Мюррей Лейнстер

РАССКАЗЫ

Эта земля останется свободной

Странная тяга к странствиям лежала в основе задуманного пришельцами с Антареса эксперимента по искусственному смещению экологического равновесия — но пещерные люди, понятное дело, ничего такого даже вообразить не могли. Этих простодушных дикарей ничуть не интересовала наука, да и все остальное тоже, за исключением собственных нехитрых потребностей. Жилищами им служили многочисленные пещеры и углубления в меловом массиве, вздымавшемся над рекой, что несла свои воды к западному морю через тот регион первобытной Европы, которому еще предстояло разломиться на Англию и Францию.

Когда космический корабль с Антареса объявился в небесах неподалеку от Шалопая, коротавшего время на торчащем из реки обломке скалы, тот был очень занят, тыча тупым деревянным копьем в лениво дрейфующий по течению косяк рыбы. Шалопай был слишком юн, худ, долговяз и неуклюж, чтобы осмелиться бросить вызов самому Одноухому, занимавшему главенствующее положение в иерархии взрослых мужчин племени. Этот Одноухий имел нешуточное намерение изгнать Шалопая из общины, а то и прикончить, если повезет, так что бедняге вечно приходилось быть настороже — и этот камень был единственным местом, где он мог насладиться чувством полной безопасности.

Юноша как раз исхитрился продырявить бок жирного ганоида, когда с берега донеслись жуткие вопли. Поспешно обернувшись, он увидел, как Кривая Нога — второй по старшинству взрослый мужчина — изо всех сил вприпрыжку скачет к своей пещере, в то время как Одноухий грубо сбрасывает с лестницы двух жен и троих ребятишек, чтобы первым укрыться в своей, прочие же члены общины с визгом и воем прячутся во все ближайшие щели.

Потом стало необычайно тихо.

Шалопай изумился. Не обнаружив на берегу ничего особенного, он перевел взгляд на венчающее меловые обрывы плато, потом быстро оглядел речные воды и дальний берег, но и там ничего особенного не нашлось. Конечно, оставались еще низколобые огры-людоеды, но приметить этих великанов чрезвычайно трудно… Распираемый любопытством Шалопай, привстав на цыпочки, завертел головой… и вдруг увидел корабль.

Тот имел вид гигантского овоида из полированного серебристого металла и медленно плыл по воздуху, сотней ярдов выше верхушек самых больших деревьев. Над водой яйцо сменило курс и столь же неспешно двинулось вверх по течению реки. Оно казалось идеально гладким и не издавало ни малейшего звука. Его сияющие бока кривым зеркалом отражали реку в лесистых берегах, меловую гряду в темных дырочках пещер и весь окружающий ландшафт на много-много миль окрест — но этого Шалопай понять не мог: он видел лишь крапчато-полосатую шкуру, и все эти крапинки и полоски дергались и извивались самым устрашающим образом.

Окаменев в ожидании худшего, он не заметил ни выступающих из ужасного яйца тоненьких паутинообразных конструкций, ни крошечных трубочек, ходивших в них взад-вперед, словно приглядываясь, ни того, разумеется, что большая часть этих трубочек вперилась прямо в него… Но ничего не случилось. Серебряный овоид проплыл над рекой до самого поворота, а там продолжил путь по прямой и, перевалив через дальние холмы, пропал из виду.

Очнувшись, Шалопай подхватил копье, рыбу и поплыл к берегу, ликующими криками извещая соплеменников о том, что бояться больше нечего. Выбравшись из дыр, люди громко зароптали, но быстро смолкли, поскольку у них не было подходящих слов для обсуждения шокирующего инцидента. А через час о случившемся уже никто не вспоминал.

Тем временем Шалопай, кое-как обжарив свою добычу, принялся поспешно набивать желудок. Насытившись, он заметил наконец, что неподалеку стоит девушка по имени Ягодка, и на лице ее написаны одновременно смущение и вызов.

— Это очень большая рыба, — заметила она.

— Очень большая, — гордо подтвердил Шалопай. — И теперь мне нужна женщина, чтобы ее доесть. Он внимательно оглядел девушку с головы до ног. Эта Ягодка, должно быть из дочерей Одноглазого, но она миловидна, стройна и желанна настолько же, насколько ее папаша свиреп, толстобрюх, кривоног и волосат. Соблазнительная мыслишка закопошилась в его мозгу, и юноша призывно улыбнулся.

— Одноухий учуял запах рыбы и прислал меня за своей долей, — сообщила девушка с серьезным видом. — Что ему сказать? Что он станет женщиной, когда ее съест?

Юноша содрогнулся. Отослать дочь Одноухого назад с такими словами все равно что открыто вызвать папашу на смертный бой, а поскольку тот на двадцать лет старше и на добрых шестьдесят фунтов тяжелее Шалопая… Быстро схватив капающего жиром полусъеденного ганоида, он швырнул его Ягодке.

— Я даю эту еду тебе, — с достоинством произнес он. — Съешь сама или отдай Одноухому, мне все равно.

Девушка с привычной сноровкой поймала рыбу на лету, но прежде чем уйти, внимательно оглядела юношу с ног до головы. Взбираясь по лестнице к пещере Одноухого, она обернулась и удостоила его еще одним долгим взглядом. Именно в этот момент Шалопая обуяло пылкое желание незамедлительно отправиться на восток…

Для пещерных людей, вооруженных лишь деревянными дубинами и кое-как заостренными палками для ловли рыбы, любая прогулка была чревата непомерным и неоправданным риском. Даже волки — и те еще не научились бояться людей, не говоря уж о прочих излишне злобных и многочисленных представителях местной фауны, для борьбы с коими не существовало иного способа, кроме как поскорее добежать до ближайшего дерева. Так что отправиться путешествовать в одиночку мог только круглый дурак, а конкретно на восток — лишь безнадежный сумасшедший, ибо в тех краях изобилии водились саблезубые тигры.

Обдумав все как следует, Шалопай твердо решил, что никуда не пойдет, но странная тяга оказалась сильнее. Юноша боролся с собой уже полчаса, когда Ягодка снова вышла из пещеры, чтобы с помощью двух камней наколоть орехи на ужин Одноухому, чьи зубы давно не справлялись с такой трудной задачей. Глядя на нее во все глаза, Шалопай заметил, что девушка то и дело бросает в его сторону мимолетные взгляды… и тут его, наконец, осенило!

Приглашающего жеста Ягодка словно бы не заметила, однако ровно через минуту, как она встала с места и направилась к реке, чтобы бросить в нее пригоршню ореховой скорлупы. Остановившись у воды, она оказалась всего в нескольких шагах от Шалопая, чем последний не преминул воспользоваться.

— Я ухожу на восток, — сообщил он вполголоса. — Хочу подыскать пещеру получше, чем в здешних местах.

Девушка зыркнула на него глазами и, не сказав ни слова, вернулась к созерцанию реки.

— У меня будет новая, прекрасная пещера, — вкрадчиво продолжил Шалопай. — Много места для сна. Очень много места для забав.

Ягодка опять зыркнула глазами, и тогда он отчаянно бухнул:

— А потом я вернусь и заберу тебя с собой!

У пещерных людей имущественные права на женщин блюлись крайне пунктуально и распространялись не только на жен, но и на дочерей. Так что узнай Одноухий о столь бесцеремонном покушении на его собственность Шалопаю наверняка не сносить бы головы, однако девушка не стала плакать и кричать, не побежала жаловаться отцу — и взволнованный юноша ощутил прилив неимоверной гордости. Постояв еще немного, Ягодка вздохнула и, осчастливив правонарушителя робкой, слегка испуганной улыбкой, пошла назад к своим орехам.

Это было все, но и того вполне хватило, чтобы через полчаса Шалопай с романтическим пылом в сердце и деревянной дубинкой в руке — отважно выступил в поход.

Как и следовало ожидать, поиски пещеры для обустройства семейного очага вылились в серию малоприятных приключений. Несколько раз ему пришлось спасаться на деревьях и один раз — под водой, а на закате, когда он облюбовал себе дубок для ночлега и уже забрался на половину его высоты, на крепкой ветке прямо у него над головой обнаружилось нечто вроде каната толщиной с человеческое бедро. Юноше удалось спуститься на землю, не потревожив гигантской змеи, после чего пробежал без остановки никак не менее трех миль, прежде чем осмелился влезть на другое дерево. Однако он не забыл перед сном составить в уме полный перечень дневных происшествий — и аранжировал их в героическом стиле, имея в виду восхитить этой сагой свою возлюбленную Ягодку.

С рассветом Шалопай продолжил путь. Он задержался было на усыпанной черникой полянке, но что-то крупное и мохнатое, недовольно рявкнув, заворочалось в соседних кустах. Ближе к полудню до его ушей донесся далекий (но от того не менее ужасный) низкий вибрирующий звук, который мог быть только рыком саблезубого. Шевелюра юноши немедленно встала дыбом, но тут раздался какой-то звонкий хлопок (ничего подобного он раньше не слышал), и жуткий рев резко оборвался. Это было странно и очень страшно, но желание идти на восток отчего-то не уменьшилось.

Напротив, чем дальше Шалопай уходил от родимых пещер, тем сильнее ощущал властную тягу, хотя с лесными обитателями, очевидно, ничего подобного не происходило. Белки весело скакали с ветки на ветку, а чудовищных размеров лось с гигантскими разветвленными рогами, презрительно глянув на человека, не позаботился даже сдвинуться с места. Юноша обошел величественное животное на почтительном расстоянии, понимая, что булыжником — единственным метательным оружием его племени — эту норовистую гору мяса не прошибешь.

Лес кончился, потянулась каменистая местность, потом появились меловые скалы, в которых Шалопай углядел несколько весьма многообещающих пещер — но тяга была уже так сильна, что он не мог остановиться и вынужден был продолжить путь. Немного погодя он учуял резкий мускусный запах крупного хищника и в ужасе пустился наутек… но лишь мысленно, в то время как его ноги продолжали отмеривать шаг за шагом все в том же направлении. Он шел и шел, как одержимый, пока не обратился в бездумный шагающий автомат со обожженной солнцем кожей и пустыми стеклянными глазами — так что любой хищник, подвали тому удача набрести на зачарованного Шалопая, смог бы пообедать без всяческих хлопот.

Он даже не споткнулся, когда впереди замаячил проплывший давеча над его головой серебристый овоид. С бесстрастным лицом, не моргнув и глазом, юноша продолжал маршировать к космическому кораблю, чья сияющая зеркальная поверхность все так же отражала окрестный пейзаж и по-прежнему казалась идеально гладкой, ибо нити поддерживающих сканирующие трубочки конструкций были неправдоподобно тонки.

Стоя тупым концом вниз на обломках сокрушенных при посадке могучих дубов, вздымая острый конец втрое выше верхушек самых высоких древесных исполинов, чудовищное серебряное яйцо выглядело еще более чудовищным, чем в воздухе. И этот космический корабль, с виду никак не менее тридцати этажей в высоту и с городскую площадь в поперечнике, покоился в абсолютном молчании, не выказывая ни малейшего намека на жизненную активность в своем обширном чреве. Юноша, который все равно что ослеп и оглох, шел прямо на яйцо и уже вступил в его гигантскую тень, когда непреоборимая тяга вдруг улетучилась без следа. Незамедлительно очнувшись и впав в панический ужас, он издал душераздирающий вопль и бросился бежать, однако через каких-нибудь двадцать шагов споткнулся и упал, ибо тяга возобновилась. Поднявшись на ноги, он покорно замаршировал к кораблю, но тяга опять исчезла, и он снова помчался прочь, однако через каких-нибудь двадцать шагов…

Вернувшись к яйцу в десятый раз, Шалопай никуда не побежал, а застыл на месте, сотрясаемый крупной дрожью подобно загнанному зверю. Немного успокоившись, он исподтишка огляделся и, заметив на зеркальном боку овоида свое собственное отражение. Принял его за другого пленника, он хрипло вскрикнул и замахал руками, но кривляющийся образ не отозвался ни единым звуком — и юноша отвернулся, потеряв к нему всякий интерес.

Через какое-то время он заметил вдали приближающийся к кораблю предмет. Где-то рядом раздался негромкий непонятный звук, и огромный выпуклый сегмент обшивки откинулся вниз, а из образовавшегося отверстия выплеснулся поток мутноватой воды, сильно пахнущей океаном. Плывущее к овоиду небольшое транспортное средство держалось в шести футах от земли; на нем громоздились несколько странных фигур — и внушительная груда полосатого меха, которая могла быть только саблезубым тигром. Юношу опять затрясло, но с места он не сдвинулся, понимая, что удрать все равно не удастся.

Прежде чем летающая машина исчезла в отверстии, с нее спустились две фигуры и приблизились к Шалопаю, который демонстративно взмахнул дубинкой, но атаковать чужаков не осмелился. Антаресиане разглядывали его с неподдельным интересом. На них были раздутые резиновые комбинезоны и твердые шлемы с прозрачными окошками для глаз, и было заметно, что внутри одежды находится вода. Потом один из пришельцев наставил на него тоненькую трубочку, и в голове Шалопая неожиданно зазвучали слова.

/ МЫ ВИДЕЛИ ТЕБЯ ВЧЕРА НА КАМНЕ ПОСРЕДИ РЕКИ И ПОЗВАЛИ СЮДА / МЫ ХОТИМ ТЕБЕ ПОМОЧЬ /

Другая фигура тоже наставила на него свою трубочку, и раздался другой голос, точь-в-точь походивший на первый (тембр чужой речи определял мозг самого Шалопая, с грехом пополам переводивший в слова непосредственные ментальные импульсы).

/ ПОСЛУШАЙ ЧЕЛОВЕК / МЫ ПРИЛЕТЕЛИ С ДАЛЕКОЙ ЗВЕЗДЫ ЧТОБЫ НАЙТИ ПОДХОДЯЩИЕ ДЛЯ НАШЕГО НАРОДА МИРЫ / ЭТА ПЛАНЕТА НАМ ВПОЛНЕ ПОДХОДИТ ПОСКОЛЬКУ ЗДЕСЬ МНОГО ВОДЫ / СУША НАМ НЕ НУЖНА И ПОТОМУ МЫ НЕПРОЧЬ ПРОЯВИТЬ МИЛОСЕРДИЕ К ЕЕ ОБИТАТЕЛЯМ / У ЛЮДЕЙ ЕСТЬ ОГОНЬ /

// ДА ИЛИ НЕТ //

Мозг Шалопая ответил утвердительно, живо представив процедуры разведения костра и приготовления пищи, и эти мысли, судя по всему, весьма заинтересовали пришельцев.

/ ТЫ РАЗУМЕН / с оттенком удовлетворения продолжил первый / ЭТО ХОРОШО / У НАС ВОЗНИКЛА ИДЕЯ ПРОВЕСТИ ЭКОЛОГИЧЕСКИЙ ЭКСПЕРИМЕНТ / КАКИМ ОБРАЗОМ ТВОЙ НАРОД ДОБЫВАЕТ ПИЩУ //

Шалопай понял лишь последнюю фразу, и в мозгу его замелькали яркие картинки: орехи и ягоды, рыба, которую бьют деревянным копьем, ракушки — за ними ныряют в воду, белки и кролики — их можно подшибить камнем, если повезет… А заодно он вспомнил Одноухого, который обжирается каждый день за счет соплеменников и который вытребовал у него, Шалопая, с таким трудом добытого ганоида.

/ ЭТО НИКУДА НЕ ГОДИТСЯ // с оттенком изумления произнес второй голос / МЫ НАУЧИМ ТЕБЯ ДОБЫВАТЬ СТОЛЬКО ЕДЫ СКОЛЬКО ТЫ ПОЖЕЛАЕШЬ / МЫ ПОКАЖЕМ КАК СЛЕДУЕТ ЗАЩИЩАТЬСЯ ОТ ОПАСНЫХ ЖИВОТНЫХ / НАМ КРАЙНЕ ИНТЕРЕСНО УЗНАТЬ ЧТО ПОЛУЧИТСЯ В РЕЗУЛЬТАТЕ ПОДОБНОГО ЭКОЛОГИЧЕСКОГО ДИСБАЛАНСА / ПОДОЖДИ МЫ ВЕРНЕМСЯ /

Обе фигуры, висевшие перед ним не касаясь земли, поплыли к овоиду и ловко нырнули в люк. Тот сразу закрылся, и послышались свистящие и журчащие звуки, которые наш современник не затруднился бы соотнести с работой механизмов водяного шлюза — но для дикаря сей акустический феномен, разумеется, ничего не означал.

