку из него фонтаном стали вылетать части людских тел и оружия, порой объятые огнем. Этот же транспорт получил следующее попадание осколочно-фугасным снарядом, после этого он перевернулся вверх гусеницами, разметав всех своих обитателей по земле и придавив их сверху всей тяжестью своего корпуса.

Другое танковое шасси без башни продолжало двигаться на нас, выдержав два рикошета в передний бронелист,[52] пока не приблизилось на такое расстояние, на котором наши танковые орудия уже не могли вести по нему огонь из-за недостаточного угла снижения орудийных стволов, а затем все же выползло на дорогу, на которой находились мы.

Теперь заработала наша зенитная счетверенка, до сих пор молчавшая, обрушившая шквал трассирующих снарядов вдоль дороги на импровизированный бронетранспортер. Двадцатимиллиметровые снаряды во всполохах огня рикошетировали от танковой брони, но они же не пощадили голов тех солдат, которые решились выглянуть из-за среза брони на обстановку вокруг. Их головы полетели через дорогу вместе с трассерами, поразившими их. Зенитная установка смолкла, и я увидел, как наши ребята-зенитчики меняют большие и тяжелые магазины с 20-миллиметровыми снарядами на каждом из четырех ее стволов. «Тигры» развернулись и открыли огонь по бронетранспортеру, но к этому моменту его уцелевшие обитатели уже выбрались из корпуса своего транспорта на дорогу. Шасси Т-34 за их спинами было разорвано на части попаданием двух снарядов, но русские пехотинцы даже ухом не повели, когда осколки танковой брони просвистели рядом с ними.

Наш последний оставшийся «Ханомаг» проявил признаки жизни, когда ехавшие в нем мотопехотинцы бросились в бой с русской пехотой.

Наши мотопехотинцы были оборваны, опалены в боях, нуждались в боеприпасах, но вооружены всем, что только могли держать в руках. Напоминая разъяренные огородные пугала, они врезались в группы свежих русских сил на дороге, и противники схватились в яростной битве за выживание. Я видел, как один из мотопехотинцев зарубил русского пехотинца топором, взятым из инструментального набора «Ханомага», а в это же время другой его боевой товарищ вонзил кирку в грудь атаковавшего его русского. Красноармейцы было дрогнули от такого яростного напора, но тут же снова обрели боевой дух и открыли огонь по мотопехотинцам, поливая их градом пуль. Один из немцев добрался до установленного на «Ханомаге» пулемета МГ и уложил из него двух русских, пока не был сам сражен красноармейцем очередью из автомата.

Курт, находившийся рядом со мной в «Тигре», то прикладывался к своему МГ, замирал на какое-то мгновение, затем снова наводил прицел и замирал. Как всегда, когда бойцы противников перемешивались в рукопашной схватке, для него не было возможности открывать огонь. Да и другие наши «Тигры» не открывали пулеметный огонь, они стояли, направив свои орудия в степь, откуда ожидали новых угроз, тогда как пехотинцы сражались не на жизнь, а на смерть на дороге между ними.

Всякий раз, когда из рукопашной схватки вырывался какой-нибудь русский и приближался к «Тиграм», его тут же сражала пулеметная очередь из лобового МГ, установленного в сферическом шарнире. Если таким же образом поступал наш мотопехотинец, то уже через пару шагов его настигал огонь русских пехотинцев. Мы, сидя в «Тиграх», видели, как один за другим гибнут наши мотопехотинцы и пространство степной дороги становится смертным ложем для пехоты, взаимно истребляющей друг друга. В конце концов на дороге остались стоять трое русских пехотинцев, которые через мгновение бросились, ступая по телам своих и чужих, к пустому кузову «Ханомага».

– Вы что-то ищете там, ребята? – пробормотал Курт, и его слова донеслись до меня через наушники ТПУ. – И что только вам там надо, мои красные друзья?

Курт открыл огонь по этим трем русским, его пули рикошетировали от бортов «Ханомага», но русские даже и ухом не повели – очевидно, они привыкли сражаться под огнем. Один из них швырнул в нас гранату, ее взрыв на пару мгновений ослепил меня, тогда как Курт продолжал вести огонь, пока мог видеть цель. После этого русские сгрудились вокруг ближайшего к ним «Тигра», все с гранатами в руках.

Пулеметчики других «Тигров» открыли по ним огонь, осыпая корпус танка пулями из МГ, и убили одного из русских, который, скорчившись, упал на дорогу. Но двое других спрятались за башней танка и пропали из виду. «Тигр» начал вращаться на месте вокруг вертикальной оси, намереваясь сбросить русских с корпуса и подмять их гусеницами. Ему удалось это сделать – и оба русских кувырком полетели вниз с корпуса танка, оказавшись под гусеницами. Но уже в следующее мгновение брошенные ими гранаты взорвались на крышке моторного отсека.

Я увидел, как «Тигр» стал вращаться еще быстрее – когда мотор выдал последние усилия, а потом резко остановился. Густой дым повалил сквозь жалюзи моторного отсека, а из выхлопных труб вырвалось пламя – но не искрящее пламя нормально работающего майбаховского двигателя, а маслянистое пламя, свидетельство того, что двигатель охвачен огнем.

Танк дернулся назад, потом вперед, а затем замер на месте, когда пламя взметнулось вверх, стало ярко-оранжевого цвета с прожилками черного дыма, отбрасывая искрящийся свет на миллионы падающих снежинок.

– У нас осталось теперь только три «Тигра», – пробормотал Курт, глядя на горящую корму танка и на то, как экипаж «Тигра» спасается от растекающегося пламени через люки. – Боевая группа в составе трех «Тигров».

– Ты забыл сосчитать зенитку, – бросил я ему. – К тому же мы раздобыли горючее.

Пока пламя еще не полностью охватило «Тигр», я выбрался со своего места, подбежал к горящему танку, протиснулся сквозь люк механика-водителя и снял стеклоблок прибора наблюдения водителя, который и водрузил с гордостью на свой «Тигр».

Мы перекачали горючее из больших грузовиков ручными насосами, торопясь изо всех возможных сил, поскольку снегопад усиливался и покрывал все более толстым слоем поле вокруг нас. Бензобаки грузовиков были полны под завязку. Водители грузовиков, все сплошь эсэсовцы, с ненавистью смотрели на наши действия, но никак не реагировали на них, поскольку изуродованное тело их командира, по-прежнему в меховой дохе, лежало, дымясь, на заснеженной дороге. Нас подгоняла ситуация и наступающая с тылу опасность. Снегопад мог предохранить нас от воздушных атак, но основные силы Красной армии были уже недалеко. И в самом деле, проходящие мимо нас группы отступающих постоянно предупреждали нас, что русские не то в пяти, не то уже в трех километрах отсюда. Мимо нас проехал также и Kettenrad,[53] гусеничный мотоцикл, комбинация трактора с мотоциклетным колесом впереди, созданный для одного человека, а теперь везущий четверых, отчаянно старающихся на нем удержаться.[54]

Я проверил показания уровня горючего и увидел, что теперь его может хватить километров на тридцать – то есть мы сможем дотянуть до реки. Два других «Тигра» сделали то же самое. Мы также перекачали горючее из последнего «Ханомага» в самоходную зенитку, в которой ехал теперь и спасшийся из загоревшегося «Тигра» экипаж. Мы также пополнили запас патронов к нашему легкому стрелковому оружию, собрав их с лежащих на дороге тел, и запустили двигатели «Тигров», готовые двинуться в путь.

Дорога была усеяна мертвыми немцами, мертвыми русскими, обломками разбитых грузовиков, залита красным вином и усыпана тысячами сигарет; все это было вдавлено в грязь и засыпано снегом. Последний грузовик остался неповрежденным, и, когда мы пустились в дорогу, я не смог преодолеть искушение заглянуть внутрь его, чтобы узнать его груз. Может, там не товары для черного рынка, а что-нибудь более насущное? Я слегка зацепил кузов грузовика одной из гусениц, когда мы проезжали мимо него, сорвал тонкий металлический лист борта и, двигаясь дальше, протащил его вперед, вскрыв таким образом весь борт грузовика до самой кабины.

Остановив танк, я заглянул внутрь грузовика.

Внутреннее пространство грузовика представляло собой нечто вроде бара или ночного клуба. Его борта изнутри были затянуты бархатными драпри, там стояли диваны, под потолком висела люстра, громадная кровать была покрыта мехами и стеганым одеялом. На диванах сидели и на кровати лежали несколько женщин – возможно, около полудюжины – в изящном нижнем белье и ночных рубашках, сейчас все они смотрели на меня затуманенными взорами. На большинстве этих девиц можно было различить синяки и царапины, и все они выглядели пьяными. Пьяными, под действием наркотиков и, по-видимому, неадекватно воспринимающими окружающую их реальность.

– Доводилось слышать про такое, но никогда не видел собственными глазами, – сказал Курт. – Ведь это же передвижной офицерский бордель. Кто еще может согреть их в холодную ночь, а?

– Двигай же, Фауст. – ТПУ донес до меня голос Хелмана. – Догоняй остальные танки.

Оставив позади порушенный бордель со всеми его обитательницами, павших в бою немцев и русских и сгоревшую технику, мы двинулись дальше по дороге, которая теперь выглядела темной лентой, ведущей по заснеженному полю.

– Офицерский бордель. В таком же закончит и она, – сказал Курт, кивнув назад, где по-прежнему сидела русская пленница, прикованная цепочкой к стеллажу боеукладки. – Если только от нее что-нибудь останется после допросов. Доводилось слышать, что у ребят из разведки есть особые приемы, которыми они заставляют русских женщин говорить.

– Она же обыкновенная радистка.

– Да ну? А ты видел тех русских в шасси танков без башен? Они догнали нас, чтобы что-то отыскать, точно так же, как и та троица пехотинцев, с которой мы схлестнулись вчера. Я так думаю, что они были посланы, чтобы отыскать пропавшую команду радистов, да и Хелман думает так же. Во всяком случае, ей скоро развяжут язык.

Меня передернуло; мне приходилось слышать рассказы о том, что проделывают ребята из спецслужб с женщинами, о том, какими методами они пользуются и как скоро женщины начинают говорить с ними. Я попытался не думать о том, как они будут обрабатывать ту женщину, которая сейчас сидит за нашими спинами.

Как мне говорили, они используют для этого стол и отрезки стальных труб.

Я продолжал держать пятидесятиметровую дистанцию между нашим «Тигром» и двумя идущими впереди машинами; 3 танка – это все, что осталось от нашей роты, которая еще накануне насчитывала 20 боевых машин. Самоходная зенитка двигалась впереди них, прокладывая путь между разбитыми телегами, автомашинами и брошенным оборудованием, которые мы, двигавшиеся в танках, сметали в сторону или просто вминали в почву. Идущий передо мной «Тигр», не задерживаясь, превратил в лепешки несколько застрявших в грязи «кюбельвагенов»[55] и сбросил в кювет гигантское артиллерийское орудие на десятиколесном тягаче, которое мешало проезду. Перед нами отходили к обочине дороги группы отступавших солдат; некоторые семафорили нам, прося подвезти их к реке, но теперь мы ни для кого не останавливались.

Я понимал, что, даже если мы доберемся до реки, нам предстоит сразу же вступить в новое сражение, оборонять переправу и удерживать наступающих русских так долго, как это только возможно. Понимание этого заставляло холодеть все у меня внутри.

– Река, – произнес в какой-то момент Хелман. – Она уже за этими холмами. Держись дороги.

Дорога стала уже настолько разбитой, что ее было невозможно различить с моего места механика-водителя, даже с помощью раздобытого мной нового стеклоблока прибора наблюдения. Полосу грязного снега замело вновь выпавшим, все пространство перед нами представляло собой однообразно покрытую белым покрывалом русскую степь.

– К утру снега еще наметет, – пробормотал Курт. – Так что завтра разгорится Schneeschlacht, снежная битва за этот мост.

Далеко впереди пробивала себе дорогу в снегу самоходная зенитная установка; я видел, как она кренилась на повороте, выбрасывая из-под гусениц комья льда и снега. Передний «Тигр» двигался за ней, расширяя и уплотняя колею, подобным образом вся наша колонна из трех «Тигров» и одной зенитки перевалила через гряду холмов и стала спускаться по другую ее сторону. И тут, сквозь густой снег, я разглядел впереди, не так уж далеко, нашу цель – реку.

Ну вот наконец мы и добрались до реки.

Издали она выглядела как широкая черная лента, зажатая между белыми берегами; ее поверхность отражала стального цвета облака, которыми было затянуто небо. Я тут же различил место переправы и, пока мы медленно спускались вниз по склону, успел рассмотреть его в свой бинокль. Мне сразу стало ясно, почему она так уязвима для атаки русских и почему мы должны оборонять ее.

Собственно мост представлял собой стальную конструкцию длиной едва ли в сотню метров, которую было проще простого взорвать после отступления наших войск. Он был построен, однако, в месте сужения реки, где она текла между возвышенными выходами коренных пород по обеим ее сторонам. Даже если мост будет взорван, опытные саперы, безусловно, смогут в таком узком месте в считаные часы навести переправу. После чего красные мстители будут в состоянии переправиться на западный берег и подойти к границам самого рейха, который находился за белым снежным горизонтом.

Склон довольно высокого берега, ведущий к реке, сейчас представлял собой хаотическое скопище всевозможных транспортных средств, частью двигающихся, а частью брошенных. Два старых танка типа Pz IV с дополнительно наваренной на их башнях броней прокладывали себе путь, спускаясь к переправе. Два санитарных грузовика с красными крестами на бортах проделывали ту же самую дорогу, и я пожалел раненых внутри их, сейчас мотавшихся с боку на бок, пока автомобили спускались, кренясь и переваливаясь, по крутому склону. «Ханомаги» и бронеавтомобили, скользя на склоне, медленно двигались в гуще пехотинцев с винтовками и карабинами на плече, безостановочно бредущих к переправе. Дорога практически исчезла, так что войска и различные транспортные средства рассыпались по широкому пространству, каждый сам находил себе дорогу от верхнего среза склона к реке.

Переправу прикрывали два больших бетонных дота с противотанковыми орудиями и несколько вкопанных в землю танков «Пантера», которые сразу же опознавались благодаря своеобразным очертаниям их башен. Длинные стволы их 75-миллиметровых орудий были направлены в поле.

Мост же представлял сплошную массу транспортных средств и людей, движущихся друг за другом, а порой и друг на друге, извивающуюся людскую змею из солдат, отчаянно старающихся перебраться за запад до того, как сомкнутся русские клещи. В свой бинокль я различил нескольких расставленных вдоль моста фельджандармов – регулировщиков движения с их особенными знаками отличия, нашейными бляхами-горжетками, носимыми при исполнении обязанностей на металлической цепочке, благодаря которым они и получили свое прозвище – «цепные псы». Они пытались регулировать поток отступающих войск и время от времени стреляли в воздух для восстановления хоть какого-нибудь порядка.

Я увидел на мосту «Ханомаг» той модификации, которую мы называли «наземная „Штука“», с закрепленными на его корпусе пусковыми ракетными установками; водитель не мог справиться с его управлением, и бронетранспортер развернуло так, что он попал между уходящими вверх стойками фермы моста. На пару секунд он завис над парапетом, а затем рухнул носом вперед в черную как смоль речную воду, еще вращающиеся его гусеницы выбросили фонтаны воды, и машина пропала из виду. Я не заметил никого, кому бы удалось спастись из ее кабины.

– Давай по склону за этими Pz IV, – велел мне Хелман. – Держись их колеи от гусениц. Если они смогут спуститься, то сможем и мы.

Снегопад тем временем усилился, и без бинокля река под нами представлялась просто размытой темной полосой на белом фоне. Наши три «Тигра», предводительствуемые самоходной зенитной установкой, двинулись в том же направлении, что выбрали танки Pz IV, хотя следы их гусениц довольно быстро исчезали, маскируемые свежевыпавшим снегом.

Мы миновали офицера «цепных псов», который, приставив свой МП-40 к голове какого-то нарушителя, подталкивал его в спину, ведя вниз по склону. В снегу лежали рядком несколько тел, которые, похоже, были расстреляны за какое-то преступление, поскольку лежали уж больно аккуратной полосой, причем их невысокие сапоги были с них сняты по какой-то неведомой причине и выставлены перед ними. Проходящие мимо солдаты примеряли их, заменяя свою поношенную обувь, и спокойно уходили в них. Несколько раненых сидели или лежали в снегу, молчаливыми взглядами умоляя проходящих мимо захватить их с собой.

– Мне остановиться, чтобы подобрать раненых, герр полковник? – спросил я Хелмана по ТПУ.

– Нет. Их подберут те, кому положено. Продолжай движение.

Спуск вниз по склону занял почти час времени, поскольку при движении вокруг нас несколько раз возникали пробки, а транспортные средства порой шли пересекающимися курсами. Я увидел, как один солдат попал под гусеницу идущего впереди нас Pz IV, ноги его были раздавлены, но сам человек еще жив. Потеряв сознание от болевого шока, он лежал на земле, когда танк съехал с него, окрасив кровью снег вокруг его тела. Нам пришлось сдвинуть заглохшую самоходную артиллерийскую установку, блокировавшую нам путь, оттеснив ее в глубокий снег, тогда как ее экипаж кричал нам всяческие угрозы изнутри. Наконец мы приблизились к подножию прибрежного холма и стали продвигаться среди других отступавших, которые сейчас теснились между двумя бетонными дотами с противотанковыми орудиями и старались протиснуться на мост.

– Кто здесь старший? – крикнул Хелман солдату, стоявшему около одного из дотов, несшему пост у зенитного пулемета.

Солдат козырнул ему и махнул рукой в направлении одного из дотов, а затем поднял воротник своей шинели, спасаясь от холода.

* * *

Я взял свой МП-40 и пошел вместе с Хелманом в дот. Русская пленница по-прежнему сидела на днище танка, дрожа и часто дыша, хотя воздух внутри «Тигра» был едва ли прохладнее, чем снаружи. Сам же дот представлял собой хорошо оборудованный бункер, жарко натопленный, с электрическим освещением, из его глубины тянуло запахом горящих в печи дров. Командовал здесь седой артиллерийский офицер с покрасневшими от недосыпания глазами.

– Слушаю вас.

– Я привел сюда три «Тигра» и зенитную установку для обороны переправы.

– Отлично. Пожалуйста, вкопайте «Тигры» так же, как уже сделано с «Пантерами». Я ожидаю, что русские нас очень скоро атакуют. Фронт разваливается, и ситуация весьма неопределенная.

– У меня при себе очень ценный пленный, которого надо передать военной разведке.

– Посадите его на какой-нибудь транспорт, – пожал плечами артиллерист. – «Цепные псы» скоро нас покинут, они и заберут его с собой.

– Это женщина. Она располагает ценными данными. Я могу передать ее только лично следователю разведки. Она не простая пленница. Красные уже несколько раз пытались отбить ее у нас.

– Да она что, любимая шлюха Сталина?

– Полагаю, она может знать радиокоды.

– Вы будете здесь сражаться вместе с нами. Можете и дальше держать ее при себе или передайте «цепным псам». Решение остается за вами, герр полковник.

В проеме дальнего выхода из дота было видно, что снаружи уже смеркалось, а шум двигателей, крики и ругань солдат, завывание ветра и другие звуки уже неясно доносились сквозь завесу падающего снега, который как-то размывал картину отступления.

