Арбатская повесть

Глава первая

ТЕНИ СТАРОГО АРБАТА

7 октября 1916 года в Северной бухте Севастополя взорвался и затонул линейный корабль «Императрица Мария». Причина катастрофы осталась неизвестной.

Черноморский флот. Исторический очерк. М., Воениздат, 1967.

1. ИЩУ ЧЕЛОВЕКА, КОТОРЫЙ НИКОГДА НЕ СУЩЕСТВОВАЛ

Я искал человека, который никогда не существовал.

И тем не менее мне его во что бы то ни стало нужно было найти.

Лицо нереальное, он все же имел фамилию. И даже приблизительно точный адрес: старый Арбат.

Во всяком случае, его там видели…

Что я знал о нем?

Фамилия — Никитский.

Нынешний род занятий — неизвестен.

В прошлом — белогвардеец. Служил на линейном корабле «Императрица Мария».

Вот почти все, что о нем было известно. За исключением некоторых деталей и обстоятельств, зафиксированных писателем Анатолием Рыбаковым в его известной повести «Кортик».

В те теперь уже далекие годы я, наверное, и сам не смог бы толком объяснить, почему среди бесконечных важных и главных занятий, которые выпадают на долю каждого человека, живущего в реальной жизни, где бы я ни был, куда бы ни ехал, какие бы книги ни читал, — все время думал о тайне «Императрицы Марии».

Масло в огонь подлила появившаяся в 1948 году повесть Анатолия Рыбакова «Кортик». Образы ее, судьба ее героев — Полевого и Никитского — еще больше разжигали желание «проявить» тайну. Много раз перечитывались страницы повести, посвященные этой все более захватывавшей меня истории:

«…И еще Полевой рассказывал о линкоре «Императрица Мария», на котором он плавал во время мировой войны. Это был огромный корабль, самый мощный броненосец Черноморского флота. Спущенный на воду в июне пятнадцатого года, он в октябре шестнадцатого взорвался на севастопольском рейде, в полумиле от берега.

— Темная история, — говорил Полевой. — Не на мине взорвался и не от торпеды, а сам по себе. Первым грохнул пороховой погреб первой башни, а там тысячи три пудов пороха было. Ну, и пошло… Через час корабль уже был под водой. Из всей команды меньше половины спаслось, да и те погоревшие и искалеченные.

— Кто же его взорвал? — спрашивал Миша.

Полевой говорил, пожимая широкими плечами:

— Разбирались в этом деле много, да все без толку, а тут революция… С царских адмиралов спросить нужно».

Коротко повествовалось в книге и о гибели «Марии»:

«Так вот. Никитский, — рассказывал Полевой, — служил там же, на линкоре, мичманом. Негодяй был, конечно, первой статьи, но это к делу не относится. Перед тем как тому взрыву произойти… минуты так за три, Никитский застрелил одного офицера. Я один это видел. Больше никто. Офицер этот только к нам прибыл, я и фамилии его не знаю… Я как раз находился возле его каюты. Зачем находился, про это долго рассказывать — у меня с Никитским свои счеты были. Стою, значит, возле каюты, слышу — спорят. Никитский того офицера Владимиром называет… Вдруг бац — выстрел!.. Я — в каюту. Офицер на полу лежит, а Никитский кортик этот самый из чемодана вытаскивает. Увидел меня — выстрелил… Мимо. Он — за кортик. Сцепились мы. Вдруг — трах! — взрыв, за ним другой, и пошло… Очнулся я на палубе. Кругом — дымище, грохот, все рушится, а в руках держу кортик. Ножны, значит, у Никитского остались. И сам он пропал».

История кортика сама по себе могла увлечь любое воображение. Но она волновала меня не сама по себе. Что же все-таки произошло на «Марии»? Об этом повесть молчала.

Не хотелось примириться с мыслью, что тайна корабля навсегда ушла вместе с ним под воду. Ведь люди раскапывали истории и подревнее. Многие годы, скажем, бельгийский профессиональный водолаз Роберт Стени собирал данные о кораблекрушениях и выискивал в архивах Европы сведения из самых противоречивых отчетов о Великой Армаде, мечтая найти ее корабли. Ему удалось установить, что в 1588 году трехмачтовая галера из Великой Армады «Гирона» разбилась о скалы и затонула в маленькой бухте возле Гианте Козуэй, называемой и сегодня Портом испанцев. И через четыре столетия Стени нашел останки галеры: бронзовые пушки, золотые цепи и слитки, украшения, утварь, реалы, эскудо, дукаты, медные пряжки. Даже крест рыцаря Мальтийского ордена, возможно принадлежавший капитану «Гироны» Фабрицио Спиноле, который был членом этого ордена. Да мало ли и других удивительных находок принесло наше время!

Линкор — не средневековая галера, рассуждал я тогда. И погиб он не четыре столетия назад, а немногим более полувека. Следы катастрофы должны были отыскаться. И я искал их, расспрашивая немногих оставшихся в живых очевидцев, роясь в архивах, изучая противоречивые свидетельства пожелтевших от времени газет. Но пока лишь прояснилась в подробностях картина самой катастрофы. Причины же ее упорно прятались в тени, словно кто-то заинтересованно оберегал их от людского внимания.

В жизни удивительно переплетаются встречи, находки, ассоциации и простое человеческое любопытство. Во всяком случае, мой первый интерес к таинственной судьбе «Императрицы Марии», неожиданно для меня самого, стал серьезным поиском. Но как искать? Куда направить внимание? Где лежат хотя бы крупицы документальной правды об «Императрице Марии»? Как воссоздать общую картину случившегося?..

И вот однажды я отправился к Анатолию Наумовичу Рыбакову, автору повести «Кортик». После того как хозяин квартиры показал мне старинные картины, редкие книги, целый шкаф только с различными изданиями «Кортика» — 182 издания на 37 языках, я начал его расспрашивать. И о судьбе его книги, и о судьбе «Марии».

— «Кортик», — рассказывал Рыбаков, — вначале рождался как бы из новелл о детстве, которое я провел на Арбате. В том самом доме, где находится сейчас кинотеатр «Знание». Когда-то здесь и находился описанный в книге кинотеатр «Арс»…

— А «Императрица Мария»? Вся история с кортиком? — подбрасывал я вопросы.

— В «Кортике» много прототипичного, реального. Ревск в действительности город Щорс на Украине, куда мы с матерью поехали в голодный 1921 год…

— А матрос Полевой?

— Это вполне реальный человек. Я познакомился с ним в городе Щорсе. Полевой действительно подарил мне кортик. Но со взрывом «Марии» он связан не был. Это — сюжетный ход. Как я уже говорил, сначала повесть распадалась на цепь самостоятельных новелл, объединенных едиными действующими лицами. «Сквозной» сюжет прослеживался довольно вяло. И вот тогда, работая в Ленинской библиотеке над книгами по истории оружия, армии и флота, я и натолкнулся на таинственную, не разгаданную историками тайну взрыва на «Императрице Марии». «Эврика! — сказал я себе. — Это то, что нужно». Все сразу стало на свои места. Сюжет «заработал».

Конечно, утверждать определенно, что взрыв на «Марии» — результат диверсии, я не мог: окончательных данных в пользу этой версии еще не было найдено. Но логика всех материалов, документов, сопоставлений, прямых и косвенных доказательств укрепляла меня в этом мнении. Короче — я был «за диверсию».

— А как сложился образ Полевого, революционного моряка с «Марии»? — Меня, как стрелку магнитного компаса, клонило к одному румбу — к истории, пусть не прямой, опосредствованной, но все же связанной с катастрофой линейного корабля.

— История Полевого тоже пришла из жизни. Познакомился я с ним в эшелоне, когда ехали с матерью на Украину. В город — родину легендарного Щорса. Мне тогда было восемь лет. Полевой добирался к фронту. Расставаясь, он подарил мне кортик.

Для меня в те годы, да и теперь, матросы были символом революции. Встреча с Полевым, который рассказал мне великое множество морских и героических историй, стала большим и существенным фактом моей жизни.

К «Императрице Марии» Полевой прямого отношения не имел. Но рассказывал о ней с множеством подробностей, известных ему от друзей и сослуживцев по Черноморскому флоту…

Собственно, ничего нового об «Императрице Марии» Рыбаков мне не сообщил. Но я не жалел о встрече: узнать историю издания одной из твоих любимых книг — это стоит много!

2. НЕСКОЛЬКО СЛОВ О ТАЙНАХ, «ПРОПИСАННЫХ» ТАМ, ГДЕ ИХ МЕНЬШЕ ВСЕГО ОЖИДАЕШЬ ВСТРЕТИТЬ

Удивителен Арбат в любое время суток. Но особенно прекрасен он ранними весенними рассветами. Когда окутаны дома синеватой дымкой, солнце высекает слепящие искры на окнах высоких мансард, свет и тень — как старые гравюры, с размытыми очертаниями кованых фонарей и решеток, а над дымчатым, мокрым асфальтом дрожит бледным разноцветьем радуга.

О многом могут рассказать эти тусклые дома и запутанная вязь переулков, впадающих в Арбат, как ручейки, пробившиеся к реке через хитрые лабиринты камнепада. Нужно только внимательно слушать и не спугнуть тишину.

Он знает удивительные истории, мой старый Арбат.

Он неисчерпаем, как море. Я думал, здесь все известно мне до мелочей. И с удивлением обнаружил, как наивно ошибался: почти каждый дом оказывался таинственной землей, ждущей своего историка и первооткрывателя.

Мемориальные доски на стенах — только указатели внешних координат событий. Немногих, избранных. Потому что по справедливости ими должен быть отмечен здесь почти каждый дом…

Вся эта история рассказана мне старым Арбатом. Обыкновенной московской улицей.

Нет в облике ее ничего особенного: плывут троллейбусы, спешат такси. В магазинах — обычная столичная суета. Только для выросших или долго проживших здесь старый Арбат — как непреходящая любовь и песня:

Пешеходы твои — люди невеликие.

Каблучками стучат, по делам спеша.

Эх, Арбат мой, Арбат! Ты — моя религия.

Ты и радость моя, и моя беда…

«Невеликие» — явное самоуничижение. В чем вы еще убедитесь. В «спешащих по делам» — приглядитесь — вы увидите людей легендарных. Истинная слава не криклива, и только в высокие праздники появляются на пиджаках и куртках награды.

Они — и твои награды, Арбат…

3. ВОЗВРАЩЕНИЕ В ЮНОСТЬ, ИЛИ ПЯТЬДЕСЯТ ЛЕТ СПУСТЯ…

Идем с Анатолием Рыбаковым по старому Арбату.

Встреча эта всегда и волнующа и печальна. Печальна потому, что с быстротой талого снега исчезают песенные переулки и дворики старого Арбата.

Как-то не верится, что это — «те же самые» дома. Каждый день мы идем с работы мимо обычного двухэтажного домика под номером — Арбат, 53. Но здесь жили Пушкин с женой с февраля по май 1831 года. В неделю несколько раз забегаешь по делам в райком партии. И в этом здании Пушкин был на балу у В. Я. Сольдан, а затем здесь поселился Денис Давыдов. Облупилась, постарела церковь Большого Вознесения у Никитских ворот. А в ней 18 февраля 1831 года венчался поэт.

Все сущее имеет свои истоки и корни.

Сегодня мы говорим — «Арбат», и у кого это понятие не ассоциируется с тем первоначальным, зафиксированным историками. С теми корневыми обстоятельствами, которым улица обязана своим рождением: «Арбат — улица (XV в.)». Арбат (арбад) — слово арабского происхождения, означающее пригород, предместье, какой и была эта местность в XV веке. Название, вероятно, занесено восточными купцами, жившими здесь во время своих приездов в Москву. По другой версии, название «Арбат» произошло от находившегося в этом месте колымажного двора, где изготовлялись телеги, повозки — по-татарски «арбы».

«Арбатская площадь (XIX в.), бывш. пл. Арбатских Ворот. Получила название от находившихся здесь Арбатских ворот Белого города (XVI—XVII вв.)». «Арбатский переулок (1952), бывш. Годеиновский пер. Получил название по улице Арбат, к которой он примыкает».

История была щедра к старому Арбату. Его дома, переулки, прилегающие площади и улицы — как листы старых и новых хроник.

Особняк на Суворовском бульваре. У подъезда — доски, бочки с известью. Жильцы прохожим — с гордостью: «Идет реставрация квартиры, где жил последние годы Гоголь. Здесь он и сжег второй том «Мертвых душ».

Во всех путеводителях значится, что «Малая Молчановка — улица юности Лермонтова».

Встречаю знакомого журналиста. Рассказывает:

— Только что был в доме Герцена на Сивцевом Вражке. Опустел дом. Только на антресолях, где Герцен писал письма об изучении природы, еще живут. Комната полна книг. Я увидел там карту Луны и лунный глобус. Последний жилец на антресолях, очевидно, занимается проблемами нашего спутника…

Почти каждый день, направляясь в Дом книги, я прохожу маленькую белую церквушку. У входа — объявление: выставка «Природа и фантазия». Бывший знаменитый храм Симеона Столпника. Здесь молился Гоголь…

Дома, дома, дома… Притаившиеся в узких переулках. Как бы поделенные современными громадами. Они тихо хранят шаги многих и многих писателей. Их голос. Они видели их улыбку и их горе. Они стали историей. Песенной и легендарной.

Я понимаю тебя, старый Арбат!

Тебе трудно, очень трудно… По ночам ты прислушиваешься к гулкой тишине своих переулков, а когда засыпаешь — проходит в снах твоих невозвратимо-далекое, волнением сжимающее сердце.

Вот в том витиевато задуманном старом особнячке зажегся огонь. Может быть, удастся разглядеть за смутным стеклом склонившегося над рукописью Пушкина. А что это за тень мелькнула в туманной синеве переулка? Может быть, это Гоголь возвращается от всенощной. Или — Денис Давыдов, преобразившийся, совсем иной, чем его еще полчаса назад видели на балу у Вильегорских, задумчивый и непривычно тихий, что-то шепчет. Возможно, уже приходят к нему из таинственного далека щемящие душу строки.

Просыпается Арбат хмурым, настороженным. Под лязг бульдозеров, рушащих уже невозвратимую, съеденную веками старину. В клубах пыли исчезают поленовские дворики, особняки, в двери которых входили Пушкин и Брюллов, Лермонтов и Гоголь, да и сама веками любившая арбатские переулки тишина.

Стальное лезвие нового Арбата рассекло эту тишину молниями летящих на полной скорости машин, слепящими огнями реклам, гомоном толп, штурмующих вечерние рестораны, бары, магазины.

Небоскребы нависли над старыми переулками, подавив их надменной своей тяжестью, ослепительным блеском царственных витрин. Здесь — парад неона и сотен других благородных светоносителей, светящихся рубинами, вспыхивающих топазами, рассыпающихся мириадами жемчужных осколков торжествующего света.

XVIII и XIX века удивленно и растерянно жмутся к земле, отступают в тень, в немногие, оставшиеся нетронутыми, переулки, которые, судя по всему, тоже отживают свое время. Двадцатый наступает уверенно и деловито, прорубая просеки широких проспектов в чаще особняков и запутанной вязи сонных переулков. Рука архитекторов неожиданно вдруг останавливается, пожалев какую-либо церквушку или меморию. Такое случается нечасто, но ежели случается, — эти словно сошедшие со старинных гравюр и литографий тени былой, державной славы русской неожиданно получают новую жизнь на фоне просторных железобетонных плоскостей. Они — как теплый огонь, струящийся из глубины столетий, согревающий современную геометрию, в которой победили свет, стремительность и целесообразность — начала, продиктованные временем. Но где-то утратилось живое ощущение теплоты, непосредственности, единичности и неповторимости…

— А почему ты заинтересовался взрывом «Императрицы Марии»? — спрашивает вдруг Рыбаков.

— Это тоже сама по себе удивительная история. И я а ней когда-нибудь обязательно расскажу…

4. В КОРОЛЕВСКИХ ЗАМКАХ ВОДЯТСЯ НЕ ТОЛЬКО ПРИВИДЕНИЯ

Для меня эта история началась, естественно, много позже — в 1947 году, когда судьба забросила меня в Кенигсберг. Город стоял в развалинах. Вернее, города не было: холмы битого, оплавленного кирпича, рыжие прутья арматуры вместо домов и улиц. И над всем этим пеплом и прахом мрачно высились изрешеченные снарядами, в рваных пробоинах и зияющих каменных ранах готовые вот-вот рухнуть башни старинного Королевского Замка.

Они видели и великих магистров Тевтонского ордена, и Альбрехта Бранденбургского, и Фридриха Великого, и не менее «великого», по его собственному мнению, гаулейтера Коха. Ставшие символом неукротимой военщины и «прусского духа», увидели они и победивших этот «дух» советских солдат.

Горьким дымком и затхлостью тянуло от каменных холмов и остовов, и только кое-где в этой пустыне попадались чудом сохранившиеся части квартир, переходов и некогда пышных залов.

Что привлекло тогда мое внимание в развалинах около Королевского Замка? Вероятнее всего — книги. Да, книги. Полузасыпанные известью. Промокшие. В искореженных сыростью переплетах. Они образовали холмик у полуобвалившегося стеллажа, и когда, стряхнув грязь, я раскрыл одну из них, то с удивлением увидел, что это не что иное, как «Очерк русской морской истории» Веселаго, изданный в Санкт-Петербурге в 1875 году.

Не помню точно, что еще там было. Запомнилось только несколько томиков «Истории русской армии и флота», вышедших в издательстве «Образование» к юбилею войны 1812 года.

Как раз в одном из таких томиков и лежали эти фотографии. Вначале показалось, что они — дубли одного и того же кадра. Но, внимательно присмотревшись, я увидел — разнятся! На снимках — большой военный корабль, над которым встал огромный султан дыма. Вот размеры этого султана и были на разных снимках отличными друг от друга. На одном — корабль еле дымился. На другом — вихрь дыма взлетел почти к самому небу. На третьем, очень смутном, корабль едва проглядывался сквозь черную, окутавшую его пелену.

Не фотографии тогда поразили меня (что на них изображено, я не знал) — книги. Откуда здесь, в Кенигсберге, неплохо подобранная библиотечка русских книг? Как они попали сюда? Кто их хозяин?..

Ответы на эти вопросы найти в мертвом, безлюдном городе, где и старожил не узнал бы ни одной из улиц, было явно невозможно. Фотографии я взял на память и вскоре забыл бы о них, если бы не один разговор, произошедший через три месяца совсем в другом городе и имевший для меня совсем неожиданные последствия.

Родители мои жили тогда в Мурманске. Соседом их по лестничной клетке был известный в Заполярье инженер-корабел Ареф Сергеевич Романов, человек, бесконечно влюбленный в «свой Севастополь», ибо, по его словам, «только такие города способны вырастить из мальчишек сто́ящих парней».

Романов строил на Севере мосты, ремонтировал корабли, был, по-моему, счастлив и каждый отпуск отправлялся в свой Севастополь, откуда однажды и привез похожую на гречанку очаровательную женщину — Марию Ивановну, человека столь же доброго, сколь и беспомощного в элементарных житейских вопросах.

Дом их подчас походил на бивак, но дышалось в нем легко и радостно. Атмосфера эта была не только следствием характера хозяев: постоянными гостями Романова были боцманы, капитаны, полярники, морской люд всех званий и сословий. Знаменитый водолаз-эпроновец Золотовский как-то надписал на титуле книги «Подводные мастера», до сих пор популярной и переиздающейся:

«Дорогому Арефу на память о «Марии», давней мечте и нашей подводной молодости».

Прилетев из Кенигсберга к своим, я часто бывал у Романова. Не только ради интереснейших людей, приносивших с собой в его квартиру ветры всех широт. Ареф Сергеевич имел небольшую библиотеку. Но, во всяком случае для Дальнего Севера, исключительную: старые «Морские сборники», издания «Эпрон», книги о море. Перелистывая как-то их, я и наткнулся на надпись Золотовского.

— Это о какой же «Марии» идет здесь речь? — спросил я Романова.

— О линкоре «Императрица Мария». Не слышал?..

— Очень немногое…

— Это темная история… Если хочешь, я дам тебе кое-что почитать. — Он порылся на книжных полках и протянул мне томик сборника «Эпрон» со статьей академика Крылова. — Посмотри, а потом я тебе кое-что расскажу. Как-никак я поднимал «Марию». Вернее — снова ее топил…

Тогда я впервые узнал об этой действительно таинственной и загадочной истории. Возвращая Романову сборник, вспомнил надпись Золотовского:

— А о какой мечте он говорит?

— Я мечтал разгадать тайну «Марии» и потратил на это многие годы. Но… пока все так же в этой истории темно, как было и в самом начале…

По какой-то ассоциации я рассказал ему о Калининграде и снимках, найденных у Королевского Замка.

— Они с тобой?

— Сейчас принесу.

Взглянув на снимки, Романов воскликнул:

— Но это же «Мария»! — И, еще раз посмотрев карточки, тихо добавил: — Это она… Одного только я не могу понять… Кто и как умудрился все это снять? Ничего не понимаю… Насколько я знаю, взрыв произошел рано утром. Мгновенно… Значит, тот, кто снимал, знал, когда произойдет взрыв…

5. ФОРМУЛА, ГДЕ ВСЕ СОСТАВНЫЕ — НЕИЗВЕСТНОСТЬ

Более двадцати лет шел поиск. В Севастополе и Мурманске, Калининграде и Одессе, Ленинграде и Москве. В государственных и частных архивах. В книгохранилищах, старых и новейших изданиях, в следственных делах и докладных записках. Более двадцати лет прошло, прежде чем туман начал рассеиваться, и, хотя на карте случившегося в далеком 1916 году на Севастопольском рейде еще и оставались белые пятна, трагедия и ее истоки стали проясняться в документальных и достоверных подробностях. Картины давно минувшего оживали, наполнялись голосами, красками, движением.

Признаюсь, велико было искушение написать на таком удивительно-неповторимом материале приключенческий роман. И тогда, убежден, многое, о чем рассказывается здесь, показалось бы читателю фантазией автора, его склонностью к запутанным, остросюжетным построениям.

Между тем в основе все так и было. И герои, и характеры, и драматизм событий в реальности оказались ярче выдумки. Но не только поэтому я отказался от нее: рассказ о трагедии и подвиге не мог быть забытым. Это наш долг — рассказать о людях возвращенных из небытия, и воскресить историческую правду во всех ее обстоятельствах и подробностях. Долг перед теми, кого уже нет. И кто никогда не сможет сам рассказать о себе…

Есть тайны, упорно не желающие раскрываться. Вроде бы и события, составляющие их, общеизвестны. Но скрытый механизм, подготовка и само свершение событий по тем или иным причинам долго и тщательно оберегаются от посторонних глаз. Свидетели и участники произошедшего уходят из жизни. Ниточка догадки обрывается, когда цель поиска, казалось бы, уже совсем близка, и ты вновь и вновь блуждаешь неверными, путаными тропками. Уже вроде бы нащупываются долгожданные кончики правды в клубке обстоятельств. Но клубок не только не разматывается, несмотря на все твои старания и помощь многих людей, но еще более запутывается.

Так было и с тайной гибели самого мощного линейного корабля российского императорского флота — «Императрица Мария», — взорвавшегося по неведомым причинам и затонувшего на рейде Севастополя ранним утром 7 октября 1916 года.

С тех пор и до сего дня было выдвинуто немало взаимоисключающих друг друга версий и гипотез относительно этой трагедии. Но туман не рассеивался. И даже в самом последнем издании научного труда «Черноморский флот», выпущенном недавно, констатировалось: «Причина катастрофы осталась неизвестной…»

Мир, как известно, делится на скептиков и оптимистов. Вероятно, я, как и многочисленные мои друзья — моряки, ученые, писатели, помогавшие мне в поиске, принадлежал к числу последних. Потому что через четверть века тайна наконец сдалась.

Я счастлив, что мне удалось пройти путь до конца.

В этой книге такую же роль, как и авторское повествование, играют документы. Извлеченные из архивных хранилищ, они не только помогают нам ощутить атмосферу времени, в котором происходили события. Прежде всего они — свидетельство в пользу истины. А потому их нельзя не обнародовать. Многие из них публикуются здесь впервые.

Поиск этот неожиданно приоткрыл для меня и другую тайну. Тайну рождения многих подвигов, книг, картин, тайну разного рода исторических событий и судеб. Старый Арбат предстал передо мной в срезе удивительном и неожиданном: словно долгие годы знал друга и неожиданно обнаружил, что не имел ни малейшего понятия, какая легендарная жизнь за его плечами.

В таком поиске, какой я вел, нельзя было пренебрегать никакими данными. Даже кажущимися на первый взгляд несущественными. И нужно было пройти этот путь до конца: каждый из писателей, касавшихся гибели «Марии», изучал огромный материал, и кто знает, к какому источнику, может быть неизвестному мне, он прикасался.

Именно поэтому, хотя повесть С. Сергеева-Ценского «Утренний взрыв» и не дала ответа ни на один мой вопрос, она была мною заново перечитана. В гибели «Марии» писатель увидел символ разложения, краха самого государственного корабля самодержавной российской государственности. Один из главных героев повести размышляет:

«Корабль государственности российской перевернулся килем кверху — вот что мы видели с тобой в Севастополе!.. Взрыв, а не демонстрация, вот что должно быть и что будет!.. Не вымаливать идти, даже и не кричать: «Долой!», как это принято, а взорвать — вот что и просто и ясно!.. Корабль государственности российской, а? И ведь какой корабль! Вполне соответствующий мощи огромной державы!..»

Вероятно, Сергеев-Ценский изучил весь доступный ему материал, но ввиду его противоречивости остановиться на какой-либо определенной версии взрыва не мог. Несомненно, он был знаком и с выводами академика А. Н. Крылова, о которых мы еще расскажем. Однако картина взрыва, как и психологическое состояние людей в эти мгновения, восстановлены писателем достоверно и убедительно:

«— Взрывы должны были произойти от детонации, — сказал кто-то из офицеров, но Кузнецов ответил на это:

— Я сам ждал детонации после первого же взрыва — я говорю о том, когда свет потух, — но-о… прошло ведь порядочно, как вы знаете, времени, пока новый взрыв раздался. Так вот — детонация ли это?.. Пусть определяют эксперты, а мне это было неясно… Можно ведь было думать и о нападении подлодки… Так ведь и вы думали, Николай Семенович, — обратился он к старшему офицеру. — Теперь эта версия отпала: и сеть при входе на рейд совершенно цела, и водолазы осмотрели весь корпус «Марии» снаружи, — об этом я получил сообщение… Все взрывы произошли внутри корабля, в трюмной части, и от неизвестных пока причин, — вот и все, что и я знаю и вы знаете…»

Версий причин катастрофы было много. Реакционное офицерство конечно же сразу стало искать «большевистскую крамолу», не прочь было свалить всю вину за произошедшее на матросов. Голоса здравомыслящих тонули в хоре ослепленных злобой людей, еще не забывших баррикады 1905 года. Прислушаемся к размышлениям одного из героев повести — лейтенанта Замыцкого. Он искренне верит в то, что говорит:

«— Двух мнений тут быть не может, — начал он непререкаемым тоном, — гальванеры или электрики, но свои мерзавцы!.. Не представляли вполне ясно, что произойдет?.. Желали только временно вывести линкор из строя? По-зво-лю себе высказать соображение: они были только орудием кое-кого других, — вот я как думаю!.. Я думаю, что в этом замешан… Э-э… посторонний элемент! Что?.. Неправдопо-добно, может быть, кто-нибудь думает? Более чем правдоподобно!.. В таком городе, как Севас-то-поль, чтобы не было ре-во-лю-ционеров, — да кто же в состоянии этому поверить?.. И разве они не могли дать инструкции кое-кому из наших негодяев, как надо действовать? Вполне могли, раз закваска девятьсот пятого года у нас во флоте забродила!..

И, видимо, очень довольный собою, Замыцкий обвел всех кругом глазами и медленно уселся. Но Кузнецов, внимательно его слушавший, спросил вдруг, с виду спокойно:

— А вы не желаете, значит, даже и отдаленно предположить, что взрывы могли произойти сами по себе, без чьего-либо злого умысла?

— Как это «сами по себе»? — тоном изумленного возразил Замыцкий.

— Как?.. Вследствие химического разложения пороха, например, — пояснил Кузнецов. — Вам известно, сколько хранилось у нас бездымного пороха? Около двух с половиной тысяч пудов!.. А о случаях самовозгорания каменного угля вы знаете? Что лежит тут в основе? Химические, конечно, процессы… То же самое и с порохом при недостаточно, как бы вам сказать, осмотрительном его хранении… А порох в зарядах для мин? А заряды для орудий? Ведь мы получаем их в готовом виде. Мы их принимаем и не имеем права их не принять… А вдруг именно вот с ними, с этими готовыми зарядами, мы и приняли при-чи-ну будущей гибели нашего корабля!.. Но при чем же тут, хотел бы я знать, матросы?

Калугин слушал его удивленно.

Выходило, на первый взгляд, не только странно, а даже и непонятно, что Кузнецов, бывший командир корабля, готов был самого себя обвинить в том, что плохо заботился о хранении пороха и боевых припасов вообще, только бы никто не вздумал обвинить его матросов в закваске потемкинцев 1905 года, в революционной настроенности их, достигшей большого напряжения. Будто он чувствовал или даже знал вполне точно, что вина его в будущем суде над ним будет признана тягчайшей, если вверенные его попечению матросы умышленно учинили гибель корабля. Он и теперь уже, когда его никто и не думал судить, защищался от этого обвинения ссылками на самовозгорание каменного угля и самовоспламенение пороха, а к моменту суда будет во всеоружии по этой части, и пусть-ка попробуют с ним тогда потягаться эксперты!»

Страх перед новым революционным взрывом масс лишал таких людей рассудка. Их догадки насчет «закваски потемкинцев 1905 года», хотя они, конечно, не имели ни малейшего отношения к взрыву корабля, были небеспочвенны.

«…На заводе Русского акционерного общества из 1353 человек общего состава явилось 1278 человек, которые приступили к работам, и, проработав приблизительно час времени, 781 человек мастеровых судостроительного цеха оставили работу и ушли с завода, а в 9 часов прекратили работы и разошлись по домам и остальные рабочие…»

Из донесения николаевского полицмейстера градоначальнику 9 января 1913 года

«…Оживление борьбы рабочих явилось результатом умелого руководства движением со стороны подпольной организации большевиков, члены которой — Щеглов, Чаленко, Заборский, Мельников и другие — вели активную пропаганду ленинских идей на «Руссуде». Хорошими боевыми помощниками их были молодые рабочие Роман Гаврилов, Василий Солтанов, Леонид Гладков и другие…

В декабре 1913 года в Николаев приехал член ЦК партии большевиков, депутат и руководитель большевистской фракции IV Государственной думы Г. И. Петровский, который оказал партийному руководству Николаева большую помощь в налаживании работы, в решении общепартийных вопросов.

Большевики «Руссуда» Заборский, Мельников проводили работу среди матросов строившихся линкоров, благодаря чему на «Императрице Марии» и «Екатерине II» были созданы социал-демократические организации, развернувшие впоследствии нелегальную работу и на других кораблях царского флота.

Большую помощь николаевскому партийному подполью оказывали и рабочие так называемых контрагентных предприятий, приезжающие из Петербурга и других городов России и работавшие на судостроительных заводах по установке различной аппаратуры. На строительстве «Императрицы Марии», например, их было 120 человек. Как доносил полицмейстер, «они… имели разлагающее влияние на других рабочих».

Из «Истории завода имени 61 коммунара»

В 1939 году в Военно-морском издательстве вышла брошюра Г. Есютина и Ш. Юферса «Гибель «Марии», ставшая ныне библиографической редкостью. Причин взрыва авторы не знали, но в этой книге есть любопытнейшие свидетельства о революционном движении на корабле. Г. Есютин — в прошлом рядовой матрос с «Марии», еще во время ее постройки работавший по установке электрических моторных приборов.

Когда команда, возмущенная издевательствами офицеров после взрыва, заволновалась, рассказывает он, «был отдан приказ — переписать зачинщиков и представить список… Дело запахло расправой. Кому-то из наших ребят удалось овладеть списком и уничтожить его».

А потом, «во время чаепития один лекарский помощник, который все время аварии провел с нами и, рискуя жизнью, спасал других», произнес речь:

«Товарищи матросы! Мы переживаем ужасы и страдания в тисках наших классовых угнетателей! Наши рабочие и крестьяне брошены в бойню, в бессмысленную войну против рабочих и крестьян других стран! Мы издыхаем на всех фронтах! Мы голодаем, а буржуазия лопается от жиру! На нашей крови, на наших страданиях буржуазия наживает себе новые капиталы! Мы должны объявить войну не рабочим и крестьянам других стран, а буржуазии всех стран, и в первую очередь — буржуазии нашей страны! Мы должны продолжать дело броненосца «Потемкин»… Мы должны помнить слова лейтенанта Шмидта! Мы должны каждую минуту быть готовыми к революции!»

Нетрудно догадаться, что такую речь мог произнести только большевик, Оратора немедленно арестовали:

«Из комнаты дежурного офицера этот изумительный человек пропал неизвестно куда…»

Жандармские донесения с обязательным грифом «Совершенно секретно» панически кричали:

«Ведется усиленная и успешная революционная агитация»; «Означенные агентурные сведения находят полное подтверждение…»

То, что помечалось грифом «Совершенно секретно», было секретом полишинеля, известным всей России.

Но поверить в фантастическую версию о том, что взрыв — дело рук самих матросов «Марии», могли лишь люди, ослепленные классовой ненавистью.

«— Понимаете ли, Алексей Фомич, в чем непременно желают обвинить бывших здоровенными, как лоси, людей? Ни больше ни меньше, как в том, что все они вдруг решили покончить самоубийством! Да разве это им свойственно? — размышляет герой повести Сергеева-Ценского художник Калугин. — Ведь это же все были могучие люди, силачи, а не какие-нибудь хлюпики, истерики, кокаинисты! Что же было у нас на «Марии»: команда в тысячу двести человек здоровенных матросов или клуб самоубийц?..»

Словом (и это было естественно для тех грозовых, предреволюционных времен!), все страсти так или иначе бушевали в кругу социальных раздумий. Оторвать произошедшее на «Марии» от глубинных процессов, протекавших в русском обществе, было невозможно.

Среди множества писем, полученных автором этих строк от оставшихся в живых и ныне здравствующих членов команды «Марии», было одно от вдовы человека, строившего линкор, — В. В. Афанасьевой. Оно любопытно прежде всего своеобразным анализом повести С. Сергеева-Ценского:

«…«Утренний взрыв» Ценского мы с мужем читали… Книга нас, конечно, очень заинтересовала. Муж находил, что Ценский описал момент взрыва достаточно подробно и точно, и высказывал предположение, что писателю удалось выяснить подробности пожара и гибели «Марии» в беседах с кем-то (м. б., с несколькими) из лиц, спасшихся в то страшное утро. Он был сторонником версии, что взрыв — «дело вражеских рук», не допускал и мысли, что подобное страшное преступление, жертвами которого стали сотни матросов, могли совершить свои, русские матросы. В этом вопросе его мысли сходились с мыслями Ценского. Что касается предположения, что из-за отсутствия должной бдительности злоумышленники могли проникнуть на корабль и подготовить взрыв, то Леонид Митрофанович считал это вполне возможным. Сведения о допросах и репрессиях доходили до широких слоев, конечно, глухо, так что сказать что-либо о достоверности сведений, имеющихся в романе Ценского, муж не мог. Читая описание пожара и гибели «Марии», он вспоминал пожар и гибель крейсера «Очаков», гибель сотен людей, чему он был свидетелем в юности…

В 1915 году командиром «Марии» был Порембский, по мнению Леонида Митрофановича, опытный, волевой моряк, ничуть не похожий на того командира, которого выводит Ценский под именем Кузнецова. Возможно, что после ухода с поста командующего Эбергарда и назначения Колчака был сменен и Порембский; вообще же все называемые Ценским фамилии лиц командного состава были мужу совершенно неизвестны, по описанию их он никого узнать не мог и предполагал, что эти фамилии, по тем или иным причинам, вымышленные. О книге Ценского мы много говорили не только в связи с взрывом на «Марии».

Мой муж — коренной севастополец. Город этот нам несказанно дорог. Москвичка по рождению, я считаю своей второй родиной Севастополь, где родилась и жила до замужества моя мать, где служил на броненосце «Чесма» в качестве инженера-механика мой отец, вышедший после женитьбы (в 1887 г.) в отставку и вернувшийся навсегда в Москву. Мой дед, отец моей матери, — участник обороны Севастополя в войну 1854—1855 гг. После окончания войны ему было поручено поднять затопленные в Севастопольской бухте по приказу адмирала Нахимова корабли Черноморского флота; он участвовал в строительстве Братского кладбища…»

Для нас письмо В. В. Афанасьевой интересно как свидетельство очевидцев, стремившихся разобраться в истоках трагедии, а потому сознание их фиксировало каждое фактическое отступление от реального хода событий.

В сущности, и современники да и новые поколения людей имели формулу, где все составные — неизвестность.

Глава вторая

ТРИ ВЕРСИИ НА ВЫБОР

1. ТРАГЕДИЯ В СЕВЕРНОЙ БУХТЕ. О ЧЕМ РАССКАЗАЛИ ВАХТЕННЫЕ ЖУРНАЛЫ

Но пора более обстоятельно поведать о самих событиях, с которыми связано все в нашем повествовании…

7 октября 1916 года город и крепость Севастополь были разбужены мощными взрывами, разнесшимися над притихшей гладью Северной бухты.

Люди бежали к гавани, и их глазам открылась жуткая, сковывающая сердце холодом картина. Над новейшим линейным кораблем Черноморского флота — «Императрицей Марией» — поднимались султаны черного дыма, разрезаемые молниями чередующихся почти в запрограммированной последовательности взрывов.

В те страшные минуты было не до хронометража событий, но позднее, по записям в вахтенном журнале стоящего неподалеку от «Марии» линкора «Евстафий», можно было проследить последовательность происходящего:

«6 ч. 20 м. — На линкоре «Императрица Мария» большой взрыв под носовой башней.

6 ч. 25 м. — Последовал второй взрыв, малый.

6 ч. 27 м. — Последовали два малых взрыва.

6 ч. 30 м. — Линкор «Императрица Екатерина» на буксире портовых катеров отошел от «Марии».

6 ч. 32 м. — Три последовательных взрыва.

6 ч. 35 м. — Последовал один взрыв. Спустили гребные суда и послали к «Марии».

6 ч. 37 м. — Два последовательных взрыва.

6 ч. 40 м. — Один взрыв.

6 ч. 45 м. — Два малых взрыва.

6 ч. 47 м. — Три последовательных взрыва.

6 ч. 49 м. — Один взрыв.

6 ч. 51 м. — Один взрыв.

6 ч. 54 м. — Один взрыв.

7 ч. 00 м. — Один взрыв. Портовые катера начали тушить пожар.

7 ч. 01 м. — Один взрыв. «Императрица Мария» начала погружаться носом.

7 ч. 08 м. — Один взрыв. Форштевень ушел в воду.

7 ч. 12 м. — Нос «Марии» сел на дно.

7 ч. 16 м. — «Мария» начала крениться и легла на правый борт».

Записи в вахтенном журнале «Евстафия» почти не разнились с совершенно аналогичными пометками в вахтенном журнале линкора «Императрица Екатерина Великая».

Комиссия, учрежденная для расследования причин катастрофы (одним из членов ее был академик А. Н. Крылов), остановилась на трех версиях: 1) самовозгорание пороха, 2) небрежность в обращении с огнем или порохом, 3) злой умысел.

Но это — общая схема событий. Комиссию же интересовали подробности.

Они были ужасными.

Через четверть часа после утренней побудки матросы, находившиеся рядом с первой носовой башней, обратили внимание на странное шипение, доносившееся из-под палубы.

— Что это? — спросил кто-то.

Ответить ему не успели: из люков и вентиляторов башни, из ее амбразур стремительно вырвались багровые языки пламени и черно-сизые клубы дыма.

Оцепенение людей длилось секунды.

— Пожарная тревога! — закричал фельдфебель, стремительно отдавая команды. — Доложить вахтенному начальнику! Пожарные шланги сюда!

На корабле прозвучали сигналы пожарной тревоги. Все пришло в движение. По палубе стремительно раскатывали шланги, и вот уже первые упругие струи воды ударили в подбашенное отделение. И тут произошло непоправимое.

Мощный взрыв в районе носовых крюйт-камер, хранивших двенадцатидюймовые заряды, разметал людей. Упругий столб пламени и дыма взметнулся на высоту до трехсот метров. Как фанерную, вырвало стальную палубу за первой башней. Передняя труба, носовая рубка и мачта словно испарились, снесенные гигантским смерчем. Повсюду слышались крики и стоны искалеченных людей, валялись обожженные, смятые, раздавленные тела людей. За бортом «Марии» барахтались в воде выброшенные ударной волной оглушенные и раненые матросы. К «Марии» спешили портовые баркасы.

В грохоте рушащихся надстроек метались офицеры и механики. Полуослепшие от бьющего в глаза огня, полузадохшиеся от едкого порохового дыма, они, пытаясь спасти то, что возможно, отдавали команды:

— Затопить погреба второй, третьей и четвертой башен!

— Принять шланги с баркасов!

Доклады были малоутешительными:

— Освещение потухло! Электропроводка сорвана!..

— Вспомогательные механизмы не действуют! Паровая магистраль перебита!

— Пожарные насосы не действуют!

Горящие с гудящим пламенем длинные ленты артиллерийского пороха бенгальскими огнями рассыпались по палубе, вызывая то здесь, то там новые очаги пожара. Люди стремительно бросались к месту опасности. В дело шло все — одеяла, бушлаты, вода. А тут еще ветер гнал пламя прямо на еще не тронутые взрывом надстройки и башни.

— Завести буксир на портовой пароход! — скомандовал старший помощник. — Повернуть корабль лагами к ветру!

К семи часам утра людям показалось, что главная опасность миновала: пожар начал стихать. «Мария» накренилась, не имела дифферента на нос. Появилась какая-то надежда спасти корабль.

В семь часов две минуты новый, еще более страшный, чем первый, взрыв сотряс «Марию». Линкор круто повалился на правый борт, и нос его стал уходить под воду. Вот уже скрылись носовые пушечные порты. Дрогнула задняя мачта, описывая в небе полукруг, и, перевернувшись вверх килем, «Мария» легла на дно.

Над бухтой пронесся крик ужаса. Корабли и баркасы поднимали из воды тех, кого еще можно было спасти.

К вечеру стали известны ужасающие размеры катастрофы: погиб один из сильнейших кораблей. 225 матросов, двух кондукторов, мичмана, инженера-механика потерял русский флот в этот страшный день. 85 тяжело раненных и обожженных моряков надолго, а многие и навсегда, покинули строй. Остальных членов команды «Императрицы Марии» удалось спасти.

Академика А. Н. Крылова долго преследовали видения услышанного. Воображение подсказывало страшные картины случившегося:

«…В палубах, наверное, была масса убитых и обожженных… в полном мраке в них творился неописуемый ужас… Вы скажете, что это мои фантазии, — да, но основанные на сотнях (более 400) показаний экипажа «Марии»…»

Для меня были дороги каждый штрих, каждая деталь. Потому я старался ничего не упустить в розыске свидетельств тех зловещих событий. Пожалуй, наиболее обстоятельно описал взрыв Г. Есютин, уже упоминавшийся мною рядовой матрос «Императрицы Марии»:

«Я в это время служил в должности гальванерного старшины 2-й башни двенадцатидюймовых орудий и спал в башне. В рабочем отделении вместе со мной помещались еще три товарища. Они только вчера приехали из отпуска. Наверху, в боевом отделении, находились шесть комендоров башни. Под нами в зарядном отделении помещались штатные гальванеры и до 35 человек башенной прислуги.

Как гальванерный старшина, я тоже обязан был будить и гнать подчиненных на молитву, во время которой происходила поверка по башням. Эта глупейшая молитва была обязательна для всех, и кто не выходил на нее, того ставили после обеда под винтовку на два или на четыре часа…

Взял я мыло, перекинул через плечо полотенце и пошел в носовую часть корабля умываться. Вдруг весь корабль задрожал, точно его покоробило. Я несколько опешил: что это значит? Но в следующий момент раздался такой оглушительный взрыв, что я невольно застыл на месте и не мог дальше двигаться. Свет по всему кораблю погас. Дышать стало нечем. Я сообразил, что по кораблю распространяется газ. В нижней части корабля, где помещалась прислуга, поднялся невообразимый крик: «Спасите! Дайте же свет! Погибаем!»

В темноте я не мог прийти в себя и понять, что же в конце концов произошло. В отчаянии бросился по отсекам наверх. На пороге боевого отделения башни я увидел страшную картину. Краска на стенах башни пылала вовсю. Горели койки и матрацы, горели товарищи, не успевшие выбраться из башни. С криком и воем они метались по боевому отделению, бросались из одной стороны в другую, охваченные огнем. Дверь, выходившая из башни на палубу, — сплошное пламя. И весь этот вихрь огня несся в башню как раз с палубы, куда всем и надо было вырваться.

Не помню, как долго находился я в боевом отделении. От газов и жары у меня сильно слезились глаза, так что все боевое отделение башни, охваченное огнем, я видел как бы сквозь слюду. На мне то в одном месте, то в другом начал загораться тельник. Что делать? Ни командиров не видно, ни команды никакой не слышно. Оставалось только одно спасение: броситься в пылающую дверь башни, единственную дверь, которая являлась выходом на палубу. Но сил нет бросаться из огня в еще больший огонь. И на месте стоять тоже невозможно. Тельник горит, волосы на голове горят, брови и ресницы уже сгорели.

Положение отчаянное. И вдруг, помню, один из команды, Моруненко, первым бросился в пылающую дверь — на палубу. И все матросы, и я с ними, один за другим, по очереди начали бросаться в эту ужасную дверь. Я не помню, как я пролетел сквозь яростно бушевавший огонь. Я даже и сейчас не понимаю, как я остался в живых.

Когда я вылетел на палубу, то увидел лежавших в беспорядке обгоревших матросов. У иных не было ни рук, ни ног, но многие были еще живы. Палубу заволокло дымом. Душно, и дышать нечем. Вдруг раздался еще взрыв. По кораблю понеслись новые языки огня. На третьей башне загорелись парусиновые чехлы орудий. Слышу пронзительный крик: «Спасайся кто может!» А куда и как спасаться, когда все горит? Из корабельных люков рвется огонь и дым. Я бегу к борту и вижу, что вода за бортом — черная и тоже горит. Нефть. Из горящей воды слышу крики матросов: «Спасите! Спасите!»

Прыгать в воду я не решился. Плавал я тяжело, до берега далеко — все равно погибнешь. Я побежал на корму корабля. По всей палубе валялись раненые, обожженные матросы…

На корме я увидел группу матросов. Охваченные огнем и дымом, они метались как сумасшедшие. Тут же оказался и сам командир корабля в одном нижнем белье. «Спасайтесь! Спасайтесь!» — кричал он матросам.

Но спасение в этом случае было только одно: броситься в воду и плыть до берега. Но ведь вода-то горит, до берега полтора километра — какое тут спасение! Прямая гибель!

Кормовая часть корабля была затянута тентом. Он загорался от падающих на него осколков снарядов, летевших при каждом новом взрыве из погребов, с носовой части корабля. Кто-то крикнул, что надо сорвать поскорее тент с кормовой части. Несколько матросов бросились срывать брезент. Я присоединился к ним… За край ухватилось человек пять-шесть. Мы напрягли все силы. Вдруг кто-то, не предупредив нас, обрезал впереди тент, и мы с размаху вместе с тентом, полетели в воду… Что делать? Решаю плыть к берегу. Надо уходить от корабля как можно скорее, пока он сам не погрузился в море и водоворотом не потянул меня за собой. Это уж будет верная гибель. Собрав все силы, я поплыл…

В этот момент я увидел, что мне навстречу идет небольшая двухвесельная шлюпка. Когда она подошла ко мне, я стал хвататься за ее борта, но взобраться в нее не мог. В шлюпке сидели три матроса, и с их помощью я кое-как выбрался из воды…

В это время к нам подошел баркас с линейного корабля «Екатерина Великая». Баркас очень большой и мог бы принять на борт до 100 человек. Нам удалось подойти к борту баркаса и пересесть на него. Начали спасать утопающих.

Мы выловили человек 60, приняли с других лодок человек 20 и пошли к линейному кораблю «Екатерина Великая». Этот корабль стоял неподалеку от нашего пылающего корабля. Мы подошли к борту «Екатерины». Многие из обожженных и раненых матросов не могли идти. Их поддерживали менее изуродованные матросы. Нас приняли на корабль и направили прямо в лазарет для перевязки…

В разгар аварии, — продолжает рассказ Г. Есютин, — командир корабля капитан 1-го ранга Кузнецов отдал распоряжение: «Кингстоны открыть! Команде спасаться! Корабль затопить!» Распоряжение было исполнено в точности. Два трюмных машиниста и один офицер спустились в правую часть корабля и открыли кингстоны, правый борт начал быстро опускаться в воду, Исполнители распоряжения назад не вернулись, ибо выхода не было. В корабле было темно, как в мешке. Из глубины доносились крики: «Дайте свет! Спасите! Братцы!» Но никто не мог оказать никакой помощи…»

2. Н. П. СМИРНОВ-СОКОЛЬСКИЙ И ДРУГИЕ

На тротуаре могло быть сколько угодно людей. Но когда державная фигура его с гордо посаженной головой появлялась от Смоленской, все остальные прохожие как бы отходили на второй, менее заметный план. Он фокусировал не только всеобщее внимание к своей особе, но и явно источал невидимые флюиды: люди рядом с ним как бы отдалялись в перспективе. Организующим центром композиции, как говорят художники, неизменно выступал Николай Павлович Смирнов-Сокольский. Хотя сам он меньше всего претендовал на какую-либо исключительность. Но это уже от него не зависело: такова была личность и характер изумительного этого актера.

Куда бы он ни шествовал — неизменная остановка у магазина старой книги, что в доме 36.

Николай Павлович не выходит из-за прилавка часами. Многие покупатели принимают его за работника магазина. Смирнов-Сокольский невозмутимо дает справки.

Роль, добровольно взятая им на себя, ему явно нравится.

Это, наверное, высший талант — приносить счастье людям и даже самим фактом встречи на их пути вселять в души дух поиска, беспокойства. Нет, делать это не специально, демонстрируя собственную эрудицию. Быть катализатором в жизни — свойство лишь духовно богатой, разносторонней натуры, даже не всегда отчетливо представляющей себе, в чем ее высшее призвание, наибольший сгусток таланта…

Мне много раз приходилось сидеть долгими, нескончаемыми от споров ночами в квартире Николая Павловича. И не щедрость хлебом-солью, чем всегда славился этот дом, придавала своеобразие разговору, текущему то торжественно-тихо, то бурно, страстно, непримиримо. С одной из стен здесь задумчиво смотрел Тарас — уникальный автопортрет Шевченко. А напротив в нежной дымке дышала левитановская грусть — нежная, как всполохи ранней черемухи. За стеклянной дверью — в святая святых этой необыкновенной квартиры — хранились подлинные строки Пушкина и Брюсова, Блока и Твардовского. А хозяин трепетно (иного слова не подберешь) брал в руки пожелтевшее первоиздание радищевского «Путешествия из Петербурга в Москву» или огненные томики «Полярной звезды» с собственноручными пометками Герцена, — кто мог остаться в такие мгновения равнодушным? У кого не проносились в памяти годы и битвы, вехи духовного пути России к могуществу своему и славе?

Разговор здесь никогда не держался на байках и окололитературных анекдотах, хотя хозяин Николай Павлович был мастером шутки. Речь шла о серьезных научных изысканиях, о героических судьбах книг, о сложных и трудных биографиях людей, связанных с ними.

Вот вспомнилась нежная мелодия пушкинских строк: «Я помню чудное мгновенье…», и часами можно было слушать рассказ Николая Павловича о его поисках места захоронения Анны Павловны Керн.

Всегда думалось — не каждому дано собрать такой архив или библиотеку, которые явились бы уникальнейшими собраниями мира. Для этого нужны и страсть, и энциклопедическая образованность, и просто нацеленный человеческий талант, который мещане называют презрительно «идеей фикс», но перед которым настоящие люди снимают шляпу — перед искренним и неповторимым, а главное — благородным движением сердца. Движением, направленным на служение науке, творческий поиск, установление истины.

Николай Павлович никогда не был скупым рыцарем. Сотни, тысячи людей побывали в его квартире-музее. И, не жалея времени, он показывал собранные им сокровища, сопровождая эту своеобразную экскурсию талантливым, вдохновенным комментарием, превращавшимся в изящные глубокие устные статьи, фельетоны, реплики.

Писатели, артисты, художники, кинорежиссеры, студенты, ученые — кто не обращался к нему за справками!

И всегда следовало таинственное:

— Одну минуточку…

Взгляд его блуждал по бесконечным лабиринтам полок, и вскоре в руках спрашивающего оказывались либо неизданные дневники Бунина, либо материалы о первых русских воздухоплавателях, или старинный труд о фортификационных сооружениях эпохи Петра I.

Не было для него обиды горше, чем узнать, что кто-нибудь по незнанию упустил на книжном рынке ценную старинную книгу, потерял уникальный документ. Нервно расхаживая по кабинету, он гремел своим басом:

— Невежды! Преступники! Как их земля держит!

Он понимал, как важно сохранить для науки каждое свидетельство минувшего, и хотел, чтобы это поняли все.

— Книги, — говорил он, — это многие, многие часы потраченного на их поиск времени, разные города нашей страны, разные люди. Это — пятые и шестые этажи старых ленинградских домов, это — тихие переулки Арбата и тупички Замоскворечья. Это — глаза людей… Глаза порой равнодушные, а иногда и печальные. Книга щедро расплачивается за любовь к ней.

Мир книг необъятен! Радостно, что их на свете так много, что даже на рассказы о них не хватит человеческой жизни.

Человеческая жизнь без книг не имела бы права именоваться жизнью. Хочется повторить слова Анатоля Франса: «Когда пробьет мой час, пусть бог возьмет меня с моей стремянки, приютившейся у полок, забитых книгами…»

Николай Павлович превращался в ребенка, когда в руки его попадал экземпляр книги с пометками Пушкина или Герцена. Написав блистательную книгу «Рассказы о книгах» — не роман, не повесть, закрепленную типографским станком, а свою, выношенную как убеждение, страсть к книжному собирательству, — он немедленно сел за новую рукопись.

Ему хотелось рассказать, как гибли под ножом цензуры редчайшие издания Пушкина, как горели в жандармских отделениях рукописи русских вольнодумцев, как из века в век передавалась эстафета высокого горения человеческого духа. И в те же дни с новым острым фельетоном его видели на эстраде, днем — в газете, с родившейся этой же ночью злой статьей. Ему не хватало времени, как не хватает его каждому истинному художнику.

Буквально за несколько дней до смерти он случайно зашел к нам в редакцию. Его попросили написать статью для юных — о важности розысков разбросанных по всей стране писем, дневников, материалов, связанных с историей русской культуры. Вечером он уже набросал первые странички статьи.

Думая о человеке, стараешься выделить — хотя бы для себя — главное в нем. Главное в Смирнове-Сокольском — горение, неиссякаемое жизнелюбие, творческая страсть. Как искры от факела, сверкали вокруг него фейерверки идей, споров, раздумий…

Я пришел к нему в день исторического полета Гагарина и получил подарок — книгу. На титуле стояла надпись:

«Счастливые люди, мечтающие о звездах и пролагающие пути к ним…»

Он всю жизнь мечтал о звездах.

Они светили ему, когда он мечтал о найденной рукописи Пушкина.

Они были и в ликующем громе «Марсельезы», уникальную партитуру которой он разыскивал…

Хоронили его на Новодевичьем кладбище. Ветер бросал косые полосы снега на обелиски тех, кто лежал рядом с ним: летчиков, писателей, артистов, военачальников. Людей поиска и страсти, зажегших не одну душу.

Стоя над этой могилой, я думал о ветре, который нес над городом белые хлопья снега и высоко в небе направлял движение облаков. О ветре вечно обновляющемся и вечно живом…

Николай Павлович расписывал книги по карточкам, как стихи писал. Аннотации? Нет — поэмы.

К примеру, карточка 805.

«На корешке книги оттиснуто: «Свифт. Сочинения». Выходного листа нет. Книга начинается со страницы, озаглавленной «Предисловие автора».

Среди прочих библиографических данных, разысканных Николаем Павловичем, читаем:

«Ленинградский книжник-антиквар Федор Григорьевич Шилов в своем докладе Ленинградскому обществу библиофилов на тему «Запрещенная литература в частных собраниях» сообщил о книге Свифта: «Книга уничтожена цензурой и была известна только в одном экземпляре, сохранившемся в собрании самого издателя В. И. Яковлева».

Сообщение не совсем точно, так как известен еще один экземпляр — в Ленинской библиотеке… Но, во всяком случае, более сведений о наличии этой книги не имеется…»

Софья Петровна, жена Николая Павловича, показывает мне письмо, только что полученное ею от Константина Федина:

«…Большое и самое искреннее спасибо Вам за книги Ник. Смирнова-Сокольского — подарок, доставивший мне настоящую отраду. Особенно горячо принял я новинку — том I «Моей библиотеки»…

«Моя библиотека» кажется мне выдающейся книгой даже рядом с покоряющим изданием «Рассказов» о пушкинских прижизненных выпусках сочинений. Прелесть, увлекательность описания «Моей библиотеки» состоит в комментариях, которыми Николай Павлович сопровождает весьма большое число библиографических заметок. Эти его нотабене разнообразны: то характеризуется книга, то автор ее, то речь идет о неповторимо-случайных обстоятельствах, приключившихся в пору печатания издания, то отмечается какая-нибудь типическая черта автора, его родинка.