Юноша терпеливо ждал уже несколько часов, как вдруг заметил огромного лося, целеустремленно марширующего прямо к кораблю. Когда до яйца осталось около пятидесяти ярдов, исполин, вздрогнув, резко развернулся и бросился бежать, однако притормозил и вновь повернул к кораблю, но не дойдя до него каких-нибудь пятидесяти ярдов… Шалопай таращился на это поучительное зрелище широко раскрытыми глазами.

Но тут прискакали кролики — десятки, сотни кроликов! — и вся орава в панике заметалась взад-вперед на узкой полоске земли, кольцом охватывающей гиганское зеркальное яйцо. Потом снова открылся люк (опять полилась вода и запахло морской солью), и появились пять или шесть пришельцев. Юноша услышал обрывки их мысленной речи даже раньше, чем те подплыли к нему и наставили свои трубочки.

/ ЭКСПЕРИМЕНТ НА СУШЕ НИЧУТЬ НЕ ПОМЕШАЕТ…/ НО ЭТО ЖЕСТОКО…/ НЕОГРАНИЧЕННОЕ ПОТРЕБЛЕНИЕ…/ ПРЕЖДЕВРЕМЕННО ИСЧЕРПАЮТ РЕСУРСЫ…/ ЧТО БУДЕТ С ИХ ПОТОМКАМИ…/ МОЖНО ВСТРОИТЬ В ЭКОБАЛАНС ОГРАНИЧЕНИЯ НА РОЖДАЕМОСТЬ…/ ДА ПУСТЬ ВЫМИРАЮТ КАКОЕ НАМ ДЕЛО…/ НЕ СКАЖИТЕ А ОБЩЕПЛАНЕТАРНАЯ СТАБИЛЬНОСТЬ…/ ЛЮБОЙ НЕУЧТЕННЫЙ ФАКТОР МОЖЕТ ПОЛНОСТЬЮ ОБЕСЦЕНИТЬ РЕЗУЛЬТАТЫ…/

Будучи дикарем из племени пещерных людей, Шалопай впервые в жизни столкнулся с абстрактными идеями, но поскольку это были мысли, он воспринимал их и даже как-то по-своему понимал, считая, однако, пустым сном, не имеющим к нему самому ни малейшего касательства. Чужаки поставили перед ним вещицу вроде коробки, которую он принял за камень, с отметиной вроде цветного пятна, в котором он после внимательного изучения признал наконец сильно уменьшенную фигуру человека. Это была первая картинка, которую увидел Шалопай. Собственно говоря, это было его собственное изображение, послужившее ключевым элементом той тяги, что вела его к кораблю пришельцев.

Потом мысленные голоса начали рассказывать ему про камень, который на самом деле был коробкой.

/ ЭТО УСТРОЙСТВО ДЛЯ ПРОЕКЦИИ ЖЕЛАНИЙ / ПОСКОЛЬКУ ТЫ ВСЕГО ЛИШЬ ЧЕЛОВЕК МЫ СДЕЛАЛИ ТАК ЧТО АППАРАТ ПРОЕЦИРУЕТ ТОЛЬКО ОДНО ЖЕЛАНИЕ / ЭТА ПРОЕКЦИЯ ПРИВОДИТ ЖИВОЕ СУЩЕСТВО К ТОМУ МЕСТУ ОТКУДА ОНА ИСХОДИТ / КОГДА МЫ НАСТРОИЛИ АППАРАТ НА ТЕБЯ ТЫ ПОЖЕЛАЛ ПРИДТИ СЮДА И ПРИШЕЛ /

Мозг Шалопая с трудом усваивал эту информацию, но голоса были очень терпеливы.

/ ХОТЯ УСТРОЙСТВО ПРОЕЦИРУЕТ ТОЛЬКО ОДНО ЖЕЛАНИЕ ЕГО НАСТРОЙКУ МОЖНО ИЗМЕНИТЬ / МЫ СДЕЛАЛИ ТАК ЧТО С ЭТИМ СПРАВИТСЯ ДАЖЕ ЧЕЛОВЕК / ВСТАНЬ ПОБЛИЖЕ И ДУМАЙ О КОНКРЕТНОМ ЖИВОТНОМ / ТОГДА АППАРАТ НАСТРОИТСЯ НА ВСЕХ ЖИВОТНЫХ ЭТОЙ ПОРОДЫ И ВНУШИТ ИМ ЖЕЛАНИЕ ЯВИТЬСЯ ТУДА ГДЕ ОН НАХОДИТСЯ / ТО ЕСТЬ В ЛЮБОЕ МЕСТО ГДЕ БЫ ТЫ И АППАРАТ НИ НАХОДИЛИСЬ /

Юноша ненароком вспомнил саблезубого и содрогнулся. Голоса в его мозгу заговорили поспешно и убедительно:

/ НЕ БЕСПОКОЙСЯ МЫ ВСЕ ПРЕДУСМОТРЕЛИ / ВЗГЛЯНИ ВОТ ИЗОБРАЖЕНИЕ ЧЕЛОВЕКА / СМОТРИ НА НЕГО И ТЫ БУДЕШЬ ДУМАТЬ ТОЛЬКО О ЧЕЛОВЕКЕ И АППАРАТ ПОЗОВЕТ К ТЕБЕ ТОЛЬКО ЛЮДЕЙ / А ВОТ ЛОСЬ / ПОЛОЖИ ЛИСТОК С КАРТИНКОЙ РЯДОМ С СОБОЙ И СМОТРИ НА НЕЕ И ТВОИ МЫСЛИ НАСТРОЯТ АППАРАТ КАК ТРЕБУЕТСЯ / А ВОТ КРОЛИКИ…/

Шалопай не на шутку перепугался. Много белок и кроликов, которых можно убить камнем? Это очень хорошо! Но лось?! Что человеку делать с лосем?..

/ НУ РАЗУМЕЕТСЯ МЫ СНАБДИМ ТЕБЯ СРЕДСТВАМИ ЗАЩИТЫ ОТ ЖИВОТНЫХ / суховато произнес один из голосов / ЕСЛИ КОНЕЧНО ТЫ СПОСОБЕН ВОСПОЛЬЗОВАТЬСЯ НАШИМИ ПОДАРКАМИ / МЫ ИЗГОТОВИЛИ КОПЬЯ С КАМЕННЫМИ НАКОНЕЧНИКАМИ ЧТОБЫ УБИВАТЬ КРУПНУЮ ДОБЫЧУ / ВОЗМОЖНО ТЫ НАУЧИШЬСЯ ДЕЛАТЬ ИХ САМОСТОЯТЕЛЬНО / СВЕРХ ТОГО…/

Голос все говорил и говорил — сперва о луке и стрелах, потом о каменном ноже, потом… Все инструменты, за исключением гипнотического устройства, были специально сконструированы так, чтобы принцип их действия мог усвоить самый примитивный разум.

/ ТВОЙ МИР ИЗБРАН ДЛЯ БУДУЩЕЙ КОЛОНИЗАЦИИ / МЫ РАЗВЕДЧИКИ И БУДЕМ ИЗУЧАТЬ ЕГО ПРИМЕРНО СОТНЮ ВАШИХ ЛЕТ / В КОНЦЕ ЭТОГО СРОКА МЫ НАДЕЕМСЯ УВИДЕТЬ ПЕРВЫЕ РЕЗУЛЬТАТЫ ЭКСПЕРИМЕНТА / ПОТОМ МЫ УЛЕТИМ ДОМОЙ А КОГДА ВЕРНЕМСЯ ТО ОЦЕНИМ ОТДАЛЕННЫЕ ПОСЛЕДСТВИЯ НАШИХ ДАРОВ ЧЕЛОВЕКУ / В КОНЦЕ КОНЦОВ ЧТО БЫ ТАМ НИ СЛУЧИЛОСЬ НА СУШЕ ЭТО НИКАК НЕ ПОМЕШАЕТ НАМ ИСПОЛЬЗОВАТЬ МОРЯ И ОКЕАНЫ /

Тут протестующе вмешался другой голос, говоря о том, что человеку следует предоставить право отказаться от эксперимента. Помолчав, инструктор продолжил тем же сухим тоном:

/ ИСПОЛЬЗУЯ НАШИ ДАРЫ ЛЮДИ СМОГУТ РАЗМНОЖАТЬСЯ БЕЗ ВСЯКИХ ОГРАНИЧЕНИЙ / МЫ ПОЛАГАЕМ ЧТО СО ВРЕМЕНЕМ ВАШ ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ РОД ЗАПОЛОНИТ ВСЮ СУШУ И УНИЧТОЖИТ ВСЕХ СЪЕДОБНЫХ ЖИВОТНЫХ, А В ИТОГЕ УНИЧТОЖИТ САМ СЕБЯ / И ВСЕ ЖЕ МЫ НЕ ВПОЛНЕ УВЕРЕНЫ / КРАЙНЕ ЛЮБОПЫТНО УЗНАТЬ ЧТО ПРОИЗОЙДЕТ НА САМОМ ДЕЛЕ / НО ТЫ МОЖЕШЬ ОТКАЗАТЬСЯ ЕСЛИ ХОЧЕШЬ /

Юноша моргнул. До него дошел общий смысл сказанного, но поскольку Шалопай был человек и дикарь, радужная перспектива немедленного изобилия затмила в его глазах все грядущие дурные последствия. Ему было очень страшно, но если он хоть в чем-то был непоколебимо уверен, так это в том, что желает заполучить всю еду, какая только существует на свете… Здесь и сейчас!

Так что сухой голос продолжил свои инструкции. В конце концов Шалопай все понял про копье — и наивно изумился. А уразумев принцип стрельбы из лука, он пришел в неописуемый восторг и воспылал желанием незамедлительно опробовать на практике все эти восхитительные новые вещи. Чужаки, как он чувствовал, тоже были очень, очень довольны…

Но вот, наконец, фигуры вернулись в водяной шлюз, люк опять закрылся, и юноша остался в одиночестве, любовно поглаживая подаренное ему оружие. С тихим звуком сдвинулся еще один сегмент обшивки, за которым оказался иллюминатор. Это была огромная выпуклая пластина прозрачного материала, а за ней плавали в воде антаресиане — уже без привычных резиновых костюмов и внимательно за ним наблюдали.

По уши напичканный инструкциями, Шалопай с видом знатока осмотрел искусно сработанный кремневый наконечник, а потом, перехватив древко так, как его учили, воинственно потряс копьем. Он вспомнил, что ему и раньше попадались на глаза заостренные обломки камней и что камень можно разбить, если долго стучать по нему другим камнем, и подумал, что, наверное, и сам бы мог…

Но Шалопай, как мы помним, был дикарем, и конструктивные мысли немедленно вылетели у него из головы, стоило лишь взглянуть на сотни, если не тысячи, мечущихся в заколдованном кольце длинноухих кроликов. Сглотнув голодную слюну, юноша бросился к зверькам и устроил такую чудовищную бойню, что вскоре ему почти наскучило это несложное занятие. И тогда он обратил внимание на гигантского лося…

Прикончив лесного исполина на пути к космическому кораблю, куда того влекла неодолимая гипнотическая тяга, Шалопай чуть не рехнулся от счастья и гордости. Сперва он вдоволь наелся теплого сырого мяса, потом смело вернулся к кораблю и, усевшись на корточки рядом с подаренной ему коробкой, нахмурил лоб и принялся усердно думать о Ягодке. Как и следовало ожидать, через минуту-другую его мысли с неизбежной закономерностью соскользнули на Одноухого, а там и на остальных соплеменников… Тогда, опьяненный собственным триумфом, юноша пылко пожелал, чтобы пещерные люди — все до единого! — стали восторженными свидетелями его невиданных деяний.

И они пришли.

Ягодка вспомнила, что Шалопай ушел на восток, и захотела последовать за ним. Одноухого потянуло прогуляться на восток потому, что в его неповоротливом мозгу тамошние места стали настойчиво ассоциироваться с огромной грудой свежего мяса. Женщинам тоже захотелось на восток, и чтобы оправдать это стремление, они решили, что так будет лучше для детей. Мужчины же… Короче говоря, вся колония разом снялась с места и дружно замаршировала в восточном направлении.

Правда, до яйца добрались не все. Кривая Нога пал смертью храбрых, защитив своего младшего отпрыска от гигантской гиены. Одна из женщин отстала от процессии, и хотя другие услышали ее отчаянный визг, вернуться назад никто не смог. Уже на последней миле, когда люди двигались как автоматы, куда-то подевался маленький мальчик, но остальные пещерники слаженно промаршировали до самого корабля, где и были освобождены от тяги на глазах безудержно ухмыляющегося героя дня.

Тут же, разумеется, началась паника и неразбериха, так что жаждущему побахвалиться Шалопаю пришлось хватать и удерживать силой то одного, то другого соплеменника. Но в конце концов пещерные люди все же уразумели главное… Еда! Много еды!! Очень много еды!!!

Одноухий аж распустил слюни, когда юноша небрежным жестом швырнул ему здоровенный шмат лосятины, и с утробным рычанием поспешно вгрызся в подарок, по привычке бросая вокруг себя злобные, подозрительные взгляды. Но пищи хватило на всех, и с большим избытком. Кроме того, имелось еще и оружие — новоявленный триумфатор раздавал его щедрой рукой. Дети принялись бить кроликов отличными новыми копьями. Женщины начали свежевать тушки острыми кремневыми ножами.

Тем временем народ все подходил и подходил. Это были совсем чужие люди, но к счастью, соплеменники Шалопая настолько объелись, что попросту поленились напасть на них и убить. Сперва они покатывались со смеху, глядя, как незнакомцы бестолково мечутся взад-вперед, потом ловили их, объясняли положение вещей и предлагали еду. Накормленным горделиво демонстрировали новое оружие, и те охотно примеривались к нему. Поскольку живой добычи уже сильно поубавилось, Шалопай призвал очередную партию животных — для демонстрации прогрессивных методов охоты и одновременно рачительного пополнения пищевых ресурсов. Да уж, что и говорить… Такого веселья, такой повальной обжираловки не бывало еще за всю коротенькую историю человечества! И на всю эту суматоху с чувством глубочайшего удовлетворения взирали из иллюминатора плавающие в воде пришельцы с Антареса.

К концу второго дня прибыло еще человек пятьдесят, и каждый из них на глазах у чужаков сожрал в один присест неимоверное количество еды. На третий день гигантский зеркальный овоид совершенно неожиданно и абсолютно беззвучно снялся с места и, всплыв на высоту около тысячи футов, устремился на запад — к океану, который и был главной целью антаресианской экспедиции.

Пещерники, разумеется, опять впали в панику, но Шалопай, который больше ничего не боялся, быстро подбежал к коробке по имени Камень-Скликающий-Зверей и опробовал новую картинку: вскоре появилось стадо грациозных пятнистых оленей, прикончив которых, присутствующие совершенно успокоились. Всеобщая обжираловка могла бы, наверное, продолжаться до бесконечности, но Шалопай был дикарем — а значит, заботился о последствиях своих поступков не более, чем малое дитя. И в конце концов он собрал вокруг себя столько съедобных животных, что за ними неизбежно явились визитеры, которых никто не звал…

Заслышав грозный рев пещерного медведя, люди поспешно расхватали оружие и ту еду, какую могли унести, и в ужасе пустились наутек. Большинство разбежалось в разные стороны, но все сородичи Шалопая с примкнувшими к ним попутчиками дружно побежали в одном направлении — к старым добрым пещерам в меловом массиве над рекой. Пыхтящих марафонцев возглавлял длинноногий Шалопай, крепко прижимая к груди Камень-Скликающий-Зверей.

Новые члены общины начали поглядывать на Ягодку, но наш герой быстро отвадил назойливых ухажоров, а сама девушка решительно ткнула копьем особо рьяного дуболома, посмевшего замахнуться дубинкой на ее возлюбленного. Тем не менее, когда Шалопай, подыскав наконец очень уютную пустую пещеру, тащил ее туда за волосы — согласно лучшим традициям родимого племени, горластая Ягодка вопила и визжала так, что переполошила всю деревню.

Но папаша Одноухий не пришел ей на помощь. Он сладко спал, расправившись с увесистым куском нежной оленины, и едва-едва разлепил один глаз, чтобы воочию узреть беззаконное похищение его собственной дочери из-под его собственного носа. Потом он закрыл глаз и повернулся на другой бок. Этот Одноухий прекрасно знал, что Ягодка без излишних размышлений пырнет кремневым ножом любого кретина, которому вздумается помешать Шалопаю затащить ее в свою новую пещеру.

Итак, Шалопай с Ягодкой поженились и зажили душа в душу — но эксперимент на этом не закончился.