Я видел, что Хелман мучительно решает, как ему поступить в ситуации с пленной. Думаю, ему предстояло нелегкое решение. Ему явно хотелось заполучить все выгоды, которые были связаны с пленением этой русской. Передача ее военной полиции обрывала все его претензии на этот подвиг. Но держать ее здесь, когда русские могут окружить нас?

– Может быть, переправить ее на тот берег, герр полковник? – предложил я.

– Нет, – резко бросил он. – Во всем этом бардаке ее или убьют, или она сбежит, и в любом из этих случаев столь ценный пленник будет потерян. Будем держать ее в «Тигре» и будем начеку.

– Так точно.

Когда мы вернулись обратно к «Тигру», женщины в нем уже не было. На стеллаже с боеукладкой болталась ее цепочка, да и пилота люфтваффе тоже не было нигде видно. Вильф дремал на сиденье башенного стрелка, а Курт сонно сопел в обнимку с пулеметом. Хелман пинком сапога разбудил Вильфа.

– Где эта чертова девка, парень? И куда подевался летчик?

Вильф понятия об этом не имел. Снег продолжал ложиться на танк, выбеливая весь его корпус.

* * *

Мы нашли этих двоих в снежном сугробе неподалеку от «Тигра». Женщину мы услышали еще до того, как увидели, – какие-то невнятные вопли и стоны, и, ориентируясь на них, мы прошли сквозь белую пелену падающего снега к сугробу у берега реки. Здесь лежало несколько трупов, это были те самые раненые, которых оставили здесь умирать в одиночестве, на них еще были видны повязки и наложенные шины. Здесь же была и русская женщина, поверх которой устроился летчик люфтваффе в своем перепачканном летном комбинезоне с расстегнутой ширинкой, одной рукой он зажимал женщине рот, заглушая ее крики.

Я встретился с ней взглядом поверх плеча летчика и увидел, что она отчаянно сражается с ним, а также понял, что она будет точно так же сражаться со всеми нами, если потребуется, пока силы не оставят ее. Но, разумеется, в этом не было необходимости. Хелман пнул летчика в голову, потом в задницу, и тот скатился с нашей пленницы, тяжело ударившись о землю, с которой они в ходе борьбы смели снег.

– Это всего лишь шутка, герр полковник, – сказал он.

– Вы прекрасно знаете, как важна эта пленница, – холодно произнес Хелман. – Я велел моему экипажу держать ее в танке. Это касалось и вас.

– Ей приспичило по нужде, – осклабясь, сообщил летчик. – А она довольно забавно присела в снег.

– Идиот, – сплюнул Хелман. – Просто воздушный идиот. Да она может изменить ход всей кампании. А то и исход войны.

– Думаю, вы преувеличиваете, герр полковник, – со смехом произнес летчик. – Если правильно понимаю, я больше не состою в вашем экипаже? Вы замените меня кем-нибудь из тех, кто едет с зенитчиками. А я уж как-нибудь переберусь через мост и найду свою эскадру.

Хелман рассмеялся присущим только ему одному смехом.

Женщина поднялась с земли, приводя в порядок одежду и вытирая рукой рот, грудь ее вздымалась и опускалась. Летчик люфтваффе начал было поворачиваться, и я решил, что он собирается расстаться с нами без дальнейших разговоров. Но тут небо над рекой осветилось оранжевой вспышкой, а ужасающий грохот едва не разорвал мои барабанные перепонки. Я увидел обломки, которые, крутясь в воздухе, неслись над рекой, подсвеченные снизу оранжевым пламенем, которое стало через несколько секунд уже красным и расширялось во все стороны. Мы, все четверо – я, Хелман, летчик и русская, – стояли застывшими статуями и смотрели на части, дождем падающие в реку, падающие гуще и чаще, чем даже хлопья снега. Лишь через несколько секунд я осознал, что это были части тел – тел тех солдат, которые двигались по мосту, пересекая реку, а теперь неслись в воздухе России.

* * *

Разрывы следовали быстро один за другим, каждый из них сопровождался вспышкой оранжевого пламени, освещавшего реку от нашего берега и до другого. Некоторые из них происходили в воде, после чего вода в этом месте как бы закипала, и в воздух вырывались клубы пара, другие приходились по мосту, превращая его в бойню. Мы вчетвером бросились обратно к «Тигру», Хелман тащил, схватив за локоть, пленницу, а я толкал летчика люфтваффе перед нами к танку. Он, кстати, сам, по доброй воле, запрыгнул в танк, который, безусловно, полагал самым безопасным местом в такой передряге, а я проскользнул в свой водительский люк прямо на свое место.

Я чувствовал, что русская пленница снова находится у меня за спиной, она, наклоняясь, пыталась вместе со мной через смотровую щель разглядеть, что происходит снаружи.

– «Катюши», – пробормотал всезнающий Курт. – «Сталинские органы». Их ракеты летят на шесть или семь километров, в минуту могут выпускаться до двадцати штук.[56]

Ракеты выпускались откуда-то из глубины этого берега реки, где-то дальше к югу, они летели, оставляя за собой огненные следы в снежной пелене. Они начали уже поражать мост залпами, по три или четыре ракеты сразу, иногда, правда, после удара о ферму моста они меняли направление и рикошетом уносились в сторону, но чаще взрывались именно на переправе.

Двигавшийся по мосту транспорт был сброшен в воду взрывными волнами, несколько дюжин грузовиков «Опель» и «кюбельвагенов» исчезли под черной поверхностью воды. С моста был сброшен даже легкий танк Pz II,[57] используемый на этом этапе войны исключительно для разведки. Его командир виднелся в люке и размахивал руками, когда танк уходил под воду. Пехотинцы, которые оказались на мосту во время обстрела, были разорваны на части взрывами реактивных снарядов «катюш» или металлическими обломками моста; части их тел дождем сыпались вокруг нас после взрыва в гуще людей очередного реактивного снаряда. Я увидел, как один из таких пехотинцев сошел с ума – при виде очередной серии летящих ракет он сорвал свой мундир и, стоя на одной из ферм моста, стал размахивать им в воздухе, что-то крича.

Один из реактивных снарядов ударился о ферму моста и, не взорвавшись, понесся вдоль полотна моста, срубая людей слева и справа от себя, пока не срикошетировал от какой-то стойки на дальнем его конце. Люди карабкались по фермам моста, сбрасывая друг друга в воду, стреляя друг в друга в паническом желании как можно быстрее достичь противоположного конца моста до начала очередного залпа. Воздух был полон людскими криками, громом разрывов и завыванием летящих реактивных снарядов «катюш». Снегопад несколько стих, и за ослабевшей завесой падающих хлопьев снега весь хаос на мосту стал виден во всем его ужасе. Множество изуродованных тел лежало на его полотне, они были перемешаны с горящими машинами, а также с еще живыми, бьющимися в агонии и мертвыми лошадьми.

Одна из еще живых лошадей горела и билась от ужасной боли, будучи не в силах освободиться от удерживающей ее упряжи. Удары ее копыт приходились в раненых людей, причиняя им все новые и новые раны, пока кто-то не пристрелил ее, и она распласталась на дороге, по-прежнему объятая пламенем.

Но конструкция моста не была разрушена. Некоторые из его ферм были изуродованы или повреждены, но сотня метров трудной переправы оставались на месте. Осознание этого факта вызвало новую волну отступавших войск, рискнувших броситься на мост, чтобы переправиться на другой берег до нового залпа реактивных минометов.

– Мы должны отправиться и отыскать эти «катюши», – сказал Хелман. – Красные спрятали их где-то неподалеку, под прикрытием сильного снегопада. Сейчас они замолчали, а затем ночью снова откроют огонь. Если они своими ракетами уничтожат наши немногие танки, красные смогут взять штурмом переправу уже утром.

Это было типично для него – не обращая никакого внимания на потери на мосту, все-таки ставить на первое место его оборону как стратегического участка.

– Значит, нам придется задействовать «Тигры» вдоль этого обрывистого берега реки, герр полковник? – спросил я его. – В темноте, в снегопад, с нашим дефицитом бензина?

– Заводи мотор, Фауст.

* * *

Мы пересадили русскую пленницу в один из других «Тигров», оставив их держать оборону моста вместе с «Пантерами» и старыми Pz IV. Эти танки, медленно поводя дулами своих башенных орудий, были готовы немедленно открыть огонь по наступающим русским.

Пилот люфтваффе снова занял свое место в башне в качестве заряжающего орудия, что, похоже, представлялось Хелману неким наказанием летчику за его своеволие в отношении русской пленницы. Он лишился всего своего высокомерия, выглядел бледным и подавленным. Мне пришло в голову, что он, несмотря на то что был пилотом пикирующего бомбардировщика, никогда не видел своими глазами последствия взрыва бомбы или снаряда в плотной группе людей.

Я вывел наш «Тигр» со скоростью пешехода вверх по склону речного берега, туда, где на открытом пространстве не могло быть минных полей. Слава богу, что я разжился новым стеклоблоком для моего прибора наблюдения – но даже и в этом случае я не мог практически ничего видеть снаружи, за исключением плотной стены снегопада и света от огней моста сзади нас. Хелман, высунувшись из люка башни, давал мне указания относительно курса, и мы медленно продвигались вперед, имея справа от себя черную ленту реки.

Ракеты прилетели из какого-то места ниже по течению реки, они неслись вдоль нее, однако она образовывала множество небольших заливов и бухт, в которых за плотной завесой снегопада и темноты можно было скрыть что угодно.

Мы прочесали один из таких заливов, попавшихся нам на пути, но не обнаружили там ничего. Я постоянно следил за указателем уровня горючего, контролируя его запас, который бы позволил нам вернуться своим ходом назад к переправе. Подобным образом мы прошли несколько километров, трепетно надеясь на то, что пресловутая острота зрения Хелмана позволит ему различить особенности рельефа местности и убережет нас от падения с обрыва в ледяную воду. Береговой обрыв местами пересекали глубокие извилистые овраги или промоины, засыпанные снегом, не позволявшие приблизиться к иным бухточкам и заливам. В подобных местах враг мог укрыть половину Красной армии,[58] которую бы не обнаружил ни один германский наблюдатель вплоть до наступления дня.

В тот момент, когда я докладывал Хелману о том, что горючего осталось только на обратный путь, он приказал мне развернуться на 45 градусов, пройти 20 метров вперед и остановить двигатель. Я так и сделал, и внезапно наступившая тишина нарушалась только потрескиванием остывающей стали в моторном отсеке и свистом ветра, рассекаемого башней. Я услышал, как Хелман приглушенным голосом отдает команду Вильфу развернуть 88-миллиметровое орудие, и увидел, как рядом со мной Курт припадает к пулемету, стараясь рассмотреть, что происходит снаружи. Сам же я мог видеть только засыпанные снегом промоины в обрыве, уходящем к берегу реки, и далекие огни на занятом германскими войсками берегу реки.

– Вон там, – вполголоса произнес Хелман. – Огонек сигареты.

Да, у него и в самом деле было острое зрение. Он смог разглядеть огонек, очень слабый, едва заметный сквозь стебли камыша и стену падающего снега. За этим огоньком на темной полосе реки едва различались какие-то еще более темные очертания.

– Выпусти осветительную ракету, – приказал мне Хелман.

Ракетница находилась в водонепроницаемом ящичке, закрепленном рядом со мной на бортовом бронелисте корпуса. Достав ее, я осторожно взвел курок, поскольку если бы он сорвался, то эффект от действия осветительной ракеты внутри нашего корпуса был бы куда более впечатляющ, чем даже случайная очередь из МП-40. Открыв свой люк, я направил ракетницу в пространство над рекой и спустил курок.

– Вот же чертово Scheisse, – пробормотал Курт.

Каждый из нас произнес нечто подобное. Осветительная ракета вспыхнула на высоте примерно 200 метров над рекой и, опускаясь, залила своим мертвенным светом большую, похожую скорее на плот баржу, стоящую на якорях, с пулеметами на носу и пакетом стальных направляющих на палубе, наведенных вниз по течению реки, в сторону переправы.

Экипаж этой посудины увидел нас в ту же минуту, что и мы увидели его. На какое-то мгновение они застыли, все они были облачены в русские меховые шапки, стеганые ватники и прекрасные теплые валенки. В экипаже было человек двенадцать, и все они занимались в данный момент тем, что устанавливали снаряды «катюши» на рельсовые направляющие. Тот идиот, который закурил у борта, застыл, как заяц, попавший в луч прожектора, самодельная сигарета до сих пор торчала у него во рту.

Находившийся у него за спиной экипаж прекратил возиться с ракетами и схватился за свои винтовки, но Вильф и Курт открыли по ним огонь из своих пулеметов, пули которых вырывали стальные листы из бортов баржи. В следующее мгновение Вильф выпустил по ним осколочно-фугасный снаряд, который попал посудине в нос, разметав установленные там пулеметы, а взрывная волна сбросила пусковую установку с ракетами за борт.

Автоматные и винтовочные пули русских забарабанили по нашему носовому бронелисту, когда я запустил двигатель и продвинул танк на несколько метров вперед, к самому обрыву берега, после чего наше 88-миллиметровое орудие произвело два выстрела шрапнелью. Советские солдаты были сметены в воду или попрыгали за борт, чтобы спастись в камышах, росших по берегу реки, одежда на них тлела, дымилась и даже горела. Тут от детонации взорвался реактивный снаряд «катюши», а за ней и другой – и в несколько секунд вся баржа перестала существовать, от нее остались только нечеткие очертания на воде, полыхающие огнем. Нос посудины отломился, и его унесло течением, вскоре он совершенно исчез за пеленой снегопада.

– Но сколько их еще там? – пробормотал Хелман, но я услышал его слова через ТПУ.

– У нас горючее на исходе, герр полковник, – напомнил я ему.

Он выругался.

– Тогда надо взять в плен одного из тех, кто остался в живых. Он расскажет нам о расположении других их огневых точек. Стрелок-радист, сходи посмотри, есть ли там живые.

Курт буркнул и, захватив свой МП-40, выбрался наружу, в завывающий ветер. В ярком свете горящей русской баржи мне было видно, как Курт подходил к каждому телу русских в еще тлеющей одежде, толкая их стволом автомата. Около одного такого тела он наклонился и стащил у него с ног валенки, всегда желанный трофей, если они были новыми и подходили по размеру.

Обойдя все тела, он еще раз огляделся по сторонам в уже неверном свете уходящей под воду баржи, вокруг которой, шипя, парила вода, и отрицательно покачал головой.

Потом вернулся обратно к танку и, перед тем как забраться в люк, взглянул на меня через стеклоблок прибора наблюдения, торжествующе повертев перед ним своими новыми валенками. Пусть захватить языка и не получилось, зато хоть разжился парой теплой обуви на ночь. А затем голова его разлетелась, и части его черепа и мозгов брызнули во все стороны. Жидкость из его головы плеснулась на мой прибор наблюдения, окрасив стекло в пурпурный цвет, еще несколько пуль пробили его шею и грудь. Курт рухнул на землю под передним бронелистом нашего танка и пропал у меня из поля зрения.

Нет, только не Курт, наш большой уродливый Курт.

За его спиной стоял тот самый русский, горящая сигарета которого выдала местоположение его товарищей. Ствол автомата у него в руке еще дымился, он пытался поменять опустевший диск. Самодельная сигарета по-прежнему курилась у него во рту.

– Сбрось его с обрыва, механик, – приказал мне Хелман.

– Но под танком наш Курт, – ответил я.

– Он уже мертв. Сбей этого русского.

– Но Курт как раз у нас под гусеницами.

Хелман выругался, а русский все также стоял, покачиваясь на ногах, будучи пьян или оглушен, а то и все вместе. Лязгнул, откинувшись, командирский люк в башне, прогремела короткая очередь из МП-40. Русский, крутнувшись на месте, рухнул по склону вниз и скорчился в зарослях камыша.

Мы положили тело Курта на лобовой бронелист и медленным ходом вернулись к мосту, хотя я и не конца представлял, что же мы собираемся сделать с его телом. В конце концов я натянул трофейные валенки на ноги Курта, и мы погребли его в снежном сугробе на берегу реки. Хелман сказал при этом несколько слов:

– Этот солдат погиб, защищая Европу от опасности, исходящей из России, и защищая рейх от большевизма и уничтожения. Он выполнил свой высший долг в качестве германского солдата. Мы все гордимся им.

Затем мы вернули нашу русскую пленницу в свой «Тигр» и взяли одного человека из экипажей «Тигров», потерявших свои машины, на замену Курта как стрелка-радиста. После этого принялись ждать рассвета, когда русские должны были подойти к переправе.

* * *

Около двух часов утра, когда поднявшийся ветер свистел о броню нашего танка, я на несколько минут задремал. Во сне я снова был в нашей квартирке в Мюнхене, сидел за столом на кухне, а моя мама подогревала на плите молоко, собираясь напечь Pfannkuchen, блины, политые сахарным сиропом. Мой отец читал вечернюю газету, а моя сестра дразнила меня, потому что заметила в школе, как одна девочка тайком передала мне записку. Затем в памяти всплыла картина разбомбленного квартала жилых домов, нагромождение битого кирпича и строительного камня, разрушенные квартиры с обрывками обоев и валяющимися среди обломков картинами. Где-то под ними осталась и моя семья.

– Я говорю по-немецки.

Эти слова произнес совсем над моим ухом чей-то голос, и мне показалось очень странным, что кто-то говорит такое в Мюнхене, пусть даже и во сне. Я сказал:

– Что?

– Я говорю по-немецки.

Эти слова были произнесены едва слышным шепотом.

Я открыл глаза.

Прямо перед моим лицом поблескивали на щитке управления индикаторы контрольных приборов «Тигра», подсвеченные слабо горящей лампочкой. Ветер бешено свистел, разбиваясь о корпус и башню танка, и на какие-то мгновения я было решил, что принял свист ветра за чей-то голос. По другую сторону кожуха трансмиссии, на месте Курта наш новый радист-стрелок, казалось, дремал, повернувшись лицом к борту машины.

– Я говорю по-немецки.

Эти слова произнесла русская пленница, обращаясь ко мне, на немецком языке, сидя за моей спиной и приблизив губы совсем близко к моему уху. Я мог даже чувствовать ее дыхание.

– Вы понимаете меня? – снова прошептала она.

Я кивнул, нащупывая тем временем лежавший рядом со мной МП-40.

– Ваш командир вышел из танка, – прошептала она, так тихо, что я едва разбирал ее слова, почти неслышные из-за свиста и воя ветра. – А все другие члены экипажа уснули.

– Кто вы? – спросил я.

– Я не хочу сгореть в танке.

– Кто вы такая? – повторил я вопрос.

– Я обычный рядовой боец. Я не знаю ничего важного. Но когда наши пойдут в атаку, этот танк сожгут. Я не хочу сгореть в нем.

Наш новый стрелок-радист что-то пробурчал во сне, а я услышал, как Вильф и летчик двигаются в башне. Спали ли они, скрючившись на своих узких сиденьях, или занимались с орудием? И в самом ли деле Хелман вышел из танка?

Обернувшись, я бросил взгляд на женщину за моей спиной. Она сидела, подавшись вперед, одна ее рука была по-прежнему прикована цепочкой к стеллажу боеукладки. Да, если наш «Тигр» подожгут, она окажется в его корпусе, как в ловушке, прикованная к его каркасу. А Хелман скорее предпочтет такой исход, чем подвергнет риску потерять свое ценное имущество в хаосе отступления.