Я сейчас прочитываю «Статьи» библиографии без последовательности, перепрыгивая из одной в другую эпоху. Но всякий раз поражаюсь неожиданными находками чудесного книголюба, и он заставляет меня вглядеться в летопись русских либо иноземных литературных явлений. Своей любовью к книге он словно учит меня любви к ней.

Рассказы его о редком сами становятся редчайшими, поэтичными произведениями книговедения.

Да что я говорю Вам — знающей и любящей труды всей жизни замечательного библиофила Смирнова-Сокольского. Вам, которая, отдавая все свои силы этой жизни, так превосходно продолжает его дело!..»

С печалью перелистываю я после смерти Николая Павловича тома «Моей библиотеки». Были зарегистрированы в них и те мои книги, которые я дарил ему при жизни. Описаны со скрупулезным вниманием, вплоть до воспроизведения надписей.

И чем больше отдаляет нас время от роковой той черты, тем весомее и значительнее представляется подвижнический труд Сокольского. Он стал высшим авторитетом при решении сложнейших книжных проблем.

Прекрасна жизнь книжного собрания и после смерти его владельца. Собственно, все это грешно называть «собранием». Перед нами — уникальное явление культуры. Имя которому — Николай Павлович Смирнов-Сокольский.

Я часто захожу к Софье Петровне. Она разрешала мне подойти к полкам, взять книгу, полистать ее.

Но чаще всего я просто молча сидел за письменным столом Николая Павловича, глядел на разноцветье переплетов, вспоминая добрую его улыбку, рокочущий бас. И еще — слова, сказанные мне в трудные годы, когда я только начинал поиск материалов, связанных с «Марией»:

— А ты поищи в газете «Южная Россия». Выходила такая в Николаеве. Может быть, что-то и любопытное найдется…

Смирнов-Сокольский никогда не давал пустых советов.

3. «ВЫСОКОТОРЖЕСТВЕННЫЙ ДЕНЬ ТЕЗОИМЕНИТСТВА» И «КРОВАВАЯ ПЯТНИЦА»

6 октября 1916 г. Накануне

Высокоторжественный день

Вчера в высокоторжественный день тезоименитства Государя Наследника Цесаревича и Великого Князя Алексея Николаевича в Адмиралтейском соборе был отслужен молебен, с провозглашением многолетия всему Царствующему Дому.

После молебна на площади состоялся парад войскам местного гарнизона. Командовал парадом подполковник Пухин, принимал парад гостящий сейчас в Николаеве товарищ морского министра вице-адмирал Муравьев…

На молебствии и параде присутствовали г. градоначальник вице-адмирал А. Г. Покровский, чины военного и морского ведомства, представители городского управления, дирекция заводов и масса публики.

Вице-адмирал Муравьев в Николаеве

Третьего дня гостящий в Николаеве товарищ морского министра вице-адмирал г. Муравьев посетил цирк Стрепетова, где присутствовал во время очередного вечернего представления.

«Южная Россия» (г. Николаев) от 6 октября 1916 г.

7 октября 1916 г. «Кровавая пятница»

От Морского генерального штаба

Морской генеральный штаб сообщает, что 7 октября в седьмом часу утра на линейном корабле «Императрица Мария», стоявшем в севастопольском рейде, вспыхнул пожар в носовых погребах боевых припасов.

Вслед за тем произошел внутренний взрыв большой силы, и пожар начал быстро распространяться, причем на судне загорелась нефть.

Офицеры и команда корабля работали с полным самоотвержением, стараясь локализовать пожар и взрывы затоплением соответствующих погребов.

Работами руководил лично прибывший на корабль командующий флотом вице-адмирал Колчак.

8 начале восьмого часа утра корабль затонул.

Наибольшей части команды удалось благополучно съехать на берег, и в числе погибших значатся только один офицер, два кондуктора и 149 человек нижних чинов.

Из числа нижних чинов, спасенных позже, умерло от ран и ожогов 64 человека.

Исследование положения корабля, лежащего не на глубоком месте севастопольского рейда, дает полную надежду, что корабль удастся через несколько месяцев поднять и приступить к починке полученных им повреждений.

«Новое время» (Петроград) от 25 октября 1916 г. (№ 14598), вторник

Цирк Стрепетова

Глазенаповская площадь.

В пятницу 7 октября дано будет большое небывалое представление. Последние дни! Прощальные выходы всех артистов и артисток цирка. Последняя гастроль знаменитых бухарских артистов-акробатов с их головокружительными трюками…

Цирк-театр Я. Я. Шеффера

В пятницу 7 октября представлено будет «Богоотступница (Эсфирь)». Пьеса в 4 действиях с пением и танцами, соч. Прохоровича. Участвует вся труппа. В заключение концертное отделение…

Наш день

Отмена заседания

Назначенное на сегодня очередное заседание городской думы отложено на 11 октября.

«Южная Россия» от 7 октября 1916 г. (№ 296), пятница

Последние известия

К ГИБЕЛИ КОРАБЛЯ «ИМПЕРАТРИЦА МАРИЯ»

По поводу опубликованного сегодня Морским генеральным штабом сообщения о случае с линейным кораблем «Императрица Мария» из авторитетных источников нам указывают, что аналогичные случаи взрывов на броненосных судах имели место во всех почти иностранных флотах, и русский флот доселе являл собою в этом смысле счастливое исключение. Для расследования причины, вызвавшей несчастие с кораблем «Императрица Мария», назначена особая Комиссия.

Взрыв на «Императрице Марии» произошел в седьмом часу утра, сейчас же после того, как вспыхнул пожар в носовых погребах. На корабль немедленно прибыл командующий Черноморским флотом вице-адмирал Колчак и лично руководил работами по затоплению соответствующих погребов и по локализации пожара. Работы эти имели громадное значение с точки зрения страшной опасности, угрожавшей всему рейду и городу в случае, если бы не удалось предотвратить взрыв всех погребов «Императрицы Марии». Через три четверти часа после начала пожара затапливаемый для предотвращения этого взрыва корабль затонул…

Что касается вопроса о возможности поднятия и починки корабля, то здесь надо заметить, что «Императрица Мария» затонула на сравнительно неглубоком месте севастопольского рейда таким образом, что в настоящее время от верхней кромки кормы затонувшего корабля до поверхности воды расстояние достигает всего лишь полусажени; поэтому возможность удачи работ по подъему и спасению корабля является вполне вероятной.

«Новое время» от 25 октября 1916 г. (№ 14598)

На морях

ДРЕДНОУТ «ИМПЕРАТРИЦА МАРИЯ»

…Таким образом, взрыв корабля «Императрица Мария» лишает Черноморский флот сильной боевой единицы только на непродолжительное время, так как высшее командование уже приняло экстренные меры, чтобы извлечь судно из воды.

Хотя с выходом из строя «Императрицы Марии» Черноморский флот и понес значительную потерю, но все же сила его, по крайней мере, в два с половиной раза более флота противника и положение преимущества на Черном море, несомненно, остается на нашей стороне, и от этого не может измениться то господство на море, которое приобретено Черноморским флотом путем чрезвычайно усиленной деятельности и боевой практики…

«Южная Россия» от 27 октября 1916 г. (№ 313)

Военный заем

В городской думе обсуждался вопрос о громадном государственном значении займа.

Х. М. Матвеев говорит о выдающемся значении этого займа…

«Южная Россия» от 27 октября 1916 г. (№ 313)

Внешние известия

3 августа прошлого года одно из лучших судов итальянского флота, только что еще недавно спущенный броненосец «Леонардо да Винчи» постигла катастрофа: на нем неожиданно воспламенилась нефть.

Остановить пожар, несмотря на все имевшиеся на броненосце предохранительные средства и на все усилия, не удалось.

Во избежание взрыва и полной гибели броненосца он был выведен в открытое море и там затоплен.

«Леонардо да Винчи» потом был поднят и введен в док.

Правительство в сентябре назначило комиссию под председательством такого выдающегося моряка, как адмирал Канофаро, и дало ей все полномочия для раскрытия причин катастрофы.

В настоящую минуту оно назначило 100 тысяч лир в награду тому, кто укажет или поможет указать случайную причину или виновника злого умысла, послуживших причиной пожара.

Из объявления видно, что комиссия не исключает возможности преступления, что вполне допустимо при наличии неприятельского шпионажа и тайных агентов Германии и Австрии.

«Новое время» от 25 октября 1916 г. (№ 14598)

От Морского генерального штаба

ВЗРЫВ ПАРОХОДА В АРХАНГЕЛЬСКЕ

Морской генеральный штаб сообщает, что в час пополудня 26 сего октября в Архангельске произошел взрыв на пароходе «Барон Дризен», имевшем груз боевых припасов и стоявшем у пристани Бокарици…

Во время катастрофы погиб пароход «Барон Дризен» и поврежден стоявший рядом другой пароход — «Эрль-ов-Фарфор»…

Начато следствие для исследования причин взрыва на пароходе «Барон Дризен», п р и ч е м  в л а с т и  у ж е  в настоящее время имеют серьезные основания предполагать наличие злоумышления, организованного германскими эмиссарами.

«Новое время» от 30 октября 1916 г. (№ 14603)

4. «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО». «ЕГО ПРЕВОСХОДИТЕЛЬСТВО ВИЦЕ-АДМИРАЛ КОЛЧАК…»

7 октября 1916 года в кабинет директора Главной физической обсерватории и начальника Главного военно-метеорологического управления академика Алексея Николаевича Крылова буквально ворвался запыхавшийся младший адъютант Главного морского штаба и молча протянул «адмиралу корабельной науки» опечатанный сургучом пакет.

— Ваше превосходительство, срочное!..

По верху конверта — жирно подчеркнутый красным карандашом гриф: «Совершенно секретно».

Расписавшись в получении депеши, Крылов осторожно вскрыл конверт и пробежал глазами бумагу.

Из полученного предписания явствовало, что он, Крылов Алексей Николаевич, включен в состав некоей утвержденной по высочайшему повелению Комиссии, председателем которой назначен член Адмиралтейств совета адмирал Н. М. Яковлев.

Крылов хорошо знал Яковлева. Это он был командиром «Петропавловска» в те трагические минуты, когда тот пошел ко дну, унося с собой в пучину находящихся на борту броненосца великого флотоводца и ученого адмирала Макарова и художника Верещагина. «Что ж, — подумал Крылов, — этот человек знает море не понаслышке…»

Он стал читать письмо далее:

«…Вам надлежит в 10 часов утра 8 октября с. г. со скорым поездом отбыть вместе с другими членами Комиссии в г. Севастополь… Для Комиссии выделен специальный салон-вагон… Форма одежды — сюртук при кортике…»

— В чем дело, братец? — удивленно спросил Крылов адъютанта штаба. — Что за Комиссия, создатель?.. И почему я, бросив все дела, должен неведомо для чего мчаться сломя голову в Севастополь?..

— Не могу знать, ваше превосходительство… Все теряются в догадках… Ни адмирал Яковлев, ни начальник штаба, никто ничего не знает… Морской министр сказал, что о причине командировки вы все узнаете по приезде в Севастополь…

— Хорошо, ступай! — отпустил он адъютанта. — Черт его знает, что творится, — проворчал Крылов.

На столе его лежали наброски новой книги о непотопляемости боевых кораблей. Рукопись, что называется, «шла», и отрываться от нее не хотелось. А тут — эта поездка.

«Ладно, на месте разберемся… — Человек решительный по натуре, Крылов быстро находил себя в предлагаемых судьбой обстоятельствах. — В конце концов, идет война, и не обо всем можно писать в депешах…»

Утром 8 октября ровно к десяти утра он был на вокзале. Здесь он снова попытался разузнать, в чем дело и что произошло в Севастополе. Но никто ничего не знал.

Около 10 часов вечера поезд, в котором следовала на юг образовавшаяся «высочайшим указом» Комиссия, подошел к перрону Курского вокзала в Москве.

Адмиралы вышли на перрон поразмяться.

— Смотрите, — удивленно воскликнул Крылов, показывая Яковлеву на состав, стоящий напротив. — Севастопольский скорый!

— Давно, братец, прибыли? — спросил Яковлев стоящего на перроне у севастопольского состава проводника.

— За минуту до вас, ваше превосходительство…

Перрон гудел, как улей. Кто-то кого-то встречал. Кто-то ругался. Сновали носильщики, нагруженные тяжелыми чемоданами.

До адмиралов донесся вдруг разговор:

— А ты знаешь, в Севастополе «Мария» взорвалась.

— Как взорвалась?

— Опрокинулась и затонула.

— Не может быть!

Оглянувшись, Крылов увидел, что беседовали пожилой моряк капитан 2-го ранга и господин в котелке. Моряк тронул господина за рукав, кивая в сторону Крылова и Яковлева:

— Да вы посмотрите… Адмиралы едут следствие производить…

Крылов вздрогнул… Новость ошеломила его. Хотелось подойти к моряку, расспросить обо всем подробно. Но как он будет перед этим моряком выглядеть? Ничего себе — едет из Петербурга «высшее начальство» и понятия не имеет, зачем едет. Красивенькая ситуация!..

Адмирал Яковлев, кажется, думал о том же самом.

Войдя в салон-вагон, он долго молчал, потом взорвался:

— Кажется, наших штабных мастодонтов в Петербурге только могила исправит! Это от людей, по долгу службы облеченных доверием, скрывают то, что известно всем и каждому и о чем вслух болтают все на вокзалах. Черт знает что такое!..

— «Совершенно секретно», — зло поддержал его Крылов. — «Совершенно секретно»… Как и все в нашей богоспасаемой монархии.

Утром поезд вырвался на Бельбекскую долину. Не успели члены Комиссии позавтракать, как железнодорожное полотно начало подниматься на Мекензиевы горы. Свет за окном внезапно сменялся темнотой — состав проходил туннели.

Крылов машинально считал их, пока не показались Инкерманская долина, развалины средневековой крепости Каламиты, Суздальская гора и, наконец, живописный берег Северной бухты.

Выходя из салон-вагона на севастопольском вокзале, Крылов взглянул на часы. Ровно десять.

На перроне Комиссию встречал начальник штаба Черноморского флота.

Озабоченно поприветствовав прибывших, он сухо сообщил:

— Командующий флотом вице-адмирал Колчак просил передать свои извинения, что не может вас лично встретить… У нас здесь такие дела! — начальник штаба развел руками. — Впрочем, сами увидите…

— «Мария»? — бросил Крылов.

— Вам уже известно?..

— Только сам факт. Подробности — нет.

— Сейчас все узнаете. Командующий ждет вас на флагманском корабле «Георгий Победоносец»…

Александр Васильевич Колчак, когда члены Комиссии переступили комингс роскошной каюты «Победоносца», нервно расхаживал по каюте. Честно говоря, он еще не знал, кого видеть в этих прибывших из столицы господах — друзей, союзников или врагов. Может быть, поэтому рукопожатие вышло довольно официальным, без свойственных, принятых в высших сферах флота, прославленных теплоты и гостеприимства.

Крылов встречался с Колчаком и ранее, но сейчас исподволь с интересом наблюдал за ним. Вице-адмирал только недавно принял флот и, это было видно, заметно нервничал. Хотя кому приятно расхлебывать такую кашу!

Тонкое, осунувшееся лицо. Холодный и подозрительный взгляд. Что он мечется? Что скрывает? Боится, что Комиссия обнаружит на флоте то, что совсем не обязательно знать господам из Главного штаба? В конце концов в каком хозяйстве, тем более таком, как огромный, раскиданный по всему Черноморью флот, нельзя найти при желании промахов и просчетов. Завистников же у Колчака хватало. А тут еще на его голову эта история с «Марией».

Пригласив прибывших сесть, Колчак, казалось, раздумывал: с чего начать разговор?

— В принципе о нашей трагедии вам известно…

— Извините, Александр Васильевич, не только неизвестно, но и… Одним словом, мы узнали о случившемся от встречных людей на московском вокзале, — перебил Колчака Яковлев. — Нечего сказать — «Совершенно секретно»! Кажется, под таким грифом, Алексей Николаевич, мы получили пакеты с уведомлением о поездке?

— Какое это имеет сейчас значение, — буркнул Крылов.

Колчак поморщился:

— Алексей Николаевич прав… Никакого значения, по крайней мере здесь, это действительно не имеет. «Мария» взорвалась на виду у всего Севастополя… Прошу, господа, со всеми просьбами обращаться ко мне в любое время дня и ночи. Мною дано указание, чтобы к вам немедленно направлялись все, кого вы сочтете необходимым вызвать. Думаю, что для успеха дела вам нужно осмотреть и линкор «Екатерина Великая». Это — однотипный с «Марией» корабль… А в подробностях все это выглядело так…

Члены Комиссии не выходили из каюты Колчака более трех часов.

Многие из адмиралов хорошо знали историю корабля. И никто из них не мог предположить, что она окажется такой короткой.

5. «И ВЕЛИКА БЫЛА СКОРБЬ НАША…»

В Адмиралтейском соборе города Николаева — гнетуще-торжественная тишина, и мощный бас отца Иннокентия, уже стареющего, но не растерявшего былое молодечество мужчины, эхом бьется под высокими куполами:

И велика была скорбь наша!..

И сердце невыносимой болью уязвлено!..

В первых рядах почетной публики стоит, скорбно склонив голову, один из отцов города — Хрисанф Михайлович Матвеев.

Помощь погибшим на посту

…По инициативе супруги г. градоначальника Лидии Хрисанфовны Покровской третьего дня во дворце состоялось совещание по вопросу организации в Николаеве сборов пожертвований в пользу семейств нижних чинов Черноморского флота, погибших при исполнении долга на линейном корабле «Императрица Мария».

В совещании приняли участие командир Николаевского порта г. градоначальник вице-адмирал А. Г. Покровский, свиты Его Величества контр-адмирал Фабрицкий, представители отдельных ведомств, православного и иноверческого духовенства, учреждений гражданского ведомства, Николаевского городского управления, представители местных судостроительных заводов: «Руссуд», «Наваль» и трубочного, а также представители биржевого комитета, купеческого и мещанского обществ.

Подавляющим большинством голосов председателем совещания избрана была Л. Х. Покровская, обратившаяся к присутствующим со следующей речью.

Милостивые государыни и милостивые государи!

7 октября нашу родину постигло великое несчастье: в севастопольской бухте загорелся и затонул линейный корабль «Императрица Мария», затонул и повлек за собой более 200 молодых жизней, верных сынов нашей дорогой родины… Печальная весть о катастрофе быстро докатилась до Николаева и болью и скорбью отозвалась в сердцах всех жителей. Да и не удивительно: «Императрица Мария» создалась и выросла в Николаеве. Над ее созданием работали здесь тысячи людей: инженеров, мастеровых, рабочих. Тысячи сердец радовались, когда корабль был закончен, и с любовью и гордостью следили за его боевой славой… И вот нашего детища, нашей гордости не стало… Удар силен, и радость врагов велика, но крепок дух русского народа, доблестен наш флот. Врагам рано торжествовать… Постигшее несчастье закалит наш флот на новые подвиги. Выразим же ему сочувствие, придем на помощь семьям тех, кто отдал жизнь за родину, погибнув с кораблем. Я взяла на себя смелость пригласить вас, чтобы сообща выработать способы помощи… Помогите же разумным советом, трудом, и обсудим, как собрать такую сумму, чтобы прийти на помощь семьям погибших и тем заслужить признательность Черноморского флота…

Закончив свою речь, госпожа Покровская предложила высказаться о способах успешного сбора.

Первым высказался управляющий заводом «Руссуд» Ф. И. Рядченко, заявивший, что все служащие и рабочие завода, на котором сооружена «Императрица Мария», считают своим священным долгом первыми отозваться на это доброе дело. Существующий на заводе комитет по оказанию помощи на нужды войны в своем очередном заседании выработает способ помощи потерпевшим от несчастья с «Императрицей Марией»…

Принято было предложение В. И. Брилинской об устройстве спектакля с чайным буфетом.

Председательствующая предложила устроить в каком-либо учебном заведении литературно-музыкальное утро, в котором приняли бы участие учащиеся разных учебных заведений, а также базар-выставку работ учащихся.

Предложения были приняты…

В заключение оглашен был список лиц, предлагаемых в члены комитета по сбору пожертвований…

«Южная Россия» от 2 и 3 ноября 1916 г. (№ 318, 319)

Доблестный патриот Хрисанф Михайлович Матвеев не только стал членом комитета по сбору пожертвований, но и немедленно внес свою личную солидную лепту в фонд помощи семьям погибших.

Рассказ матроса линейного корабля «Императрица Мария» Г. Есютина:

«Вместо того чтобы идти в лазарет на перевязку, несколько матросов, и я в том числе, забрались на палубу «Екатерины Великой» и проковыляли на носовую часть, чтобы в последний раз взглянуть на свой погибающий корабль, с которого и вокруг которого раздавались пронзительные вопли о помощи.

Горит наша «Мария», накренившись на правый борт, вся в черном пороховом и нефтяном дыму. Вокруг нее сотни плавающих матросов. Их самоотверженно спасают катера.

Команда «Екатерины Великой» столпилась возле нас и начала расспрашивать о катастрофе: как да что. Мы разговорились. Но тут подошел офицер и прогнал нас:

— Сказано, на перевязку! Пошли вон с палубы!

Мы нехотя спустились в лазарет… Вдруг до матросов дошел слух, что «Императрица Мария» перевернулась кверху килем. Мы бросились на верхнюю палубу и увидели такую картину: корабль, перевернувшись, лежит вдоль севастопольской бухты. Вокруг него мечутся катера и спасательные шлюпки. Из носовой части корабля фонтаном взлетает вода — и корабль постепенно погружается в воду…

Спасенные были развезены на шлюпках и катерах по всем кораблям бухты… Высшее начальство отдало распоряжение: переписать оставшихся в живых… и собрать всех на корабль «Александр Второй», стоявший в нескольких метрах от берега. Наступил вечер, и нас всех перевезли на этот корабль.

Мы все были полуголые… Моряки начали требовать теплой одежды…

Офицер начал издеваться:

— Кому неугодно в трюме, может ложиться на верхней палубе!

Наши ребята, полуголые, в марлевых перевязках, поднялись на дыбы.

— Теплую одежду давай!..

— Замолчать! — заорал офицер.

— Не издевайтесь над матросами! Давай одежду!

Офицер вышел. Скоро от имени командира корабля был отдан приказ — переписать зачинщиков и представить ему список. Боцман и унтер-офицеры составили список… Поднялся шум. Нас обвинили в неподчинении. В этот же момент мы узнали от прибывших с берега матросов, что водолазы, которые спускались на дно к кораблю «Императрица Мария», обнаружили внутри корабля живых матросов. Матросы обречены на смерть, ибо корабль перевернулся кверху килем и все люки опрокинуты вниз. Это сообщение еще больше возбудило команду. Товарищи наши погибают в потопленном корабле, мы все обожженные и раздетые находимся под угрозой расправы и от начальства слышим только: «Молчать!», «Никаких претензий!», «Не разговаривать!»

Эту ночь мы пробыли на верхней палубе. Дрожа от холода, рассказывали друг другу, кто и как спасся от гибели, вспоминали погибших…

После проверки нас посадили на баржу, прицепленную к буксиру, который и потащил нас к Экипажной пристани…

На пристани, откуда мы должны были отправиться в севастопольский флотский экипаж, собралась большая толпа матросов и вольной публики, — продолжает рассказ Г. Есютин. — Тут были жены и знакомые наших моряков, матросы других кораблей и совсем неизвестные люди. Но едва мы коснулись земли, как раздалась команда заранее приготовленных для встречи офицеров:

— Становись! Во фронт!

Появилась свора жандармов. Публика ринулась к нам, но жандармы быстро оттеснили ее. Толпа усилила натиск. Началась давка. Женщины, не видя среди нас своих мужей, кричали и падали в истерике. Часть матросов прорвалась к нам. Начались расспросы. Совали нам в руки папиросы и деньги. Но тут опять заработала жандармерия. Офицеры подали команду:

— Станови-ись!..

Мы построились… Пришли в казарму, поднялись на третий этаж: огромное каменное помещение.

— Размещайся!

Вдоль стен — железные койки. На каждой койке — по три доски. Цементный пол. В окнах — железные решетки. Нас было четыреста человек. На койках лежали и сидели матросы, ненавидевшие начальство… Говорим строевому офицеру:

— У нас есть больные. Ребята ослабели до того, что им нужна немедленная помощь.

Унтер прошел мимо нас…

В семь часов вечера по казарме раздались звуки дудки. Матросы всполошились: что такое?

— На молитву!

Час от часу не легче! Оказалось: приехал митрополит и будет читать нам проповедь. Дожили! Ребята, больные и измученные, ворчали:

— Нам постель нужна, а не проповедь!

Согнали нас в угол, где висела большая икона. Видим, вместе с дежурным мичманом идет митрополит — на груди большой золотой крест на георгиевской ленте.

Приблизившись к иконе, митрополит поднялся к аналою и приступил к чтению проповеди.

— Во имя отца и сына и святого духа!.. Дорогие братья, вас посетило несчастье господне — кораблекрушение, и те, кто не верил в господа бога, погибли ужасной смертью… погибли от своего неверия…

В таком духе митрополит говорил около десяти минут. Вдруг из задних рядов кто-то крикнул:

— Тебя бы туда! Наверное, не пришлось бы говорить этой проповеди! И волос не нашли бы!..

Потом крикнувший эти слова человек обратился к нам:

— Ребята, бросай слушать! Не давай себя морочить! Неужели не видите, что нас опутывают?

Митрополит приостановил проповедь и ошалелыми глазами уставился на матросов. Потом, ничего не сказав, шурша дорогими рясами, быстро направился к дежурной комнате, где сидел мичман. Поднялся невообразимый крик… Но не прошло и десяти минут, как началась новая тревога. Дежурный по казарме забегал:

— Становись во фро-о-онт! Сейчас придет помощник командира севастопольского экипажа, капитан 1-го ранга Гистецкий.

Матросы знали, что это за зверь — Гистецкий.

— Крепче держись, ребята! Своих не выдавай!..

Выстроились… Начальство приблизилось к нам. Всего человек семь и митрополит… Капитан Гистецкий пошел по фронту, за ним офицерство. Гистецкий остановился:

— Кто во время проповеди выкрикивал по адресу его преосвященства безобразные слова, выходи вперед!

Вперед никто не вышел. В казарме полная тишина. Тогда Гистецкий пустился на хитрость.

— Эти лица мне известны, — сказал он угрожающим тоном. — Прикрывать их не следует!.. Вы все должны сами указать хулиганов! Даю вам срок две минуты!

Опять тишина. Опять все молчат. Кто-то из матросов упал в обморок. Его вынесли из строя и положили на койку. Прошло не две, а десять минут. Гистецкий металлическим голосом сделал ультимативное заявление:

— Если вы еще будете упорствовать, я вынужден буду применить крайние меры: расстрелять через пятого!

Молчание и полная, ничем не нарушимая тишина. И в этой тишине, в крайнем напряжении и ужасе Гистецкий продержал нас во фронте полтора часа…

Через полтора часа упорного молчания в казарме появился командир нашего корабля капитан Кузнецов. Матросы немало были удивлены его появлению. Командир подошел к Гистецкому и окружившим его, поговорил с ними и быстрым шагом приблизился к фронту:

— Здравствуйте, славные марийцы!

Мы ему по всем правилам:

— Здравия желаем…

Думали, что он выручит нас из тяжелого положения. Командир обращается к нам со словами:

— Ребята, я получил телефонограмму о том, что вы вышли из повиновения экипажной администрации. Мне передали, что некоторые из вас неприлично вели себя во время чтения проповеди и оскорбили хулиганскими выходками митрополита. Я прошу тех лиц, кто оскорбил митрополита, выйти из фронта. Они обязаны это сделать для того, чтобы уладить недоразумение и не держать всю команду во фронте.

Матросы молчали. Командир обратился к нам вторично, убеждая нас выдать «зачинщиков». Его обращение осталось без всякого ответа. Тогда он кратко побеседовал с экипажным начальством, и все начальство вместе с митрополитом быстро вышло из казармы. После всех ушел и наш командир. Фельдфебель зычно скомандовал:

— Р-р-разойдись!

Таким образом, мы простояли во фронте под угрозой ареста и расстрела два часа пятнадцать минут. За это время шесть человек упали в обморок…

Пришла ночь. Постельного белья нам опять не выдали, и мы спали на голых досках. Утром нам дали по одному железному чайнику на десять человек, четыре кружки — тоже на десять человек и по два кусочка сахара. Началось чаепитие. Четверо пьют, а шесть человек на них смотрят.

Зажали нас, точно клещами, со всех сторон. Обмундирование не выдают. Из казармы никуда не выпускают. Писем не передают. Табаку нет. Усиленный караул из солдат, которые с нами даже в разговор не вступают. Положение создалось ужасное…»

Торжественная панихида

Вчера, в 12 часов дня, в Адмиралтейском соборе духовенством его отслужена торжественная панихида по погибшим 7 октября при исполнении служебного долга на линейном корабле «Императрица Мария».

На панихиде присутствовали командир порта господин градоначальник вице-адмирал А. Г. Покровский с супругой Л. Х. Покровской, чины армии и флота николаевского Градоначальства, полицеймейстер Е. В. Подгорный, а также много публики. Собор был переполнен молящимися.

По окончании панихиды произведен был тарелочный сбор пожертвований семьям погибших. Сбор дал хорошие результаты.

«Южная Россия» от 28 октября 1916 г. (№ 314)

Над Севастополем, Николаевом, Петербургом плыл скорбный колокольный звон. Панихиды справляли официальные и неофициальные.

Выли вдовы, лишившиеся единственных кормильцев. Пошли по миру еще десятки семей на Руси.

6. ЛОЦИИ ВРУТ В ТУМАНЕ. ПРИЗНАНИЯ КНЯЗЯ УРУСОВА

Перед Комиссией один за другим проходили люди. Все, кто хоть в какой-то мере мог прояснить случившееся.

Вопросы, задаваемые свидетелям, часто повторялись. Но лишь потому, что найти вразумительный ответ на них было почти невозможно.

— Кто мог проникнуть в крюйт-камеры, где хранился боезапас?

— На линкоре имелось два комплекта ключей от них. Один хранился, как положено, другой был расходным.

— Что значит «расходным»?

— Он находился у старшего офицера и утром разносился дежурным по погребам.

— Кому еще выдавался на руки этот комплект ключей?

— Старшим башен или дневальным у погребов.

— И какое время он у них находился?

— Весь день до семи часов вечера или до окончания работ.

— Кому сдавались после этого ключи?

— Дежурному по погребам унтер-офицеру. А тот отдавал старшему офицеру.

— Где же в это время находился тот комплект ключей, который хранился «как положено»?

— Под охраной. И считался неприкосновенным.

— Был ли порядок хранения ключей обусловлен приказом по кораблю?

— Нет, такого приказа не было.

— Как не было?

— Порядок установили в связи со сложившейся традицией…

Когда были опрошены десятки людей, Крылов сказал коллегам:.

— А вы знаете, у меня сложилось впечатление, что для того, чтобы пройти в крюйт-камеры, вообще не нужно было иметь никаких ключей. Причем доступ к зарядам был возможен в любое время дня и ночи.

— Каким образом?

— Судите сами. Люки бомбовых погребов снабжены крышками, которые должны быть всегда заперты на замок. На «Марии» же они не только не запирались — их не было совсем.

— Куда же они делись?

— Выясняется одно странное обстоятельство: их сняли под предлогом, что для удобства ручной подачи снарядов над люками были поставлены столы с отверстием…

— Час от часу не легче!

— А все это означает, что бомбовые погреба всегда открыто сообщались с крюйт-камерами. А в бомбовые погреба можно было запросто проникнуть, минуя запертый люк, из самой башни. Кроме того, в этой башне существуют лазы, через которые можно пройти к нижнему штыру. Штыр этот окружен кожухом. Помещение штыра отделяется им от крюйт-камеры. В кожухе же есть горловина из крюйт-камеры, закрываемая дверцей.

— Значит…

— Это еще не все… На «Марии» эта дверца не только не имела замка, но была снята совсем во всех башнях. Значит, из помещения штыра любой человек мог преспокойно проникнуть в крюйт-камеру…

— Это только ваши предположения?

— Нет, это объективные данные.

— Кого еще вызовем?

— Урусова. Как-никак он — старший артиллерийский офицер корабля.

Старший лейтенант князь Урусов казался безнадежно равнодушным и к тому, что произошло, и к тому, что его сейчас допрашивают. Видимо, переживания и боль последних дней что-то надломили в его душе. Отвечал он монотонно, словно повторяя уже не раз рассказанное им:

— Да, я — старший артиллерийский офицер корабля… То, что предполагает господин Крылов, — правда. Люк в крюйт-камере из бомбового погреба действительно не запирался. Я не помню, была ли сделана крышка и, следовательно, предполагалось ли запирать ее. Подробности сейчас не вспомнишь. — Урусов удрученно развел руками. — Все происшедшее — как дурной сон… Но вероятно, я просто не приказывал эту крышку сделать или приказал снять ее.

— Для чего?

— Через люк производилась ручная подача зарядов. Для облегчения ее над люками были поделаны деревянные столы с отверстиями для подачи.

— Но ведь все это открывало доступ возможному злоумышленнику в погреба.

Урусов тяжело вздохнул:

— Врать не хочу, но этому обстоятельству я не придавал значения… Вернее, — уточнил он, — не подумал об этом…

Члены Комиссии переглянулись. Версия Крылова подтверждалась даже в мелочах.

— Но как такое все же стало возможным? — спросил Крылов вызванного после Урусова старшего офицера капитана 2-го ранга Городысского.

Тот усмехнулся:

— Устав — это устав, а жизнь — это жизнь. Требования устава подчас расходятся с требованиями, предъявляемыми каждой минутой жизни корабля. Попытки совместить их у нас, на «Марии», почти всегда были болезненными и производили впечатление тормозящего дело педантизма…

— Вот и попробуй разберись во всем этом, — ворчал Крылов, когда Городысский покинул каюту.

Но разобраться «во всем этом» было необходимо, и Комиссия продолжала работу.

— Кто, кроме членов команды, бывал на корабле?

— На «Марии» немало незавершенных работ. Поэтому, когда линкор стоял на якоре, на нем работало до ста пятидесяти человек мастеровых от разных заводов.

— Какие работы были так или иначе связаны с погребами? Особенно с первой башней?

— В бомбовом погребе первой башни работали четверо мастеровых Путиловского завода.

— Чем они занимались?

— Устанавливали лебедки.

— В какие часы?

— Приходили они на «Марию» примерно в семь тридцать. Заканчивали работу в шестнадцать часов. Правда, были в этом смысле и исключения: экстренные и ночные работы.

— Как проверялись люди, допускаемые на корабль?

— Теперь можно сказать — плохо. Поименной проверки на берегу не велось. После прибытия людей на борт уточнялось лишь их число. Поименные же списки представлялись старшим из мастеровых каждой партии.

— Значит, при такой системе один человек или даже группа людей могла не только проникнуть на корабль под видом мастеровых, но и оставаться там столько, сколько им могло понадобиться?

— Выходит, что так…

Все происходящее начинало уже напоминать членам Комиссии бег на месте. Дело не только не становилось более ясным, но все более и более запутывалось.

Установить истину было невозможно: многие погибли. Другие все помнили лишь приблизительно. При существовавших на корабле порядках удивляться тут было нечему, и Комиссия, за неимением более точных данных, посовещавшись, вынуждена была записать в решении:

«…Показания мичмана Мечникова, на вахте которого съехали последние четыре мастеровых Путиловского завода, работавшие в бомбовом погребе 1-й башни, находится в противоречии с показаниями нескольких нижних чинов, которые утверждают, что в ночь с 6 на 7 октября после 10 часов вечера они видели двух мастеровых. Установить в точности справедливость этого показания или опровергнуть его не представляется возможным».

Клубок не распутывался. Нити, за которую можно было потянуть, не было.

16 октября Комиссия закончила свою работу. Председатель Комиссии Яковлев и старший член ее адмирал Маньковский поехали отдохнуть в Ялту. Крылов засел за следственное Заключение. 19 октября он уже представил его главному морскому прокурору сенатору генералу Матвеенко, включенному к тому времени в состав Комиссии. Матвеенко прочел Заключение и целиком его одобрил.

Петербург встретил их ледяным ветром с Невы и мокрым талым снегом.

Настроение у Крылова было под стать этой погоде. Особенно после доклада у министра.

Тот хмуро выслушал членов Комиссии. Перелистал папку, на обложке которой каллиграфическим почерком писаря было выведено: «Заключение Следственной комиссии по делу о гибели линейного корабля «Императрица Мария».

— Кто автор? — Министр постучал пальцем по столу.

— Крылов… Но после обсуждения принято Комиссией единогласно для дальнейшего направления…

— Что ж, оставьте…

Министр только старался казаться равнодушным. Как только члены Комиссии покинули его кабинет, он начал скрупулезно изучать Заключение.

В докладе подробно описывалось все, что произошло на «Императрице Марии».

Причины? Комиссия останавливалась на трех возникших у нее версиях:

«1. Самовозгорание пороха.

2. Небрежность в обращении с огнем или порохом.

3. Злой умысел».

Рассмотрев подробно первую версию, Комиссия пришла к выводу, что «обстоятельств, при которых известно, что может произойти самовозгорание пороха, не обнаружено». А потому «предположение о самовозгорании пороха является маловероятным».

По версии второй Комиссия высказывалась менее категорично, отмечая «некоторую допустимость предположения о возможности возникновения пожара от небрежности или грубой неосторожности».

Всем известная научная добросовестность Крылова заставила его сделать здесь следующую оговорку:

«Из всей прислуги, находившейся в первой башне, спасся тяжко обожженным лишь один человек, и, значит, высказанное допущение остается лишь маловероятным предположением, причем нельзя даже утверждать, был ли кто-либо в это время в крюйт-камере или нет».

Соображения по версии третьей были перечитаны министром три раза.

«Комиссия считает необходимым разобрать и третье предположение…

Злой умысел — вероятность предположения не может быть оцениваема по каким-либо точно установленным обстоятельствам. Комиссия считает лишь необходимым указать на сравнительно легкую возможность приведения злого умысла в исполнение при той организации службы, которая имела место на погибшем корабле.

а) Крюйт-камеры заперты не были, ибо в них всегда был открыт доступ из самой башни.

б) Башня вместе с зарядным отделением служила жилым помещением для ее прислуги в числе около 90 человек, следовательно, вход и выход из башни кого-либо, особенно в форменной одежде, не мог привлечь ничьего внимания.

в) Чтобы поджечь заряд так, чтобы он загорелся, например, через час или более после поджога и этого совершенно не было видно, не надо никаких особенных приспособлений — достаточно самого простого обыкновенного фитиля. Важно, чтобы злоумышленник мог проникнуть в крюйт-камеру, после же того, как он в нее проник, приведение умысла в исполнение уже никаких затруднений не представляет.

г) Организация проверки мастеровых не обеспечивала невозможность проникновения на корабль постороннего злоумышленника, в особенности через стоявшую у борта баржу. Проникнув на корабль, злоумышленник имел легкий доступ в крюйт-камеру для приведения своего замысла в исполнение».

Итак, выводы? К каким выводам они пришли? Последние страницы заключения министр отчеркнул красным карандашом:

«…Сравнив относительную вероятность сделанных трех предположений о причинах возникновения пожара, Комиссия находит, что возможность злого умысла не исключена, приведение же его в исполнение облегчалось имевшими на корабле место существенными отступлениями от требований по отношению к доступу в крюйт-камеры и несовершенством способа проверки являющихся на корабль рабочих».

«Невесело, — подумал министр. — Что же получается? Выбирай любую версию. По вкусу».

Рассмотрев все три версии, Комиссия пришла к выводу, что «прийти к точному и доказательно обоснованному выводу не представляется возможным, приходится лишь оценивать вероятность этих предположений, сопоставляя выяснившиеся при следствии обстоятельства».

Исписана гора бумаги, а единственно верные причины так и не найдены!

Туман… Сплошной туман. Рассеется ли он когда-нибудь?!

7. «ТРУДНО БЫТЬ СПРАВЕДЛИВЫМ, НО ДОБРОСОВЕСТНЫМИ ДОЛЖНЫ БЫТЬ ВСЕ…» «СВЕТСКАЯ ЖИЗНЬ» ГОСПОДИНА МАТВЕЕВА

Мы впервые извлекаем на свет божий эти документы, которые, как увидит далее читатель, играют первостепенную роль в судьбах всех наших героев. Чтобы разыскать их в архивной пыли и подшивках старых, дореволюционных газет, пришлось затратить не один месяц и год. Но терпение здесь вознаграждено достойно: перед нами тот редкостный случаи, когда видимую часть биографии шпиона и предателя можно не только проследить по официальным документам, но и зафиксировать по дням и часам…

В Николаеве его знал каждый. Товарищ городского головы господин Хрисанф Михайлович Матвеев.

Тяжкое бремя общественных забот и обязанностей не согнуло этого достойного государственного мужа. Он, как и его брат — член комитета городской управы Анатолий Михайлович, успевал всюду: на балы, заседания, благотворительные собрания, поминки, рождения, встречи и проводы, митинги и манифестации. И каждый жест, шаг Хрисанфа Михайловича Матвеева скрупулезно фиксировался прессой для современников, потомков истории.

Итак:

Год 1916-й

Местная жизнь

Новое Воспитательное общество

Третьего дня, под председательством Х. М. Матвеева, состоялось собрание членов-учредителей нового Общества содействия физическому и духовному воспитанию учащейся молодежи…

Для обсуждения был предложен выработанный особой комиссией устав, который с некоторыми поправками и был принят.

Устав этот намечает обширную программу деятельности Общества; кроме развития спорта и т. п. развлечений, предложено организовать ученический клуб, устраивать ученические спектакли, экскурсии, летние колонии и т. д. …

Х. М. Матвеев высказал надежды на то, что морское ведомство не откажет предоставить Обществу большой сад в Богоявленске…

«Южная Россия» от 29 марта 1916 г. (№ 143)

Местная жизнь

В Благотворительном обществе

Председательствует Х. М. Матвеев, читается и принимается собранием отчет правления за 1915 год, утверждается смета на 1916 год.

Собрание постановило ходатайствовать о представлении супруги г. градоначальника Л. Х. Покровской и Ф. В. Конониковой к Высочайшим наградам за их полезную для Общества деятельность.

«Южная Россия» от 6 июля 1916 г. (№ 222)

Местная жизнь

Кандидаты в мировые судьи

И. д. уездного предводителя дворянства г. Гунаропуло не встретил препятствий к избранию почетными участковыми и добавочными мировыми судьями по г. Николаеву на трехлетие с 1 января 1917 г. следующих лиц: г. г. П. Л. Донского, Н. П. Леонтовича… Х. М. Матвеева… Выборы мировых судей будут произведены городской думой 25 октября.

«Южная Россия» от 11 августа 1916 г. (№ 252)

В городской думе 11 октября

Третьего дня под председательством и. д. городского головы Х. М. Матвеева состоялось заседание городской думы.

Выслушав заключения финансовой комиссии о результате проверки и установлении размера действительных городских расходов по содержанию городской полиции, дума постановила признать правильными произведенные расходы…

«Южная Россия» от 13 октября 1916 г. (№ 301)

Николаев. Дела муниципальные

Вчера были приведены к присяге вновь избранные члены городской управы Х. М. Матвеев (товарищ городского головы)…

«Южная Россия» от 22 января 1917 г. (№ 383)

Уход Х. М. Матвеева

Большинство хочет видеть его заведующим городской электростанцией и городским трамваем, Матвеев отказывается, перечисляя свои многочисленные общественные нагрузки…

«Южная Россия» от 2 февраля 1917 г. (№ 392)

Год 1919-й

В июле — августе 1919 г. украинским чекистам удалось разоблачить и ликвидировать несколько крупных белогвардейских заговоров. Так, в Одессе были разоблачены шпионы граф Стибор-Мархоцкий, бывший городской голова города Николаева Матвеев и их сподручные. Белогвардейский заговор был раскрыт в Херсоне.

«Очерки истории Всероссийской Чрезвычайной Комиссии. 1917—1922 гг.»

Бесконечна эта предшествовавшая столь неожиданному финалу хроника, и мы обрываем ее только для того, чтобы показать многогранность натуры Хрисанфа Михайловича Матвеева, вернее, ту ее часть, которую он не спешил обнажить для публичного обозрения.

Помимо самых разносторонних общественных обязанностей и должностей господин Матвеев, как и его близкий друг — инженер завода «Наваль» Верман, был известен в городе как завзятый яхтсмен.

Окруженная пышным садом дача Хрисанфа Михайловича, была расположена рядом с яхт-клубом, местом в Николаеве не только примечательным, но и достоверно историческим. Время и мятежи, войны и революция пощадили этот удивительный клочок земли. И сегодня приезжий, спустившись к реке, может полюбоваться старинным зданием с красивой балюстрадой, взметнувшейся к небу мачтой-флагштоком, закопанными в землю пушками ушаковских времен.

Стою у клуба. На другом берегу широко раскинулось над рекой село Варваровка. Фонтан у теннисного корта с выбитыми в камне цифрами — «1792». Уголок города, откуда «пошел» Николаев…

Ночью господин Матвеев преображался. Отодвигалась в сторону дубовая панель, которой был облицован до половины стены кабинет, и в свете настольной лампы матово поблескивал радиопередатчик фирмы «Телефункен».

В одному ему известный час Хрисанф Михайлович выходил в эфир. Радиограммы, летящие в ночь, на первый взгляд были вполне безобидными — деловой человек, предпочитающий современные средства связи, давал срочные указания своим контрагентам:

«Срочно купите акции акционерного общества «Артур Коппель». Петербургский телефон: 95-28».

«Обратите внимание операции торгового дома «Кос и Дюрр». Уполномоченные представители заводов: Виллеруа и Бох».

«Телеграфируйте наше согласие товарищество «Бодо Эгесторф и К°». С.-Петербург, Александрийская площадь, № 9»…

Все названия фирм и их адреса были подлинными. В акционерном обществе «Артур Коппель» действительно имелся телефон под номером 95-28, а товарищество «Бодо Эгесторф и К°» имело контору на Александрийской площади в доме номер девять в Санкт-Петербурге. Создавалось впечатление, что солидный предприниматель ворочает своими делами. «Делает деньги», не обращая внимания на войну и прочие трудные обстоятельства, дававшие, кстати, немалые дивиденды деловым людям.

Названия фирм и имена подрядчиков в радиограммах иногда менялись. Здесь фигурировали и «Паровые механические заводы Л. Е. Кениг-Наследников», и «Торговый дом А. Марсеру», и товарищество «Железо-Бетон» инженера Генриха Гиршсона и К°, и «Наследники В. П. Липина», преемники фирмы «Бр. В. и И. Никитиных». «Фирма существует с 1777 г. Большой железный ряд, по Мучному переулку, № 3, 4 и 5 в С.-Петербурге»…

По цепочке радиопослания господина Матвеева шли к адресатам. Ими (вот был бы шокирован николаевский «бомонд»!) оказывались молчаливые офицеры в мундирах кайзеровского военно-морского флота. Профессионально вышколенные шифровальщики работали молниеносно. И через минуту-другую на столы разведчиков ложились расшифрованные донесения:

«Операция у Дарданелл намечается пятнадцатого…»

«Гебен» советуем придержать. Эскадра задерживается известном вам квадрате. В ее составе «Мария»…»

«Подарок форсируем. У нас все готово. Отлаживаем севастопольское звено…»

Как видите, весьма занятым человеком был Хрисанф Михайлович Матвеев!

Мы должны здесь обговорить только одно: подробности этой его скрытой от всех деятельности в 1916 году знал в Николаеве только очень узкий круг людей.

Мне они стали известны только почти шестьдесят лет спустя. При обстоятельствах, к которым движется наше повествование.

Глава третья

ПРОРОКИ И ЯСНОВИДЯЩИЕ

1. ИДЕМ ПУТЯМИ «МАРИИ»

Не знаю почему — наверное, это трудно объяснить, — только мне захотелось повторить последний путь «Марии»: из Николаева в Севастополь.

Что это могло дать для поиска?.. Ничего.

Но есть в каждом исследовании таинственные побуждения, играющие роль некоего нравственного катализатора, подстегивающие мысль и заставляющие не сдаваться при неудачах…

Тем более в Николаеве мне нужно было быть все равно: без поисков в тамошних архивах не обойдешься. Осуществление замысла облегчалось тем, что были у меня в этом городе друзья, готовые прийти на помощь во всяком трудном деле.

Путь «Марии» я представлял довольно точно. По воспоминаниям бывшего матроса этого корабля Г. Есютина:

«23 июня 1915 года был отдан приказ о выводе «Императрицы Марии» из николаевского порта в море. 24 июня с утра вся команда приступила к выводу корабля, и только к ночи вывели его за Споек — место, где реки Буг и Ингул сливаются в один широкий рукав. С этого места «Императрица Мария» пошла под своими машинами в сопровождении двух буксирных пароходов. Но без катастрофы дело не обошлось. «Императрица Мария» села на мель. Всю ночь работали буксирные пароходы, и только 25 июня, после каторжных усилий матросов, «Императрица Мария» была снята с мели, а 26-го к вечеру подошла к крепости Очаков. В Очакове заночевали и погрузили 246 тонн угля. 27 июня были даны пробные залпы из двенадцатидюймовых орудий. Простояли еще одну ночь и утром вышли по направлению к Одессе. В одесской гавани корабль взял еще 820 тонн угля и 30 июня вышел в море.

У Севастополя «Императрицу Марию» встретила вся Черноморская эскадра, и величайший дредноут вместе со всей эскадрой торжественно вошел в севастопольскую бухту».

«Искатель» — так называется корабль николаевского спортивного клуба «Садко» — ведет Толя Копыченко.

Уступили моим просьбам ребята:

— Ладно, пройдем путем «Марии». Только одновременно поработаем и на погибших кораблях. На «Чесме», «Фрунзе», «Колхознике»…

Что же, поход обещал быть вдвойне интересным.

Наутро, прямо по носу судна, в туманной дымке показалась узкая полоска острова Березань. Последнего боевого мостика лейтенанта Шмидта.

«Искатель» стал на якорь…

«16 октября 1914 года ранним утром под Севастополем раздались залпы германо-турецкого линейного крейсера «Гебен», пробудившие Черноморский флот от долгого мира и напомнившие России, что ключи от дверей ее дома находятся все еще в руках неверных и что пришла пора решить завещанную предками задачу…»

(«Морской сборник», 1916, № 10, с. 1).

Россия вступила в войну.

Угар шовинистической пропаганды захлестнул печать.

Глазам императора и его окружения виделись поверженная Турция и отступающие к Берлину кайзеровские войска.

Жизнь рассудила иначе.

8 июля 1915 года началась одна из самых ответственных и тщательно законспирированных операций Черноморского флота.

У входа в Босфор тайно развернулись на боевых позициях подводные лодки «Нерпа», «Краб», «Морж» и «Тюлень». Мощные эскадры готовились покинуть рейд Севастополя. Германо-турецкий флот, рискни он в эти дни выйти из проливов, был бы надежно блокирован.

Все эти приготовления были связаны с обстоятельством, известным лишь самому узкому, доверенному кругу лиц: 6 июля вступил в строй новейший линейный корабль императорского флота «Императрица Мария»…

Лето 1915 года для командования Черноморским флотом было особенно хлопотным. Ко всем прочим заботам острой и напряженной борьбы на море с немецкими лодками и такими мощными противниками, какими были орудовавшие на Черноморье пираты «Гебен» и «Бреслау», к этим заботам добавилась новая и, как говорилось в секретной директиве из Петербурга, «чрезвычайная»: предстояло обеспечить переход из Николаева в Севастополь новых русских линкоров.

Штаб флота сделал все для того, чтобы операция прошла успешно. Для охранения «Марии» на переходе морем 9 июля из Севастополя в Одессу вышел мощный отряд боевых кораблей: крейсер «Память Меркурия», восемь эскадренных миноносцев, гидроавиатранспорт «Александр I», посыльное судно «Летчик». Шел первый эшелон эскорта.

Во второй вошли главные силы флота, покинувшие Севастополь три дня спустя: пять линкоров, крейсера «Алмаз» и «Кагул» и три эскадренных миноносца. Эти корабли шли южнее своего нового собрата — «Марии» для защиты ее на случай прорыва противника из Босфора.

12 июля, как щитом, прикрывшись силами эскорта, «Мария» вышла из Одессы, а уже 13 июля ее восторженно встречал Севастополь.

Тяжелые немецкие корабли появились в море только к 18-му числу. В этот день из Босфора пытался выйти крейсер «Бреслау». Мины, поставленные «Крабом», сделали свое дело: «Бреслау» подорвался, принял 642 тонны воды и еле добрался до Стении, где его поставили в док.

Операция под кодовым названием «Мария» успешно завершилась…

Но привести линкор на базу еще не значит ввести его в строй действующих кораблей. «Мария», впрочем, как и все другие новейшие гиганты моря, оказалась созданием довольно беспокойным. Многие подробности стерло время, но по данным историографии можно точно установить, что «каждый выход «Императрицы Марии» из Севастополя для боевой подготовки обеспечивался сильным противолодочным охранением. Так, 26—28 августа во время практических стрельб линейный корабль охраняли 3 крейсера и 8 эскадренных миноносцев. Кроме того, 24—25 августа 12 эскадренных миноносцев осуществляли активный поиск подводных лодок противника у берегов Крыма».

Могучая сама по себе, «Мария» тем не менее нуждалась в надежной защите.

На «Марию» командованием возлагалось слишком много надежд. И хотя еще не все механизмы корабля были доведены до боевого совершенства и к самостоятельным действиям линкор не совсем был готов, ему не было дано стоять в бездействии у стенки.

Через какие-то месяцы вахтенный журнал «Императрицы Марии» стал сводом боевых реляций с самых напряженных участков битвы на морском театре войны.

Уже 30 сентября 1915 года «Мария» вместе с крейсером «Кагул» и пятью эскадренными миноносцами прикрывает ударный отряд флота — вторую бригаду линейных кораблей — «Евстафий», «Иоанн Златоуст» и «Пантелеймон», крейсеры «Алмаз» и «Память Азова», семь эсминцев, нанесших мощный удар противнику в юго-западной части моря. Более тысячи двести снарядов обрушили тогда корабли на Козлу, Зунгулдак, Килимли и Эрсгли.

А потом было все — отражение атак немецких субмарин, тяжелые штормовые походы, ожесточенные бои, ответственнейшие операции.

В октябре на стороне кайзеровской Германии вступает в войну Болгария, и «Мария» вместе с другими кораблями наносит удар по Варне и Евксинограду. Это был первый поход флота к болгарским берегам. 1—2 ноября «Мария» и «Кагул», держа под прицелом своих мощных орудий выходы из Босфора, прикрывают действия русской эскадры в Угольном районе, а 23—25 ноября они снова здесь. Моряки видят, как пылает вражеский порт Зунгулдак и стоящий на его рейде пароход. Эскадра стремительна прошла вдоль берегов Турции, потопив два неприятельских судна. 24—26 ноября — новый поход к берегам Болгарии.

У «Марии» появился уже и мощный собрат — однотипный линкор «Екатерина II», более известный нам под другим, данным ему после Февральской революции именем — «Свободная Россия».

Боевой опыт команды «Марии» рос день ото дня. 2—4 февраля 1916 года она прикрывает эскадру, поддерживающую с моря наступление у Виче. Турки были отброшены тогда к Агине. Потом операция по переброске войск для усиления Приморского отряда. На «Марии» тогда держит флаг командующий флотом. Линкор прикрывает постановку мин у Констанцы, несет боевую и патрульную службу в море, а 29 февраля идет на перехват обнаруженного в Синопской бухте «Бреслау». Пирату тогда чудом удалось уйти, но 22 июля орудия «Марии» наконец настигают его. Правда, «Бреслау» отделался легкими повреждениями, но его крейсерская операция была сорвана. Преследуемый «Марией», «Бреслау» укрылся в Босфоре.

Появление «Марии» и «Екатерины II»[1] на коммуникациях означало также, что время безнаказанных действий на море «Гебена» и «Бреслау» кончилось: в первой половине 1916 года «Гебен» всего три раза рискнул высунуться из Босфора.

Одним словом, новые русские линкоры, уже успевшие причинить немцам множество неприятностей, становились для кайзеровского флота врагами номер один. Над тем, как их уничтожить, ломали себе головы не только лучшие умы в Главном немецком морском штабе, но и в кабинетах руководителей тайной войны против России.

Две недели мы утюжили на «Искателе» Черное море. Аквалангисты спускались на «Чесму» и «Фрунзе», обследовали под водой «Колхозник». А потом снова, сверив на карте курс, выправляли его на путь «Марии».

Море приветствовало нас веселыми майскими штормами. А потом из-за туч выглядывало вдруг солнце, и вода на отмелях становилась нежно-малахитовой и настолько прозрачной, что были видны даже колонии мидий, облепившие бесформенные остовы лежащих на дне кораблей.

На якорь мы стали у Ольвии, эллинского мертвого городка, который вот уже много лет раскапывается археологами.

Нашим гидом стала хрупкая белокурая девушка — сотрудник ольвийского музея, тотчас прозванная «мисс Ольвия».