Те люди, что пришли на зов гипнотического аппарата пришельцев, а после разбежались в разные стороны, получили и унесли с собой новое, совершенное и доселе невиданное оружие. Они рассеялись по обширной территории, где проживали другие люди, не имевшие ни сверхсовременных копий, ни высокофункциональных ножей. И разумеется, местные жители стали нападать на новоприбывших, пытаясь убить их и завладеть драгоценным и крайне редким оружием. Но оказалось, что сделать это не так-то просто, ибо обладатели копий с кремневыми боеголовками (которые действительно кололи) и кремневых ножей (которые действительно резали) имеют огромное, да что там, просто колоссальное преимущество над теми, у кого их нет! И очень скоро всем стало ясно, что человек, которому удалось освоить такую сверхвысокую технологию, как лук и стрелы, имеет наилучшие шансы взять в жены самых лучших женщин и оказать наибольшее и, в конечном счете, решающее влияние на умы и души подрастающего поколения.

Неудивительно, что каждый, кто видел чудесное оружие или хотя бы слышал о нем, страстно желал заполучить его в свою собственность. Но поскольку каждый жаждущий был человек и дикарь, ему и в голову не приходило смастерить предмет своего вожделения своими собственными руками — и каждый пытался раздобыть его непосредственно у Шалопая или, на худой конец, у его удачливых соплеменников.

Сперва они в простоте душевной открыто приходили к меловым скалам и с наивной жадностью клянчили у пещерников новое оружие. И поначалу польщенный Шалопай бывал изумительно щедр, но вскоре — обнаружив, что запасы обработанных камней стремительно иссякают — сделался столь же изумительным скрягой. Бесчисленные завистники впали в отчаяние. Правда, кое-кому удавалось прихватить то плохо лежавший наконечник копья, то стрелу, однако неумолимый Шалопай (он был теперь признанным вождем племени, ибо Одноухий так разжирел, что не годился уже для охоты и драки) решительно воздвиг Кремневый Занавес, самолично очертив границы территории, куда посторонним был вход воспрещен.

Тогда беззаветные поклонники технического прогресса избрали тактику тайных набегов. Некоторые, невзирая на любые опасности, неделями добирались до мелового массива, чтобы под покровом ночи на брюхе форсировать границу запретной зоны в безумной надежде наткнуться на случайно оброненный нож или наконечник стрелы. И многие, надо признать, изрядно поднаторели в воровском искусстве…

Кончилось тем, что у Шалопая сперли его собственное копье, которое тот на минуточку оставил у входа в свою персональную пещеру. Это сделал посередь бела дня невесть откуда материализовавшийся худосочный юнец незнаемого роду-племени. Схватив драгоценное оружие, воришка незамедлительно сиганул вниз головой с обрыва в реку и плыл под водой до тех пор, пока не выбрался из радиуса уверенного обстрела запущенными вручную булыжниками. Поскольку стрелы с кремневыми наконечниками были слишком дороги, чтобы губить их в реке, наглец благополучно избегнул справедливого возмездия.

Надо было что-то делать. Шалопай никак не мог обходиться без копья. Ягодка, которая за полгода супружества успела перенять манеры других замужних женщин, визгливо пилила его за преступную халатность. У Шалопая начало звенеть в ушах. Тогда он встал с семейного ложа и мрачно удалился в самый дальний закуток пещеры, дабы без помех обдумать проклятую проблему. В самом дальнем углу стоял Камень-Скликающий-Зверей. С горечью созерцая его, молодой супруг вспомнил, как и от кого получил столь ценный подарок.

И тут Шалопай, этот пещерный человек и дикарь, разрешил свою личную проблему таким способом, что — сам того не подозревая — раз и навсегда определил судьбу всего рода человеческого…

Тем временем экспедиция с Антареса, в чьи обязанности вменялось составление стандартного комплекта географических карт для будущих колонистов, работала в самом центре Тихого океана. Антаресианская цивилизация, чтоб вы знали, существовала уже более ста тысяч лет и была чрезвычайно продвинута в техническом отношении. Чего никак нельзя было сказать о пещерных людях, которые только-только получили от пришельцев каменные ножи, копья и луки со стрелами — да и то в порядке эксперимента. И какое разумное существо могло бы предположить, что на самого обычного дикаря вдруг снизойдет гениальное озарение? Но это произошло. И это было самое блестящее озарение за всю историю человечества — настоящую, прошлую и будущую!

(Страшно подумать, что могло случиться с нашей родной планетой, не будь Шалопая… Земля стала бы колонией Антареса. Жалкие твари, называющие себя людьми, кое-как прозябали бы на ненужных пришельцам континентах.)

Присев на корточки подле антаресианского аппарата, юноша мысленно представил фигуры в резиновых костюмах, наполненных водой. Потом он вспомнил, как выглядели чужаки, когда плавали в гигантском аквариуме, которым был их космический корабль, подглядывая за пещерными людьми через огромный выпуклый иллюминатор. От тяжких умственных усилий у Шалопая разболелась голова, и он позвал Ягодку, чтобы та помогла ему думать.

Ягодка была очень недовольна, поскольку тот отвлек ее от важных хозяйственных дел, и не без превосходства напомнила супругу, что для должной концентрации мысли ему необходимо смотреть на картинку. Надо сказать, пещерная ребятня испокон веку обожала, приложив ладошку к плоскому камню, старательно обводить ее угольком или жирной красной глиной, а Шалопай, который был еще очень молод, не забыл, как это делается. И в конце концов ему удалось изобразить чужаков на стене собственной пещеры — такими, какими он их себе представлял.

Ягодка пришла посмотреть, однако первый шедевр земного искусства ей не понравился, и тогда она тоже взяла уголек и принялась деловито править рисунок. Тут в пещеру ввалился Одноухий, который прекрасно отобедал, отлично выспался и потому решил навестить дочку и зятя. Его красноватые острые глазки сразу углядели непростительные погрешности в представленной на обозрение картине, на что он, вполне естественно, не замедлил торжествующе указать (да-да, это и был первый на Земле критик-искусствовед!).

На звуки перебранки сбежались прочие члены общины. Одни, присоединившись к Одноухому, стали отпускать глубокомысленные замечания, другие, вникнув в суть дела, тоже схватили по угольку, чтобы накорябать собственные варианты. Так начался продолжительный артистический штурм, за все время которого все художники и все зрители беспрерывно думали только об антаресианах.

И конечно, пришельцы не могли не почувствовать гипнотической тяги… Должно быть, поначалу она была пренебрежительно мала, но по мере того как пещерные люди сверяли свои воспоминания и в муках творчества рождалась истина, эта тяга делалась все сильнее и сильнее, а под конец, когда аппарат настроился как надо, стала совершенно непреодолимой. Так что в должное время на западном небосклоне появился серебристый овоид; он приближался к деревне очень быстро и целеустремленно и через несколько минут опустился на меловое плато, в чьих изрытых дырами обрывах гнездились Шалопай и его соплеменники. Приземлившись, антаресианский корабль оказался в мертвой зоне, где гипнотическая тяга не действует, и его команда, очнувшись, немедленно стартовала — но тут же подпала под влияние собственного устройства, и корабль вернулся; снова поднялся — и снова вернулся, поднялся — вернулся… Опустившись на плато в десятый раз, огромное яйцо застыло в неподвижности.

Сияющий Шалопай поспешил навстречу инопланетным благодетелям. Фигуры в резиновых костюмах выбрались из водяного шлюза, и два чужака повернулись к нему, делая угрожающие жесты. В мозг Шалопая ворвались раздраженные голоса, и один из них сурово произнес:

/ ЧЕЛОВЕК / ТЫ НЕ ИМЕЕШЬ ПРАВА ИСПОЛЬЗОВАТЬ НАШ ПОДАРОК ПРОТИВ НАС /

— Моим людям нужны новые копья, — объяснил Шалопай, продолжая радостно улыбаться. — И луки, и стрелы, и ножи. Потому мы вас и позвали. Дайте нам еще.

В голове его зажужжал целый рой сердитых мыслей, и юноша недоумевающе уставился на собеседников. Остальные антаресиане тоже приблизились к нему, так что Шалопай начал понемногу разбирать их безмолвный разговор.

/ НАМ НЕ УДАСТСЯ ПОКИНУТЬ МЕРТВУЮ ЗОНУ ПОКА ОНИ НЕ ПЕРЕСТАНУТ ДУМАТЬ О НАС / проговорил взволнованный голос, а нервный яростно взвизгнул / МЫ НЕ МОЖЕМ ДОПУСТИТЬ ЧТОБЫ НАМИ КОМАНДОВАЛИ ТУПЫЕ ЖИВОТНЫЕ / УБИТЬ ИХ ВСЕХ И НЕМЕДЛЯ / ТИХО ТИХО / вмешался третий, рассудительный голос / НАДО УНИЧТОЖИТЬ АППАРАТ ТОЛЬКО И ВСЕГО / В КОНЦЕ КОНЦОВ ЭКСПЕРИМЕНТ…/ тут кто-то сухо и резко хмыкнул / НУ И ГДЕ ЖЕ ОН ЭТОТ АППАРАТ//

Чужаки засуетились. Шалопай, терпеливо ожидающий новых копий, ножей и наконечников для стрел, столь же терпеливо выслушал бурную техническую дискуссию, из которой понял только одно: антаресианам удалось-таки определить точное местонахождение гипнотического аппарата, который оказался глубоко в теле мелового массива, причем как раз под кораблем. Короче говоря, в пещере…

Чтобы завладеть устройством, кому-то из чужаков следовало, удалившись от корабля, добраться до края плато, чтобы затем спуститься вниз, к обители Шалопая. Однако сделать это было совершенно невозможно, поскольку мертвая зона до края плато не распространялась… Тогда сухой голос предложил задействовать аналогичное устройство на корабле, дабы выманить дикарей из пещеры и тем самым прекратить их воздействие на аппарат. Однако, чтобы приблизиться к кораблю, людям сперва следовало выйти из пещеры, то есть покинуть пределы мертвой зоны корабельного устройства, что тоже было невозможно. Короче говоря, это была классическая патовая ситуация!

Итак, пришельцы оказались в ловушке… Нервный голос с надеждой предложил взорвать к душам предков весь меловой массив, дабы раз и навсегда покончить с опасным подарком, додуматься до коего мог лишь клинический идиот. Идея была недурна — но, к сожалению, тот же самый взрыв раз и навсегда покончил бы с кораблем… Вот так и вышло, что стотысячелетняя антаресианская цивилизация спасовала перед наивным желанием дикаря разжиться задарма сотней-другой кусков обработанного кремня.

/ ЧЕЛОВЕК / рявкнул голос в Шалопаевом мозгу / КАК ТЫ И ТВОИ ЛЮДИ ПРАХ ВАС ВСЕХ РАЗБЕРИ УМУДРИЛИСЬ НАС ПОЗВАТЬ / КАКИМ ОБРАЗОМ ВАМ УДАЛОСЬ СКОНЦЕНТРИРОВАТЬ ВАШИ СКУДНЫЕ МЫСЛИ /

— Мы вас нарисовали! — радостно отрапортовал Шалопай и, подумав, с понятной гордостью добавил: — Это было очень трудно, но мы справились.

Наступило продолжительное молчание. Юноша доверчиво глядел на пришельцев, а те с недоверием уставились на него. Наконец рассудительный голос с горечью произнес:

/ ЧЕЛОВЕК МЫ ДАДИМ ТЕБЕ КОПЬЯ И СТРЕЛЫ ЕСЛИ ТЫ УНИЧТОЖИШЬ ЭТИ КАРТИНКИ / ВСЕ ДО ЕДИНОЙ /

— Мы сделаем это, — расплывшись до ушей, пообещал Шалопай. — Когда вы нам понадобитесь, мы нарисуем новые. Теперь это будет нетрудно.

Тут в его голове зазвучали жалобные стоны и даже, как ему показалось, кровожадное рычание (но это вряд ли — как-никак, антаресиане были представителями высокоразвитой цивилизации), а в завершение прокатился сухой иронический смешок.

/ ТВОЯ ВЗЯЛА ЧЕЛОВЕК / отсмеявшись, произнес педантичный голос инструктора / ТОЛЬКО СОТРИ КАРТИНКИ И ТЫ ПОЛУЧИШЬ ВСЕ ЧТО ПОЖЕЛАЕШЬ / ПОТОМ МЫ УЛЕТИМ НАВСЕГДА И ТЕБЕ БОЛЬШЕ НИКОГДА НЕ УДАСТСЯ НАС ПОЗВАТЬ / МЫ СОБИРАЛИСЬ ПРОВЕСТИ НА ЭТОЙ ПЛАНЕТЕ СТО ВАШИХ ЛЕТ И МОГЛИ БЫ ПРЕКРАТИТЬ ЭКСПЕРИМЕНТ КОГДА ОН СТАНЕТ ОПАСНЫМ ДЛЯ ВАС ЛЮДЕЙ / НО СЕЙЧАС МЫ УВЕРЕНЫ ЧТО ГОРАЗДО РАЗУМНЕЕ ПОЗВОЛИТЬ ВАШЕМУ ЛЮДСКОМУ РОДУ УНИЧТОЖИТЬ СЕБЯ / СРЕДСТВА ДЛЯ ЭТОГО ВЫ УЖЕ ПОЛУЧИЛИ / А ТЕПЕРЬ ИДИ И СОТРИ ВСЕ ЧТО ВЫ ТАМ НАМАЛЕВАЛИ /

Проворно спустившись вниз, довольный Шалопай распорядился насчет картинок. Через какой-нибудь час пещерные люди получили свое оружие, а корабль улетел. На этот раз он ввинтился в небо с такой стремительностью, что, похоже, и впрямь не собирался возвращаться.

Первое время Шалопай попросту блаженствовал, по десять раз на дню любуясь огромной грудой кремневых инструментов и оружия, хранившейся в дальнем закутке его отдельной пещеры. Но через два месяца случилось страшное несчастье: листки с рисунками животных сдуло сквозняком в очаг, где они и сгорели без следа. В общине был объявлен глубокий траур. Шалопай, Ягодка, Одноухий и все-все-все неоднократно пытались вызвать антаресиан… подолгу, старательно и безуспешно. Это была подлинная катастрофа. Без картинок Камень-Скликающий-Зверей категорически отказывался работать. Тогда сметливая Ягодка предложила восстановить утраченные изображения, нарисовав их на стенах пещеры. Вот так начался второй артистический штурм! Но на этот раз все до единого члены племени рисовали не покладая рук под влиянием могучего стимула, породившего впоследствии подавляющую часть шедевров земного искусства: это было мучительное желание плотно и вкусно пообедать…

И оказалось, что с наскальными копиями инопланетное устройство функционирует ничуть не хуже, чем с оригиналами! К сожалению, команда серебристого овоида, пребывавшего в тот момент в гиперпространстве, так никогда об этом и не узнала…

Шалопай с Ягодкой жили долго и счастливо и народили кучу детей. И все их потомки — дети, внуки, правнуки и дети правнуков — процветали благодаря антаресианскому эксперименту, который все еще продолжался. Со временем гнездившееся в меловом массиве племя настолько размножилось, что на повестку дня крайне остро встал квартирный вопрос. Тогда от пещерной деревни начали отпочковываться колонии, а от них — другие колонии и так далее, и каждая из них распространяла по белу свету три основных результата эксперимента по искусственному сдвигу экологического равновесия.

И это были, во-первых, каменные орудия, которые пещерные люди с превеликими трудами выучились в конце концов изготовлять своими собственными руками. А во-вторых, искренняя вера в то, что приманивать съедобных животных для последующего забоя — несложное дело, было бы хотение да картинка (подлинный аппарат пришельцев, хранившийся в дальнем закутке Шалопаевой пещеры, через каких-нибудь два поколения был завален кучей отбросов и окончательно забыт даже раньше, чем иссякла его долговечная атомная батарейка). И, наконец, в-третьих — родившееся от мимолетного контакта первобытных дикарей со сверхцивилизацией Антареса великолепное искусство кроманьонских графиков и живописцев, коим человечество до сих пор восхищается от души.

Эксперимент по-прежнему продолжался, и те люди, что пошли по оружейной линии, заменили кремень на бронзу, бронзу на железо, холодное оружие на огнестрельное, порох на атом… и так далее, и тому подобное. Другая часть человечества, избравшая линию изобразительного искусства, также достигла выдающихся успехов, подарив нам Праксителя и Микельанжело, Родена и Пикассо… и многих, многих других!

Тем временем за эпохой Шалопая и Ягодки минуло еще тридцать тысяч лет, и население многочисленных колоний Антареса настолько размножилось, что чужаки ощутили настоятельную нужду в морях и океанах нашей родной планеты. К сожалению, исследовательские отчеты об этом в высшей степени перспективном мире оказались неполными, но и наличествующей в них информации было более чем достаточно, чтобы без всяких опасений отправить на Землю полномасштабный десант антаресианских колонистов.