– Откуда вы знаете немецкий язык? – прошептал я.

– В свое время выучила, – ответила она. – Пожалуйста, не дайте мне сгореть здесь. Вы же хороший человек.

Я отвернулся от нее и уставился невидящим взором сквозь прибор наблюдения в белую пелену падающего снега.

Хороший человек?

Что она может знать про меня?

В тот же месяц, когда моя семья погибла во время бомбежки, я расстрелял британского пленного в Сицилии. Под Харьковом я смотрел, как мои товарищи сжигают крестьянские дома, выгоняя их обитателей ударами прикладов винтовок, бросая убитых валяться в поле. Под Курском наш огонь накрыл русский обоз с ранеными, стерев их в пыль.

Однажды я ждал в своем «Тигре», пока польские гражданские пленные засыплют воронки на дороге, по которой мы должны были двигаться. Тела погибших они бросали в эти же воронки вместе с землей и булыжниками, а потом мы поехали по этой новой дороге.

Как я могу быть хорошим человеком?

– Лучше поспи, – сказал я ей. – Скоро опять начнется бой.

Я услышал, как она отодвинулась от меня и оперлась спиной обо что-то, ее цепочка звякнула.

Ветер снаружи несколько утих, да и снег шел уже не так интенсивно. В башню вернулся Хелман, он толкнул ногой стрелка-радиста, чтобы разбудить его. Они начали настраивать рацию, пытаясь выйти на связь с командованием дивизии. Нагнувшись, Хелман поверх плеча радиста взглянул на русскую пленницу, потом на меня.

– Она не доставляла никаких хлопот?

– Никак нет, герр полковник.

Больше я не проронил ни слова. Я не стал рассказывать ему, что девушка говорит по-немецки. В конце концов, вскоре ей предстоит встреча с ребятами из разведки, так что не стоит осложнять наши отношения в танке. Это я сказал сам себе.

* * *

Уснуть больше я так и не смог, и мои полусонные воспоминания о родном доме рассеялись, как предутренний туман. Хелману удалось установить радиоконтакт с командованием дивизии, сначала их общение было оживленным, потом накалилось, а в конце концов перешло в оптимистическую стадию. Я услышал, что разговор шел о полке «Пантер», который должен был прибыть к утру, о батарее реактивных минометов «Небельверфер»,[59] которые должны были подойти, чтобы отбить любую атаку русских, об эскадрильях вооруженных авиапушками пикирующих бомбардировщиков «Штука», обеспечивающих прикрытие переправы с воздуха.

После этого разговора Хелман позвал меня, Вильфа, командиров двух других «Тигров» и зенитчиков в артиллерийский дот. Освещения там не было, только под бетонным потолком горела керосиновая лампа. Присутствовал также артиллерийский офицер и командиры 6 танков «Пантера», вкопанных в землю на возможных направлениях атаки.

– В полдень, – начал свое обращение к собравшимся Хелман. Его серые кошачьи глаза свирепо поблескивали. – Командование дивизии заверило меня, что к завтрашнему полудню на западный берег реки подойдут значительные бронетанковые силы. Там будут «Пантеры», штурмовые орудия и, как минимум, батарея реактивных минометов «Небельверфер»; возможно, также подтянутся 88-миллиметровые противотанковые орудия и новые «Тигры» со свежими экипажами. Русские ни за что не смогут переправиться через реку в этом месте, если мы будем удерживать переправу всеми этими силами. Наша задача – прикрывать переправу наших частей через реку всеми имеющимися у нас силами. Когда на западный берег подойдут наши бронетанковые и другие части, мы тоже переправимся на тот берег и взорвем мост. Русские будут остановлены на том берегу и не смогут форсировать реку, а мы будем развертывать оборону на равнине, уходящей к западу. Таким образом, будет осуществлено прикрытие западной равнины и в основном границ рейха.

– Итак, нам предстоит стать героями, – нахмурясь, произнес артиллерийский офицер. – И только до полудня. Очень хорошо, похоже, такова наша судьба. Мост уже заминирован, по всей его длине заложены заряды, в том числе в его опорах. Я установлю механизм взрыва на полдень. Ничто не сможет помешать взрыву или отсрочить его. Даже если мы погибнем, мост будет взорван ровно в 12:00.

Хелман согласился с этим планом.

– А как насчет вашего пленника? – неожиданно спросил артиллерийский офицер. – Вашего ценного языка?

Командиры «Пантер» с любопытством воззрились на Хелмана.

– У нас есть ценный язык? – переспросил один из них. – И где же он?

– Пленник находится в моем «Тигре» и останется там, – ответил Хелман, надевая фуражку. – Когда мы отойдем на противоположный берег и ситуация стабилизируется, я передам пленника офицеру разведки. Пленник является ценным языком и не может быть отправлен на запад в сложившейся нестабильной ситуации.

– Вы намерены держать пленника в своем танке и во время боя, герр полковник? – спросил командир «Пантеры», искренне недоумевая. – Но это же совершенно необычно.

– Вы можете позабыть о пленнике, это совершенно не ваше дело. Ваше дело – удерживать мост, господа, – прекратил дискуссию Хелман. Сейчас он выглядел весьма значительной персоной, вся его фигура просто излучала отвагу и решительность, а его кошачья ловкость даже внушала доверие. – Нам необходимо продержаться до полудня – или пасть, защищая переправу. Мы должны быть готовы отразить атаку в любой момент, возможно, еще до рассвета. Я совершенно уверен в том, что командир нашей дивизии, высшее командование, да и вся Германия внимательно следят сейчас за ситуацией у моста.

Видный в разрезе воротника кителя, в свете керосиновой лампы блеснул его Рыцарский крест.

* * *

В действительности атака русских началась на рассвете, когда лучи еще не взошедшего солнца уже слегка разогнали тьму ночи и осветили изменившееся пространство перед нашим «Тигром». Открыв люк над головой, я всматривался в непривычного вида окрестности.

Наши 3 «Тигра» заняли позицию треугольником вокруг подступа к мосту, лобовой броней к поднимающемуся вверх склону, по которому мы спускались к мосту накануне. Весь же этот пологий склон, простиравшийся на несколько километров к северу и к югу вдоль берега и на километр вверх от кромки обрыва, представлял сейчас идеальный слой белейшего снега, нетронутость которого портили в нескольких местах следы пробивавшихся сквозь него транспортных средств и людей, спешивших добраться по снегу до реки. Некоторые неровности на общем ровном снежном поле объяснялись тем, что под ними скрывалась брошенная техника или большие валуны, которыми была усеяна местность.

Перед нашим «Тигром», правее и левее его, располагались 6 «Пантер» и 2 танка Pz IV, вкопанные в землю и теперь засыпанные снегом по самые башни. Они, сдавая назад, пробивали сейчас себе возможные пути для маневра в случае необходимости, а затем снова занимали свои места в окопах для техники, воздух над их моторными отсеками дрожал от контакта с горячим металлом.

За нашими танками два бетонных дота, которые прикрывали подходы к мосту, были вооружены двумя 75-миллиметровыми противотанковыми орудиями, глядящими в амбразуры, и оборудованы многочисленными пулеметными точками, позволявшими вести огонь сквозь бойницы. По обе стороны от въезда на мост располагались несколько одноствольных 20-миллиметровых зениток; для защиты их расчетов позиции зениток были обложены мешками с песком. Позади дотов заняла позицию минометная батарея, и ближе к берегу реки тянулись траншеи с пехотинцами, собранными в одно подразделение с бору по сосенке. Здесь были наши оставшиеся мотопехотинцы, экипажи подбитых танков, артиллеристы, вооруженные только винтовками. Брустверы перед траншеями были усилены мешками с песком. Среди них располагалась и наша самоходная зенитная счетверенная 20-миллиметровая установка, все четыре ее ствола смотрели в утреннее небо в полной боевой готовности.

По мосту по-прежнему тянулся поток пеших солдат и различных транспортных средств – многие из тех и других в очень плохом состоянии, пехотинцы с обмороженными лицами, едва передвигающие ноги, поскольку много часов пробивались сквозь глубокий снег, спасаясь от наступающих русских. Кое-кого из них мы расспрашивали, и они рассказывали нам о многочисленных колоннах тяжелой бронетанковой техники, «катюшах» и свирепой пехоте, не берущей пленных.

Я не испытывал никаких чувств, глядя на солдат, проходящих под стволом нашего орудия. Если я и оплакивал погибшего Курта, то делал это в столь укромном уголке своего сердца, что даже не чувствовал этого. От всего виденного я просто оцепенел и желал только одного – чтобы предстоящее сражение поскорее закончилось.

Когда слабый свет утра позволил нам различать контуры кромки обрыва, я увидел, как на нем появился последний Pz IV и начал осторожно выбирать путь, спускаясь к нам. Наведя на него бинокль, я понял, что с ним не все в порядке, – по всей видимости, у него барахлил двигатель, поскольку из выхлопных труб извергался дым сгоревшего масла, а передний кожух его трансмиссии был открыт.

– Иди сюда, дружок, – сказал наш новый стрелок-радист, сидевший справа от меня. – Угощу вас завтраком.

Мы все сейчас занимались тем, что жевали сухофрукты из пакетов, которые подобрали во время отступления. Я протянул один такой пакет русской пленнице, скорчившейся за моим сиденьем, и она посмотрела мне в глаза, поднося его ко рту скованными цепочкой руками. Снова переведя взгляд на поврежденный Pz IV, спускающийся по склону, я заметил несколько довольно странных силуэтов, вырисовывающихся на фоне неба на гребне обрыва над этим танком.

Это были совсем небольшие, прямоугольные объекты, своего рода транспортные средства, смонтированные на длинных лыжах и приводимые в движение – я сообразил это, когда на гребне появились еще несколько подобных предметов, – самолетным пропеллером, установленным сзади. Нечто вроде моторизованных саней, грубо сделанных, но великолепно приспособленных для движения по снегу; они скользили по заснеженной поверхности степи с такой легкостью, что неуклюжее ковыляние Pz IV выглядело просто смешным. Общим числом пять, они перевалили через гребень обрыва и понеслись к Pz IV подобно гиенам, окружающим раненого зверя.

– Не стреляйте, – приказал Хелман. – Приберегите наши снаряды для ИС. Этот танк для нас все равно потерян.

Что ж, жестоко, однако это диктовалось необходимостью. Орудия всех наших танков, у которых осталось мало снарядов, молчали. Молчали даже противотанковые орудия в дотах, которым предстояло быть основным средством отпора русским ИС, когда те подойдут. Так что мы стояли и смотрели, как авиасани окружили танк на длинном склоне, уклоняясь от его малоэффективного пулеметного огня, а одни сани достаточно близко приблизились к его кормовой части. Из них блеснула вспышка, и выпущенный снаряд ударил танк в кормовой бронелист. Это было применено пехотное противотанковое средство, без сомнения – того типа, называемого американцами «базука», а у нас – «панцерфауст». Оно представляло собой реактивную гранату[60] с частично полой головной частью, которая при взрыве могла пробить практически любую броню. Я увидел, как удар этой гранаты вскрыл защитную крышку выхлопных труб, которая, вращаясь в воздухе, отлетела на снег, после чего граната взорвалась в моторном отсеке, сорвав его жалюзи в фонтане пламени и дыма.

Танк остановился и быстро развернул башню, ведя огонь длинными очередями из пулемета, спаренного с башенным орудием, но аэросани были подвижнее и уходили от светящихся трасс пулеметных очередей. Когда пламя распространилось из моторного отсека из-за разлившегося по днищу корпуса бензина, экипаж танка стал выбираться через его люки наружу, стараясь добраться вниз по склону до нас. Даже если бы теперь нам приказали открыть огонь, то невозможно было бы стрелять по быстро перемещающимся аэросаням, между которыми находились танкисты в черных комбинезонах. Аэросани преследовали их и играли с танкистами в кошки-мышки. Один из членов экипажа танка дал по приближающимся к нему аэросаням очередь из своего МП-40, но нос этой русской дьявольской машины, похоже, был обшит броней, поскольку пули только скользнули по нему – а сам танкист тут же оказался сбит этой машиной, проехавшейся по нему лыжами, после чего изуродованное тело осталось лежать на снегу. Вслед за ним и остальные члены экипажа этого танка были смяты этими странными бронированными аэросанями, имевшими толкающие пропеллеры и лыжи, скользящие по снегу.

Одна из «Пантер» не могла больше выносить подобного и выпустила два осколочно-фугасных снаряда, но они попали в одни из аэросаней только после того, как те догнали и смяли последнего из членов танкового экипажа. Снаряды разнесли аэросани на части, а тела их экипажа разбросали по заснеженному склону, где они и лежали теперь рядом с телами тех, кого только что сами убили.

Остальные аэросани развернулись и рванули вверх по склону, слишком быстрые и маневренные, чтобы по ним имело смысл вести огонь. Добравшись на полной скорости до кромки обрыва, они прыжком преодолели его, подброшенные инерцией в воздух, и исчезли в белой заснеженной пустыне.

– Играя в эти «кошки-мышки», они, разумеется, получили всю информацию о нас, – сказал сидящий в башне Вильф. – Теперь они прекрасно знают нашу диспозицию и наши силы.

Я услышал характерные звуки глотков, которые делал Хелман из своей карманной фляжки; звуки этих громких глотков до нас прекрасно донесло ТПУ благодаря ларингофонам, закрепленным на горле у каждого члена экипажа. Через минуту фляжка перекочевала вниз, к стрелку-радисту и мне, и я с благодарностью сделал пару хороших глотков коньяка. Оглянувшись через плечо, я протянул фляжку русской пленнице. Она, не чинясь, взяла ее скованными цепочкой руками и тоже приложилась к горлышку, пока летчик люфтваффе с проклятием не отобрал у нее фляжку. Эти несколько глотков коньяка взбодрили нас, и, пока горячая волна алкоголя шла по венам, русские двинулись в атаку.

Небо на востоке окрасилось в темно-красный цвет, перемежаемый облаками темно-серого и серебристого цветов. С этого неба, с большой высоты на нас свалились русские штурмовики, мы увидели 12 стремительно несущихся силуэтов, темных на красном бархате рассвета, оставляющих за собой струи перемешанного с парами воздуха. Навстречу им протянулись струи трассирующих снарядов из нашей счетверенной зенитной установки, к которым чуть позднее присоединились следы трассеров, выпущенных одиночными зенитками, хорошо видные на фоне злого багрового неба.

Один из штурмовиков получил попадание в крыло; он тут же, кренясь, отклонился от курса вправо – и столкнулся с другим штурмовиком, шедшим рядом с ним. От столкновения два самолета разлетелись в воздухе, их бронированные фюзеляжи устремились к земле, а крылья, вращаясь от силы удара, унеслись через реку. Обломки самолетов разбросало на большом пространстве, упав на землю, они ярко горели на снегу, но все остальные десять штурмовиков ни на метр не отклонились от своего курса. Буквально через секунды они были уже над нами и обрушили со своих подкрыльевых подвесок дождь малокалиберных бомб, которые и устремились к земле под углом 45 градусов, нацеленные на наши позиции.

Этих мелких бомбочек было так много, что они образовали катящийся по земле вал огня и осколков, захлестнувший мост убийственным ковром взрывов.[61] Многие из бомб упали вдали от нас, но одну из них пилот штурмовика сбросил столь точно, что она попала прямо в «Пантеру», скрыв ее в облаке дыма и поднятой в воздух земли. Другие падающие вокруг нас бомбы заставили весь корпус нашего «Тигра» гудеть от разрывов и попадания осколков, ложась на доты, в траншеи пехоты и на полотно моста.

Наша самоходная зенитная установка замолчала, когда штурмовики, сделав «горку» над нашими головами, ушли вдоль реки на север. Их сменила новая волна их товарищей, неся смерть с востока. Наша счетверенка снова открыла огонь, не сумев на этот раз никого сбить, и на наши позиции снова обрушился дождь бомб. Маленькие черные горошины сыпались с неба темным дождем, расцветая на земле фонтанами пламени и осколков, которые раздирали наши транспорты.

Наша броня стонала и грохотала, когда эти осколки попадали в танк, а сквозь прибор наблюдения я мог видеть, что они творят справа и слева от нас. Один из двух танков Pz IV получил попадание в башню, ее взрыв вырвал боковые башенные люки. Другая бомба попала прямо в открытый люк, и, когда дым взрыва рассеялся, я смог увидеть внутри башни хаос огня и корчащихся в нем тел членов экипажа, конец мукам которых положил взрыв боезапаса танка.

Досталось и «Пантере», первая бомба, не взорвавшись, отскочила от носового бронелиста и с шипением, беспорядочно вращаясь в воздухе, исчезла в реке. Но в следующее мгновение в танк попали сразу две бомбы, которые, вызвав взрыв внутри, сорвали с него башню и крышку моторного отсека. На месте исчезнувшей башни я увидел голову командира танка, в кругу подбашенного погона,[62] всю залитую кровью. Остальные члены экипажа «Пантеры» стали выбираться через люки корпуса,[63] спасаясь от ревущего пламени разлившегося бензина. Оказавшись на корпусе, экипаж попытался было вытащить из танка и командира, но тут в корпус ударила последняя бомба, разметав человеческие ошметки по сторонам.

Все три наших оставшихся танка Pz VI «Тигр» стояли целыми; Pz V «Пантера» и один Pz IV полыхали, став крематориями для своих экипажей. Другие бронемашины получили различные повреждения, но остались на ходу. Несколько попаданий получили и доты, но бомбы, не пробив бетон, только выбили из него небольшие куски. Попавшая в траншею бомба убила многих наших пехотинцев, их изуродованные тела, выброшенные силой взрыва на бруствер, чернели на снегу. Но наша самоходная зенитная установка, а также «местные» зенитки, кажется, уцелели и были способны вести огонь.

Находившийся за дотами мост снова был пуст; заваленный трупами, он остался неповрежденным. Мне не терпелось оказаться на другом берегу реки до полудня и увидеть, как этот мост взлетит на воздух, чтобы остановить наступление Красной армии. У нас оставалось четыре часа, чтобы покинуть этот берег. Я тщательно протер внешнюю поверхность моего стеклоблока и опустился на сиденье. Когда утреннее небо над восточным гребнем обрыва окрасилось пурпуром и золотом, на гребне появились советские самоходные орудия, посланные за нами.

– Бог мой, – услышал я голос сидящего в башне Вильфа. – Только посмотрите на этих монстров.

Глядя в прицел башенного орудия (он имел самый лучший обзор), но также и в бинокль, можно было различить стаю этих «зверей», выстроившихся на гребне обрыва и снижающих стволы своих орудий по направлению к реке. Это были самоходные артиллерийские установки, типа «Советский Союз», или, сокращенно, СУ:[64] мощные 152-миллиметровые орудия, установленные на шасси танка Т-34,[65] с толстыми лобовыми бронелистами и прикрывающими орудия масками; куда крупнее всех тех орудий, которые мы когда-либо выпускали. Русские пленные называли их «зверобоями», поскольку они весьма эффективно действовали против «Тигров» и «Пантер». Там стояла по меньшей мере дюжина этих колоссов, которые сейчас работали гусеницами в разных направлениях, наводя на нас свои неподвижные орудия.

Я рад, что могу сказать: мы первыми открыли по ним огонь.