Сколько бы ни прошло лет, я никогда не забуду ее, словно вышедшую из гриновских сказок: летящие по ветру волосы, бездонно-голубое небо над высокими мачтами.

Ребята с «Искателя» ныряли в теплую воду, поднимали на поверхность обломки древних амфор, заросшие ракушечником.

Я сидел на баке и размышлял, что, может быть, когда-нибудь и мне повезет. Расступятся, как эти волны, сумерки, скрывающие тайну гибели моей «Марии», и появятся на свет божий «черепки», из которых можно, соединив их, восстановить целое — утраченную более полувека назад правду.

Я был в отъезде, когда пришло письмо от моего старого и уважаемого друга Л. П. Василевского, датированное 1 августа 1973 года:

«…Не даст ли это тебе какую-либо нить в поиске? Разбирая свой архив, я нашел запись моего разговора с А. Е. Богомоловым (5 декабря 1961 года), бывшим послом СССР во Франции, Чехословакии, Англии и Италии. Среди других проблем, которые меня волновали, был тогда затронут вопрос о начале первой мировой войны и действиях русских дипломатов в то время.

А. Е. Богомолов рассказывал: «В Стамбуле, при тогдашнем султанском правительстве Турции, в качестве российского посла находился барон Гирс. Незадолго до вступления Турции в войну против России и присоединения ее к тройственному пакту Германия — Австрия — Турция Гирс прислал в Петербург, в министерство иностранных дел, следующую телеграмму, характеризующую его как умного дипломата: «В Константинополе среди дипломатов ходят упорные слухи, что в ближайшее время турки пропустят в Черное море германские корабли «Гебен» и «Бреслау», находящиеся в настоящее время в Средиземном море где-то вблизи Дарданелл и находящиеся под наблюдением английских военных кораблей.

Поскольку официальные турецкие лица категорически отрицают возможность пропуска этих кораблей через проливы в Черное море, считаю совершенно необходимым немедленно принять меры к усиленной охране наших черноморских портов».

Дальше разговор шел о том, что немцам и туркам было известно о приближении окончания постройки на черноморских верфях таких мощных кораблей, как «Императрица Мария», кораблей значительно сильнее «Гебена». По этой причине, учитывая, что находящиеся в строю Черноморского флота русские корабли были устаревших систем по вооружению и скорости хода и что они не могли ни в коей мере соревноваться с «Гебеном», немцы и турки решили ввести «Гебен» в Черное море до ввода в строй «Императрицы Марии» и других однотипных судов, с тем чтобы нанести как можно больший урон Черноморскому флоту и портам.

Дальше А. Е. Богомолов высказал предположение, что потопление «Императрицы Марии» после ее ввода в строй также было делом рук германских агентов, так как этот линкор представлял серьезную угрозу «Гебену», не говоря уже о других судах турецкого военно-морского флота».

Что же, и по этой тропке поиска нужно пройти.

2. СЧАСТЬЕ И БОЛЬ НИКОЛАЯ КОРОЛЕВА

Вечер. Дали за Бугом высветились звездной россыпью. Теплая ночь опускается на Николаев.

Мы сидим в штурманской «Искателя» — Миша Коновалов, Толя Копыченко, ребята. Рубка маленькая, и повернуться здесь невозможно. Но разговор, начатый еще днем, настолько волнует всех, что даже отработавшие смену на заводах, а вечер отдавшие делам клуба (здесь это норма жизни) не торопятся к семейным очагам…

— Ты понимаешь, — волнуется Миша Коновалов, — нашу позицию пришлось отстаивать долго и упорно. Люди — разные. Одним, как только создали «Садко», вынь да положи рекорды. А мы ставили перед собой совсем иные цели: массовое физическое и военно-патриотическое воспитание молодых рабочих. Практика показывает, что там, где гонятся за рекордами, всей массе ребят уделяют, как правило, меньше внимания. Наша задача: развить у них чувство Родины, чувство благодарности к тем, кто отдал за нас жизнь в Отечественную. И уже как следствие этого — вырастить людей, умеющих отечество защищать…

— Ты сам видел, — Толя Копыченко показывает на ребят, — какой для них праздник каждый выход в море. Нас никто не заставляет надрываться, поднимая со дна морского многотонные пушки с прославленных кораблей, ставить памятники павшим, разыскивать следы безвестных героев… Но садковцы не могут жить иначе. Все это стало у них величайшей духовной потребностью, велением сердца. А «спортивные начала» органически вошли в такую работу: мы же не пустим под воду парня — и он это знает, — пока он не станет умелым аквалангистом, не сдаст все положенные нормы, зачеты, экзамены. У кого-то эта «техническая» сторона дела заслоняет все остальное. У нас она — производная от главного, определяющего вся и все, — патриотического внутреннего содержания нашей работы…

Мне вспомнился тогда в штурманской «Искателя» прославленный наш боксер, первая и легендарная перчатка Союза Николай Королев. Я дружил с ним не одно десятилетие, и, о чем бы ни заходил у нас разговор, Николай неизменно возвращался к святой для него мысли:

— Рекорды не должны взращиваться искусственно. Они должны приходить только через воистину массовое развитие спорта в стране. Иначе — грош цена таким рекордам.

Королев всегда волновался, когда размышлял об этом:

— Я ненавижу в спорте показное делячество, рекламизм. Спорт должен иметь огромный внутренний нравственный, патриотический смысл. В предвоенные годы мое поколение спортсменов штурмовало рекорды не во имя рекордов. Мы твердо знали: война не за горами. Страшная война с фашизмом. И мы не имели права не быть готовыми к ней…

Я рассказывал о Николае садковцам и видел, как посветлели их лица. Их поиск словно оказался осененным именем Королева. А это немало значит.

— Каким он был в последние годы жизни?

— Неугомонным, как всегда. Каждую неделю, если не болел, заходил к нам в журнал «Москва». Рассказывал о планах будущей статьи. В ней он хотел поразмышлять о главном: гражданской сути жизни во всех ее проявлениях — будь то работа или спорт.

— Успел?

— Нет. У меня сохранилось только несколько страниц с набросками…

Уже вернувшись в Москву, я выписал слова Николая и послал их ребятам:

«Человек живет только для одного — Родины. Спорт ради спорта, если даже человек поставит рекорд, — нищенское прозябание духа, нравственное убожество. Штурмовать нужно не метры и секунды, а цели. Высокие цели. Главная из них — честный и уверенный ответ самому себе: «Если страна позовет, я готов к ее защите. Я не потратил время даром и выполнил долг до конца».

Королев имел право на эти слова: это он молниеносными ударами снимал немецких часовых. Он вынес на плечах из огня прославленного чекиста Героя Советского Союза Медведева. Он без промаха бил из автомата по ненавистным мышиным шинелям. Он совершал отчаянно дерзкие рейды по тылам врага. Всемирная слава понималась им только как высшая ответственность перед Россией. Как обязанность сделать в тысячу раз больше, чем может совершить менее тренированный человек.

Когда мы 16 марта 1974 года в «Крылышках», как ласково называл Николай любимый им Дворец спорта «Крылья Советов», провожали Королева в последний путь, я был поражен: сколько у него друзей — рабочих и писателей, маршалов и спортсменов. Но, пожалуй, больше всех было ветеранов войны. Они пришли при всех орденах, и особенно рвали душу стоны там, у последней черты:

— Прощай, боевой товарищ!..

Боевой товарищ!.. Сколько бы ни прошло над страной лет, в созвездии нашей славы всегда будет сверкать звездой первой величины имя Николая Королева. Спортсмена? Да! И солдата. И великого гражданина.

Может быть, лучше других сказал об этом при прощании с Николаем поэт Михаил Луконин:

— Он, как бы ни было трудно, уверенно и мощно держал на своих могучих плечах спортивную и солдатскую славу страны…

«Спорт должен иметь огромный внутренний нравственный, патриотический смысл».

Вновь и вновь возвращаюсь я к этим строкам Королева. И думаю о николаевских рабочих ребятах, которые не знали его. Но крепко бы пожали, случись у них встреча, руку на дружбу: они — единомышленники…

3. НАХОЖУ СТРОИТЕЛЕЙ «МАРИИ»

Мы зря полагаем, что уже все найдено и все открыто. Что в «прозаическом» XX веке нет места для тайн.

«…Даже и в тех архивохранилищах, — размышлял И. Л. Андроников, — где учтена и описана самая незначительная бумажка, в тысячи тысяч листов никто еще не вникал, они еще ждут исследователя… Бездны исторических тайн, увлекательнейших, нежели самые напряженные рассказы о приключениях, хранятся в архивах, и волнует здесь сама правда».

А у частных лиц!..

Николаев был для меня открытием. Да и кого он оставит равнодушным. Город, вылепленный из солнца, бездонного неба, удивительного настоящего и легендарного прошлого.

Улицы Николаева — живая история флота. Сейчас эта история стала золотом строчек мемориальных досок: здесь жили и работали Ф. Ф. Ушаков, М. П. Лазарев, В. А. Корнилов, Г. И. Бутаков, Ф. Ф. Беллинсгаузен, П. С. Нахимов. Здесь родился С. О. Макаров. Здесь гении русского кораблестроения А. Соколов и корабельный мастер Ф. Кузнецов построили фрегат «Святой Николай», флагман Ушакова 90-пушечный линейный корабль «Святой Павел», корабли «Лесной», «Кульм», «Минерва» и др., вписавшие золотые страницы в историю отечественного флота. В типографии гидрографического бюро Николаевского адмиралтейства вышли капитальные теоретические и прикладные труды, обобщавшие опыт русского кораблестроения…

На чердаках белых украинских мазанок и надменных, хотя уже и обветшавших, двух- и трехэтажных николаевских особняков хранится или просто валяется в пыли немало удивительных сокровищ для историка. Ведь здесь из поколения в поколение передавалась благородная профессия корабелов, и документы, письма, фотографии накапливались в этих домах десятилетия и десятилетия. Поздний владелец их зачастую не имеет ни малейшего представления о том, что весь этот «старый хлам» кому-нибудь нужен.

К токарю Владимиру П. мы попали с Толей Копыченко в общем-то случайно. Шли к другому человеку, но перепутали мазанки, как две капли воды похожие друг на друга.

Пока «выясняли отношения», замечаю, что из-за угла древнего комода высовывается угол огромной фотографии с силуэтом корабля.

— Разрешите посмотреть?

Владимир пожимает плечами:

— Смотрите, если хотите… Это от деда, осталось. И выбросить вроде бы жалко, а вешать, на стену изображения сих полинялых старцев тоже вроде бы ни к чему…

Достаю фотографию (более полуметра шириной), и… душа восторженно обмирает. Боже мой! Это же фотография всех судосборщиков «Марии»! Было такое в царской России: сохраняли «для истории» только имена командиров производства, директоров фирм, главных инженеров… А судосборщики — кому они интересны? Видимо, и для них спуск на воду «Марии» тоже был праздником: решили сфотографироваться «на память».

Спрашиваю осторожно, стараясь не выдать волнения:

— Вам очень нужна эта фотография?..

Владимир отвечает вопросом на вопрос:

— А вам-то зачем она?

— Так, историей флота занимаюсь…

— Вообще-то подумать можно…

Словом, я ухожу обладателем бесценного картона — фотографии, которая наверняка сохранилась в Союзе в единственном числе.

Резкий ветер кружит по улицам Николаева, и я больше всего на свете боюсь, как бы воздушный удар не переломил истлевший картон. Движемся с Толей «кильватером», создав для фото «нужный угол атаки». Бережно доносим находку до дома…

Фотография провалялась в пыли не одно десятилетие. Каким-то чудом сохранилась.

Вооружаемся лупой. Восстанавливаем полустершиеся, едва видимые надписи.

Анатолий, знающий все и вся в родном городе, сообщает:

— Володька — из семьи потомственных судостроителей. У него и дед и прадед работали на «Руссуде»…

К утру тексты расшифрованы: в углу фотографии «фирменный титул». Еще одна пометка — «Судостроительный отдел О. Н. З. и В.» (Общество николаевских заводов и верфей). Вот они, те, кто собирал «Марию», — старшие судосборщики П. Пономарев, А. Чикунов, мастер С. В. Трифонов и многие другие.

Их руками собрано чудо отечественного военного судостроения — линейный корабль «Императрица Мария»…

Чердаки мазанок Николаева! Я готов сложить о вас песню!

Прикоснешься к любой двери — оживает прошлое. С неповторимыми голосами, звуками, страстями, борьбой. Все здесь такое, освященное огнем минувшего, — на Советской — бывшей Соборной, проспекте Ленина — Херсонской, Большой Морской, Адмиральской, Никольской…

Находки, находки, находки…

Иногда они случались редко. Подчас обрушивались лавиной.

Словно в кино крутили ленту обратно. Я возвращался от финала к началу…

«С божьей помощью 17 октября сего 1913 года удалось благополучно заложить на заводе «Руссуд» линейные корабли «Императрица Мария» и «Император Александр III»…»

Из рапорта Морскому министру

«Рекламный проспект Русского судостроительного общества

Линейный корабль «Императрица Мария».

Главные элементы корабля:

Длина по грузовой 551 фут 2 дюйма, наибольшая ширина с обшивкой 90 футов.

Углубление в морской воде 27 футов 5 дюймов.

Нормальное водоизмещение 22,200 м. т.

Мощность главных двигателей 26,500 СНР.

Артвооружение корабля следующее: 12 12-ти дюймовых орудий и 44 орудия среднего и мелкого калибра.

Наблюдающий за постройкой корпуса корабля — инженер-полковник Матросов».

Современники и много лет спустя не переставали восхищаться: «…Черное море еще не знало таких дредноутов, как «Императрица Мария».

Пригласительный билет

Русское Судостроительное общество и Общество николаевских заводов и верфей имеют честь просить Вас с супругою пожаловать на завтрак, имеющий быть в Морском Зимнем Собрании 19 октября 1913 года, в 2 часа дня, по случаю спуска линейного корабля «Императрица Мария» и эскадренных миноносцев «Беспокойный» и «Гневный». Форма одежды парадная…

В архиве завода — справка:

«Швартовые испытания ее («Императрицы Марии». — А. Е.) начались 19 мая 1915 года, а окончательная приемка корабля была оформлена только 6 июня этого года. Линкор «Император Александр III» вступил в строй 28 июня 1917 года, то есть почти через пять лет после начала строительства».

Поиск шел, и история «Марии» обрастала все новыми деталями и подробностями. Многие и многие документы вообще впервые извлекались на свет божий.

Так, в архивах одного из заводов вдруг обнаружились пожелтевшие карточки, отпечатанные на плотной, глянцевой бумаге:

«Старший офицер л. к. «Императрица Мария»

4 ноября 1915 г. № 80»

КОМАНДИРУ ЛИН. КОР.

«ИМПЕРАТРИЦА МАРИЯ»

Считаю своей служебной обязанностью доложить Вашему В. благородию соображения о желательном облегчении носа корабля, а также о тех мерах, которые полагал бы рациональным принять для достижения этого.

Наш корабль при общей перегрузке (смотри пометки Морского министра) имеет значительный дифферент на нос, что создает ряд неудобств: во-первых, даже незначительная волна всходит на палубу, во-вторых, корабль тяжело слушает руля и рыскает, почему приходится заранее брать лишнюю воду в корму и, наконец, самое главное — это то, что в случае получения кораблем минной пробоины в носу да еще в неблагоприятном для корабля месте — например, при разрушении 39-й переборки — корабль и без того получает такой большой дифферент, что оказывается в опасности, тем более что в таком случае из-за поднятия кормы создаются неблагоприятные условия для затопления кормовых концевых отсеков.

Для благополучного ликвидирования такого опасного случая необходимо соединить кормовой погреб с пожарной магистралью 5 трубой, чтобы одновременно с затоплением погреба снизу быстро заливать его через пожарную магистраль сверху.

Вышеизложенное вполне убеждает меня в совершенной необходимости облегчить нос, и думаю, что при создавшихся условиях войны, когда наибольшей опасностью для корабля являются мины, почти никакие жертвы, которые можно принести для обеспечения живучести корабля при получении минной пробоины, нельзя считать чрезмерными…

Кап. 2-го ранга Городысский»

Резолюция командира:

«1. Разделяю мнение о необходимости облегчить нос корабля, обеспечить лучше его непотопляемость, увеличить жилые помещения — уменьшить комплектацию.

2. О соединении кормового провизионного погреба с пожарной магистралью представлялось еще в Николаеве председателю Комиссии, завод обязан выполнить.

3. Снятие двух орудий носовой и их боевого запаса корабль не ослабит ощутительно.

4. Продольная броневая переборка является дальнейшим креплением, вряд ли ее можно снять…

4.11.1915 г.»

Пометки Морского министра:

«Это уже дело не старшего офицера.

— Разве перегрузка есть?

— Доказать, что вопрос этот обсуждался».

Технические дефекты устранили.

Но были в «Марии» дефекты иного рода. Которые не поправишь изменением дифферента и запаса остойчивости.

Программа строительства Черноморского флота была утверждена советом министров в декабре 1910 года. Она предусматривала форсированное строительство в Николаеве трех линейных кораблей самого современного проекта.

Германия наращивала мощь своего флота.

Русская контрпрограмма должна была свести на нет эту германскую угрозу на морях. Самым весомым козырем в этой политической игре должны были стать новейшие линейные корабли. И в первую очередь «Императрица Мария».

Она оказалась эпицентром, в котором скрестились интересы слишком многих людей и обстоятельств самого различного свойства.

Линкор еще не был заложен на стапелях «Руссуда», а вокруг него, существовавшего только в «прожектах», уже ярким, хотя подчас и невидимым, пламенем разгорались страсти политические, нравственные, экономические да и попросту шкурнические: в России рождался военно-промышленный комплекс. А нравы конкурентов и предпринимателей не блистали добродетелью и на заре капиталистической эры. И прежде всего потому, что «Мария» была необыкновенно выгодным заказом. Уже этим все сказано.

Известный исследователь Корней Федорович Шацилло, доктор исторических наук, старший научный сотрудник Института истории СССР АН СССР, в своем фундаментальном труде «Россия перед первой мировой войной» посвятил немало страниц закулисной борьбе русских судостроительных компаний, и в том числе «Руссуда».

«Вложив более 30 млн. руб. в развитие Общества путиловских заводов, — пишет К. Ф. Шацилло, — группа Русско-Азиатского банка начала создавать вокруг него целую промышленную империю… Всего в концерн (или группу), созданный русско-французским финансовым капиталом при техническом содействии французских, немецких и других промышленных фирм, входило восемь предприятий, занятых производством предметов вооружения для царской армии и флота. Сумма основных капиталов этой группы составляла 85 млн. руб. золотом…

Этому гигантскому спруту, представлявшему, по сути дела, международное объединение производителей и торговцев оружием, противостояло другое, не менее мощное и тоже международное объединение… Создание этой группы также не обошлось без конкурентной борьбы. Вытеснив… французские и бельгийские банки из Общества николаевских судостроительных заводов и верфей («Наваль»), Международный коммерческий банк заключил соглашение о технической помощи с английской фирмой «Джон Браун» и создал в том же Николаеве «Русское судостроительное общество». Затем оба судостроительных предприятия были слиты в единый трест «Наваль — Руссуд». В руках этого треста оказалось строительство всего Черноморского флота России».

«Мария» — это миллионные прибыли:

«…По точному расчету правления Русско-Балтийского судостроительного общества, эта работа обходилась заводу в 15 694 690 рублей. Таким образом, на каждом линейном корабле владельцы заводов выгадывали от 4,5 до 7 млн. рублей золотом…»

Обеспечение симпатий царской камарильи и руководящих деятелей военного и морского министерств, по словам К. Ф. Шацилло, «было лучшей гарантией в получении выгодных военных заказов», чем успешно пользовались банковские и промышленные тузы.

«По показаниям начальника технического отдела «Руссуда», — пишет К. Ф. Шацилло, — данным им в специальной комиссии, которая расследовала связи дельцов промышленного и финансового мира с морским министерством, «за содействие созданию «Руссуда» и за покровительственное к нему отношение Григорович получил признательность в виде учредительских акций «Руссуда» на солидную сумму (называли 2 млн. руб.)».

«Отъявленным взяточником был… товарищ Морского министра М. В. Бубнов, в ведении которого находилась вся техническая и хозяйственная часть морского министерства. Выходец из бедной дворянской семьи, он за несколько лет службы в морском министерстве превратился в миллионера…» —

это свидетельство того же К. Ф. Шацилло.

«Стоимость линейного корабля «Императрица Мария» составила 19,7 млн. рублей без учета вооружения, брони и навигационных инструментов».

Из отчета «Руссуда»

Ареф Сергеевич Романов как-то горько пошутил:

— Есть какая-то символика в том, что одна из Романовых — императрица Мария — и линкор имели одинаковые имена. Как будто над обеими тяготел рок…

В трагедии «Марии», как в фокусе, сходятся нити продажности, коррупции, разложения императорского двора последних Романовых, сделавшие возможным безнаказанную и легкую работу германской разведки в те годы.

Документ за документом извлекался из государственных и частных собраний Николаева, Херсона, Одессы.

И все здесь было взаимосвязано: могла родиться «Мария», пожалуй, только в Николаеве. И уж, во всяком случае, символично, что она сошла со стапелей именно здесь.

Днем рождения города принято считать 27 августа 1789 года, когда было официально решено «именовать новозаводимую верфь на Ингуле — городом Николаевом». Тогда, на следующий год, и родился здесь первенец николаевского военного судостроения — 44-пушечный фрегат «Святой Николай»…

От первого — «Святого Николая» до самого мощного в мире линкора. Как не снять шапку перед ними, русскими корабелами!

На их поте, таланте, бессонных ночах, труде наживались миллионные состояния. А они — разве о прибылях они думали, выковывая бронированный щит России!..

Пестрой вязью легли мои тропки в тех краях.

Мотался я из Николаева в Херсон. Из Херсона — в Одессу. И снова возвращался в Николаев. И опять ехал в Херсон.

Надпись на стеле, поднявшей к небу могучий парусник с тугими парусами:

«Здесь в 1783 году построен первый 66-пушечный корабль Черноморского флота «Слава Екатерины».

Нужно было передохнуть после многочасового сидения в архивах, и тропка вывела меня по старым суворовским крепостным валам к Екатерининскому собору в Херсонской крепости.

В центре — плита. Белый мрамор с золотом:

Фельдмаршал

светлейший князь

ГРИГОРИИ АЛЕКСАНДРОВИЧ

ПОТЕМКИН-ТАВРИЧЕСКИЙ

Родился 30 сентября 1736 г.

Умер 5 октября 1791 г.

Здесь погребен 23 ноября 1791 г.

Бронзовые венки, окаймляющие плиту. С названиями и датами громких побед и свершений:

«Бендеры. 1789», «Николаев. 1788», «Аккерман. 1789», «Очаков. 1788», «Крым и Кубань, Екатеринослав. 1789», «Херсон. 1778».

Действительно —

И современники и тени

В тиши беседуют со мной…

Надпись, выбитая на другом памятнике:

Здесь друг Отечества почтенный муж Корсаков,

К желанию сынов России, погребен.

Он строил город сей и осаждал Очаков,

Где бодрый его дух от тела отлучен.

В таких городах, как Херсон, оживают страницы знакомых с детства книг, и «превеликие имена главных россиян» уже не кажутся хрестоматийной абстракцией.

«Тени»? Но что бы мы все были без них!..

Возвратился я в Николаев, когда дали над Бугом уже высветились звездной россыпью.

Поздним вечером иду по Большой Морской. Таинственно светятся окна старинных особняков. Но почему «таинственно»?.. Во всяком случае, я тогда так воспринимал эти огоньки. Ведь за этими окнами встречались, жили те, кто и строил «Марию», и готовил ее взрыв.

Тогда, в Николаеве, я еще не знал, что в одном из этих особняков жил весьма любопытный господин — Верман, главный организатор диверсии на корабле.

Трогаю массивные дубовые двери. Ручки — удивительного художественного литья: две бронзовые сказочные рыбы, кажется только что сошедшие со старинных морских гравюр.

4. «БУДТО Я НАХОЖУСЬ НЕ У СЕБЯ НА РОДИНЕ, А В ТЫЛУ ВРАГА…»

Мастерская Виктора Сергеевича Бибикова — на старом Арбате. Но в ней по-хозяйски поселились ветры всех широт и тревога суровых дорог, лежащих за тысячи и тысячи миль от столицы. Всплыла, с грохотом сломав лед, атомная лодка на полюсе — прожектор вырвал из темноты черные фигурки людей. Наверное, напряжение — основное настроение гравюры: моряки спешат выполнить задание, — кажется, слышны скрип и треск сдвигающихся ледяных полей. Пограничная тропа в завьюженных горах. Даль Советской Гавани. Ощущение солнца и резкого весеннего ветра, поющего в лиственницах, передано с пронзительной и острой точностью.

И хотя хозяину мастерской за шестьдесят пять, а титулы и звания — он заслуженный деятель искусств республики — дают ему право на спокойную работу, рядом с письменным столом я заметил рюкзак.

— Жду решения. Скоро должно отправиться в дальние моря трансатлантическое судно. Обещали взять…

Говорят, рейс будет трудным.

Трудно сидеть в четырех стенах. А самые счастливые часы в жизни мне все же подарили Полярное, Рыбачий, Тихий океан, Атлантика, Комсомольск-на-Амуре…

Что же, наверное, права песня: «В разных краях оставляем мы сердца частицу…» И тогда они уже становятся нашими краями, нашей землей. Тем более ежели побываешь здесь не раз и не два.

Северная сюита Бибикова, пожалуй, едва ли не самая обширная и в уже завершенных листах, и в планах. Еще бы — он знает Северный флот с момента его рождения. Виктор Сергеевич с улыбкой вспоминает тот первый, немыслимо далекий теперь поход на Рыбачий. Когда его встретили только молчаливые скалы да тучи птиц. А потом был другой Рыбачий, вошедший в легенды. В яростных всполохах огня. С мужеством, ставшим песней. С морем тревожным и свинцовым, как вся та лихая пора…

Уже позднее, став известным всей стране художником, он иллюстрировал книгу о кладбищах погибших кораблей, клиперах, летящих над пеной, о призраках, пробегающих по волнам, и каравеллах, навсегда оставшихся в таинственном Карибском море.

Иллюстрации были превосходны. Взрослые стесняются признаться себе в этом, но из детских увлечений часто рождается большая мечта. Во всяком случае, море определило многое, если не все, в судьбе Бибикова. Только жизнь оказалась интереснее легенд. И самому художнику пришлось увидеть, как поднимается в смертельную, последнюю атаку свою морская пехота и уходят в тревожную неизвестность североморские «малютки» и «щуки».

А теперь, кого ни назови — прославленных подводных асов Щедрина или Колышкина, Папанина или Бадигина, полярных капитанов или сибирских гидростроителей, — они оказываются добрыми знакомыми художника. Значит, не прошла жизнь где-то по обочине. Значит, со стоящими людьми стоял он рядом на трудовых привалах века.

Есть в творчестве каждого большого мастера вершины, отмеченные не только истинным блеском мастерства. Каждой вещи настоящий художник отдает душу. Но, наверное, при всем этом есть листы, рожденные художническим прозрением, тем творческим озарением, которое не имеет ничего общего с однозвучащим сим словом, употребляемым к месту и не к месту по поводу иных, весьма заурядных композиций.

Святая и прочная любовь Бибикова — море и флот. Море яростное, бросающее вызов людям и небесам. Море глубинное и мудрое в зеленой аквамариновой глубине своей, как философская поэма, как музыка. Хотя за кажущейся легкостью и порой необъяснимой целостностью увиденного художником мгновения — адский труд. И мастера, и путешественника, и исследователя.

В каюте командира одной из прославленных атомных лодок я увидел лист Бибикова.

— Любуетесь! Волшебно схвачен наш Север. И корабли. И настроение. Но обратите внимание на другое. Я слежу за творчеством Бибикова и держу пари: он не хуже моряка разбирается в кораблевождении, океанографии, навигационной прокладке, мореходной астрономии, нашей истории…

Наблюдение не случайное. Приглядитесь пристальнее к удивительному по мастерству листу художника «Эскадра Ушакова перед боем». Кажется, здесь совмещено несовместимое: спокойно разлитое над миром волшебство ночи и тревожное ощущение, что вот сейчас, через несколько мгновений все изменится: огонь корабельных пушек превратит это волшебство в ад, и с грохотом падающих мачт, с ревом пожирающего дерево огня пойдут на дно корабли с надменными янычарскими именами. Но я хотел бы обратить внимание и на другое. Знатоки флотской старины не перестают восхищаться, с каким знанием дела даны в гравюре и строй кильватерной колонны ушаковской эскадры, и такелаж ушедших в небытие парусных гигантов, и пушечные порты, и то немаловажное для моряка старого флота обстоятельство, которое отличает в его глазах знатока от дилетанта, а на языке старинных книг звучит для нынешнего юношества музыкой:

«…Коренной конец браса нижнего марса — рея крепится на такелаже бизань-мачты, а ходовой продевается в блок под салингом».

— Много месяцев работал в архиве Центрального военно-морского музея, — признается художник, когда я придирчиво допытываюсь, как, говоря словами отца флота российского Петра, «могла приключиться точность сия».

А знаменитый бибиковский портрет Ушакова. Не знаю, может быть, реставрированный нашим знаменитым Герасимовым портрет прославленного флотоводца ближе к «оригиналу». Но на листе, передающем настроение старых гравюр, и в избранном художником психологическом ракурсе, подчеркивающем мужество и какую-то неизмеримую усталость человека, — в таком «бибиковском» Ушакове нет пышной парадности. Здесь уловлены какие-то глубинные народные и человеческие движения души флотоводца. И хотя иконография его крайне мала и противоречива, веришь гравюре так же, как, скажем, шмариновской интерпретации Петра.

Речь идет, естественно, не о скрупулезном внешнем копировании оригинала: вероятно, здесь у Герасимова найдется больше антропологических аргументов в свою пользу. Я говорю о духе времени, о постижении русского характера.

Как-то, перелистывая книги в библиотеке художника, я обратил внимание, какое почетное место уделено в этом собрании гравюрам Дюрера, Хогарта, офортам Рембрандта, литографиям Довье, эстампам Стенлейна, Агина. И, конечно, Павлова.

Я заметил, Бибиков работает исключительно на линолеуме — материале, дающем удивительные возможности художнику.

— Виктор Сергеевич, вообще-то Павлову многие наши мастера должны быть благодарны.

— Да, и я в том числе. И не только как учителю. Это один из первых художников России, кто серьезно занялся линолеумом как материалом для гравюры.

Кажется, в немыслимо далекие теперь уже годы пришел мальчишка Бибиков, самоучкой решивший попробовать свои силы в гравюре, к Ивану Павлову в его знаменитый в то время домик на Якиманке. Что же, о лучшей школе для молодого художника нельзя было, и мечтать!

И Иван Павлов, а впоследствии Николай Шевердяев, автор первой линогравюры в России, не ошиблись в своем ученике.

Шевердяев любил гулять по ночной Москве. Вместе с Бибиковым они часами бродили кривыми арбатскими переулками. А Шевердяев умел рассказывать. И словно наяву поднимался вместе с ним Бибиков по старым скрипучим лесенкам в мансарду, где создавал свои доски непревзойденный русский офортист Мате. Бродил по тусклым набережным Сены. Спорил об искусстве в монпарнасских кабачках.

— Искусство — это и неизлечимая болезнь, и величайшее счастье, — размышлял учитель. — Даже в любви человек не может найти себя до конца. Что бы знали о Саврасове и Левитане, не будь их полотен? Да разве только о них?! О России бы меньше знали!.. А по было бы Пушкина, Толстого, Глинки… И Россия уже не была бы той Россией, которую мы знаем с детства… Да разве только мы!.. Понимаешь, какая тут связь!

Бибиков слушал, до рези в глазах рассматривал по ночам рисунки и эстампы старых мастеров. Где она, эта заколдованная тайна, делающая чистый лист бумаги и поэмой и песней?

И Виктор Бибиков нашел эту тайну… в линолеуме. Этот материал не требует сложного оборудования, то есть печатного станка, ему не нужны химикалии. Тут большие возможности быстрой, оперативной работы. И сейчас, отправляясь в творческие поездки, художник берет с собой резцы. Наряду с этюдами и зарисовками он выполняет часть работ в материале.

Это — сейчас. А было…

Линолеум отлично «держал» линию. Но этого мало! Нужно было извлечь из него все звуки, краски и полутона, которые звучат в твоей душе и просятся на лист. Часами шлифовал Бибиков линолеум искусственной или морской пемзой до зеркальной поверхности, работал до изнеможения, пока стамеска и штихели не стали давать линии и полутона, не звучащие диссонансом с задуманным.

Но это — техника… Другой художник, Дмитрий Моор, просто Стахеевич, как его все называли, учил Бибикова другому — партийному отношению к искусству, идейной направленности работ.

Складывался индивидуальный почерк Бибикова-мастера. На выставках 1929 года появились его гравюры «В Батумском порту», «Краснофлотцы», «Смена идет». Они — как эпиграф к его пути. Как выход в большой океан.

Ассоциация художников революции (АХР), к которой он принадлежал, торжественно заявляла: «Героическая классовая борьба, великие будни строительства должны быть главнейшим источником содержания нашего искусства». Этой художнической вере Виктор Сергеевич не изменял никогда.

Я видел его эстампы и на Диксоне, и в далеких северных бухтах, и на пограничных заставах, и у рыбаков Приморья. И не раз задумывался: почему среди моря выпускаемых ныне гравюр и литографий люди выбирают его, Бибикова, листы или тех, о ком можно сказать, что они «с одного корабля»? Потому, видимо, что зритель ищет в искусстве отклик на свои раздумья над жизнью, на те движения души, которые ведут его вперед. Творчество Бибикова противостоит потоку эстампов безликих, бездумных. Художник, о чем бы он ни рассказывал — подвиге современных подводников или летнем волшебстве Подмосковья, — всегда сражается. За души людей. За творческое, активное отношение к жизни.

И есть еще одно свойство у его листов — они всегда зовут в дорогу. От частого употребления к месту и не к месту стерлось слово «романтика». В сотнях кафе «Романтика» — вся «романтика» в кружке пива или рюмке коньяку. А «алые паруса» стали ставить на столь непотребных шаландах заурядного мещанства, что Александр Грин, наверное, содрогнулся бы. Манящее и зовущее на подвижничество слово «дали» иной раз не более как чайльдгарольдова поза. Тем более, что взглянуть на «дали» из иллюминатора Ту-104 намного легче, чем бить зверя на Таймыре или строить Братск.

Бибиков предлагает молодым не эту псевдоромантику, а подлинную романтику сурового, напряженного труда, будь то труд подводника, пограничника, моряка, верхолаза. И даже, казалось бы, в «чисто пейзажных» листах художник остается верен себе — им свойственно звонкое чувство Родины, России. Бибиков всегда остается художником-гражданином… И коммунистом.

Листаю папку с эстампами. Листы не подписаны, но с первого взгляда ясно, где побывал художник. Тысячи линий прошел штихель, чтобы дать этот мягкий свет, отраженный матовой волной Баренцева моря. Пушистым инеем осенены провода над сибирской стройкой. Обычная подмосковная рощица. С березой и дубняком. Вечереет. Сколько в этой рощице России! И задумчива, и величава она. И неслышный звон, идущий от уставшей за день земли, растворен в воздухе. В синеватой хмари его живут и поверья и сказки — он глубинен и таинственно мелодичен. И вот — Советская Гавань. Где-то рядом — бухта Посьет. Море и горизонт сливаются в дымке, дающей необыкновенную глубину эстампу. Кажется, вот-вот из этого марева выплывет белоснежная феерия парусов фрегата «Паллада».

Что это? Разбросанность художника? Но и в первой, и во второй, и в третьей гравюре — везде узнаешь: это Бибиков. Это его штихель. Его манера.

Прошел почти год. Новая осень пришла в Москву.

Вторую неделю качались над Арбатом стылые сентябрьские ветра.

Ни ливня, ни дождя — серая морось в остекленевшем воздухе.

Бибиков вошел в мокром плаще, ворча на небесные хляби, гнилую осень, на то, что в «мире все стронулось», «спутался календарь», и теперь не разберешь, где конец тягостной этой предзимней волынке.

— Я на минуту… Вспомнил одно любопытное обстоятельство. Не близко, но довелось мне как-то познакомиться с интереснейшим человеком Леонидом Митрофановичем Афанасьевым. Художником, искусствоведом, краеведом. Что-то он рассказывал о «Марии». Не то строил ее. Не то служил на ней. Надо бы тебе его разыскать.

— А где он живет?

— В Воронеже, кажется… Впрочем, я могу и запамятовать. Столько лет прошло с нашей встречи…

Вечером я сочинял послание своим воронежским друзьям-журналистам…

Я уже рассказывал о полученном мною письме В. В. Афанасьевой, вдовы Леонида Митрофановича Афанасьева, принимавшего непосредственное участие в постройке «Императрицы Марии», — письме, посвященном повести Сергеева-Ценского «Утренний взрыв». Это письмо послужило началом моей переписки с Верой Владимировной.

«Моего мужа Леонида Митрофановича Афанасьева, — писала она мне, — уже нет в живых. Остались его записи. Осталась память о нем. Вы просите рассказать о Леониде Митрофановиче. Попытаюсь сделать это. Он — внук корабельного мастера Григория Афанасьева, жившего в 30—40-е годы 19-го века в Николаеве и принимавшего участие в строительстве корабля «Императрица Мария» (предыдущего парусного. — А. Е.), на котором знаменитый адмирал П. С. Нахимов держал свой флаг во время Синопского боя.

Когда началась первая мировая война, Л. М. Афанасьев был в Севастополе, куда он ежегодно приезжал на каникулы к своей матери… Он обратился в Главное управление кораблестроения морского министерства и получил направление в Военно-морской отдел Русского общества «Всеобщая компания электричества» (ВКЭ), где его зачислили на должность монтажного инженера…»

К письму Веры Владимировны был приложен объемистый пакет. Разворачиваю. Нет, такой удачи действительно трудно было ожидать! Передо мной — воспоминания Леонида Митрофановича:

«…Мне предложили сейчас же ехать в Ригу, где быть наблюдающим за изготовлением электрооборудования для кораблей Черноморского флота на крупнейшем заводе Общества. И уже 5 октября я выехал в этот интересный и красивый город…

На работе — и в конторе и по цехам — немецкая речь. С директором, типичным немцем по фамилии Мацке, говорить надо через переводчика. В цехах все же было лучше — среди матросов и рабочих были больше латыши, хорошо понимавшие и говорившие по-русски.

Я получил большие полномочия правдиво доносить о состоянии работ по изготовлению многочисленных агрегатов, моторов и другого оборудования. С каким-то особым рвением ходил я по мастерским, узнавал, где находится каждая часть, предназначенная для кораблей, и стал писать в Петроград подробные донесения, часто довольно неутешительного свойства о творимых на заводе задержках и неверных сведениях, сообщаемых в отдел (ВКЭ) заводоуправлением. И вскоре, когда, видимо, стали приходить на завод требования ускорить работы, выдерживать договоренные сроки, меня позвали к директору, где я получил строгое предписание сидеть в конторе на отведенном мне месте, не ходить по цехам, а если мне нужно знать что-либо о выполняющихся работах, то черпать эти сведения только в самой конторе… Правда, вскоре изменилось на заводе отношение ко мне, но я почувствовал еще больше, насколько я нежелателен заводу, поскольку я мешаю их стремлениям затягивать все, срывать все сроки. Конечно, это все делалось преднамеренно, чтобы помешать строительству первого линейного корабля Черноморского флота «Императрица Мария».

С каждым днем я все больше начинал чувствовать, будто я нахожусь не у себя на родине, а в тылу врага… На заводе слышишь немецкую речь и видишь далеко не дружелюбное отношение в конторе и среди технического персонала — или немцев, или почти немцев. И на каждом шагу сталкиваешься с препятствиями. В конце концов я стал настаивать перед отделом на моем отозвании. Наконец после полуторамесячного пребывания в Риге меня отозвали…

По возвращении оттуда я узнал, что меня собираются послать на монтажные работы в Николаев, на линейный корабль «Императрица Мария»… И тем самым стала осуществляться моя мечта быть непосредственно на работе, нужной для обороны…

В апреле месяце (1915 г.), снабженный разными секретными чертежами и документами по оборудованию корабля, я выехал к месту назначения… В Николаеве меня ждала большая, я даже сказал бы, жаркая работа с первых же дней…

Работы были в полном разгаре: наверху на палубе, снизу во всех преисподних шум, лязг пневматических сверл, фонтаны искр электросварки, копоть, дым, жара, местами почти тропическая… Нужно было быть там, среди этой громады линейного корабля, чтобы представить себе те условия, в которых протекала эта работа. Смешались там все специальности, и в то же время, несмотря на далеко еще не продвинувшиеся к окончанию работы, на палубе уже велись артиллерийские учения, вращались башни, подымались орудия.

Только в конце июня как будто все было готово, корабль уже приобретал вид настоящего грозного судна. Но день отплытия держался еще в секрете. Меня назначили гарантийным инженером на время плавания. В моем распоряжении находились инженер по турбогенераторам нашей установки и 8 человек рабочих, подобранных мною для сопровождения. Мое хозяйство было обширным: турбогенераторы, две станции с большими преобразователями, две сложные крановые установки, осветительные преобразователи, рулевые устройства и многое, многое другое…

Наконец наступил день, когда было дано распоряжение уже к вечеру собраться всему персоналу, предназначенному плыть на корабле, взяв с собой и личный багаж, и все то, что необходимо для сопровождения порученного каждому механизма. Прибыли представители разных фирм и организаций, принимавших участие в вооружении корабля…

Уже с вечера начали прогревать главные турбины, время от времени проворачивая каждую из них специальными двигателями; самостоятельно начали действовать свои электрические станции, гудели новые генераторы, рассылая свой ток всюду по просторам и теснинам огромного корабля…

Утренняя заря на востоке говорила о приближении долгожданного часа, когда можно будет начать сложное движение по извилистому фарватеру реки, потом лимана, чтобы наконец новый морской гигант добрался до морской стихии. Началось движение корабля по реке. То и дело приходилось оттаскивать его сильными буксирами, сопровождавшими и с носа и с кормы громаду корабля. И только когда прошли главные извилины, вышли к широкой части реки, оставив влево город и крупный завод «Наваль» со строящимися следующими двумя линкорами, фарватер стал глубже и движение стало более быстрым. Многочисленными были мои обязанности… К Очакову прибыли к вечеру. Но ни днем, ни вечером я, конечно, не знал покоя, а ночью, едва прикорнув где-нибудь в кресле, снова отправился к механизмам. На другой день с утра начали артиллерийские учения, а потом и сдача всей артиллерии…

А дальше был путь на Одессу, куда мы прибыли среди дня, сравнительно медленно двигаясь целым караваном: впереди шли два больших транспорта — если на пути встретятся вражеские мины, они первые взорвутся; справа и слева шли по 4 эсминца, 2 крейсера — «Кагул» и «Память Меркурия», а сзади снова несколько транспортов. В Одессе зашли за мол, вход был закрыт сетями на больших понтонах, чтобы не забрались туда недруги. Дня два стояли в Одессе…

Когда трюмы корабля наполнились нужными запасами, а угольные ямы тремя или четырьмя тысячами тонн угля, к вечеру корабль вышел в море, сопровождаемый теми же судами; эсминцы и корабли сопровождения к ночи удалились, и только один крейсер шел где-то впереди без огней. У нас также все огни были погашены. Шли в неизвестном направлении — только командир знал, в котором часу и где на просторах Черного моря должна находиться точка, в какой нас должна встретить эскадра Черноморского флота…

Только что начинало светать, когда по носу можно было различить какое-то темное облако прямо у поверхности моря — это был дым от приближающейся эскадры. Зрелище было исключительное, когда «Мария», большая, грузная, проходила перед строем старых кораблей. Затем — приветственный сигнал от флагманского корабля. Им командовал адмирал Эбергард. По сигналу мы теперь стали во главе эскадры, остальные, повернув за нами, стали увеличивать ход, чтобы не отстать…

Днем, часов после 4-х, мы уже входили на севастопольский рейд. Все берега и на Северной стороне, и со стороны Приморского бульвара были заполнены народом. Всюду оркестры играли торжественные марши, всюду чувствовалось приподнятое, праздничное настроение.

Потекли дни работы в новых условиях. Корабль через 2—3 дня ввели во вновь построенный огромный аварийный (сухой) док, куда еще не вводили ни одно судно. Осматривали и окрашивали подводную часть, проверяли гребные винты и т. д. для предстоящей сдачи главных механизмов. Я решил со своим персоналом выяснить причины неисправности одного из малых турбогенераторов, от которого не могли получить ток ни в Николаеве, ни при попытках дать на него нагрузку во время перехода. Тщательно исследовав его, я пришел к выводу, что в роторе имеется еще заводской дефект, и решил вскрыть обмотку (все турбогенераторы были берлинской постройки, и их устанавливал приехавший из Германии инженер — «шведский подданный»). И действительно, в одном месте был найден обрыв в толстой обмотке ротора на изгибе. Я сейчас же дал телеграмму в свое правление о высылке другого ротора с другого корабля, подготавливаемого тоже к выпуску с завода, сообщил о найденном дефекте и о причинах, затормозивших сдачу этого механизма. Прошло дня два.

Из управления ВКЭ пришла телеграмма об отправке ротора и выезде инженера Гробба, руководившего в Николаеве установкой турбогенераторов. Пришлось хлопотать о пропуске для него…

Новый ротор быстро был поставлен на место, и можно было наконец сдать судовой комиссии этот механизм, оказавшийся с дефектом. Вскоре все работы в доке были закончены, и в конце июля должна была быть назначена официальная сдача корабля с трехдневным испытанием на ходу.

С вечера пришлось прибыть со своим персоналом на корабль. Выход был назначен на раннее утро. Перед отплытием, пожалуй, последним прибыл на корабль адмирал Эбергард. Начали делать последние приготовления, убирать разные части. И вот во время уборки одной из шлюпбалок одна как-то вывернулась и с силой ударила стоявшего рядом молодого офицера. Он потерял сознание, его сейчас же взяли на носилки и отвезли в госпиталь. Не знаю, суеверие ли адмирала, или что другое повлияло, но Эбергард тотчас же отменил поход; вызвали его катер, и он отплыл со своим штабом и поваром на берег. Это произвело очень странное и неприятное впечатление на всех. Ведь это было в дни войны, когда, казалось, каждый военачальник должен проявлять и геройство и решительность, а не поддаваться каким-то минутным впечатлениям.

Только через неделю возобновился поход. Проходили полным ходом вдоль южного берега, где особенно глубокое море, проверяли все механизмы, создавали условия для выяснения живучести корабля. А когда смеркалось, уходили далеко от берегов, ночью шли с потушенными огнями…

Вся сдача прошла прекрасно. Все, что было на корабле под моим наблюдением, работало безукоризненно…»

Нужно ли говорить, что я чувствовал, получив и это письмо, и эти материалы!.. Потом было много писем. Мы стали с Верой Владимировной Афанасьевой друзьями.

Вот и не верь после всего этого в «судьбу». В предопределенность встреч людей, болеющих одной мечтой и желанием. Даже тогда, когда одного из «собеседников» уже не было в живых.

Так или иначе, уверен, пути воспоминаний Леонида Митрофановича с путями моего поиска не могли не перекреститься.

5. О ЧЕМ НЕ ГОВОРИЛОСЬ В ЗАКЛЮЧЕНИИ СЛЕДСТВЕННОЙ КОМИССИИ. «ПЛЕМЯННИЦА» ГРИГОРИЯ РАСПУТИНА

Солдаты умирали «за веру, царя и отечество».

В банковские сейфы хозяев «Руссуда» лил золотой дождь.

«Желанная и скорая» победа уходила мерцающим миражом.

Империя тяжко кряхтела.

Колокола отзванивали последние часы Романовых.

Буржуазия, контрреволюция готовили свои кадры в преддверии неминуемых грозных событий.

Отставка адмирала Эбергарда

Адмирал Эбергард покинул свой пост…

Южная Россия» от 26 июля 1916 г. (№ 240), вторник

К отставке адмирала Эбергарда

Адмирал Эбергард, состоявший во главе Черноморского флота в течение 5 лет, ныне заменен вице-адмиралом Колчаком и назначен членом Государственного Совета…

Выполнив за время своего командования ряд сложных операций и, в частности, бомбардировки Босфора и многих пунктов на турецком и болгарском побережье, имев несколько открытых столкновений с сильными и чрезвычайно быстроходными судами противника, — адмирал Эбергард ныне передает своему преемнику Черноморский флот совершенно неприкосновенным и обогащенным большим боевым опытом…

«Южная Россия» от 28 июля 1911 г. (№ 242)

Местная жизнь

Назначения в Черноморском флоте

Главный командир Севастопольского порта вице-адмирал Маньковский назначается членом Адмиралтейств совета. Начальник дивизии линейных кораблей Черноморского флота вице-адмирал Новицкий назначается главным командиром Севастопольского порта.

Торжество на «Императрице Марии»

Состоялось освящение передачи на линейный корабль «Императрица Мария» иконы-стяга города Севастополя.

«Южная Россия» от 4 августа 1916 г. (№ 247), четверг

За три месяца до гибели «Императрицы Марии» командующий Черноморским флотом адмирал Эбергард получил записку, весьма смахивающую на ультиматум:

«Мы тебя знаем и верим тебе, но если ты хочешь преуспеть, должен подчиниться нашей воле.

Григорий Распутин».

Адмирал не привык к ультиматумам: он отослал записку обратно. Адмирал еще не понимал в полной мере, чем рискует и какие последствия сей поступок может иметь.

Как раз в это время Крылову его знакомый, близкий к тогдашнему министру финансов и премьеру Коковцеву, передал рассказ Коковцева:

«Ко мне навязывался Гришка (Распутин. — А. Е.) и все хотел о чем-то переговорить, я отнекивался. Делаю доклад царю, он и говорит:

— Владимир Николаевич, с вами хотел бы переговорить Григорий Ефимович, назначьте ему время.

Высочайшее повеление! Назначил день и час приема и нарочно пригласил сенатора Мамонтова. Приехал Гришка, поздоровался, сел в кресло, начал бессодержательный разговор… Затем говорит:

— Я, Владимир Николаевич, хотел с тобою… по душам поговорить, а ты сенатора пригласил, ну, бог с тобой, прощевай.

На следующем докладе спрашивает меня царь:

— Что, у вас Григорий Ефимович был?

— Был.

— Какое произвел на вас впечатление?

— Варнак… (каторжник. — А. Е.).

— У вас свои знакомые, и у меня свои. Продолжайте доклад.

Этот доклад был последним…»

Через неделю Коковцев получил отставку. Эбергард переоценил свои силы. Распутин, казалось, вначале проглотил обиду. Но вскоре Эбергарду вручили новое послание:

«Посылаем тебе наше благословение — образок. Ты же, в знак подчинения нашей воле, должен жениться на нашей племяннице, ныне проживающей в Севастополе (прилагался адрес. — А. Е.)…

Григорий Распутин».

Эбергард вызвал адъютанта и, вручая ему записку Распутина, срывающимся от ярости голосом приказал:

— Адрес здесь имеется. Чтобы этой «племянницы» через двадцать четыре часа в Севастополе не было. Это — приказ…

Через несколько дней Эбергарду было предложено сдать командование флотом вице-адмиралу Колчаку, охарактеризованному историком достаточно красноречиво:

«Ярый монархист, близкий к реакционным кругам Ставки и Морского министерства».

История с «племянницей» явно приобретала иную окраску. Судьба «племянницы» Распутина больше не волновала. Значит, он кому-то расчищал путь. Но кому?

Как выяснилось впоследствии, женщина, на которую указывал в своих записках Распутин, была связана с прогерманскими петербургскими кругами, а значит, и с германской разведкой.

«Можно ли, однако, сказать, — спрашивает исследователь М. Касвинов, — что Распутин был германским агентом в прямом и непосредственном смысле этого слова?»

За пятьдесят с лишним лет этот вопрос задавался не раз, и отвечали на него по-разному.

М. Касвинов, на наш взгляд, справедливо солидаризируется здесь с мнением, высказанным еще в двадцатых годах советским историком М. Н. Покровским:

«…Не столь уж существенно, брал ли Распутин от немцев деньги или не брал, был он агентом «сознательным» или «бессознательным»… Распутин мог «продать, и продать кого угодно: Антанту, кайзера или свою страну».

Во всяком случае, лучших условий, созданных при прямом участии Распутина, для работы кайзеровской разведки невозможно представить.

Когда читаешь Заключение Комиссии, обращает на себя внимание своего рода «локальность» выводов по третьей версии. Каждому, кто сейчас возьмет дело о гибели «Марии» в руки, станет ясно, что элементарная логика требовала расширения Заключения и распространения выводов на более широкие и важные явления и события, чем гибель корабля сама по себе.

Почему такого не случилось, хотя все нити так или иначе вели явно в распутинский кружок? Мог ли А. Н. Крылов или любой другой член Комиссии не знать о том, о чем знал в Петербурге любой самый заурядный чиновник, — о всемерном покровительстве всему прогерманскому при дворе и о роли, которую играл там Распутин? Конечно, нет! Во флотских кругах был широко известен хотя бы разговор Александры Федоровны с командиром царской яхты «Штандарт» Саблиным, в котором императрица прямо сказала, что даже такой человек, как «верховный главнокомандующий» Николай Николаевич, был низвергнут по указанию «нашего друга» Распутина.

Официальные выводы о высоких покровителях германского шпионажа, даже родись они в голове всех членов Комиссии (а не думать об этом они, конечно, не могли), были в 1916 году попросту нереальными.

В книге «Мои воспоминания» Крылов уже ничему не удивляется. Особенно после того, как прочел опубликованные после революции переписку между царицей, бывшей в Царском Селе, и царем в ставке и дневник французского посла Палеолога.

«Эти две книги, — гневно пишет Крылов, — надо читать параллельно, с разностью примерно в 4—5 дней между временем письма и дневника. Видно, что письма царицы к царю перлюстрировались, и их содержание становилось известным. Например, царица пишет: «Генерал-губернатор такой-то (следует фамилия), по словам нашего друга (Григория Распутина. — А. Е.), не на месте, следует его сменить». У Палеолога дней через пять записано: «По городским слухам, положение губернатора (такого-то) пошатнулось и говорят о предстоящей его смене».

Еще через несколько дней: «Слухи оправдались, такой-то сменен и вместо него назначен Х…»

Но это еще не столь важно, но вот дальше чего, как говорится, идти было некуда. Царица пишет: «Наш друг (Григорий Распутин. — А. Е.) советует послать 9-ю армию на Ригу, не слушай Алексеева (начальник штаба верховного главнокомандующего при Николае II), ведь ты главнокомандующий…», и в угоду словам «нашего друга» 9-я армия посылается на Ригу и терпит жестокое поражение».

Позднее об обстановке, в которой работала тогда германская разведка в России, в фундаментальном труде «Пять столетий тайной войны» будет сказано: «Развитию немецкого и отчасти австрийского шпионажа в царской России способствовало несколько благоприятных условий», и в том числе «сильное германофильское течение при дворе. Оно концентрировалось вокруг царицы-немки, которая могла вертеть, как хотела, жестоким и тупым деспотом, носившим имя Николая II», способствовало и «существование большого числа немецких поселенцев, в частности в юго-западном крае». Историки подсчитали, что «в первом десятилетии XX века в царской России действовало более дюжины крупных организации, созданных немецкой и австрийской разведкой… Русская контрразведка имела данные о большинстве немецких шпионских групп. Но все же факторы, о которых говорилось выше, помогли немецкой агентуре уйти из-под удара».

В этой же фундаментальной работе дан подробный рассказ о том, какой воистину огромный размах приобрели действия немецких и австрийских диверсантов, старавшихся любой ценой вывести из строя наиболее мощные корабли союзных флотов.

«Главой диверсантов, — рассказывается в книге, — был некто Луиджи Фидлер. И он, и его люди долго жили в населенных итальянцами областях Австро-Венгрии и в совершенстве говорили по-итальянски. В арсенале военной базы в Поле были изготовлены адские машины, замаскированные под бочонки с нефтью и краской, консервные банки и другие вещи».

Фидлер разработал даже план взрыва итальянских подводных лодок около Таранто. Но диверсанты попались с поличным.

Изучаем другие документы эпохи — картина та же. Скажем, в материалах следствия, проведенного следователем по особо важным делам о «возможности доставления на территорию России подрывных снарядов». В ходе следствия выяснилось, что эти «подрывные снаряды» шли многими путями, и в частности через Швецию: «Особенно интенсивно транзит «адских машин» происходил в районе Северного Кваркена и у станции Корпикюля». У обвинявшихся в совершении диверсионных актов было найдено немало таких зарядов, выполненных в виде небольших подрывных патронов, легко переносимых и маскируемых.

Германофильская прослойка пронизывала все слои высшего русского общества. «Длинной вереницей, — пишет М. Касвинов, — тянутся сквозь анналы царизма прусские звезды генералитета, министерств, дипломатической и полицейских служб…» Вплоть до последних дней царизма эти ландскнехты поставляли царю «опричников высшей квалификации и самого разнообразного профиля: шефов жандармерии и дворцовых комендантов; командующих карательными экспедициями и начальников императорских конвоев; генералов свиты, наместников, сенаторов и генерал-интендантов; командующих военными округами… обыкновенных губернаторов, военных губернаторов и генерал-губернаторов».