В должный срок весь десантный флот Антареса был готов к дальнему путешествию. Два миллиона колонистов погрузились на многочисленные транспортные суда со скотом, скарбом, чадами и домочадцами. Перед самым отбытием члены Антарасианского научного общества, роясь в отчетах первой экспедиции на перспективную планету, по чистой случайности наткнулись на упоминание о крайне любопытном эксперименте по искусственному смещению экологического равновесия… и без особой надежды на успех направили в адрес Главы десанта официальное требование расследовать обстоятельства столь фамильярного обращения с законами природы, изложив добытую информацию в форме отчета с приложением достоверных данных о конечных результатах эксперимента, буде таковые обнаружатся.

Вынырнув из гиперпространства за орбитой Юпитера, колоссальный десантный флот с неподражаемой уверенностью устремился к Земле. И каково же было изумление антаресиан, когда невесть откуда взявшееся крошечное суденышко крайне воинственно приказало им немедля остановиться и дать вразумительные объяснения касательно беззаконного, никем не санкционированного вторжения в Солнечную систему!

Изумление Командующего флотом быстро перешло в ярость. Так как он твердо знал, что в этой системе нет и не может быть аборигенной разумной расы, то приказал ударить по кораблику мощным парализующим лучом, чтобы затем втащить его в гигантское флагманское яйцо и тщательно изучить. К сожалению, в последовавшей за первоначальным замешательством спешке комендоры ударили лучом слишком резко, и несчастное земное суденышко сразу же развалилось на части.

И тогда рассеявшиеся по всей Солнечной системе отдаленные потомки Ягодки и Шалопая — совместно с бесчисленными потомками прочих супружеских пар, гнездившихся некогда в меловом массиве, — незамедлительно нанесли ответный удар… Они покончили с флотом пришельцев за несколько секунд, а после приступили к тщательному изучению его обломков. В конце концов им удалось выловить из пространства новехонький межзвездный гипердвигатель — и это была довольно справедливая компенсация за один погубленный земной корабль.

Что до Антаресианского научного общества, оно так и не дождалось ответа на свой официальный запрос о конечных результатах начатого на Земле тридцать тысяч лет назад экологического эксперимента…

С другой стороны, эксперимент по-прежнему идет полным ходом.

Другая реальность

Если бы Джимми Паттерсон рассказал о случившемся кому-нибудь, кроме Хейнса, невозмутимые люди в белых халатах забрали бы его для психиатрического лечения, которое, безусловно, дало бы положительный эффект. Ему вернули бы рассудок, в результате чего он мог бы умереть. Поэтому, с точки зрения тех, кто хорошо относился к Джимми и Джейн, очень удачно, что все получилось так, как оно получилось. Что касается фактов, то они кажутся совершенно невероятными, хотя и весьма убедительными.

Хейнсу, однако, очень хотелось бы знать, почему все это произошло с Джимми и Джейн, а не с кем-нибудь еще. В подобных случаях должна существовать какая-то особенная причина, но тут даже малейшего намека на что-либо подобное не было.

Все началось примерно через три месяца после гибели Джейн в той нелепой автокатастрофе. Джимми тяжело переживал ее смерть. Казалось, что тот вечер ничем не отличался от всех остальных. Он, как обычно, направился домой и, когда подошел к двери, почувствовал, как перехватило у него горло. Знать, что Джейн не ждет его дома, что она ушла навсегда, было невыносимо. Джимми задыхался; подобное ощущение уже стало для него привычным, хотя он упорно не терял надежды, что когда-нибудь с ним справится. Сегодня оно было особенно сильным, и Джимми с отчаянием подумал, сможет ли заснуть ночью, а если сможет, то какие будут ему сниться сны. Иногда он видел во сне Джейн и был счастлив, пока не просыпался, и тогда ему хотелось перерезать себе глотку. Но сегодня он еще не дошел до такого состояния. Еще не дошел.

Как Джимми позднее объяснил Хейнсу, он просто вставил ключ в замок, открыл дверь и шагнул внутрь, но вместо просторной прихожей опять наткнулся на дверь. Тогда он снова рассеянно вставил ключ в замок, повернул его и сделал шаг.

Да-да, именно так все и было. Он пристально посмотрел на дверь, но она выглядела, как обычно. Джимми закрыл ее, но чувствовал он себя как-то странно. Оглядевшись вокруг, он попытался понять, что же, собственно говоря, произошло.

Внезапно он ощутил легкое движение воздуха. Джимми оглянулся. Дверь опять была широко распахнута, и ему снова пришлось закрывать ее.

Лишь эти события отличали тот вечер от всех предыдущих, и у Джимми нет объяснений, почему все произошло, вернее, началось именно тогда, а не в любой другой день. Он лег спать с каким-то гнетущим чувством неуверенности. Он был убежден, что открыл одну и ту же дверь дважды; кроме того, ему пришлось дважды ее закрыть. Он что-то слышал о подобных ощущениях — странных, но, вне всякого сомнения, довольно банальных. Ночью, слава богу, ему ничего не снилось. На следующее утро он проснулся с привычным ощущением скованности во всем теле. Как всегда, перед тем как открыть глаза утром, он напомнил себе, что Джейн уже нет рядом. Он непременно должен был это сделать. Стоило ему забыться — и он с нежностью поворачивался к ней, натыкаясь на пустоту; тогда его пронизывала невыносимая боль при мысли, что Джейн погибла и он никогда ее не увидит.

В это утро Джимми лежал с закрытыми глазами, снова напоминая себе, что Джейн больше нет, но внезапно он понял, что думает про дверь. Он вспомнил, что пнул дверь ногой перед тем, как открыть ее во второй раз; значит, ему вовсе не померещилось, что она была закрыта. Потом… потом — он вошел… закрыл дверь… и обнаружил, что она, тем не менее, по-прежнему открыта. Он ясно припомнил свои действия и был твердо уверен, что нервное расстройство тут ни при чем. И хотя вчерашние события сильно смахивали на обычную игру воображения, рассудок убеждал его, что все произошло именно так и неважно, какое отношение к реальности имеет случившееся.

Он вышел из дома в мрачном настроении, позавтракал в ресторане и поехал на службу. Работа была для него благословением, потому что позволяла на время забыть о своем горе. Правда, иногда там происходило что-нибудь интересное — нечто, способное позабавить Джейн, если бы она об этом услышала. Тогда ему снова приходилось напоминать себе, что он ничего не сможет рассказать Джейн: ее нет, она умерла.

Сегодня он часто вспоминал о двери, а когда шел домой, с тоской подумал, что ему предстоит тяжелая ночь. Он не сможет заснуть, и прошлое будет казаться бесконечно соблазнительным, и боль снова начнет терзать его — боль, которую он испытывал при мысли, что Джейн навсегда покинула его. Дома эта боль мучила его особенно сильно, и Джимми не знал, сможет ли он когда-нибудь избавиться от нее. Да, похоже, сегодняшняя ночь будет просто невыносимой.

Джимми открыл дверь, шагнул через порог и вдруг с грохотом налетел на что-то твердое. Это была дверь! Он постоял неподвижно некоторое время, затем стал ощупью искать замок. Но дверь-то была открыта! Ведь он же открыл ее! Тогда на что же он налетел? Лоб-то у него болел в том самом месте, которым он ударился о дверную створку, хотя дверь вовсе не была закрыта!

Похоже, однако, что он ничего не мог поделать с этой ситуацией. Джимми вошел, повесил пальто и устало опустился в кресло. Набив трубку, он мрачно подумал, что впереди его ждет самая худшая ночь из всех. Он зажег спичку, раскурил трубку и положил спичку в пепельницу: в ней были окурки сигарет, которые обычно покупала Джейн. И к тому же казалось, что они попали сюда совсем недавно. Джимми потрогал окурки пальцем — самые настоящие сигареты. Внезапно его охватила ярость. Вероятно, женщина, приходившая убирать квартиру, имела наглость курить сигареты Джейн. Он вскочил и промчался по дому, пытаясь отыскать еще какие-нибудь следы ее присутствия. И ничего не нашел. Задыхаясь, он вернулся к своему креслу и увидел, что пепельница пуста! Но в доме не было никого, кто мог бы выбросить окурки!

Находится ли он в здравом рассудке? Может быть, он сошел с ума? Странно, но подобная мысль доставила ему какое-то странное удовлетворение. Все эти повторяющиеся нелепые случайности помогали ему бороться с черной депрессией, которая постепенно охватывала его. Он попытался трезво обдумать происходящее, но мысли его так или иначе сходились к предположению, что все это — его фантазии. Тем не менее, Джимми упрямо стремился разгадать эту головоломку. Дневные часы, занятые работой, были подарком судьбы. Иногда ему удавалось на целых двадцать минут забыть, что Джейн умерла. А сейчас, вечером, у него тоже нашлось дело. Джимми пытался решить, спятил он окончательно или же с рассудком у него все в порядке. Он подошел к столу, где Джейн обычно хранила счета и тетрадь с заметками о домашних расходах. Он решил, что запишет все на бумагу и методично проверит, сопоставляя факты и анализируя последовательность событий.

Дневник Джейн лежал на столе; между его страничками был заложен карандаш. Он взял тетрадь в руки с необъяснимым чувством ужаса. Когда-нибудь он, возможно, познакомится с этими записями — хроникой из прошлой жизни, которую Джейн никогда не предлагала ему прочесть, но только не сейчас!

Вдруг до него дошло, что дневник не должен тут лежать. Руки у Джимми задрожали, и тетрадь, раскрывшись, упала на стол. Он увидел неровные строчки, написанные угловатым почерком Джейн, и сердце его сжалось. Джимми поспешно отвел глаза и захлопнул дневник. Однако дата, крупно выписанная наверху страницы, отпечаталась у него в памяти.

Минут пять он сидел неподвижно, с окаменевшим лицом и застывшим взглядом.

Прошло немало времени, прежде чем Джимми снова рискнул открыть дневник; теперь у него было готово вполне разумное объяснение. Должно быть, Джейн разметила страницы датами на несколько дней вперед и, если ей не хватало места под текущей датой, она писала на следующей странице. И оказывалось, что эта запись как бы датирована будущим числом.

— Ну, конечно же!

С трепетом Джимми пролистал дневник до последнего исписанного листа, где был заложен карандаш. Число, которое он успел заметить, соответствовало сегодняшней дате. Казалось, запись сделана совсем недавно: несомненно, это был почерк Джейн.

— Ходила на кладбище, — сообщали разбегающиеся в разные стороны строчки. — Это было ужасно. Прошло три месяца после аварии, а легче не становится. Теперь я ненавижу случайности; они уже не представляются мне чем-то абстрактным. Именно случайность убила Джимми. Вместо него в аварию могла попасть я, или, возможно, мы оба остались бы живы. Как жаль! Как безумно жаль!

На некоторое время Джимми совершенно обезумел. Придя в себя, он обнаружил, что уставился на пустую поверхность стола. Никакого дневника перед ним не было. Да и карандаш куда-то пропал. Он вспомнил, как взял карандаш и с отчаянием нацарапал несколько строк под записями Джейн.

«Джейн!» — написал он. Сейчас он даже помнил, как выглядели эти буквы. — «Где ты? Я не умер! Я думал, что ты умерла! Ради бога, где ты?»

Но, конечно же, ничего подобного произойти не могло. Он все придумал. Эта ночь оказалась тяжелой, но все же, к его удивлению, не такой ужасной, как некоторые предыдущие. Джимми, подобно любому нормальному человеку, панически боялся безумия, однако в его случае все было совсем не так просто. Сумасшедший всегда может объяснить свои фантазии, Джимми не мог. Когда он это понял, ему стало легче.

На следующее утро он купил маленький фотоаппарат со вспышкой и как следует изучил инструкцию. Может быть, с его помощью он сможет разобраться в событиях, происходящих вокруг него. Вечером, возвращаясь домой в темноте, Джимми держал фотоаппарат наготове. Он повернул ключ в замке, затем осторожно выставил руку вперед — дверь была все еще закрыта. Он отошел назад и быстро сделал снимок. Ярко сверкнула, ослепив его, вспышка. Но когда Джимми снова выставил вперед руку, дверь уже была распахнута. Он вошел в квартиру.

Бросив взгляд на письменный стол, Джимми перевел кадр и подготовил вспышку. Как и утром, когда он уходил на работу, стол был пуст. Он повесил пальто, уселся в кресло и раскурил трубку. Он сильно нервничал. Минут через десять он выбил пепел из трубки и заметил, что в пепельнице снова лежат окурки. Его охватила дрожь. Он снова закурил, стараясь не смотреть на письменный стол. И лишь когда Джимми во второй раз выбил пепел, он позволил себе посмотреть туда, где раньше лежал дневник Джейн.

Тетрадь снова была на обычном месте, к тому же — раскрытая. Поперек нее лежала линейка, очевидно для того, чтобы дневник не закрывался.

Джимми не был напуган и не питал никаких надежд на чудо. Он просто чувствовал, как отчаяние затопило его сердце, пока он пересекал комнату. И тут он увидел вчерашнюю запись и свое истерическое послание под ней. А дальше было что-то написано. Рукой Джейн.

«Милый, может быть, я схожу с ума. Но мне кажется, что ты жив. Возможно, отвечать тебе — безумие. Но, пожалуйста, дорогой, если ты жив и можешь каким-то образом…»

Здесь буквы расплылись от упавшей слезинки. Остальная часть послания была пронизана страхом, нежностью и отчаянием, таким же, какое испытывал сам Джимми. Он дрожащей рукой написал ответ, потом навел фотоаппарат и нажал на спуск во второй раз. Когда он снова посмотрел на стол, там уже ничего не было.

Ночью Джимми совсем не спал и был не в состоянии работать на следующий день. Он отнес пленку фотографу и заплатил ему бешеные деньги, чтобы тот немедленно проявил и увеличил снимки. Он получил две совершенно четких фотографии. Даже очень четких, если принять во внимание условия, при которых они были сделаны. Первая была похожа на фотомонтаж, изображавший открытую и закрытую дверь одновременно. На другой он увидел страницу тетради и смог прочесть каждое написанное там слово. Было непонятно, как вообще получился такой четкий снимок.

Довольно долго Джимми бесцельно бродил по городу, иногда разглядывая фотографию. Хотя снимок являлся реальным фактом, все равно получалась какая-то чепуха. Он не смог смириться с нелепостью происходящего. Внезапно ему показалось, что он просто вообразил эти странные снимки. Но ведь проверить это не составляло труда.

И тогда Джимми отправился к Хейнсу. Хейнс был его другом и без особого энтузиазма выполнял обязанности его адвоката. В данном случае личность клиента не влияла на отсутствие энтузиазма, просто адвокатская деятельность мешала Хейнсу отдавать время огромному количеству совершенно невероятных занятий.

— Хейнс, — сказал Джимми спокойно. — Я хочу, чтобы ты посмотрел на пару снимков и сообщил мне, что на них изображено. Видишь ли, вполне возможно, что я сошел с ума.

Он протянул приятелю первую фотографию. Джимми казалось, что тут снята одна и та же дверь, почти под прямым углом, в одном и том же дверном проеме. Хейнс посмотрел на нее и спокойно произнес:

— Я не знал, что ты занимаешься комбинированной фотографией.

Он взял лупу и внимательно рассмотрел снимок.

— Бессмысленное занятие, но работа выполнена очень квалифицированно. Ты закрыл половину пленки и сфотографировал закрытую дверь, затем на другую половину снял открытую. Все совпало очень четко. Видимо, камера была надежно закреплена.

— Я держал фотоаппарат в руках, — сказал Джимми сдержанно.

— В таком случае ты не смог бы сделать этот снимок, — возразил Хейнс. — Не пытайся задурить мне голову.

— Я стараюсь не задурить голову себе, — сказал Джимми; лицо его побледнело. Он протянул Хейнсу другой снимок: — А что ты думаешь об этом?

Хейнс посмотрел и вдруг подпрыгнул. Он прочитал строки, которые были так четко зафиксированы фотоаппаратом. Затем в явном замешательстве он посмотрел на Джимми.

— У тебя есть какое-нибудь объяснение? — спросил Джимми. Он сглотнул. — У меня нет.

С храбростью отчаяния он стал излагать все, что произошло с ним, не пытаясь сделать свой рассказ вразумительным. Хейнс глядел на него, раскрыв рот. Но довольно быстро в глазах адвоката появилось понимание и сочувствие. Как уже отмечалось раньше, у него был целый ряд самых необычных хобби. В частности, он интересовался гипотезами о существовании четвертого измерения и прочими эзотерическими идеями; его забавляла возможность порассуждать о подобных явлениях с видом знатока. Но, кроме того, Хейнс, несомненно, обладал здравым смыслом, как всякий адвокат, имеющий большую и разнообразную практику.