Вильф сразу же выстрелил из 88-миллиметрового башенного орудия, послав снаряд с горящим красным трассером сквозь дым от сгорающего на земле штурмовика, и не промахнулся, попав прямо в лобовую броню СУ. Я видел, как противотанковый снаряд срикошетировал от бронелиста и, закрутившись винтом, ушел в воздух над обрывом со все еще горящим трассером. Буквально через пару секунд Вильф выстрелил снова, и я не мог в глубине души не восхититься тем, с какой скоростью летчик люфтваффе перезарядил орудие, несмотря на всю мою ненависть к этому человеку. На этот раз снаряд перебил СУ гусеницу, вырвал ведущее колесо[66] и отбросил его в снег метров на двадцать от русского монстра. Снова громыхнуло орудие СУ, снаряд с зеленым трассером, посланный вниз с обрыва, пропахал снег на протяжении нескольких сот метров – и, ударив «Пантеру» сбоку, сорвал с нее тонкий бронелист, прикрывающий опорные катки.

Вильф при виде столь эффективного выстрела разразился смехом, к нему присоединился Хелман, а затем и сидящий рядом со мной радист-стрелок. По корпусу «Тигра» эхом гулял смех объятых стрессом людей, оказавшихся перед лицом сильного и безжалостного врага. Сквозь этот смех пробивались подавленные рыдания русской пленницы, прикованной у меня за спиной.

Отсмеявшись и сняв этим все напряжение, мы разом замолчали – потому что остальные русские монстры открыли по нас огонь сверху вниз. Их снаряды летели в облаках белого порохового дыма, сверкая зелеными трассерами. Со своей высоты они могли целить по нас, как по уткам, сидящим на пруду. Они вели огонь осколочно-фугасными снарядами. Я понял это, когда один из таких снарядов взорвался в снегу неподалеку от нас – он врезался в замерзшую землю не с глухим стуком противотанковой болванки, но с ударной волной фугаса. Разрыв снаряда столь крупного калибра качнул танк с борта на борт, а его осколки ударили по нашей броне с силой 75-миллиметровых снарядов.

Стоя на месте, мы вели дуэль с этими колоссами в течение нескольких минут. Мы подбили одного из них, сорвав с него орудийную маску, а затем пробив нижнюю лобовую броню между гусеницами. Верхний бронелист корпуса СУ был сорван этим же снарядом, а от его удара сдетонировал боезапас – снаряды крупного калибра с воем унеслись над обрывом. Мы подбили другую СУ, пробив снарядом его лобовой бронелист, и вся боевая машина начала тяжело скользить вниз по обрыву, утратив управляемость, выбрасывая из-под гусениц горящее масло и волоча за собой хвост дыма. Она все ускоряла свое движение, ее механик-водитель явно был мертв или был не в силах овладеть ее управлением. Она кренилась на покрытых снегом неровностях ландшафта, пока наконец не ударилась, опрокинувшись набок, об один громадный булыжник и не застыла на месте, расплескивая горящее масло по заснеженной поверхности. Выбравшийся из нее экипаж был уничтожен пулеметным огнем из траншей нашей пехотой, без всякого сомнения горевшей местью после воздушной атаки штурмовиков.

Досталось, однако, и нашим машинам. Будучи не в состоянии сменить позицию «Тигра», я взглянул сквозь прибор наблюдения вправо и влево и увидел, что «Пантера», стоявшая перед нами, была поражена одним из этих страшных снарядов, попавшим ей в башню. Открывшийся башенный погон был усеян искромсанными телами членов экипажа «Пантеры»; ее заряжающий еще сжимал в руках 75-миллиметровый снаряд. В следующее мгновение он взорвался прямо в руках у заряжающего, разметав тело того на части, усеявшие снег вокруг танка. Остальные члены экипажа сгорели в его корпусе, который заполнил разлившийся бензин.

Высунувшись из люка, чтобы лучше оглядеться, я увидел угол нашего дота у моста, в который то и дело били эти снаряды, каждый из которых вырывал из дота куски бетона, подбрасывая их в багрового цвета небо. Наша 20-миллиметровая зенитная установка тоже получила попадание, и двое членов ее экипажа лежали убитыми возле своего орудия, а ее боезапас рвался, фонтаном посылая снаряды с белыми трассерами через реку.

Другая СУ была подбита нашим огнем, направленным вверх по склону, громадная русская боевая машина проползла несколько метров задним ходом в облаках дыма, а затем окуталась языками пламени. Теперь заработали противотанковые орудия в дотах позади нас. Они быстро взяли точный прицел и поразили очередную СУ снарядами в переднюю часть корпуса и в гусеницы. Склон у гребня обрыва был так крут, что установки СУ держались на нем под углом, наклоняясь вперед корпусом настолько, что наши снаряды попадали в их менее защищенную верхнюю часть, нанося значительный урон.

Еще одна СУ потеряла ход, попаданием снаряда в лоб была разбита трансмиссия,[67] разлетевшаяся в брызгах масла. Однако его товарищи знали наши слабые места и сосредоточили свой огонь на «Пантерах». Когда закончился этот яростный обмен снарядами, «Пантера» получила попадание в лобовой бронелист, что вызвало целое облако металлических осколков.

«Пантера» немедленно сдала назад, ее механик-водитель явно хотел увести ее с линии огня. Когда она проползала мимо нашего танка, я понял, почему он пошел на это: весь лобовой ниспадающий бронелист танка был сорван и болтался на каком-то обрывке металла, оставляя тело стрелка-радиста висеть на этом листе, а лицо механика-водителя оказалось ничем не защищенным от огня русских. «Пантера», буксуя, сдавала назад и остановилась только тогда, когда уперлась броней моторного отсека в бетонную стену одного из дотов. Тут, когда механик-водитель крутился и ерзал на своем сиденье, пытаясь понять, что происходит, танк был разнесен в клочья попаданиями нескольких снарядов СУ, которые разорвали его корпус и буквально размазали башню о бетон дота.

При виде всего этого я мог только стиснуть зубы и сжать руки в кулаки, а потом снова взглянул вверх по склону. Я ничего не думал и не ощущал – я только хотел понять, какое следующее оружие будет обращено против нас. Все, что я увидел, когда орудия СУ на какое-то время прекратили огонь, была оборванная, карабкающаяся сквозь снег группа пехотинцев – германских пехотинцев, – появившаяся из-под снежных застругов ближе к концу обрыва и теперь старающаяся прорваться по склону обрыва к нам.

Это были люди, которые явно закопались в снег в самом начале боя, потому что теперь они были покрыты снежной коркой и льдинками, которые примерзли к их лицам. Ими владело одно только желание – уйти как можно дальше от русских, бывших для них страшнее их бессилия и ледяной корки на их волосах и лицах. Бросая на бегу свое оружие, – даже драгоценные для пехоты единые пулеметы, висевшие на ремнях у них через плечо, – эти отчаявшиеся чучела пробивались сквозь глубокий снег, порой пропадая в нем с головой, но все же стремясь к своему спасению.

Вслед за ними из-под снежного заноса выбрался и последний колесно-гусеничный «Ханомаг», который тоже стал пробиваться вниз по склону, утрамбовывая снег своим бронированным носом. Таким образом он прополз метров пятьдесят, когда один из снарядов СУ попал в него, подбросив в воздух. Когда бронетранспортер оказался в воздухе, я увидел красный крест на его борту, знак принадлежности к медицинской службе, – это был невооруженный санитарный бронетранспортер. Снаряд СУ распорол его корпус и выбросил его груз раненых солдат на склон обрыва, а затем обрушил на них и его бронированный корпус в облаке дыма, вращая его снова и снова, давя при каждом таком обороте все новых и новых беспомощных людей.

Спасающиеся пехотинцы, потеряв при виде этого всякое соображение, бросились в отчаянное бегство, люди, остающиеся позади, падали на колени и протягивали руки, моля о помощи, тогда как их боевые друзья карабкались в снегу, порой доходившем им до груди, а в углублениях – и по шею. В столь глубоком снегу они просто не имели шансов пробраться вперед, поэтому они один за другим прекращали свои попытки выбраться и останавливались, теряя всякие силы. Над снегом торчали только их головы. В этот момент среди них упали и взорвались несколько снарядов, выпущенных СУ.

Я уверен, что был не единственным танкистом, который закрыл глаза, не в силах смотреть на бойню, развернувшуюся в снегу.

Солдаты, застывшие в снегу по шею, лишились голов.

Над белой поверхностью снега торчали теперь только пеньки их шей, из которых красными фонтанами на снег выплескивалась уходящая из них жизнь.

В воцарившейся на миг тишине послышалось только негромкое проклятие Хелмана, сменившееся тут же пролаянной им командой. Монстры СУ на гребне остались неподвижны, но в вихрях снега, завивающихся спиралями, рядом с ними появились вливающиеся в сражение танки ИС.

Массивные, напоминающие по форме наковальни, передние бронелисты этих новых монстров, очертания которых мне уже доводилось видеть, предстали перед нами во всей своей угрожающей ясности, четко выделяясь на фоне снега под ними и багрово-красного неба поверх них. Наши наводчики башенных орудий, всегда готовые к появлению нового врага, тут же навели свои прицелы в нижние части их корпусов, нависающих над обрывом, и всадили один снаряд в нижний броневой лист корпуса между гусениц этого гиганта. Я увидел, как снаряд пронизал нижний бронелист и вышел через крышку верхнего башенного люка, унося с собой оторванные части тел экипажа танка высоко в багровое небо.

Хватило одного этого снаряда, чтобы громадный приземистый танк начал скользить вниз по склону, и хватило одного мгновения, чтобы его товарищи смогли взять под свои прицелы направление на мост.

Они занимали выгоднейшие позиции над нами, тогда как мы вынуждены были оставаться на месте. С другой стороны, их длинные орудийные стволы поднимались и опускались, когда их гусеницы вязли в снегу, подбрасывая и опуская передние части их корпусов. Выпущенные ими по нас снаряды ложились с большим разбросом, они то улетали с горящим трассером через реку, то били в доты, взрываясь глухими раскатами. Мы же тщательно прицеливались, тщательно выбирали момент для выстрела, и наши снаряды попадали в дискообразные башни ИС, когда те вздымались и опускались на неровностях почвы под их гусеницами. Мы сбили башню головного атакующего ИС, когда он сблизился с нами, вздымая спирали выхлопных газов. Громадная башня отлетела назад, объятая огнем, и бессильно рухнула на землю, вздымая в небо ствол орудия, корпус же танка продолжал двигаться вперед. Другой 88-миллиметровый снаряд перебил ему гусеницу, и тогда «Пантера» всадила свой 75-миллиметровый снаряд, который пробил ему борт, разнес опорные катки и левую гусеницу, после чего за машиной разлилось пылающее горючее и она наконец остановилась.

Но неприятель численно значительно превосходил наши силы, к тому же у нас заканчивались боеприпасы. Снова и снова я слышал, как переговариваются в башне Хелман и Вильф, споря, следует ли выпустить тот или иной снаряд из того ничтожного количества боезапаса, который у нас оставался. Все чаще Хелман удерживал Вильфа от открытия огня, но порой мы все же стреляли и отражали атаки противника, пытающегося прорваться в рейх.

«Пантеры» тоже не теряли даром времени и успешно действовали, используя свои стационарные позиции для поражения движущихся и раскачивающихся ИС, которые не могли должным образом навести на нас прицелы своих орудий. Я увидел, как одна «Пантера» тремя быстрыми, сделанными подряд выстрелами перебила русскому танку гусеницу, сорвала его опорные катки и пробила ему бронекорпус в нижней носовой части, когда машина вздымалась на каком-то препятствии под ней. ИС потерял управление и опрокинулся на спину, в этот момент другая «Пантера» выпустила снаряд, пробивший ему другой борт, вынеся его двигатель через задний бронелист[68] и пробив бензобак. Через пробоину выплеснулось горящей рекой горючее, пламя которого показалось ярче, чем рассвет над обрывом.

Экипажи танков ИС, похоже, были лишены страха или чувства опасности. Одному из них удалось пробить в снегу дорогу к нам, причем он, похоже, нащупал под снегом более ровную поверхность. Раскачивания его корпуса уменьшились, и он тут же открыл огонь по нас. Один его снаряд разнес наш передний бронелист. От удара этого снаряда рычаг подвески рядом со мной резко подался вверх и сильно ударил меня по ноге. Боль эта к тому же отдалась у меня в спине и заставила меня застонать и прикрыть глаза. В этот момент Вильф выпустил в атакующий нас танк 88-миллиметровый снаряд.

Когда я открыл глаза, ИС стоял перед нами, объятый пламенем, его дискообразная башня была смещена, из-под нее тоже выбивалось оранжевое пламя. Тут в нас попали один за другим два снаряда,[69] и я услышал голос Хелмана, кричавшего мне в ТПУ, чтобы я выводил танк на равнину, где стояли другие ИС. Я выпрямился на сиденье, но от этого движения боль пронзила мне шею и мозжечок. Я ощутил что-то теплое на подбородке, и только по солоноватому вкусу понял, что это кровь изо рта. К тому же в горле что-то застряло, и я, едва не задохнувшись, буквально выхаркнул сломанный зуб.

– Двигай же вперед, мех! – кричал в ТПУ Хелман. – Мы должны двигаться, черт тебя побери, Фауст!

Я взглянул вверх и увидел над головой красно-багровое небо. Русский бронебойный снаряд сбил крышку бронелюка механика-водителя над моей головой, рассек лицо осколком, но не причинил мне больше никакого вреда. Я ощутил два или три пинка в спину сапогом Хелмана, а затем увидел, как наш стрелок-радист что-то протягивает мне над кожухом трансмиссии, поверх уже бесполезного приборного щитка. Он держал в руке пластиковую капсулу, оканчивавшуюся иглой, и вколол мне ее в руку прямо сквозь рукав комбинезона.

– Курт, – сказал я. – Курт, ты вернулся. Что они с тобой сделали?

Стрелок-радист хлестнул меня по щекам, приводя в себя.

– Я не Курт. А укол поможет тебе, Фауст! – крикнул он. – Давай же, ради бога, двигай танк. Мы не можем сидеть здесь больше – вокруг нас русские.

Укол и в самом деле помог мне – и помог здорово. Как я понял только потом, это была небольшая доза морфина в смеси со значительной дозой амфетаминов, что применялось в армии в виде привычного коктейля для легкораненых солдат. Он давал им возможность сражаться и снимал боль – именно так он сработал и в случае со мной. Боль в голове и шее стихла, и я выплюнул еще один зуб, даже почти не почувствовав этого. Я обнаружил, что могу работать рычагами танка с привычной сноровкой, даже если раскачивания танка и заставляли Хелмана кричать в ТПУ и отчаянно ругаться, протестуя, когда мы вырвались на ровное пространство ниже обрыва, готовые встретить танки ИС, которые прорывались вниз к реке.

Вместе с нами двигались также «Пантеры» и даже выживший танк Pz IV, поскольку ИС были уже настолько близки, что оставаться на месте означало приглашать их расстреливать нас в упор. «Пантеры» выкатились из занимаемых ими танковых окопов, взяли тщательный прицел по приближающейся опасности и открыли по ней огонь. Дульные тормоза орудий со свистом изрыгали пороховые газы.

Танк Pz IV выполз на равнину и стоял там, наводя прицел и ведя беглый огонь; танк, созданный в 1930-х годах, волей судеб неожиданно оказавшийся перед оружием будущего.[70] Он выпустил серию снарядов, за которыми я наблюдал со своей вновь обретенной остротой зрения. Затем я увидел, как небольшой танк разлетелся на части, когда снаряд, выпущенный ИС, разорвал его корпус, сорвал башню и опрокинул бравую боевую машину на борт. Башня сорвалась со своего основания, когда снаряды ИС пробили ее боковины и снесли с башенного погона, открывая путь в корпус танка горючему из бензобаков, расположенных в корме танка. Длинные языки пламени вознеслись к небу после взрыва боезапаса, превратив снег вокруг остатков боевой машины в кипящую и испаряющуюся массу.

«Пантеры» в ответ открыли огонь, хладнокровно и обдуманно, отыскивая длинными стволами своих 75-миллиметровых орудий слабые места в броне ИС. Я воспрянул духом, когда «Тигр» на противоположном краю равнины всадил снаряд в ИС, стоявший прямо передо мной. Германский снаряд вошел между башней советского танка и корпусом и вышел сквозь моторный отсек в ореоле вспыхнувшего горючего.

Вильф, работая башенным орудием нашего танка, попал в один из ИС; затем в другой, но наши снаряды рикошетировали от их дискообразных башен, не пробивая их. Мы попали в третий ИС, сорвав маску его орудия и всадив другой снаряд в его корпус, когда он начал разворачиваться. Языки пламени вырвались из его разбитой башни, когда наш снаряд, пробив ее, начал метаться в ее заброневом пространстве.

Наряду со всем этим, мы несли и потери.

«Тигр» справа от нас был поражен снарядом в боковую часть башни, и снаряд вышел сквозь командирскую башенку, унося с собой и затянутый в черную униформу торс командира танка. Затем танк получил попадание в опорные катки, и несколько этих больших стальных дисков разлетелись в стороны, когда боевая машина завалилась набок и остановилась под таким углом, что бронелист ее днища оказался подставлен орудиям ИС. Те не замедлили воспользоваться этим обстоятельством и открыли огонь по беззащитному днищу корпуса «Тигра», пока один из снарядов не снес целиком его башню, а другие взорвались в районе ее обнажившегося погона.

С двумя оставшимися «Тиграми» и горсткой «Пантер» нам удалось остановить атаку ИС. Я вел «Тигр» с неуклюжей уверенностью человека, напичканного наркотиками, проведя его от одного конца поля боя до другого, бросая его вперед и останавливая, чтобы дать возможность Вильфу сделать несколько прицельных выстрелов по русским боевым машинам. Даже когда подбитые ИС теряли ход, они продолжали вести огонь по нас, используя свои танки как скрытые в снегу металлические доты.

Один из таких танков вел по нас огонь с маниакальной скоростью, трассеры его снарядов проносились рядом с нами, когда мы маневрировали вокруг него, чтобы поразить его выстрелом в борт. В конце концов наш 88-миллиметровый снаряд прошил его борт, чуть выше покрытых снегом гусениц. Крышка башенного люка откинулась, и сдетонировавший боезапас улетел, закручиваясь спиралью, в красно-багровое небо, добавляя дыма в окрашенный кровью снег. Но даже при этом крышка люка механика-водителя откинулась, и через него выбрался член экипажа, по-прежнему в защитном шлеме, держа в руках автомат.[71] Он дал по нас короткую очередь, пули бессильно пробарабанили по нашей лобовой броне, но наш радист-стрелок тут же разделался с ним одиночным выстрелом из пулемета.[72] Каждый патрон был теперь на счету, приходилось строжайше их экономить, к тому же каждый маневр и уклонение от врага расходовали последние остатки драгоценного горючего.

Я потерял всякое чувство времени в этом бесконечном сражении, голова кружилась от амфетаминов, а тело мое не испытывало никакой боли. Со странной отстраненностью я отметил, что небо становился белее, а солнце поднимается в мареве над обрывом над нашими головами. Это было яростное, багровое солнце, бросавшее вниз зазубренные тени от скал и освещавшее своими лучами изуродованные коробы танков, горевших вокруг нас.