Нет, история гибели «Марии» в свете всех этих и многих других аналогичных фактов приобрела бы, получи возможность Комиссия располагать приведенными здесь материалами, совсем иное и весьма определенное толкование!

Серия таинственных взрывов взбудоражила тогда общественное мнение.

В ночь на 3 августа 1916 года на внутреннем рейде в Таранто взлетел на воздух новейший линейный корабль итальянского флота «Леонардо да Винчи».

11 августа 1916 года раздался взрыв на бельгийском пароходе «Фрихандель». Сработала «адская машина», подвешенная на медной проволоке под трапом.

В тот же день и почти одновременно с «Фрихандель» взорвалась на рейде в порту Икскюль «Маньчжурия»: сработал заряд, спрятанный внутри корпуса у левого борта на дне трюма, сзади переборки машинного отделения.

7 октября пришла очередь «Императрицы Марии».

8 ноября 1916 года взрыв разнес транспорт «Барон Дризен» на рейде в Архангельске…

Не слишком ли много «случайных» и «странных» взрывов? И не направляла ли их одна злая воля? Сопоставим некоторые авторитетные свидетельства и проанализируем обстоятельства этих, казалось бы, никак не связанных друг с другом катастроф.

В книге Х. Вильсона «Линейные корабли в бою 1914—1918 гг.» завеса над тайной «странных» взрывов уже немного приподнимается. 27 сентября, говорит исследователь, в Бриндизи погиб от пожара и внутреннего взрыва итальянский линейный корабль «Бенедетто Брин», на котором погибли 421 человек, в том числе контр-адмирал Рубин де Червин.

«Впоследствии выяснилось, что причиной взрыва было предательство: подкупленные австрийцами матросы поместили в один из погребов адскую машину».

По поводу гибели линейного корабля «Леонардо да Винчи» Х. Вильсон писал:

«Подробное расследование показало, что его гибель была результатом измены».

Но что думают по этому поводу другие специалисты?

В ноябре 1916 года, как писал один из авторитетнейших исследователей аварий кораблей в период мировой войны — К. П. Пузыревский в своем фундаментальном труде «Повреждение кораблей от артиллерии и борьба за живучесть», на причины гибели «Леонардо да Винчи» был пролит свет:

«Следственные органы посредством длительного и более обстоятельного расследования напали на след большой шпионской германской организации, во главе которой стоял видный служащий папской канцелярии, ведавший папским гардеробом. Был собран большой обвинительный материал, по которому стало известно, что шпионскими организациями на кораблях производились взрывы при помощи особых приборов с часовыми механизмами с расчетом произвести ряд взрывов в разных частях корабля через очень короткий промежуток времени, с тем чтобы осложнить тушение пожаров».

Не правда ли — полная аналогия тому, что произошло на «Марии». Но ни Крылов, ни другие члены Следственной комиссии тогда еще не знали этих подробностей.

Картина всех этих диверсий до мельчайших деталей совпадала со всем случившимся на «Марии». Изучим еще один материал:

«8 ноября 1916 года в 13 часов в Бокарице (район Архангельска. — А. Е.) на разгружавшемся транспорте «Барон Дризен» «от неизвестной причины» произошел взрыв в носовой части, где находились сложенные артиллерийские снаряды. Перед началом первого взрыва на корабле был слышен слабый звук, напоминавший выстрел из охотничьего ружья. Вследствие начавшегося пожара в кормовой части транспорта произошел второй взрыв — невыгруженного тротила.

Далее последовало еще несколько сильных взрывов, которые разнесли транспорт, превратив его в обломки, разлетевшиеся на большие расстояния: они были найдены на путях железной дороги».

Замени в этом свидетельстве название корабля «Барон Дризен» на другое — «Императрица Мария» — и все будет точно соответствовать уже известным нам обстоятельствам гибели линкора.

К. П. Пузыревский, работу которого А. Н. Крылов назвал «ценным вкладом в кораблестроительную литературу», исследуя причины катастрофы на «Марии», также приходит к выводу, что здесь имел место злой умысел.

Сам Крылов принадлежал к тем людям, которые не могут успокоиться на версиях, допускающих самые различные толкования. Чем больше размышлял он над катастрофой «Марии», тем сильнее утверждался в предположении, что, вероятнее всего, здесь имел место третий, высказанный как предположение Комиссией случай — диверсия.

Ход раздумий «адмирала корабельной науки» прослеживается уже по изменениям, которые он вносил в текст очерка «Гибель линейного корабля «Императрица Мария». Написанный в 1916 году и по цензурным соображениям не могущий тогда появиться в печати, он впервые увидел свет в малотиражном сборнике «Эпрон» в 1934 году, а затем вошел в первое издание книги «Некоторые случаи аварии и гибели судов» (1939 г.). При включении очерка во второе издание (1942 г.) к нему были присоединены «Примечания» Крылова, взятые из его же сообщений в заседаниях Следственной комиссии, напечатанных в ее протоколах.

Крылов писал, что за время с начала войны 1914 года «по причинам, оставшимся неизвестными», взорвались в своих гаванях три английских и два итальянских корабля:

«Если бы эти случаи были Комиссии известны, относительно возможности «злого умысла» Комиссия высказалась бы более решительно».

Архивные документы позволяют восстановить картины этих диверсий даже в мельчайших деталях.

23 мая 1915 года в роскошный кабинет главы австро-венгерской торговой фирмы «Поликан» Теодора Вимпфена в Цюрихе вошел малопримечательный молодой господин. Усевшись в кресла друг против друга, хозяин и гость некоторое время молчали.

— Вы, конечно, знаете, что сегодня утром Италия объявила войну Австро-Венгрии и Германии?

— Конечно.

— Настало время действовать.

— Объект «выключатель»?

— Он самый.

— Будет исполнено…

— Отлично… Это — на предварительные расходы, — Вимпфен протянул гостю пачку кредиток. — Но деньги любят счет, — рассмеялся Теодор. — Напишите расписку.

Пока молодой человек писал расписку, Теодор Вимпфен, он же капитан 1-го ранга австро-венгерского флота, он же агент австрийской разведки № 111 по кличке Майер, еще раз разглядел гостя. «Нет, пожалуй, такой справится… Молод, энергичен, любит деньги…»

— План будет таким, — начал Майер, спрятав расписку в карман. — Вас знают как представителя генуэзской торговой фирмы по ввозу электротоваров… Сейчас начался так называемый «патриотический угар», — Майер улыбнулся. — Им мы и воспользуемся. Завтра же будьте на призывном пункте. Как электрику вам ничего не стоит попасть на флот. А там выходите на главную цель — линкор «Бенедетто Брин»… Как-никак эта посудина имеет тринадцать с половиной тонн водоизмещения, восемьсот человек команды. Да и вообще — это грозный противник… Повторяю — на мелочи не разбрасываться. Главная цель — «Бенедетто Брин»…

2 августа 1916 года страшный взрыв, поднявший в воздух двенадцатидюймовую орудийную башню, расколол «Бенедетто Брин». Корабельного электрика на борту линкора не оказалось. Накануне он «случайно» попал на гарнизонную гауптвахту. Мощный линкор, 454 человека из команды и сам адмирал де Червин перестали существовать.

Усмехнувшись, человек еще раз перечитал полученное утром письмо:.

«Дорогой Коля, план удался, тетя на брак согласилась. Конечно, перевозки вещей не избежать; но я достал справки. Все обойдется не дороже 500 руб.; передам подробности лично. Опущу это письмо на вокзале и во вторник получишь его не позже 5 часов дня. Целую тебя. Твой Андрей».

— Это нашли при обыске? — начальник одного из отделов русской морской контрразведки встал из-за стола.

— Да. Агент пытался письмо уничтожить. Пришлось применить силу…

— Расшифровать удалось?

— Пока нет. Работаем.

— Послушайте, — начальник задумался, вспоминая что-то. — Помните дело Вернера?

— Да.

— Помните, тогда для расшифровки они применяли транспарант. Какие-то слова им закрывались и оставался нужный текст.

— А это идея! Сейчас попробуем, покомбинируем…

Через час в кабинете раздался звонок.

— Записка расшифрована.

— Читайте.

— «План достал. Обойдется пятьсот рублей. Передам лично на вокзале во вторник в пять часов».

— Но ведь сегодня вторник!

— Да. И уже два часа дня.

— Быстро людей на вокзал! И не спугните…

— Слушаюсь…

Вечером на стуле перед следователем сидел благообразный пожилой господин. Вероятно, он решил, что выложить все начистоту его единственный шанс сохранить жизнь.

— Ваше главное задание?

— Взрыв линейного корабля «Полтава»…

История «Марии» выглядит совсем иным образом, если ее поставить в ряд с другими тревожными фактами активизации деятельности германской морской разведки, о которых мог не знать Крылов, но которые не могли не быть известными, во всяком случае, Генеральному штабу.

Русской контрразведкой был взят с поличным, — со взрывчаткой — немецкий агент финн Танденфельд. На следствии выяснилось, что его главное задание — взрыв линкора «Полтава». Диверсия была предотвращена лишь благодаря энергичным действиям контрразведчиков.

По другому аналогичному делу проходил человек, имевший задание взорвать миноносец «Новик» — корабль новейшей постройки, обладающий среди судов Балтийского флота наибольшей скоростью. За диверсию была назначена даже сумма вознаграждения — пятьдесят тысяч рублей.

Но не всегда преступную руку удавалось схватить вовремя…

Это произошло незадолго до второй мировой войны.

— Мне нужно видеть директора… — Посетитель говорил с сильным иностранным акцентом.

— Он сейчас занят, — ответил научный сотрудник Центрального военно-морского музея в Ленинграде. — Может быть, я смогу быть вам полезен?.. Директор освободится через полчаса. У него — совещание.

— Ничего, — улыбнулся посетитель. — Я подожду… Хотя, как это по-русски: «Ждать и догонять — хуже некуда».

— Почти так, — подтвердил сотрудник и развел руками. — Тогда могу вам только предложить осмотреть наши коллекции.

— Гут! То есть — карашо! Я согласен.

Человек в форме иностранного моряка отошел в сторону и с любопытством начал разглядывать старинные бронзовые пушки времен Петра I, огромную модель «Потемкина» и надолго задержался у витрины, где на синем бархате лежали закладные серебряные доски линейных кораблей «Гангут» и «Императрица Мария».

Потом внимание его привлекли находившиеся рядом экспонаты, относившиеся к периоду первой мировой войны, — спасательный круг с германского броненосного крейсера «Фридрих Карл», взорвавшегося на русских минах, спасательный круг с крейсера «Паллада», участвовавшего в захвате германского крейсера «Магдебург», и трофейный компас с «Магдебурга», реликвии с подводного линейного заградителя «Краб», кораблей «Новик» и «Сивуч», спасательный пояс с немецкого миноносца «76».

— Это все, — пояснил сопровождавший иностранного моряка сотрудник, указывая на пояс, — что осталось от семи новейших немецких миноносцев, подорвавшихся на русских минах в одну ночь, которую немцы назвали «черной ночью немецкого флота»…

— О, я немного знаком с историей того времени, — хмуро ответил гость. — Кстати, герр директор еще не освободился?..

Сотрудник взглянул на часы:

— Видимо, совещание уже закончилось. Пойдемте, я вас провожу.

По длинным переходам, где в застекленных шкафах стояли модели старинных парусных кораблей, они прошли в кабинет директора. Из кабинета выходили люди.

— Мы как раз вовремя, — заметил сотрудник. — Прошу…

— Чем могу служить? — директор поднялся из-за стола.

— Я хотел бы поговорить, как это, инкогнито…

— Вы хотите сказать — один на один?

— Именно…

— Ну что же, оставьте нас, Сергей Павлович! — директор извиняюще улыбнулся сотруднику. — Видимо, у товарища есть на то какие-то причины…

Далее посетитель повел себя более чем странно.

— С кем имею честь? — спросил директор, когда сотрудник вышел.

— Это не столь важно… Не имеет значения, — пояснил гость. — Я имею к вам деловой предложений…

— Слушаю вас.

— Я только что рассматривал в витрине закладную доску линкора «Императрица Мария»… Я мог бы обогатить вашу экспозицию… — Он вынул из кармана несколько снимков и разложил их на столе директора.

— Это же «Мария»! — удивленно воскликнул тот.

— Да, — удовлетворенно согласился гость. — Она самая. Вернее — ее гибель. Катастрофа, так сказать, во всех ее фазах. Это уникальные снимки… Никто и никогда вам снова их не предложит.

— Но откуда они у вас?

— Это тоже не имеет значения… Таковы обстоятельства… Я продаю — вы покупаете. Ничего большего я, к сожалению, сообщить вам не имею права…

Музей купил снимки.

Посетитель ушел, так и не назвав ни своей фамилии, ни источника этих уникальных фотокадров…

Вот тогда «карты сошлись». Увиденные мною в Морском музее фотографии были копиями тех, кенигсбергских. Как они попали в Кенигсберг? Ясно — их мог привезти туда только разведчик. Немец, живший в Кенигсберге, не мог сделать таких снимков ни «на память», ни получить в качестве сувенира: между Германией и Россией в то время, когда снимки были сделаны, шла война.

Подтверждения этим своим раздумьям я нашел и в «Примечаниях» к очерку Крылова, опубликованных во втором издании его книги «Некоторые случаи аварии и гибели судов»:

«…Линейный корабль «Императрица Мария» стал жертвой диверсионного акта со стороны германских шпионов. Гибель «Императрицы Марии» от германской диверсии не предположение, а вполне обоснованный факт. Подтверждением этого может служить, в частности, следующий случай. Однажды в Военно-морской музей явился неизвестный иностранный морской офицер и предложил коллекцию фотографических снимков «Императрицы Марии», произведенных в момент гибели корабля».

Свидетельство такого же рода находим у Г. Есютина.

Но должен оговориться: сегодня документальных свидетельств этой истории не обнаружено.

Мне предстояло еще заняться найденными фотографиями взрыва «Марии».

«Точку фотографирования, — советовал в своем письме Ф. И. Паславский, — можно определить по створам: кадетский корпус — «Мария» — на город…»

Отдаю фото на экспертизу.

Заключение ее, последовавшее за изучением снимков, не допускало двух толкований:

«Подобную серию снимков могли сделать лишь люди, знавшие день и час замышлявшейся диверсии».

Иначе говоря, участники диверсионного акта.

«Действительно, — прокомментировал мне снимки и сложившуюся в связи с их находкой ситуацию один из крупнейших фотоэкспертов, — происхождение этих снимков не может вызвать двух толкований. Во-первых, кто бы разрешил фотолюбителю фотографировать в военное время Северную бухту Севастополя, где стояли военные корабли? Никто. Тем более что все газеты кричали тогда о германском шпионаже. Такой человек немедленно обратил бы на себя внимание и был бы задержан. Во-вторых, для того чтобы сделать такую серию, нужно заранее выбрать и точку съемки и иметь необходимое количество пленки. В-третьих, трудно представить себе фотолюбителя, ежели бы даже такой нашелся, который бы встал ни свет ни заря к утренней побудке на кораблях, когда произошел взрыв, чтобы сделать снимки, которые можно спокойно сделать днем, при гораздо лучшем освещении».

Нет, фотолюбительство здесь исключалось. Вот когда стали в один ряд оказавшиеся совершенно идентичными находки у Королевского Замка в Кенигсберге и снимки, предложенные Морскому музею таинственным посетителем, пожелавшим остаться неизвестным.

Видимо, для этого у него были достаточно веские причины…

Наверное, была своя закономерность в том, что первый этап споров о причинах гибели «Марии» «закрутился» вокруг фотографий взрыва корабля: единственной реальностью в то время были косвенные доказательства. А они никогда не бывают бесспорными.

Между тем для придерживающихся любой версии причин гибели корабля было ясно, что фотографии ничего не решают, пока не установлена с абсолютной достоверностью личность фотографа и цели, с которыми он производил съемку.

Нужно было искать новые пути. Идти по еще нехоженым тропкам.

6. ПРАПРАВНУЧКА МИНИНА. ВСТРЕЧА В ПОРТ-САИДЕ. «СПИСКИ ПОГИБШИХ» И ОЖИВШИЕ МЕРТВЕЦЫ

Как-то с одним своим знакомым я возвращался с совещания. Мы решили пройтись пешком по Красной площади.

На площади — всегда людское половодье. Проходя мимо собора Василия Блаженного, мы увидели, как модно одетая женщина положила букет цветов к памятнику Минину и Пожарскому.

В самом этом факте вроде бы ничего неожиданного не было: миллионы людей несут цветы на Красную площадь. Да и кому из русских людей не близки образы Минина и Пожарского, вставших на защиту отечества в грозный час испытаний. Но слишком огромна временна́я дистанция между нами и ими.

А тут вдруг — цветы!..

Размышляя обо всем этом, мы шли за незнакомкой до самого Арбата. И здесь, рискуя прослыть ловеласами и бульварными шаркунами, решились:

— Извините. Можно вам задать один вопрос?..

Незнакомка остановилась.

— Еще раз — тысячу раз извините! Мы хотели спросить вас о цветах.

— Каких цветах?

— Которые вы положили к памятнику на Красной площади.

Незнакомка рассмеялась:

— А-а! Вот в чем дело!.. Очень просто: я возложила цветы своему пра, пра… дедушке!

Вероятно, на наших лицах появилось выражение крайнего удивления.

— Я не шучу. Моя фамилия — Минина… Людмила Александровна, — добавила она. — Я врач…

— И живете в Москве?

— Нет, в Ленинграде. Но сюда часто приезжаю…

Словом, мы познакомились. А когда я приехал в Ленинград и зашел к своему другу, поэту Всеволоду Борисовичу Азарову, то застал у него в гостях — они оказались давними друзьями — Людмилу Александровну с мужем Борисом Ивановичем!..

Через день меня допустили к фамильному архиву, и с благоговением я перелистывал древние указы, грамоты и рескрипты.

Естественно, что и Азаров, и Людмила Александровна вскоре узнали историю моих мытарств с «Марией». Они о чем-то пошептались, а потом Всеволод Борисович торжественно изрек:

— Кажется, тебе можно помочь. Ты знаешь капитана Шеманского?..

Из всех библиотек страны ближе всего моему сердцу Центральная военно-морская в Ленинграде. И не только потому, что давние и хорошие друзья здесь всегда приходили мне на помощь в любом самом трудном и кропотливом поиске: начальник библиотеки Борис Сергеевич Никольский, его заместитель, необыкновенный знаток фондов и хранилищ, ученый и журналист Михаил Яковлевич Левин, всегда удивительно внимательная, лоцман книжного моря — Мария Андреевна Простакова…

ЦВМБ, как ее сокращенно называют, не только библиотека. Она своего рода клуб, как магнитом притягивающий флотских людей. Здесь встретишь на лестницах прославленных флотоводцев и известных писателей-маринистов, поспоришь в «курилке» с легендарными командирами, полярниками и капитанами. Здесь рождаются и завершаются открытия, выверяются материалы наблюдений, привезенные из дальних походов и рейсов. Ее небольшой зал — поле жарких дискуссий и баталий, когда обсуждаются новые и специальные и художественные работы.

Библиотека теснейшим образом связана со всеми флотами, и гул далеких отсюда океанов и морей эхом звучит в этих залах.

Когда обалдеешь от чтения старинных фолиантов, попросишь Михаила Яковлевича еще раз провести тебя по фондам. Чтобы «причаститься истории». Вот так, своими руками, подержать в руках книги с автографами и пометками Макарова и Лазарева, Тухачевского и Фрунзе. Перелистать волшебные альбомы Тимма. Заглянуть в газетную хронику давно отгремевших войн и баталий. Развернуть старинные карты и лоции. Да заодно взглянуть и на величественные залы, в которых, кажется, еще слышны шаги Павла I, и, перейдя двор, подняться в комнату, где когда-то удар табакеркой в висок оборвал наконец жизнь этого проклятого людьми и богом императора.

Словом, для меня всегда счастье работать в Михайловском замке, с которым так много связано в моей жизни.

Там и произошла эта встреча.

После бурного диспута по книге «Корабли-герои» подошел ко мне старый капитан дальнего плавания Юрий Шеманский. Только что появилась в альманахе «Океан» его замечательная работа «Трагедия шхуны «Тюлень», рассказывающая о беспримерной океанской одиссее.

Мы прошли в кабинет, любезно предоставленный нам Борисом Сергеевичем Никольским, и обсудили планы дальнейшего сотрудничества на ниве «моряцкой словесности». Шеманский неожиданно сказал:

— Мне говорили, вы занимаетесь разгадкой взрыва на «Императрице Марии». Я кое-что для вас разыскал, припомнил… Ведь в моих и друзей моих странствиях по морям было немало удивительных встреч!..

Он протянул пачку мелко напечатанных листков:

— Возможно, это вам пригодится. Во всяком случае, разговор этот приведен по дневнику. С абсолютной достоверностью…

Материалы эти оказались действительно чрезвычайно интересными. И, хотя не давали разгадки взрыва «Марии», в неожиданном ракурсе показывали многие обстоятельства после катастрофы. Я позволю себе привести здесь ту часть записок старого капитана, которая непосредственно касается нашего поиска:

«…О том, что гибель «Императрицы Марии» вызвана была вражеской диверсией, придерживается и штурман этого корабля старший лейтенант Рыбин. Он затем плавал на судне Учебного отряда Морского училища на Тихом и Индийском океанах в 1917—1920 гг., где преподавал штурманские науки… Он был твердо убежден, что это была вражеская диверсия. В этом он еще более убедился после следующего с ним случая.

В начале августа 1920 года Учебный отряд после длительных плаваний на южных морях прибыл в Порт-Саид на Средиземном море. Рыбин, будучи на берегу в этом городе, зашел в небольшой ресторан и занял там столик. В зале было пусто, и только в противоположной от него стороне за столиком сидели три каких-то незнакомца. Эти отлично одетые джентльмены о чем-то говорили между собой, на каком языке — сперва было непонятно. Но вот то один, то другой довольно громко и на чисто русском языке что-то воскликнул. Рыбина это уже заинтересовало, и он стал более внимательно присматриваться к этой тройке, несомненно, русских людей. Но еще больше удивило и прямо потрясло его, когда в проходивших к выходу из ресторана этих трех людях он опознал трех матросов с линейного корабля «Императрица Мария». Он их всех знал в лицо, так как они были у него в подчинении на корабле. Двое из них были судовыми электриками, а третий — из машинной команды. Хотя все они были одеты в отличные костюмы, так непохожие на их матросскую форму, Рыбин сразу же их опознал. Сам Рыбин был также в штатском, и его, как он думал, эти бывшие его подчиненные матросы не узнали.

Выйдя сейчас же за ними на улицу и проследив, что они вошли в вестибюль гостиницы, он зашел туда и сам… Рыбин поинтересовался у портье, кто эти люди. Просмотрев книгу регистрации останавливающихся в гостинице, портье ответил, что все трое — голландские коммерсанты, как это значилось в их паспортах и так и отмечено было в книге. Фамилии всех трех были чисто голландские. Рыбин точно все эти данные переписал себе. После чего Рыбин сразу же отправился в местную полицию, находившуюся почти рядом, на набережной. Он обратился к начальнику полиции и просил оказать ему содействие в аресте этих трех людей, подозреваемых в диверсии на русском военном корабле. Начальник полиции немедленно направил в гостиницу своего комиссара и двух вооруженных полицейских.

Прошло совсем немного времени, но когда полицейские и Рыбин вошли в комнату, где только что были «голландцы», то никого там уже не нашли.

Все попытки местной и английской военной полиции найти этих вдруг исчезнувших иностранцев успеха не имели.

Голландский консул также не смог внести какую-либо ясность в это дело. Ниточка, потянув за которую можно было бы приподнять завесу над тайной гибели нашего линкора, к сожалению, оборвалась.

Но вот перед самым уходом Отряда судов из Порт-Саида к берегам Югославии, в порт Дубровник, произошел, казалось бы, малопримечательный случай: на окраине города сгорел небольшой домик. Хозяина его не нашли и думали, что он сгорел в этом домике. Под обломками дома нашли три совершенно обгорелых трупа, по виду которых невозможно было определить, кто были эти люди. Первоначально предполагали, что это местные арабы. Но при более тщательном осмотре обнаружили на пальце одного из трупов золотое кольцо, видимо обручальное. На внутренней стороне кольца было по-русски выгравировано: АННА.

Несомненно, это был русский, а два других трупа — его товарищи. Дом, видимо, был подожжен, что подтверждали несколько больших пустых бидонов из-под бензина, найденных вблизи дома.

Думается, что те, кто руководил этими предателями, испугались, что эти трое вызвали подозрение (Рыбина они, видимо, узнали) и могут в конце концов попасть в руки русских, и тогда раскроются подробности диверсии на линкоре, чего, конечно, боялись организаторы этого дела. И тогда решили избавиться от опасных свидетелей, их уничтожили…

Странно еще одно обстоятельство. При проверке списков погибших при взрывах на «Императрице Марии» Рыбин нашел фамилии этих трех матросов в списке… погибших. Видимо, они, все подготовив для взрыва, ушли с корабля тайком и под чужими фамилиями покинули Севастополь. Но руководители диверсии умышленно включили их в число погибших, чтобы не вызвать против них подозрений.

В Югославии Рыбин с помощью бывшего военно-морского агента Российского посольства в Белграде капитана 2-го ранга Б. П. Апрелева пытался выяснить, есть ли в Голландии эти три лица, значившиеся в паспортах этих трех матросов, зарегистрированных в английской гостинице в Порт-Саиде. По дипломатическим каналам удалось установить, что все три эти лица… живут в Роттердаме, никуда не выезжали в это время из страны, никогда в России не были, русского языка не знают. По присланным фотографиям этих голландцев Рыбин убедился, что это были совершенно другие лица, а не те, которых он опознал в Порт-Саиде…

Дальнейшая судьба Рыбина неизвестна. По некоторым сведениям, он вскоре умер за рубежом. Об его истории с этими бывшими матросами с линкора знали многие, и думается, что это знал и старший офицер линкора Городысский. Но ему это, видимо, было невыгодно распространять. Поэтому он в своей статье ничего об этом не сообщает.

О том, что «Императрица Мария» погибла в результате вражеской диверсии, были и другие, хотя тоже лишь косвенные доказательства. О них будет сказано дальше.

Как немцы готовили и использовали еще до начала первой мировой войны свою «пятую колонну», говорят многие известные события. Вот, например, следующее, случайно раскрытое вражеское дело.

Еще в мае 1914 года в Одессе был арестован пароход «Грегор». Арест его последовал по требованию британской пароходной компании «Мосэй-Рик — Сыновья».

Оказалось, что это Общество в свое время купило пять немецких пароходов гамбургской компании, перевозивших эмигрантов из Ревеля (ныне Таллина) в Нью-Йорк. В числе их был и пароход «Бон», занимавшийся какими-то таинственными операциями в Архипелаге во время греко-турецкой войны и тогда же перекрасившийся из «Бона» в «Грегор».

За несколько недель до начала войны он вдруг прибыл в Одессу, был «расшифрован» и арестован. По-видимому, как показали дальнейшие события, этот арест входил в планы германского генерального штаба.

Команда парохода была рассчитана. Остался один капитан, которому, согласно обычаю, пароход и был сдан на хранение до окончания судебного процесса.

Капитан — очень общительный человек — поселился в гостинице «Европейская», всюду бывал, входил во все мелочи портовой жизни, со всеми передружился и вдруг исчез. Одновременно исчез и хозяин гостиницы.

Так как розыски оказались безрезультатными, судебный пристав Чемена передал «Грегор» на хранение капитану дальнего плавания Матюшенко. Для совершения всех формальностей была назначена комиссия под председательством капитана 1-го ранга Папа-Федорова.

Вот тут-то и обнаружилось, что исчезнувший капитан оставил на пароходе все свои вещи, хотя они и были уже упакованы в чемоданы. Что-то помешало ему захватить их.

Когда чемоданы вскрыли, среди вещей нашли футляр с портретом германского императора Вильгельма с собственноручной благодарственной надписью «за службу», начинавшейся словами: «Нашему лейтенанту Матцену…», и германский «железный крест». Капитан торгового парохода оказался не кем иным, как лейтенантом императорского флота, иначе — шпионом.

Тут вспомнили некоторые таинственные происшествия в одесском порту, случившиеся как раз после прихода «Грегора». Подозрительный, например, пожар на румынском нефтеналивном пароходе, стоявшем в гавани у Воронцовского маяка. Хорошо, что ветер, дувший с моря, переменился, иначе последствия пожара были бы неисчислимыми. И это — накануне войны!

Стало понятным и внезапное исчезновение владельца гостиницы «Европейская» — немца Экзельсера.

Этот самый Матцен и командовал тем турецким миноносцем, который неожиданно ворвался в 1914 году в одесский порт. Он искал пароход «Бештау», чтобы взорвать его, так как, по германским сведениям, «Бештау» был гружен снарядами и взрывчатыми веществами. Не нашел же он его только потому, что как раз накануне нападения «Бештау» переменил место и оказался заслоненным другими пароходами.

Прекрасно ориентируясь в столь хорошо знакомом ему порту, Матцен потопил канонерку, обстрелял пароходы, Пересыпь, газовый завод, электрическую станцию и удрал. Этот провокационный обстрел входил в общую операцию турецкого флота, руководимого немцами, что послужило поводом объявления Россией войны Турции, чего особенно домогались немцы.

А вот другой случай. В кочегарке парохода «Русь» был найден кусок угля с тончайше вделанным в него механизмом для взрыва. Только по неопытности диверсанта взрыв парохода был предотвращен. Шпион подбросил печной уголь — антрацит, не употреблявшийся на судах. Удивленный кочегар отнес его механику, который и раскрыл секрет. Подобные куски антрацита были найдены и на других судах, на заводах, портовых сооружениях, благодаря чему многие объекты удалось спасти от взрывов.

Еще случай. Германский самолет высадил диверсанта на одном из островков у Аккермана. Когда самолет улетел, у диверсанта, как говорится, «упало сердце», затряслись поджилки… Ночь, один во вражеской стране с «адским» углем за пазухой, жуткая тишина… Вдали таинственные огоньки. Диверсант был из молодых работников в таких делах, не смог овладеть собой и решил передаться. На нем нашли точно такой же кусок антрацита и бляху за № 1546. Он умолял спрятать его, так как иначе он будет убит. Его отправили в Сибирь…

Несомненно, и линкор «Императрица Мария», вывести который из строя была заветная мечта германского генерального штаба, был жертвой вражеской диверсии. Когда-нибудь это удастся доказать…»

— Вы во многом облегчите себе поиск, — посоветовал мне Анатолий Рыбаков, — если обратитесь к помощи читателей, опубликуете рассказ о своих находках в журнале или газете.

— Но как я буду печатать историю без конца? — засомневался я.

— Это обычное явление. Вспомните хотя бы пример Ираклия Андроникова. Я убежден — от читателей, свидетелей, очевидцев вы получите массу новых сведений и материалов. И может быть, самых неожиданных…

— В журнале «Техника — молодежи» есть такой раздел: «Антология таинственных случаев», — пошутил я. — Вот для него такой материал — в самый раз!

— А это идея! — вдруг серьезно поддержал эту мысль писатель. — «Техника — молодежи» — журнал, пользующийся огромной популярностью. Его читают люди всех возрастов.

Изложив в коротких заметках свои раздумья и сомнения, я отнес очерк в редакцию журнала.

Камень был брошен. Теперь нужно было ждать «кругов» от него.

А впереди — столько месяцев неизвестности! Когда-то еще пойдут письма.

Глава четвертая

„АНТОЛОГИЯ ТАИНСТВЕННЫХ СЛУЧАЕВ“

1. «ЗА» И «ПРОТИВ»

Первая небольшая публикация о «Марии», предложенная журналу «Техника — молодежи», не содержала сенсационных открытий. В ней были изложены мои многолетние размышления над имеющимся в архивах и разного рода работах материалом. Анализ его убеждал меня в том, что наиболее вероятна в данном случае версия о преднамеренном взрыве корабля.

Но поскольку точки над «i» тогда не могли быть поставлены, решено было напечатать в журнале мой очерк именно под рубрикой «Антология таинственных случаев». По традиции, существовавшей в этом разделе, материал всегда давался специалисту — «оппоненту», который высказывал свои «за» и «против» по существу проблемы, размышлял над выводами и версиями, предложенными автором статьи.

Так было и на этот раз.

Давний мой друг главный редактор «Техники — молодежи» Василий Дмитриевич Захарченко, встретив меня как-то, сообщил:

— Мы направили твой очерк в Ленинград. Капитану первого ранга, кандидату военно-исторических наук Николаю Александровичу Залесскому.

Сообщение явилось для меня полной неожиданностью: я знал, что Н. А. Залесский был решительным противником версии преднамеренного взрыва «Марии». Но тем не менее все это могло быть интересным и полезным.

— Что ж, — ответил я Василию Дмитриевичу. — Все это хорошо. Но для большей объективности, мне думается, нужно дать очерк и противнику и стороннику выдвинутой мною версии. Пусть поспорят. Это же в интересах поиска. Может быть, откликнутся читатели, моряки, историки. Глядишь — и новая ниточка поиска появится!..

Через неделю Захарченко позвонил мне:

— Я сговорился с двумя адмиралами. Анатолием Ивановичем Сорокиным и Главным штурманом Военно-Морского Флота Александром Никаноровичем Мотроховым. Очень интересные соображения высказывают. Никогда не думал, что история такой давности так волнует людей…

Я не предполагал тогда, что почта и отклики на очерк о гибели «Марии» превзойдут самые смелые ожидания.

Очерк об «Императрице Марии» был опубликован в десятом и одиннадцатом номерах «Техники — молодежи» за 1970 год. Здесь же печатались мнения Н. Залесского и А. Сорокина.

«Через всю повесть «Тайна «Императрицы Марии», — писал Н. Залесский, — красной нитью проходит страстная убежденность автора в том, что трагическая гибель флагманского корабля Черноморского флота «Императрица Мария» в 1916 году — дело рук немецких агентов. Однако для установления истинных причин нескольких взрывов на «Императрице Марии» одних сравнений и рассуждений недостаточно. Нужны документы, а их-то, к сожалению, у Анатолия Елкина нет.

Какие же возражения против доводов автора можно высказать.

Как это на первый взгляд ни странно, но «находка» в Кенигсберге еще ничего не доказывает.

Фотографии взрыва «Марии» имелись в штабе Черноморского флота еще за 21 год до «находки в развалинах Королевского Замка». Дело в том, что снимки были сделаны не немецким агентом, а русским фотографом. У автора этих строк имеется фотооткрытка момента взрыва, на обратной стороне которой стоит штамп: «Фотографическая лаборатория Штаба Команд. Черноморским флотом». Еще одна оригинальная фотография другого момента взрыва этого корабля хранится в Центральном военно-морском музее, причем на лицевой ее стороне в верхнем углу стоит штамп: «Секретно». Вряд ли этот штамп на русском языке поставили… немцы…

В чем же тут дело? Действительно ли эти фотографии могли оказаться в Германии? Да, могли — в этом автор прав. Но причины того, как они туда попали, совершенно иные, чем полагает А. Елкин. Когда в 1918 году немцы оккупировали Севастополь, то они, естественно, проявили большой интерес к материалам штаба флота…

Как было сказано ранее, документального подтверждения того, что гибель «Марии» явилась результатом диверсии, автор не приводит. Он ограничивается лишь логическими рассуждениями, иногда не беспристрастными, так как сам автор убежден, видимо, в диверсии. Между тем столь же логичные предположения, и может быть более убедительные, можно высказать о том, что взрыв «Императрицы Марии» вызван другими обстоятельствами.

Бывший старший офицер линейного корабля «Мария» капитан 2-го ранга Городысский, находясь в эмиграции, в 1928 году опубликовал в «Морском журнале» (издавался в Праге на русском языке) статью, посвященную гибели «Императрицы Марии». Городысский пишет, что «после многих расспросов, размышлений и сопоставлений разных фактов» он пришел к заключению, что пожар на корабле начался с одного из полузарядов, находившихся в 1-й башне. Вот как, по его мнению, происходили события 7 октября 1916 года.

В этот день после побудки дежурный по 1-й башне старший комендор Воронов спустился в погреб башни с тем, чтобы замерить в нем температуру, и тут он увидел: полузаряды не убраны в стеллажи…

Воронов, видимо, решил, не ожидая прихода других матросов, сам навести порядок. Во время этой работы он, вероятно случайно, уронил один из пеналов, который ударился о палубу погреба и загорелся. Затем огонь перекинулся на другие полузаряды — возник пожар. Сам Воронов, получив ожоги, погиб… Конечно, доброкачественный порох не должен воспламеняться от удара. Но порох проверялся в лаборатории выборочно, так что вполне мог попасться недоброкачественный полузаряд. Кстати, подобный случай произошел в октябре 1915 года на линейном корабле «Севастополь»…

Как видим, версия Городысского намного доказательней доводов А. Елкина, во многом умозрительных. Утверждение, что взрыв «Марии» произошел в результате диверсии немецких агентов, не выдерживает критики…»

«Раскрытая тайна — уже не тайна, и о ней не спорят, — размышлял вице-адмирал А. И. Сорокин. — Естественно, что и в дискуссии о причинах гибели линкора «Императрица Мария» могут быть различные точки зрения, различные версии. Любая из них плодотворна, если помогает нам приближаться к истине, к разгадке.

В данном случае мы имеем дело с двумя прямо противоположными версиями. Автор одной из них — писатель-маринист Анатолий Елкин, пожалуй, впервые собрал воедино все прямые и косвенные доказательства того, что катастрофа на «Марии» — следствие диверсии. Автор второй — инженер-капитан 1-го ранга Н. Залесский считает взрыв следствием небрежности…

Рассмотрим «возражения» Н. Залесского, заметив сразу, что «возражения» эти не коснулись основных документов, о которых речь идет в повести А. Елкина.

Н. Залесский считает, что находка в Кенигсберге «еще ничего не доказывает» на том основании, что фото взрыва «Марии» были сделаны русскими фотографами, а в Германию эти документы могли попасть в 1918 году, когда немцы оккупировали Севастополь и получили доступ к материалам штаба Черноморского флота.

Во-первых, такое предположение — не доказательство. Во-вторых, позволю себе сослаться на такое свидетельство:

«Гибель «Императрицы Марии» от германской диверсии — не предположение, а вполне обоснованный факт. Подтверждением этого может служить, в частности, следующий случай. Однажды в Военно-морской музей явился неизвестный морской офицер и предложил коллекцию снимков «Императрицы Марии», произведенных в момент гибели корабля.

Подобную серию снимков могли сделать лишь люди, знавшие день и час замышлявшейся диверсии…» (см.: Крылов А. Н. Некоторые случаи аварии и гибели судов. М. — Л., Государственное военно-морское изд-во Союза ССР, 1942, с. 24).

Есть и другие свидетельства такого рода, так что здесь Н. Залесский ничего не опроверг.

Второе, более существенное, — ссылка Н. Залесского на статью бывшего старшего офицера «Марии» Городысского, опубликованную в 1928 году в эмиграции, в Праге. Что же — это мнение одного Городысского, фигуры, кстати, еще совсем неизученной. То, что появлялось в белоэмигрантской печати, нередко исходило из мотивов, весьма далеких от установления истины.

Но если и признать свидетельство Городысского «чистым» фактом его, Городысского, мнения, то является ли это «решающим» доказательством? Конечно, нет!..

К размышлениям А. Елкина следует добавить здесь и мнение, высказанное в работе С. Я. Штрайха «Академик Алексей Николаевич Крылов». Здесь говорится:

«…Подозрение на злой умысел обосновывается существенными отступлениями на погибшем линкоре от требований устава по отношению к доступу в крюйт-камеры. Это объясняется халатностью, небрежным отношением некоторых представителей командования к порученному им дорогостоящему кораблю. При таких условиях создалась сравнительно легкая возможность осуществления злого умысла» (с. 163).

Спрашивается, почему выводы академика А. Н. Крылова, основанные на опросе всех свидетелей катастрофы на «Марии», исследовании всех материалов этого дела, нам должны казаться менее убедительными, чем мнение одного Городысского?..

Материалы об участии немецкой агентуры во взрыве «Императрицы Марии» и о связи с этой акцией окружения Распутина приведены в работе П. Мягкова «Германская военно-морская агентурная служба в мировой войне» и в десятках других исследований.

Кроме «прямых» любое следствие знает еще и систему «косвенных» доказательств. Думается, А. Елкин собрал подавляющее большинство из них…

Значит ли это, что в исследовании тайны «Императрицы Марии» поставлена последняя точка? Конечно, нет! Окончательные выводы, возможно, придут с находкой новых материалов…»

Я не ожидал такой реакции. Потоком и в редакцию, и к автору этих строк пошли письма. Писали люди самые разные…

Вот конверт с зарубежными марками. Пишет Рене Грегр, председатель Военно-исторического института ЧССР, член Комитета международной организации военно-морских историков:

«…Тайна гибели линкора «Императрица Мария» меня интересует, и хотя я не считаю себя таким экспертом, который бы мог игнорировать заключения, сделанные всему миру известным академиком А. Н. Крыловым, я позволю написать свое мнение о некоторых аргументах А. Елкина и вице-адмирала А. И. Сорокина…

Дело в том, что если вся аргументация основана на находке фотографий взрыва «Императрицы Марии» в Кенигсберге, то я могу эту версию легко опровергнуть.

1) Фотография гибели линкора «Императрица Мария» находится также в моей книге. Но я ее не получал из Центрального военно-морского музея в Ленинграде, хотя там хранится та же самая. Я могу точно сказать, кто привез тот снимок в 1918 г. из Севастополя в Германию, потому что я от этого человека и получил снимок.

Летом в 1918 г. появился в Севастополе молодой германский морской офицер — инженер Ханс Дресслер, который уже тогда был коллекционером фотографий кораблей. По его словам, он здесь собирал фотографии и между многими после войны привез домой также русский снимок гибели «Императрицы Марии»… И Дресслер обменял снимок, так что он даже в 20-х годах не был редкостью. Свидетельством тому может быть книга, изданная в 1930 г. в Германии, где приведена репродукция снимка…

2) А. Елкин и вице-адмирал А. И. Сорокин ссылаются на аналогию взрывов итальянских линкоров «Бенедетто Брин» и «Леонардо да Винчи», описанных в книге Х. Вильсона.

Но, несмотря на то что книга Вильсона издана уже давно и появились новые элементарные труды о развитии линкора в XX веке, я хотел бы указать на ошибки автора (Вильсона) и вытекающие отсюда ошибочные заключения советских авторов.

Хотел бы только добавить, что исследованием истории австрийского флота я занимаюсь уже свыше 30 лет и мой отец был офицером этого флота.

Вильсон утверждает, что гибель линкора «Леонардо да Винчи» является результатом якобы деятельности австрийской шпионской организации, но доказать это нельзя.

Вильсон не пишет, что первая комиссия пришла в 1915 г. к заключению, что «Бенедетто Брин» погиб потому, что загорелся весьма импульсивный порох (бриссолит), но злой умысел также нельзя было полностью исключить. К такому заключению пришла первая комиссия, исследовавшая гибель линкора «Леонардо да Винчи». Но между тем итальянская контрразведка напала на след австрийской (не германской!) шпионской организации. Но только ночью 26 февраля 1917 г. итальянской разведке удалось захватить документы сети этой организации в трезоре австрийского консулата в Цюрихе (Швейцария). И здесь итальянцы узнали, что австрийцы «подготовили» взрывы также на кораблях флота. Но «подготовить» — не значит еще сделать.

Если бы автор знал, что говорил агент, который якобы «подготовил» взрыв линкора «Леонардо да Винчи», шефу австрийской военно-морской разведки адмиралу фон Ризбек, вряд ли бы так решительно пришел к заключению о том, что оба итальянских линкора взорваны австрийскими «адскими машинами».

Агент говорил: «Адскую машину я дал между свежими овощами (!!!) днем, когда производилась погрузка амуниции (т. е. 2.8.1916 г.)». (Этому «рапорту» никто из австрийских офицеров не верил, и потому они хорошо знали, что взрыв был не их успехом!)

Итальянцы не так аккуратны, как немцы, но вряд ли на их линкорах овощи и фрукты находились в погребах, и я также не могу себе представить пожар… в холодильнике!

Но вторая комиссия пришла к заключению (еще до захвата австрийских документов!), что оба линкора погибли от взрывов «адских машин» австрийских шпионов! Почему так сделала, хотя «Леонардо да Винчи» даже был поднят после войны (1919 г.)? Итальянская армия через многие операции и большие потери на фронте успехов не добилась. А военно-морской флот? Здесь были только неуспехи и большие потери, хотя австрийский флот был значительно слабее итальянского. В таком положении нужно было кое-что сделать, чтобы и без того слабый боевой дух не упал еще больше, и не признавать собственную вину!

Остается сказать, что новая военно-морская литература (даже итальянская) не признает причинами потопления двух итальянских линкоров австрийский шпионаж, хотя такую возможность полностью не исключает.

Наконец, хотелось бы сказать, что, по моему мнению, повесть А. Елкина можно считать как попытку объяснить одну из возможных причин взрыва, о которых говорится в Заключении Комиссии по делу о гибели линкора «Императрица Мария». Но тайна остается неразгаданной, потому что документов нет и мертвые не говорят!..»

Затем в дискуссию вступил А. Мотрохов, контр-адмирал, тогда Главный штурман Военно-Морского Флота СССР:

«Когда происходит событие, подобное тому, каким является гибель русского линейного корабля «Императрица Мария» в Севастопольской бухте 7 октября 1916 года, — писал А. Мотрохов, — то его отзвуки, роковые последствия, догадки и предположения о возможных причинах трагедии продолжают будоражить человеческую память и пытливые умы даже после того, как пройдут многие десятилетия, и новые поколения станут свидетелями еще более трагических событий. И это вполне закономерно.

Сотни погибших людей во время катастроф не оставляют места равнодушию и безразличию ни у кого, кто хоть в какой-то мере связан с флотом и способен помочь другим приоткрыть завесу, скрывающую истинные причины трагедии.

Установление истины в этом случае, кроме научного и исторического значения имеет и общечеловеческие, чисто гуманные аспекты…

Когда причина катастрофы установлена однозначно, можно достаточно уверенно указать и конкретных виновников или, как это может иметь место в случае злонамеренных действий, определить круг лиц, служебные упущения которых позволили осуществление диверсии.

Если же однозначно версия не установлена, круг возможных виновников катастрофы чрезвычайно широк, и в этом случае подозрения могут коснуться многих лиц, не имеющих отношения к причинам трагедии.

Снять эти подозрения и тем более реабилитировать необоснованно обвиненных, независимо от того, когда это удастся сделать, благородная задача…

И если сейчас еще, может быть, рано говорить о том, что поиск завершен, то одно не вызывает сомнений — автору повести «Тайна «Императрицы Марии» впервые удалось собрать наиболее полно документы, факты, высказывания и предположения о причинах гибели русского линкора и вплотную приблизиться к разгадке тайны.

Документальная повесть А. Елкина — не просто перечисление собранных материалов и изложение хронологии событий — это в первую очередь добросовестный анализ этих материалов и событий, крепко настоянный на собственных размышлениях автора повести…

Выступая в качестве оппонента по отношению к версии А. Елкина, изложенной в упомянутой выше повести, Н. Залесский является сторонником другой версии и в своих комментариях к повести наряду с критикой аргументации А. Елкина излагает доказательства своей версии, по которой гибель линкора «Императрица Мария» произошла из-за проявленной матросами артиллерийской боевой части небрежности в обращении с полузарядами, которые к тому же якобы были снаряжены недоброкачественным порохом.

Следует указать, что никаких доказательств этим предположениям в комментариях Н. Залесского не содержится…

Для подтверждения версии о том, что матрос Воронов «случайно уронил один из пеналов, который ударился о палубу погреба и загорелся», Н. Залесский приводит совсем не аналогичный случай, когда в октябре 1915 года «при перегрузке полузарядов в погреб один из них сорвался со стропа и ударился о палубу погреба. Порох воспламенился…». Одно дело, когда пенал сорвался со стропа и с высоты нескольких метров упал на палубу; другое дело, когда пенал не удержал в руках матрос и он падает на палубу. Если во втором случае никогда не должен загореться порох, то в первом случае все зависит от высоты, с которой сорвется пенал на палубу…

Наконец, очевидно, просто нельзя воспоминания старшего офицера линкора «Императрица Мария» Городысского считать беспристрастными, которому куда сподручнее свалить главную вину за трагедию на погибшего матроса Воронова, чем признаться в том, что на корабле отсутствовал элементарный уставной порядок, не исключающий возможность диверсии.

Н. Залесский прав в том, что пока еще «тайна гибели корабля не разгадана», но надо отдать должное А. Елкину, который сделал в этом направлении решающий шаг».

Что тут началось! Спор, развернувшийся на страницах журнала, получил неожиданное продолжение: в редакцию и к автору повести шли письма ученых, моряков, историков. И, что самое главное, оставшихся в живых свидетелей и участников описываемых событий, матросов самой «Марии».

При этом нельзя не заметить, что судьба моряков «Императрицы Марии» — сама по себе героическая книга, которая писалась временем, эпохой, революцией. Что ни письмо — высокий, героический путь.

Но прежде чем продолжить наше повествование, необходимо уяснить — что конкретно имел в виду исследователь Н. Залесский, ссылаясь на мнение Городысского? О чем рассказывал этот капитан 1-го ранга?

2. КАК ГОРОДЫССКИЙ ОПРАВДЫВАЛСЯ ПЕРЕД ИСТОРИЕЙ

В ту пору в редакции журнала «Москва», где я работал, расположенной в самом центре старого Арбата, была вахтером седенькая милая старушка Анна Николаевна К.

Собственно, в работе как таковой она не нуждалась — получала пенсию и свою, и за покойного мужа — капитана 1-го ранга. И пришла в редакцию для того, «чтобы не умереть с тоски дома, быть около людей» и «поближе к литературе», которую любила бескорыстной, преданной, даже не всегда очень разборчивой любовью.

О том, что муж ее был старшим морским офицером, я узнал позднее при обстоятельствах случайных и неожиданных.

В последние года два перед своей кончиной к нам в редакцию частенько заглядывал старый мой друг, адмирал Н. Е. Басистый. «Тот самый», что еще капитаном 1-го ранга командовал отрядом высадки в Феодосии в бессмертном Керченско-Феодосийском десанте.

Прогуливаясь по старому Арбату, Басистый нередко заглядывал в редакцию «на огонек». По делу и просто так, поговорить. Крикливо одетые модные стихотворцы с недоумением поглядывали на застенчивого седоголового старичка, тихо перелистывавшего свежие журналы.

Только однажды он вступил в общую беседу: «Много шума. Но, по-моему, бьет холостыми…» Реплика относилась к стихотворению, где тракторист сравнивался одновременно с полотнами Модильяни и протопопом Аввакумом. «Тракторист он и есть тракторист…» Басистый произнес это тихо, словно уговаривал самого себя не волноваться.

«Занятный старичок, — резюмировал молодой гений, когда Басистый вежливо попрощался и вышел. — За-анятный! Только старомодный…»

Я не отказал себе в удовольствии рассказать, что сей «старомодный старичок» впервые в мировой истории высадил десант прямо с крейсеров на пирсы занятого врагом города и освободил Феодосию. От грома его корабельных пушек до сих пор не могут прийти в себя, сочиняя свои мемуары, битые гитлеровские адмиралы, а опыт Керченско-Феодосийской десантной операции сегодня изучают во всех академиях мира.

В последний раз адмирал пришел договориться о статье к тридцатилетию Победы. Договорились встретиться.

Не успели…

Это страшно — раскрывать записную книжку и видеть знакомые наизусть номера телефонов, которые уже никогда не ответят.

Любую жизнь окольцовывают отпущенные человеку судьбой даты. Но стало боязно раскрывать «Красную звезду»: уходит поколение.

И ты не в силах ничего изменить. Хоть поднимай на ноги всех медицинских светил мира. Потому что не придумано еще лекарства против времени.

Умер не на войне? Нет — на войне!

Они уходят раньше, чем могли бы уйти. Ибо история не подарила им ни одного спокойного дня и часа, и не до забот о собственном здоровье им было. Гражданская, финская, Хасан, Халхин-Гол, годы пятилеток, Отечественная. Все это вынесено не на чьих-то — на их плечах.

А они не сторонились огня. Шли в самое пекло. Срывались недолеченными с госпитальных коек. Потому что их батальон, полк, дивизия, армия продолжали жить в огне, а бездействие было для них самой невыносимой пыткой.

Катастрофа отдалялась, но была предопределена ранами, выматывающими сердце бытием, государственной ответственностью, которую они не могли переложить ни на чьи плечи.

Пули бьют на излете не только в конце войны. Взрывная волна достает человека и через двадцать, и через тридцать лет.

Но все равно не променяли бы ветераны свою судьбу на любую другую. Потому что долгожитие измеряется не годами, а гражданской ценностью жизни. Им повезло: они прикрыли сердце России в самый трудный ее час…

Басистого волновало все, что касалось истории родного ему Черноморского флота.

Вначале я удивился, увидев, как адмирал часами тихо беседует с вахтером Анной Николаевной. По лицам их виделось, что разговор не был данью обычной вежливости.

«О чем они говорят? — Не только мое любопытство было возбуждено. — О лекарствах, хворях и недугах?..»

Адмирал, насколько я его знал, не был человеком, склонным к размышлениям на столь скучные материи… Однажды, проходя мимо них, я неожиданно услышал:

— Вы не совсем правы, — говорила Анна Николаевна. — Мне доподлинно известна история этих кораблей… Давайте по порядку. То, что Черноморский флот пополнился в 1914—1918 годах тремя дредноутами: «Императрица Мария», «Императрица Екатерина Великая» и «Александр III», вы знаете… Правильно, их было три. «Марию» взорвали. «Императрица Екатерина Великая» после Февральской революции была переименована. Линкор стал называться «Свободная Россия»…

— Это я знаю…

— А потом… Да вы хорошо знаете… часть кораблей Черноморского флота была потоплена, чтобы они не достались немцам. «Свободная Россия» легла на дно Черного моря 18 июня 1918 года.

Анна Николаевна, оказывается, помнила даже даты! Все это было непостижимо. Откуда она знает запутанные перипетии событий тех давних дней? И так свободно ориентируется в отечественной морской истории?

— «Александр III» был переименован в «Волю», — продолжала она. — Центральной раде удалось создать там команду, где тон задавали ее приверженцы. В Новороссийске «Воля» не была затоплена, и вскоре она пошла в Севастополь.

Басистый заметил раздумчиво:

— На эсминце «Керчь» был поднят тогда сигнал: «Позор изменникам Родины».

Анна Николаевна всплеснула руками:

— Но дальше… Дальше было по-другому. В Севастополе с гафеля «Воли» был сорван андреевский флаг и заменен немецким, кайзеровским. Команду с линкора сняли. В конце 1920 года, когда Врангель бежал из Севастополя, «Волю» увели в Бизерту. Тогда она уже называлась не «Воля», а «Генерал Алексеев»…

— Анна Николаевна, дорогая, откуда вы все это знаете?! — я не выдержал, вступил в разговор.

— Мой муж был тогда на «Воле»… Только он не ушел за границу. Перешел на сторону Красной Армии…

— Я знал вашего мужа, — сказал Басистый. — Прекрасный был офицер. Честный. Преданный флоту и Родине…

Теперь уже я вел с ней беседы часами. Басистый с удовольствием принимал участие в этих разговорах. Естественно, что я выложил Анне Николаевне всю историю и с «Антологией таинственных случаев».

— Городысский, говорите вы… Что-то я видела в библиотеке мужа. Посмотрю. Если найду — принесу…

Наутро передо мной лежал издававшийся в двадцатых годах в Праге белоэмигрантами-моряками «Морской сборник» (1928, № 12) с воспоминаниями Городысского.

Публикации предшествовало краткое обращение Военно-морского исторического кружка:

«7/20 октября с. г. исполнилось 12 лет со дня гибели л. к. «Императрица Мария» на Больш. Севастопольском рейде. Ужасный взрыв, повергший как Черноморский, так и весь русский флот в траур, никогда не был объяснен как следует. Наиболее распространенной версией было предположение, что взрыв совершен немецкими шпионами, проникшими на корабль под видом рабочих. Записка капитана I р. Городысского дает весьма правдоподобное техническое объяснение, ценное тем, что, какова бы ни была истинная причина взрыва, все же сделанные выводы должны приниматься во внимание…»

Далее под многообещающим заголовком «Вероятные причины 1-го взрыва» шли воспоминания собственно Городысского:

«7/20 октября 1916 года, около 6 час. 10 мин. утра, через 10 минут после побудки команды, взорвалась крюйт-камера 1-й башни; за этим взрывом последовало еще около 25 меньших взрывов герметических шкафов соседних 130 м. м. погребов, и около 7 часов утра корабль, кренясь на правый борт, при очень большом дифференте на нос, перевернулся и затонул на 10-саженной глубине, погребя с собой 130 человек экипажа… Около 350 человек раненых и обожженных было снято с корабля, подобраны из воды или спаслись самостоятельно, плывя прямо к морскому госпиталю; из этих 350 человек около 170 скончались в течение последовавших 3-х недель (большинство на 2—3-й день).