Наконец, Хейнс мягко сказал:

— Если хочешь начистоту, Джимми… как-то у меня была странная клиентка. Она обвиняла одного парня в том, что он избил ее. Очень грустная история, знаешь ли. Эта женщина говорила совершенно искренне; она действительно верила, что все было так, как она рассказывает. Но ее семья признала, что она сама себя отделала, а врачи сошлись на том, что этот факт она подсознательно вычеркнула из памяти.

— Ты утверждаешь, — спокойно сказал Джимми, — что я сам написал все это для собственного утешения и вскоре забыл про подделку. Я не думаю, что дело обстоит именно так, Хейнс. Ну, а какие еще есть возможности?

Хейнс долго колебался. Он снова посмотрел на снимки, с особым вниманием разглядывая тот, который напоминал фотомонтаж.

— Удивительно четко совпадает, — сказал он нахмурившись. — Я не могу найти место сочленения снимков. Возможно, все-таки… Нет, этого просто не может быть!

Джимми ждал.

Хейнс, которому было ужасно не по себе, продолжал:

— Авария, в которой погибла Джейн, произошла, когда вы ехали вместе в своей машине. Вы следовали за грузовиком, перевозившим стальные конструкции. Длинная тонкая перекладина с красной тряпкой на конце торчала из кузова. Водитель миновал полосу мокрого асфальта и резко затормозил. Твоя машина скользила по шоссе, хотя ты пытался ее остановить… Но это же чушь, Джимми!

— Я бы предпочел выслушать до конца, — сказал бледный Джимми.

— Ты врезался в грузовик, вашу машину немного занесло, и перекладина пробила ветровое стекло. Она могла бы угодить в тебя. Могла никого не задеть… По чистой случайности получилось так, что перекладина попала в Джейн…

— И убила ее, — очень спокойно сказал Джимми. — Да. Но это могло произойти со мной. Запись в дневнике говорит, что так оно и случилось. Ты заметил это?

Очень долго в конторе Хейнса царила тишина. За окнами текла обычная жизнь, прозаичная и ничем не примечательная. Наконец, адвокат пошевелился в своем кресле.

— Я думаю, — грустно произнес он, — ты сделал то же, что моя клиентка: написал все сам, а потом забыл. Ты был у врача?

— Непременно схожу, — сказал Джимми. — Только сначала объясни, в чем заключается мое безумие, Хейнс. Если ты, конечно, способен дать такое объяснение.

— Наукой подобные факты не признаются, — сказал Хейнс. — По правде говоря, все это считается вздором… Но у меня есть кое-какие идеи… — лицо его перекосила гримаса. — Во-первых, Джейн погибла по чистой случайности. Вместо нее та железка могла проткнуть тебя… или никого не задеть. Если бы ты погиб…

— … То Джейн, — сказал Джимми, — жила бы в нашем доме одна и она вполне могла бы сделать ту запись в дневнике.

— Да, — согласился Хейнс, которому было явно не по себе. — Мне не стоит высказывать подобную гипотезу, но существует много возможных вариантов будущего. Мы не знаем, какой из них уготован нам. Пожалуй, никто, кроме фаталиста, не станет спорить с этим утверждением. Когда сегодняшний день был еще в будущем, существовала масса возможных сегодня. Настоящий момент — лишь один из вариантов возможного настоящего. Поэтому предполагается — имей только в виду, что это никакая не наука, а чистейшей воды шарлатанство — предполагается, что может существовать больше, чем одна реальность. До того как перекладина нанесла удар, существовали три реальности в возможном будущем. Одна — когда ни один из вас не пострадал, другая — в которой погиб ты, и, наконец… — он замолчал, уставившись в пол. — Поэтому кое-кто может спросить: почему мы думаем, что реальность, в которой погибла Джейн, является единственной? Ведь другие варианты будущего вполне могли бы существовать и очень даже возможно, что они существуют.

Джимми кивнул.

— Если считать это правдой, — сказал он без выражения, — то Джейн находится в реальности, где был убит я. Так же, как я нахожусь в той реальности, где погибла она. Так, что ли?

Хейнс пожал плечами.

Джимми подумал и серьезно сказал:

— Спасибо. Странно все это, верно, Хейнс?

Он взял свои фотографии и вышел. Хейнс был единственным, кто знал о том, что происходило с Джимми, и это его немного беспокоило. Но ведь не так-то легко объявить человека сумасшедшим, особенно если он не опасен для окружающих. Тем не менее, Хейнс не поленился навести справки и узнал, что Джимми вел себя нормально, прилежно трудился и рассуждал вполне здраво — днем. Но Хейнс подозревал, что вечерами, когда Джимми возвращался домой, с ним происходит нечто удивительное. Иногда Хейнсу приходило в голову, что невероятное может оказаться вполне реальным, — слишком уж хорошо был сделан тот фотомонтаж… но ведь, с другой стороны, история Джимми звучала совершенно нелепо. А кроме того, Хейнса удивляло, почему именно Джимми являлся участником таких необыкновенных событий.

Целую неделю после встречи с Хейнсом и его псевдонаучных объяснений у Джимми почти не щемило сердце. Ему больше не приходилось напоминать себе, что Джейн умерла. Он получил доказательства, что это не так. Она писала ему записки в своем дневнике, который он находил вечером на столе; он читал их и писал ей ответ. Целую неделю его переполняла радость только от того, что они могут общаться. Следующая неделя уже не была такой счастливой. Конечно, было хорошо сознавать, что Джейн жива, но они оставались безнадежно оторванными друг от друга. Это оказалось ужасным. Много ли смысла во Вселенной, в которой можно только писать любовные письма своей жене или мужу? Но некоторое время Джимми и Джейн пытались скрыть друг от друга эту безнадежную истину.

Хейнс встретил Джимми на улице спустя две недели. Джимми выглядел лучше, но казался очень напряженным. Хотя Джимми поздоровался с ним совершенно непринужденно, Хейнс почувствовал себя неловко. Через некоторое время он сказал:

— Э-э, Джимми… Помнишь, что мы с тобой обсуждали на днях… те фотографии?

— Да, ты был прав, — ответил Джимми небрежно. — Джейн тоже так думает. Действительно, существует свыше одной реальности. Там, где живу я, убили ее. Там, где она, погиб я.

Хейнс занервничал:

— А ты не дашь мне еще раз посмотреть ту фотографию с дверью? — попросил он. — Снимок подобного рода просто не может не иметь изъянов. Я бы хотел еще немного его увеличить. Можно?

— Можешь взять пленку, — сказал Джимми. — Она мне больше не нужна.

Хейнс колебался. Джимми совершенно спокойно рассказал ему о событиях последних дней. Но он не имел ни малейшего представления, с чего все началось.

— Но это же невероятно! — воскликнул адвокат с отчаянием. — Я не могу считать тебя нормальным, Джимми!

Впрочем, он никогда не стал бы разговаривать так с человеком, в чьей вменяемости действительно сомневался.

Джимми кивнул:

— Кстати, Джейн мне кое-что сообщила. Правда ли, что ты чуть не попал в аварию позавчера вечером? Кто-то едва не врезался в твою машину на дороге Соу Милл?

Хейнс вздрогнул и побледнел.

— Я как раз поворачивал, когда эта машина вылетела непонятно откуда. Она неслась навстречу, по той же полосе, потом мы оба резко свернули. Этот мерзавец разбил мне крыло и сам чуть не свалился в кювет. Будь я на пять футов ближе к повороту, когда он появился, то…

— Там, где находится Джейн, — произнес Джимми, — ты как раз оказался в нужном месте. Именно на пять футов ближе. Столкновение оказалось очень серьезным. Тони Шилдс — парень, который был за рулем другой машины, — погиб. Конечно, в той реальности, где сейчас живет Джейн.

Хейнс облизал пересохшие губы. И хотя его слова могли показаться довольно нелепыми, он все-таки спросил:

— А что случилось со мной?

— В мире Джейн, — ответил Джимми, — ты лежишь в больнице.

Хейнс выругался с совершенно необъяснимым раздражением. Джимми никак не мог узнать про этот случай. Он никому ничего не рассказывал, так как не знал, кто находился в другой машине.

— Я не верю! — воскликнул Хейнс, но потом вдруг жалобно добавил: — Джимми, это же неправда, верно? Ты шутишь? Иначе как же ты, черт побери, можешь объяснить все происходящее?

Джимми пожал плечами.

— Джейн и я — мы довольно хорошо относимся друг к другу. — Смысл сказанного был настолько очевиден, что он едва заметно улыбнулся. — Нас разлучил случай. Чувство, которое мы испытываем, притягивает нас. Говорят, что два любящих человека как бы становятся одной плотью. Если такое возможно, так это про нас с Джейн. В конце концов, может быть, лишь крохотный камушек или ничтожная капля воды заставили мою машину развернуться таким образом, что погибла она, — конечно, в нашем мире. Словом, причиной ее гибели послужило что-то очень маленькое. И так как нас разделяет подобный пустяк, а притягивает друг к другу очень сильное чувство, иногда барьеры становятся совсем тонкими. Она оставляет закрытой дверь дома, в котором живет там. А я здесь открываю эту дверь. Иногда ей тоже приходится открывать дверь, которую я закрыл утром. Вот и все.

Хейнс не сказал ни слова, только пристально посмотрел Джимми в глаза. Его вопрос был настолько очевидным, что Джимми тут же ответил на него.

— Мы не теряем надежды, — сказал он. — Очень плохо жить в разлуке, но события не стоят на месте. И поэтому мы надеемся. Дневник Джейн иногда находится в ее мире, иногда в моем. И то же самое происходит с окурками в пепельнице… Может быть… — тут, наконец, стало заметно, как он волнуется. Он говорил так, словно у него пересохло во рту. — Если я когда-нибудь окажусь в ее мире или она в моем, все дьяволы ада не смогут разлучить нас! Мы надеемся…

Но их надежды были сущим безумием. И это безумие продолжалось уже третью неделю. Джимми спокойно рассказывал Хейнсу, что дневник Джейн каждый вечер появляется на ее столе с письмом для него, а он пишет ей ответ. Он совершенно невозмутимо сообщил, что с каждым днем барьер между ними становится все тоньше. Что, по крайней мере, один раз, когда он отправился спать, в пепельнице появился еще один окурок, вдобавок к тем, что лежали там раньше. Они уже находились очень близко друг к другу. Их разделяла только граница между тем, что случилось и могло бы случиться. В некотором смысле этот барьер был камешком или каплей воды. С другой стороны, он являлся гранью между жизнью и смертью. Но они надеялись. Они убеждали себя в том, что барьер становится все тоньше. Однажды Джимми показалось, что их руки соприкоснулись. Но он не был уверен. Он еще не настолько лишился рассудка, чтобы быть полностью уверенным. Он рассказывал об этом Хейнсу ровным голосом, а потом принялся рассуждать о причинах, которые, привели к подобному невероятному развитию событий.

И вот однажды вечером Хейнс позвонил Джимми по телефону. Джимми снял трубку. Голос его звучал нетерпеливо.

— Джимми! — сказал Хейнс. Он был почти что в истерике. — Мне кажется, я свихнулся! Помнишь, ты говорил, что машину, которая налетела на меня, вел некий Тони Шилдс?

— Да, — ответил Джимми. — А в чем дело?

— Это не давало мне покоя, — лихорадочно пробормотал Хейнс. — Ты сказал, что там он погиб. И вот я… я не выдержал и позвонил ему. Это действительно был Тони Шилдс! Он напугался до смерти и готов оплатить ремонт моей машины. Я не сказал ему, что он погиб. Там погиб.

Джимми не ответил. Казалось, что сообщение Хейнса не имеет для него никакого значения.

— Я сейчас к тебе приеду, — взволнованно сказал Хейнс. — Надо поговорить!

— Нет, — ответил Джимми. — Джейн и я, мы теперь очень близки друг к другу. Мы снова соприкоснулись. Мы продолжаем надеяться. Барьер становится все тоньше. Мы верим, что он разрушится.

— Но этого не может быть! — запротестовал Хейнс, — Джимми, этого просто не может быть! Представь, что случится, если ты появишься там, где она сейчас, или… или она — здесь?

— Я не знаю, — сказал Джимми, — но зато мы будем вместе.

— Ты сошел с ума! Ты не должен..

— До свидания, — спокойно произнес Джимми. — Я надеюсь, Хейнс, что-нибудь да произойдет. Иначе просто быть не может.

Он замолчал. В комнате у него за спиной раздался шорох. Хейнс расслышал только два слова, произнесенных очень тихо, но он готов был поклясться, что телефон донес к нему голос Джейн, дрожащий от счастья.

— Джимми, милый! — сказала она, и пораженный Хейнс едва не выронил трубку. Потом телефон с грохотом свалился на пол, и больше адвокат ничего не сумел разобрать.

Хейнс просидел всю ночь в своем кабинете. Утром он попытался снова позвонить Джимми, потом попробовал набрать номер его конторы и, наконец, пошел в полицию. Он объяснил там, что Джимми находился в состоянии нервного стресса со времени смерти жены. В конце концов, полицейские взломали наружную дверь. Им пришлось это сделать, так как все двери и окна в доме были аккуратно закрыты изнутри, словно Джимми постарался исключить все, что могло помешать ему. Однако в доме не было ни самого Джимми, ни каких-либо следов его присутствия. Он испарился. Полицейские обшарили все пруды и прочие подобные места в поисках тела, но им ничего не удалось обнаружить. Больше никто никогда не видел Джимми Паттерсона. По-видимому, он просто покинул город, в котором погибла его жена, и такое очевидное объяснение всех устроило.

Что касается Хейнса, то его больше всего удивило, откуда Джимми узнал имя того парня, Тони Шилдса. В это трудно было поверить, но факт оставался фактом. Еще оставалась и фотография входной двери в доме Джимми, которую адвокат считал самым искусным фотомонтажом из всех, какие ему доводилось видеть.

Но, с другой стороны, если подобное невероятное событие все же произошло, то почему все это случилось только с Джимми и Джейн? Что послужило причиной? Что подтолкнуло развитие событий? И как объяснить, наконец, что в них оказались вовлеченными именно эти люди и именно в это время?

Теперь, после исчезновения Джимми, Хейнс жалел, что больше не может поговорить с ним, поговорить разумно и спокойно, без страха и истерики. Ибо он, Хейнс, нарисовал Джимми картину Вселенной, в которой существует множество реальностей, и Джимми поверил в эту идею. В одной реальности Джейн погибла, в другой — был мертв Джимми. Они сумели разрушить барьер между этими реальностями… Как? Каким образом? Ах, если бы он только мог поговорить с Джимми!

Но ведь существовал еще и тот мир, в котором они вместе погибли, и мир, где они остались живы. И если Джимми и Джейн с таким отчаянием стремились соединиться, то в какую же из этих реальностей они попали?

Хейнсу хотелось бы узнать кое-что еще, но он благоразумно помалкивал. Он понимал, что невозмутимые люди в белых халатах придут и заберут его. Так же, как они забрали бы Джимми. Единственное, в чем Хейнс был твердо уверен, так это в том, что подобное событие совершенно невероятно. Но для каждого, кто хорошо относился к Джейн и Джимми, а также, вне всякого сомнения, для самих Джейн и Джимми это была довольно-таки счастливая невероятность.

Машину Хейнсу починили. Он вполне мог бы съездить на кладбище и убедиться, что в его реальности могила Джейн существует на самом деле. Но почему-то такая мысль даже не пришла ему в голову.

Из глубины

Я, Сард, делаю это сообщение для всех шади во время Мирных Течений. По предложению Морпта, ученого, я совершил пробное путешествие после того, как мы обсудили с ним природу Объекта, упавшего в Хонду с Поверхности. Боюсь, что мое сообщение не будет признано соответствующим действительности. Поэтому я ожидаю заключения о состоянии моего рассудка, предоставляя шади решить, является ли оно результатом научных исследований или бредом сумасшедшего…

Я присутствовал при падении Объекта. В тот момент я находился в связи с ученым Морптом, который размышлял об устройстве Вселенной. Он пребывал в полусонном состоянии, и ум его работал скорее добросовестно, чем вдохновенно, когда он обдумывал, как изложить нам, его ученикам, доказательства справедливости колуфиановой теории Вселенной, утверждающей, что мир — это раковина из прочной материи, наполненная водой, которая, естественным образом отталкиваясь от центра, создает давление, причем мы, шади, живем в области наибольшего давления. Он почти заснул, размышляя с целью расширения нашего кругозора о том, что данная теория объясняет все известные физические явления, кроме наличия газообразной субстанции, которая не является ни жидкой, ни твердой и находится единственно в плавательных пузырях наших тел. Мы знаем, что пузырь — бессмертная часть организма, которая поднимается к центру Вселенной, где тело поглощается и существует вечно.