В этих лучах стало видно, что ИС отступают вверх по склону, быстро двигаясь задним ходом и прикрывая свое отступлением огнем танковых орудий. Наше 75-миллиметровое противотанковое орудие в одном из дотов подбило один из них несколькими последовательными выстрелами, когда ИС забуксовал задним ходом в снегу, снеся самый кончик его заостренного носа. Русский танк продолжал отступать все так же задним ходом, внутри его корпуса сквозь пробоину были различимы два члена экипажа. Вильф не устоял перед таким искушением: он выстрелил прямо во вскрытый предыдущим попаданием корпус. Хладнокровный, как и всегда, он выбрал и выпустил осколочно-фугасный снаряд. Взрыв этого снаряда в глубине закрытой стальной коробки танкового корпуса выбросил наружу изломанными картонными куклами тела водителя-механика и стрелка-радиста, заставив их катиться в дымящейся одежде по перепаханному снегу. Вскрытый несколькими попаданиями стальной корпус ИС превратился в геенну огненную ревущего пламени, в котором несколько секунд еще были видны корчащиеся от нестерпимой боли[73] тела других членов экипажа, пока всю боевую машину не окутало плотным облаком дыма.

* * *

Наступившее краткосрочное затишье было использовано для лихорадочной деятельности в наших рядах.

Два наших «Тигра» быстро проверили оставшееся горючее и боеприпасы: на двоих у нас оставалось 30 снарядов и горючего для 10 минут маневров и последующего отступления по мосту. Наши 4 оставшиеся на ходу «Пантеры» располагали примерно такими же резервами. Мы узнали об этом по радио, а офицеры противотанковых орудий из дотов подошли к нашему танку для обмена краткой информацией.

У них все еще оставался довольно большой запас противотанковых снарядов, да и минометная батарея за дотом пока еще не сделала ни единого выстрела. У зенитных орудий также оставались существенные запасы снарядов, но их расчеты в траншеях были уже на пределе боевого духа и сил.

Хелман перегруппировал наши боевые машины в неровный полукруг вокруг переправы, с дотами буквально за нашими спинами. На стальных конструкциях моста играли красные лучи солнца.

В ходе всей этой деятельности, рева двигателей боевых машин, когда мы перестраивали наши ряды, я услышал тихий шепот русской пленницы, произнесшей мне на ухо:

– И для чего все эти разрушения?

Наш радист, нахмурившись, посмотрел на нас, явно не услышав ее слов, но обеспокоенный самим фактом ее обращения ко мне.

– Мы защищаем Европу, – ответил я пленнице.

– Подобным образом? – с горечью усмехнулась она.

Затем, видя, что радист снова бросил на нее взгляд, она отодвинулась и снова скорчилась на своем прежнем месте под башней.

Мой ответ на ее вопрос был исключительно инстинктивным, лозунгом, который, однако, мы воспринимали всем своим существом, тем основанием, на котором мы пришли в эту страну и развязали в ней ту бойню, которую осуществляли и сейчас. Наркотики еще вовсю действовали в моей крови, я чувствовал себя уверенным, странным образом неуязвимым. Радист улыбнулся мне – и протянул новую дозу амфетаминов, на этот раз в форме таблеток первитина в упаковке из фольги. Эти таблетки входили в ежедневный рацион танкистов, так что я взял одну из них зубами и проглотил ее.

– Танковый шоколад! – усмехнулся радист, бросая себе в рот вторую.

Поле моего зрения сузилось, но оно стало более острым, и я увидел, как красные лучи солнца, пробивающиеся среди горящих машин, бросают на снег бриллиантовые оттенки, которых я раньше не замечал. Волосы на моей голове встали дыбом. Чувство обоняния также обострилось, и вонь взрывчатки и горючего в корпусе танка стала едва переносимой, доставляя мне боль. Подняв лицо к сорванной крышке люка, я глотнул свежего воздуха. Теперь я прекрасно видел гребень обрыва и то, как маневрируют там СУ, расступаясь вправо и влево, словно освобождая место для новых сил.

Взяв бинокль, я принялся внимательно рассматривать кромку обрыва, а через минуту уже крикнул Хелману, предупреждая его о том, что русские вновь готовятся атаковать.

– Да, – пробурчал он, – я тоже их вижу. Снова «катюши», и довольно много.

– Башнер, открывай по ним огонь, когда они перестанут двигаться, – приказал он Вильфу. – Бей осколочно-фугасными, у нас их больше.

– Есть, герр полковник.

– Надо продержаться еще час! – передал по радио Хелман своим экипажам. – Мы должны продержаться только час, когда к реке подойдут наши подкрепления, и тогда мы сможем отойти.

Еще час против этого яростного натиска? Еще час против «катюш»?

Как я мог разглядеть сквозь оптику бинокля, «катюши» были установлены на гусеничных шасси, которые занимали отведенные им места на гребне обрыва, извергая облака выхлопных газов. На этих гусеничных шасси были установлены направляющие, на которых покоились оперенные реактивные снаряды, грубо нацеленные вниз по склону за счет наклона шасси, более точная наводка осуществлялась наклоном или поднятием направляющих ручным механизмом. Когда расчеты заканчивали наводку, Вильф немедленно открыл по ним огонь, и осколочно-фугасный снаряд с трассером поразил две такие машины, когда их расчеты еще возились с наводкой. Ракеты взорвались, не успев покинуть направляющие, колоссальный шар огня вырос над машинами, уничтожая их и их экипажи. Огненный шар рос в диаметре, выбрасывая в стороны полосы огня, которые заставляли стоящие вблизи машины срочно подаваться в стороны от взрыва.

Русские привели в действие дымовые шашки, чтобы прикрыть происходящее у них, и через несколько секунд верхняя часть гребня обрыва окуталась плотным коричневым дымом. Противотанковые орудия в наших дотах дали несколько залпов наугад, но явно никуда не попали – столь плотна была дымовая завеса. Поэтому мы тоже прекратили огонь. Однако даже сквозь ее густой слой можно было различить этот странный огонь, который продолжал полыхать и растекаться в стороны.

– Да это же загущенный бензин, – пробормотал Хелман.

– Что это такое? – услышал я вопрос летчика люфтваффе, произнесенный дрожащим голосом.

– Бензин и дизельное топливо в загущенном виде, смешанное с резиной покрышек, – ровным голосом произнес Хелман. – Эта штука прилипает ко всему и горит несколько часов.

Летчик начал вполголоса молиться, пока Хелман не велел ему заткнуться.

– Они могут разместить корректировщиков огня внизу на склоне, – сказал он, обращаясь ко всем нам. – И тогда смогут вести огонь сквозь дым и…

Не успел он закончить этой фразы, как первые ракеты «катюш» с противным визгом скользнули к нам вниз по склону. Даже для моих перевозбужденных наркотиками чувств залп этих ракет представлял собой эффектное и ужасающее зрелище. Ракеты вылетали из плотной дымовой завесы, залпами по 12 штук, весь залп производился всего за несколько секунд. За каждой ракетой устремлялся горизонтальный смерч из дыма завесы, расцвеченный изнутри пламенем, которое вырывалось из основания длинного, заостренного к носу цилиндра. Сначала ракеты летели широким фронтом, ложась линией вдоль берега реки севернее моста. Взрываясь там, они создали стену вздымающегося вверх, взвивающегося кольцами огня, поднявшегося на высоту церковной колокольни и покрывшего сотни метров поверхности земли. Однако корректировщики сработали быстро и точно, и следующие залпы ракет стали ложиться все ближе и ближе к району вокруг моста.

В своем танке мы все были видавшими виды и довольно храбрыми солдатами, но, я уверен, что был не единственным человеком, который взывал к высшим силам с просьбой избавить нас от этого жуткого пламени. Мне оставалось только радоваться тому, что наша русская пленница не видит этой ужасной атаки; но для ее чувств хватило раздирающего душу свиста ракет вокруг нас и вони горючего, которым они были начинены.

Некоторые ракеты пролетали над нашими головами, и я услышал слова Хелмана, сказавшего, что они упали и взорвались на другом берегу реки. Другие попали в «Пантеру», стоявшую впереди других в рядах нашей группы, и вся боевая машина была мгновенно окутана этим неистовым пламенем. Ужасна была смерть экипажа этой машины – все они сгорели заживо, потому что ужасная жидкость, горевшая неугасимым пламенем, проникала в корпус машины сквозь любое отверстие.

Несколько ракет упали и взорвались прямо перед нашим танком, и я наблюдал, как оперенные цилиндры раскалывались и выпускали свое зажигательное содержимое, растекавшееся кошмарной сетью горящих щупалец, которые, казалось, ощупывали местность в поисках жертвы, обреченной на жуткую смерть. Я развернул танк, сдав его назад от всепожирающего пламени, и эта перемена позиции дала мне возможность полностью увидеть и оценить эффект удара этими ракетами по нашей обороне.[74]

Горящая «Пантера» просматривалась неясным силуэтом в объявших ее столбах пламени. Другие «Пантеры» стойко удерживали свои позиции, как и оставшийся у нас «Тигр», – но доты были охвачены принесенным «катюшами» пламенем. У одного из них полыхала крыша, и горящая жидкость медленно затекала в его амбразуры. Я заметил, как его личный состав работает огнетушителями, надеясь справиться с этим адским огнем и сохранить в целости свои орудия. У другого дота была объята огнем вся стена, а часть горючей смеси попала на позицию зенитного орудия. Ее расчет катался в снегу, также покрытом огненной смесью, а над головами расчета разлетались во все стороны 20-миллиметровые снаряды по мере того, как до них добиралось пламя. Позади дотов сама река была объята пламенем, поскольку горючая начинка была легче воды и пылала на ее поверхности, посылая вверх клубы удушливого дыма, а стена огня протянулась от одного берега реки до другого. Мост же возвышался все так же неколебимо, некоторые из его ферм, также объятые пламенем, царственно тянулись в высоту как некий пылающий символ, возвышающийся над нами.

Я запечатлел в памяти строй наших танков и снова посмотрел на кромку обрыва.

Оттуда был выпущен еще один залп «катюш», который воспламенил всю землю вокруг нас, но пощадил наши танки. Я уже начал надеяться на то, что нам удастся выжить в этот последний час сражения, что план Хелмана может сработать. В конце концов, уж если нам удалось устоять против всего того, что враги бросили против нас, возможно, мы сумеем отразить и то, что они еще могут для нас припасти? Разве наш «Тигр» не по-прежнему цел и даже на ходу?

Реактивные минометы «катюши» тем временем молчали, и, если не принимать во внимание горящий на земле загущенный бензин, коричневая дымовая завеса на краю обрыва начала потихоньку истончаться, разгоняемая утренним ветром. Когда ее дым окончательно рассеялся, сквозь нее проступили темные силуэты, и я узнал низкие приземистые очертания танков ИС, неуклюже переваливающиеся, спускаясь по обрыву берега по направлению к нам. Это были новые, свежие силы, окрашенные в серо-белый зимний камуфляж, с гордо выделяющимися на нем красными звездами, и не имеющие ни малейших следов недавнего боя. Я насчитал 20, а затем 30 этих монстров, а затем сдался и перестал считать, поскольку весь склон был покрыт серо-белой шевелящейся массой этих боевых машин, каждая из которых несла защитный камуфляж и красную звезду и двигала вверх и вниз длинным стволом своего башенного орудия, пробивая себе дорогу к нам сквозь глубокий снег.

Тридцать или сорок? Или еще больше? Против двух «Тигров», горстки «Пантер» и пары противотанковых орудий в дотах? Даже если мы отбросим эту волну наступающих от моста, у русских, безусловно, остались еще свежие силы на верху обрыва, да и за ним тоже, тогда как у нас не было абсолютно никаких резервов, да к тому же и почти никаких боеприпасов.

– Сорок пять минут, – произнес Хелман. – Я верю, что наши первые бронетанковые подкрепления уже на западном берегу.

Я услышал, как он поворачивается на своем сиденье на 360 градусов, обшаривая в перископ окрестности.

– Да, я уже вижу наши новые танки на западном берегу, – торжествующе воскликнул он. – И более того – да, я же говорил вам! К нам приближаются «Штуки» с авиапушками.

«Штуки»? Да еще с авиапушками?[75]

– Да, и я вижу их! – крикнул летчик люфтваффе. – Они подходят на небольшой высоте. Стреляйте поточнее, ребята. Прошу вас, разнесите этих монстров ради нас.

Теперь и я увидел тени «Штук», пикирующих бомбардировщиков Ю-87, скользящие по снегу рядом с нами: черные крестообразные силуэты, отбрасываемые на землю поднявшимся солнцем. Затем над нашими орудийными стволами пронеслись и сами «Штуки». Шесть великолепных «Штук», каждая из них несла под крыльями пару длинноствольных 37-мм авиационных пушек. Именно на такой модификации «Штуки» летал наш друг из люфтваффе до того, как был сбит неподалеку от нас. Я увидел бешено вращающиеся пропеллеры этих самолетов, затем, когда они уже проскользнули над нами, отметил сзади их присущие только им отличительные крылья типа «перевернутая чайка». Самолеты на мгновение словно зависли в воздухе, разворачиваясь, чтобы атаковать русскую танковую армаду сбоку. Еще через мгновение они уже были над бронированными монстрами русских и открыли огонь из своих авиапушек.

Я изумился при виде эффекта их работы.

Авиапушки «Штук» были способны поражать даже таких монстров, как ИС, ведя огонь по верхним броневым листам корпуса, их крышкам люков и, прежде всего, по крышкам моторных отсеков, поражая слабо бронированные воздухозаборы над двигателями. Самолеты атаковали в только им присущей манере, свободно пикируя на танки и ведя огонь короткими, но интенсивными очередями. Когда трассирующий снаряд попадал в боковую поверхность башни танков, я видел, что он рикошетом уходит, вращаясь, вверх, но, когда снаряды попадали в верхнюю часть корпуса или крышку моторного отсека, они неизменно пробивали броню и уходили в заброневое пространство, образовывая множество осколков.

Один ИС после такого попадания окутался пламенем и развернулся бортом по направлению своего движения, а находившаяся неподалеку «Пантера» довершила его уничтожение, всадив 75-миллиметровый снаряд ему в борт, после чего длинный ствол орудия ИС бессильно уткнулся в снег, а башня его заполыхала. Другому ИС снаряд «Штуки» перебил гусеницу, и, пока его траки летели, разматываясь, в воздухе, он, не успев погасить набранную скорость, столкнулся со своим же танком, и обе боевые машины, сцепившись и потеряв ход, увязли в глубоком снегу. Когда члены обоих экипажей начали выбираться из столкнувшихся машин, то первый же почти выбравшийся человек был поражен очередью из авиапушки другой «Штуки» и бессильно обвис в люке, препятствуя выходу остальных членов экипажа, находящихся в корпусе танка. У этих двух танков были совершенно сорваны крышки моторных отсеков, а части их двигателей разлетелись в разные стороны, окутанные горящим маслом.

Я увидел, как еще один ИС получил несколько попаданий – несколько трассирующих снарядов пробили верхний бронелист танкового корпуса. Крышки люков в корпусе и башне откинулись, оттуда повалил густой дым, но машина продолжала двигаться вперед, явно потеряв способность остановиться. Она уткнулась передней частью корпуса в большой снежный занос, вздыбилась, пытаясь преодолеть его гусеницами, завалилась сначала набок, а потом опрокинулась на дисковидную башню, сразу же ушедшую в снег. Замершая на месте, с обращенным к небу бронелистом днища и бесцельно двигающимися в воздухе гусеницами, она была завидной целью, и следующий заходящий в атаку Ю-87 выпустил краткую очередь снарядов по ее днищу, после чего танк окутался пламенем от разлившегося и вспыхнувшего горючего.

– Вы видели? – воскликнул в башне наш летчик люфтваффе. – Видели, что может сделать «Штука»? Увидите, они их раздолбают.

И в самом деле, массированная атака ИС вниз по склону несколько замедлилась, некоторые машины стали отворачивать в сторону, словно пытаясь выйти из атаки, другие стали сталкиваться в попытках уклониться от града снарядов с неба.

– Не стрелять, пока они не подойдут ближе, – отдал приказ Хелман. – Теперь у нас каждый снаряд на счету. Осталось продержаться полчаса.

Сердце мое неистово колотилось в груди как от предчувствия неминуемой победы, так и от переизбытка амфетаминов, струящихся в моей крови. После всех наших схваток и потерь Хелман, похоже, сможет выйти из них победителем. Русские будут отброшены, мост не достанется им, а наши силы, собранные на западном берегу реки, определенно не дадут врагу форсировать реку в этом месте. И все наши потери благодаря этому будут иметь смысл – все эти перестрелки, полыхание горящих машин, разорванные тела наших боевых товарищей и пролитая ими кровь.

– Ну, давайте же, ребята! – крикнул летчик люфтваффе, обращаясь к своим товарищам над нашими головами, и я услышал, как он открывает крышку люка заряжающего, чтобы как можно полнее насладиться столь редким теперь триумфом германской авиации. – Всыпьте же им!

Только тут я понял, что успех «Штук» был исключительно временным – а мосту по-прежнему грозила серьезная опасность.

Наши зенитки у дотов после пролета «Штук» открыли огонь, линии трассирующих снарядов протянулись в небо, и, вывернув до предела шею, я увидел, что с севера, вслед за германскими самолетами, приближается четко различимая по своей окраске волна русской авиации. Это были не штурмовики, но исключительно истребители; их скорость позволила им догнать более массивные «Штуки» и открыть по ним огонь – на дулах их пулеметов, установленных в крыльях и в моторах, заиграли огоньки пламени. Скорость русских истребителей была столь велика, что они за несколько секунд пронзили строй «Штук», и на этот раз германская атака была остановлена вражеским огнем.

Из четырех «Штук», еще находившихся над нашими головами, на высоте едва ли выше двухсот метров, один самолет был тут же подожжен огнем истребителей, за ним протянулись длинные струи горящего топлива. Он перевернулся в воздухе вверх своим неубирающимся шасси и спикировал к земле, врезавшись в один ИС, который попытался было безуспешно уклониться от этой воздушной атаки. Русский танк продолжал двигаться, волоча на себе обломки разбившейся «Штуки», весь облитый горючим, вытекающим из бензобаков Ю-87, пока наконец ИС не остановился и тоже не окутался пламенем.

Другой Ю-87 попытался уйти вверх и исчез в высоте за обрывом – последнее, что мы видели, был хвост черного дыма и куски его хвостового оперения, которые русский истребитель отстрелил от его корпуса. Третий Ю-87 получил попадание в мотор, и части его пропеллера и обтекателя кабины разлетелись по полю боя. Не в пример бронированным русским штурмовикам, наши «Штуки» не имели бронеплиты, защищающей экипаж и мотор, поэтому любое попадание в фюзеляж вырывало части его ничем не защищенного корпуса. Этот самолет заложил вираж и ушел из поля моего зрения, резко снижаясь к реке.

Четвертый Ю-87, который я мог видеть, был буквально разорван на части прямо в воздухе двумя истребителями, севшими ему на хвост; их скорострельные пулеметы сначала изрешетили его крылья типа «обратная чайка», а потом разнесли на части обтекатель кабины, превратив в хаос всю ее внутренность. «Штука» резко сбавила скорость и перевернулась колесами вверх – выбросив в воздух тела двух членов экипажа, которые, беспорядочно вращаясь, упали на землю, в то время как их самолет еще держался в воздухе. Опустевший самолет стал уклоняться к югу, из его носовой части вырывалось алое пламя.