Отчего произошел первый взрыв, повлекший за собой гибель корабля? Ответа на этот вопрос я ни от кого не слышал, хотя и работали «Верховная Следственная Комиссия» и «Техническая Следственная Комиссия»… Однако я, «сросшийся» с кораблем больше других (т. к. он строился на моих глазах; т. к. укомплектован он был от первого до последнего человека мною; т. к. я пережил на корабле всех трех командиров его и в момент гибели не успел сойти с него, перевернулся вместе с ним и спасся лишь случайно; т. к. большинство тяжелораненых умирали почти на моих глазах), не мог не производить своего собственного расследования, не мог в ближайшее после катастрофы время не сопоставить некоторых фактов из протекшей недолгой жизни корабля, чтобы попытаться ответить самому себе на вопрос: что такое и почему произошло?

И вот я отвечаю, 6-го октября, накануне катастрофы, корабль вернулся из боевой операции; как обычно, тотчас по разрядке орудий команда спешно переодевалась для угольной погрузки, а комендоры разводились для приема провизии, на вахту и в караул; из-за этой спешки допускалась одна небрежность: полузаряды, вынутые из орудий, не убирались в соты, а лишь вкладывались в свои герметические кокары.

И вот после многих расспросов, размышлений и сопоставлений разных фактов я и пришел к убеждению, что около 6 час. 10 мин. 7-го октября, пожар начался с одного из неубранных полузарядов 1-й башни; произошло же это вот как и почему: побудка 7-го октября была в 6 час., т. к. накануне поздно кончили погрузку угля; одновременно с побудкой ко мне постучался дежурный по артиллерии кондуктор (он же кондуктор 1-й башни) и спросил ключ от ключей (второй экземпляр — у командира). Я ключ выдал и ждал сигнала «на молитву»…

Сигнала «на молитву» я не дождался, т. к., по моему предположению, вот что произошло: дежурный по 1-й башне старший комендор Воронов (погиб), получив свои ключи, спустился в погреб, чтобы записать температуру, и, увидев неубранные полузаряды, решил, не беспокоя «ребят», убрать их сам; по какой-то причине он уронил один из полузарядов, тот начал гореть, обжег Воронова и зажег соседние заряды…

Все это продолжалось 2—2^1/2 минуты — и горение, по всем правилам науки, перешло во взрыв…

Мне нужно ответить на вопрос: почему уроненный Вороновым полузаряд загорелся? Ведь это не могло произойти со «здоровым» полузарядом! В том-то и дело, что благодаря фатальному «наслоению» неблагоприятных обстоятельств именно он, уроненный, мог оказаться — и оказался — настолько испорченным, что падение вызвало его из состояния медленного разложения и перевело в «бурный» процесс, т. е. в горение…

Пока я не имею другого убедительного объяснения причины взрыва… сумму технических и бытовых причин считаю единственно объясняющею его. Коротко говоря, переход к дредноуту не был достаточно хорошо переварен в техническом и бытовом отношениях; небывалые же условия войны обратили это «несварение» в смертельный недуг…»

Среди писем-откликов, пришедших ко мне после публикации очерка в «Антологии», было и такое:

«…Очень сомневаюсь, чтобы можно было рассматривать как объективные показания Городысского. Уж кто-кто, а он-то вряд ли был, как лицо прямо ответственное, заинтересован в установлении истины…

То, что Севастополь тогда был переполнен немецкими агентами, не составляло ни для кого секрета. Тем более — для департамента полиции. А что сделал для охраны корабля Городысский? Как свидетель, могу утверждать — решительно ничего. Баржи все время подходили к борту «Марии» без всякой проверки. И с материалами, и продуктами, и мастеровыми, и мусором. Часовой стоял у трапа, а десятки людей «путешествовали» «для удобства» и по выстрелам, и по штормтрапам. И от них до часового было расстояние метров в 50. Какой же веры заслуживают «воспоминания» Городысского?!

Городысский решил «выехать» на Воронове. Но не сходятся у офицера концы с концами. Поскольку первый взрыв произошел в 6 ч. 24 мин., то побудка-то была раньше, и матрос Воронов не мог не присутствовать на молитве и завтраке. Затем горнист играет «уборку». А Воронов, выходит, все еще «пропадает»… Несолидно все это. Кто знал порядки на «Марии», да и вообще в царском флоте, в такую «клюкву» не поверит. Но предположим, теперь Воронов может бежать в погреб… Но (смотри хронометраж событий!) «Мария»-то уже давно горит и взрывается. Т. е. Воронов давно отдал богу душу… Но не в погребе. Там был дневальный…

Те же, кто готовил взрыв, по логике съехали с корабля с мастеровыми. Это произошло в 5 часов утра…

Нет, надо бы раскрыть всю эту историю до конца!»

И подпись — Г. В. Горевой (Черкасская область).

Насколько же был искренен Городысский в своих воспоминаниях?

Задаю этот вопрос Басистому.

— Трудно, конечно, сказать сейчас точно. Несомненно, что знал он и о выводах Комиссии. И о том, какой был порядок на корабле… Если иметь в виду это второе обстоятельство, то скорее всего Городысский на всякий случай оправдывался перед историей… Ведь «виноват» он при любой версии. А охранялась «Мария», как ты знаешь, из рук вон плохо…

3. ПИСЬМА ИЗ-ЗА ОКЕАНА. ПОЧЕМУ ВСПОЛОШИЛСЯ БЕЛОГВАРДЕЙСКИЙ УЛЕЙ?

Я и не предполагал, что нашу печать так скрупулезно-внимательно изучают за рубежом. Особенно бывшие русские… Всех оттенков.

На «Антологию» пошли «отклики» и из-за океана. Подписанные и анонимные. Доброжелательные и откровенно враждебные.

Некоторые письма были полны печали. Особенно строки о жизни бывших офицеров русского императорского флота:

«Местная «Кают-компания» в Сан-Франциско объединяет русских морских офицеров и прочих чинов флота и их семьи. В данное время в ней числится примерно человек 30. Цели и задачи только лишь объединительные и взаимопомощи, тем более что все очень старые. В ней состоит и бывший офицер линкора «Императрица Мария» Штюрмер, а ныне священник, отец Роман.

«Кают-компания» имеет свой дом, в котором в главном зале висят картины из жизни флота, портреты адмиралов и выдающихся деятелей флота (советского издания), находится модель мачты с андреевским флагом на гафеле. В нижнем зале, оборудованном точно как кают-компания на корабле, с иллюминаторами вместо окон, имитацией болтов бортовой обшивки корабля и поручней, ведущих вниз по трапу, довольно уютно. По праздникам здесь собираются моряки и их гости».

Сколь многое читается и видится за этими строками! Разбитые судьбы, сложная жизнь. Истлевшие и все еще тлеющие страсти.

Были письма, продиктованные искренним желанием помочь в поиске, как эти строки, датированные 10 августа 1973 года из Сан-Франциско:

«…Мне посчастливилось быть знакомым с несколькими участниками гибели линкора «Императрица Мария», часть из которых оставила по себе светлую память (например, ныне уже давно покойный инженер-механик Нехорошев). Было бы весьма интересно ознакомиться с характеристиками «действующих лиц» вашей будущей книги. Может быть, я смог бы дать дополнения к таким описаниям отдельных личностей?..»

Естественно, что я не мог отказаться от такого любезного предложения.

Но пришли на «Антологию» отклики и совсем иного рода.

Признаюсь, для меня было полнейшей неожиданностью то обстоятельство, что моя публикация о «Марии» произведет в белогвардейской печати впечатление неожиданного взрыва.

Казалось, кого могут столь нервически волновать события более чем полувековой давности! А тут… боже мой, что началось!.. Одна огромная статья сменяла другую. Обширнейшие и желчные материалы публиковались с «продолжением».

Самым поразительным было то, что белогвардейцы бросились спасать… честь германских шпионов! Они-де — прекрасные и уважаемые люди… А вот большевики… Белогвардейские публицисты настолько заросли мхом, что не могли придумать ничего лучшего, как объявить виновниками взрыва «Марии»… коммунистов. Ну а кого же еще?!

Бред есть бред. И на нем не стоило задерживаться. Но чтение «трудов» белогвардейских «историков» доставило мне немало веселых минут.

Сам я — 1929 года рождения, то есть к началу войны мне было одиннадцать лет. Потому можете себе представить, сколь любопытно мне было узнать от ученых белогвардейских мужей такие пикантные подробности своей собственной биографии: «Во время войны 1939—1945 годов гражданин (!) Елкин был военкором при каком-то штабе 2-го Белорусского фронта. Ему поручались ответственные задачи…»; «он набил руку»; «приобрел стиль, который невозможно вытравить».

Далее сообщалось, что «в свободное от работы время» (я жил тогда в Мурманске) «Елкин шнырял по разбитому Кенигсбергу», где у меня «проснулась коммунистическая бдительность» и я нашел «штаб немецкой морской разведки»… И т. д.

Все это читалось как восхитительный приключенческий роман, и когда я познакомил друзей с означенными «документами», они сразу не поверили глазам своим: «Не может быть. Что же в этих газетах — абсолютно неумные люди сидят?!»

К сожалению, я ничем помочь «историкам» не мог: что посеяли, то и пожали…

В одном мнения всех сходились: «снаряды» упали где-то рядом. «Цель» или «накрыта», или косвенно «зацеплена»: иначе из-за чего же такой переполох?!

Среди моих корреспондентов оказался и сын бывшего командующего Сибирской военной флотилией В. М. Томич. Он писал:

«…Мое внимание особенно привлекла весьма хорошо продуманная статья А. С. Елкина «Тайна «Императрицы Марии», значительно подробнее и обширнее изложенная, чем ранее помещавшаяся в номерах журнала «Техника — молодежи». Гибель этого линейного корабля и связанная с ней тайна интересовали меня еще с малолетства, т. к. я очень часто слышал о ней в разговорах отца с его друзьями-моряками. Поэтому мне хочется пожелать успеха в ее раскрытии Анатолию Сергеевичу и вместе с тем обратить его внимание на еще один возможный источник этой катастрофы. Ничуть не умаляя деятельности немецких диверсантов и их приспешников, я крепко задумывался над возможностями совершения этого преступления другими кругами. Обстоятельством тому послужило следующее. В обширной когда-то библиотеке моего отца еще совсем мальчиком я с увлечением прочитал все относящееся к истории России, в том числе многочисленные журналы, в которых временами находил хотя бы крупицу исторических сведений…

В журналах русского масонства, называвшихся не то «Северный маяк», не то просто «Маяк»… имелся отдельный раздел под названием «Из прошлого русского масонства». В одном из номеров названного журнала под упомянутой рубрикой имелась статья, содержавшая подробности переписки между адмиралом Грейгом и наследником шведской короны — герц. Зюйдерманландским…

Меня больше всего ошеломило то, что адм. Грейг, обращавшийся к герц. Зюйдерманландскому просто «дорогой брат», ссылаясь на постановление масонского «Верховного Совета»… одной из крупных лож, требовал от него ни больше и ни меньше, как измены, т. е. такого расположения его кораблей в предстоящем сражении, чтобы шведский флот понес поражение, ибо так было желательно тому же «Верховному Совету». Еще хуже подействовало на меня то, что герц. Зюйдерманландский, величавший адм. Грейга «знаменитым магистром», просил его заверить «Верховный Совет», что он неукоснительно выполнит все его распоряжения и подставит шведский флот под удары, а также просил подтвердить о своей преданности масонству и готовности и в дальнейшем выполнять все распоряжения «Верховного Совета»…

Много лет спустя, совсем взрослым человеком, изучая ход русско-японской войны 1904—1905 гг. по нашим и иностранным источникам, а также на местах боев и собирая материалы о Цусимской катастрофе, я случайно наткнулся на факт о том, что Рожественский, Фелькерзам и Небогатов были крупными масонами, из коих самой крупной степенью обладал последний. Невольно задумался, вспомнив статью о переписке Грейга с герц. Зюйдерманландским, не решение ли какого-либо масонского «Верховного Совета» они выполняли? Трудно иначе объяснить многие факты, особенно продолжение похода после последней стоянки на Мадагаскаре, когда отпали все стратегические предпосылки движения эскадры на восток для объединения с 1-й Тихоокеанской эскадрой, ввиду полученного известия о капитуляции Порт-Артура. Ведь эти люди, стоявшие во главе эскадр, отнюдь не были круглыми идиотами и абсолютными невеждами. Когда, кажется, и осел сообразил бы о всей бесцельности обреченного флота «на убой дальнейшим походом эскадры!».

Возвращаюсь к событиям 1-й мировой войны и гибели «Марии». Причастность многих бывших моряков к масонским ложам — общеизвестный факт, т. к. масонство было широко распространено тогда на флоте. Знаю, что командующий Черноморским флотом адмирал Эбергард был таковым, но сведений о принадлежности к масонству адм. Колчака не имею, хотя, судя по «поддержке», оказанной ему «братьями» западными союзниками, можно предположить то же самое, а то, что они же потом выдали его, не опровергает предположений, т. к. иногда подобным образом ложи расправлялись с неугодными или «маврами, сделавшими свое дело»…

Отнюдь не являюсь «паникером» или одержимым ненавистью или «идеей фикс», все же возможность подобного заговора не исключаю и исследую его наряду со всеми другими возможными версиями, в том числе и немецкой подрывной работой».

Версия В. М. Томича была настолько неожиданной, что в нее трудно было поверить. Вероятно, какая-то косвенная причастность масонства к интересующей нас проблеме есть.

Но тщательное изучение всех материалов прямых данных «за» высказанное предположение не дает..

Впрочем, предположения В. М. Томича при внимательном изучении не покажутся фантастическими. Связь русских правящих кругов с масонством была теснейшей. Историк Н. Яковлев, специально посвятивший этой проблеме многие страницы своего замечательного труда «1 августа 1914», на основании впервые публикуемых материалов рассказывает, какие усилия прилагали и прилагают деятели белой эмиграции (в том числе Керенский, Милюков, Дан, Кускова и другие), чтобы общественности не стали известными их темные связи с масонством. Как и связь с охранкой, разведкой и многими иными учреждениями и организациями старой России.

Возможно, обнаружатся в будущем и какие-то материалы о причастности масонов к истории «Марии». Во всяком случае, уже и сейчас нам очевидно, что если и действовали здесь факторы такого рода, то не они определили главный ход событий.

4. МЕНЯ ПРЕДОСТЕРЕГАЮТ: «НЕ ВЕРЬТЕ КОЛЧАКУ!..» ТАЙНА, УШЕДШАЯ НА ДНО АНГАРЫ

Ходы и тропки научного поиска воистину неисповедимы!..

Помните, в «Утреннем взрыве» С. Сергеева-Ценского происходит диалог между двумя героями повести:

«— А каков он из себя, этот Колчак? Интересуюсь как художник, то есть мыслящий образами.

И, спросив это, Алексей Фомич смотрел на Калугина, ожидая от него рисунка головы, лица, фигуры этого командующего флотом.

— Колчак… он, говорят, из бессарабских дворян, впрочем, точно не знаю, — сказал Калугин. — Каков из себя?.. Брови у него черные, как две пиявки, нос длинный и крючком…

— Гм… Вон ка-кой! — разочарованно протянул Сыромолотов. — До него был адмирал Эбергард, швед по происхождению… Как мы гостеприимны!.. А я слышу, читаю: Колчак, и даже не понимаю, что это за фамилия такая!

— Гриб такой есть — колчак. Южное название, — пояснил Калугин.

— А-а, гри-иб! Вот что скрывается под этим таинственным словом! — протянул Сыромолотов.

— Гриб!.. И, наверное, очень ядовитый он, этот гриб… никак не иначе, что ядовитый…»

Как вы уже знаете, сразу после катастрофы среди других версий бытовала и та, что якобы самому А. Колчаку, командовавшему тогда Черноморским флотом, был на руку взрыв «Марии», дабы… «уничтожить гнездо революционной заразы».

Не раз и не два во время нелегкого, порой изнуряющего поиска тайны «Императрицы Марии» приходила мне в голову мысль явно несостоятельная: «Как бы узнать — что думал и предполагал по этому поводу сам командующий Черноморским флотом вице-адмирал А. В. Колчак?» Его свидетельство в таком деле немаловажно!

Но как такое свидетельство раздобудешь? Десятки раз перечитываю «Допросы Колчака», проведенные перед его расстрелом.

Заседание Чрезвычайной следственной комиссии 24 января 1920 года:

«Алексеевский. Что касается взрыва, то было бы важно, чтобы вы сказали, чему вы после расследования приписывали взрыв и последовавшую гибель броненосца.

Колчак. Насколько следствие могло выяснить, насколько это было ясно из всей обстановки, я считал, что злого умысла здесь не было. Подобных взрывов произошел целый ряд и за границей во время войны — в Италии, Германии, Англии. Я приписывал это тем совершенно непредусмотренным процессам в массах новых порохов, которые заготовлялись во время войны. В мирное время эти пороха изготовлялись не в таких количествах, поэтому была более тщательная выделка их на заводах… Другой причиной могла явиться какая-нибудь неосторожность, которой, впрочем, не предполагаю. Во всяком случае, никаких данных, что это был злой умысел, не было».

Колчак был знаком с выводами Комиссии, и «наивность» его размышлений несерьезна, деланна.

О «Марии» в стенограммах мало. Да это и понятно. Разве могли интересовать тогда следователей, допрашивавших едва ли не главного деятеля русской контрреволюции, подробности оттесненной грозными событиями на невидимо-далекий план трагедии 1916 года! Поважнее были дела у этих следователей.

И вдруг — еще одно письмо из-за океана:

«Прочитал ваши очерки в «Технике — молодежи», который купил по случаю в Нью-Йорке. Посылаю вам вырезку из здешних белоэмигрантских газет, которые резко выступили против вас. Конечно, вся их истерика несерьезна. Для них ваш очерк — лишь очередной повод вылить ушат грязи на Советскую Россию… Не знаю, может быть, мое письмо поможет вам в вашем поиске. Хочу обратить ваше внимание на одно обстоятельство. Вы, безусловно, читали стенограммы «Допросов Колчака» (они изданы в СССР). Так вот хочу вам сказать, что многому в показаниях Колчака верить нельзя. В том числе и тем из них, которые касаются причин гибели линейного корабля «Императрица Мария».

Мне, как офицеру русского флота, довелось быть во время описываемых событий в Севастополе. Работал я в штабе Черноморского флота. Наблюдал за работой Комиссии по расследованию причин гибели «Марии». И сам слышал разговор Колчака с одним из членов Комиссии. Колчак тогда сказал: «Как командующему, мне выгоднее предпочесть версию о самовозгорании пороха. Как честный человек, я убежден — здесь диверсия. Хотя мы и не располагаем пока конкретными доказательствами…»

Почему Колчак на допросах говорил иначе? Мне, конечно, это трудно объяснить. Но понять адмирала можно: слишком за многое ему приходилось тогда отвечать, и брать на себя всякую давнюю, пусть косвенную «вину» в тех обстоятельствах было в положении Колчака явно нецелесообразно.

Сейчас слишком многое изменилось в мире. Вроде бы улеглись страсти (хотя поведение белоэмигрантской печати убеждает в обратном). Пришла пора объективно разобраться в истории. Потому я и решил написать это письмо…»

Автор этого письма просил не называть его фамилии.

Еще и еще раз анализирую стенограммы допросов. Да, ох как часто адмирал, мягко говоря, уклонялся от истины. Обратите внимание на показания Колчака Чрезвычайной следственной комиссии 21 января 1920 года («Допросы Колчака. Протоколы заседания Чрезвычайной следственной комиссии по делу Колчака. Стенографический отчет». Центрархив. Гос. изд-во. Л., 1925):

«Колчак. Я родился в 1873 году, мне теперь 46 лет. Родился я в Петрограде, на Обуховском заводе. Я женат формально законным браком, имею одного сына в возрасте 9 лет.

Попов. Вы являлись Верховным Правителем?

Колчак. Я был Верховным Правителем Российского Правительства в Омске… Моя жена Софья Федоровна раньше была в Севастополе, а теперь находится во Франции. Переписку с ней вел через посольство. При ней находится мой сын Ростислав.

Попов. Здесь добровольно арестовалась г-жа Тимирева. Какое она имеет отношение к вам?

Колчак. Она — моя давнишняя хорошая знакомая; она находилась в Омске, где работала в моей мастерской по шитью белья и по раздаче его воинским чинам — больным и раненым. Она оставалась в Омске до последних дней, и затем, когда я должен был уехать по военным обстоятельствам, она поехала со мной в поезде. В этом поезде она доехала сюда до того времени, когда я был задержан чехами. Когда я ехал сюда, она захотела разделить участь со мною.

Попов. Скажите, адмирал, она не является вашей гражданской женой? Мы не имеем права зафиксировать этого?

Колчак. Нет.

Алексеевский. Скажите нам фамилию вашей жены.

Колчак. Софья Федоровна Омирова. Я женился в 1904 году здесь, в Иркутске…»

Но известно, что фактически женой Колчака уже давно была именно она — Анна Васильевна Тимирева…

Вместе с расстрелянным Колчаком на дно Ангары ушла, казалось бы, навсегда еще одна частичка тайны гибели линкора «Императрица Мария».

В поиске такого рода, какой я вел, дорога каждая открывшаяся вдруг новая тропка. Перечитываются сотни книг, рукописей, материалов. Вдруг какое-то упоминание, вскользь брошенная фраза дадут след!

В сборнике «Разгром Колчака» (М., Воениздат, 1969) о княжне Тимиревой сказано немного. Но существенно для понимания ее участия в событиях. Иван Николаевич Бурсак, коммунист с 1917 года, в январе — феврале 1920 года — комендант Иркутска и начальник гарнизона, в воспоминаниях «Конец белого адмирала» рассказывает:

«По заданию губкома РКП(б) я с другими товарищами 5—6 января занимался розыском бывших колчаковских министров и других «деятелей» колчаковщины. Были арестованы министры: иностранных дел — Червен-Водали, труда — Шумиловский, путей сообщения — Ларионов, генерал Матковский, бывший командующий войсками Омского военного округа, руководивший карательными экспедициями против партизанских отрядов, и другие. Вся эта публика была отправлена в Новониколаевск, предана суду и получила по заслугам…

7 января Политцентр назначил Чрезвычайную следственную комиссию, главным образом из эсеров и меньшевиков, в составе К. Попова (председатель), В. Денике, Г. Лукьянчикова, Н. Алексеева для разбора дел белогвардейцев. Состав комиссии в дальнейшем менялся…

15 января на станцию Иркутск подошел поезд с вагоном Колчака… Часам к семи вечера я пришел на вокзал к помощнику коменданта Польдяеву и часов около девяти вечера увидел «верховного» и его «премьера», которых конвой во главе с Нестеровым вывел из салон-вагона и привел на вокзал в комендатуру. Колчак и Пепеляев были в подавленном состоянии, первый молчал, второй что-то шептал. На вопрос Нестерова, есть ли у них оружие, Колчак вынул из кармана револьвер и вручил его Польдяеву, тот передал мне….

После этого из вагона вывели княжну Тимиреву — гражданскую жену Колчака, супругу бывшего омского военного министра Гришину-Алмазову, а также несколько офицеров штаба «верховного». Всех их препроводили в губернскую тюрьму»

(с. 271—273).

Но как мне разыскать княжну Тимиреву?

Я сразу поймал себя на мысли, что, видимо, само намерение это — чистейший абсурд. В бурях, мятежах и войнах, пронесшихся над землей с 1920-го, след ее конечно же затерялся. Вероятнее всего, думалось тогда, она оказалась где-нибудь в эмиграции.

Княжну Тимиреву, как мне поведали участники тех событий, в тюрьме никто не задерживал. Ей предлагали «отправиться на все четыре стороны». Она отказалась выйти на свободу, желая до конца остаться рядом с Колчаком. Так в протоколах Чрезвычайной комиссии появился несколько странный термин:«госпожа Тимирева самоарестовалась».

Как о несбыточной мечте подумал я: вот бы поговорить с княжной Тимиревой! Ведь она была самым близким Колчаку человеком. И безусловно, многое знала. Колчак не мог не рассказывать ей о «Марии».

Но где искать ее след? Да и существует ли он вообще?

По логике времени, событий и обстоятельств ответ на этот вопрос мог быть, вероятно, только однозначно-негативным.

Да, так мне казалось. Но жизнь бывает удивительнее приключенческих романов. В 1972 году у меня произошла встреча, приведшая к последствиям, в реальность которых мне и сегодня с трудом верится.

5. ИСПОВЕДЬ ОТЦА РОМАНА ИЗ САН-ФРАНЦИСКО

Сегодня они сами себе судьи — люди, не принявшие или не понявшие революции.

Разбросанные по всему свету, оторванные от родины, — кто знает? — сколько раз казнили они себя за неверный шаг, сделанный когда-то в молодости. Впрочем, и здесь не все однозначно. Одни мучились, другие ожесточались, третьи сражались против отечества своего…

Пестра мозаика белой эмиграции, и причудливо складывались порой судьбы ее представителей.

Во всяком случае, я не удивился — чего в жизни не бывает! — когда получил весточку из Сан-Франциско о том, что в местной православной церкви служит отец Роман, в прошлом… командир четвертой башни линейного корабля «Императрица Мария» мичман Штюрмер.

Заманчиво, конечно, подумалось тогда, расспросить его о событиях давних лет. Только согласится ли он, отошедший от «мирских дел», на такую беседу? Да и захочет ли он иметь дело с советским писателем? Но в конце концов, речь ведь идет не о «политике» в чистом ее виде. И как человеку неужели отцу Роману безразличны причины гибели его бывших боевых товарищей?! Ведь он был боевым флотским офицером. Почему бы не рискнуть обратиться к нему с вопросами?..

Словом, решился я обратиться к посредничеству историка русского флота, сына бывшего командующего Сибирской флотилией, — В. М. Томичу, проживающему в Сан-Франциско.

«…Я буду благодарен за любую информацию, связанную с историей гибели «Императрицы Марии», — писал я Томичу, — которой отец Роман сочтет возможным поделиться. Думаю, что вопросы, о которых пойдет речь далее, не затронут ни его религиозных, ни гражданских чувств, поскольку имеют в виду «материи» чисто исторического свойства и характера. Не были бы Вы столь любезны, чтобы в свободное для Вас время в любой форме, которую Вы сочтете тактичной и возможной, побеседовать с отцом Романом…»

Через месяц от него пришел ответ:

«…Попытаюсь, хотя заранее, естественно, не могу в смысле успеха беседы ничего обещать».

Оставалось одно — ждать.

Еще через месяц — письмо:

«Отец Роман любезно согласился ответить на Ваши вопросы. Прилагаю дословную запись нашей беседы.

Томич.

Вопрос. Отец Роман, по поручению авторов книги «Корабли-герои», с которой я Вас ознакомил, хотел бы обратиться к Вам с просьбой поделиться своими воспоминаниями об этом печальном событии из жизни Черноморского флота.

Ответ. В момент гибели линейного корабля «Императрица Мария» я занимал должность вахтенного начальника и командира 4-й башни…

В момент взрыва, который, по приблизительному моему расчету, был около 6 часов и 30 минут утра 7 октября 1916 года, я спал в своей каюте.

Этот взрыв произвел такой толчок, что от него я проснулся и вскочил, пробуя зажечь лампу, но электричества не было, так что в темноте стал разыскивать предметы своей одежды. Нашел ботинки, пальто и фуражку и выскочил из каюты, попав сразу в поток людей, которые бежали из носовой части корабля по коридору средней палубы и кричали, что это налет цеппелинов и цеппелин бросает бомбы.

Вслед за этим я выскочил на верхнюю палубу и увидел, что в носовой части, под первой башней, по-видимому, произошел взрыв и громадный столб дыма поднимался прямо к небу. С носовой части шли обожженные и раненые люди, и все офицеры, которые к тому времени собрались на юте корабля, бросились к носовой части, чтобы вытаскивать людей из огня и помогать тушить пожар…

Взрывы продолжались периодически и довольно долгое время. Я уже не помню, скольким раненым я помог отойти подальше от огня, когда услышал голос, по-видимому бывший голосом старшего офицера, говоривший; что нужно оставить корабль. Я подошел к левому кормовому трапу и видел, как адмирал Колчак, который был тогда на палубе, и все офицеры стали спускаться по этому трапу на портовые катера и шлюпки, которые к этому времени окружали наш корабль.

Я шел концевым, за одним мичманом, который сказал мне, что так как он старше меня по выпуску на шесть месяцев, то я должен пустить его вперед. Он был последним, взошедшим на этот трап, а я уже не мог на него ступить, т. к. корабль кренился на правый борт… Я пошел по левому борту корабля. У сетей противоминного заграждения споткнулся и упал. В это время корабль стал быстрее крениться, и я покатился по борту, докатился до киля и, ударившись о него, как о трамплин, упал в воду.

Меня сразу засосало до самого дна, а глубина там была 9 сажен. Несмотря на все мои старания всплыть оттуда, я ничего не мог сделать, потому что водоворот все еще тащил туда и не пускал. В конце концов обратной волной меня выбросило на поверхность воды и ударило каким-то обломком по голове, так что я почти потерял сознание. Все, что я чувствовал, это только то, что меня кто-то тащит за шиворот на катер… Потом меня отправили на шлюпке на линейный корабль «Евстафий»…

Вопрос. Не считаете ли Вы, что за время Вашей вахты могло быть присутствие каких-то посторонних лиц на корабле, которые, оставаясь на нем, были в состоянии провести акт саботажа и тем вызвать взрыв корабля?

Ответ. Я этого не считаю, потому что во время вахты, которую я стоял с 8 часов вечера и до 12 часов ночи, я никогда не видел, чтобы рабочие были отправляемы на шлюпках на берег. Их всегда отправляли на вахте с 4 часов дня до 8 часов вечера, точнее, приблизительно около 5 часов вечера. Таким образом, я могу с уверенностью сказать, что по вечерам, после 5 часов вечера, на корабле никогда не было посторонних людей.

Вопрос. Приходилось ли Вам видеть когда-либо снимки гибели линейного корабля «Императрица Мария» как во время службы во флоте, так и после окончательного оставления Вами морской службы?

Ответ. Несколько дней спустя после взрыва мне показали снимок линейного корабля «Императрица Мария» после взрыва. На этом снимке я видел громадный столб дыма, который прямо шел к небу, и мне сказали, что он был сделан одним из морских офицеров, возвращавшимся из отпуска, с поезда, который шел по южной части Северного рейда, из Инкермана.

Вопрос. Какой момент гибели корабля был запечатлен на этом снимке?

Ответ. Корабль был еще на плаву, т. к. он перевернулся, по-моему, после 7 часов утра, следовательно, это было приблизительно без четверти семь или без десяти семь, когда этот снимок был сделан, т. е. пока корабль был еще на плаву.

Вопрос. Насколько я знаю, Вам пришлось сопровождать тела погибших матросов и офицеров после гибели корабля, т. к. Вы были назначены начальником караула.

Ответ. По каким-то причинам начальство назначило меня начальником этого караула, вернее почетного караула, который сопровождал тела убитых матросов, потому что из офицеров только один погиб. Поэтому каждый день после гибели, вероятно это было даже начиная с 8 октября, я появлялся с караулом из матросов нашего же корабля «Императрица Мария» в госпитале. Из госпиталя нас на барже отправляли на Северную сторону, где на кладбище была вырыта братская могила. И вот в продолжение приблизительно недели, а то и всех двух недель, я каждый день ездил туда с утра и возвращался приблизительно к 12 часам, после предания земле этих убитых, всплывших трупов, утонувших и умерших в госпитале матросов с линейного корабля «Императрица Мария».

Вопрос. После гибели корабля была создана Следственная комиссия по разбору причин гибели. Очевидно, Вы также давали показания этой Комиссии. Не могли бы Вы поделиться своими воспоминаниями об этом?

Ответ. Да, было следствие. Комиссия заседала и допрашивала всех решительно из числа оставшихся в живых чинов: офицеров и команду линейного корабля «Императрица Мария». В отношении этого вопроса, да и потому что было на самом деле до взрыва, я могу сказать то, что ни в зарядном отделении, ни в бомбовом погребе в моей 4-й башне, а следовательно, и всех других башен, никогда и никто не жил, т. е. не ночевал, а как зарядное отделение, так и бомбовый погреб были закрыты ключом на замок… Что касается верхней части боевого отделения, у самих пушек, то я во время отдыха видел иной раз, что там лежали и отдыхали матросы, принадлежавшие к команде этой башни».

Противоречия в рассказах Городысского и отца Романа были слишком существенны, чтобы их не заметить. Предвзятость в оценке этих свидетельств — худший советчик. Решаю отдать материалы на экспертизу специалистам-историкам.

Через некоторое время читаю «заключение»:

«1. Между рассказами Городысского и Штюрмера имеется бросающееся в глаза противоречие: Городысский утверждает, что был последним офицером, оставившим гибнущий корабль, а Штюрмер утверждает, что последним был он.

2. Городысский объясняет, что полузаряды, вынутые из орудий, не убирались из-за спешки. Таким образом, важнейшее мероприятие по регламенту, обеспечивающее безопасность корабля, нарушалось и приносилось в жертву третьестепенным делам: переодеванию команды, приему провизии и т. п. Это как нельзя лучше характеризует беспечность, небрежность и неграмотность офицерского состава, чем отличались главным образом старшие офицеры царского флота.

3. В рассуждениях обоих, уцелевших после гибели «Императрицы Марии» офицеров совершенно исключается и обходится возможность вражеской диверсии путем установки накануне взрывного механизма замедленного действия немецким диверсантом, находившимся в числе многочисленных рабочих и техников, работавших днем на корабле. Наличие взрывных механизмов подтверждается еще и тем, что взрывы происходили в разных частях корабля.

4. Позорный факт — командный состав первым покинул корабль во главе с командиром, нарушившим традицию, когда командир покидает последним гибнущий корабль или погибает вместе с ним. Городысский и Штюрмер ни словом не обмолвились о том, какие меры были приняты командованием для спасения команды, когда гибель корабля была уже неизбежной. Поспешил покинуть корабль и адмирал Колчак…»

Да-а!.. Как говорится, с такими «свидетельскими показаниями» не соскучишься.

Но, так или иначе, все больше фактов, мнений и данных вводилось в орбиту поиска. Тем больше можно было надеяться на конечный его успех.

6. БОЛЬ, ПРОНЕСЕННАЯ ЧЕРЕЗ ДЕСЯТИЛЕТИЯ. ТАИНСТВЕННЫЙ МИЧМАН ФОК

В жизни человека бывают мгновения, когда, казалось бы, полузабытое, покрытое мощным пеплом времени вдруг вспыхивает ярким, обжигающим огнем, освещающим по-новому все вокруг.

Так случилось с теми свидетелями и участниками трагедии на «Марии», которые дожили до наших дней.

Предпринимая публикацию материалов о гибели линкора, я менее всего предполагал, что на нее откликнутся непосредственные участники событий: слишком много лет прошло с того памятного трагического октября 1916 года. Сколько войн, мятежей, нашествий пронеслось по нашей земле! Сколько сгорело в огне гражданской и Отечественной! И уж менее всего я предполагал, что события, представляющие, казалось, ныне интерес чисто исторический, вдруг так остро, болезненно-напряженно отзовутся в душе народной сейчас, в семидесятые годы XX века.

Письма, которые стали приходить ко мне десятками, нельзя было читать без волнения.

В. А. Агеев, бывший радист буксирного катера «Черномор»:

«…«Императрицу Марию», еще недостроенную, первую вывели в море и ввели в строй действующих судов. Из Николаева по Бугу и лиману до моря «Марию» вели буксиры, в том числе и «Черномор». Был июнь месяц 1915 года. «Мария» вышла в море и произвела ходовые испытания и артиллерийские стрельбы. Стрельбы проходили между Очаковом и Одессой. Во время стрельбы катер «Черномор» находился с противоположной стороны в нескольких кабельтовых. При выстрелах «Черномор» воздухом бросало, как щепку…

В ночь с 6 на 7 октября 1916 года буксирный катер «Черномор» стоял в Южной бухте, в получасовой готовности. На буксире шла обычная жизнь: побудка, зарядка, уборка и т. д. Вдруг сильный взрыв в Северной бухте потряс воздух. Тут же «Черномор» получил по телефону распоряжение следовать в Северную бухту к дредноуту «Мария».

«Черномор» подошел к «Марии» правым бортом. Мы наблюдали ужасную картину: борт и носовая палуба были разворочены. Из глубины корабля валил густой дым вместе с пламенем. Периодически из глубины через 2—3 минуты вырывались взрывы. Все было в огне. На палубе лежали трупы обожженных, искалеченных людей, были среди них живые, которые просили, молили о помощи.

На «Черноморе» пустили в ход все противопожарные средства, но они были ничтожны против разбушевавшейся стихии. «Черномора» осыпало осколками раскаленного железа, «Черномору» грозила опасность. Он отошел и зашел с кормы левого борта. Тут мы увидели то, чего описать невозможно: команда искала спасения, сбежалась на корму, люди, охваченные ужасом, кричали, просили о помощи, некоторые молились. Бросаться за борт не разрешали, у борта стоял старший офицер с револьвером в руке, угрожая расстрелом тем, кто посмеет прыгать. Все-таки некоторые прыгали. Кто умел плавать и был крепкий, тот некоторое время держался на воде, кто был слаб, вода его сковывала, и он тут же шел ко дну.

Сюда прибыло много катеров, шлюпки вылавливали людей из воды и отвозили на линкор «Императрица Екатерина Великая», который стоял недалеко. Многих возили в госпиталь.

Командир корабля «Императрица Екатерина Великая» кап. 1-го ранга Терентьев опасался, как бы от детонации не произошел взрыв на его корабле, и отошел от «Императрицы Марии».

Командир «Марии» Кузнецов, учитывая, что вблизи находится Сухарная балка, где в погребах хранятся огромные запасы снаряжения, боялся, что от детонации могут взорваться эти склады, и распорядился затопить корабль. Были открыты кингстоны правого борта. Вода хлынула внутрь корабля, и корабль начал медленно, а потом все быстрее крениться на правый борт. Люди, находящиеся на палубе, — а их было около тысячи — посыпались за борт. У корабля за бортом висела противоминная сетка, она, как невод, накрыла людей и утащила под воду вместе с кораблем.

Когда «Мария» оказалась килем вверх, еще некоторое время держалась на поверхности воды, на нее влезли спасшиеся человек 15—20, они просили помощи. Их катера сняли.

При первом взрыве сыграли пожарную тревогу. По этой команде, согласно расписанию, многие спустились глубоко вниз корабля. Многие из них оказались заживо погребенными.

Когда «Мария» скрылась под водой, на поверхности воды появилось много нефти, в ней плавали предметы и люди, трудно было различить, где предмет, а где голова человека. Катера и шлюпки продолжали вылавливать людей.

Когда все стихло, водолазы спускались на «Марию», под водой они слышали, как в ней, в трюмах, стучали заживо погребенные моряки.

От штабного корабля «Георгий Победоносец» отвалил катер командующего флотом Колчака, на нем стояли офицеры в накинутых на плечи шинелях, в том числе и Колчак. Колчак беспрерывно кружил вокруг места катастрофы и нервно курил.

Тот, кто задумал эту диверсию, знал, что, согласно распорядку, на корабле в 6 часов 30 минут вся команда корабля собирается на корме в церковной палубе на молитву. Значит, на носу остается минимальное количество людей. Первый взрыв был рассчитан на 6 часов 30 минут. Но первый взрыв произошел в 6 часов 28 минут, как раз в то время, когда команда проходила на корму, и многие слышали шипение внизу и запах горелого. Потом последовал взрыв…»

Е. Н. Вильковский, бывший матрос крейсера «Алмаз»:

«…Утром 7 октября 1916 года «Алмаз» производил погрузку угля около госпиталя. Когда раздался первый взрыв, мы побросали мешки и побежали на корму, тут мы увидели ужасную картину. Над линкором «Мария» поднялся огромный столб дыма, внизу в носовой части корабля вырывались языки пламени. Взрывы продолжались. Их было много.

Вскоре к госпитальной пристани стали подвозить раненых, обожженных и мертвых… После гибели «Марии» еще долго вылавливали трупы, связывали их концами и на буксире по воде доставляли к госпитальной пристани. Там для них сколачивали гробы и хоронили на Северной стороне без всяких почестей.

Многих спасшихся матросов свозили на линкор «Екатерина II». Вид у этих людей был жалким: полуголые, раненные, залитые нефтью, все они дрожали от холода. Их изолировали от команды судна. Матросы команды «Екатерины II» бросали им кто белье, кто одежду, кто бушлат, брюки. Делились с ними горячей пищей, но общаться с ними не разрешалось… И их вскоре отправили в экипаж.

Спасшиеся моряки — матросы, доведенные до отчаяния, открыто говорили, что гибель «Марии» — диверсия и только диверсия. Диверсия была связана с высшим командным составом. Матросы открыто высказывали свое негодование командованием, особенно на линкоре «Мария», — таких людей арестовывали и отправляли в тюрьму. Эти разговоры и негодование приняли массовый характер и распространялись на другие корабли…

После гибели «Марии», в феврале 1917 года, стали ставить у пороховых погребов кроме часовых представителей судовых комитетов.

На «Воле» в ночное время мичман Фок (немецкая фамилия), имея какие-то дела, хотел зайти в погреб. Часовой его не пустил.

Мичман Фок возвратился в свою каюту и застрелился. Этот случай еще больше вызвал разговоров о том, что «Волю» ожидала та же участь, что и «Марию».

Анатолий Елкин и вице-адмирал А. И. Сорокин мнение высказали правильное. Вас поддержали бы матросы и рабочие того времени».

В. Ф. Пискунов, бывший матрос дивизиона Черноморской эскадры, водолаз:

«…Ранним октябрьским утром 1916 года после побудки на завтрак мы вышли на верхнюю палубу своего транспорта, стоявшего в Южной бухте, напротив морских казарм, примерно в одном километре от линкора «Императрица Мария». Такие крупные корабли мы называли тогда дредноутами.

В утренней тиши все услышали сильный взрыв. Из-за берега, полуостровком выходящего в море, кверху поднимались клубы черного дыма. Взрывы повторялись несколько раз.

Вскоре мы узнали, что это было на «Марии»… Из разговоров стало известно о якобы проведенной диверсии на этом крупнейшем корабле.

Помню, что был сильный ветер, гуляла волна. Из уст в уста матросы передавали: многие шлюпки с людьми погибли… Чуть позднее узнаем, что «Мария» медленно погружается в воду.

…Припоминаю один разговор. Накануне этого трагического дня, часам к 12 ночи, к «Марии» подошла шлюпка с одним офицером и пятью матросами. Будто бы вахтенный офицер «Марии» слышал их подозрительный разговор. Прибывшие не подошли к вахтенному, а все сразу же ушли в матросские кубрики. Вот тогда и заговорили об этом как о главной причине гибели «Марии».

На другой день среди подводников распространился слух, что арестовали около четырехсот матросов и офицеров и, разумеется, всех тех, кто прибыл на корабль ночью.

Матросы хотели знать правду о гибели крупного корабля флота, но нас об этом не информировали, а различные слухи лишь подливали масла в огонь, усиливали недовольство.

Через неделю нашу группу водолазов вызвали для осмотра «Марии» под водой. Спускались мы по очереди: Мазаев, Степанов, я и другие. Нам поставили задачу: осмотреть положение корабля на дне. Вода была еще мутной, но я видел, что линкор лежит на боку… Прижатый за ногу матрос раскачивался при движении воды и казался живым.

Наверху доложили обо всем виденном водолазному офицеру Шабельскому, который записывал наши рапорты.

Водолазы первого и второго подводных дивизионов осматривали «Марию» примерно дней 8—10. Потом это дело поручили водолазной партии, т. к. мы были при подводных лодках и надо было продолжать свою службу…»

И. А. Бушмин, бывший матрос Черноморского флота:

«…«Мария» сначала после взрыва лежала на борту, потом перевернулась вверх килем. Братва очень тяжело умирала. Главным образом машинная команда. Стон был слышен на берегу, несмотря на то что «Мария» была броненосной.

Машинная команда была революционно настроена против тех порядков, которые были на корабле. С офицерами не ладили…

Взрыв произошел в кормовой части, в боевой рубке. Машинная команда погибла вся».

Г. В. Горевой, бывший машинист линейного корабля «Императрица Мария»:

«…Разрешите мне, как очевидцу трагедии линейного корабля «Императрица Мария», предложить свои взгляды по поводу этой таинственной загадки.

Считаю своим долгом патриота внести справку: в то время шпионов и диверсантов нужно было искать не в Кенигсберге. Ими был переполнен Севастополь. А поэтому предлагаю обратить Ваше внимание на существовавший порядок в то время на корабле и вокруг него. Что за баржи стояли вокруг корабля и для чего — об этом следовало бы спросить Городысского как хозяина корабля. И какая баржа ушла на рассвете перед взрывом, кто ею распоряжался, или же она ходила самостоятельно?..

По побудке я лично встал, скатал койку, вынес наверх и пошел курить в носовую часть. Там было человек 10 команды. И тут вышел один матрос и сказал, что в погребе пожар. И в это время палуба затрещала, поднялась, нас разбросало кого куда. Не могу сказать, сколько прошло времени, но я решил по отяжке спуститься на бочку, но конец был не закреплен, и я с ним попал в воду, где меня подобрала шлюпка и отправили в госпиталь…

Со слов очевидцев, командование во время взрыва растерялось, и никакого распоряжения по спасению корабля и тушению пожара на корабле не было. А боялись детонации: разнеслись слухи, что на складах и на всей эскадре много взрывчатого материала, который может одновременно взорваться от детонации, и тогда от Севастополя останется воронка диаметром 60 километров. И вместо того чтобы затопить один носовой погреб, решили быстро топить весь корабль…

Вот вам эта таинственная разгадка и путь, по которому мог проникнуть диверсант на корабль, и каким путем воспламенился порох.

А теперь несколько слов о себе.

Я призывался в армию в 1912 году, назначен был в Черноморский флотский экипаж, пятая рота, которая была назначена на крейсер «Память Меркурия», но т. к. туда вся рота уместиться не могла, то отобрали лучших… А потом отобрали лучших на «Пантелеймон», куда попал и я, где поплавал месяц и за грубое отношение к начальству был списан на миноносец «Пронзительный». Потом был списан на новостроящуюся «Марию», т. к. был знаком с паровыми турбинами…»

В. Я. Варивода, бывший матрос линейного корабля «Императрица Мария»:

«…В 1912 году я был призван в армию в Севастополь, где попал на корабль «Пантелеймон» — броненосец. Матрос-плотник первой статьи. Как специалиста перебросили в Николаев на судостроительный завод.

В 1915 году при наборе на «Императрицу Марию» был взят и я. Из Николаева «Императрицу Марию» на буксире тянули до Одессы. Все матросы удивлялись, как же мы будем воевать, когда ее буксиром тянут? Потом из Одессы до Севастополя ее снова тянули буксиром, и в пути была дана команда командиром корабля Струбецким: «Буксиры долой!» И лишь тогда мы убедились, что это за сила оружия. Когда были включены свои двигатели и она пошла своим ходом, это было что-то потрясающее!

В это время командующим Черноморским флотом был адмирал Эбергард. «Марию» все время охраняли подводные лодки и миноносцы. Потом сняли с поста Эбергарда и поставили на его место адмирала Колчака.

Когда появлялась в море «Мария», все немецкие корабли уходили. На Черном море ее уже никто не трогал, и только благодаря шпионажу она была взорвана. Те из матросов, кто остался в живых, все говорили в то время, что в ночное дежурство был мичман Фок — немец, который заложил часовой механизм. И когда я после взрыва «Марии» попал на корабль «Румыния», то все говорили, что это дело его рук. Не помню, на какой корабль попал мичман Фок и хотел тоже взорвать его, но часовые не допустили его, и тогда он застрелился…»

В. Ф. Панкратов, бывший минер Черноморского флота:

«…Я родился в 1895 году 14 июля в Пензенской области Земетчинского района в селе Оторма. Отец мой — рабочий, работал на сахарном заводе…

О гибели «Императрицы Марии». Что я видел и слышал? 7 октября 1916 года, когда «Мария» стояла на рейде, утром часов в 6 произошел взрыв. В это время происходила побудка, матросы все выскочили на палубу, подумали, что «Гебен» и «Бреслау» обстреливают Севастополь. По радио передали, что взорван линкор «Императрица Мария». Дежурный офицер потребовал катер, куда сели офицеры, меня взяли крючковым и пошли в Северную бухту. Когда приблизились, в бухте были буксиры и катера для спасения команды, но «Мария» уже кренилась и вскоре легла на борт. Когда была подана команда: «Спасайся», команда прыгала за борт…

Прошло некоторое время после гибели «Марии». У нас в минной школе делали уколы против тифа. Один из наших товарищей не перенес уколов, его отправили в госпиталь, где он помер. Когда мы поехали к часовне за его трупом, чтобы схоронить, туда же, к часовне, приехали люди с катафалком, чтобы забрать труп мичмана Фока. Среди пришедших за ним были две барышни. Одна из них сказала со слезами, что он, т. е. мичман Фок, взорвал «Марию» и хотел взорвать «Екатерину». Мы забрали труп своего товарища и уехали, а барышни остались. Кто они и что с ними было, я не знаю. О мичмане же Фоке ходили слухи, что он якобы застрелился в пороховом погребе, когда его застали на месте преступления: у него была «адская машина»…»

Письма, письма, письма…

Мы не правили их здесь, хотя строки их порой неуклюжи. Но это строки документов.

Как вспышки огня, освещающего путь в темноту.

Во всяком случае, я уже искал не вслепую.

Глава пятая

И СОВРЕМЕННИКИ И ТЕНИ

1. МНЕ НАЗЫВАЮТ ФАМИЛИИ, НО Я НЕ ПРИДАЮ ИМ ЗНАЧЕНИЯ

Я давно дружил с Львом Романовичем Шейниным, и когда он подарил мне только что вышедшие в прекрасном издании свои «Записки следователя», захотелось вновь перечитать их.

Так случилось, что мне ранее не попадался его рассказ «Волчья стая», о нашумевшем в свое время деле нэпманов в Ленинграде, обманывавших государство. А потому раскрыл книгу на этой новелле.

Дошел до строк:

«Короли» ленинградского нэпа — всякого рода Кюны, Магиды, Симановы, Сальманы, Крафты, Федоровы — обычно кутили в дорогих ресторанах — «Первом товариществе» на Садовой, Федоровском, «Астории» или на «Крыше» «Европейской» гостиницы…»

Что-то остановило мое внимание в этих строках. Что?..

Мучительно вспоминаю.

Ну конечно же — фамилия Сальман… Знал я одного Сальмана. Уж не тот ли?..

Набираю номер телефона Шейнина:

— Лев Романович! А как звали Сальмана!

— Какого Сальмана? — не понял он.

— Того, что описан вами в «Волчьей стае».

— А зачем он тебе?

— Вроде бы я его знал.

Шейнин назвал имя-отчество. Память у него была изумительная.

— Значит, я не ошибся!

— Слушай, это страшно интересно. Приезжай, расскажи…

Вечером я был в доме у Льва Романовича.

— Так вот, с одним из ваших «героев» и меня судьба столкнула.

— Как так?

— Я лично и очень хорошо был знаком с Сальманом. Много раз бывал у него дома.

— Каким образом? Тебя же во времена нэпа еще на свете не было.

— Это было накануне войны и во время ее. Сальман жил в том же доме, где и я, — в Мурманске, на улице Самойлова. Был уже глубоким стариком, но работал на заводе токарем. Я его звал «дядей Костей». Дома у него было много роскошно изданных до революции книг. И он позволял мне не только рыться в них, но и брать их почитать домой. Человек он, по моим воспоминаниям, был талантливый. На кухне держал маленький токарный станок, и из рук его выходили удивительно тонкие, изящные поделки.

— Хобби?

— Нет. Просто у него, видимо, в крови было мастерство умельца-механика. Там, в Мурманске, он и похоронен.

— Неожиданно складываются человеческие судьбы! — вырвалось у Шейнина. — Сальман — и токарный станок! Как-то не укладывается все это в моем сознании!.. Ну и как он себя чувствовал в «новом качестве»?

— Не знаю! — Я пожал плечами. — О прошлом он не очень любил распространяться. А однажды, словно самому себе, сказал: «Значит, Толя, бытие определяет сознание…»

Шейнин прошелся по комнате.

— Люди переоценивают свою жизнь и прошлое, — философски заметил я. — Тем более вы к этому сами руку приложили…

— Что было, то было… Кстати — это еще один пример того, как не следует опрощать образ в литературе. После твоего рассказа я бы дополнил рассказ о Сальмане некоторыми человеческими «деталями». Может быть, при переиздании книги так и сделаю.

— А еще он любил дарить цветы, — неожиданно вспомнил я. — В Мурманске тогда цветов не было. К дню рождения знакомых он срезал выращенные у себя на квартире в горшочках розы и с ними приходил в гости. Даже зимой…

— Действительно, «неисповедимы пути господни!..». Опрощать образ в искусстве никогда не следует. Особенно, когда речь идет о твоем противнике. Вот я вспоминаю одного немецкого разведчика, фамилия которого Верман. В тридцатых годах мне пришлось с ним столкнуться. Интереснейший был человек. Выдержка, ум, тончайший расчет…

— Но раз вы «беседовали» с ним, значит, ни «ум», ни «тончайший расчет» ему не помогли?

— Это, конечно, так… Ты читал мою повесть «Военная тайна»?

— Конечно. Кто ее не читал?!

— В основу ее легли некоторые мотивы, связанные с расследованием дела этого Вермана. Германского разведчика. Тогда мне, как заместителю Генерального прокурора СССР, пришлось выехать в Харьков, где заканчивалось дело, и обстоятельно с ним познакомиться. По понятным причинам долгое время я не мог рассказать в книгах обо всем этом. Но отдельные ситуации из «работы» Вермана и его группы легли в основу сюжета «Военной тайны».

Шейнин назвал тогда в разговоре еще три фамилии «сподручных» Вермана — Сгибнев, Феоктистов, Матвеев.

Но как я мог знать тогда, что речь идет как раз о тех людях, которых я ищу? Что за этими-то фамилиями возможно и кроется разгадка тайны гибели «Императрицы Марии»?

Мало ли было интереснейших и героических эпизодов борьбы нашей контрразведки со шпионами и диверсантами в те грозовые годы! В разговоре слова «Императрица Мария» не были произнесены, а поскольку речь шла о годе тридцать четвертом, у меня, естественно, не возникло никаких параллелей и ассоциаций с 1916-м.

А ведь одно нечаянно сказанное слово — и я бы узнал все. Или почти все…

Через несколько лет Льва Романовича Шейнина не стало, и когда со временем все прояснилось, мне оставалось лишь одно — сетовать на роль «случайности» как философской категории «в процессе человеческого познания».

Со мной лично сия «категория» сыграла злую шутку, но кто знает, где лежит самый короткий путь к цели?!

Как дорогую память, храню я томик романа Льва Романовича «Военная тайна» с нежной надписью, помеченной 24 марта 1959 года, и «Записки следователя», подаренные в декабре 1964-го. В предисловии к ним рассказано об обстоятельствах, приведших Льва Романовича в литературу:

«Не понимал я… что в работе следователя есть много общего с писательским трудом. Ведь следователю буквально каждый день приходится сталкиваться с самыми разнообразными человеческими характерами, конфликтами, драмами. Следователь никогда не знает сегодня, какое дело выплеснет жизнь на его рабочий стол завтра. Но каково бы ни было это дело — будет ли оно о разбое, или об убийстве из ревности, или о хищениях и взяточничестве, — за ним всегда и прежде всего стоят люди, каждый из них со своим характером, своей судьбой, своими чувствами. Не поняв психологии этих людей, следователь не поймет преступления, которое они совершили. Не разобравшись во внутреннем мире каждого обвиняемого, в сложном, иногда удивительном стечении обстоятельств, случайностей, пороков, дурных привычек и связей, слабостей и страстей, следователь никогда не разберется в деле, в котором он разобраться обязан.

Вот почему работа следователя неизменно связана с проникновением в тайники человеческой психологии, с раскрытием человеческих характеров. Это роднит труд следователя с трудом писателя, которому тоже приходится вникать во внутренний мир своих героев, познавать их радости и несчастья, их взлеты и падения, их слабости и ошибки.

Так случайность, сделавшая меня следователем, определила мою литературную судьбу».

Но это — не только рассказ о себе. Это — и утверждение принципов, на которых должна строиться подлинная литература приключений: не искусственное накручивание сюжета ради ложной занимательности, а повествование о характерах людей, ведущих напряженную, мужественную борьбу со злом. Повествование о подвиге.

А в тот вечер Лев Романович решил проводить меня до метро. Я просил этого не делать, но он отрубил:

— Не для тебя, для себя иду… Нужно же когда-нибудь людям дышать свежим воздухом.

Когда мы оказались на Арбате против дома, где когда-то жил Пушкин, Шейнин задумчиво, вне всякой связи с предшествовавшим разговором, вдруг сказал:

— Я понимаю Смелякова… Резко он о Натали… Но это — как зубная боль. И ее не вылечишь… Понимаю, но не соглашаюсь…

2. «ТОЛЬКО ЧУТОЧКУ ПРИЩУРЬ ГЛАЗА…»

Квартира в старом арбатском доме. Трудно, невозможно было себе представить, что когда-то именно здесь прощался Пушкин с холостяцкой своей жизнью, собрав на «мальчишник» немногих друзей — Дениса Давыдова, Языкова, Баратынского, Нащокина, Вяземского, Льва Сергеевича Пушкина да еще человек пять.

Что сюда после венчания в церкви Большого Вознесения, которая и ныне стоит неподалеку — у Никитских ворот, привез он 18 февраля юную Натали, а потом жил в этих стенах с женой с февраля по май того же 1831 года. Что через три дня здесь начертана записка поэту Плетневу:

«Я женат — и счастлив, одно желание мое, чтоб ничего в жизни моей не изменилось — лучшего не дождусь. Это состояние для меня так ново, что, кажется, я переродился».