Пока Морпт размышлял, я вспомнил его опыты, в которых часть газа выводилась из тела шади и помещалась в специальное хранилище. Так как одновременно с этим процессом в организме вырабатывается новый запас газа, подобные опыты не представляют опасности. Морпт отрицал божественность газовой субстанции, несмотря на ее исключительность и чрезвычайно важное значение для организма шади. Эти его эксперименты вызывали серьезное волнение в научных кругах.

Но в тот момент он оставался просто полусонным учителем, обдумывающим лекцию, уже сотни раз проведенную им раньше. Его немного беспокоил острый камень, который впился в седьмое щупальце; впрочем, камень не был столь серьезным неудобством, чтобы заставить его пошевелиться.

Я лежал в своей пещере, с интересом вникая в ход его мыслей. Неожиданно я почувствовал, как нечто спускается к нам сверху. Присущий шади инстинкт блокировать передачу мыслей и хватать пищу прежде, чем кто-либо успеет о ней узнать, сработал мгновенно. Я выплыл из пещеры и моментально оказался под Объектом. Я поднял щупальца, чтоб схватить его. Все произошло автоматически: я экранировал свои мысли; мое чувство пространства напряглось до предела; кроме того, я приготовился воспринимать мысленные образы падающего Объекта в полном их объеме, чтобы уловить и предотвратить попытки скрыться.

Помимо естественно инстинктивной реакции существовали еще две причины, объясняющие мое поведение. Одна из них заключалась в том, что сравнительно недавно я уже получил пищу; другая — в пришедших от Объекта мысленных образах, которые оказались самым неожиданным образом созвучны теме лекции Морпта и моим собственным мыслям. Когда мое первое щупальце схватило спускающийся предмет, вместо мысленных образов страха или борьбы я перехватил мысли о вечности, передаваемые с невыразимым отчаянием:

— О, дорогой мой! Мы больше никогда не увидим Поверхность!

И тут мне мысленно представились ослепительные образы Поверхности. Поскольку я собираюсь описать их позже, я временно опускаю рассказ о мысленной картине, которую я видел и благодаря которой у меня появилась возможность серьезно задуматься.

Если бы я, следуя велению инстинкта, проглотил Объект, то оказалось бы весьма сложно переварить его. Объект, как я вскоре обнаружил, был сделан из того редкого прочного вещества, которое попадает к нам только в виде артефактов. Похожий экземпляр был подробно и многократно описан Глором. Длина его равнялась половине длины тела, он оказался пустым внутри, заостренным с одного конца, другая сторона его была удивительно плоской, с отверстиями и наростами странной формы; из него торчали две рукоятки и пустая труба.

Как я уже сказал, Объект был сделан из редкого твердого материала. Полый внутри, он содержал газ!

Вскоре я стал получать противоречивые мысленные образы и понял, что внутри Объекта находятся два живых существа, живущих не в воде, а в газообразной среде! Я был потрясен. Некоторое время я ничего не воспринимал, кроме мыслей этих существ. Я крепко держал Объект щупальцами, ошеломленный невероятным фактом, с которым столкнулся. Я был в высшей степени неосторожен, так как в этот момент меня могли убить или поглотить. Но я быстро пришел в себя и вернулся в пещеру, забрав Объект с собой. По дороге в пещеру я уловил странные мысли, доносившиеся из Объекта: «Мы упали на дно? Нет! Что-то схватило нас… Оно, должно быть, чудовищных размеров. Конец близок…»

Не отвечая на эти мысли, другое существо думало только об эмоциональных вещах, описать которые я не в состоянии, так как совершенно их не понимаю. Они представляют психологию, настолько чуждую нашей, что у меня нет возможности выразить их. Я могу сказать только, что второе существо было в полнейшем отчаянии и поэтому очень сильно хотело, чтобы первое существо крепко держало его своими щупальцами. Оно стало бы беспомощным, но именно к этому и стремилось второе существо. Объяснить это я не могу.

Втягивая Объект в пещеру, я случайно прижал его к скале, нависающей над входным отверстием. Удар был сильным. И снова в их мыслях скользнуло отчаяние.

«Ну, вот и все!» — подумало первое существо и стало с ужасом искать отверстие, через которое струится внутрь вода.

Поскольку психология этих существ совершенно необъяснима, я только пытаюсь суммировать некоторые мысленные образы, полученные мной в течение последующего короткого периода, которые помогли мне понять историю Объекта.

Это был научный эксперимент. Объект создали для существ, которые дышали газом, и его предполагалось опускать в районы высокого давления. Существа относились к одному виду, и, чем они различались, мы, шади, не смогли бы определить. Один думал о себе как о «мужчине», другой — как о «женщине». Они не боялись друг друга и сопровождали Объект, чтобы записать свои наблюдения. Объект был подвешен на длинном щупальце с артефакта, как и описывал Глор.

После окончания наблюдений их собирались вернуть на артефакт, где они присоединились бы к своим товарищам.

То, что два существа могли находиться рядом, не представляя друг для друга никакой опасности, казалось довольно странным. Но, прочитав их мысли, я понял, что сорок или пятьдесят особей того же вида ждали их возвращения и все они были лишены инстинкта добывать пищу, поедая себе подобных.

Конечно, такое поведение кажется невероятным, но я лишь сообщаю вам о тех мысленных образах, которые получил. Я также узнал, что, когда они опускались вниз, щупальце сломалось и Объект упал в район высокого давления. Когда Объект приблизился ко мне, я инстинктивно схватил его, едва не проглотив. Я мог бы сделать это с легкостью.

Находясь в своей пещере, я попробовал вступить в контакт с существами, скрытыми в Объекте. Однако мои попытки парализовать их страхом или передать им связное сообщение успеха не имели. У меня сложилось впечатление, что они лишены способности воспринимать чужие мысли. Они — разумные существа, но даже без ментальной блокировки не имеют ни малейшего представления о том, что думают другие. Мысли этих созданий — тайна для всех других представителей их расы.

Я попытался понять природу этих существ — и потерпел неудачу. Чувство бессилия охватило меня, и я послал мысленное сообщение Морпту, он все еще пребывал в полудреме, с подробностями излагая следствие теории, что газ, высвободившийся из плавательных пузырей мертвых шади, собирается в центре Вселенной в огромный воздушный пузырь и что границей между этим пузырем и водой как раз и является легендарная Поверхность.

Легенды о Поверхности широко известны. Морпт рассуждал с ленивой иронией, что если считать газ бессмертной частью шади, то пузырь в центре Вселенной является, по-видимому, местом грандиозной битвы, ведь стоит двум любым шади встретиться, как они тут же вступают в борьбу не на жизнь, а на смерть. В этот момент я прервал его, чтобы сообщить о появлении Объекта. Я передал всю информацию, которую мне удалось воспринять.

Я моментально почувствовал, как чужие ментальные излучения плотно окутали меня. Все ученики Морпта мгновенно оказались начеку. Я заблокировал свои мысли с особенной тщательностью, чтобы не выдать местонахождения своей пещеры и в то же время сообщить максимум информации. Я подробно рассказал все, что успел узнать.

В другой ситуации я бы гордился тем необычайным интересом, который вызвало мое сообщение. Казалось, что в обсуждении участвует каждый шади из Хонды. Многие, конечно же, заявили, что я лгу. Но я был сыт и полон любопытства. Я не собирался открывать своего местонахождения тем, кто таким образом бросил мне вызов. Я ждал. Даже Морпт попытался насмешками заставить меня забыть об осторожности и буквально рассвирепел (очень характерная реакция для шади), когда у него ничего не вышло. Но Морпт опытен и огромен. Мои шансы были бы близки к нулю при встрече с ним вне зоны Мирных Течений.

Как только стало ясно, что выманить меня не удастся, Морпт стал хладнокровно обсуждать проблему Объекта. В конце концов, он предложил совершить путешествие, из которого я только что вернулся. Если, несмотря на всю мою осторожность в отношениях с другими шади, — все ученики Морпта могли оценить этот иронический вызов, который он мне бросил, — так вот, если, несмотря на всю мою осторожность, я не побоюсь послужить науке, он, Морпт советует мне доставить Объект обратно в область Высот близкую к Поверхности. Существа внутри Объекта укажут мне дорогу. А моя сила и ярость послужат мне защитой от них в случае необходимости. Единственной же защитой от условий, царящих в этой таинственной зоне, будет комплекс упражнений, разработанных Морптом.

Морпт сказал, что, как мне известно, газ в наших плавательных пузырях расширяется по мере понижения давления. Обычно мы можем плыть, преследуя добычу, или погружаться на дно при помощи специальных мышц. Но он сообщил мне, что, когда я достигну Высот, наружное давление станет таким низким, что даже эти мышцы не смогут удержать газ. В этом случае, согласно рекомендациям Морпта, я должен выпустить часть газа. Тогда я смогу снова регулировать подъем. В противном случае увеличивающийся в объеме газ может стремительно вытолкнуть меня наверх, он даже способен разорвать мой плавательный пузырь и проникнуть в полость тела. Расширение газа может быть столь значительным, что он вынесет меня на Поверхность — прямо в центральный пузырь, согласно следствиям из теории Калуфа.

В таком случае, как не без юмора заметил Морпт, я стану единственным шади, который на собственном опыте убедится в справедливости утверждений Калуфа. Однако вряд ли я смогу вернуться, чтобы рассказать об этом. Тем не менее, если я буду иногда останавливаться, чтобы проделать надлежащие упражнения (в тот момент, когда почувствую себя необычайно легким), я непременно смогу доставить Объект близко к Поверхности без всякого вреда для себя и сумею вернуться назад с убедительными доказательствами того, следует ли считать верной космологию Калуфа; таким образом, я окажу огромную услугу науке. Мысли, поступающие из Объекта, должны помочь мне в этом предприятии.

Я немедленно решил совершить это путешествие. Я не был уверен в том, что смогу долго держать в секрете свое местоположение, если меня будут постоянно разыскивать шади, обладающие более зрелым и развитым разумом. Только существа с невероятно сильным интеллектом, вроде Морпта и других учителей, могут подвергать себя риску быть обнаруженными своими вечно голодными соплеменниками. Конечно же, они имеют определенную выгоду от собственной преподавательской деятельности, когда некоторые из их учеников забывают об осторожности…

Теперь, когда я привлек к себе всеобщее внимание, мне следовало как можно быстрее покинуть свою пещеру; в данных обстоятельствах такое решение было бы весьма предусмотрительным. Поэтому, надежно заблокировав поток ментального излучения и крепко обхватив одним щупальцем Объект, я двинулся вверх по склону, окружающему Хонду. Я торопился отплыть как можно дальше прежде, чем другие шади попытаются устроить ловушку для меня или друг для друга.

Непрерывно двигаясь до первой остановки, я сумел подняться гораздо выше, чем делал это обычно. Я находился уже так высоко, что газ, скопившийся в моем плавательном пузыре, начал доставлять мне заметное неудобство. Я проделал упражнения Морпта, чтобы освободиться от излишков газа. Как ни странно, я проделал все это совершенно спокойно. Очевидно, охватившее меня любопытство пересиливало остальные ощущения, ведь мы, шади, — неутомимые исследователи. Поэтому я сумел проделать все необходимое и освободился от части содержимого своего плавательного пузыря — одна мысль об этом наполнила бы прошлые поколения шади ужасом.

Морпт оказался прав. Я смог продолжать подъем без каких бы то ни было неудобств. Кроме того, по мере приближения к Высотам у меня начала появляться новая информация, которую требовалось обдумать. Два существа — мужчина и женщина, находящиеся в Объекте, — были озадачены тем, что происходит с ними.

— Мы поднялись уже на две тысячи футов, — сказал мужчина женщине.

— Дорогой, не надо лгать мне, я не боюсь, — ответила женщина. — Мне все равно. Я не смогла удержать тебя от этого спуска и решила, что лучше умереть вместе, чем без тебя.

Подобные мысли нельзя назвать слишком умными. Народ с такой психологией непременно вымрет. Но я даже не пытаюсь утверждать, что понимаю их.

Я продолжал подниматься, пока не пришла пора снова проделать рекомендованный Морптом комплекс. Движения, которые я совершал при этом, сильно сотрясали Объект. Существа внутри с отчаянием пытались понять, что происходит. Эти существа не только лишены способности мысленно принимать информацию, но, очевидно, у них также полностью отсутствуют чувства пространства и давления, а также целый ряд инстинктов, столь необходимых нам, шади.

За время моего контакта с их сознанием я не нашел ничего похожего на мысли о Мирных Течениях, когда мы, шади, вообще прекращаем принимать пищу, и поэтому инстинкт самосохранения больше не мешает нам свободно общаться ради продолжения рода. Интересно, как может существовать их народ без периодов Мирных Течений, если только вся их жизнь не проходит в подобном состоянии. Но в этом случае, так как никто не принимает пищу в брачный сезон, почему же они еще не вымерли от голода? Их поведение необъяснимо.

Они наблюдали за своими приборами по мере того, как мы поднимались. Приборы — неживые устройства, которые они используют взамен своих несовершенных органов чувств.

— Мы уже на расстоянии четырех тысяч футов от дна, — сказал мужчина. Одному богу известно, что происходит.

— Как ты думаешь, у нас есть шанс? — с тоской спросила женщина.

— Боюсь, что нет, — горько произнес мужчина. — Мы опустились на восемнадцать тысяч футов. Над нашими головами еще три мили водной толщи, да и кислород должен скоро кончиться… Я жалею, что взял тебя с собой. Если бы только ты была в безопасности!

На расстоянии четырех тысяч футов — не знаю, что это значит, — над Хондой характер фауны изменился. Все живые существа были меньше, и их чувство пространства показалось мне несовершенным. Они узнавали о моем приближении только тогда, когда я нападал на них. Продвигаясь наверх, я хватал их двумя свободными щупальцами. Тела этих существ светились не так ярко, как у небольших созданий, обитающих в Хонде.

Я продолжал свой медленный подъем на Поверхность. Время от времени я останавливался, чтобы проделать упражнения Морпта. Количество газа, которое высвобождалось из моего плавательного пузыря, было большим. Помню, я подумал (несколько иронично, совсем в стиле Морпта), что если шади действительно обладают огромной бессмертной частью своего тела, то центральный пузырь должен быть больше, чем сама Хонда! Существа в Объекте с изумлением наблюдали за своими приборами.

— Мы поднялись на девять тысяч футов, — сказал мужчина ошеломленно. — Мы всплываем из этого провала — самого глубокого в данном районе океана!

Термин «океан» являлся примерным эквивалентом нашего понятия «Вселенная», но тут были некоторые поразительные различия.

— Мы продолжаем непрерывно подниматься, — добавил мужчина.

— Как ты думаешь, может быть, оторвался балласт и нам удастся достичь Поверхности? — спросила женщина с надеждой.

Мысль о «балласте» обозначала нечто, прикрепленное к Объекту и позволяющее ему опускаться вниз. Я понял, что если отсоединить балласт, Объект ринется к Поверхности. Подобные соображения могут показаться нереальными, ведь хорошо известно, что погружается абсолютно все, кроме газа. Но я всего лишь передаю воспринятые мной мысли этих странных созданий.

— Нет, балласт ни при чем, — сказал мужчина. — Если бы удалось его сбросить, мы поднимались бы равномерно. На самом же деле через каждую тысячу футов мы останавливаемся и нас трясет чуть ли не до смерти. Нет, мы не всплываем. Нас тащат, бог знает, кто и зачем.

Вот это, должен заметить, вполне разумно. Они поняли, что их подъем нельзя объяснить естественными причинами. Мое любопытство возросло, и я попытался выяснить, как эти существа определяют свое местоположение. У них нет ни чувства пространства, ни чувства давления; они ориентируются с помощью приборов — неких артефактов, сообщающих им о подъеме. Поразительно, но они изучали приборы, используя свет, который сами не испускали. Свет тоже исходил от какого-то другого артефакта. И этот искусственный свет был настолько сильным, что позволял отчетливо видеть показания приборов.

Боюсь, что Канф, установивший способность света к отражению (в результате чего он заслужил высокую научную репутацию), будет отрицать возможность создания сильного светового источника, позволяющего видеть другие объекты. Однако продолжу. Ввиду того что я научился понимать не только четко сформулированные мысли дышащих газом существ, но и улавливать их чувства, я узнал, что они способны различать оттенки света, имеющие различные характеристики.

Свет, известный нам, они называют «голубоватым». Для обозначения других оттенков света они используют термин «красный», «белый», «желтый» и так далее. Так же, как мы, способны отличить твердую скалу от тины по их плотности, они различают предметы в соответствии с видом света, который те отражают. Следовательно, они обладают чувством, которого мы, шади, лишены. Конечно, я знаю, что шади являются высшей формой развития живых существ, но это наблюдение, если оно справедливо, наводит на важные размышления.