Наш летчик люфтваффе даже выругался в голос от отчаяния из-за того, что победа его товарищей по оружию на его глазах превратилась в их разгром. Но один из русских истребителей не пожелал даже в этом случае закончить с нами, он развернулся и, целясь на стволы наших зениток, пошел на новый заход вдоль течения реки. Снаряды его авиапушек прошлись по линии траншей, бессильно хлестнули по броне двух наших «Пантер», а потом пробарабанили по корпусу нашего «Тигра», эхо этих ударов быстро стихло.

Наша зенитка попала в этот русский истребитель едва ли не случайно, когда тот пытался поразить ее очередью трассирующих снарядов. Снаряд зенитки попал ему в мотор, и русский самолет окутался багровым пламенем, когда его горючее взорвалось. Фюзеляж с двигателем устремился к земле и заскользил по склону берега подобно саням, вместе с телом летчика, все еще сидящего в пылающей кабине. Встретив на пути большой сугроб, самолет глубоко ушел в него носом, его хвост с непокорной красной звездой на нем вздыбился вверх и встал пылающей колонной между двух групп сражающихся танков.

Я услышал, как Хелман и Вильф нервно переговариваются между собой в башне, и в то же самое время русская пленница позади меня начала смеяться горьким, почти истерическим смехом.

– Оставь его тело в покое, – говорил Хелман. – Теперь я сам буду заряжать орудие. Да и осталось у нас всего несколько снарядов.

– Что, парень из люфтваффе убит? – спросил я через ТПУ.

– Этот чертов дурак высунул голову из люка, – раздался у меня в наушниках голос Вильфа. – И снаряд снес ему голову с плеч.

Я услышал позади себя падение на днище тяжелого тела, а русская пленница громко вскрикнула. Оглянувшись, я увидел тело летчика – обезглавленное тело, – которое только что упало на днище танка. Из остатка его шеи хлестала кровь, и наша пленница старалась забиться как можно дальше от него.

– Двадцать минут до полудня, – крикнул Хелман. – Вся Германия смотрит на нас.

Наш радист-стрелок оглянулся и бросил взгляд на обезглавленное тело летчика и захлебывающуюся рыданиями пленницу.

– Если бы только Германия могла видеть все это, – пробормотал он. – Взгляни-ка вон туда, Фауст. Они снова двинулись на нас. Видишь?

Он был прав. ИС снова пошли на нас в атаку.

После налета истребителей приземистые боевые машины снова устремились вперед и образовали против нашей группы неровное вогнутое полукольцо. Они явно намеревались окружить нас, подойти к реке и стянуть вокруг нас петлю, в которой позади нас будет река, а вокруг – русские танки. Должно быть, они знали о наших оборонительных силах, собранных на западном берегу реки, – в самом деле, с высоты речного обрыва на этом берегу они прекрасно могли видеть наши силы, собранные там, – и наверняка испытывали насущную необходимость переправиться по мосту и развернуть там позиции, пока наши контратакующие формирования смогут противостоять их напору.

ИС наступали, и Хелман в башне приказывал Вильфу ждать, ждать, пока они не подойдут поближе. Наши остальные танки были столь же дисциплинированны, и даже когда ИС открыли по нас огонь, то мы не отвечали на него, несмотря на то что их снаряды уже стали рваться среди нас. Я почувствовал, как один снаряд, выпущенный ИС, ударил в передний бронелист корпуса как раз передо мной, и несколько отколовшихся с внутренней стороны брони осколков металла резанули меня по лицу. Снаряд не пробил лобовую броню, хотя мощь его удара была такова, что броня под его силой прогнулась внутрь.[76]

В ответ на это Вильф в свою очередь открыл огонь по русским машинам, и завершающая битва за переправу началась с попадания нашего 88-миллиметрового снаряда с красным трассером прямо в лобовую броню ИС, идущего на нас. Русский танк резко замедлил ход и по инерции развернулся бортом к нам. Вильф всадил в этот борт новый снаряд, и ИС остановился перед большим сугробом, а его кормовая часть приподнялась в воздух, поскольку его передачу заклинило. Не теряя времени, одно из противотанковых орудий в доте рявкнуло, его снаряд пробил двигательный отсек и взорвался под танком еще до того, как его корма успела опуститься обратно в снег. Столб пламени взвился из его кормового отсека, и Вильф довольно ухмыльнулся.

Теперь я стал водителем, которому некуда было вести свой танк. За кормой у нас были доты, которые вели огонь поверх нас прямо в массу русских машин, справа и слева располагались остававшиеся у нас горстки наших танков, которые вели огонь, расходуя последние снаряды в этой финальной битве за переправу.

ИС начали обходить нас, два из них, неуклюже переваливаясь, вышли на самый берег реки неподалеку от нашей последней «Пантеры», которую они расстреляли в борт. Я видел, как один из их снарядов срикошетировал от башни «Пантеры», – но затем другой пробил башню, а третий разнес на части кормовой бронелист в районе моторного отсека. «Пантера» продолжала вести огонь,[77] хотя из моторного отсека появился черный дым, а затем и пламя; она расстреливала последние снаряды по атакующим ее русским танкам до тех пор, пока еще несколько снарядов ИС поразили ее в борт. Последний из них сорвал с подбашенного погона всю ее башню, взрыв разнес ее на части, которые, крутясь в воздухе, разлетелись во все стороны. На пару секунд я увидел внутри ее экипаж, столь же израненный, как и сама гордая боевая машина, распластанный на открытом подбашенном погоне, который через несколько секунд охватило пламя.

Выше меня, в башне, Вильф вел огонь, а Хелман, бурча и проклиная все на свете, подавал снаряды в замок орудия, причем заряжающий из него вышел неплохой, поскольку мы подбили еще один ИС, разбив ему ведущее колесо. Стальное колесо, крутясь, взлетело в воздух, ударилось в другой ИС, отскочило от него и исчезло в глубоком снегу.

Подбитый танк, теряя один за другим опорные катки и траки, проделал глубокую и длинную борозду в снегу и, наконец, остановился. Одна из «Пантер» ловко зашла сбоку от него и всадила ему в борт 75-миллиметровый снаряд, а затем быстро развернула свою башню и выпустила еще один такой же снаряд в приближающийся за первым ИС. Этот второй ИС, как я мог видеть сквозь закопченное стекло своего прибора наблюдения, нес на своем корпусе около взвода русских пехотинцев – они стояли на бронелисте кормового отсека, держась за всевозможные детали на башне танка. После попадания ИС остановился, пехотинцы попрыгали с него в снег. Облаченные в белые маскхалаты, они стали пробиваться сквозь снег к нам, тогда как у них за спинами их ИС и наша «Пантера» стали обстреливать друг друга с расстояния менее чем в три сотни метров.

Из этой перестрелки победителем вышла «Пантера», которой удалось всадить 75-миллиметровый снаряд точно под маску орудия ИС, в результате чего башня танка оказалась заклиненной. Я наблюдал, как «Пантера» прокралась сбоку от гиганта ИС, развернула свое орудие и покончила со своим противником снарядом, выпущенным в его корпус с расстояния едва ли не пистолетного выстрела.

Нашим врагом была наша малочисленность – малочисленность и дефицит боеприпасов, а также река позади нас, которая не давала нам возможности маневрировать, отступать и заставляла отражать направленные в лоб атаки врага. Наш «Тигр» оставался практически на одном месте, получая снаряд за снарядом в корпус и башню, пока Вильф хладнокровно выбирал цели и выпускал снаряд за снарядом, еще остающиеся у нас.

Большая часть машин ИС теперь несла на своей броне пехотинцев, танки останавливались, чтобы дать бойцам возможность спрыгнуть на землю или наступать на нас сквозь снег. Пулеметчик рядом со мной вел по ним огонь с такой интенсивностью, что его и мой отсек в корпусе заполнились густым дымом от выстрелов. Русские стали отступать, укрываясь за залитыми кровью трупами своих убитых товарищей, ожидая, что с нами будет покончено, прежде чем их снова бросят в атаку на нас.

Попадания в наш танк становились все более частыми, снаряды снова и снова рвали нашу броню, их разрывы и эхо выстрелов сопровождались проклятиями Хелмана и паническими криками русской пленницы, по-прежнему прикованной за моей спиной рядом с обезглавленным трупом летчика люфтваффе. Один из русских снарядов пробил передний бронелист как раз по центру, и трансмиссия тут же заскрежетала, постоянно заливая горячим смазочным маслом мою ногу. Мое накачанное наркотиками тело воспринимало боль как-то отстраненно, и, даже когда другой снаряд попал в бронелист над моей головой, срикошетировал и взорвался в снегу, я лишь мигнул, отметив сам этот факт, но даже не вздрогнув. При этом я отдавал себе отчет, что наш танк разрывают снарядами по частям; зажатый в тесной стальной коробке, я ожидал либо конца, либо приказа от Хелмана.

Даже когда снаряд пробил броню и прошил перегородки отсека стрелка-радиста, я лишь медленно осознал, что именно произошло. Осколки раскаленного до белого каления металла пронеслись мимо его сиденья, срикошетировали от борта корпуса, выбили из него осколок брони, разогрев его до красного каления, который смял перегородку за мной и, отразившись от нее, унесся вверх через мою смотровую щель, то есть покинув танк сквозь аккуратное круглое отверстие.

Я только покачал головой, не в силах поверить в подобную ситуацию.

Услышав стон стрелка-радиста и заметив судорожное подергивание его ноги, я повернул к нему голову и бросил взгляд на него. Оказывается, русский бронебойный снаряд пронзил броню как раз напротив его сиденья, разворотив ему грудь, которая еще дымилась кровью, затем срикошетировал и ударился в борт корпуса рядом со мной. Весь торс стрелка-радиста был вскрыт снарядом, и внутренности смешались с дымом, которым был наполнен корпус.

Тут же в нас попал новый снаряд, который вскрыл шов между верхним бронелистом корпуса и лобовым листом, сквозь щель стала видна полоска зимнего неба. Враги разбивали наш «Тигр» деталь за деталью.

Я почувствовал уже знакомый пинок в спину сапогом Хелмана и услышал совсем близко от себя его голос:

– Задний ход, Фауст, ради бога. Отходим на тот берег по мосту.

– Уже пришло время? – задал я глупый вопрос.

– Двигай, или я пристрелю тебя и сам поведу танк, – хладнокровно произнес он.

Сидевшая позади меня русская пленница неотрывно смотрела на меня, вся залитая свежей кровью летчика люфтваффе.

Я стал двигаться задним ходом, ориентируясь на команды, подаваемые Хелманом из башни, намереваясь подняться на мост по небольшому склону между двумя дотами. Сквозь находящийся передо мной прибор наблюдения я видел, как одна из наших «Пантер» движется слева направо, намереваясь таранить ИС, который приближался к мосту. При этом движении в «Пантеру» попал русский снаряд, сорвавший маску орудия с целым фейерверком искр, и тут же другой снаряд пробил ее кормовой отсек с двигателем. Мотор тут же захлебнулся в хлынувшей на него волне горящего бензина, но у «Пантеры» еще хватило инерции движения, чтобы все-таки протаранить ИС, ударить его в борт и даже частично опрокинуть набок. Другой ИС подошел к сцепившимся машинам и покончил с «Пантерой» снарядом, выпущенным в крышку корпуса.

По мере нашего отступления я увидел другую «Пантеру», разорванную на части снарядами русских танков, выпущенных с дистанции метров десять, и полыхающую в огне собственного горючего и масла.

Еще несколько снарядов попало в наш ползущий задним ходом «Тигр», один из которых сорвал ему правую гусеницу, так что мы могли теперь только ковылять назад,[78] к тому же ведущее колесо перекосило и забило снегом. В таком состоянии ходовой части я почувствовал, что корма нашего танка приподнимается, начиная взбираться на аппарель, ведущую на мост. Но тут трансмиссия пронзительно взвизгнула и встала как мертвая.

Я несколько раз попробовал включить стартер – но майбаховский двигатель даже не дернулся. Наш громадный и мощный зверь был при последнем издыхании. В наступившей тишине я услышал, как свистит пламя в моторном отсеке. Непроизвольно я дернулся на сиденье, когда запах бензина начал заполнять внутренность танка. У нас оставалось совсем немного горючего, но, если это «немногое» просочится в корпус и вспыхнет, от всех нас, живых и мертвых, останется только горсточка пепла.

– Покинуть танк! – крикнул Хелман, но я уже выбирался наружу через открытый люк механика-водителя на морозный воздух поля боя. Несмотря на свое состояние и снаряды, по-прежнему летевшие мимо меня, я на мгновение замер, вбирая в себя происходящее. Со своего сиденья водителя я мог видеть только разрозненные картины боя – а теперь вся ситуация предстала передо мной во всей ее полноте.

Красное зимнее солнце уже высоко поднялось на отливающее металлическим блеском зимнее небо. Вся равнина вдоль восточного берега реки, спуск, ведущий к ней от кромки обрыва, – все это пространство было усеяно обломками техники, разбитой и горящей: русскими ИС, нашими Pz IV, «Пантерами» и «Тиграми», останками другого транспорта, брошенного при отступлении. Среди всего этого хаоса наземной техники выделялись обломки сбитых самолетов, обеих «Штук» и хвостовая часть русского истребителя, стоящая вертикально и все еще горящая, красную звезду на ней уже не было видно. Оставшиеся на ходу ИС пробивались к дотам, и только наш последний «Тигр» да еще две «Пантеры» отвечали им огнем. Спустившиеся с обрыва несколько новых ИС намеревались принять участие в этой бойне.

Между танками медленно продвигались вперед группы русских пехотинцев, ведя перестрелку с нашими бойцами в траншеях. Наша счетверенная зенитная установка теперь вела огонь горизонтально по наступающей русской пехоте, отсекая тех, кто пытался пробраться к мосту. Но одного выстрела из мощного орудия ИС оказалось достаточно, чтобы разнести отважных зенитчиков на части, взметнув все четыре их ствола в воздух, как пучок соломы.

Сообразив, что стою на корпусе «Тигра» открытый всем снарядам и пулям, я быстро юркнул за башню танка, чтобы хоть немного обезопасить себя, хотя под жалюзи моторного отсека, на которых я стоял, кое-где светились язычки племени. С ужасом я обнаружил, что голова летчика люфтваффе так и осталась лежать на корме танка, обратив к небу свои голубые глаза.

Я услышал, как рыдает русская пленница внутри корпуса танка, но, когда Вильф и Хелман выбрались из башни, они двинулись от танка, не обращая никакого внимания на эти рыдания.

– А пленница, – крикнул я им, – она ведь осталась внутри!

– Да брось ты ее, – сказал Вильф. – Танку конец. Он горит.

Хелман, держа свой МП-40, хлопнул меня рукой по плечу.

– Хочешь спасти девочку от смерти? – спросил он тоном полным иронии. – Давай, постарайся.

С этими словами он протянул мне маленький ключик.

Я взглянул на него, отметив для себя столь привычное выражение кошачьих глаз, поблескивавших в свете солнца, и вернулся в танк сквозь люк башенного стрелка. Русские пули рикошетировали о броню и шипели, попадая в снег. Оказавшись внутри башни, я смог сквозь дым увидеть русскую пленницу, пытающуюся избавиться от своей цепи. Изуродованное тело летчика люфтваффе рядом с ней уже лизали язычки пламени по мере того, как бензин пропитывал его комбинезон.

Пленница была пристегнута к стеллажу для хранения боезапаса цепочкой с наручником на конце. Используя полученный от Хелмана ключ, я отстегнул ее от стойки. Горящий бензин потихоньку пробивался сквозь щели моторного отсека, пламя свистело и шипело, стекая в корпус танка. Русские снаряды били в переднюю часть «Тигра», отрывая от него все новые и новые части[79] – шаровой шарнир МГ, бортовой бронелист у места стрелка-радиста – с оглушительным грохотом. Я схватил русскую пленницу в охапку и втащил ее в башню, подальше от ужасного пламени, а потом открыл круглый люк в задней части башни.

Втолкнув ее через этот люк головой вперед, увидел, что она сама начала работать руками и ногами, пробираясь сквозь дым и пламя моторного отсека. Хелман схватил ее и буквально вытянул наружу, я последовал за ней. Выбираясь из люка, я проскочил сквозь огонь, выбивающийся из вентиляционных жалюзи моторного отсека, и скатился по ним в снег за кормой танка. Там же теперь были и русская пленница, Вильф и Хелман, которые скрывались за броневой громадой танка. После израсходования всего боезапаса и горючего в нем нечему было теперь взрываться и гореть, так что стальная громада «Тигра» просто стояла, подобно броневому блокгаузу, вздрагивая от каждого нового попадания снаряда.

Я успел увидеть, как одна из «Пантер» получила попадание в башню, которая разлетелась на множество отдельных фрагментов,[80] а сидевшие внутри ее члены экипажа рухнули обгоревшими телами на днище танка. Экипаж другой «Пантеры», явно расстрелявшей весь боезапас, покинул свою боевую машину и попытался, пустившись бегом, укрыться в одном из дотов. Взвод русских пехотинцев перехватил их по дороге к доту и переколол всех штыками. Один из русских, бежавший в конце этого взвода, стреляя из какого-то автоматического оружия, бросился к аппарели на мост. Пули, выпущенные по нему нашими пехотинцами, поднимали фонтанчики снега совсем рядом с ним. Одна из них попала в него, он проковылял и упал рядом с нами за нашим «Тигром», кровь сочилась у него из раны в бедре и окрашивала его белый маскировочный комбинезон.

Он посмотрел на нас, понял, что не сможет дотянуться до своего автомата, и нерешительно поднял руки в знак того, что сдается. Хелман прикончил его одиночным выстрелом в грудь из своего МП; затем он повернулся ко мне, Вильфу и русской пленнице.

– Я вижу, сюда подходит другой наш «Тигр», – сказал он. – Мы сядем в него и так пересечем мост.

Схватка около дотов уже превратилась в ожесточенную рукопашную. Наша минометная батарея за дотами, почти не целясь, посылала мину за миной на равнину вдоль берега, разрывы мин уничтожали группу за группой русских пехотинцев, как только те предпринимали попытку броситься вперед. Всякий раз, когда русские карабкались по замерзшим трупам своих товарищей, чтобы предпринять рывок к нашим позициям, дым от разрывов минометных мин тут же повисал в воздухе, а осколки косили смельчаков. Отдельные группы наших пехотинцев выбирались из траншей и вступали в рукопашные схватки с русскими, действуя прикладами и штыками. Другие германские солдаты прекращали сопротивление и отступали к мосту, все прекрасно знали, что его взрыв – вопрос только нескольких минут, а участь тех, кто после взрыва останется на занятом русскими берегу, будет хуже смерти. Однако те, кто отступал, несли куда большие потери, чем те, кто продолжал сражаться, поскольку русские пехотинцы с пулеметами особо упорно уничтожали тех, кто пытался пробраться мимо них к мосту.

Я увидел, как две СУ, неуклюже переваливаясь, приблизились к дотам и, сдвинув в сторону горящую «Пантеру», принялись методично крушить с минимального расстояния своими едва ли не морскими орудиями главного калибра железобетонные стены дотов. От стен дотов после удара их колоссальных снарядов стали отлетать здоровенные куски бетона и уноситься за реку, зачастую поражая тех немногих германских солдат, которые пытались перебраться по мосту на другой берег реки.