Да и вся эта история началась в получасе ходьбы от этого дома — на Тверском бульваре, 14, когда в декабре 1828 года на бале у танцмейстера Иогеля в доме Кологривова рухнуло, задохнувшись от восторга, сердце поэта, увидевшего шестнадцатилетнюю Наталью Николаевну Гончарову:

«Когда я увидел ее в первый раз, красоту ее едва начинали замечать в свете. Я полюбил ее, голова у меня закружилась, я сделал предложение…»

Впервые, когда я приехал в Москву, показал мне этот дом Ярослав Васильевич Смеляков. Тогда мы оказались на Арбате в связи с совсем другими обстоятельствами: я расспрашивал поэта об истории создания «Строгой любви», поэмы, молодость героев которой прошла по этим тихим переулкам.

Вероятно, у Смелякова был какой-то свой тайный счет и к этому дому, и к некоторым из давних его обитателей, потому что, кивнув головой в сторону мемориальной доски, он — настроение резко переменилось — начал что-то раздраженно бурчать насчет «этой Натали», и вид у Ярослава Васильевича был таким, словно его только что незаслуженно и горько обидели…

Свой «счет» к Натали Гончаровой у Смелякова действительно был. И как у поэта и человека обнаженно-искреннего, эти чувства рано или поздно не могли не выплеснуться в строки стихов.

В один из дней 1958 года в нашей литературной жизни началось легкое смятение. Ярослав Смеляков вызвал на суд… Наталью Николаевну Пушкину.

И как вызвал!

Уйдя с испугу в тихость быта,

живя спокойно и тепло,

ты думала, что все забыто

и все травою поросло.

Детей задумчиво лаская,

старела как жена и мать…

Напрасный труд, мадам Ланская,

тебе от нас не убежать!

То племя, честное и злое,

тот русский нынешний народ

и под могильного землею

тебя отыщет и найдет.

Еще живя в живом подвале,

где пахли плесенью углы,

мы их по пальцам сосчитали,

твои дворцовые балы…

Мы не забыли и сегодня,

что для тебя, дитя балов,

был мелкий шепот старой сводни

важнее пушкинских стихов.

Казалось, стихотворение написано во времена Пушкина. Словно всего год какой-нибудь прошел с того вьюжного и страшного дня на Черной речке, и боль не успела остыть, и сердце не смягчилось временем, не привыкло прощать, не признавало полутонов в чувствах.

Стихи — как перчатка, брошенная в лицо. Не давно ушедшей из жизни женщине. Современнице.

У таланта Смелякова есть волшебное свойство распахивать двери в историю так, что чувствуешь и нежаркий пламень свечей, и шорох бальных платьев во дворце императора, и колючий холод поземки, заметающей на Неве тела декабристов.

А здесь — ослепительный эмоциональный взрыв так высветил далекую трагедию, что — мороз по коже, настолько осязаем и виден адресат этого стихотворного послания.

Реакция поэтической, да и не только поэтической, общественности была довольно бурной.

Видимо, непонятное самому ему настроение рождалось в душе. Пришла своего рода смятенность. Наступил тот «разлад чувств», который требует немедленного выхода.

Как художник, Ярослав Васильевич смутно чувствовал, что где-то, возможно, в его стихотворении есть ноты, для него самого трудно сочетаемые с образом Гончаровой. Такое в поэзии случается. Тогда и появились вторые стихи — «Извинение перед Натали»:

Теперь уже не помню даты —

ослабла память, мозг устал, —

но дело было: я когда-то

про Вас бестактно написал.

Пожалуй, что в какой-то мере

я в пору ту правдивым был.

Но Пушкин Вам нарочно верил

и Вас, как девочку, любил.

Я не страдаю и не каюсь,

волос своих не рву пока,

а просто тихо извиняюсь

с той стороны, издалека.

Я Вас теперь прошу покорно

ничуть злопамятной не быть

и тот стишок, как отблеск черный,

средь развлечений позабыть.

Ах, вам совсем нетрудно это:

ведь и при жизни Вы смогли

забыть великого поэта —

любовь и горе всей земли.

Есть в этом послании и другие строки:

Его величие и слава,

уж коль по чести говорить,

мне не давали вовсе права

Вас и намеком оскорбить.

Да полно-те — дал ли Смеляков Наталье Николаевне «отпущение грехов»?! — спрашивал сам себя читатель. Ведь за просьбой — «…я Вас теперь прошу покорно ничуть злопамятной не быть и тот стишок, как отблеск черный, средь развлечений позабыть», — вслед за этим следует беспощадное:

Ах, Вам совсем нетрудно это:

ведь и при жизни Вы смогли

забыть великого поэта —

любовь и горе всей земли…

Нет, сердце Смелякова не простило… не могло простить…

Сердце неподвластно законам логики.

3. РАЗОБЛАЧЕННАЯ ЛЕГЕНДА. «ГОСПОЖА ПУШКИНА» ИЛИ «МАДАМ ЛАНСКАЯ»?

Легенда родилась еще до того, как прозвучал роковой выстрел на Черной речке.

Ее усиленно муссировали в свете такие, как Д. Ф. Фикельман, мнение которой в дворцовых кругах кое-что значило:

«…Мадам Пушкина, жена поэта, появилась впервые в свете; она прекрасна, в ее существе есть что-то поэтическое… Муж говорит, что она умна…» «Это образ такой, перед которым можно оставаться часами, как перед совершенным произведением создателя. У нее мало ума и даже, кажется, мало воображения».

Вот и другое свидетельство:

«Она (Наталья Николаевна. — А. Е.), со своей стороны, ведет себя не слишком прямодушно: в присутствии мужа не кланяется Дантесу и даже не смотрит на него, а когда мужа нет, опять принимается за прежнее кокетство — притупленные глазки, рассеянность в разговоре, замешательство, а он немедленно усаживается против нее, бросает на нее долгие взгляды и, кажется, совсем забывает о своей невесте, которая меняется в лице и мучается ревностью».

Может быть, и Д. Ф. Фикельман и другие были в этом убеждены?

Вряд ли — ниже мы покажем это. У высшего света свои правила, и прав И. Андроников, когда замечает:

«В самом ухаживании за Натальей Николаевной Пушкин ничего предосудительного не видел, если только внимание к ней и восхищение ее красотой не выходили из границ безусловного уважения к ней и к чести имени, которое она носила».

Пушкина не стало, и легенда начала превращаться в устойчивое, непререкаемое мнение. Карамзина пишет сыну:

«Я знала, что весть о трагической смерти Пушкина поразит тебя в самое сердце. И ты не ошибся, предполагая, что м-м Пушкина станет для меня предметом сочувствия и забот. Я ходила к ней почти каждый день, сперва с глубоким состраданием к ее великому горю, но потом, увы, с уверенностью, что это горе, хотя и острое сейчас, не будет ни продолжительным, ни глубоким. Грустно сказать, но это правда. Наш добрый, наш великий Пушкин должен был бы иметь совсем другую жену, более способную его понять и более подходящую к его уровню… Бедный Пушкин, жертва легкомыслия, неосторожности и неразумения этой молодой красавицы, которая ради нескольких часов кокетства не пожалела его жизни. Не думай, что я преувеличиваю, я ведь ее не виню, как не винят детей, когда они по неведению или необдуманности причиняют зло».

Софья Карамзина согласна с такой оценкой:

«Сейчас она уже успокоилась, и ведь он (Пушкин. — А. Е.) хорошо ее знал, он знал, что это Ундина, в которую еще не вдохнули душу. Да простит ей господь, ибо она не ведала, что творит. И ты, мой дорогой Андрей, не горюй о ней — для нее еще много найдется на земле радостей и удовольствий».

Уничтожающий отзыв. Действительно трагическая судьба!

Александр Тургенев был уверен, что «время откроет более», хотя современники Пушкина нисколько не сомневались в истинной причине дуэли.

Но на имя Натальи Николаевны была брошена зловещая тень.

Нельзя не согласиться с И. Андрониковым, когда он пишет:

«Нет надобности защищать и оправдывать жену Пушкина. Но все же причина его гибели не она. И в этом отношении письма Е. А. и С. П. Карамзиных уступают свидетельствам Вяземского, Александра Тургенева, Александра Карамзина, Екатерины Мещерской, Соллогуба. Те понимают общественный смысл происходящих событий… Вяземский считает, что постыдную роль в этой истории сыграли «некоторые общественные вершины…». Соллогубу понятно, что «в лице Дантеса Пушкин искал расправы с целым светским обществом…»

«Поздравьте от меня петербургское общество… — писал Андрей Карамзин. — Оно сработало славное дело: пошлыми сплетнями, низкою завистью к гению и к красоте оно довело драму, им сочиненную, к развязке: поздравьте его, оно стоит того…»

В ярости Лермонтова, написавшего «На смерть поэта», прозвучали мысли, которыми жил тогда каждый честный человек России.

И вот — легенда начала рушиться.

Сенсационным событием не только для пушкинистов, но и для всех, кто любит поэзию, была публикация в 1971 году писем Н. Н. Пушкиной к брату. В свете этой находки образ Натали требовал решительного пересмотра.

Советские ученые Ирина Михайловна Ободовская и Михаил Алексеевич Дементьев обнаружили в Центральном государственном архиве древних актов эти замечательные строки, относящиеся к 1833—1836 годам. Чего стоит хотя бы это одно письмо 1836 года:

«Я считаю своим долгом постараться помочь мужу в том затруднительном положении, в котором он находится: несправедливо, чтобы вся тяжесть расходов моей большой семьи падала на него одного…

…Мне очень не хочется беспокоить мужа всеми моими мелкими хозяйственными хлопотами, и без того я вижу, как он печален, подавлен, не спит по ночам и, следовательно, в подобном состоянии не может работать, чтобы обеспечить нам средства к существованию: для того, чтобы он мог сочинять, голова его должна быть свободна.

…Мой муж дал мне столько доказательств своей деликатности и бескорыстия, что будет совершенно справедливо, чтобы я со своей стороны постаралась облегчить его положение… Я прошу у тебя этого одолжения без ведома моего мужа, так как если б он знал об этом, то, несмотря на затруднительное положение, в котором он находится, он помешал бы мне это сделать…»

«Недостаточность сведений о Наталье Николаевне, — пишут И. Ободовская и М. Дементьев, — ограниченность и поверхностность суждений о ней привели к созданию и в позднейшей литературе (как научной, так и художественной) крайне одностороннего образа жены поэта: эгоистичной, холодной, чуждой духовной жизни мужа и равнодушной к делам семьи. Но за что же тогда так беззаветно, преданно и глубоко любил ее Пушкин? Неужели только за красоту?»

«В течение многих десятилетий, — продолжают ученые, — эта душа, которую так высоко ценил Пушкин, оставалась для нас загадкой».

В письме же Н. Гончаровой к брату «мы неоднократно увидим Наталью Николаевну как заботливую мать, а также как хозяйку дома, в чем ей почему-то всегда отказывали». Душевность, сердечность, ласковое отношение к людям — главная черта этих писем. Мы увидели Натали в заботах о пушкинских изданиях, о бумаге, которая нужна для «Современника». Короче — мы увидели друга Пушкина.

«Принято было считать, — замечают исследователи, — что она (Н. Пушкина. — А. Е.) ничего не видела, не знала и не хотела знать. Письма свидетельствуют о другом — «и видела, и знала, и понимала».

Легенда о бездумной, легкомысленной красавице рассыпалась, как карточный домик.

В Доме писателей на улице Герцена шел творческий вечер журнала «Москва».

Поэт Валентин Сидоров сменил закончившего свое выступление Владимира Солоухина.

— Я вам прочту несколько необычные стихи, — помолчав, обратился он к залу. — Стихи о Наталье Пушкиной. Меня всегда мучил вопрос — какая она была в действительности? Каков ее образ, характер, освобожденный от сплетен былых и современных, от наветов завистливых и дилетантских…

Он хотел, видимо, продолжить свои размышления, но вдруг замолчал и, помедлив, признался:

— В общем — всех мыслей по этому поводу здесь не выложишь. Время не позволит. Для вас, видимо, важно мое отношение ко всей этой истории. А это отношение — в стихах. Лучше, чем рассказывать, я их и прочту.

Сразу притихший зал — такова магическая сила имени Пушкина — заинтересованно слушал:

Строками, полными печали,

К Вам обращались с давних пор,

Вас укоряли, обличали,

Вам выносили приговор…

Среди сомнений неотступных

Неколебим и чист Ваш храм,

В строках, как небо

недоступных

И, словно небо, близких нам.

Запечатлен Ваш облик

тонкий,

Волшебный отзвук

Ваших слов…

Все остальное — кривотолки

Да зависть праздная умов!

На лице сидевшего со мной рядом Николая Доризо (он должен был выступать следующим) вдруг появилась растерянность. Набросав что-то в блокноте, он вырвал листок и передал мне:

«Интересная ситуация получается. Я тоже сейчас хотел читать стихи о Наталье Гончаровой, Стихи только что родившиеся — я их не успел прочитать даже близким друзьям. И с Валентином Сидоровым мы никак не сговаривались. Придется их не читать. А как ты думаешь?..»

«Наоборот! — Читать! Это же здорово! Два поэтических взгляда на один давний и до сих пор не прекращающийся спор. Не прочесть такие стихи сейчас было бы архиглупо. Второй такой, никем и ничем не подготовленной ситуации — держу пари — никогда и нигде не возникнет. Очень прошу — прочти!»

Николай прочел записку, задумался. Но все же, выйдя на трибуну, читал совсем другие стихи.

Уже к ночи, когда закончился вечер, мы направились домой. Решили пройти пешком по бульвару — от Герцена до площади Маяковского.

— Почему ты передумал? Почему не читал стихи о Наталье Гончаровой?

— Не знаю. Может быть, меня потрясло то обстоятельство, что два совсем разных поэта одновременно подумали об одном и том же. И, что самое интересное, где-то наши поэтические концепции на всю эту историю в конечном счете сошлись. Почему? И еще одно «почему» — почему в наши дни все больше и больше писателей обращаются к образу Натали Гончаровой. Отчего сегодня всех так это волнует?

4. СЛОВО БЕРЕТ МАРИНА ЦВЕТАЕВА. «ВЕЧНАЯ УЛЫБКА ДЖИОКОНДЫ…»

В спор наших современников неожиданно вторгся голос Марины Цветаевой: издательство «Советский писатель» издало ее лирическую исповедь «Мой Пушкин».

К мнению Цветаевой не прислушаться было нельзя — ее поэтический авторитет слишком весом. Да и раздумья ее воспринимались нами не как давно отзвеневшее эхо отошедших и умерших дискуссий, а как сегодняшняя, еще не остывшая полемика.

Вспоминается ночной звонок Николая Доризо. Телефонная трубка содрогалась от эмоций:

— Нет, ты только послушай, что она пишет!.. (Дело происходило вскоре после выхода в свет работы «Мой Пушкин».) Что она пишет о Натали: «За кого же… выходила Гончарова», «Их отношение тождественно». — Это о Николае, царе, и Натали! По Цветаевой, она «выходила» за «некрасивого», «нелюбимого». «Такие красавицы разорять созданы…» А всем известно, — волновался Николай, — что даже дочь Дантеса ненавидела отца и хранила портрет Пушкина. Пушкина, о котором нельзя сказать иначе — «Тебя, как первую любовь, России сердце не забудет…» А Цветаева: «Гончарова вышла за Пушкина без любви. По равнодушию красавицы. Инерции неодухотворенной плоти. Шаг куклы, а может быть, и с тайным содроганием». А у Пушкина: «Душа твоя еще прекрасней…» — это о той же Натали. А что у Цветаевой: «Безучастность к работе мужа, безучастность к его славе…», «Было в ней одно — красавица…», «Кукла, орудие судьбы…», «Зал и бал — единственная родина Гончаровой…» Богиню Цветаева превращает в куклу…

Я понимал волнение друга: Доризо тогда начинал работу над трагедией в стихах «Наталья Пушкина». Вел, по его же словам, «новое и по возможности объективное поэтическое следствие…».

Как-то в разговоре с Доризо, только что прочитавшем мне новые строки, посвященные Наталье Гончаровой, поэт высказал мысль, для меня вначале парадоксальную:

— Мне всегда хотелось написать «в защиту» жены Пушкина. Толчок дали, на мой взгляд, просто неуважительные стихи Марины Цветаевой о Натали. Мне даже показалось, что в них какое-то, пусть не покажется это странным, женское соперничество. Через века, годы и расстояния. Настолько велика любовь Цветаевой к Пушкину. В искусстве, да и не только в искусстве, так бывает. Обожествление (заглушенное!) творчества и личности. И восприятие как личной, сегодняшней, твоей обиды и боли всего, что, с точки зрения той же Цветаевой, могло оскорбить или ранить память Пушкина.

Но имела ли право Цветаева судить Натали? — размышлял Доризо. — Что было бы, если (представьте невозможное!) Пушкин прочел бы Цветаеву? Он оскорбился бы, и будь Цветаева мужчиной — вызвал бы ее на дуэль. Мы часто меряем великое мещанско-бытовыми мерками — «изменил — не изменил», «ушла к другому — не ушла». Но есть еще высшие, духовные отношения. Понимание высшей меры вещей, назначения и души друг друга. Мог ли Пушкин прожить жизнь с человеком, которого бы не уважал? Конечно — нет. Не такая это была натура. Уважение, любовь и разного рода обстоятельства семейной жизни, зачастую зависящие от тысячи самых различных факторов, — совсем не идентичные вещи.

У Натали было много прокуроров. Мне всегда хотелось быть ее адвокатом. Почему? — Доризо задумался, потом резко бросил: — Да хотя бы потому, — и перешел на стихи:

Она на все его слова

Одна имеющая право.

Из Гончаровой, — горячился Николай, — хотят сделать Элен. Но Пушкин — не Пьер Безухов. Я долго размышлял над одним обстоятельством. Если, — он снова прочел две строки:

В день свадьбы думала ль она,

Что вышла замуж за бессмертье, —

но потом не могла не знать этого. Что Гончарова любила в Пушкине? Душу? Конечно! Но и ум, талант, гений тоже. Это естественно, ибо нельзя не уважать гениальность…

Она была рядом с богом. Ты улыбаешься? Да — с богом! Об этом даже стихи сложились. Послушай:

Как мог при жизни

Он сказать такое?

А он сказал

Такое о себе.

В блаженный час

Счастливого покоя?

А может быть, в застольной похвальбе?

Уверенный в себе,

Самодовольный,

Усталый

От читательских похвал?

Нет!

Эти строки

С дерзостью крамольной,

Как перед казнью узник,

Он писал!

В предчувствии

Кровавой речки Черной,

Печален и тревожно одинок:

«Я памятник воздвиг себе нерукотворный…» —

Так мог сказать

И мученик и бог!

Разговор шел сбивчивый, но иным он, вероятно, быть и не мог.

— Насколько Гончарова была сильна при жизни поэта, настолько бессильна после его смерти перед пушкинской славой. Если уж писать о ее судьбе, то только как о трагедии жизни ее, и смерти, и ее бессмертия. Ибо она бессмертна — от этого тоже никуда не уйдешь. Как Джульетта, Беатриче, как возлюбленная Петрарки. Если хотите, жизнь именно и «отомстила» ей бессмертием. Это судьба женщины, связавшей судьбу с богом. Ее не судят как обыкновенного человека: разве стали бы спорить потомки о поступках обыкновенной женщины, ушедшей из жизни сто лет назад? Или осуждать кого-либо, что после смерти мужа вышла замуж вторично через какое-то время. Для этого нужно быть превеликим ханжой.

Но Гончарову судят. И она бессильна перед этим судом.

— Это естественно, — возразил я. — Она же и не была обыкновенной женщиной. Она была женой, другом, вдохновителем Пушкина. И жизнь ее меряют «пушкинской» мерой, мерой нашей безграничной и не желающей ничего прощать любви к нему. И «бытовые», как ты сказал, обычные мерки, которые мы прилагаем к обычным людям, здесь, видимо, неприемлемы. Есть же еще и ответственность такой судьбы, такого жизненного жребия. Ответственность перед именем Пушкина, его памятью, да и прямо (об этом Гончарова не могла не думать) перед судом и раздумьями потомства. В конце концов, как говорил один поэт, счастье такой жизни, счастье жизни с Пушкиным разве не стоило той самой элементарной жертвы, на которую из чувства любви к ушедшему мужу идут тысячи женщин.

Я нарочно подзадоривал Николая. Мне было интересно, до какой крайней точки может дойти мнение тех, кто соглашается быть, как он сам сказал, адвокатом в таком споре.

Так или иначе, но к гибели поэта она была причастна.

И вам нести — не день,

не год,

Через века бессмертия поэта —

Крест женщины, что гений

подвела

Под роковое дуло

пистолета… —

писал поэт Анатолий Сергеев[2], обращаясь к памяти Натали.

В его небольшой поэме «У портрета Натальи Гончаровой», пожалуй, сделана попытка «соединить, казалось бы, несоединимое».

Нет, поэт не «оправдывает» Натали. Напротив, строки его безжалостно суровы:

…Приятно восхищенье вызывать,

Не замечая рядом путь тернистый.

А Пушкину?

Кого на помощь звать?!

Ведь есть рубеж,

где надо выбирать —

В предатели идти

иль в декабристки.

Волконской свет

не расточал елей.

Как путь в Сибирь —

ходить по грани зыбкой.

Что стоило

Дантесу — гнев бровей,

Презрительную, гордую улыбку!

Что вы теряли?

Что найти могли?

Не нужно быть

пророком иль мессией,

Чтоб понимать —

с кем вы по жизни шли,

Что он — не ваша собственность —

России!

«Люблю!..», «Скучаю…», «Верю…»,

«Не продам…» —

По вашим письмам

это нам знакомо.

Но час пришел —

и вот цена словам!

А как безмерно всемогуще

слово!

Оно — и меч,

и счастье,

и приказ.

Оно людей

из праха

поднимает.

Им, как щитом,

в неотвратимый час

Любимых от удара

заслоняют.

Одно лишь слово!..

Не поймут века,

Как в этот час,

играя бровью тонкой,

Вы упивались лестью

подлеца

И милостиво слушали подонка?

«Люблю!..» — и молний

не было б с небес!

«Люблю!..» — как в полночь пламя яркой

свечки.

«Люблю!..» — что стоил бы тогда

Дантес?!

Что было б защищать

на Черной речке!..

Действительно, разве каждый из нас не задавал себе в душе таких вопросов? И хотя поправить непоправимое невозможно, психологически объяснить поведение Натали в последние недели жизни Пушкина весьма трудно. С точки зрения наших современников, конечно. Но не мы, видимо, ей судьи. Расплата за случайные, неверные, не продиктованные сердцем шаги была для Гончаровой действительно беспощадной.

Хотя ей, как и ее мужу, уже было уготовано бессмертие:

Отчаяние призрачное вдов —

И траур — в меру.

Слезы — тоже в меру.

И лишь поручик Лермонтов

готов

За смерть Его

на смерть идти

к барьеру.

Он очень скоро —

ненависть звала! —

Под черным ливнем

на опушке леса

Получит пулю

из того ж ствола,

Который вложен был

в ладонь Дантеса.

Лишь эхом боль

замечется в горах.

А к женщинам бессмертье

не сурово…

Ведь Гончарова —

Пушкина в веках.

Брак новый —

примечанье к Гончаровой…

На пепелищах разоренных гнезд

Зола от ветра

горьким дымом тянет.

А он — вне смерти —

свет угасших звезд.

Он бесконечно

кровоточит в ране…

Но в каждой исповеди должен быть логический конец. Есть он и в поэме. Но, замечаете, — сердце заявляет о себе, вступая в бой с «логикой», — некая раздвоенность чувств.

Сердце не может поставить безоговорочные точки над «i»:

Простой листок,

исчерканный слегка,

Как тропка к совершенству.

И — поверьте:

Держала ваша тонкая рука

Твое и человечества

бессмертье.

Такое кто заполучал сполна?!

Как дар богов,

его любовь хранима…

Над Невским всходит

стылая луна.

Светла печаль. И жизнь

необратима.

. . . . . . . . . . . . . . .

Истории тревожные пути —

Нашествия,

и мятежи,

и фронды.

Какою вас сегодня

в мир вести?

Как клевету от правды

отмести?..

Мне трудно от портрета отойти

С загадочной улыбкой

Джиоконды.

Наталья Николаевна снова остается загадочной Джиокондой. Сфинксом, не выдавшим человечеству своей тайны. Уверенность решительного утверждения ушла из стиха. В недоговоренности подтекста его смятенность чувств осталась.

5. СЛЕДСТВИЕ, ЗАТЯНУВШЕЕСЯ НА ВЕКА

С директором Московского музея А. С. Пушкина Александром Зиновьевичем Крейном вначале я познакомился заочно по его книге «Рождение музея», написанной скорее как поэма, а не как размышления пушкиниста. Когда Ираклий Андроников готовил к ней предисловие, то тоже не сдержал пиетета: не преклониться перед тем, что сделано А. З. Крейном и его коллегами, действительно, нельзя:

«Московский музей А. С. Пушкина — в постоянном движении, в поисках, в кипении творчества. Эти люди ищут новые формы работы, глубоко убежденные в том, что музей — одно из самых современных созданий советской культуры, устремленное не назад, а вперед. И этот взгляд, поддержанный и утверждаемый всей судьбой, всей практикой Музея Пушкина, составляет основное направление книги, ее содержание и пафос…»

Мы встречаемся с Александром Зиновьевичем.

Это произошло в дни, когда Моссовет принял решение передать дом на Арбате, где жил Пушкин, музею.

Я обожаю людей такой нервной, могучей нравственной силы и энергии.

Крейн пришел в журнал «Москва», и, едва мы расположились удобно для разговора, он обрушил на нас с Михаилом Николаевичем Алексеевым такой сверкающий каскад идей, предложений и «сверхсрочных» «надобностей», что, осуществи и сотую часть их, пришлось бы, наверное, заново перекроить весь старый Арбат, перенести проспект Калинина с его многоэтажными громадами куда-нибудь на Воробьевы горы, чтобы сохранить каждую тропку, переулок, двор, которыми ходил Пушкин или которые в какой-либо, пусть самой отдаленной, связи соотносились с его именем.

Любовь, когда она горит жарким огнем, всегда покоряет. А здесь сверкала такая истинная, высокая любовь к великому поэту, что нельзя было не преклониться перед ней, не понять ее, не стать союзником пушкиниста в реализации любых, может быть, даже несбыточных проектов.

Словом, утром, бросив все дела, я уже несся в Музей Пушкина, чтобы срочно готовить в номер материалы.

Крейн с таким видом, словно был личным владельцем Британского музея, водил меня по залам, запасникам и подвалам дома на бывшей Пречистенке — старой усадьбы, раскинувшейся между Чертольским и Хрущевским переулками.

Все, что я видел, действительно поражало, и было непостижимо, как все это можно было собрать в середине XX века, не трогая известных ленинградских коллекций.

Вот Московский Художественный театр дарит музею прядь волос А. С. Пушкина, когда-то преподнесенную К. С. Станиславскому артисткой Е. В. Шиловской. Ленинская библиотека — несколько тысяч томов Пушкинианы. Библиотека имени Салтыкова-Щедрина — первые издания «Руслана и Людмилы», «Кавказского пленника», «Истории пугачевского бунта». Государственный музей изобразительных искусств имени А. С. Пушкина — 127 «единиц живописи, графики, предметов убранства». Исторический музей — 100 «единиц». Музей Революции — 473… Перечень этот можно продолжать бесконечно. И главное — личные дары. («Когда вчитываешься в книгу даров, она предстает в новом, неожиданном качестве, не как книга регистрации музейных ценностей, а как увлекательная книга живой любви к Пушкину наших современников» — А. З. Крейн).

«География» даров? — Весь Советский Союз. Люди решительно всех профессий.

Газеты тогда сообщали:

«…По решению Моссовета в этом доме предполагается создание экспозиции, рассказывающей о жизни поэта. Будет полностью воссоздана обстановка квартиры Пушкиных, посетители смогут познакомиться с редчайшими экспонатами: портретами А. С. Пушкина, созданными его современниками, венцами, которыми венчали поэта с Натальей Гончаровой».

Потом мне позволили прикоснуться к этим венцам. Осторожно, не дыша, благоговейно… И — как ток по телу — наверное, в это мгновение и ожило, стало осязаемым в красках, движении, дыхании для меня то далекое прошлое…

Заснеженный, февральский Арбат 1831 года, золотые хлопья, пляшущие в тусклом свете редких фонарей, храп коней, подлетевших к знакомому подъезду, счастливо смеющийся Пушкин, бережно ведущий под руку по каменным ступеням на второй этаж девушку волшебной и ослепительной красоты…

В последний раз твой образ милый

Дерзаю мысленно ласкать,

Будить мечту сердечной силой

И с негой робкой и унылой

Твою любовь воспоминать…

Прими же, дальняя подруга,

Прощанье сердца моего,

Как овдовевшая супруга,

Как друг, обнявший молча друга

Пред заточением его.

В те дни Крейн подарил мне свою книгу «Рождение музея», и надпись Александра Зиновьевича на титуле в высшей степени характерна для него:

«Анатолию Сергеевичу Елкину с приглашением к совместной работе по рождению мемориального музея Пушкина на Арбате, 53…»

Крейн не упускал ни одного случая, чтобы «завербовать» «союзника». Только кого нужно «завербовывать», когда речь идет о Пушкине!..

А Натали?..

Нет, не дано ей было историей спокойствия.

Последние точки над «i» были поставлены исследователями публикацией неизвестных писем Натальи Николаевны — «После смерти Пушкина» («Москва», 1974, № 11). И. Ободовская и М. Дементьев писали:

«В этих письмах впервые перед нами предстал ее образ в совершенно новом освещении. Они явились первыми подлинными и на сегодняшний день уникальными документами, позволившими нам понять, почему Пушкин, по его словам, любил душу этой женщины более красивого лица, почему он говорил о ней: «Жена моя прелесть, и чем долее я с ней живу, тем более люблю это милое, чистое, доброе создание, которого я ничем не заслужил перед богом».

Как жалел я, что не довелось прочесть этих публикаций Ярославу Васильевичу Смелякову. Ведь и в самой «острой» точке его «разногласий» с Натали (взаимоотношения Гончаровой и Лермонтова) все прояснялось до конца: в 1841 году произошла последняя встреча Натальи Николаевны с М. Ю. Лермонтовым. В письме Плетнева от 28 февраля 1841 года мы читаем:

«В 11 часов тряхнул я стариной — и поехал к Карамзиным, где не бывал более месяца… Там нашлось все, что есть прелестнейшего у нас: Пушкина… Смирнова, Растопчина и проч. Лермонтов был тоже. Он приехал в отпуск с Кавказа».

«Лермонтов, видимо, находился под влиянием сплетен и толков в великосветском обществе, враждебно относившемся к вдове поэта. Встречаясь с Натальей Николаевной в доме Карамзиных, он чуждался ее и избегал говорить с нею. В своих воспоминаниях дочь Натальи Николаевны А. П. Арапова пишет, что мать рассказывала ей об их последней встрече. Накануне своего отъезда на Кавказ весною 1841 года, на прощальном вечере у Карамзиных, Лермонтов, против обыкновения, сел рядом с Натальей Николаевной и долго говорил с нею. Под конец этой беседы он признался, что до сих пор, находясь под враждебным влиянием, он чуждался ее, видел в ней только холодную красавицу и лишь теперь под этой оболочкой увидел все ее обаяние и искренность. Расставаясь с ней, Лермонтов сказал, что, когда он вернется, он надеется стать ее другом. Арапова передает слова матери: «Случалось в жизни, что люди поддавались мне, но я знала, что это было из-за красоты. Этот раз была победа сердца. И вот чем была она мне дорога. Даже и теперь мне радостно подумать, что он не дурное мнение обо мне унес с собою в могилу».

Эти публикации, оказалось, привлекли широчайшее внимание общественности и у нас и за рубежом. Еще одно свидетельство вневременности нашей любви к Пушкину.

«Она скончалась 26 ноября 1863 года в возрасте 51 года, — продолжают И. Ободовская и М. Дементьев. — Похоронена Наталья Николаевна на кладбище Александро-Невской лавры. Могила ее сохранилась до сих пор.

Этим летом, будучи в Ленинграде, мы, как всегда, пошли на могилу Пушкиной. И не узнали ее… Еще совсем недавно она была такая заброшенная и в этой своей заброшенности такая печальная. Сейчас она приведена в порядок, кругом посажены цветы. И идут люди. Несут цветы. На черном мраморном саркофаге лежали красивые белые гладиолусы — дань памяти жены великого русского поэта…»

Мы сами подчас не понимаем, чем стал в жизни каждого из нас Пушкин. Удивительно неожиданной была реакция читателей на публикации И. Ободовской и М. Дементьева неизвестных ранее писем Натали. Номера журналов с этими материалами мгновенно стали библиографической редкостью. А ярче других, быть может, выразил настроение и чувства людей человек совсем не сентиментальный — старый чекист Александр Александрович Лукин (о нем рассказ еще впереди):

— Прочел письма Гончаровой — как тяжелый камень, что всю жизнь на сердце давил, снял… Удивительное дело — стало как-то легче жить. Счастливее, что ли… Вроде бы — что она нам, Натали… Не признавались себе в этом, а за Пушкина переживали…

И — снова Натали. Строки эти Юлии Друниной («Наш современник», 1974, № 11) — не об «исторической личности». Они — как защита памяти современницы поэтессы, боевой подруги своей по тяжкому недавнему военному лихолетью:

…Бледна, тонка, застенчива — мадонна,

Как будто бы сошедшая с холста.

А сплетни, анонимки — все законно:

Всегда их привлекала красота.

Но повторять наветы нам негоже.

Забыли мы, что, уходя с земли,

Поэт просил Наташу не тревожить —

Оставим же в покое… Натали.

Сказано немножко по-женски.

Но ведь это и писала женщина…

«Оставим же в покое… Натали».

Нет, не суждено ей покоя…

Утром в редакцию «Москвы» приносит новые стихи молодой поэт Феликс Медведев. Читаю: «Монолог Натальи Гончаровой»:

А я не виновата. Столько лет

В высокомерье, в гордости и в блуде

Меня безвинно обвиняют люди,

Молву вонзая в сердце, как стилет.

А я не виновата. На себя

Взгляните лучше пристальней и строже.

Ведь вы меня на столько лет моложе,

Что вас не повторит моя судьба.

А я не виновата. Одному

Я Александру рассказать могла, бы,

Как тайно ото всех, простою бабой

Всю жизнь носила траур по нему.

А я не виновата. Мне постыл

Весь этот свет с наветами и ложью,

С обманом, с суетой его берложьей,

Мне главное, что муж меня простил.

А я не виновата. И всего

Лишь об одном молитвою суровой

Молю: зовите меня просто Гончаровой,

Не теребите имени его…

Безусловно одно: еще будут написаны сотни и сотни стихов. Печальных и нежных. Горьких и недоумевающих. Тревожных и резких.

О той, без кого мы не можем представить Пушкина. Как Петрарку без Лауры, Катулла без Лесбии и Блока без его любви — Лизы Пиленко.

Потому что встреча этих людей высекла прекрасные строки, шагнувшие за грань бессмертия.

Глава шестая

„ВЕКА?.. А ЧТО ВЕКА!..“

Мы ходим по мостовым. Мы ходим по истории. И камни, по которым мы прошли, — уже история.

Виктор БИБИКОВ

1. КРАЙ СИНИХ ХОЛМОВ

Над Коктебелем опускалось мягкое предвечерье, и причудливые громады Кара-Дага, одеваясь сиреневой дымкой, отрывались от земли, становились невесомыми, легкими, прозрачными, парящими над иссиня-бирюзовыми бухтами.

В этот час и появилась на берегу моря, недалеко от дома поэта Максимилиана Волошина, эта женщина. Она не могла не привлечь к себе внимания: одетая в древнегреческий хитон, девически стройная, стремительная, женственная, казалась она тогда видением, вышедшим из древнего этого моря, из тысячелетней мглы Таврии. А волошинские стихи звучат в Коктебеле как сиюминутное поэтическое потрясение увиденным:

…Огнь древних недр и дождевая влага

Двойным резцом ваяли облик твой —

И сих холмов однообразный строй,

И напряженный пафос Кара-Дага.

Сосредоточенность и теснота

Зубчатых скал, а рядом широта

Степных равнин и мреющие дали

Стиху разбег, а мысли меру дали.

Моей мечтой с тех пор напоены

Предгорий героические сны

И Коктебеля каменная грива;

Его полынь хмельна его тоской,

Мой стих поет в строфах его прилива,

И на скале, замкнувшей зыбь залива,

Судьбой и ветрами изваян профиль мой.

Потом мы вместе с ней читали эти строки. А тогда…

— Раньше я не встречал этой девушки, — заметил мой друг художник, стоявший рядом со мной. — Видимо, недавно приехала.

— Удивительное платье на ней. Но как оно вписывается в Коктебель. — Жена художника была женщиной, и, как у всех женщин, наблюдения ее не могли не нести оттенка определенной избирательности.

А я думал тогда о Волошине и Грине, и гриновская Ассоль с тех мгновений уже никогда не казалась мне нереальной фантазией художника.

Случаются такие неотвратимые порывы — не можешь остановить себя. Во всяком случае, рискуя показаться, человеком невоспитанным, я пошел к кромке моря, не раздумывая о приеме, который мне окажут, и последствиях своего непрошеного вторжения в одиночество, может быть, избранного сознательно, чтобы побыть наедине с волшебством этого полыхающего мириадом мягких полутонов неба и моря.

Девушка сидела на камнях, обдаваемых шипящей пеной, и, казалось, ничего не замечая, смотрела на горизонт.

— Извините… — я уронил первое спасительное слово, не зная еще, чем закончу фразу, и замолчал, когда она обернулась на звук голоса: только лицо выдавало в этом хрупком, нежном создании пожилую женщину, и растерянность моя станет тем более понятной, что черты этого лица показались мне удивительно знакомыми, хотя я мог поклясться, что никогда ранее незнакомку не встречал.

Вероятно, вид мой являл зрелище комическое, потому что улыбка, как спасательный круг, была брошена человеку, явно и окончательно утопающему. Мы разговорились. Не помню, в связи с чем было произнесено мною слово «Ленинград», а, как известно, два ленинградца, влюбленные в свой город, — это больше чем родственники.

Так я познакомился с Марией Ростиславовной Капнист, человеком удивительным и непостижимо-прекрасным. И совсем не потому, что уже тогда я узнал в незнакомке прекрасную актрису, известную всем по фильмам «Олеся», «Руслан и Людмила» и др. Обаяние этой человеческой натуры околдовывало, и я благодарю судьбу за тот теплый вечер у южного моря.

Вечером Мария Ростиславовна позвала меня в дом к давней своей подруге и приятельнице Марии Степановне Волошиной, вдове Максимилиана Волошина. Потом были незабываемые вечера в мастерской Волошина, наполненной тысячами прекрасных и неповторимых вещей: уникальные книги соседствовали здесь с нежными акварелями самого Волошина и работами К. Ф. Богаевского. На полотнах, рисунках, эскизах — подписи: Б. Кустодиев, К. Петров-Водкин, А. Головин, А. Остроумова-Лебедева, Г. Верейский. Портрет хозяина дома, исполненный могучей кистью Диэго Риверы. И вещи, записи тех, кто бывал здесь, жил, творил, размышлял и просто любовался прекрасным этим уголком земли: Горький и Шаляпин, Чехов и Бунин, Цветаева и Тренев, Грин и Эренбург, Анна Павлова и Паустовский, Скрябин и Поленов, Брюсов и Тихонов — не перечислишь всех, для кого Дом поэта, как его и сейчас зовут здесь, стал гостеприимным кровом.

И в окне — Он. Величественный Кара-Даг:

Преградой волнам и ветрам

Стена размытого вулкана,

Как воздымающийся храм,

Встает из сизого тумана.

По зыбям меркнущих равнин,

Томимый неуемной дрожью,

Направь ладонь к ее подножью

Пустынным вечером — один.

И над живыми зеркалами

Возникнет темная гора,

Как разметавшееся пламя

Окаменелого костра…

Я трогал рукой конторку, за которой Алексей Толстой набрасывал по утрам страницы бессмертного своего «Петра», сидел за столом, где до сих пор сохранились автографы Куприна и Анны Павловой. Все сохранено Марией Степановной в том же виде, как было при жизни Волошина, как запечатлено в строках сестры Марины Цветаевой Анастасии:

«Максина мастерская. Пять высочайших полукруглых, узких окон, обходящих пятигранную башню, и в эти окна — море: прибои, грохочущие и пенные, часы синего штиля, вечера розового золота, ночи, обрезающие звездный полушар о лунные и безлунные горизонты, снова заря, пурпуром летящая в волны, снова штиль, снова прибой, обрушивающийся о короткую ровность бухты, и вдруг неведомо что вспомнивший час беззвучия и бестелесности, без цвета горизонта, — пропавшее, в преддверии рая, море…

Если подойти к окнам, к крайнему правому — Кара-Даг: голова великана, утром светлая, в легком дыме голубизны, днем — груда лесистых кудрей, резкие тени лба, щеки, носа и бороды у груди, легшей в блеск густой синевы, черноморской. Вечером — китайская тушь, очертившая на закатном полотне острие великановой головы.

Я гляжу в левое с краю окно: плавно идут в море далекие и отлогие песчано-лиловые, рыжие, пепельно-сизые, гаснущие хребты и мысы, и один из них, плавнее и смелее других, вытянулся о морскую гладь и затих…

— Макс, а наверх к тебе можно? (С Максом все на «ты».)

Свесив голову над перилами лесенки, ведущей по стене наверх, где деревянная площадка со столом и диваном и узкая галерея перед полками книг, Макс отвечает, что — да, можно, он сейчас не работает, ищет одну книгу, я не помешаю. Я взлетаю наверх.

Как здесь хорошо! Сколько книг! Вязки сухих растений, рыжих и серых, лиловые чертополохи. Как уютно под потолком! Глубоко внизу — мольберт с холстом, начатым, и расставленные у стены акварели. Таиах отсюда не видно — мы прямо над ней. Мы стоим на полу галереи — он над ней потолком».

Мы ездили в Сердоликовую бухту, и ничто не изменилось здесь, как во времена, когда по этой гальке ходил и Куприн, и Игорь Северянин, и Цветаева:

«…Сердоликовая бухта! Такое есть только в детских снах, в иллюстрациях Доре к Данте, пещеры, подъемы, невосходимые тропы по почти отвесным уступам. Скалы, нависшие над морем, по которым пройдет один Макс, маг этих мест с отрочества. И только кисти Богаевского, Макса и Людвига Квятковского могут их повторять на полотнах.

Они стоят, темные и золотые от режущего их на глыбы тени и солнца, рыжие и тяжелые, как гранит, и они тихи среди бьющихся о них волн, как вечность, о которую бьется время, все земные человеческие времена. Они стоят, равнодушные к грохоту волн Черного Киммерийского моря, к лодкам людей, которые к ним подплывают, с трудом, в обдающей их волне, спрыгивают на берег и карабкаются по огромным камням. Насытившись небом, в которое опрокинули головы, мы ложимся на камни, мелкие, и жадно, как все, что делает человек, роемся в сокровищах Сердоликовой бухты, показывая друг другу добычу, вскрикивая при каждом розовом, алом, почти малиновом камне, подернутом опаловой пеленой. У Пра и Макса их — шкатулки и россыпи, и лучшие они дарят друзьям.

Затем лодка принимает нас в себя, как камни в шкатулку, весло упирается в скалу, мы отчаливаем прыжками, и море принимает в себя нашу лодку бережно и любовно.

Позади виденьем тают Золотые Ворота, стерегущие драгоценную бухту. В море плещет дельфин крутой свинцовой спиной. Медуза — как большой прозрачный цветок, тонет в глубину синевы».

Сказочная красота этой земли, сам воздух которой, кажется, напоен поэзией, всегда будет поражать людей.

Сама Мария Ростиславовна — живая энциклопедия русской истории и культуры. Собственно, и сама она, и древний род ее — реальное воплощение этой истории. Об этом мы еще расскажем…

Однажды, когда вызвездилось небо и в темноте только у самого берега различались белопенные шапки волн, мы отправились купаться. Вода была теплая, как парное молоко, и не хотелось выходить на холодный песок…

Здесь, у моря, я рассказал Марии Ростиславовне о своем поиске и своих мытарствах.

— А знаете, я вам смогу, возможно, помочь…

— Каким образом?

— Попытаюсь познакомить вас с Анной Васильевной.

— С кем?

— С женой Колчака!

— С кем, вы сказали?

— С гражданской женой Колчака, Тимиревой… Она мне что-то рассказывала об этой истории…

2. МАРИЯ РОСТИСЛАВОВНА ГНЕВАЕТСЯ НА БЕЛИНСКОГО

Род Капнистов дал солдат, военачальников, поэтов, «бунтовщиков против царей», людей беспокойных и мужественных. Недаром на старом гербе Капнистов над грозными, ощерившими пасти львами и изображением извергающегося вулкана шел на золотой ленте, перечеркнувшей голубое поле, девиз: «В огне непоколебимый!».

«Родовое древо» Капнист росло не в тиши — под ударами судьбы, молний, грохот баталий, мятежей, в атмосфере ожесточенных социальных и нравственных схваток. За первой «ветвью» — итальянскими солдатами и стратегами Капнисси с острова Занте — вторая: любимец фельдмаршала Румянцева Василий Петрович. Сын Василий Васильевич вплел в венок Капнистов славу пиитическую. Сыновья Василия Васильевича Алексей и Семен — декабристы — навсегда вошли в историю с той самой секунды, когда раздался гром пушек на Сенатской площади. Через детей декабристов, свято хранивших память о мужестве отцов, через деда Ростислава Ростиславовича к отцу замечательной актрисы Марии Ростиславовны — тоже Ростиславу Ростиславовичу — тянется из глубин веков необорвавшаяся нить рода, давшего России столько прославленных и святых для нас имен.

В России род Капнистов стал известен при Петре I, когда отец известного писателя, в будущем герой Гросс-Егерсдорфа, бежал из Италии и поселился на Украине.

— В нашем роду, — комментирует Мария Ростиславовна, — люди были беспокойные…

Во всяком случае, по отношению к Василию Петровичу такая характеристика приложима полностью. Торговое предпринимательство, которым было занялся Капнист, было ему решительно не по душе, и, как рассказывает старинная Военная энциклопедия, «когда в 1734 г. калмыки, татары и ногайцы вторглись в Запорожье, Капнист собрал отряд и нанес кочевникам сильное поражение, за что был произведен в казачьи сотники». Семейные документы повествуют, как «сотником принял он участие в крымских походах Миниха и за отличие под Очаковом в 1737 году был произведен в полковники».

В тот бурный век заговоров и мятежей его было заподозрили «в замыслах убить малороссийского гетмана» и вступить в тайные «сношения с татарами». Наветы врагов и завистников, к счастью, успеха не имели. Капниста оправдали и «за понесенные невинно страдания» Василий Петрович «был пожалован чином бригадира». Судьба не уготовила ему покоя и, как повествуют хроники, он «вместе с французским инженер-подполковником де Боскетом… руководил устройством некоторых укреплений на юге против внезапных татарских набегов, а затем принял участие в Семилетней войне». Командуя во время нее пятью полками, Капнист и «пал геройской смертью при Гросс-Егерсдорфе 19 августа 1757 года».

Род Капнистов, оказавших «превеликие услуги Отечеству», возвышался, и знаменитый сын Василия Петровича — Василий Васильевич (1758—1823) прославился на ином поприще. В памяти потомков он остался не как граф Капнист, губернский предводитель дворянства Киевской, а затем Полтавской губернии, а автором бессмертной комедии «Ябеда», поставленной в 1789 году на сцене и запрещенной после четвертого представления, и «Од» («Ода на рабство», «Ода на истребление в России звания раба» и др.).

В публикации Е. Снежко, пожалуй, как наиболее «сконцентрированный» срез того могуче-разветвленного древа, что являет собой уже не фамилию, а скорее уникальное общественное явление, имя которому — Капнист: «Любезному Сергею Ивановичу Муравьеву-Апостолу, проводившему в могилу отца моего, 1 ноября 1823 года. Семен Капнист». Эти строки на старинной книге сообщают нам о том, что сто пятьдесят лет назад, в конце октября 1823 года, в своей деревне Обуховке Миргородского уезда Полтавской губернии скончался поэт и драматург, автор знаменитой комедии «Ябеда» Василий Васильевич Капнист. Адресованы они сыном писателя Сергею Ивановичу Муравьеву-Апостолу, будущему декабристу, одному из вождей Южного общества.

Тесная дружба связывала семьи Капнистов и Муравьевых-Апостолов. Разделенные всего лишь двадцатью верстами, их усадьбы Хомутец и Обуховка объединились в своеобразный литературный центр Малороссии. Здесь бывали Державин, Хемницер, Бестужев-Рюмин, Пестель, а несколько лет позже — Гоголь.

В Государственном литературном музее, в Москве, хранится книга В. В. Капниста «Лирические сочинения». Выпущена она в Санкт-Петербурге в 1806 году. На авантитуле — дарственная надпись автора. Бурые, выцветшие уже чернила, четкий быстрый почерк: «Любезному другу моему Ивану Матвеевичу Муравьеву-Апостолу, любящему и меня и мои сочинения». Иван Матвеевич — отец декабриста — был человеком блестящего образования и огромной эрудиции. Дипломат, сенатор, знаток древних и новых языков, переводчик, драматург, поэт, он был связан с В. В. Капнистом общими литературными интересами. По свидетельству современников, между ними существовало даже литературное соперничество, тем не менее отношения оставались теплыми. О политических взглядах Муравьева-старшего говорит такой любопытный факт. Декабрист И. Д. Якушкин в своих воспоминаниях сообщает, что одним из членов временного правительства должен был стать Иван Матвеевич Муравьев-Апостол.

Разговариваешь с Марией Ростиславовной, словно перелистываешь энциклопедию русской истории и культуры:

— Помните!

…К нему волшебница явилась,

Вещая: «Знаешь ли меня?

Ступай за мной, седлай коня!..»

И ведьма кошкой обратилась;

Оседлан конь, она пустилась;

Тропами мрачными дубрав

За нею следует Фарлаф.

— «Руслан и Людмила».

— Когда я прочла этот отрывок, режиссер Александр Птушко, смотревший меня для роли в фильме «Руслан и Людмила», воскликнул: «Стоп! Она!..» Так я второй раз после детства «вошла» в сказку Пушкина… Кстати, вы, конечно, знаете, Александр Сергеевич не раз бывал в нашем доме…

— На Английской набережной в Петербурге?

— Да. Недавно я тихонечко подошла к дому. Зашла внутрь. Напросилась в две-три квартиры. Конечно, и живут там иные люди, и облик помещений изменился. А вот зеркало сохранилось.

— Какое зеркало?

— Перед которым Наталья Николаевна прическу поправляла, прежде чем проследовать в залу…

Она так и сказала: «проследовать в залу», и это было, пожалуй, естественно только в ее устах, потому что веков и десятилетий для нее не существует, и далее пошел разговор о том, как Мария Ростиславовна вышла на Сенатскую площадь и «ветер был такой, что я поняла, как они тогда продрогли». «Они» — это декабристы, и скажи сейчас она, что «по душам выговорила царю, что она о нем думает», я бы не удивился. Тем более что нечто такое произошло с Капнист в фильме, где она на «ты» с самодержцем всероссийским.

А время? Время для нее — раз плюнуть: «Я любила играть в детстве именной саблей с бриллиантами, подаренной когда-то Капнист императрицей Елизаветой Петровной, дочерью Петра I… В годы гражданской войны она пропала. Интересно бы ее найти… Беспокойный наш род, — вздыхает она. — Да оно и понятно: мы же полугреки-полукорсиканцы, если заглянуть в век шестнадцатый». Впрочем, рассказы о более близких, чем век шестнадцатый, временах смещают все мыслимые представления о хронологии: «Старые жители Судака хорошо помнят дом моей бабки — знаменитый «Дом с привидениями». Там хранилась огромная библиотека в двадцать восемь тысяч томов… В новом фильме по повести Анатолия Рыбакова «Бронзовая птица» я играю роль старой графини. — Она засмеялась: — Играю саму себя. Впрочем, конечно, это несколько иной образ, но воспоминания о бабушкином доме мне очень помогли в работе над ролью… — Мысль ее вдруг пошла по иному кругу, обратившись к воспоминаниям о матери. — Когда Шаляпин угостил меня конфетами, мы подружились. Это был добрый великан… Куприн производил совсем иное впечатление — отрешенность, задумчивость. Когда я играла в фильме «Олеся», не раз вспоминала выражение его лица. Словно вновь встретились…»

В одну из встреч мы заговорили о поэзии начала века. «Все сложно. Особенно личность писателя… Недавно в Париже в возрасте около девяноста лет умерла первая жена Максимилиана Волошина — Сабашникова. Как-то мы спорили о Максе. Сабашникова сказала: «Человеческое вытеснено из его натуры поэтическим». Макс обиделся, а Марина Цветаева намеренно переменила разговор. Повернулась к Бальмонту и стала хвалить мне его последнее стихотворение…» «Воспоминаний горькая услада»? Нет. Вглядитесь в образы, созданные Марией Ростиславовной в «Олесе», «Руслане и Людмиле», в картинах «Таврия», «Будет исполнено в вашу честь», «Старая крепость», «Вера, надежда, любовь», «Иду к тебе», «Лейтенант Базиль» и многие, многие другие: на сколь мощно-разностороннем «фундаменте» культуры взращен яркий талант большой русской актрисы Марии Ростиславовны Капнист.

На вечере в Центральном Доме литераторов, посвященном 150-летию со дня смерти В. В. Капниста, председательствовал Михаил Николаевич Алексеев.

После того как Мария Ростиславовна блистательно прочитала стихи своего прапра… дедушки, он как-то растерянно бросил:

— Века?.. А что века! Словно сам Капнист сейчас выступил перед нами. Блеск, острота мысли — ничто не стерто временем…

Торжества были в самом разгаре, и я не мог не сопровождать добрую мою знакомую в непостижимых ее поездках: то она оказывалась в заводском клубе на Красной Пресне, то метро и троллейбусы заводили нас в такие уголки столицы, о которых я, москвич, отроду не слышал.

— Читали? — торжествующе-вопрошающе Мария Ростиславовна протягивает мне свежий номер «Литературной России». — О нас, Капнистах…

Газета писала:

«Общее дело объединяло и молодое поколение Обуховки и Хомутца. Вслед за Сергеем Муравьевым и его братьями в борьбу за святое дело свободы и равенства включились и сыновья В. Капниста — Алексей, Иван и Семен. Они были членами Союза Благоденствия. Писатель знал об этом. Сохранилось письмо к нему Сергея Муравьева-Апостола, в котором есть такая фраза: «При сем и я тоже что всегда, а новостей-то, новостей!.. — с три короба! Только что они тяжелы, нельзя с нарочным верхом послать». Что же это за новости, о которых нельзя написать в письме? Ясно, что речь идет о событиях, каким-то образом связанных с Южным обществом и его членами. Существуют и другие документы, подтверждающие, что В. Капнисту были известны программа и планы тайного общества. Да и мог ли не сочувствовать этому правому делу автор «Оды на рабство», впервые опубликованной в том самом издании 1806 года, экземпляр которого был подарен И. М. Муравьеву-Апостолу».

Мы шли с Марией Ростиславовной по заснеженной Москве на Красную Пресню. Там в клубе Ильича ей предстояло выступать.

На жгучем морозе похрустывал снег под ногами, за ледяной изморозью окон уютно горели красные, желтые, зеленые огни, белыми силуэтами тянули ветви к черному небу деревья, а она, не обращая внимания на холод, рассказывала мне о «лихоимцах», которых ненавидел Василий Васильевич, и в тихом сквере неожиданно прозвучали иронические строки «Ябеды»:

Бери, большой тут нет науки,

Бери, что только можно взять,

На что ж привешены нам руки,

Как не на то, чтоб брать, брать, брать…

— В России всегда ценилось мужество. Думаете, легко ему было бросить в лицо Екатерине:

На то ль даны вам скиптр, порфира,

Чтоб были вы бичами мира

И ваших чад могли губить?

Воззрите вы на те народы,

Где рабство тяготит людей;

Где нет любезные свободы

И раздается звук цепей…

«Ода на рабство» металлом прозвенела в немолодом ее голосе, и, хотя б даже из школьных учебников мы знаем, что «наивно полагал Капнист, будто Екатерина II может улучшить положение крестьян», эта наивная вера звенела гражданским колоколом.

И через полчаса, глядя в глаза рабочих ребят, собравшихся в клубе Ильича, я понял, как не безразличны им строки поэта, прозвучавшие тогда над отходящей ко сну, притихшей Красной Пресней. Она не забыла 1905-й, и, может быть, в суровости бронзы, запечатлевшей бессмертных солдат рабочих баррикад, скульптор запечатлел реальные черты деда кого-либо из пареньков, слушавших сейчас Марию Ростиславовну.

Не просто и не скоро возводилось здание свободы. И в фундаменте его есть камни, положенные рукой Капниста.

Люди этого не забыли.

Видимо обдумывая что-то, дня через два Мария Ростиславовна сердито заметила:

— А Виссарион Григорьевич все же во многом был к Василию Васильевичу не прав. Слишком суров…

— Кто? — не понял я.