Я продолжал медленно двигаться вверх, останавливаясь лишь затем, чтобы выполнить необходимые упражнения и освободиться от газа в плавательном пузыре, когда его расширение грозило стать неуправляемым. Пока я поднимался все выше и выше, мужчина и женщина в Объекте испытывали чувства совершенно необычной природы. Эти чувства были невероятно остры, и я сомневаюсь, что любой из шади когда-либо испытывал нечто подобное. Естественно, чувство, которое они называют «любовь», совершенно непонятно для шади, и его можно ощутить только через восприятие таких вот существ. Их поведение было весьма причудливым. Например, женщина обхватила мужчину своими парными щупальцами и прижалась к нему, даже не пытаясь разорвать его на части.

Мысль о том, что два существа одного и того же вида могут получать удовольствие, находясь вместе, и при этом не делают попыток поглотить друг друга, кроме времени Мирных Течений, совершенно невероятна для шади. Тем не менее я полагаю, что такое поведение является для них нормой.

Однако мое сообщение становится слишком длинным. Я плыл выше и выше. Существа внутри Объекта переживали ощущения, которые становились все сильнее и поразительнее. Через некоторое время мужчина сообщил женщине, что они находятся на глубине четырех тысяч футов от Поверхности, затем двух тысяч и, наконец, одной. Меня буквально захлестнуло любопытство. Проделав в последний раз упражнения Морпта, я продолжал подъем и столкнулся с новым, совершенно необъяснимым явлением. Мое чувство пространства подсказывало, что впереди находится какое-то препятствие.

Мне трудно передать свои ощущения, когда я наткнулся на этот барьер. Я хорошо представлял себе среду, окружающую меня со всех сторон, но только не сверху; там не было ничего! Ничего!

Сначала я почувствовал тревогу. Я продвинулся вверх на половину длины своего тела, и барьер приблизился. Осторожно и даже с некоторой робостью я начал приближаться к нему.

— Пятьсот футов, — сказал мужчина внутри Объекта. — Боже мой, только пятьсот футов! Скоро мы увидим блики света в толще воды. Хотя нет, ведь сейчас ночь.

Я остановился, размышляя.

Теперь я настолько приблизился к барьеру, что мог вытянуть свое первое щупальце и дотронуться до него. Мои колебания были довольно-таки долгими. Затем я решился его коснуться. И ничего не произошло. Я храбро выставил щупальце наружу. Оно попало в Пустоту: там, где оно находилось, не было воды. С огромным волнением я понял, что нахожусь под центральным пузырем, что я, единственный из всех живущих шади, добрался сюда и посмел его коснуться. Мое щупальце, находящееся в пузыре над Поверхностью, испытывало ощущение огромной тяжести, словно газ всех покинувших нас шади отталкивал меня назад. Но они не нападали, они явно не собирались причинить мне какой-нибудь вред.

Я испытывал в тот момент восхитительное ощущение гордости. Я чувствовал себя так, как будто победил и поглотил шади, который больше меня размером. И, находясь в состоянии небывалого восторга, я вдруг понял чувства существ внутри Объекта.

— Триста футов? — произнес мужчина с волнением. — Не станет же он останавливаться здесь! Боже мой, судьба не может быть такой жестокой!

Я почувствовал удовольствие, разделяя эмоции этих двух существ. Сейчас они переживали новое чувство, которое являлось таким же странным для меня, как и все остальные. Это было ощущение, которое казалось мне предвестником других чувств. Женщина назвала его.

— Это безумие, — сказала она мужчине, — но почему-то у меня снова проснулась надежда.

Так как я находился в состоянии удовлетворения и интеллектуального любопытства, мне, осмелившемуся, совершить так много, показалось таким естественным желание продолжить эксперимент. Я поплыл дальше вдоль склона. Поверхность, ощущаемая мной как некая преграда, становилась все ближе и ближе.

— Сто футов, — сказал мужчина, испытывавший чувство мучительного нетерпения, которое, однако, доставило мне интеллектуальное удовольствие благодаря своей новизне.

Я перехватил Объект передними щупальцами и подтолкнул его вперед. Мужчина пережил взрыв сильного чувства под названием «надежда».

— Двадцать пять футов! — воскликнул он. — Дорогая, если мы снова начнем опускаться, я открою люк и мы выплывем наружу, пока батисфера будет наполняться водой. Я не знаю, близко ли берег, но нам стоит рискнуть.

Женщина прижалась к нему. Мучительная надежда, наполнявшая ее, смешалась с чувством восторга, которое я испытал от сознания своей дерзости и удачи. Я толкнул Объект еще дальше. Поверхность была уже так близка, что часть моего щупальца поднялась над ней. Волнение внутри Объекта достигло апогея. Я с усилием продвигал Объект вверх, преодолевая сопротивление среды внутри пузыря, пока он не пробил Поверхность. Теперь Объект оказался уже не в воде, а в газе: он застыл на чем-то твердом, что само по себе соприкасалось только со средой пузыря.

Мужчина и женщина что-то лихорадочно делали внутри Объекта. От него отделилась часть, и они выбрались наружу. Существа открыли пасти и стали издавать крики. Затем они обхватили друг друга щупальцами и соединили пасти, но не затем, чтобы поглотить друг друга, а чтобы таким образом выразить свои чувства. Они оглядывались с невыразимым облегчением, и я смотрел на мир их глазами. Поверхность простиралась вокруг настолько, насколько могли видеть их глаза; при этом она была неровной и неспокойной, но на удивление плоской. Существа стояли на твердой поверхности, из которой торчали различные предметы непонятного назначения. Вверху над ними зияла бесконечная тьма, испещренная неизмеримым количеством маленьких ярких источников света.

— Слава богу! — сказал мужчина. — Мы снова видим деревья и звезды.

Они чувствовали себя в полной безопасности и были спокойны, словно попали в период Мирных Течений, усиленный в тысячу раз. И тут я, то ли опьяненный собственной смелостью, то ли под влиянием эмоций, переданных существами, вытолкнул свои щупальца через Поверхность. Вес их был огромен, но ведь и сила моя велика.

Осмелев, я начал всплывать.

Мое тело пробило поверхность, и его верхняя часть оказалась в центральном пузыре. Я находился в нем и при этом все еще был жив! Вес мой увеличился сверх всякой меры, но долгое восхитительное мгновение я нависал над Поверхностью и видел своими собственными глазами, всеми восемью десятками. Поверхность под собой и кусок твердого основания, на котором стояли мужчина и женщина. Я, Сард, сделал это!

Когда я опять погрузился в воду, до меня долетели мысли потрясенных существ.

— Морской змей, — произнес мужчина, явно сомневаясь в состоянии своего рассудка, так же как вы можете усомниться в моем. — Вот кто все это проделал!

— А почему бы и нет, милый? — спокойно сказала женщина. — Это чудо, но ведь людям, которые любят друг друга так, как мы, просто нельзя дать умереть.

Мужчина продолжал напряженно вглядываться в то место Поверхности, где я показался из воды. Я уловил его беспокойство.

— В это никто не поверит. Они скажут, что мы просто свихнулись… Но, черт побери, вот батисфера, и трос действительно порвался, когда мы находились над бездной. Когда нас обнаружат, мы скажем, что не имеем понятия, как это произошло. Пусть разбираются сами.

Я отдыхал, зависнув недалеко от Поверхности, и думал о многих вещах сразу. Прошло довольно много времени, и появился свет. Он был невыносимо ярким и проникал в глубь водной среды.

Все это произошло много течений назад, так как я не мог возвратиться в Хонду раньше, чем накопится нужный запас газа в моем плавательном пузыре. Я оставался вблизи Поверхности, пока мой организм не пришел в равновесие с окружающей средой. Потом я начал медленно опускаться, часто останавливаясь, дожидаясь, пока моя «бессмертная часть» восстановится. Очень сложно питаться теми маленькими существами, которые населяют Высоты; путь к Поверхности слишком долог. Я тратил все периоды бодрствования на добычу пищи, и у меня почти не было времени для размышлений. Мне ни разу не удалось наесться досыта, но когда я вернулся в свою пещеру, то обнаружил, что ее занял другой шади. Я прекрасно поел.

Затем наступило время Мирных Течений. И теперь, закончив процесс воспроизведения, я представляю доклад о своем путешествии к Поверхности на суд всех шади. Даже если меня объявят безумцем, мне больше нечего к нему добавить. Вот мой доклад. А теперь решайте, о шади! Безумен ли я?

Я, Морпт, во время Мирных Течений выслушал доклад Сарда и, посовещавшись с другими шади, объявляю, что он явно перепутал желаемое с реальностью.

Его описание путешествия к Поверхности, там, где оно не связано с вымышленными существами из Объекта, не противоречит науке. Но совершенно очевидно, что существа не могут жить постоянно рядом друг с другом и при этом не подчиняться инстинкту добывания пищи. Абсолютно точно известно, что никакие создания не способны жить в газовой среде. Существование различных оттенков света — явная чепуха. Психология существ, подобных описанным Сардом, возможна только в снах.

Поэтому мы пришли к решению, что доклад Сарда не соответствует научным знаниям о Вселенной. При этом вполне вероятно, что сейчас он находится в здравом уме. Возможно, путешествие к великим Высотам вызвало физиологические отклонения в деятельности его организма, следствием которых явилось возникновение иллюзий. Из его сообщения можно сделать вывод, что путешествие к Высотам хотя и возможно благодаря изобретенной мной системе упражнений, но совершенно бессмысленно и не должно впредь совершаться никем из шади. Сообщение сделано во время Мирных Течений…

Парламентер

Всем памятна история межзвездных пиратов. Не было ни одного человека, который бы столкнулся с ними и уцелел. Все помнят также поиски их базы, которые стольким людям принесли смерть.

Сначала межзвездные пираты уничтожали наши одиночные корабли. Наконец, эскадра их пространственного флота напала на колонию землян на Капелле 3 и без всякого повода и предупреждения, без малейшей попытки войти в контакт истребила до единого человека полумиллионное население колонии. Только тогда начались организованные поиски.

Нынешний рассказ описывает один из эпизодов этих поисков, а герой его пес, которого звали Бэк.

Следуя за хозяином, Бэк с достоинством вошел в контрольную кабину легкого межзвездного крейсера «Кеннеси». Капитан поднял голову от электронного телескопа, а его хозяин, Холден, сел в кресло, держа в руках пачку последних записей пространственных волн, которую он принес из кабины связи. Бэк пытливо посмотрел на капитана, после чего вытянулся на полу, положил морду между лапами и глубоко вздохнул. Бэк не был требовательной собакой. На «Кеннеси» он поддерживал дружеские отношения со всеми, начиная с капитана и кончая буфетным боем. Но его хозяином и божеством был лейтенант Холден. Куда бы ни направлялся Холден, Бэк шел за ним — насколько, разумеется, это допускали правила — и ждал, пока его хозяину не придет в голову направиться в иное место.

Сейчас он лежал на пенопластовом полу, слушал слова Холдена и ответы капитана. В голосах обоих сквозили озабоченность и неуверенность.

Мужчины были серьезно обеспокоены. Крейсер «Кеннеси» двигался по кометной орбите в планетной системе звезды Масса Гамма. Двигатель крейсера был выключен, корабль не проявлял никаких внешних признаков жизни, он должен казаться мертвым пришельцем из космического пространства.

Две недели назад, еще на значительном расстоянии от первой с краю планеты системы Масса Гамма, «Кеннеси» со сверхсветовой скорости перешел на скорость субсветовую. Достигнув скорости и курса, свойственных комете, он пошел по ее орбите через систему одиннадцати планет. И почти сразу же его приемные устройства зарегистрировали межпланетные радиосигналы — доказательство того, что здесь существует цивилизация. Разумеется, сигналы были непонятны, но они свидетельствовали о том, что данная цивилизация по техническому развитию сопоставима с человеческой. Именно такую цивилизацию искал «Кеннеси», как и все остальные корабли земного межзвездного флота.

Команда «Кеннеси» знала одно: где-то живут смертельные враги человечества. Уже много лет с настораживающей частотой повторялись случаи гибели разведывательных земных кораблей. Уже давно зародилось подозрение, что в мире есть существа, нападающие на человека при каждой встрече. Но доказательств этому не было. Они появились лишь полгода назад, с гибелью колонии землян на Капелле.

Об агрессорах известно было только одно: они — не люди. Сейчас необходимо было их отыскать и, если не удастся найти общий язык, — уничтожить, прежде чем они станут достаточно сильны, чтобы стереть род людской с лица Земли. Неведомые существа могли населять планеты системы Масса Гамма, никогда прежде не исследованной людьми. Цивилизация, которая имеет межпланетную связь, могла также…

Бэк продолжал дремать на полу контрольной кабины. …Запах машинного отделения, погоня за котом, минуты деловитого обнюхивания дерева… — все это были только обрывки снов. Фраза, сказанная чуть громче обычного, заставила его открыть глаза.

— Во всяком случае, они должны совершать межпланетные перелеты, — сказал Холден. — Нет ни малейшего сомнения, что перехваченные сигналы служат для связи между планетами. Мне кажется, они похожи на тех, кого мы ищем.

Капитан покивал головой.

— Возможно. Но прежде, чем их уничтожать, мы обязаны в этом убедиться. Таков приказ. В состоянии ли они уничтожить «Кеннеси»? Если они могут нас убить, они — те враги, которых мы ищем. Но не являются ими, если не в силах этого сделать. И мы должны это установить.

— Неужели межпланетная связь — недостаточное доказательство?

— Межпланетная — это еще не значит межзвездная, — ответил капитан. Сейчас нужно выслать на Землю торпеду со всеми данными, какими мы располагаем. До сих пор, Холден, мы еще не зафиксировали волны ванго. Стало быть, мы не имеем доказательств, что обнаруженные здесь существа совершают межзвездные полеты. А наши враги совершают.

— Может быть, они скрывают это от нас, — сказал Холден. — Прежде, чем мы здесь появились, они должны были зафиксировать созданную нами волну ванго. И может быть, сейчас они лишь ожидают, пока мы достаточно приблизимся, чтобы уничтожить нас наверняка. Так, чтобы мы не смогли ни обороняться, ни послать рапорт на Землю. Это на них похоже.

Холден встал, и Бэк немедленно вскочил, вертя хвостом. Его хозяин, Холден, куда-то идет, стало быть, Бэк пойдет вместе с ним. Счастье Бэка состояло в том, чтобы идти всюду, куда шел Холден, чтобы быть там, где находится Холден, одним словом в том, чтобы непрестанно растворяться в ощущении присутствия Холдена. Больше он ничего не требовал от судьбы. Когда Холден похлопывал его по голове или играл с ним, пусть даже не слишком деликатно, счастье Бэка переходило в экстаз. А теперь он попросту ожидал, довольный уже тем, что пойдет вместе с Холденом.

— Да, все это так, — согласился капитан. — Быть может, они и подстерегают нас. Посмотрим. Во всяком случае сейчас мы вышлем на Землю торпеду со всеми данными. Если мы не вернемся, наш флот будет по крайней мере знать, в какую сторону ему следует направиться и кого обезвредить. Затем попробуем совершить высадку в спасательной ракете. Сомневаюсь, чтобы наши враги отказали себе в удовольствии уничтожить ее. Если, однако, ракета возвратится, мы хоть что-нибудь да узнаем об их вооружении.

— Капитан, — быстро сказал Холден, — я вызываюсь на эту ракету добровольцем.

— Посмотрим, — сказал капитан. — Прежде всего приготовь все данные, которые должна брать связная торпеда. Ты совершенно уверен, что это было направленное излучение, как в нашем старинном радаре? И что оно было послано с четвертой планеты?

— Как нельзя более, — сказал Холден. — Трудно, конечно, сказать, какие сведения они получили о нас при помощи этого устройства. Но во всяком случае понятно, что они хотят таким способом исследовать появившуюся на небе комету…

— Будем надеяться, — сказал капитан, сверкнув глазами, — что эхо, отразившееся от нашего корпуса, сказало им: «Это только комета, ничего больше»… Итак, Холден, чтобы через полчаса все было готово.

Холден козырнул и вышел из контрольной кабины. За ним с достоинством последовал Бэк, большой коричневый пес, которому и в голову не приходило беспокоиться о таких глупостях, как межзвездные путешествия или неведомые существа, с бессмысленной жестокостью лишающие жизни полмиллиона человек.

Бэк был совершенно доволен своей судьбой. Он был вместе с хозяином.