Наш второй «Тигр» с грохотом приблизился к нам. Его двигатель работал крайне неровно, захлебываясь, дым от горевшего масла валом валил через вентиляционные отверстия, но он все еще двигался и задним ходом поднимался на аппарель, ведущую на мост. Думаю, что его командир увидел нас сквозь приборы наблюдения своей башни, поскольку танк несколько сбавил ход. Хелман и Вильф схватились за смятый бронелист, прикрывавший сверху гусеницы, и смогли запрыгнуть на корму, под прикрытие массивной башни. Я схватил русскую пленницу и помог ей подняться туда же, где ее приняли двое этих мужчин, а потом и сам вскарабкался к ним.

Этот «Тигр» был поврежден ударами снарядов, крышки его люков частично были сорваны, с одной стороны шасси несколько опорных катков также были сорваны, в результате чего танк изрядно раскачивался. С одной стороны башни бронебойный снаряд, не пробив насквозь броню, торчал, частично погрузившись в металл и еще дыша теплом. В воздухе свистели пули и осколки.

Находившийся рядом со мной Вильф был ранен автоматными пулями в торс и ногу и лежал, скорчившись, на жалюзи моторного отделения, грудь его высоко вздымалась. Своим телом я прижал русскую пленницу к броне «Тигра», когда тот снова двинулся задним ходом, поднимаясь по рампе на мост и двигаясь по нему.

Выглянув из-за башни, я рассмотрел оставленный нами наш собственный «Тигр». Его передний бронелист был разбит снарядами русских танков, моторный отсек полностью был охвачен пламенем, части башни свешивались по бортам корпуса. Великолепная боевая машина, убийца и защитник людей, разбитый на части русскими кувалдами. Поблизости от него с одного из дотов снарядами СУ была снесена вся крыша, бетонная балка, перекрывавшая ее, рухнула на пол, задавив своей тяжестью нескольких человек, пытавшихся спастись через задний выход. Оставшиеся в живых минометчики, бросив на произвол судьбы свое оружие, отходили к мосту. Я заметил тело седоволосого офицера-артиллериста, лежавшее на берегу реки. Включил ли он часовой механизм, который должен был взорвать мост?

Другой дот осаждал танк ИС, который двигался вдоль его стены, подбираясь к амбразуре. На крыше башни танка стоял русский солдат, нимало не беспокоясь о своей жизни. Он был вооружен ранцевым огнеметом и, подобравшись к амбразуре, направил сквозь нее поток огня, заливая всю внутренность дота оранжевым пламенем. Противотанковое орудие было захлестнуто пламенем, которое проникло сквозь отверстие амбразуры и растеклось по стенам. Отважный огнеметчик был застрелен последним защитником с пулеметом, стоявшим у стены дота, повергшим русского солдата на землю, оголенную от снега пламенем огнемета, – но дело было сделано. Когда мы двигались задним ходом по мосту, оба дота уже были объяты оранжевым пламенем.

Мы изо всех сил прижимались к корпусу «Тигра», задыхаясь и кашляя от его едких выхлопов из моторного отсека, пока он двигался по мосту задним ходом, подминая под себя мертвые тела и разбитые транспортные средства. Танк ИС, громыхая гусеницами, попытался было заползти по рампе на полотно моста, но, маневрируя, он на несколько секунд приоткрыл свое днище, и башенный стрелок «Тигра» точно всадил туда снаряд. Русский танк подался назад и сполз по рампе, оставляя за собой черную полосу дыма.

Люк в корме башни «Тигра» приоткрылся, и оттуда выглянул башенный стрелок.

– Это был наш последний снаряд, герр полковник, – доложил он Хелману.

– Отлично, парень. Мост скоро будет взорван. Очень скоро.

На подъеме к мосту на занятом русскими берегу реки, между горящими дотами, немногие оставшиеся там германские солдаты предпринимали отчаянные усилия, чтобы перебраться на западный берег. Для них было явно лучше погибнуть в попытках совершить это, чем попасть в руки русских, чьи танки ИС и пехотинцы уже показались между горящими дотами. Около дюжины германских солдат бежали изо всех сил к мосту, кое-кто из них бросал на землю свое оружие, уворачиваясь от убийственного огня, перепрыгивая через трупы и обломки техники, валяющиеся у них на пути. Из этой дюжины пехотинцев, я думаю, трем или четырем удалось добраться до западного берега, используя как прикрытие наш танк. Оказавшись на занятом германскими солдатами берегу, они без сил рухнули в глубокий снег.

Когда наш танк остановился около дота на западном берегу реки, Хелман и я спрыгнули на землю, увлекая за собой нашу пленницу. Вместе с ней мы скрылись за стеной, возведенной из мешков с песком, за которой несли службу мотопехотинцы, вооруженные пулеметами МГ-42.

– Ну вот, теперь пора и взрывать мост, – сказал Хелман. – Вот сейчас!

На оставленном нами берегу русские впали в бешенство уничтожения. Орудия СУ всаживали снаряд за снарядом в горящие и разрушенные доты, а пехотинцы поливали пулеметным огнем траншеи, в которых уже оставались только трупы.

Вынырнув из этого водоворота смерти, другой танк ИС двинулся вперед на мост, нащупывая дорогу своими широкими гусеницами и с грохотом двигаясь по только что пройденному нами пути, явно намереваясь первым ступить на занятый германскими войсками берег, чего бы это ему ни стоило. Он открыл огонь по нас, но мы уже съехали вниз по рампе, и снаряд пронесся высоко над нашими головами, оставив за собой оранжевый след трассера. Продолжая продвигаться вперед, ИС вел беглый огонь, обстреливая занятую германскими частями территорию, – и, оглядевшись вокруг, я осознал, что здесь для него было множество целей. На этом берегу находился взвод «Пантер», только что подошедших и все еще двигающихся, занимая позиции; стояло несколько «Тигров», по-прежнему на своих узких транспортных гусеницах, означавших, что танки только что прибыли сюда с точки разгрузки и не успели сменить узкие транспортные гусеницы (которые применялись, чтобы вписаться в железнодорожные габариты) на широкие боевые. За ними маячили новые и новые бронетанковые части: колонна штурмовых самоходных орудий и несколько больших самоходных противотанковых орудий «Мардер», которых было вполне достаточно, чтобы надежно задержать и отбросить все эти ИС и сопровождающую их пехоту.

– Мост сейчас должен быть взорван, – снова произнес Хелман, словно отдавая приказ на взрыв.

Но ничего не произошло.

Двигаясь по мосту, ИС подходил все ближе к нам, круша своими широкими гусеницами изуродованные тела и обломки транспортных средств, порой задевая и также круша вертикальные детали собственно моста. За его кормой я заметил и другой ИС, также взбирающийся на полотно моста, – а за ним и целый ряд других ИС и СУ, активно старающихся занять свое место в очереди первых из тех, кому удалось форсировать переправу.

У «нашего» «Тигра» боезапас закончился, но другие германские бронетанковые силы на этом берегу реки с некоторым запозданием включились в борьбу, начав обстреливать боевые машины русских градом снарядов с красными и белыми трассерами. Первый ИС уже было достиг оконечности моста, уже нависая над нами; он разворачивался и вел огонь по всему, что только мог видеть, когда наши снаряды начали врезаться в его броню. Следом за ним по мосту двигались еще два ИС, явно намереваясь форсировать реку и стать острием ударного копья на нашей земле.

– Мост, – воззвал Хелман в окружающее пространство. – Взрывайте же мост!

И когда передовой ИС уже стал спускаться с моста по рампе, двигаясь прямо на нас, мост наконец взлетел на воздух.

Звук взрыва был неимоверно громким – мне не приходилось слышать ничего более громкого на протяжении всей войны, и на несколько секунд все и вся застыли на месте, за исключением уничтоженного моста.

Авиационные бомбы, заложенные в его устои, взорвались одна за другой с промежутками в доли секунды; волна взрыва прокатилась от нашего берега до берега, занятого войсками русских. Стальные фермы моста взлетели в воздух и, крутясь, рухнули в воду, тогда как деревянное покрытие его разлетелось на тысячи фрагментов, которые, вращаясь, упали далеко как в воду, так и на оба берега.

Захваченные силой взрыва, два дерзких ИС, находившихся в этот момент на мосту, были сброшены в воду. Взрывная волна сорвала их гусеницы, подняла машины в воздух и, перевернув вверх дном, швырнула башнями вниз в воду. Последняя из заложенных под устои моста бомб рванула поблизости от самоходного орудия СУ, которое в этот момент пыталось было сдать назад от рампы, но сила взрыва совершенно сорвала орудие вместе с маской с его корпуса, впечатав крутящееся вертикально орудие в стену одного из горящих дотов.

Остатки моста дождем посыпались вниз на нас, на наши подошедшие подкрепления, падали у берега реки и довольно далеко вдоль по ее течению. Все, что после взрыва осталось от переправы, – немногие мостовые фермы, торчащие из воды там, где под ее поверхностью исчезли два отважных ИС.

С гудящей от взрыва головой и со звоном в ушах я огляделся по сторонам, пытаясь оценить изменившуюся ситуацию.

Единственный ИС, добравшийся до нашего берега, неподвижно стоял на рампе, ведущей с остатков моста, с работающим двигателем, и вращал башней, возможно выбирая самую заманчивую цель из целого ряда врагов, ныне выстроившихся прямо перед ним. Наши «Пантеры», наши «Тигры», все еще не побывавшие в боях, с полными боезапасами, даже самоходные противотанковые орудия «Мардер» крупного калибра – все развернулись и направили свои орудия на этот один-единственный русский танк, оказавшийся на этом берегу.

К чести командира этого танка следует сказать, что он предпочел сражаться, вместо того чтобы отступить к реке. ИС рванулся вперед, выбросив целый сноп искр из своих выхлопных труб, мощным ударом сместив загораживающий ему путь «Тигр», на котором мы перебрались через мост. У ИС осталось еще время, чтобы сделать один-единственный выстрел, который бесполезно исчез где-то вдали, прежде чем наши орудия открыли по нему огонь.

За несколько мгновений ИС был растерзан снарядами на куски. Бронебойные снаряды кромсали его башню, вырывая из нее целые куски стали, гусеницы танка были перебиты, их траки с визгом унеслись в воздух и подняли фонтаны воды, исчезая в реке. Инерции движения танка хватило еще на то, чтобы проделать с десяток метров по дороге, ведущей от моста, влача за собой полотнище пламени; но, когда танк окончательно остановился, справа и слева на него дождем посыпались удары снарядов, окончательно добившие эту боевую машину. Верхняя часть корпуса танка была вскрыта, обнажив полыхающую внутренность, полную горящей солярки и рвущихся боеприпасов. Затем еще пара снарядов окончательно разбила верхнюю часть корпуса, после чего башня была сорвана со своего погона, провалилась и исчезла в ревущем пламени.

Мы вернулись к «Тигру», чтобы посмотреть, что происходит с Вильфом, который по-прежнему лежал на крышке двигательного отсека. Он был уже мертв, лицо его было обращено к западной части горизонта, туда, где начинался рейх.

Хелман покачал головой, держа русскую пленницу за руки, скованные наручниками у нее за спиной. Затем он махнул рукой бронеавтомобилю, подошедшему вместе с подкреплением, и объяснил задачу подошедшему к нему его экипажу. Экипаж, приняв нас на борт и усадив в тесный отсек для десанта, повел броневик на приличной скорости прочь от реки, от места переправы, оборона которой обошлась столь значительной кровью, по дороге, запруженной подходящими подкреплениями – пехотой и транспортом – и ведущей к ближайшему штабу дивизии.

– Мы все же устояли, – крикнул Хелман, обращаясь ко мне и перекрывая голосом рев двигателя бронеавтомобиля и лязг других транспортных средств, двигающихся нам навстречу. – Мы все-таки отстояли переправу. Наша приграничная область будет прикрыта. Это был значительный день для всех нас, Фауст. Великолепный день.

– Так точно, герр полковник.

– И в довершение нашего успеха мы теперь лично передадим нашу пленницу ребятам из разведки. А они уж у себя в застенках заставят говорить эту русскую суку, уж можешь мне поверить. Они знают, как развязывать подобные хорошенькие язычки.

Русская пленница, которая призналась мне, что знает немецкий язык, смотрела на него покрасневшими от недосыпания глазами, на дне которых плескался неприкрытый ужас.

* * *

Солнце уже миновало зенит и, становясь все больше, когда мы двигались навстречу ему, освещало лежащее к западу плато своими багровыми лучами. Бронеавтомобилю потребовалось изрядное время, чтобы добраться до штаба дивизии, расположенного довольно далеко от линии фронта. Нам пришлось проделывать свой путь, протискиваясь сквозь колонны мотопехоты в «Ханомагах», направляющихся в район реки; все они были свежими, хорошо упитанными бойцами в зимней форме с белым камуфляжем. Рядом с ними, порой ожидая своей очереди, двигались и подразделения «Пантер» и танков Pz IV, покрытых свеженанесенной белой краской, чтобы не выделяться на снегу. Это была настоящая фронтовая боевая группа, и я был уверен в том, что такие силы определенно не позволят русским переправиться через довольно узкую реку, если в этом возникнет необходимость.

Хотя бои, безусловно, предстоят весьма ожесточенные.

Я осмотрел из открытой башни бронеавтомобиля восточный горизонт, где находилась оставленная нами переправа. Там снова и снова вспыхивали красные и белые сполохи, и столбы дыма поднимались в воздух на огромную высоту. В небе я заметил тройку истребителей «Мессершмитт», уносящихся на восток, их крылья оставляли за собой завихрения воздуха в свинцового цвета небе. В одной точке над полем боя появилась группа русских штурмовиков и, двигаясь на север, вела ковровую бомбардировку местности, на которой вырастали фонтаны выброшенной в воздух земли. Пройдя определенное расстояние, они развернулись и двинулись обратно, при этом в небе не было заметно ни зенитного огня, ни истребителей люфтваффе.

Обращаясь ко мне, командир бронеавтомобиля, глядя при этом на столбы дыма, поднимающиеся с поля боя, сказал:

– Ведь там был наш полк «Тигров».

Я промолчал, но отметил для себя, что дорога стала менее забита транспортом, как будто все, что у нас было в резерве, уже было брошено на линию фронта.

Когда мы остановились у командного пункта дивизии, Хелман ответил козырнувшему ему экипажу бронеавтомобиля и сделал мне знак сопроводить русскую пленницу в здание. Я держал ее за предплечье и почувствовал, как она вздрогнула, когда мы вошли внутрь. Командный пункт представлял собой сложенное из стволов деревьев двухэтажное строение, обложенное снаружи мешками с песком и обвалованное землей. Строение было довольно длинным, со многими комнатами, выходящими в длинный центральный проход, освещенный керосиновыми лампами. По нему во всех направлениях ходили сотрудники штаба со стопками бумаг, выкрикивая порой номера подразделений подходящих подкреплений.

Когда Хелман отправился разыскивать сотрудника разведывательных органов, чтобы доложить ему о пленнице, я остался караулить пленницу в одной из боковых комнат, забитых различными припасами. В комнате на стене оказались русские иконы, и пленница, заметив их, благочестиво перекрестилась.

Она стояла напротив меня, я держал на сгибе одной руки МП-40 Хелмана.

Внезапно наступила тишина. После всей этой стрельбы, взрывов и криков это было странное ощущение, и амфетамины в моей крови стали стремительно распадаться, из-за чего я почувствовал себя обессиленным.

– Что они со мной здесь сделают? – спросила меня пленница по-немецки.

– Понятия не имею, – ответил я, хотя на самом деле прекрасно представлял себе те методы, которые могли бы применить к ней. – Как получилось, что вы говорите по-немецки?

Глаза ее были полны слез.

– Я изучала германскую литературу в университете. И я ничего не знаю ни о каких важных военных вопросах, – сказала она, вытерев нос.

Я посмотрел прямо ей в глаза:

– Тогда почему русские солдаты искали вас во всех этих танках? Почему они пытались спасти вас?

– Послушайте, я вам сознаюсь во всем. Дело в том, что я была любовницей одного высокопоставленного русского офицера. Он занимает очень высокое положение, и я была его женщиной. Одной из его женщин. Он командует этой армией и может делать все, что захочет. Думаю, он отдал приказ найти и спасти меня.

Над зданием низко пролетел какой-то самолет, где-то поблизости ударила зенитка. Раздалось несколько взрывов бомб, и все здание вздрогнуло. В коридоре послышались голоса, люди спрашивали друг друга, что происходит. Затем все снова стихло.

– Все это как-то мало похоже на правду, – сказал я. – Как это может русский генерал завести себе любовницу-военнослужащую, в форме, и держать ее в блиндаже на линии фронта?

– Я сопровождала его на линии фронта. Он всюду брал меня с собой, не отпускал от себя. На мне была форма радиста, но на самом деле я была только его любовницей. Он был в блиндаже радистов, когда вы атаковали, и во всем этом хаосе я просто отстала от него.

– Он бросил вас?

– Да.

Я стоял, глядя на нее. Иконы на стене отливали багровым светом заходящего солнца. Ее рыжие волосы были распущены и перепачканы копотью.

– Пожалуйста, – прошептала она. – Вы хороший человек.

– Я отнюдь не хороший человек.

– Нет, хороший. Вы спасли меня из горящего танка.

– Потому что мне приказал мой командир.

– Вы бы спасли меня в любом случае.

– Нет.

– Да, я верю, что вы сделали бы это.

Где-то вдали раздался взрыв, от которого она вздрогнула.

– Пожалуйста, – попросила она. – Здесь меня будут пытать. Они будут издеваться надо мной. И я ничего не смогу рассказать им, потому что ничего не знаю. В конце концов они убьют меня, но умирать я буду много дней подряд.

Я посмотрел ей прямо в глаза. Она дрожала всем телом, но в ее расширенных зрачках пылали энергия и надежда.

– И все, что было, потеряет смысл, – прошептала она. – Все это будет бессмысленно. Все, что сделали вы, и все, что сделала я, – все это будет бесцельно. Поэтому я и прошу вас сделать так, чтобы это обрело смысл. Хоть какой-нибудь.

Я раскурил сигарету и дал ей. Она затянулась, держа ее дрожащими пальцами, но в глаза мне уже больше не смотрела. Она сказала все, что могла сказать, и решать теперь предстояло мне.

Неужели это правда, что все происшедшее с нами было напрасно? Вся эта стрельба, сожженные тела и машины, все эти жертвы? Мой отец, мать и сестра, навсегда оставшиеся лежать под развалинами в Мюнхене? Большой, неуклюжий Курт и Вильф, летчики и башенные стрелки, все механики-водители, заряжающие и солдаты. Неужели и вправду все, что сделано, было сделано зря?

Невозможно, чтобы это все пропало впустую, решил я. Совершенно невозможно.

В строении имелась дверь, ведущая в сад, где сейчас заснеженные деревья стояли под свинцовым небом. Я открыл эту дверь и сказал ей, чтобы она встала среди деревьев.

Она кивнула и погладила меня рукой по щеке, по-прежнему не глядя на меня.

Миновав дверь, она медленно вышла в сад. Она встала лицом к первому же стоявшему у нее на пути дереву, и я выстрелил в нее из МП-40. Две пули в затылок, это оказалось совсем несложно сделать. Тело ее рухнуло прямо в снег, распластавшись у корней деревьев. Здесь она нашла свою смерть, здесь будет и ее могила.