— Виссарион Григорьевич Белинский. — Она размышляла так, словно на дворе стоял ноябрь не 1973, а 1834 года, и речь шла не о людях, ушедших от нас более ста лет назад, а о критиках-современниках, к которым можно зайти в редакцию, выразить свое неудовольствие или запросто поспорить по телефону, обговорив на другой день время для более обстоятельного разговора.

К такой манере обращения с великими тенями привыкнуть нелегко. Но чем больше узнаешь Марию Ростиславовну, тем более понимаешь, что прошлое для нее столь же реально, как и сегодняшнее, и она одинаково спокойно и обстоятельно обсуждает и свою последнюю актерскую работу в фильме «Руслан и Людмила», и правомерность «реприманда», «учиненного» ее прапрадедушкой в славной баталии при Гросс-Егерсдорфе. О прадеде-декабристе повествует в тонах нежных и озабоченных, словно Мария Ростиславовна собирается сейчас махнуть во Внуково, взять билет на Ту-114 и вместе с графиней Волконской слетать на недельку-другую в Сибирь, прихватив («он так непрактичен, дитя, совсем дитя!») на проспекте Калинина апельсинов для любимого дедушки.

Что же тут удивительного, что и Виссарион Григорьевич Белинский в чем-то сплоховал перед Марией Ростиславовной. Впрочем, ворчала она по поводу него весьма дружелюбно.

— Вы имеете в виду «Литературные мечтания»?

— Конечно!

— Да, право, стоит ли из-за этого волноваться, Мария Ростиславовна!

— То есть как это — стоит ли?! Вы же помните, что сказал Виссарион Григорьевич о Капнисте. Мол, поблек бы на «фоне Пушкина»!

— Так все уже «образовалось». Увлекся Белинский. Вообще в этой статье говорил, что сатира и комедия — не искусство. Сам себя поправил всем последующим творчеством.

— Но Капнист!..

— Вы слишком строги к Белинскому, Мария Ростиславовна. Все же он в «Литературных мечтаниях» впервые громко заявил об отношении литературы к обществу, о том, что литература должна служить высоким гражданским идеалам. Что она — не праздное времяпрепровождение…

— Мне от этого не легче!

Она так и сказала: «мне», как будто Белинский не далее как вчера обидел мою добрую знакомую.

Я понял: нужно «выводить» спор из тупика методами дипломатическими:

— Ничего особенного не случилось, Мария Ростиславовна. Вот вы приехали в Москву для чего? Вместе с Россией праздновать юбилей Капниста. Все стало на свои места. А Белинский… Тогда от него многим досталось: и Карамзину, и Сумарокову, и Тредиаковскому… Простим ему это, Мария Ростиславовна!..

— Ладно, простим! — великодушно согласилась она.

Я-то отлично знал, что моя знакомая по натуре — человек добрейший. Да и кто из нас в чем-то не главном не ошибался в жизни! В конце концов Белинский-то у нас один! Стоило ли сердиться на него по пустякам!..

Сто сорок лет минуло с той поры, когда читающая Россия была потрясена смелостью, с которой 23-летний Белинский (тогда еще это имя мало что кому говорило) дерзновенно посягнул в «Литературных мечтаниях» на общепризнанные авторитеты.

А сердце Марии Ростиславовны все еще не остыло…

Да, мы привыкли, что о «Литературных мечтаниях» В. Г. Белинского славные ученые мужи размышляют в солидных научных трактатах, неторопливо взвешивая все «за» и «против» в этом страстном полемическом вызове молодого «неистового Виссариона» официозной критике. Или читали об этой программной статье в предисловиях и послесловиях, уже тронутых холодком небезликого времени. Да и зачем горячиться — страсти давно улеглись, и история все «разложила» по рангам и полочкам: где стоять Пушкину и Державину, чем потомство признательно Ломоносову и Капнисту.

А мы стояли с Марией Ростиславовной на шумном московском перекрестке, размахивали руками и комментировали «Литературные мечтания» столь бурно, словно речь шла не о строках, появившихся в еженедельнике «Молва» в сентябре 1834 года, а о нашумевшей статье в журнале, только что купленном в газетном киоске.

Сразу после нового, 1975 года на телеэкраны в дни школьных каникул вышел поставленный по сценарию Анатолия Рыбакова трехсерийный фильм «Бронзовая птица».

Трудной для актрисы была эта роль — роль почти без текста. «Играли» ее лицо, манера поведения, жесты, мимика. И все же нашла Капнист те единственно нужные краски, которые заставили зрителя поверить в правду образа.

Сыграть «саму себя»? Но разве «графиня» — моя добрая, прекрасная Мария Ростиславовна. Роль — еще одна творческая победа замечательной русской актрисы.

В нужный момент не все сразу приходит на память. Но, перечитывая позднее томик Белинского, я не смог отказать себе в удовольствии выписать несколько строк и послать их Марии Ростиславовне: «Ябеда» принадлежит к исторически важным явлениям русской литературы как смелое и решительное нападение сатиры на крючкотворство, ябеды и лихоимство, так страшно терзавшие общество того времени…» И далее:

«Это произведение было благородным порывом негодования против одной из возмутительных сторон действительности, и за это долго пользовалось оно огромною славою…»

«Мария Ростиславовна, — сделал я приписку, — дорогая Мария Ростиславовна! Вспомните Смоленскую площадь. Ей-богу, на Виссариона Григорьевича ворчать не стоит…»

3. У ВДОВЫ КОЛЧАКА, ИЛИ КАК АВТОР ПОЛУЧАЕТ ПОДТВЕРЖДЕНИЕ, ЧТО ОН НА ВЕРНОМ ПУТИ

В те дни юбилейных торжеств Мария Ростиславовна и сдержала свое обещание — познакомить меня с вдовой Колчака.

Анна Васильевна Тимирева, по причинам понятным и объяснимым, долго не шла на эту встречу.

Но характера у Капнист хватало, и Анна Васильевна наконец сдалась.

— Сегодня ровно в четыре, — сообщила мне по телефону Мария Ростиславовна. — И не опаздывайте. Анна Васильевна — человек пунктуальный…

Я приехал за час до назначенного срока, так еще и не веря в реальность предполагаемой встречи. Нашел на Плющихе мрачный старый дом с рифленым сводом арки, зашел во двор, где ребята играли в снежки… Но вот из стремительно подлетевшего такси выскочила улыбающаяся Мария Ростиславовна.

Входим в прихожую, до потолка заваленную книгами. Они везде — на полках, тумбочках, этажерках, стеллажах.

Через проем двери вижу сидящую за столом седую невысокую женщину. Близорукие, сухие глаза.

— Скажите откровенно, для какой цели вы беседуете со мной? Что вас интересует? Вы же прекрасно понимаете, что мои оценки будут носить и носят понятный личностный характер.

В таких случаях нужно идти в открытую: историк не может добывать материал этически несостоятельными методами. В гражданскую мой отец был комиссаром, и не было для него, как и для миллионов вставших под знамена революции, более ненавистного имени, чем Колчак.

Время не делает черное белым, и не нужно здесь ни хитрить, ни притворяться. Но не только право, но и долг литературы, как искусства, изображать любую историческую фигуру не однолинейно, а многогранно, во всей сложности личности и характера человека.

Положение мое было не из простых, и я отлично понимал это, излагая Анне Васильевне все эти обстоятельства и пояснив специально, что цель моего визита — не «болевые точки», а попытка выяснить, поскольку это необходимо для книги, точку зрения Колчака, как командующего Черноморским флотом, на все произошедшее с «Императрицей Марией».

Разговор разворачивался не сразу и не вдруг: контакт наладился примерно через полчаса.

Я рассматривал фотографии Колчака, листал его письма.

Небольшая комнатка на первом этаже хмурого, скорее петербургского, чем московского, дома, сфокусировала непростую и нелегкую жизнь ее хозяйки: прихожая, забитая книгами, бюст отца — бывшего директора Московской консерватории на стеллаже, пожелтевшие фотографии 1910—1917 годов. Вот — сама Анна Васильевна — женщина ослепительной красоты и изящества. Снято в Гельсингфорсе в 1914 году. Он же — с вице-адмиральскими погонами, в пору командования Черноморским флотом.

Отрывистая мозаика рассказа, из которой постепенно складывались и портрет и перспектива…

А вот и главное, ради чего я искал этой встречи. Весь внутренне напрягаясь, задаю вопрос:

— Что он думал о причинах гибели «Императрицы Марии»?

— Александр Васильевич много размышлял об этом. И даже не раз возвращался к взрыву в письмах ко мне. Колчак не верил ни в несчастный случай, ни в самозагорание пороха. Помнится, он тщательно анализировал схожесть катастроф «Императрицы Марии» и других кораблей и всегда приходил к выводу: «Нет, это не может быть случайностью. Здесь не обошлось без рук немцев… Доказать я это документально сейчас не могу, но, уверен, в будущем доказательства появятся».

Через несколько месяцев в его письме ко мне снова была фраза: «Я убежден: взрыв на «Марии» — это дело рук немцев». Любопытна и такая деталь. В другом письме он рассказывал: «Хорошо, что мне удалось прибыть на гибнущую «Марию» сразу. Пришлось применить чрезвычайные меры, говорить с матросами, чтобы предотвратить уже другой, быть может, более опасный взрыв — революционный. Атмосфера была накалена до предела. Тогда я впервые понял, что армия и флот выходят из повиновения, что революция не за горами…»

Так проясняется точка зрения Колчака на столь давние теперь события в Северной бухте…

Разговор закончился к ночи, и когда мы вышли на улицу, по Плющихе мела злая ноябрьская поземка.

Анне Васильевне нужно было заехать к подруге, мы долго ловили такси, но время шло, и пришлось воспользоваться услугами автобуса. Благо, путь предстоял недолгий: до Смоленской площади — две остановки.

Голова у меня шла кругом, все казалось нереальным, приснившимся. Да такому и трудно сразу уложиться в голове: смешались все времена и эпохи.

В Москве 1973 года, в набитом битком автобусе, мирно беседуя о так рано пришедших в столицу морозах, ехал я, сын комиссара гражданской войны, дравшегося с Юденичем, вдова «того самого» Колчака и «графиня» Капнист. У Смоленской грохотали бульдозеры, снося старый особнячок, а Мария Ростиславовна вдруг сказала, что, когда к ним в дом пришел молодой Шаляпин, «стояли точно такие же погоды…»

4. Я ПРИБЛИЖАЮСЬ К РАЗГАДКЕ ТАЙНЫ

Я не знал тогда, что уже много лет ходил рядом с разгадкой тайны «Марии». В буквальном смысле слова — рядом.

Редакция журнала «Москва», где я работал, расположена в доме номер двадцать на старом Арбате. Тайна была «прописана» на той же улице. Буквально в двух шагах от редакции. Сотни раз, направляясь к Смоленской площади, я проходил мимо старинных домов и невидимого с улицы дворика, где «жила тайна».

Я даже не раз сиживал в соседнем доме — у старинного друга, замечательного художника и обаятельного человека — Виктора Бибикова.

«Тайна» имела имя и фамилию — Александр Александрович Лукин…

Однажды я приобрел в книжной лавке писателей книгу А. Лукина «Обманчивая тишина», написанную им в соавторстве с В. Ишимовым. Повесть о работе чекистов в тридцатые годы.

Открыл книгу, как и все другие, где стоит фамилия «А. Лукин», с интересом. Читаю одну главу, другую. Речь идет о тридцатых годах. И вдруг — стоп! Это же о моей «Марии»:

«И вдруг за моей спиной, — рассказывает один из героев повести, — с палубы — а стояли мы с помощником на мостике — раздался крик. То был крик ужаса, вырвавшийся из десятка грудей. И вслед донесся грохот. Я обернулся. В первую секунду я не понял, что происходит. Мне показалось, что у меня галлюцинация. Из линкора, позади первой башни, к небу, на высоту сажен в триста взметнулся столб пламени, дыма, каких-то обломков. Через пять минут ахнул новый взрыв, послабее. А потом взрывы, то сильнее, то слабее, в одиночку и залпами, пошли грохотать через каждые две-три минуты. К линкору кинулись портовые буксиры, пожарные баркасы, спасательные суда. Люди пытались тушить пожар. Но тут грянул уж совершенно адский взрыв, самый страшный изо всех. И «Мария» стала погружаться носом. Еще взрыв. Корабль стал тонуть быстрее, потом совершенно потерял устойчивость и, перевернувшись вверх килем, ушел на дно. Ошеломленный, я глянул на часы: было шестнадцать минут восьмого. Вся катастрофа заняла пятьдесят шесть минут…»

А это — о городском голове Нижнелиманска, в котором легко узнавался город Николаев:

«…Здесь жили богачи — купцы, хлеботорговцы, помещики, заводчики… Блестящие, интересные люди. Каждый — фигура! Один Матвеев, городской голова, чего стоил! Какие задавались балы! Любительские спектакли! Лотереи-аллегри! Благотворительные базары… А бега! Какие делали ставки! За один час выигрывали состояния, становились миллионерами!»

И вдруг встречаю что-то знакомое:

«Я, начальник отделения по борьбе со шпионажем областного управления ГПУ Каротин А. А., допросил в качестве обвиняемого, свидетеля, потерпевшего (нужное подчеркнуть) — под словом «обвиняемого» тонкая, нежная черточка — Вермана Павла Александровича (Пауля Александра), 1887 года рождения, родившегося в гор. Франкфурте-на-Майне, Германия, гражданина СССР и Швейцарской республики…»

Позднее Лукин расскажет мне, что во многом образы «Обманчивой тишины» собирательны, что книга эта — повесть. Но…

За этим «но» мне обязательно нужно было попасть к Александру Александровичу.

Итак — Верман…

Верман… Верман… Где-то я уже слышал эту фамилию.

А потом — в книге прямо названа «Императрица Мария».

«Но это же — не документальная вещь, — размышлял я, — повесть. И, вероятно, снова повторится та же история, что и с «Кортиком» А. Рыбакова и с «Утренним взрывом» С. Сергеева-Ценского…

Мне художественный домысел мало чем мог помочь.

Впрочем, чем черт не шутит! Нужно «выходить» на Александра Александровича Лукина.

Я слышал, что этот известный чекист уже в отставке, занимается литературной деятельностью. Но как-то так сложилось, что лично мы знакомы не были. Стал искать общих знакомых…

— Александр Александрович Лукин? — рассмеялся мой друг Лев Петрович Василевский. — Так мы с ним давние приятели. Обаятельный человек. Хорошо. Я ему позвоню. И попробую свести вас…

— Как давно вы знакомы? — спрашиваю Василевского.

— Давно. Бывали в разных переделках, — уклончиво отвечает он.

Я молчу. Понимаю: о некоторых «переделках», в которых приходится бывать в жизни разведчику, расспрашивать не полагается.

Вечером в Центральном Доме литераторов встречаю своего большого друга, писателя Владимира Павловича Беляева. Расположились уютно в кафе. Начали обсуждать, как нам построить начало книги «Ярослав Галан», над которой мы совместно работали тогда, предполагая издать ее в серии «Жизнь замечательных людей». Потом я поделился с Владимиром Павловичем своими заботами:

— Нужен Лукин. Позарез. Срочно. Правда, Василевский обещал помочь…

— Александр Александрович? Так мы хорошо знакомы… Я позвоню.

Итак, два звонка мне было обеспечено, и я стал с нетерпением ждать встречи.

Глава седьмая

НА ГРОЗОВОМ ВЕТРУ

Подвиг не бывает безвестным и безымянным. Если он подвиг — значит, совершено что-то во имя людей.

Имена — они рано или поздно придут. И тогда люди назовут подвиг подвигом, а подлость подлостью.

Александр ЛУКИН

1. «ТОТ САМЫЙ» ДВОРИК

Василевский позвонил через день утром:

— Сейчас свободен?

— Да.

— Приезжай. Александр Александрович нас ждет.

— А где он живет?

— Встретимся у магазина «Диета» на старом Арбате.

— Так это в двух шагах от места моей работы…

— В жизни все неожиданно, — философски заключил Лев Петрович. — Не знаешь, где далеко, а где близко… Словом — жду.

— Выезжаю…

И вот мы идем к Лукину. Идем с Василевским. Я поглядываю исподволь, как тяжело он ставит ногу, опираясь на тяжелую палку.

— Может быть, пойдем помедленнее, Лев Петрович? — хотя самого сжигает нетерпение.

— Неплохо бы. Семьдесят лет — не шутка. Только в старости, Толя, начинаешь понимать цену времени. Сколько еще замыслов! И у меня и у Лукина! А что удастся осуществить? Кто знает… Кто знает… — тихо повторил он и, словно отвечая своим мыслям, добавил: — От Александра Александровича врачи не отходят. А я ведь помню, каким орлом он был…

Когда я вошел в этот дворик, невидимый со стороны Арбата, он показался мне удивительно знакомым.

Нет — это я помнил точно, — я никогда не бывал здесь. Но почему в памяти настойчиво и неотвязно плывут какие-то ассоциации, связанные и с этими деревьями, и с едва видимым фундаментом в центре квадрата, очерченного старыми домами, и старые, дореволюционные постройки, глядящие сейчас на меня узкими прорезями окон?

Конечно же… Он из полюбившейся книги, этот двор!

Это я понял позднее, перечитав томик из серии «Жизнь замечательных людей» — повесть о легендарном советском разведчике «Николай Кузнецов», написанную А. Лукиным в соавторстве с литератором Т. Гладковым:

«На Арбате, против популярного кинотеатра хроники, есть старый, очень московский двор. Внутри двора несколько двухэтажных кирпичных зданий той безликой архитектуры, что возводили средней руки столичные домовладельцы в начале века… Старожилы помнят, что в начале сорок второго года в квартире на первом этаже дома, что стоит в глубине двора, появился новый жилец — высокий, подтянутый мужчина с красивым, строгим, четко очерченным лицом. Ходил он всегда в военной форме, сидевшей на нем как-то особенно ладно. Ни с кем из соседей он близко так и не сошелся, но вовсе не потому, что обладал замкнутым, нелюдимым нравом, а потому, что был человеком очень занятым, часто и подолгу отсутствовал. А летом он вообще исчез на несколько лет.

Звали его Дмитрий Николаевич Медведев, и известно о нем во дворе было только одно — что он старый чекист».

Маленький дворик в глубине старого Арбата. Вековые липы и тополя. Заставленная книгами комната.

— Вот на этом самом месте, где вы сидите, сидел Медведев. В этой же комнате он и спал перед тем, как мы ушли в тыл врага. Это тот самый дворик и та самая комната… Радистка размещалась здесь, — Александр Александрович Лукин выводит меня в коридор и кивает в сторону полуоткрытой двери. — А на этой вешалке висели наши автоматы…

На стенах — фотографии. Место каждой из них — в музее: Лукин с Медведевым в партизанских лесах; Лукин в партизанском соединении дважды Героя Советского Союза А. Ф. Федорова; вместе с Д. Н. Медведевым осматривают захваченный в бою новый немецкий снаряд; прославленные чекисты далеких двадцатых и тридцатых годов. Бесстрашный, ставший легендой разведчик Николай Кузнецов.

Его мраморный белый бюст — на стеллаже с книгами.

В своей книге «Разведчики» А. Лукин, рассказывая о дружбе с Медведевым, вспоминает о двадцатых годах на Украине:

«То была смутная пора. Только что окончилась гражданская война, но для нас, чекистов, она еще продолжалась. Повсюду бесчинствовали перебрасываемые из-за кордона и доморощенные банды и бандочки, то тут, то там молодая советская разведка вскрывала очередной контрреволюционный заговор или шпионское гнездо.

Работали мы с Медведевым в разных городах. Иногда расставались надолго, но каждый раз судьба снова сводила нас».

Когда-то и сам Медведев жил в квартире, где я сейчас находился.

Но вначале напомним, что происходило на этом дворике короткой апрельской ночью 1942 года. Волнение тех мгновений и последовавшей потом поездки на аэродром сохранила известная книга Д. Медведева «Это было под Ровно»:

«На Тушинском аэродроме собралась группа будущих партизан. Сегодня все должны подняться на самолете и сделать первый пробный прыжок с парашютом. Кроме меня, никто ни разу в жизни с парашютом не прыгал. Я заметил, что многие волновались. Иные заводили веселые разговоры, но беспокойные взгляды на поле аэродрома красноречиво говорили о душевном состоянии «весельчаков».

Я понимал, что это не трусость. Все эти люди добровольно пошли в партизаны и знали, каким опасностям они будут подвергаться там, в тылу врага. Из многих желающих попасть в отряд были отобраны лишь пятьдесят таких, которые наверняка не подведут, не струсят. Сейчас волновались все, но тот, кто впервые прыгал с парашютом, знает, что волнение при этом обязательно и законно.

Я посмотрел на часы — ждать еще целых тридцать минут.

Неподалеку от меня сидел Александр Александрович Лукин. Он был назначен в наш отряд начальником разведки. Лукину тоже, видно, было не по себе: он курил одну папиросу за другой.

— Александр Александрович! — нарочно громко, чтобы все слышали, обратился я к нему. — Что-то вы многовато курите? Неприятно все-таки прыгать с высоты, страшновато?

Лукин сразу понял, что этот разговор, явно интересующий всех, я завел умышленно.

— Да ведь что ж, Дмитрий Николаевич, страшно не страшно, а прыгнуть придется! — ответил он».

Через несколько часов они были в тылу врага:

«Заранее было условлено, что я зажгу костер и на него соберутся все парашютисты. Я так ушибся, что не мог встать на ноги, чтобы набрать сучьев для костра. Тогда я подтянул к себе парашют и зажег его. Потом отполз от костра метров на пятнадцать, лег за кусты и, держа наготове автомат, стал ждать. Как знать, кто сейчас придет на этот костер — свои или враги?..

Вижу, кто-то осторожно подходит. Спрашиваю:

— Пароль?

— Москва!

— Медведь! — говорю ответный и добавляю: — Брось свой парашют на огонь и иди ко мне.

— Есть!

Подошел Лукин, за ним Лида Шерстнева, потом остальные.

Километрах в трех-четырех от нас беспрерывно лаяли собаки, будто их кто-то дразнил. Значит, недалеко деревня…»

После войны они встретятся на этой же квартире, пройдут этим же двориком. И не будут узнавать самих себя.

«— Неужели это были мы?.. — Так воскликнул недавно Лукин, когда он, Фролов и Цессарский сидели у меня на квартире в Москве и вспоминали о нашей партизанской жизни, — вспоминал Медведев. — На самом деле, неужели это были мы, сидящие сейчас в штатских костюмах, в удобной квартире, всецело поглощенные мирными делами? Неужели это мы провели множество боев, бывали в самых рискованных делах? Неужели это мы, больные, раненые, тряслись на повозках по грязным, неровным дорогам, не помышляя даже о чистой кровати, о кипяченой воде?.. Как много силы и бодрости было в каждом из нас!»

Теперь это уже «дела минувших дней».

Я уверен: когда-нибудь будет висеть на этом доме, если его, конечно, сохранит сурово-беспощадная реконструкция Арбата, мемориальная доска. С именами и датами, выбитыми на мраморе золотом.

Уже одно имя — Медведев — достойно такого.

Жизнь Дмитрия Николаевича Медведева — как сотни самых разных фантастических судеб, спрессованных в одну: гимназистом выполняет поручения революционного подполья, сражается в продотряде с кулацкими бандами, работает в войсковой разведке Орловской бригады Восточного фронта, под руководством Дзержинского «участвует в ликвидации контрреволюционного подполья, готовившего восстание в Москве и взрыв Кремля». Снова — на фронт. Теперь уже против Юденича. После — ЧК. На Брянщине и в Донбассе.

Только несколько штрихов его биографии, сообщенных Н. Галаном:

«В Донбассе свирепствовали тогда банды Махно и других атаманов. Медведев попросился в самый трудный уезд и вступил в бой со знаменитой Марусей Золотым Зубом, атаманшей самой жестокой в уезде банды. А патом под видом ездового одного из анархистских «идеологов» он пробирается в логово батьки Махно, узнает его замыслы и ликвидирует крупнейшую в тех краях банду атамана Каменюка, на которую Махно возлагал большие надежды.

И опять новое назначение — в Одесское ГПУ. В Одессе Медведеву удается перехватить эмиссара заграничного центра белогвардейцев, под его именем проникнуть в конспиративную квартиру контрреволюционеров и ликвидировать их организацию.

ГПУ поручает Медведеву захватить агентов Махно, которые должны были перебраться в Советский Союз из Румынии. С одним из них, знаменитым Левкой Задовым, Медведев познакомился еще в то время, когда побывал в банде Махно. Зная о сомнениях, уже тогда одолевавших Левку, Медведев убеждает его, перебравшись через границу, сдать оружие и пойти в ГПУ с повинной. Задов бросает оружие, сообщает чекистам, что посланная с ним группа имела задание организовать диверсии на железных дорогах и судостроительном заводе, взорвать электростанции в Одессе и Николаеве.

А несколько позже с помощью того же Левки Медведеву удается захватить адъютанта Махно, прибывшего из-за границы за казной батьки. В тайнике Махно оказались ценности на огромную сумму».

Уже одного этого хватило бы, чтобы обессмертить свое имя. Но в годы Великой Отечественной дела отряда Медведева и его бойца Героя Советского Союза Николая Кузнецова вновь становятся легендой…

— А я вас знаю! — говорит мне Лукин.

— Каким образом? Мне кажется, мы не встречались! — удивился я.

— Однажды врывается ко мне внук. «Дедушка! — кричит. — Здесь о твоей «Императрице» пишут». — И подает мне журнал «Техника — молодежи», где вы сделали первую публикацию.

— Было такое дело…

— Наверное, это закономерно, что мы пришли друг к другу, — сказал Лукин, выслушав историю моего поиска. — Распутать такой клубок одному трудно. Теперь многие недостающие звенья истории «Марии» мы сможем соединить. Как вы на это смотрите?

— Я бы мечтал поработать с вами, Александр Александрович.

— Ну и отлично. Когда начнем?..

— А зачем откладывать! Сейчас…

С того памятного для меня дня нас соединила хорошая, творческая дружба, и не один десяток блокнотов исписал я, слушая рассказы Лукина.

Читаю письмо А. А. Лукина:

«…В 1933—1934 гг. чекисты Одессы, где я в то время работал начальником отделения по борьбе со шпионажем, вскрыли в Николаеве немецкую шпионско-диверсионную организацию. Во главе ее стоял кадровый германский разведчик Верман, внедренный в Россию еще в 1912 году.

В процессе следствия Верман показал, что помимо диверсионных актов, совершенных в советское время… еще в 1916 году он организовал взрыв и потопление дредноута «Императрица Мария» в Севастопольской бухте, за что в 1926 году был награжден Железным Крестом I степени — «За услуги, оказанные отечеству во время войны».

Непосредственно диверсию осуществили по его указанию завербованные им работники верфи «Наваль» Сгибнев и Феоктистов, которые должны были получить за эту диверсию 80 тысяч рублей золотом через банк в Берне (Швейцария). Однако получить эти деньги им помешала революция.

Для допроса арестованных и подготовки процесса по делу германской разведорганизации… приезжали руководители Прокуратуры СССР…

За вскрытие этой разведорганизации я в 1934 году был награжден знаком «Почетный чекист» и месячным отпуском на теплоходе «Крым»…

Так как история гибели «Императрицы Марии» до сих пор остается неизвестной широкой публике, несмотря на то что о самом факте ее гибели написано немало, и так как публикация статьи в «Технике — молодежи» снова возбудила острый интерес к этому событию, — считаю своевременным рассказать документально в печати подлинную историю диверсии на линкоре «Императрица Мария» и историю раскрытия этого преступления чекистами в 1933—1934 годах…»

2. «ЭТО БЫЛО ПОД РОВНО… ЭТО БЫЛО ВСЮ ЖИЗНЬ…»

О необыкновенно прожитой жизни принято говорить — «она как роман». Биография А. Лукина — десятки самых необыкновенных романов. И в «Сотруднике ЧК», и в «Тихой Одессе», и в «Обманчивой тишине» множество не выдуманных, а реально проведенных Александром Александровичем со своими бывшими друзьями операций.

В органы ЧК он пришел в 1918 году, когда ему было всего четырнадцать лет: не по возрасту рослый паренек «перехитрил» опытных чекистов. Впрочем, кто был опытным на первом году революции, и нужно ли говорить, как она нуждалась в преданных кадрах.

Лукин — это живая история ЧК, нашей разведки и контрразведки.

Работал с легендарными Стырне и Озолинем. Косвенно вы знаете о них по популярным фильмам «Мертвая зыбь» и «Операция «Трест».

Четыре раза лично встречался с Феликсом Эдмундовичем Дзержинским: «Это — на всю жизнь. Как прикосновение к знамени…»

Когда он обронил в разговоре эти слова, я видел — ни грамма рисовки. Глаза были грустными, отсутствующими. Весь — в том огненном, легендарном времени…

Двадцатые и тридцатые годы. Борьба с бесчисленными бандами, диверсантами, шпионами («Банды Иванова, Свища, Черного Ворона… Кое-что из этих событий, — рассказывает Лукин, — вошло в повесть «Сотрудник ЧК»). Яростные схватки на невидимых фронтах. Ордена и Почетное революционное оружие. Лукин — начальник особых отрядов, штабов по борьбе с бандитизмом, отделов ЧК, контрразведки.

От друзей Александра Александровича я узнал, что он был одним из тех, кто «возил» небезызвестного монархиста Шульгина по России, а Шульгин полагал, что, обманув ГПУ, путешествовал инкогнито, о чем впоследствии и поведал миру в своей книге.

— «Возил»! — смеясь признался Лукин. — Следил, чтобы, не дай бог, он не перепутал наши «явки». А потом, уже после возвращения Шульгина в Россию, виделся с ним во Владимире, разговаривал.

— Ну и как?

— Очень мило побеседовали. Вспоминали наше общее «боевое» прошлое…

По повестям «Сотрудник ЧК» и «Тихая Одесса» вы помните, конечно, поединок чекистов с бандой Смагиных.

— В книгах почти ничего не изменено, — рассказывает Лукин. — Даже подлинная фамилия — Смагин — сохранена.

— А Чалый и Калигородский, о которых вы писали?

— Это тоже и реальные фамилии, и действительно имевшие место в жизни события. Чалого убил мой друг, замечательный чекист Владимир Никанорович Хамзов. Мы с ним поддерживали связь до последнего часа его жизни: Хамзов умер в Москве не так давно. В нашей чекистской среде он был человеком легендарным…

Лукин помолчал.

— А в истории с Чалым и Калигородским есть один довольно юмористический эпизод (сейчас юмористический, тогда мне было не до смеха), который не попал в книги.

— Расскажите.

— Даже и сегодня все это стыдно вспоминать, хотя лет с тех пор прошло немало. Но что делать! И у нас были тогда ошибки… Словом, дело происходило следующим образом…

Чалый и Калигородский действовали нагло и неуловимо. Ограбили банк в Херсоне и… исчезли. Сколько мы их ни искали — результатов никаких. «Охота» эта была опасной: Чалый знал, что в случае ареста пощады ему не будет. Потому стрелял в каждого, показавшегося ему подозрительным человеком, сразу и без предупреждения. Володя Хамзов и Чалый знали друг друга в лицо. И потому их неожиданная встреча в кафе закончилась… смертью Чалого. На раздумья Хамзову не было ни секунды. Он был вынужден стрелять…

Но это произошло позднее. А пока нам с огромным трудом удалось разузнать одну из тайных явок. Это был маленький домик метрах в ста — ста пятидесяти от кладбища. Подготовился я к операции, как считал, основательно. Дом окружили. Я подошел к двери, приказал: «Открывайте! Вы окружены!» И сразу — плотный ответный огонь. Мы не отвечали. Хотели взять бандитов живыми. И вдруг, во внезапно наступившей тишине, крик: «Пропадать, так вместе!.. И вам — смерть!..» И из окна дома вылетело что-то черное.

«Бомба!» — решил я и крикнул: «Ложись!..»

И что бы, вы думали, это оказалось?..

Я пожал плечами:

— Не знаю.

Лукин расхохотался:

— Обыкновенный чугунок!..

Мы легли, а бандиты, открыв бешеный огонь, прорвались к кладбищу. Словом, ушли… Как я себя чувствовал тогда и что я услышал от начальства, — лучше не вспоминать…

Александр Александрович улыбается:

— Провели… Опытного чекиста провели… На всю жизнь мне эта история стала наукой…

— Ну а дальше?

— Дальше… О Чалом я уже вам рассказал. Он был убит первым выстрелом Хамзова, опередившего Чалого буквально на долю секунды. Калигородского взял я…

Александр Александрович много рассказывал мне о Петре Тихоновиче Сергееве. Друге своем, авторе известной книги «Когда открываются тайны» («Дзержинцы»), рабочем, участнике революции 1905 года. Работал на заводе «Наваль» в Николаеве. В 1916 году вместе с группой забастовщиков был выслан в Мариуполь, где работал на металлургическом заводе. С марта 1917 года П. Т. Сергеев — член Коммунистической партии Советского Союза. В 1917 году участвовал в создании партизанских отрядов против немецко-гайдамацких дивизий на Херсонщине. С 1919 года — на фронтах гражданской войны, военным комиссаром, затем в органах ВЧК.

События, описанные в книге «Когда открываются тайны», — частица биографии автора. Они относятся ко времени работы П. Т. Сергеева в Особом отделе охраны границ ВЧК побережья Черного и Азовского морей.

Рассказывая о себе, П. Сергеев повествует и о Лукине:

«1920 год. Последний оплот российской контрреволюции барон Врангель опрокинут в Черное море. Международная реакция, потерпев разгром в открытой борьбе, развертывает тайную шпионскую войну в тылу молодого Советского государства.

Постановлением Совета Труда и Обороны (СТО) создается Особый отдел ВЧК по охране границ. Свою работу по борьбе с контрреволюцией и шпионажем Особый отдел проводит через отделения, пункты и заставы, расположенные в пограничных городах и стратегических объектах на побережье Черного и Азовского морей.

Ожесточенная борьба завязалась в городе Херсоне и его районах, где были сконцентрированы штаб армии, Реввоенсовет, воинские части. Во главе вражеской разведки… стоял херсонский епископ Прокопий. Его ближайший помощник — отец Николай (он же атаман банды Иванов).

Врангелевская разведка засылает в Херсон бывшего полковника царской охранки Демидова. Ему удается занять пост начальника опытной станции побережья. Управление этой станции находится в Херсоне. Демидов, давно порвавший с семьей, узнает, что его дочь Любочка служит в Особом отделе секретарем-машинисткой. Он тайно встречается с дочерью, надеясь на ее помощь разведке. Демидов просчитался. Сотрудники Особого отдела обезвреживают врагов Советской власти. Епископ Прокопий и его помощники разоблачены».

Вместе с другими следствие ведет начальник оперативного отдела ЧК Лукин. Нелегко ему нащупать все тропки тайной войны, которую ведут вместе с контрреволюционным подпольем отцы Херсонской епархии — епископ Прокопий, попик Сретенско-Сухарницкой церкви отец Терентий, отец Дионисий из Греко-Софиевской церкви, протоиерей Кирилл из Екатерининского собора, отец Александр из Забалковского прихода, отец Порфирий из Преображенской церкви, отец Варфоломей, «охраняющий души усопших» в церкви при кладбище.

«В центре нашего внимания, — решают чекисты, — теперь епископ Прокопий. Но главное пока неуловимо: банда Иванова. Увеличение численности войсковых частей, преследующих Иванова, не решило задачи. Нужны новые методы борьбы с бандитизмом».

«Обычный» денек из жизни Лукина тех лет рисует Петр Сергеев:

«— Денек будет что надо, товарищ начальник, — пробасил подошедший сзади Китик. Он накинул на плечи командира плащ, доложил: — Тачанка в полном порядке, ручной пулемет как часы, кони что звери. Товарищ Лукин дожидается внизу.

Сергей Петрович вместе с Китиком рассовал по карманам гранаты.

— Это для особой надобности. А сейчас — на телеграф!..»

Лукин, ежеминутно рискуя жизнью, объезжает села, где оперирует банда Иванова, говорит с народом, выслеживает матерого зверя.

Схватка была насмерть, и позднее Дзержинский крепко пожмет руку Александру Лукину, чекисту отчаянной и умно направленной храбрости…

Немало таких операций на счету Лукина…

Среди его друзей — А. Кузьменко, сейчас комиссар милиции 3-го ранга в отставке. Впервые А. Кузьменко встретился с Д. Н. Медведевым и А. А. Лукиным в Херсоне, где Дмитрий Николаевич занимал ответственный пост в окружном отделе ГПУ. Сам А. Кузьменко работал тогда начальником уголовного розыска. Вместе с Д. Н. Медведевым он проводил наиболее сложные операции по ликвидации особо опасных бандитских и националистических шаек. Так была обезврежена группа националистов, главарем которой был Авксентий Гнипоченко, участник банды Свища, бесчинствовавшей в этих районах в годы гражданской войны.

«В Херсоне, — вспоминает А. Кузьменко, — мне довелось познакомиться с известным советским разведчиком А. А. Лукиным. Мы оба работали в уголовном розыске, Александр Александрович одно время был моим заместителем. Невысокого роста, крепкий, с золотистой шевелюрой. Я порой удивлялся тому, как умело раскрывал он сложные преступления…

За время нашей совместной работы в уголовном розыске по инициативе А. А. Лукина было раскрыто много сложных преступлений, удалось обезвредить немало опаснейших бандитов».

И снова — засады, схватки, бои. Из года в год. Из десятилетия в десятилетие.

Великое множество книг, рассказывающих о подвигах чекистов, вышло в послевоенное время. И только перевернешь несколько страниц, обязательно попадется эта фамилия — Лукин…

Врач Альберт Вениаминович Цессарский в годы Великой Отечественной войны находился в десантном партизанском отряде полковника Д. Н. Медведева в глубоком тылу врага. После войны стал работать врачом в Москве. С 1952 года в периодических изданиях стали появляться его воспоминания и повести. Вначале, в 1954-м, — пьеса «Воспитание чувств» («Иван Груздев»), в 1956-м в издательстве «Советский писатель» — повесть «Записки партизанского врача», в 1960-м — в Военном издательстве Министерства обороны Союза ССР — повесть «Чекист» о своем командире Дмитрии Николаевиче Медведеве.

«Консультантом этой повести, — писал в предисловии к книге А. Цессарский, — стал участник многих из описанных здесь событий — Александр Александрович Лукин, ближайший друг и товарищ Медведева по чекистской работе, в годы Отечественной войны его заместитель по разведке в партизанском отряде».

На титуле повести «Чекист» А. Цессарский написал:

«Дорогому Александру Александровичу Лукину — боевому другу и командиру, вдохновителю этой книги, одному из славной гвардии дзержинцев, о которых написана повесть.

С глубоким уважением и горячей симпатией. А. Цессарский».

Сколь о многом говорят эти несколько строк!

В одном из писем домой, которое удалось переправить самолетом на Большую землю, А. Лукин писал тогда:

«За меня не беспокойтесь. Работа у меня спокойная, и для волнений нет никаких причин… От немцев мы — далеко и занимаемся вопросами в основном теоретического порядка…»

Родные, конечно, понимали, что Александр Александрович, по их выражению, «ставит очередную дымовую завесу», но, конечно, не имели представления о реальном положении дел.

Как и какими «вопросами теоретического порядка» занимался А. Лукин, красноречиво рассказывают даже немногие выдержки из книги Д. Медведева.

Разведчики уходят от преследования:

«Мы шли не дорогами, а пробирались незаметными лесными тропинками и болотистыми просеками. Мы не заходили в деревни, а обходили их стороной, да так, чтобы нас даже собаки не почуяли.

Мы шли по ночам, а днем отдыхали прямо на земле. Мы мокли в болотах и под проливными дождями. Комары не давали покоя. Они забирались под специально сшитые накомарники и впивались своими хоботками в лицо, шею, лезли в уши, нос, глаза.

У нас не было ни хлеба, ни картошки, и сутками мы шли голодные. В хутора и деревни заходили только разведчики, и то с большой осторожностью, чтоб не выдать, что где-то неподалеку движется отряд.

От местных жителей разведчики узнавали, что гитлеровцы гонятся за нами, что под видом пастухов или сборщиков ягод они посылают в лес своих агентов.

Бывало так. Партизан-разведчик, идущий впереди отряда, встретит в лесу подозрительных людей. Тогда отряд залегает в том месте, где его застала тревожная весть, и недвижно лежит час, другой, третий, пока связной не сообщит, что можно двигаться дальше.

Мы шли, преодолевая все препятствия, которые только мыслимы в пути, и двести километров по карте у нас фактически превращались в пятьсот километров, а может, и больше».

Жестокая это была «теория»:

«Переход… был для нас сложной боевой операцией. Первый бой мы провели с гитлеровцами у села Карачун, неподалеку от переезда через железную дорогу Ровно — Сарны. Немцы, видимо, узнали о нашем продвижении и устроили здесь засаду. После короткой перестрелки я решил отойти в лесок, чтобы выяснить, с какими силами врага мы имеем дело. Только мы отошли к месту засады, подошел поезд с карателями. Возможно, это подкрепление было вызвано по телефону.

Надо было во что бы то ни стало перейти через железную дорогу. Я решил нападать первым.

Едва каратели выгрузились и поезд отошел, раздалось наше партизанское «ура». Такого натиска немцы не ожидали. В военном деле стремительный и неожиданный натиск всегда дает преимущество. Мы уничтожили человек двадцать гитлеровцев и пятерых взяли в плен».

Но и на этом ничто не закончилось.

«К вечеру, — рассказывает Д. Медведев, — следующего дня — новый бой. Наше передовое охранение, передвигаясь по прямому, как стрела, большаку в направлении села Берестяны, неожиданно было встречено пулеметным и ружейным огнем. Враги стояли лагерем в лесу, метрах в ста от дороги, а у дороги была их засада.

На этот раз бандиты упорно сопротивлялись. Бой длился два с половиной часа. С трудом удалось пробить себе дорогу!..»

И так — день за днем:

«В лагере под Целковичи-Велки мы задержались значительно дольше, чем предполагали. Ожидаемый из Москвы груз с боеприпасами и питанием для рации все не прибывал, да и командование не разрешало нам пока возвращаться на старое место.

— Разрешите мне отправиться к Берестянам, — обратился ко мне Лукин. — Разведчики нервничают, рвутся в Ровно.

Я согласился, и Александр Александрович с ротой бойцов и группой разведчиков направился в Цуманские леса.

Уже через три дня через Москву мы получили радиограмму от Лукина. Он сообщал, что после перехода железной дороги неожиданно столкнулся с вражеской бандой и здорово расчесал ее.

Через неделю было получено разрешение на переход в район Ровно всего отряда».

Чем только не приходилось Лукину заниматься! Это — свидетельства того же Д. Медведева:

«Присмотревшись к хлопцу, мы решили готовить из него разведчика и связного, и Александр Александрович Лукин стал с ним заниматься отдельно… На одном фольварке нам попались пишущие машинки с украинским и немецким шрифтами. На этих машинках Цессарский печатал по образцам любой документ. А Лукин умел мастерски подделывать подпись любого начальника».

Впрочем, эти его в мирное время явно наказуемые акции не обходились без казусов:

«Однажды произошел такой казус. Соседний партизанский отряд попросил выдать им какой-либо документ, по которому их разведчик мог бы сходить в Луцк. Мы им дали «командировочное удостоверение», но не сказали, откуда его достали. С этим удостоверением их разведчик ходил в Луцк и благополучно вернулся. Они послали другого, тот тоже вернулся. Надо было еще раз послать, но указанный в «командировке» срок истек. Тогда они уже сами сделали на этом документе продление и подделали подпись. Обо всем этом мне и Лукину рассказал сам командир отряда, когда приехал к нам в лагерь.

— Такой у меня парень нашелся — подделал подпись, не отличишь от настоящей!

Лукин состроил гневную гримасу, вскочил и закричал:

— Это же уголовщина! Как вы смеете подделывать, документы? Я буду привлекать вас к судебной ответственности! Вы подделали… мою подпись!

Командир сначала опешил, растерялся, а потом наша землянка огласилась дружным, долгим хохотом».

Но одной из главных задач была, конечно, подготовка легендарного нашего разведчика Николая Кузнецова к выходу на «легализацию».

«Готовили мы Николая Ивановича очень тщательно. Вместе со Стеховым и Лукиным обсуждали каждую мелочь его костюма. Мы подобрали ему по ноге хорошие сапоги; по его фигуре был подправлен трофейный немецкий мундир, на который мы прикалывали и перекалывали немецкие нашивки и ордена. Все это делалось втайне от всего отряда. Ведь и у нас мог быть подосланный врагами агент. Поэтому, как ни тяжело было соблюдать конспирацию в условиях лагеря, мы завели такой порядок: никто из партизан не должен знать того, что его лично не касается.

В лагере Кузнецов носил обычную свою одежду. Если он уходил на операцию в немецкой форме, то об этом знали только участники операции.

Подготовка длилась трое суток».

Да, нелегко, подчас казалось невозможным, было выполнить приказы, которые передавала Москва:

«…Определить численность и состав войск, перебрасываемых в район Курской дуги».

«…Любой ценой уничтожить двухколейный железнодорожный мост через реку Горинь между Здолбуново и Шепетовкой. Повреждение моста прервало бы снабжение фашистской армии в самое трудное для гитлеровцев время — в разгар наступления» (начало битвы на Курской дуге. — А. Е.).

Впрочем, о работе Лукина и его разведчиков лучше всего говорят строки самого Д. Медведева, в частности, когда он мог сказать Москве:

«Мы передали много ценных сведений командованию о работе железных дорог, о переездах вражеских штабов, о переброске войск и техники, о мероприятиях оккупационных властей, о положении на временно оккупированной территории. В боях и стычках мы уничтожили до двенадцати тысяч вражеских солдат и офицеров. По сравнению с этой цифрой наши потери были небольшими: у нас за все время было убито сто десять и ранено двести тридцать человек. В своем районе мы организовали советских людей на активное сопротивление гитлеровцам, взрывали эшелоны, мосты, громили фашистские хозяйства, склады, разбивали и портили автотранспорт врага, убивали главарей оккупантов».

Изредка Центр вызывал Лукина в Москву:

«Все переправы через реки по дороге из нашего лагеря в Ровно немцы перекрыли. Теперь, для того чтобы связаться с Ровно, требовались не один-два курьера, а целая группа бойцов в двадцать — тридцать человек. Вооруженные стычки стали обычным явлением. Немцы и бандиты-предатели в этих стычках несли большие потери, но и с нашей стороны увеличились жертвы.

Чтобы спокойно продолжать работу в Ровно, я решил с частью отряда перейти в Цуманские леса, расположенные с западной стороны города. Эти леса и были разведаны нашими товарищами, которые ходили к Лукину во главе с Фроловым.

Я отобрал с собой для работы в новом лагере сто пятнадцать человек. В старом лагере командиром остался Сергей Трофимович Стехов.

Помимо разведчиков, которые уже работали в Ровно, я взял с собой всех партизан, знающих город. Пошел со мной и Александр Александрович Лукин. Незадолго до этого он возвратился из Москвы, куда улетал для доклада о положении в тылу противника. Лукин спустился с самолета на парашюте. С этого же самолета нам сбросили… письма от родных и знакомых, журналы и газеты, автоматы, патроны, продукты.

На созванном мною совещании работников штаба Лукин передал последние указания командования о направлении работы отряда и о важнейших задачах, которые на нас возлагались».

А дальше — путь Лукина лежал на запад.

Как-то я увидел у Лукина высший польский военный орден «Виртути милитари». Если рассказать, за что он получен, нужно написать увесистый том: в борьбе с польскими пособниками фашистов, ушедшими в подполье бандами разыгрывались сложные по характеру комбинации, напоминающие хитроумную игру с противником из столь богатой истории ЧК в двадцатые и тридцатые годы…

Однажды Лукин увидел, что я перелистываю, просматривая его пометки, лежавшую на столе книгу Медведева «Это было под Ровно…»

— Опять иду вашими путями, Александр Александрович…

Он помолчал, потом неожиданно, словно вспоминая что-то, сказал:

— Это было под Ровно… Это было всю жизнь…

Фотографии на стенах кабинета могли неопровержимо подтвердить сказанное Лукиным.

«Это было под Ровно… Это было всю жизнь!..» Жизнь чекиста…

А сейчас мы вернемся к событиям, с которых начался наш рассказ. Теперь я имею возможность «реконструировать» их во всех подробностях. И мы договорились сделать это вместе с Александром Александровичем в отдельной книге, написав ее в приключенческом жанре. Но о самом главном нужно сказать здесь, в этом документальном рассказе о моем поиске.

3. ТЕНИ СТАНОВЯТСЯ ЛЮДЬМИ. ВИКТОР ЭДУАРДОВИЧ ВЕРМАН И ДРУГИЕ

В трагедии «Марии» сходятся нити продажности, коррупции, разложения императорского двора последних Романовых, сделавшие возможным безнаказанную и легкую работу германской разведки в те годы. Над «Марией» действительно висели мрачные тени Марии Федоровны Романовой, Григория Распутина, продажных сановников двора «его императорского величества», всей той доживающей последние дни камарильи, которую смела революция…

Окончательно тайна взрыва «Императрицы Марии» стала известна (правда, тогда очень узкому кругу людей) в конце 1933 года, когда советскими чекистами была раскрыта и обезврежена в Николаеве группа матерых германских разведчиков и диверсантов, «ориентированная» своим начальством в Берлине на судостроительные заводы.

Здесь нет нужды подробно рассказывать об этой замечательной чекистской акции: в общих чертах это сделано в допустимых пределах в книге А. Лукина «Обманчивая тишина», написанной совместно с В. Ишимовым. Но во время следствия неожиданно вскрылись обстоятельства, которых никто не мог предположить.

— Да, честно говоря, — признался мне А. Лукин, — тогда они нас практически мало интересовали. Мы занимались предотвращением реальной угрозы. Это было главным. А дела дореволюционной давности рассматривались не более как исторически любопытная «фактура»…

Понять чекистов тридцатых годов можно: им было не до исторических исследований. Хватало боевой, оперативной работы. Но для нас…

Дело в том, что этими «обстоятельствами» была… тайна взрыва «Императрицы Марии».

И вот, объединив свои усилия, мы вместе с Александром Александровичем Лукиным заново восстанавливаем в подробностях все произошедшее в то трагическое утро 7 октября 1916 года в Северной бухте Севастополя. Равно как и события, предшествовавшие этой катастрофе…

Итак, в тридцатых годах в Николаеве в связи с попыткой организовать диверсию на судостроительном заводе, выполнявшем важный заказ, группой чекистов во главе с А. А. Лукиным была разоблачена и обезврежена шпионско-диверсионная организация, руководил которой старый резидент немецкой разведки В. Верман. За проведение этой операции А. Лукин был награжден орденом и именным оружием. В процессе следствия неожиданно выяснилось, что господин Верман, работавший в Николаеве еще до первой мировой войны, имеет к гибели «Императрицы Марии» самое что ни на есть прямое отношение.

— Верман был пойман с поличным, — рассказывает Александр Александрович, — и отлично понимал, что его может спасти только чудо. Он прикидывал в уме самые разные комбинации, которые облегчили бы его положение, и вдруг решился на неожиданный, а для нас весьма благоприятный ход. Верман решил, что если он расскажет все, то следователи поймут, с каким разведчиком международного класса они имеют дело. «Таких разведчиков не расстреливают», — полагал он, имея в виду опыт империалистических секретных служб. И рассказал все. Хотя, признаюсь, пришел он к такому решению не сразу. Мы его приперли к стенке фактами, а я даже предъявил ему приказ о награждении его Железным Крестом за уничтожение «Марии». Тогда на допросах со мной он изменил тактику, решив играть в открытую.

— Как же все это выглядело в реальности? — спросил я.

— А мы обратимся к материалам дела, — предложил Лукин. — К счастью, оно сохранилось, и, думаю, мои коллеги не будут возражать, если мы ознакомимся с ним. Дело давнее. Почти никого из участников событий не осталось в живых… А я прокомментирую документы…

Разрешение на ознакомление с делом Вермана и его группы нам любезно дали, и теперь можно в деталях рассказать о событиях тех далеких лет.

Суть их сводилась к следующему.

Еще в 1910-х годах кадровый немецкий разведчик инженер завода «Руссуд» Верман сколотил на судостроительных заводах Николаева диверсионно-шпионскую группу. Среди прочих в нее входили продажный городской голова города Матвеев, инженеры Линке, Шеффер, Сгибнев и Феоктистов. Они потом и осуществили по указанию Вермана диверсию на «Марии».

Германия готовилась к войне, и немецкая разведка знала, что с появлением «Марии» и других русских линейных кораблей на Черном море господству «Гебена» и «Бреслау», на которые делалась большая ставка в будущей войне, придет конец. Опытнейшие силы немецкой разведки были брошены на то, чтобы не допустить вступления «Марии» в строй или, по крайней мере, уничтожить ее в возможно короткий срок.

Группа выполняла во время войны и другие задания. На даче Матвеева была оборудована мощная радиостанция, регулярно снабжавшая немцев сведениями о положении дел на николаевских заводах и о передвижении кораблей Черноморского флота.

— Дача Матвеева, — рассказывает А. Лукин, — находилась в так называемом Спасском урочище, где располагались в основном дачи аристократии и богатых людей. Одноэтажная, летнего типа, с довольно обширным участком, она расположилась на берегу рядом с местным яхт-клубом. Вместе с Матвеевым на даче часто бывала его дочь Ляля…

Разве что долгожители Николаева могут припомнить респектабельного господина, которому, когда он выходил из дома двадцать пять, что стоял на улице Рыбной, городовой почтительно отдавал честь.

Преуспевающего дельца и знаменитого яхтсмена Виктора Эдуардовича Вермана, весьма ценимого на заводе «Руссуд», где он работал инженером, в городе хорошо знали.

Это много лет спустя — 27 декабря 1933 года, когда он предстанет перед советскими чекистами, — Верман признается: «Я работал для германской разведки с 1907—1908 годов…»

А тогда… Тогда в «высшем, свете» Николаева он поражал всех изысканными манерами, повадками заправского барина и тонкостью суждений о последних вернисажах в столичных художественных салонах. Словом, слыл человеком утонченным и «приятным во всех отношениях».

Семья Верманов, как и многие другие выходцы из Германии, обосновалась в России давно. Эдуард Верман, отец Виктора, служил капитаном на судах Торгфлота, частного пароходства «Ратнер». Сумел сколотить кое-какой капиталец и, когда в 1885 году перевез семью из Харькова в Бендеры, взошел, как хозяин, на капитанский мостик собственного грузового парохода. Годом раньше (1884) и появился под гостеприимными небесами России наш знакомый Виктор Эдуардович. Всеми возможными средствами дражайшие родители разъяснили сыну великую «миссию фатерланда» в «этой варварской стране», где у самого царского престола фамилии немецкие звучали намного чаще русских.

Потому юный Виктор отправился «просвещать свободный ум» в «родной фатерланд», где окончил училище, стажировался в Швейцарии и вернулся в Россию с еще большей уверенностью в исключительности миссии райха. Пребывание в нашей стране на сей раз было для Вермана недолгим. Время шло, и в сентябре 1903 года он снова едет в Германию. На этот раз для прохождения военной службы. Немецкие граждане, где бы они ни проживали, отзывались для этой цели на родину. Судьба забросила его в Саксонию, в Магдебург, в 26-й пехотный полк имени принца-регента Леопольда. Вначале он стал здесь ефрейтором, потом — унтер-офицером.

Изучив особенности биографии новоиспеченного унтера, его характер и наклонности, а также сообразуясь с тем обстоятельством, что Верман вернется на жительство в Россию, разведывательное ведомство небезызвестного полковника Николаи обратило на Виктора Эдуардовича самое пристальное внимание.

Уговаривать бравого офицера не пришлось. Предложение сулило немалые выгоды, и Верман, как человек деловой, не капризничал. В 1905 году он вернулся в Николаев и стал ждать сигнала.

Германия готовилась к первой мировой бойне, и сигнал не заставил себя долго ждать.

Артур Фридрихович Шеффер, подручный Вермана, конструктор на заводе «Наваль», рассказал на следствии и о других заданиях своего шефа:

«Я собирал и передавал Верману такие данные: основные размеры строящихся военных судов и их тоннаж; артиллерийское и минное вооружение судов, ход их постройки; броневая защита — размер брони кораблей и их артиллерийских башен; запасы артиллерийских снарядов на судах…» Ему удалось, в частности, показал он, «передать сведения о вновь заложенном в 1916 году дредноуте «Николай I» (впоследствии переименован) — размеры, тоннаж, мощность двигателей, скорость, технические данные систем, вооружение, качество материалов, идущих на строительство. Как и подробные данные по сдаче законченных судов — дредноута «Екатерина II» и ряда эскадренных миноносцев. В том числе — «Капитана Воронова», «Капитана Шестакова», а также сведения о выпуске заводом снарядов и вообще о работе снарядного цеха…»

Австро-германским консулом в Николаеве был тогда Франц Иванович Фришен, глава крупной хлебоэкспортной фирмы. Занимался он в России не только коммерческими делами…

Во всяком случае, не кто иной, как Франц Иванович («человек, лояльный империи во всех отношениях» — это из донесения прозорливых жандармских чинов), свел Виктора Эдуардовича Вермана с «весьма полезным» человеком — Александром Васильевичем Сгибневым.