Мне хватило всего нескольких секунд, чтобы придумать себе оправдание.

В комнату ворвался Хелман в сопровождении офицера со знаками различия разведывательной службы.

– Что случилось, кто стрелял? – набросился на меня Хелман. – И где моя пленница, Фауст, черт тебя подери?

– Она попыталась бежать, герр полковник. Она сказала, что здесь в лесах есть партизаны, что они спасут ее и переправят к русским через линию фронта. Она сказала, что теперь у нее есть информация о наших силах в этом районе, к тому же она запомнила наши позиции. Она попыталась сбежать через сад. Поэтому мне пришлось застрелить ее.

Хелман яростно выругался. Он ткнул меня в грудь своей затянутой в перчатку рукой, обозвал проклятым безмозглым дураком и вырвал у меня из руки свой МП-40. Офицер разведки вышел в сад и осмотрел тело нашей бывшей пленницы, снег вокруг которого уже окрасился красным. Вернувшись в избу, он несколько мгновений, не говоря ни слова, рассматривал меня, пока у меня не пересохло в горле. Затем пожал плечами и отвернулся.

– Да, господа, это потерянная возможность, что весьма прискорбно. Но такие вещи случаются. Во всяком случае, нам надо отсюда уходить. Здесь больше не безопасно. – С этими словами он выглянул в сад. – Вокруг нас вполне могут быть партизаны.

* * *

Выйдя на дорогу, по которой мы сюда приехали, я стоял вместе с Хелманом, глядя на то, как штабисты дивизии сжигают документы, а часть из них грузят в машины и грузовики. Все транспортные средства двигались или были готовы двинуться на запад.

– Здесь в самом деле больше не безопасно, герр полковник? – спросил я. – Что это значит?

– Русские переправились по мосту в том месте, где мы обороняли переправу, – сказал Хелман без всякого выражения чувств, просто констатируя факт.

– Они переправились через реку? – не веря своим ушам, переспросил я. – Но ведь мост был взорван. И мы видели это.

Хелман рассмеялся своим крайне неприятным смехом.

– После нашего отъезда авиация русских разбомбила наши силы на западном берегу. У нас не было там зениток, а самолеты люфтваффе так и не появились. Затем русские около часа обрабатывали западный берег «катюшами» и сожгли там все. Все наши танки, всю артиллерию, все это они разбомбили и сожгли. Сейчас русские наводят понтоны, чтобы проложить через реку новый мост там, где был старый. Теперь они будут концентрировать свои бронетанковые силы на нашей стороне, а потом пойдут на прорыв. Они уже теперь двигаются по равнине. – Он снова усмехнулся все тем же смехом. – Этот русский генерал, должно быть, настоящая свинья. Он гонит своих людей на смерть, а они только этого и просят.

Хелман повесил на плечо свой МП-40. Я заметил, что он нашел где-то возможность начистить свои сапоги, которые снова блестели как зеркало.

– Сейчас я буду снова формировать свой батальон, – сказал он, – из новых танков и с новыми экипажами. Есть еще одна река, в 20 километрах к западу, и укрепления на ней куда более значительны, чем на предыдущей. Уж там-то мы точно остановим русских. На этот раз в этом нет никакого сомнения. И мы там прославимся, я тебе это точно говорю.

– Так точно, герр полковник.

– Но, черт тебя побери, Фауст, я-то думал, ты малый не промах, но ты показал себя наивным простаком. Если бы ты как следует охранял нашу пленницу, из всей этой дурацкой ситуации можно было бы извлечь хоть что-то полезное для себя. Ты спас ее от пожара в танке и всегда прикрывал ее, но все это оказалось бесполезным.

Хелман достал из заднего кармана свою фляжку.

– Так давай выпьем хоть за какой-нибудь чертов успех. – Глотнув из фляжки, он вытер губы и протянул ее мне. – Но что сделано, то сделано. Теперь давай найдем какое-нибудь авто и уберемся отсюда. Танки, вперед!

Примечания

1

К 1939 г. в вермахте было 3 млн солдат и офицеров. Согласно Мюллер-Гиллебранду (Сухопутная армия Германии 1933–1945 гг., т. III), с 1 июня 1939 г. по 30 апреля 1945 г. в вооруженные силы, включая войска СС, было призвано 17 893 200 чел. (Здесь и далее примеч. ред.)

2

Так у автора. Однако описываемые события могли происходить только поздней осенью 1944 г. – только тогда могли применяться танки ИС и Т-34-85. Район показанных боевых действий можно локализовать довольно точно – запад Литовской ССР (в составе СССР с 1940 г.) на подступах к Восточной Пруссии, где в августе – октябре 1944 г. советские войска вели тяжелые наступательные бои, закончившиеся к 30 октября небольшим продвижением в Восточную Пруссию (которая была занята позже – в ходе тяжелой и кровопролитной Восточно-Прусской операции 13 января – 25 апреля 1945 г.). Немцы контратаковали, иногда ненадолго отбрасывая советские части. Именно тогда могла сложиться ситуация, когда советские войска могли использовать доты вдоль границы Восточной Пруссии, построенные в 1940–1941 гг. перед началом войны.

3

Юнкерс Ю-87 «Штука» (русское прозвище «певун», «лаптежник», реже – «лапотник») (от нем. Stuka = Sturzkampfflugzeug – пикирующий бомбардировщик) – одномоторный двухместный (пилот и задний стрелок) пикирующий бомбардировщик и штурмовик времен Второй мировой войны.

4

ТПУ – танковое переговорное устройство.

5

Абсолютное непонимание немцами психологии и мотивации советского, прежде всего русского солдата.

6

Т-34-85, боевая масса 32 тонны, лобовая, бортовая и кормовая броня корпуса 45 мм, лоб башни 90 мм. 85-мм пушка могла поразить «Тигр I» в лоб бронебойным снарядом на дистанции 500 м (111 мм брони) и даже 1000 м (102 мм брони). Такой танк начал выпускаться только в феврале – марте 1944 г., а до этого на фронте был Т-34 с 76-мм пушками и броней на башне 45 мм.

7

Броня Т-34 в любой проекции поражалась из пушки «Тигра» гарантированно и на предельных дистанциях (2 км и более).

8

Лобовая броня башни танка «Тигр I» была такой же, как на корпусе, – 100 мм.

9

Броня корпуса Т-34 была одинаковой по толщине (лоб, борт, корма 45 мм), в лобовой проекции был больше наклон брони.

10

С 500 м 85-мм снаряд должен был пробить.

11

Германские военнопленные так не использовались – их отправляли в глубь страны. Противотанковые рвы помогало рыть гражданское население. А когда германские пленные стали захватываться в большом количестве (только начиная со Сталинграда), советским войскам понадобилось рыть противотанковые рвы только при подготовке к Курской битве. И немцы здесь не использовались. А позже рыть такие рвы пришлось только немцам, для чего они сгоняли местное население и взятых ранее пленных.

12

Чувствуется природная «любовь» немцев к стойкой и жертвенной русской пехоте, набиравшейся большей частью из крестьян.

13

Так в тексте.

14

С такой дистанции 85-мм бронебойный снаряд должен был пробить броню «Тигра II», а вот 76-мм снаряд не мог. Пробить лобовую броню не мог и с близкой дистанции.

15

Достаточно было одного – автор забыл, насколько тонка по сравнению с «Тигром» броня корпуса Т-34. И ведущее колесо у Т-34 находится сзади, а не спереди, как у немецких танков. Впереди же – ленивец (направляющее колесо).

16

Боепитание пулеметов МГ-34 Т (танковых) осуществлялось из двухдисковых барабанных магазинов емкостью 75 патронов.

17

Смесь КС из бензина, керосина и лигроина.

18

Двигатель «Тигра I» поначалу был мощностью 650 л. с., но в дальнейшем (и в описываемое время) – 700 л. с.

19

Автор забыл, что ранее в смотровую щель механика-водителя этого танка Т-34 уже попал 88-мм снаряд пушки «Тигра».

20

Очевидно, все же поменьше – высота танка Т-34-85 с башней 2,72 м, башня должна была увязнуть глубже.

21

Такой дот мог остаться (и вторично использоваться) только от укрепрайона, построенного в 1940 – начале 1941 г. у границы с Германией (Восточной Пруссией).

22

Около 190,5 см.

23

Так в тексте, но, вероятно, имеется в виду Рыцарский крест Железного креста, поскольку обычные Железные кресты 1-го и 2-го класса носились на груди.

24

До «русской зимы» в октябре было еще далеко. Но немцам с отмороженными еще в 1941 г. ушами зима мерещилась всегда.

25

Имеется в виду вариант самолета Ju-87G, вооруженный двумя авиационными пушками BK-37 калибра 37 мм.

26

Стальными громадами танки ИС по сравнению с «Тиграми» и «Пантерами» не были, уступая им в размерах. По боевой массе (46 т) ИС-2 немного превосходил танк Pz V «Пантера» (44,8 т), но значительно уступая Pz VI «Тигр I» (56 т) и «Тигр II» (68 т). Длина ИС-2 6870 мм (у «Тигра I» 6316, у «Пантеры» 6870), ширина 3070 (против 3705 у «Тигра I» и 3270 у «Пантеры»), высота 2630 мм (против 2930 у «Тигра I» и 2995 у «Пантеры»). Однако броня ИС-2 (лоб 100–120 мм, борт 90 – 120 мм) даже превосходила броню танка «Тигр I».

27

Ширина танков ИС 3070 мм, всего на 70 мм шире Т-34. Высота 2630 – на 215 мм выше Т-34-76 и даже ниже Т-34-85 (2720 мм), который тоже появился на фронте в 1944 г.

28

См. примеч. выше – примерно как «Пантеры».

29

Неверно. Ширина «Тигра I» 3705 мм, а танка ИС – 3070 мм.

30

Дисковидной была башня у ИС-3, но он появился только в 1945 г. и в боях не участвовал, только в известном параде союзных войск 7 сентября 1945 г. в Берлине.

31

Со 100 метров можно было бы поразить и более точно и эффективно.

32

Автор точно описывает лобовую броню танка ИС-3, которого здесь в то время быть не могло.

33

Скорострельность пушки «Тигра» 6–8 выстрелов в минуту, то есть самое быстрое 1 выстрел за 8 секунд.

34

Для октября, возможно, рановато, но у автора это необходимый элемент описания войны в России.

35

Такое поведение советским танкистам было несвойственно.

36

Весьма странная история.

37

Меньших, чем «Тигр» или «Пантера».

38

Насчет дивизии сильное преувеличение.

39

Так в тексте. Очевидно, имеется в виду, что полковник Хелман в свое время получил Рыцарский крест Железного креста, а теперь ему следует следующая степень этого ордена – дубовые листья к Рыцарскому кресту.

40

Партизаны, идущие на задание с шашкой на боку, – достаточно странная ситуация. Возможно, так в сознании автора отразился ужас немецких солдат, сталкивавшихся с советской конницей, например, зимой 1941/42 г. в ходе Битвы под Москвой (2-й кавалерийский корпус генерала П. А. Белова, с 26 ноября 1941 г. преобразованный в 1-й гвардейский кавалерийский корпус, сражался с 22 июня 1941 г. до конца войны, участвуя в Берлинской операции), или с конно-механизированными группами (конница вместе с танками), громившими тылы немцев и их союзников в 1943–1945 гг. (конно-механизированные группы генералов И. А. Плиева, И. С. Осликовского).

41

Рыцарский крест Железного креста, следующая степень награждения после Железного креста 1-го класса, а также все более высокие степени этой награды (дубовые листья, мечи и бриллианты) носились на шее под воротником мундира. Его кавалеры имели право не закрывать воротник шинели, чтобы награда была видна.

42

У «Тигра» и «Пантеры» большие опорные катки перекрывают друг друга.

43

Такие пули типа «дум-дум» запрещены конвенциями начиная с 1899 г., однако применялись в Первой мировой войне всеми армиями, кроме русской, а во Второй мировой войне только отдельными «отморозками».

44

Это в октябре на западе СССР?

45

Вполне боеспособный пистолет. Выпускался в нескольких модификациях. Самые массовые калибра 7,35 мм и 9 мм. Были также 5,6 мм и 6,35 мм.

46

Кордит – бездымный нитроглицериновый порох.

47

Броня в лобовой части башни Т-34-85 90 мм, поэтому вероятность рикошета была.

48

Как можно было уцелеть после попадания 88-мм снаряда, проломившего броню?

49

Сказки, рассказанные автору нацистскими политработниками.

50

45-мм броня для 88-мм снаряда не преграда.

51

Вырвать тяжелый двигатель и выбросить в воздух? Сомнительно.

52

От бронелиста 45 мм могли рикошетировать с такой дистанции только 37-мм снаряды.

53

Так в тексте. На самом деле по-немецки это Kettenkrad, сокращение от Kettenkraftrad.

54

Так называемый «гусеничный мотоцикл» представлял собой легкий артиллерийский тягач, визуально напоминал гибрид трактора и мотоцикла. Этому сходству машина была обязана прозвищем Kettenkrad, под которым она и стала широко известна. Официально же новый тягач носил наименование Kleines Kettenkraftrad Typ HK 101, и по сквозному индексу обозначений военной техники германской армии проходил как SdKfz 2. Помимо водителя, Kettenkrad имел еще сиденья для двух человек, располагавшихся спиной к направлению движения.

55

Кюбельваген, от нем. Kübelwagen – «лоханка» – предельно простая, непритязательная, экономичная и практичная машина «Фольксваген-82» с утилитарным кузовом заслужила славу самого известного и распространенного легкого многоцелевого заднеприводного армейского автомобиля Второй мировой войны вермахта.

56

Скорострельность «катюш» – гвардейских минометов – была гораздо выше. БМ-8-36 выпускал 36 реактивных снарядов массой 8 кг каждый за 15–20 секунд, БМ-13 – 16 снарядов по 42,5 кг за 7 – 10 секунд, БМ-31-12 – 12 снарядов по 92,5 или 94,5 кг за 8 – 10 секунд.

Максимальная дальность стрельбы из указанных установок залпового огня – 5500 м, 8470 м и 4325 (или 4000) м соответственно.

57

Производился в 1935–1943 гг., всего выпущено около 2 тыс. машин. Боевая масса 8,9 т, длина 4810 мм, ширина 2223, высота 1990 мм; броня корпуса и башни (лоб, борт, корма) 14,5 мм, крыша корпуса и башни 10 мм. Пушка 20-мм автоматическая, боезапас 120 снарядов, 1×7,92 мм пулемет. Двигатель 140 л. с., скорость 40 км/ч по шоссе, запас хода 190 км по шоссе и 125 км по бездорожью. На модификациях этого танка усиливалось бронирование и увеличивалась боевая масса. Этот танк использовался до конца войны.

58

В описываемый период советские вооруженные силы насчитывали свыше 9 млн чел., в том числе 6,6 млн в действующей армии.

59

Небельверфер (нем. «туманомет») – германский буксируемый реактивный миномет времен Второй мировой войны. Вместе с «катюшей» 6-ствольный Небельверфер был первым массово использовавшимся реактивным минометом залпового огня.

60

Реактивные гранаты были у «базуки» и немецких тяжелых гранатометов «офенрор» и «панцершрек». У одноразовых «панцерфаустов» (фаустпатронов) граната не была реактивной, она приводилась в действие пороховым вышибным зарядом в открытом с обоих концов стволе фаустпатрона, благодаря чему гасилась отдача при выстреле, но из заднего конца ствола вырывалась струя огня длиной до 4 м.

61

Это были противотанковые кумулятивные бомбы ПТАБ весом всего 2,5 кг, которые, однако, пробивали верхнюю броню немецких танков. Один штурмовик Ил-2 брал на борт 220 таких бомб. При сбрасывании с высоты 200 м с горизонтального полета ПТАБы с одного самолета накрывали полосу длиной 200 м и шириной 15 м, то есть могли поразить целую колонну танков.

62

Конструктивно башня состоит из подвижного бронекорпуса, опирающегося своим верхним погоном на неподвижный нижний погон подбашенной коробки, листа или палубы. Между погонами располагаются шарики, для уменьшения сил сопротивления вращению, возникающих в процессе поворота башни в заданном направлении. Нижний неподвижный башенный погон и расположенные в его концентрических обоймах шарики образуют шариковую опору подвижного бронекорпуса башни, воспринимающую его вес и уменьшающую силы сопротивления, возникающие в процессе поворота башни в заданном направлении.

63

Если башня была сорвана, то, естественно, в этом случае, взрывом боезапаса, и живых (и просто целых тел) членов экипажа не осталось.

64

Автору померещилось созвучие СУ и SU (Soviet Union).

65

Так в тексте. СУ-152 устанавливались на шасси тяжелых танков КВ-1, на шасси танков ИС – ИСУ-152. На шасси танков Т-34 монтировались самоходные артиллерийские установки СУ-122, СУ-85 и, с июля 1944 г., СУ-100.

66

Очевидно, опять ошибка – ведущее колесо было сзади, а впереди ленивец.

67

Автор забывает, что трансмиссия у описываемых в книге средних и тяжелых советских танков (и этих СУ) сзади.

68

Насчет «выноса двигателя» – очень сомнительно.

69

Два снаряда 122-мм орудий ИС-2 должны были разнести с такой дистанции «Тигр I».

70

Автор принижает качества Pz IV, который постоянно модернизировался, и последние его модификации имели лобовую броню 80 мм против 30 мм у первых модификаций, а 75-мм пушка, первоначально длиной 24 калибра, уже с 1942 г. была длиной 43 или 48 калибров и уверенно поражала Т-34 на дальних дистанциях.

71

После детонации боезапаса никто из танка выбраться не мог. И даже хоронить в таких случаях некого и почти нечего.

72

Такая возможность у МГ-34 была конструктивно предусмотрена.

73

И это после взрыва внутри осколочного снаряда!

74

Зажигательные реактивные снаряды с напалмом («загущенным бензином», как сообщают в тексте немецкие танкисты) Красная армия не применяла. Напалм использовали западные союзники – против японцев и немцев. Советские войска в начале войны применяли реактивные снаряды РЗС-132 с термитом. Позже, уже не в реактивной артиллерии, снаряды с желтым фосфором и термитно-сегментные зажигательные снаряды. А вот немцы, например, свою 320-мм реактивную мину снаряжали 50 литрами нефти и стреляли по советским войскам и войскам союзников.

75

По всей вероятности, имеется в виду Ju-87G в варианте штурмовика. Вооружался двумя 37-мм пушками BK-37.

76

122-мм бронебойный снаряд пушки ИС-2 надежно пробивал лобовую броню «Тигра I» на дистанции 1,5–2 км, а в упор действие было просто страшным. Даже осколочно-фугасный 122-мм снаряд разрывал сварные швы бронеплит и выводил из строя трансмиссию.

77

После того как 122-мм снаряд пробил башню, вести огонь было бы некому. И боезапас бы сдетонировал.

78

Если одна гусеница сорвана, танк разворачивает.

79

122-мм снаряд оторвал бы все и сразу.

80

Вот это почти натуральное воспроизведение действия снаряда пушки ИС-2, вызвавшего детонацию боезапаса.

Content

Вольфганг Фауст
Следы «Тигра». Фронтовые записки немецкого танкиста. 1944

Предисловие

Примечания