У Фришена был наметанный глаз разведчика. «…Имевший весьма своеобразные взгляды на патриотизм», по выражению Вермана, Сгибнев действительно оказался личностью «весьма полезной». «Объект вербовки» был выбран не случайно: прогерманские настроения Сгибнева были достаточно хорошо известны. Уроженец Одессы, он учился в Германии, где исподволь долго обрабатывался «немецкими друзьями» в соответствующем духе. Там окончил электротехникум, получил диплом и как «прекрасно зарекомендовавший себя» специалист вернулся в Николаев в 1910 году.

На какое-то время он чуть было не переменил профессию: началась «автомобильная лихорадка», и Сгибнев открыл в Николаеве собственную мастерскую и гараж для ремонта машин. Он не подозревал, что уже удостоился самого пристального внимания Франца Ивановича…

«Фришен, — это уже рассказ самого Сгибнева на следствии чекистам, — однажды попросил меня как опытного электротехника помочь ему в ремонте дачи, находившейся в предместье Николаева. Знакомство наше не прервалось. Благодаря Фришену я получил впоследствии ряд выгодных заказов для своей мастерской. В том числе и заказы по электрооборудованию для контор самого Фришена и его друзей. У Франца Ивановича я познакомился с Верманом. Нужно сказать, что и у меня и у Вермана была одна общая страсть: мы были завзятыми яхтсменами. На этой почве мы сблизились, много времени проводили вместе. И однажды Верман раскрылся. Сказал, кто он в действительности, и предложил работать на немецкую разведку, сказав, что услуги такого рода ценятся недешево…

Когда я согласился, он мне в категорической форме предложил бросить все свои прежние занятия и поступить на работу на завод «Руссуд», где тогда строились мощные корабли военно-морского флота…»

Так, в 1911 году Сгибнев оказывается на «Руссуде», где его назначают ответственным за электропроводку и освещение на строящихся военных кораблях.

Сгибнев-электротехник стал Сгибневым-шпионом:

«Верман, — рассказывал он далее, — интересовался всеми деталями постройки «Императрицы Марии». Особенно системой рулевого управления и схемами артиллерийских башен корабля».

Выполнять задания Сгибневу было не так уж трудно. Более хаотической организации дела невозможно было себе представить: контрагентами «Руссуда», производившими поставку и установку этих механизмов на корабли, были тогда многие различные организации. Все они имели на «Руссуде» свои отдельные мастерские для оборудования. Добывать необходимые сведения при желании мог любой, попадающий на территорию завода.

Как видим, немецкая разведка работала с дальним прицелом. Еще на юношу Сгибнева, изучив его характер, семью, мышление, давно обратили внимание, и, когда ему пришла пора поступать в высшее учебное заведение, он был приглашен учиться в Германию. Вначале в ход пошла германофильская обработка, денежные подачки «талантливому студенту», а потом кадровый разведчик Фришен, проводивший «работу» со Сгибневым, решил, что «объект созрел», и напрямую, посулив крупные вознаграждения, предложил сотрудничество. Падкий на деньги, Сгибнев не отказался. И, как заявил много лет спустя, на допросе, «особых угрызений совести не испытывал, так как видел, что в царской России все в высших сферах продается и покупается».

Собственно, так же рассуждал и другой инженер — Феоктистов, продавая Родину за тридцать иудиных сребреников.

— Что собой представляли эти люди? Как выглядели? — спрашиваю я у Александра Александровича.

У Лукина-разведчика цепкая профессиональная память:

— Сгибнев — выше среднего роста. Худощавый, подтянутый. Сморщенное лицо — свидетельство не просто прожитой жизни. Внешне производит впечатление культурного, интеллигентного человека. Во время допроса — все время настороже. Хмурится, словно ждет незаслуженной неприятности. Старается угадать вопрос, и чувствуется, мысленно уже готов ответ. Волосы местами посеребрены сединой. Маленькие усики над верхней губой как мазок серой краской. По трудно передаваемым словами признакам сразу можно было, взглянув на него, сказать — он принадлежит к технической интеллигенции. Был в те годы такой сложившийся тип инженера-специалиста, чем-то напоминающий хозяйственников сороковых годов. С их неизменным портфелем, квадратными усиками и кепкой полувоенного образна. Только в Сгибневе было больше лоска и своего рода утонченности.

Феоктистов по сравнению с ним — лакей, мелкая сошка, «шавка», как сказал сам Сгибнев. Бесцветен. Рыхлое лицо заурядного человека, пристрастного к алкоголю.

Верман — худощав. Выше среднего роста. Светлый шатен со слегка вьющимися волосами. С манерами и повадками большого барина, не считающего денег и не привыкшего отказывать себе в удовольствиях. Небольшие усики. И после ареста не собирался отказываться от своих привычек: потребовал в камеру сигары, шоколад, дорогой коньяк, белье из лучшего магазина…

Но «знакомство» этих господ с чекистом А. А. Лукиным состоялось в начале тридцатых годов, как мы знаем, совсем не по их желанию. А тогда, в 1910-х, они старались вовсю отработать щедрые подачки своих берлинских хозяев.

«У нас были главное задание и цель, — цинично рассказывал на следствии работавшему с ним следователю А. А. Лукину Верман, — не допустить ввода в строй действующих строящиеся в Николаеве мощные русские линейные корабли «Императрица Мария» и другие. Они могли бы свести на нет превосходство на Черном море мощи «Гебена» и «Бреслау». Кроме того, мы постоянно информировали наше руководство о передвижении боевых кораблей Черноморского флота. Кстати, это одна из причин, почему «Гебен» и «Бреслау» могли совершать свои рейды в относительно спокойной обстановке. Радиостанция наша была смонтирована на даче городского головы Николаева Матвеева. Это был до конца наш человек.

Главное внимание наше, естественно, было обращено на «Марию»: она должна была вступить в строй действующих линкоров первой. У «Марии» скоро мог появиться и мощный собрат — однотипный линкор «Екатерина II», более известный позднее под другим, данным ему после Февральской революции именем — «Свободная Россия».

Верман сообщил Сгибневу и Феоктистову, что за взрыв «Марии» они получат по восемьдесят тысяч рублей золотом каждый, а выплата произойдет сразу по окончании военных действий. Предатели так и не дождались награды: вихрь Октября оборвал все связи, в Германии произошла революция, и много лет спустя на допросе Сгибнев со вздохом признается советским чекистам: «Потерять такую заработанную сумму!.. Это было для нас трагедией…» Воистину бездонна мера падения человека: предательство они считали… работой. Более того, узнав о процентном распределении «заработанной» суммы между ним и Феоктистовым, Сгибнев, как рассказал Верман, возмутился: «Почему по пятьдесят процентов?! Это несправедливо. Ведь непосредственно на «Марии» осуществлял диверсию я… Мне и положено больше».

Как только началась война, над организацией Вермана нависла угроза. Обстоятельства «работы» сразу и резко осложнились.

По приказу военных властей, все лица немецкой национальности должны были в течение двух суток покинуть Николаев, стратегически важный город, где строились мощнейшие корабли. К тому же Николаев находился в непосредственной близости к базе Черноморского флота — Севастополю.

Верман также подлежал выселению. Но он не мог уехать, не завершив до конца подготовку к диверсии на строящихся и вводимых в строй линейных кораблях. Такого провала ему бы не простили. Что делать? Минимум две недели нужно было выиграть Верману, несмотря ни на что.

Поздним вечером, когда стемнело, у памятника адмиралу Грейгу в городском сквере Верман встречается с Матвеевым.

— Нужно действовать, — говорит он. — Я не могу сейчас уехать. Вы это отлично знаете.

— Но как? Обойти приказ невозможно.

— Невозможных ситуаций не существует, Матвеев. Вы, как разведчик, должны это понимать. К тому же вы — городской голова, хозяин города. Думайте!..

— Я уже думал. Есть один-единственный шанс — уговорить жандармского ротмистра Иевлева. Отвечает за выселение непосредственно он.

— За чем же стало дело? Кажется, сей достойный муж числится в ваших друзьях?

Матвеев задумался.

— Все это так. Но здесь не должно быть осечки. Сами видите, какие времена! Вдруг он побоится… Его надо чем-то связать…

— Чем? — машинально спросил Верман. И вдруг его осенило: — Послушайте, Матвеев! Он любит играть в карты?

— Да. Но при чем тут это?

— Жизнь вас ничему не научила, Матвеев. Пригласите ротмистра в Английский клуб. Для него это честь…

— И…

— И партнером его должен быть достойный игрок. Остальное я беру на себя.

— Ясно! — Лицо Матвеева посветлело. — Как же я сразу об этом не подумал!

Верман рассмеялся:

— Думать никогда не вредно, Матвеев. Особенно в таких ситуациях, в какой мы с вами оказались…

О дальнейшем Верман рассказывает так:

«В Одессе в 1914 году служил жандармский полковник Берг, хороший знакомый николаевского жандармского ротмистра Иевлева. Иевлева пригласили на игру в баккара, подсунув ему партнером опытнейшего карточного шулера, доставленного специально для этой цели Бергом из Варшавы. В игре участвовал «сам» Матвеев, так что Иевлев ничего не мог заподозрить. Словом, проигрался ротмистр «в дым». Матвеев любезно предложил ему в долг денег для продолжения игры. Иевлев взял. И снова… проигрался. Когда через два дня Матвеев зашел к Иевлеву на службу, тот побледнел: подумал, что пришли за долгом. А денег у него не было…

— Господин Иевлев, — сказал Матвеев, — ради бога не беспокойтесь! Разве бы я позволил себе потревожить вас в связи с этой мелочью… У меня к вам небольшая пустяковая просьба.

— Я весь внимание! — Иевлев просиял…»

«Верман, — рассказывает Лукин, — превосходно передал всю эту сцену «в лицах», от души потешаясь над «незадачливым ротмистром…»

«— Я прошу за нашего общего хорошего друга Виктора Эдуардовича. Вы же знаете…

— Да, — поморщился Иевлев, — этот приказ о выселении. Я очень хорошо отношусь к господину Верману, можно сказать — люблю его… Но приказ есть приказ…

— А я и не хочу, чтобы вы его нарушали. Вы же знаете, Виктор Эдуардович — деловой человек. У него здесь, в городе, масса серьезных дел, требующих завершения. Ему нужно для этого всего две недели… А потом… Потом он уедет…

— О, две недели — это пустяк! — снова просиял Иевлев, подумав втайне, что, судя по всему, окажи он Матвееву эту услугу, долг, по всей вероятности, не будет нужно возвращать вообще. — Две недели — ерунда… Давайте договоримся так: пусть господин Верман спокойно завершает свои дела. Могу же я в этой военной суматохе не заметить, что один из сотен немцев, подлежащих выселению, на какие-то две недели задержался в Николаеве?!

— Конечно, можете…

— Ну и отлично! Я ничего не знаю, ничего не вижу, ничего не слышу…»

Расстались Иевлев и Матвеев самыми лучшими друзьями…

И Верман «ликвидирует» дела: передает их Бруно Густавовичу Линке, назначив его резидентом.

На душе Вермана неспокойно: настал долгожданный час, к которому все они так долго готовились. И вот волею судеб он должен отбывать в неизвестном направлении. Впрочем, он был уверен, что, где бы он ни оказался, он наладит связь с городом.

Фришену был дан приказ уйти в подполье, а сам Виктор Эдуардович отбыл на Урал, откуда, впрочем, довольно скоро бежал, чтобы самому тайно появиться в Николаеве…

А присные Вермана между тем действовали, как он скажет впоследствии, «на полную мощность»…

Сгибнев на допросе показал, что «Мария» была обречена еще в Николаеве.

«Как отвечающий за проводку электросистем, я позаботился о том, чтобы в пороховых погребах в необходимую минуту при перенапряжении электросети возникли бы замыкания. Такие «болевые точки» в погребах были сдублированы. В основном же мы рассчитывали на переданные нам через Вермана специальные механические взрыватели, пронести которые на «Марию» не составляло никакого труда ввиду полнейшей безалаберности в ее охране и постоянной возможности нас, как представителей завода, бывать на корабле. Место взрыва — Севастополь — было избрано не случайно: диверсия в самом Николаеве могла бы поставить под удар русской контрразведки нашу организацию…»

Есть все основания предполагать, как мы уже рассказали выше, что к практическому осуществлению диверсионной акции на «Марии» имел самое прямое отношение и служивший на ней мичман Фок.

Сведения о подозрительной деятельности Фока на «Марии», о его открыто прогерманских настроениях содержатся во многих письмах автору этих строк от живущих и сегодня ветеранов «Марии».

Между тем час гибели «Марии» близился.

В документах, которые удалось разыскать автору этих строк, говорилось:

«Летом 1917 г. русская агентура доставила в Морской генеральный штаб несколько небольших металлических трубочек… Миниатюрные трубочки были направлены в лабораторию и оказались тончайше выделанными из латуни механическими взрывателями.

Отпечатанные с них фотографии, секретнейшим порядком, через специальных офицеров, были разосланы в штабы союзного флота. Тогда же выяснилось, что точь-в-точь такие же трубки были найдены на таинственно взорвавшемся итальянском дредноуте «Леонардо да Винчи». Одна, не взорвавшаяся, была найдена в матросской бескозырке, в бомбовом погребе…»

В 1929 году в зарубежной прессе появилась работа бывшего капитана 2-го ранга русского флота А. Лукина, однофамильца Александра Александровича. А. Лукин, исходя из известных ему фактов и анализируя их, приходит к выводу, что

«гибель «Марии» — результат германской диверсионной работы. Работа эта была проделана организацией, в составе которой каким-то звеном был и морской атташе, и Распутин, и заводские баржи, и «кладовки», и наконец, латунные трубочки — механические взрыватели».

А. Лукин был недалек от истины: в ночь, предшествовавшую взрыву, такие же трубочки оказались в пороховых погребах «Марии». Непосредственно руководили операцией Сгибнев и Феоктистов…

Говорят, что время все тайное делает явным. Во всяком случае, с Верманом время сыграло злую шутку.

Шпиона подвела немецкая педантичность.

Исследуя материалы, так или иначе связанные с «деятельностью» Вермана, А. А. Лукин и его коллеги-чекисты обнаружили в николаевских архивах странную, пожелтевшую от времени бумагу о награждении Вермана в 1926 году Рыцарским крестом за «услуги, оказанные отечеству». Все это было отпечатано на бланке посольства Германии в СССР.

— Идиоты! — рявкнул Верман, увидев этот документ. — Такое посылать по почте резиденту разведки!..

— За что конкретно крест? — спросил Лукин.

— За «Марию»… Это же была одна из самых крупнейших удач разведки всей первой мировой войны…

Что же, не согласиться с Верманом нельзя.

Но как же сложилась судьба наших «героев» дальше, в бурные годы революции и гражданской войны?

Шпионская и контрреволюционная деятельность врагов молодой Советской Республики приобретает размах невиданный и грозный.

9 июля 1919 года публикуется написанное В. И. Лениным письмо ЦК РКП (б) к организациям партии «Все на борьбу с Деникиным». Здесь, в частности, говорится:

«Советская республика осаждена врагом. Она должна быть единым военным лагерем не на словах, а на деле».

Необходимо принять, указывает Владимир Ильич:

«Все меры предосторожности, самые усиленные, систематичные, повторные, массовые и внезапные…»

И они, молодые чекисты революции, не щадя себя, вели жестокий, непрекращающийся ни на мгновение бой.

Вот она — грозная чекистская «хроника» тех лет.

Бои, схватки, засады:

«В конце мая 1921 г. ВЧК ликвидировала крупную террористическую организацию Савинкова, действовавшую на территории северо-западных областей. В июне была ликвидирована врангелевская шпионская организация в Одессе, «работавшая» также и на Петлюру. Заговорщики устроили свою штаб-квартиру в одесских катакомбах, откуда вылезали по ночам для совершения налетов. 19 июня 1921 г. Одесской губчека были получены сведения о том, что бандиты собираются выйти ночью из катакомб с целью налета на Артиллерийский хутор. Бандитам была устроена достойная встреча. Отряд губчека отрезал банде путь отступления к катакомбам и в первую же ночь задержал свыше ста человек.

В ходе следствия по делу врангелевской белогвардейской организации в Одессе были обнаружены нити, ведущие к одесской петлюровской организации, а оттуда — к «Всеукраинскому центральному повстанческому комитету», созданному Петлюрой для руководства бандитизмом и организации кулацких мятежей. «Всеукраинский центральный повстанческий комитет» представлял собой шпионскую военно-политическую организацию, непосредственно связанную с Петлюрой и вторым отделом 6-й польской армии во Львове».

На Украину в помощь местным работникам была направлена большая группа чекистов во главе с членом коллегии ВЧК М. Я. Лацисом.

А вот появляется и наш знакомый!

«В июле — августе 1918 г. украинским чекистам удалось разоблачить и ликвидировать несколько крупных белогвардейских заговоров. Так, в Одессе были разоблачены шпионы граф Стибор-Мархоцкий, бывший городской голова города Николаева Матвеев и их сподручные. Белогвардейский заговор был раскрыт в Херсоне».

Это из «Очерков истории Всероссийской Чрезвычайной Комиссии. 1917—1922 гг.».

Но куда же делся Виктор Эдуардович Верман?

Первого марта 1918 года немцы вошли в Николаев.

На второй день после взятия города была создана городская комендатура, во главе которой назначили полковника (впоследствии генерал-майора) Гильгаузена. Портовую комендатуру возглавил капитан Литке. Пробыл он на сем высоком посту недолго. Его сменил капитан-лейтенант Клосс.

«Благодарный фатерланд», естественно, не забыл Вермана. Перед ним чуть было не открылась карьера чисто военного свойства. Вначале он служил офицером при портовой комендатуре, а затем, обласканный высоким начальством, переводчиком при штабе теперь уже командующего генерал-майора Гильгаузена.

В 1918 году, по представлению капитан-лейтенанта Клосса, Верман «за самоотверженную работу на пользу Великой Германии» награждается Железным Крестом 2-й степени. В сущности, Виктору Эдуардовичу не на что было жаловаться: все шло превосходно. Правда, не давала покоя мысль, что организация взрыва на «Марии» могла бы быть отмечена не менее достойным образом, чем служба в портовой комендатуре…

Он не знал тогда, что награда за «Марию» последует. Только в связи с обстоятельствами, о которых мы уже рассказали.

А пока… Пока все полетело к черту. В Германии грянула революция, и Верману, не без оснований, нужно было уходить в тень. Что он немедленно и сделал.

Правда, перед новым перевоплощением в добропорядочного инженера, у него была одна памятная тайная встреча с офицерами разведки.

Ему сказали: «Все это пройдет… Взбунтовавшуюся чернь очень скоро загонят в их стойла. И тогда мы все начнем сначала. Вам нужно затаиться и ждать… Ждать, и решительно ничего не предпринимать. Когда будет нужно, к вам придут…»

И вот Верман стал ждать.

В 1924 году, ночью, в его дом постучали:

— Пора!..

Техноруку николаевских мастерских Трактороцентра Верману не нужно было объяснять, что от него требовали и хотели…

Снова встретились Верман, Сгибнев и Феоктистов на своем черном пути, обрубленном в 1933-м чекистским мечом.

Но это уже другой рассказ, не имеющий прямого отношения к тайне взрыва «Императрицы Марии».

4. МАТРОС ПРИХОДИТ К ДЗЕРЖИНСКОМУ. ТРЕВОЖНЫЕ ДНИ САМАРЫ

«Чем измерить наши дороги, по которым мы прошли до конца…» — строки эти написал в восемнадцатом матрос «Императрицы Марии» Валерий Черный, пулеметчик Первой Конной.

«Чем измерить наши дороги…»

Корабль — родной дом моряка. Частица его родины.

Корабль — это люди, экипаж, их миропонимание.

Глубоко пахала революция. Легли межи между «вчера» и «сегодня». И дом оказался линией фронта, а люди с «Марии» — по разную сторону баррикад. Крутыми путаными тропками увела судьба за рубеж многих офицеров корабля, и вот уже у бога ищет поддержки отец Роман, по чужим странам скитается Городысский.

Я часто думаю: приходит ли к ним ночами Россия? В державном сиянии невесомых снегов. В звонкой мартовской капели. В ослепительном волшебстве березовых рощ.

Или уже все былое поросло темной и вязкой тиной? И воспоминания — как неверные, зыбкие миражи.

А время уже подвело черту под жизнью большинства из них, стоявших когда-то на палубе «Марии».

И с болью, и с тоской, и со счастьем в душе завершали они свой земной круг.

Что ни судьба — захватывающий роман, круто замешенный на огне, битвах, мятежах, войнах. Пути их — отблеск всех граней того стремительного разрушающего и созидающего потока, каким была революция.

Тропки едва нащупываются сквозь время. То исчезают, то появляются вновь…

Что случилось с ними там, за рубежом 1917-го?..

Ф. И. Паславский после затопления линкора «Свободная Россия» пробивается на Царицын, сражается с белогвардейщиной под его стенами, принимает активное участие в оснащении Волжской флотилии. В 1918 году переводится на Каспий — радистом на крейсер «Интернационал». В мирные дни он — радист в пароходстве. С первых дней Великой Отечественной — в строю. Отличник советского Военно-Морского Флота, Ф. И. Паславский награждается медалями «За боевые заслуги», «За оборону Кавказа» и др. (а ведь он — 1896 года рождения). Все последние годы — морской историк, общественник Музея Морского Флота в Одессе.

Яков Андреевич Варивода, матрос-плотник I статьи с «Императрицы Марии» прожил трудную и сложную жизнь: сражался на фронтах гражданской, организовывал «Коммуну степей» в Средней Азии, восстанавливал колхозы. Когда я получил от него письмо, он был уже колхозным пенсионером…

Чтобы рассказать о всех — не хватит десятков томов. Пройдем только двумя тропками.

Инженер… И вдруг стал художником, искусствоведом!.. Что произошло с тобой, Леонид Митрофанович Афанасьев?..

Не сразу перешел он Рубикон. До тридцатых годов восстанавливал разрушенное гражданской войной народное хозяйство.

И тут — нашествие болезней. Они всегда приходят как расплата за испытания.

Пришлось круто ломать судьбу.

Рассказывает В. В. Афанасьева:

«…Живописью Леонид Митрофанович начал заниматься, еще будучи гимназистом, продолжал эти занятия и в Петербурге и уже с 1910 года участвовал своими произведениями на всех выставках, проводившихся в Севастополе.

В конце лета 1936 года директор Севастопольской картинной галереи уговорил Леонида Митрофановича поступить в галерею в качестве научного сотрудника. А осенью 1939 г. директор Воронежского областного музея ИЗО еще более настойчиво стал уговаривать его перейти на работу в Воронежский музей в качестве старшего научного сотрудника и заместителя директора по научной части.

С тех пор жизнь и работа Л. М. Афанасьева была связана с Воронежем. Осенью 1941 г., когда фашисты начали приближаться к нам, Леонид Митрофанович собственными руками уложил в ящики картины, скульптуру, фарфор, хрусталь — все огромные ценности музея. Мы ехали из Воронежа в Омск в товарном вагоне, наполненном ящиками с экспонатами, почти три месяца…

30 сентября 1945 года все ценности в полной сохранности были возвращены в Воронеж. За свой самоотверженный труд муж получил медаль «За доблестный труд в Великой Отечественной войне»…

В послевоенные годы (1945—1971) Леонид Митрофанович вел большую научно-исследовательскую работу в музее, выступал с публичными лекциями в лектории музея, в лектории общества «Знание», действительным членом которого он был с 1948 года, вел курс истории искусства, читал лекции в средних учебных заведениях города и по области по путевкам обкома комсомола (в 1969 г. получил звание и значок «Почетный комсомолец») и по путевкам общества «Знание», проводил экскурсии в музее, в течение 10 лет руководил и вел занятия в художественной студии при музее, участвовал в выставках.

В январе 1968 года он получил звание «Заслуженный работник культуры», но работу не оставил…»

Дожил Леонид Митрофанович до глубоких сумерек своей дороги. 7 мая 1964 года Воронеж торжественно отметил 75-летие, а 6 мая 1969 года — 80-летие со дня рождения заслуженного работника культуры, старшего научного сотрудника Воронежского областного музея изобразительных искусств и художника Леонида Митрофановича Афанасьева.

И в старости сохранил он моряцкую выправку. Стройный, высокий, седой. Серые глаза смотрят прямо, требовательно, решительно. Таким запомнили его все.

Наискосок от Театра имени Вахтангова стоит на старом Арбате громадный дом. С причудливо вылепленными в подражание дворцовым образцам каменными наличниками, увенчанными головами нимф и героев. Дом, каких много на старом Арбате. Но, изучая биографию Александра Александровича Лукина, я неожиданно наткнулся на материалы о том, как обкладывали чекисты в двадцатых годах матерого врага Советской власти Бориса Савинкова, а один из эмиссаров этого политического авантюриста провалился как раз на явке в этом самом доме.

Арбат…

«Воистину, — подумалось мне тогда, — Арбат — заколдованная улица. В какие дали и веси ни уводил меня мой поиск, все неизменно возвращалось «на круги своя», к Арбату…»

Мелькнула в тех материалах далеких лет и фамилия молодого чекиста Петра Ивановича Алексина, которой вначале я не придал особого значения.

Но мой добрый друг и помощник старый Арбат, оказывается, приготовил для меня новый сюрприз.

Через какой-то срок возвращаюсь вновь к тем материалам о московских чекистах. И вдруг — глазам своим не верю! — читаю:

«…Когда умер отец, Петру Алексину было 7 лет. Стараниями матери ему удалось закончить ремесленное училище. В свободное от учебы время он подрабатывал у садоводов. Стал столяром-модельщиком, поступил на завод Журавлева, а позднее работал на пивоваренном заводе. В девятнадцать лет был арестован, как один из организаторов забастовки. Когда началась империалистическая война, Петра призвали в армию и направили во флот. Грамотного призывника послали учиться в годичную школу, после окончания которой он в качестве комендора служил на броненосце «Синоп». На дредноуте «Императрица Мария», куда был переведен позднее, впервые принимал участие в политических кружках. Затем судьба свела с петроградскими рабочими, занимавшимися установкой вооружения на корабле. Это было на судостроительном заводе в Николаеве, куда Алексин прибыл после гибели дредноута для участия в оснастке нового боевого судна.

Петр быстро сблизился с питерскими рабочими, его стали приглашать в марксистские кружки. Когда начались февральские события 1917 года, Алексин уже имел ясное понятие и о революции, и о своем в ней месте, и о том, как следует бороться рабочему классу. Его избирают членом судового комитета, одним из руководителей Союза военных моряков, начальником по охране общественного порядка. Если первые две обязанности требовали организаторских способностей, то работа по охране общественного порядка в Николаеве в те времена была настоящим боевым делом. Впоследствии еще долгие годы Петр Иванович не выпускал из рук офицерский наган № 25152, отобранный им в схватке с бандитами и торжественно переданный ему затем судовым комитетом.

К июню семнадцатого корабль достроили и направили в Севастополь. Только теперь он назывался не «Император Александр III», как намечалось раньше, а «Воля».

В смутные дни сентября 1917 года черноморский матрос Алексин приехал в Самару, в отпуск. В родном городе его сразу захватили политические события. Кругом шли митинги, собрания, дискуссии. В числе первых Петр Иванович записался в Красную гвардию. Там ему поручили обучение гвардейцев военному делу. Оружие доставали сами: разоружали бандитов, дезертиров».

Еще один след моей «Марии». И какой след!..

Нить найдена. Остается распутать клубок.

Самара… Значит, следы Петра Алексина нужно искать там. Но здесь — одна удача явно ложилась к другой — в букинистическом магазине на том же Арбате попадается мне книга Куйбышевского книжного издательства «Не выходя из боя (Рассказы о чекистах)». День действительно удачливый! Не часто приобретешь в Москве областные издания: не такие уж «мощные» у них тиражи, чтобы «преодолеть расстояния» до других городов.

Читаю исследование майора А. Козлова «Матрос пришел в ЧК». Ба! Да это же о моем Петре Алексине!

Случилось так, что поручили Петру доставить из Самары в Москву арестованных и препроводить их на Большую Лубянку. Здесь и произошла у него знаменательная встреча с Дзержинским, перевернувшая всю его жизнь. Долго разговаривал Феликс Эдмундович с матросом, а потом пригласил его на работу в ЧК: «Не бойтесь… Мы тоже не чекистами родились…»

И началась для Алексина жизнь чекиста. Жизнь, связанная со смертельным риском. Жизнь — на передовой революции.

«Хроника» его судьбы — ярчайшие страницы хроники ВЧК. Бессмертны судьбы дзержинцев.

Выкорчевывание контрреволюционных гнезд и заговоров. Борьба с бандами Серафинникова и Серова, орудовавших в Самарской, Саратовской и Оренбургской губерниях. Засады. Смертельные поединки.

Песенная, легендарная жизнь!..

Тревожные дни Самары…

«Враждебные элементы сделали так, что под угрозой оказалась выдача скудного пайка железнодорожникам. Лидер партии максималистов Гецольд и бывший колчаковец Провинцев, работавшие в депо, не преминули этим воспользоваться и задумали провести в железнодорожных мастерских суточную забастовку, намереваясь дезорганизовать и без того нечеткое движение поездов. Пытались они склонить к забастовке даже рабочих Трубочного завода.

И в мастерских, и на Трубочном Алексин был хорошо известен, и его направили туда выступать на митингах.

— Знаете ли Петра Ивановича, товарищи рабочие? — обращается председательствующий к собравшимся.

— Знаем, как не знать…

— Тогда выслушайте его.

— Вас агитируют и подстрекают Гецольд и Провинцев, — начал свое выступление Алексин. — Известно ли вам, кто они такие? Если не знаете, я вам скажу: Гецольд — это анархист и максималист, Провинцев — недобитый колчаковец, теперь вернулся в Самару и мутит воду. Вот за кем вы идете!

Забастовка, замышляемая врагами Советской власти, была сорвана…»

Матрос с «Марии» Петр Алексин дрался за свою, Советскую власть. Не уклоняясь от огня. Идя в пламя. Теряя друзей.

Шли годы… Раны и болезни давали себя знать. Но Петр Иванович всегда шел на любой фронт, куда посылала его партия. Депутат городского Совета, председатель краевого Общества ветеранов партизанского движения…

Высокая, легендарная судьба!

И — недавно — весточка из газет: к «юбилею Октября за боевые дела в годы гражданской войны и становления Советской власти Петр Иванович Алексин награжден орденом Ленина».

Матрос линейного корабля «Императрица Мария». Чекист. Гражданин. Коммунист…

5. ВТОРОЕ РОЖДЕНИЕ И ВТОРАЯ СМЕРТЬ

Но что же стало с самой «Императрицей Марией»?

История ее, как мы знаем, должна была иметь продолжение: когда А. Н. Крылов, расследовавший причины катастрофы, вернулся в Петербург, он был назначен председателем организованной при Морском техническом комитете комиссии для проектирования мер к подъему «Марии».

Нужен был проект максимально экономичный и оперативный: кто мог знать тогда, сколько протянется война, а морское дно для новейшего линкора в такой ситуации — не лучшее местонахождение. «Мария» должна была вернуться в строй.

Крылов представлял все это себе следующим образом:

«Корабль поднимался вверх килем нагнетанием в него воздуха, в этом положении вводился в сухой док, где предполагалось заделать люки, кожухи дымовых труб, повреждения и всякие отверстия борта и палуб, затем после всех исправлений корабль вверх килем выводился из дока, накачивалась вода в междудонные отсеки, и корабль самым небольшим усилием переворачивался в нормальное положение».

Но самым смелым и талантливым проектам не всегда дано сразу осуществиться. Войны, мятежи и революция сотрясли страну. И лишь тогда снова вспомнили о «Марии».

Водолазы, осмотревшие «Марию», нашли ее в плохом состоянии. Некогда прекрасный корабль зарос тиной и ракушечником. От дна до верха палубы по длине сто пятнадцать футов легла образованная взрывом котловина, края которой касались обоих бортов линкора. Корабль опрокинулся. На дне, как доисторические чудовища, лежали обросшие ракушечником огромные орудийные башни, выпавшие из корпуса…

В 1936 году в Ленинграде вышла книжка участника подъема «Марии» Т. И. Бобрицкого «Завоевание глубин». Т. И. Бобрицкий рассказывает:

«Гибель «Марии» вызвала большое волнение во всей стране. Царское правительство решает во что бы то ни стало поднять корабль. Не надеясь на свои силы, оно пригласило японцев и итальянцев. Дредноут лежал на 8-саженной глубине вверх килем, и подорванный нос его на несколько саженей зарылся в мягкий ил Северного рейда… Колоссальное тело дредноута занимало почти треть ширины бухты.

Итальянцы, осмотрев корабль, отказались от подъема, а японцы предложили крайне сложный способ подводной заделки и постепенного разворачивания линкора на грунте. Договорная сумма исчислялась до 10 млн. рублей. В комиссию по рассмотрению японского предложения поступила также записка А. Н. Крылова (ныне академика), в которой он предлагал описанный выше способ. Смелое предложение подтвердилось расчетами, не оставлявшими сомнения в его реальности. Комиссия остановилась на предложении Крылова. За осуществление его взялся корабельный инженер, старший судостроитель Севастопольского порта Сиденснер. Техническое бюро под руководством инженера Бехтерева, медицинская, механическая часть, кессонщики, такелажники, водолазы образовали подъемную партию в составе до 300 человек. Оборудован под управление, службы, амбулаторию, склады, мастерские, мощное компрессорное и электротехническое хозяйство специальный понтон, установленный над самой «Марией».

Работы быстро двинулись вперед. Над днищем корабля установлено несколько колодцев, выходящих на поверхность воды, из колодцев откачана вода, так что на дне их днище линкора осушилось, и к днищу прикреплены шлюзовые трубы, взятые с постройки мостов. В трубы нажали воздух, днище «Марии» внутри труб вырезали, и кессонщики проникли внутрь корабля. Наступили кропотливые дни заделок изнутри всех днищевых и бортовых отверстий, которые обнаруживались по мере отжатия воды из корпуса.

Примерно через месяц после начала работ, когда я первый раз спустился по шлюзовой трубе внутрь корабля, уже одно из котельных отделений наполовину было отжато. Колоссальное впечатление производило это котельное отделение — целое подводное озеро площадью до 300 кв. метров. Мы плавали по нему на плоту. Над нашими головами висели котлы дредноута, весом каждый по 50 т. Тусклый свет электрических лампочек не может рассеять бросаемую ими тень, и в высоте, и по сторонам едва различается чудовищное переплетение каких-то гигантских труб, цилиндров, решетчатых площадок, опрокинутых вниз головой механизмов. Сырой, сжатый до 1^1/2 атмосфер воздух спирает дыхание; жарко, все тело покрывается потом. Могильная тишина удручает, и звонкая, внезапно упавшая сверху в воду капля оглушает, как выстрел над ухом.

К концу 1916 года все кормовые отсеки были отжаты, и корма всплыла на поверхность. С носом же возникли большие затруднения, так как по мере его отжатия корабль начал валиться на бок. Пришлось рефулером накачать в нос до 2000 т песку, и только тогда остойчивость судна была восстановлена. В 1917 году весь корабль всплыл на поверхность и был отведен ближе к берегу для выравнивания крена, дифферента и удаления броневых рубок и надстроек, мешающих вводу в док».

21 мая 1919 года тысячи севастопольцев, облепивших склоны Северной бухты, видели, как мощные портовые буксиры «Водолей», «Пригодный» и «Елизавета» осторожно повели «Марию» в док.

Пришлось перелистать сотни старых газет, сотни и сотни материалов, чтобы в подробностях восстановить дальнейшую судьбу корабля.

Устанавливали «Марию» в доке, когда в Севастополе была Красная Армия. А скоро «Мария» увидела других гостей: линкор пожаловал осмотреть сам Деникин…

Лилась кровь, наступали и откатывались армии, по всей стране полыхала гражданская война, а «Мария» продолжала стоять в доке. В связи с ее судьбой возникли десятки проектов. Но если отбросить самые нелепые и фантастические из них, то, судя по официальной переписке тех лет, в основном предлагалось: 1. Восстановить «Марию» как линейный корабль. 2. Превратить ее в коммерческий пароход. 3. В зерновой или угольный склад. 4. Разобрать судно в доке и использовать его как сырье для заводов.

Деникин приказал:

— Корабль перевернуть, поставить в нормальное положение…

Тот же Т. И. Бобрицкий рассказывает:

«Революция, интервенция, гражданская война заставили всех на время забыть о нем, и каким образом он все же оказался введенным в док, знают только несколько человек севастопольцев, оставшихся на «Марии»… Корабль был установлен в док палубой вниз на деревянных клетках и оставался так до 1923 года. За это время успели заделать бетоном вырванную взрывом часть верхней палубы и велись другие работы по подготовке к переворачиванию. Но тут оказалось, что за время долгого стояния в доке часть деревянных клеток под дредноутом прогнила, на более крепкие легла вся тяжесть, и подошва дока стала давать трещины.

Пришлось «Марию» вывести из дока и поставить на мель у самого выхода из бухты, где она опять осталась лежать целых три года. Числилась она за… Рудметаллторгом, и последний долго не знал, что делать с линкором. Разбирать было бы несравненно легче в прямом положении, так как корабль держался на плаву, — не нужен док и разборку можно начинать, вскрывая палубы и механизмы вынимая краном; при положении же вверх килем пришлось бы начинать разборку с днища, на котором висит все оборудование и механизмы, вес которых измеряется десятками и, например турбин, сотнями тонн.

Однако переворачивание такой махины, как дредноут, представляло настолько серьезную задачу, что решено было сначала проверить теоретические положения на модели. Эту работу произвел корабельный инженер Киверов. Обосновавшись в маленькой рыбачьей хижине на пустынном берегу Северной стороны, рядом с линкором, в который ему приходилось ежедневно спускаться через шлюзы для обследования и проверок, Киверов и один чертежник с ним в течение полугода закончили все расчеты и чертежи. Здесь же размещалась ванна и модель «Марии», в точности воспроизводящая внутреннее расположение, объемы сотен отсеков, центр тяжести корабля и другие необходимые элементы. Интерес к «Марии» был настолько велик, что к Киверову в хижину началось целое паломничество, и, чтобы не мешали работе, пришлось поставить возле нее охрану. Мне пришлось быть в хижине и видеть эту модель. Она была свыше 4 метров длиной и около полуметра толщиной. Папки расчетов, сотни чертежей и моделей отдельных отсеков корабля висели на стенках и были разбросаны на чертежных столах.

Модель лежала под водой в цинковой ванне на соответствующей глубине. Киверов присоединил к медному трубопроводу, проведенному по килю модели, резиновую грушу и, сжимая ее, стал подавать внутрь модели воздух. Модель начала шевелиться, подниматься и наконец начала всплывать на поверхность. Была налита вода в особые карманы, устроенные на днище модели ближе к одному борту, а на другой борт были положены грузы, и затем дутье продолжалось. Модель все поднималась, одновременно кренясь в сторону грузов, затем при возросшем крене вода из карманов начала выливаться, модель получила рывок, быстро юркнула одним бортом вниз, перевернулась и, сделав несколько качаний, остановилась в прямом положении.

Таким образом, и расчетами и на модели была доказана полная возможность переворачивания дредноута. Киверов настаивал только на вполне надежной заделке палубы, и так как для этого корабль требовалось опять вводить в док, то Рудметаллторг решил в конце концов разобрать его в доке в опрокинутом положении».

А когда в Севастополь снова вернулась Красная Армия и вместе с нею Советская власть, мертвая «Мария» давно уже была «достопримечательностью» города. Каждому приехавшему в город прежде всего показывали линейный корабль и рассказывали его историю.

Молодой республике, как хлеб, как воздух, нужен был металл. Много металла. «Интерес» к «Марии» стремительно рос. «Красный черноморец» сообщил в 1926 году (№ 79), что «Мария» «будет перевернута». После такой операции «разборка ее удешевится на 50 %». «Корабль может дать один миллион пудов металла».

Т. И. Бобрицкий продолжает свой рассказ:

«Ввод в док принял на себя ЭПРОН и в 1926 году выполнил эту работу. За долгий период стоянки на мели воздухопроводы внутри дредноута проржавели, так что пришлось заново облазить весь корабль внутри, проверить заделки и заменить негодные устройства. При подкачке воздухом для снятия с мели опять пришлось вынести большую борьбу со стремлением линкора опрокинуться. Горюнов, руководивший этой операцией, и водолазы проникали через шлюзы внутрь корабля в самые глухие и отдаленные закоулки и спускали набравшуюся в них воду вниз, пока наконец остойчивость корабля была восстановлена. К 1927 году разборка стоящего вверх килем линкора была завершена.

Так закончилась знаменитая эпопея корабля-гиганта — целого затонувшего города. Полтора миллиона пудов металла и механизмов были даны стране ЭПРОНом — молодой судоподъемной организацией в самом начале ее деятельности».

Корабли — это не просто куски мертвого железа. Это и память, и история, и человеческие судьбы. Прекрасные, как море. И, как море, бессмертные.

Рождался новый, советский флот.

Журнал «Судостроение» (1968, № 12, с. 68) не без гордости писал:

«Подъем 1000-тонных, глубоко ушедших в грунт башен, потребовал от эпроновцев огромного физического труда, острой инженерной мысли, большой рационализаторской смекалки. Подъем башен линкора был завершен незадолго до Великой Отечественной войны».

По свидетельству Т. И. Бобрицкого,

«башни линкора «Мария», например, зарылись в грунт на восьмисаженную глубину, и только одна их сажень оставалась над грунтом. Вырвать их оттуда можно, только приложив силу в 5000 тонн, тогда как сама башня весит в несколько раз меньше…»

Во время работы над распутыванием тайны взрыва «Марии» я еще раз убедился, что, вероятно, «везет» в поиске всегда тем, у кого есть обостренное чувство «на предмет» исследования.

Но неожиданность иных находок действительно поразительна…

В 1973 году я был назначен редактором книги «Севастопольская хроника» писателя Петра Александровича Сажина. «Хроника» готовилась к публикации в журнале «Москва».

Сидим как-то у Сажина дома. Устали работать, отдыхаем. Петр Александрович показывает старые фотографии.

— Что это такое? — вдруг вскакиваю я.

— ЭПРОН поднимает башни «Императрицы Марии».

— А откуда они у вас?

— Я же работал с эпроновцами…

И пошли воспоминания о 1926 годе. О «Марии». О тех обстоятельствах ее подъема, с которыми вы уже знакомы.

О многом мы говорили с Сажиным в этот вечер. Но мысли мои все время вращались вокруг тех башен, что на фотографиях.

— А ведь история с подъемом башен должна иметь продолжение…

— В каком смысле? — не понял Петр Александрович.

— В прямом… Их подняли. И не настолько мы были богаты в то время морскими орудиями, чтобы их пустили в мартены. Орудия должны были где-то еще служить новой, революционной России…

Но где?!

Но этого не знали тогда ни я, ни Сажин. Шли месяцы. Я опрашивал сотни людей. Никаких следов…

И наконец!..

6. «ЭТО ЕСТЬ НАШ ПОСЛЕДНИЙ!..»

Подчас нам кажется, что занимавшая нас история изучена досконально. Рука уже хочет поставить долгожданное слово «конец». Но конец неожиданно оказывается новым продолжением все тех же событий. Продолжением не менее героическим и значительным, чем все то, что мы уже знали.

Работа над поисками тайны взрыва «Императрицы Марии», занявшая много лет, вроде бы завершилась. Разрозненная мозаика фактов, документов, свидетельств сложилась в целостную картину. Можно было, казалось мне, представлять ее на суд читателя.

Шел ноябрь 1974 года.

И тут хмурым, непогожим днем зашел ко мне давний мой друг генерал-майор Георгий Павлович Шатунов. Разговорились. Я рассказал о работе над документами, связанными с «Императрицей Марией».

— Бьюсь об заклад, — вдруг заволновался Георгий Павлович, — ты не знаешь конца этой истории! Вернее, ее неожиданного продолжения. Ты слышал что-нибудь о легендарной севастопольской 30-й батарее береговой обороны?

— Кто же о ней не слышал! Находилась она над рекой Бельбек, у совхоза имени Софьи Перовской. На Северной стороне. Вместе с 35-й, тоже прославленной батареей должна была прикрывать вход с моря в главную бухту Севастополя. Но, как известно, обстановка тогда сложилась таким образом, что батареям пришлось воевать не с морским, а с сухопутным противником. Тридцатая громила гитлеровцев у Мекензиевых гор. И громила превосходно… Командовал ею…

— Александер, — вставил Шатунов. — Все верно. Недавно я смотрел фильм «Море в огне» и словно вернулся в свою молодость. «Узнал» и свою батарею. И Александера.

— Вы на ней были тогда? На тридцатой?..

— Был. Только до войны. В 1939-м, в мае. Мы, курсанты, проходили на этой батарее практику. И вот сейчас здесь для тебя начнется самое интересное. Показывал нам батарею, когда мы на нее прибыли, командир БЧ-5 техник-лейтенант Андриенко. Он с гордостью говорил, что по тем временам батарея оснащена самой современной техникой наводки, управления, ведения огня. Что под этим огнем не в силах устоять ни одна эскадра. Батарея была четырехорудийной: по две пушки в двух башнях. Во всяком случае, так показано в фильме «Море в огне». Так вот. Водил нас Андриенко по погребам, переходам, башням, а потом неожиданно сообщил: «Могу дополнить свой рассказ небольшой исторической справкой: орудия, установленные на батарее, сняты с линейного корабля «Императрица Мария», трагически взорвавшегося в годы первой мировой войны в севастопольской бухте. Подняты нашими славными эпроновцами. И теперь служат народу…»

Позднее, — продолжал Шатунов, — я ради любопытства заглянул в формуляр батареи. Действительно, ее орудия были с «Императрицы Марии»…

«Значит, — подумал я тогда, — не ушла «Мария» в небытие. Продолжала бой. Бой с теми, кто ее уничтожил. И какой бой!..»

…«Я должен еще вернуться к 30-й береговой батарее, которая была отрезана с суши, а затем полностью окружена, когда гитлеровцы 17 июня прорвались к морю на левом фланге 95-й дивизии, через совхоз имени Софьи Перовской. — Это из записок дважды Героя Советского Союза маршала Н. И. Крылова «Огненный бастион». — Связь с батареей оборвалась. Как выяснилось потом, немцы нашли и перерубили подземный кабель, соединяющий ее с командным пунктом генерала Моргунова. На 30-ю не успели передать только что полученное из Москвы известие: 1-й отдельный артдивизион береговой обороны, в который она входила, преобразовали в гвардейский…

Но батарея давала о себе знать выстрелами своих двенадцатидюймовок, могучий голос которых прорывался сквозь общий артиллерийский гул. Выстрелы были редкими. Когда батарею окружили, оставались исправными два орудия, а в боевых погребах — около сорока снарядов.

После того как орудия уже смолкли, с КП 95-й дивизии, еще находившегося на Северной стороне, доложили:

— На медпункт третьего батальона 90-го полка доставлен тяжелораненый краснофлотец, связной с 30-й батареи. Он пробрался через фронт. Моряк потерял сознание, вряд ли выживет. Просил передать командующему: «Батарейцы умрут, но батарею не сдадут»…

Только подавление внешних огневых точек, которые батарея имела для самообороны, заняло у врага больше суток. Затем личный состав во главе с майором Г. А. Александером и батальонным комиссаром Е. К. Соловьевым укрылся под бетонным массивом. Вместе с артиллеристами ушли туда и бойцы из 90-го стрелкового полка, прикрывавшие подступы к батарее.

Трофейные немецкие документы свидетельствуют: для овладения «фортом Максим Горький» были назначены 132-й саперный полк и батальон 173-го саперного, батальоны двух пехотных полков. До этого умолкшую батарею еще долго бомбили с воздуха, обстреливали из сверхтяжелых мортир.

Штурмуя 30-ю, враг, по его же данным, потерял убитыми и ранеными до тысячи человек. Не имея снарядов, израсходовав и учебные, батарея внезапно для осаждаемых открыла огонь холостыми зарядами — «одним порохом». И эти выплески огня из огромных стволов тоже несли смерть тем, кто оказался близко. Ни взрывы тола у задраенных дверей и амбразур, ни нагнетания ядовитого дыма в вентиляционные трубы не заставили батарейцев сдаться. «Большая часть гарнизона форта, — констатируется в немецком отчете, — погибла от взрывов или задохнулась в дыму». Лишь 25 июня фашисты ворвались под бетонный массив. Однако и в подземных потернах им пришлось вести бой.

Группа батарейцев выбралась через сделанный за эти дни глубокий подкоп в Бельбекскую долину. Но там были уже вражеские тылы, и из этой группы, в конечном счете, тоже мало кто остался жив.

Триста или четыреста человек служили на мощной береговой батарее, имевшей автономную энергетику, большое подземное хозяйство. А когда севастопольские ветераны стали после войны разыскивать однополчан, с нее отыскалось едва тринадцать бойцов и почти никого из командиров…»

Это — рассказ человека, сражавшегося и в Одессе, и в Севастополе. Боевого побратима тех, кто стоял до конца на тринадцатой. И, значит, знающего цену солдатского мужества.

История сохранила и другое свидетельство. Свидетельство врага. Гитлеровского генерал-фельдмаршала Эриха фон Манштейна. В книге с символическим названием «Утерянные победы»:

«Сама долина (реки Бельбек. — А. Е.), а также поднимающиеся на юге склоны гор простреливались в продольном направлении батареей 305-мм орудий (в броневых башнях), оборудованной по последнему слову техники (мы называли ее «Максим Горький I» — 30-я батарея. — А. Е.)…»

Бой «характеризуется на обоих фронтах наступления ожесточенной борьбой за каждую пядь земли, за каждый ДОС, за каждую полевую позицию. Ожесточенными контратаками русские вновь и вновь пытаются вернуть потерянные позиции. В своих прочных опорных пунктах… они часто держатся до последнего человека».

…Вечерние тени легли у обелисков Исторического бульвара. Мириадами огней окольцевалась Северная бухта. Над самым стволом нахимовской пушки дрожит неяркая туманная звезда.

Севастополь, как крейсер, вплывает в ночь.

Я сижу на бруствере, трогаю рукой влажную жесткую осоку. И вначале смутно, потом все отчетливей и ясней выплывают в памяти строки:

Так, с боями идя

По фарватерам минным,

Сквозь пожары Мысхако,

Через порт Эльтиген,

Мы прорвались к твоим,

Дорогим и старинным,

Обожженным руинам

Разрушенных стен…

Сколько принял ты мук,

Сколько видел ты горя,

Сколько ран отмечали

На теле глаза!

Но поведать могло

Только Черное море,

Только Черное море

Могло рассказать…

Ты такой же, как был,

Дорогой и любимый.

Ничего, что твой лик

Изуродовал бой.

Я увидел тебя

В клубах черного дыма

Непокорным матросом

С седой головой.

Где я впервые услышал эти строки? Вспомнил: на старом Арбате.

Москва — Мурманск — Ленинград — Севастополь — Одесса — Николаев — Владивосток — Москва

1947—1975

Примечания

1

Линкор «Екатерина II» с 27 июня 1915 года переименован в «Императрицу Екатерину Великую», а с 29 апреля 1917 года — в «Свободную Россию». (Прим. автора).

2

Псевдоним автора этой книги.

Content

Арбатская повесть

Глава первая ТЕНИ СТАРОГО АРБАТА

1. ИЩУ ЧЕЛОВЕКА, КОТОРЫЙ НИКОГДА НЕ СУЩЕСТВОВАЛ

2. НЕСКОЛЬКО СЛОВ О ТАЙНАХ, «ПРОПИСАННЫХ» ТАМ, ГДЕ ИХ МЕНЬШЕ ВСЕГО ОЖИДАЕШЬ ВСТРЕТИТЬ

3. ВОЗВРАЩЕНИЕ В ЮНОСТЬ, ИЛИ ПЯТЬДЕСЯТ ЛЕТ СПУСТЯ…

4. В КОРОЛЕВСКИХ ЗАМКАХ ВОДЯТСЯ НЕ ТОЛЬКО ПРИВИДЕНИЯ

5. ФОРМУЛА, ГДЕ ВСЕ СОСТАВНЫЕ — НЕИЗВЕСТНОСТЬ

Глава вторая ТРИ ВЕРСИИ НА ВЫБОР

1. ТРАГЕДИЯ В СЕВЕРНОЙ БУХТЕ. О ЧЕМ РАССКАЗАЛИ ВАХТЕННЫЕ ЖУРНАЛЫ

2. Н. П. СМИРНОВ-СОКОЛЬСКИЙ И ДРУГИЕ

3. «ВЫСОКОТОРЖЕСТВЕННЫЙ ДЕНЬ ТЕЗОИМЕНИТСТВА» И «КРОВАВАЯ ПЯТНИЦА»

4. «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО». «ЕГО ПРЕВОСХОДИТЕЛЬСТВО ВИЦЕ-АДМИРАЛ КОЛЧАК…»

5. «И ВЕЛИКА БЫЛА СКОРБЬ НАША…»

6. ЛОЦИИ ВРУТ В ТУМАНЕ. ПРИЗНАНИЯ КНЯЗЯ УРУСОВА

7. «ТРУДНО БЫТЬ СПРАВЕДЛИВЫМ, НО ДОБРОСОВЕСТНЫМИ ДОЛЖНЫ БЫТЬ ВСЕ…» «СВЕТСКАЯ ЖИЗНЬ» ГОСПОДИНА МАТВЕЕВА

Глава третья ПРОРОКИ И ЯСНОВИДЯЩИЕ

1. ИДЕМ ПУТЯМИ «МАРИИ»

2. СЧАСТЬЕ И БОЛЬ НИКОЛАЯ КОРОЛЕВА

3. НАХОЖУ СТРОИТЕЛЕЙ «МАРИИ»

4. «БУДТО Я НАХОЖУСЬ НЕ У СЕБЯ НА РОДИНЕ, А В ТЫЛУ ВРАГА…»

5. О ЧЕМ НЕ ГОВОРИЛОСЬ В ЗАКЛЮЧЕНИИ СЛЕДСТВЕННОЙ КОМИССИИ. «ПЛЕМЯННИЦА» ГРИГОРИЯ РАСПУТИНА

6. ПРАПРАВНУЧКА МИНИНА. ВСТРЕЧА В ПОРТ-САИДЕ. «СПИСКИ ПОГИБШИХ» И ОЖИВШИЕ МЕРТВЕЦЫ

Глава четвертая „АНТОЛОГИЯ ТАИНСТВЕННЫХ СЛУЧАЕВ“

1. «ЗА» И «ПРОТИВ»

2. КАК ГОРОДЫССКИЙ ОПРАВДЫВАЛСЯ ПЕРЕД ИСТОРИЕЙ

3. ПИСЬМА ИЗ-ЗА ОКЕАНА. ПОЧЕМУ ВСПОЛОШИЛСЯ БЕЛОГВАРДЕЙСКИЙ УЛЕЙ?

4. МЕНЯ ПРЕДОСТЕРЕГАЮТ: «НЕ ВЕРЬТЕ КОЛЧАКУ!..» ТАЙНА, УШЕДШАЯ НА ДНО АНГАРЫ

5. ИСПОВЕДЬ ОТЦА РОМАНА ИЗ САН-ФРАНЦИСКО

6. БОЛЬ, ПРОНЕСЕННАЯ ЧЕРЕЗ ДЕСЯТИЛЕТИЯ. ТАИНСТВЕННЫЙ МИЧМАН ФОК

Глава пятая И СОВРЕМЕННИКИ И ТЕНИ

1. МНЕ НАЗЫВАЮТ ФАМИЛИИ, НО Я НЕ ПРИДАЮ ИМ ЗНАЧЕНИЯ

2. «ТОЛЬКО ЧУТОЧКУ ПРИЩУРЬ ГЛАЗА…»

3. РАЗОБЛАЧЕННАЯ ЛЕГЕНДА. «ГОСПОЖА ПУШКИНА» ИЛИ «МАДАМ ЛАНСКАЯ»?

4. СЛОВО БЕРЕТ МАРИНА ЦВЕТАЕВА. «ВЕЧНАЯ УЛЫБКА ДЖИОКОНДЫ…»

5. СЛЕДСТВИЕ, ЗАТЯНУВШЕЕСЯ НА ВЕКА

Глава шестая „ВЕКА?.. А ЧТО ВЕКА!..“

1. КРАЙ СИНИХ ХОЛМОВ

2. МАРИЯ РОСТИСЛАВОВНА ГНЕВАЕТСЯ НА БЕЛИНСКОГО

3. У ВДОВЫ КОЛЧАКА, ИЛИ КАК АВТОР ПОЛУЧАЕТ ПОДТВЕРЖДЕНИЕ, ЧТО ОН НА ВЕРНОМ ПУТИ

4. Я ПРИБЛИЖАЮСЬ К РАЗГАДКЕ ТАЙНЫ

Глава седьмая НА ГРОЗОВОМ ВЕТРУ

1. «ТОТ САМЫЙ» ДВОРИК

2. «ЭТО БЫЛО ПОД РОВНО… ЭТО БЫЛО ВСЮ ЖИЗНЬ…»

3. ТЕНИ СТАНОВЯТСЯ ЛЮДЬМИ. ВИКТОР ЭДУАРДОВИЧ ВЕРМАН И ДРУГИЕ

4. МАТРОС ПРИХОДИТ К ДЗЕРЖИНСКОМУ. ТРЕВОЖНЫЕ ДНИ САМАРЫ

5. ВТОРОЕ РОЖДЕНИЕ И ВТОРАЯ СМЕРТЬ

6. «ЭТО ЕСТЬ НАШ ПОСЛЕДНИЙ!..»

Примечания