Межпланетный Совет системы Масса Гамма собрался на заседание. Направленный луч показал, что новая комета, появившаяся на небе, хоть и движется по совершенно правильной кометной орбите, на самом деле — сооружение искусственное, межзвездный корабль. У него, правда, не работают двигатели, и вообще он не проявляет признаков жизни. Однако он пересек гравитационное поле внешних планет, причем это не заставило его вращаться. А это возможно только в случае, если внутри корабля работает жироскоп или подобное ему устройство.

— Мы уже принимали один визит из межзвездных пространств, — сказал председатель Межпланетного Совета. Он выглядел очень подавленным. Последствия его нам известны. Если в этом корабле те же существа, мы должны уничтожить его как можно скорее. По моему мнению, достаточным доказательством является то, что он пытается приблизиться незамеченным. Но, с другой стороны, этот камуфляж свидетельствует об определенных подозрениях в наш адрес, подозрениях, что именно мы уничтожили предшествующий корабль. Если мы уничтожим и этот, подозрения превратятся в убеждение, и мы можем быть уверены, что следующий визит нам нанесет уже могучий флот. Это означает, что всю нашу цивилизацию мы должны будем переключить на военное производство. Мы должны будем подумать о мощи, которая позволит нам выйти за пределы нашей системы. Из существ, настроенных мирно, мы должны будем превратиться в существа с психикой, приспособленной исключительно к потребностям войны.

Представитель Первого Континента был настроен несколько оптимистичнее.

— На чем основана уверенность, — спросил он, — что это существа той же расы, что и предшествующие? Корабль имеет совершенно иные формы. И откуда уверенность, что с этими существами, как и с предшествующими, нельзя договориться?

— Конечно, в этом нет уверенности, — устало ответил председатель. — Психологический анализ внешних форм корабля показывает, что это скорее всего существа иные. Но, несмотря на это, можем ли мы себе позволить попытку установить с ними мирный контакт? Само собой разумеется, команду одиночного корабля мы можем казнить или миловать. Вероятно, она будет симулировать дружбу, чтобы улететь отсюда, получив сведения, которые потом помогут подготовить нашу гибель. Можем ли мы вообще доверять существам, которые высылают к нам одиночный корабль для разведки?

Наступила тишина. Двести лет назад в системе Масса Гамма появился межзвездный корабль. Уничтожение половины планеты и гибель многих миллионов жизней — такова была цена, которую пришлось заплатить, чтобы его обезвредить. Команда корабля не реагировала ни на какие попытки установить дружеские контакты. Где бы она ни высаживалась, она всюду беспощадно уничтожала все, что было цветом соперничающей цивилизации, и прежде всего — обитателей планеты. С ней нельзя было прийти к соглашению, и оставалось только одно — уничтожить ее.

— Если бы мы могли, — с сожалением сказал представитель Третьего Континента, — заполучить хотя бы одного-единственного члена команды этого корабля и убедиться, что нет никакой надежды на взаимопонимание. Ужасно, что мы не можем даже убедиться прежде, чем…

— Да, это ужасно, — глухо согласился председатель. — Переключить всю нашу цивилизацию на военное производство и обречь ее на длительную войну — это самое ужасное, что может быть. Но я не вижу другого выхода. Ставлю на голосование — должны ли мы уничтожить корабль, который появился в нашей системе?

Голосовали неохотно, но единодушно. За войну.

Торпеда, которую «Кеннеси» выпустил из кормовой камеры, не имела внушительного вида — сигарообразная, длиной каких-нибудь два метра. Оторвавшись от крейсера, торпеда должна была в течение пятнадцати минут двигаться с тридцатикратным ускорением, после чего перейти на сверхсветовую скорость. В этот момент закончится ее существование с точки зрения нормальных пространственных категорий, что проявится в выделении невероятного количества энергии, так называемой волны ванго, ощутимой на расстоянии сотен миллионов километров. Вблизи Земли торпеда выйдет из сверхсветовой скорости при помощи второй подобной волны. Расстояние между Масса Гамма и материнской базой «Кеннеси» составляло около восьмидесяти световых лет. Сообщение, переданное по радио, на базе приняли бы правнуки команды крейсера. Торпеда же достигнет базы в течение нескольких дней. Волна ванго, сопутствующая ее рематериализации, будет зарегистрирована разветвленной сетью кораблей связи, которые также примут и передадут дальше сведения, автоматически транслируемые торпедой, а затем поймают ее самое, чтобы получить письменные данные.

Бэк не присутствовал при запуске торпеды. Он был слишком велик, а кормовой отсек слишком тесен, и Холден не позволил ему туда войти. Бэк был настолько убежден в привязанности хозяина к нему и в собственной ценности, что не принял этого близко к сердцу. Он хорошо знал, что бывают моменты, когда не следует путаться под ногами. Но он знал и то, что его любят все члены команды, и неторопливо отправился на поиски пусть и несколько худшего, но все-таки человеческого общества, пока хозяин вновь не допустит его к себе.

Несколько человек подготавливали спасательную ракету, которая должна была совершить высадку, и Бэк вслед за ними вошел в ракету, а потом втиснулся в маленькую контрольную кабину.

Через минуту ракета была поднята вверх. Бэк, свернувшийся в уголке на полу, заморгал. В иллюминаторах мерцали звезды. Стало ослепительно светло. Ничем не приглушенный блеск звезды Масса Гамма ворвался в передний иллюминатор.

В кабину вошел Мейнард и нажал кнопку телефона.

— Заслоны открыты, спасательная ракета в исходной позиции, — твердо сказал он. — К старту все готово.

— Принял, — прозвучал в мегафоне голос Холдена; звучал он несколько угрюмо. — Стартуйте в момент, когда ударит волна ванго. Может, она забьет их радар, и вы останетесь незамеченными. Желаю успеха.

Бэк привык к мегафонам и хорошо знал голос своего хозяина. Он начал вертеть хвостом, тихонько постукивал им об стену. Мейнард внезапно обернулся и крикнул:

— Бэк! Бэк здесь. Спрятался в углу.

Минута молчания. Потом снова зазвучал голос Холдена, еще более угрюмый.

— Ладно, Мейнард. Уже нет времени, чтобы вернуть его на корабль. Пусть летит с вами.

— Может, это и к лучшему, — весело сказал Мейнард. — Будем иметь талисман. Сколько осталось времени?

— Двадцать секунд, — ответил голос Холдена. — Однако ты счастливчик. Я ведь надеялся сам полететь, пока ты не прикупил валета…

Мейнард захохотал. «Кеннеси» вторгался в неведомую и, вероятнее всего, враждебную солнечную систему. Если это ее жители коварно уничтожали корабли межзвездного флота землян и опустошили колонию на Капелле 3, у крейсера было немного шансов уцелеть. Но это не удержало младших офицеров корабля от розыгрыша партии покера на право совершить опасную высадку на самой большой из планет.

В мегафоне раздался вдруг такой громкий и зловещий рев, что мембрана тут же как бы захлебнулась и начала издавать сдавленные, хриплые звуки. Это была волна ванго, созданная торпедой, взрыв излучения настолько сильный, что он блокировал любое приемное устройство, независимо от того, как оно настроено.

Сообщение поступило в только что организованный Департамент обороны на Масса 4.

Департамент был создан как верховная инстанция, до последнего эрга координирующая энергию всей солнечной системы в синхрофазированные световые лучи, которые в определенный момент будут направлены одновременно с четырех планет на псевдокомету. Смертоносные лучи не то оружие, которое детекторы корабля могли бы заблаговременно обнаружить, чтобы он смог от них отклониться. Они распространяются со скоростью света, а тело, которое окажется в их фокусе, будет мгновенно раскалено до температуры солнечного ядра. Лучи были оружием практически безотказным. Безотказным, если надо уничтожить один корабль. Рассчитать взаимоотношение фаз постоянно движущихся планет так, чтобы лучи с них усиливали, а не гасили взаимно друг друга — дело страшно сложное. При помощи таких лучей можно уничтожить одиночный межзвездный корабль, курс и скорость которого известны, или корабль, уже совершивший посадку на одной из планет. Но в случае появления целого флота оружие это окажется бесполезным. Необходимы дни или даже недели, чтобы накопить нужное количество энергии для нанесения результативного удара в определенный пункт. Перед лицом многих кораблей с переменными курсами и скоростями лучи окажутся бессильными.

Сообщение, поступившее в Департамент обороны, гласило:

НЕБОЛЬШАЯ МЕЖПЛАНЕТНАЯ РАКЕТА ОТДЕЛИЛАСЬ ОТ НАБЛЮДАЕМОГО КОРАБЛЯ В МОМЕНТ СИЛЬНОГО СУПЕРСВЕТОВОГО ВОЛНОВОГО ВОЗМУЩЕНИЯ. РАКЕТА НАПРАВЛЯЕТСЯ К ПЛАНЕТЕ 4, ВЕРОЯТНО, ИМЕЯ ЦЕЛЬЮ ПОСАДКУ. СТОРОНА ПРОТИВОСОЛНЕЧНАЯ, СЕВЕРНЫЙ ОКРУГ ПЕРВОГО КОНТИНЕНТА. ЖДЕМ РАСПОРЯЖЕНИЙ.

Недавно возникший Департамент обороны еще не успел выработать бюрократический метод работы и напыщенный стиль. Должно быть, поэтому ответ поступил через несколько минут:

ЭВАКУИРОВАТЬ ВСЕ НАСЕЛЕНИЕ УГРОЖАЕМОГО ОКРУГА. ПРИГОТОВИТЬ СУХОПУТНЫЕ МАШИНЫ И АТМОСФЕРНЫЕ САМОЛЕТЫ ДЛЯ РАЗВЕДКИ ВООРУЖЕНИЯ, КАКИМ РАСПОЛАГАЕТ РАКЕТА. ОГЛАСИТЬ РАДИОПРИЗЫВ ДОБРОВОЛЬЦЕВ, ПРЕДУПРЕДИВ, ЧТО ОНИ ВОЗМОЖНО ИДУТ НА СМЕРТЬ. НЕ ПОЛЬЗОВАТЬСЯ НИКАКИМИ МЕЖПЛАНЕТНЫМИ СРЕДСТВАМИ СООБЩЕНИЯ. ВРАГ НЕ ДОЛЖЕН ЗНАТЬ, ЧТО МЫ МОЖЕМ ОБОРОНЯТЬСЯ ВПЛОТЬ ДО МОМЕНТА, КОГДА ВСЯ СИСТЕМА БУДЕТ ГОТОВА К ОДНОВРЕМЕННЫМ ДЕЙСТВИЯМ.

Жители Масса 4 однажды уже испытали вражеское вторжение. Поэтому около двадцати пяти миллионов жителей начали поспешную, но планомерную эвакуацию в качестве меры предосторожности перед предполагаемой посадкой невооруженной спасательной ракеты.

Бэк очнулся от неспокойного полусна в тот момент, когда ракета начала приближаться к противосолнечной стороне планеты. Все наблюдательные устройства, какими только располагал человек, работали, стараясь получить как можно больше данных, но для Бэка технические дела оставались как нельзя более безразличными. В момент, когда было обнаружено направленное излучение, Бэк деловито зевал, когда излучение внезапно прекратилось, он начал потягиваться. Он с удовольствием встряхнулся в тот момент, когда анализаторы сообщили, что атмосфера планеты подобна атмосфере земной, хотя и обладает повышенным количеством благородных газов, не превышающим, однако, пропорций, характерных для азотнокислородных смесей.

Между тем ракета осторожно опускалась, высматривая возможные опасности. Инфракрасная аппаратура обнаружила берег моря и какие-то непонятные сооружения, представляющие собой, быть может, портовое оборудование. Мейнард немедленно взвил ракету вертикально вверх, но, отойдя на сто пятьдесят миль, вновь приблизился к планете. Что ж, его задачей было дать себя убить, если жители планеты располагают соответствующими средствами, но он не был обязан облегчать им эту задачу. Если они обнаружили, что предполагаемая комета, прибывшая из космоса, является межзвездным кораблем, они и так настороже. А если они и есть те существа, что истребили колонистов на Капелле 3, они любой ценой будут стараться не допустить, чтобы ракета вернулась к своему материнскому кораблю.

Наконец, с бесконечной осторожностью, ракета опустилась на поверхность планеты, покрытую, как показали анализаторы, густой растительностью с перистыми листьями. Проходили бесконечные минуты, а Мейнард все еще сидел в величайшем напряжении, готовый молниеносно взвить ракету вверх при малейшем намеке на какое-либо враждебное действие. Но никаких признаков опасности не было. Микрофоны передавали извне различные звуки, но не подлежало сомнению, что это всего лишь отголоски обычной жизни лесной глуши. После долгого выжидания Мейнард приоткрыл иллюминатор. Снова ничего не произошло.

— Если есть охотники идти за биологическими образцами, — сказал он наконец, — отправляйтесь. Но предупреждаю — в случае тревоги могу стартовать, никого не ожидая. Буду стараться вырваться. Только так можно узнать, что наши враги в состоянии сделать.

Ответило несколько голосов. Потом раздался лязг открываемого люка. Бэк весело двинулся к выходу. Снаружи повеяло множеством интригующих запахов. Несколько человек уже вышли из ракеты, двигались они осторожно, с оружием наготове. Люк остался открытым, но возле него стоял человек, готовый в любую секунду захлопнуть его, если бы ракете пришлось внезапно стартовать. Покинуть ракету было для людей актом незаурядного мужества — они ведь могли уже не вернуться, если жители планеты действительно окажутся враждебными, и ракета вызовет на себя неприятельский огонь. Но Бэка интересовали только незнакомые запахи. Конечно, наибольшей радостью было бы оказаться снова в обществе Холдена, однако и эти люди тоже его друзья. И если они отправляются в мир бесчисленных новых запахов…

Бэк мягко спрыгнул на землю. И сразу нашел занятие для своего носа. Уже сама почва имела иной запах, чем на Земле. Новой была и растительность. Он обнаружил несомненные следы животного, с запахом которого никогда прежде не сталкивался. Можно сделать много выводов из анализа клетчатки, содержащейся в растениях чужой планеты. Однако Бэк мог бы рассказать значительно больше благодаря своему обонянию. Вон там какое-то плотоядное животное преследовало маленькое трепещущее создание, которое то взвивалось вверх в гущу нависающей растительности, то снова припадало к земле. А здесь другое животное, травоядное, без всякого видимого повода сделало в испуге гигантский прыжок по-видимому, на него напало некое летающее существо, но промахнулось. А вон там отчетливыми прыжками проскользнуло что-то, поразительно напоминающее своим запахом змею. А там снова какое-то теплокровное животное оставило растянутый след, ползая на животе.

Без остатка поглощенный миром новых запахов, Бэк не останавливался в своих поисках. Время от времени он слышал голоса людей, это придавало ему уверенность, и он все больше и больше удалялся от ракеты, лишь изредка останавливаясь и прислушиваясь. Он только нашел нору какого-то животного и деловито обнюхивал вход в нее, как послышались новые звуки.

Первый возник где-то на горизонте и постепенно приближался к зениту. Это был низкий моторный рокот, какой издают самолеты. Бэк не раз слышал его на Земле. Это был звук механический, стало быть, произведенный человеком, и, следовательно, опасаться этого звука не было оснований. Одновременно начал приближаться отдаленный грохот, напоминающий шум бульдозеров или машин вроде них. Эти машины применяет человек, значит, и грохота нечего было бояться. И Бэк с энтузиазмом продолжал обнюхивать нору.

Потом раздались энергичные мужские голоса. Позови его Холден, Бэк немедленно пустился бы во всю прыть. Но других людей он слушался не так безоговорочно. Он понюхал еще и еще раз. Когда, наконец, пес не спеша двинулся в ту сторону, откуда долетали призывы, то услышал вой ракеты, взвивающейся в небо. Ему даже в голову не пришло, что люди могли его здесь оставить. Но люди должны были установить, каким оружием располагает планета, а сделать это они могли только в воздухе. И когда Бэк достиг места, где села ракета, ее там не оказалось.

Бэк остановился как вкопанный. Рокот над головой превратился уже в громовое рычание. В темноте над ним носилось множество летающих машин. Одновременно, по крайней мере с трех сторон, приближался механический грохот.

Бэк недоверчиво обнюхивал место, где еще недавно стояла ракета. Потом он обеспокоенно побежал по следам мужчин, которые брали образцы растений. Потом вернулся. Разумеется, Бэк чувствовал себя несчастным, но ему и в голову не приходило, что люди оставили его на произвол судьбы. Пес нетерпеливо ожидал, когда они заметят, что забыли о нем, и возвратятся.

Рокот кружил в темном небе, грохот приближался из-за стены мрака. Все это были машины, употребляемые людьми, может быть, не знакомыми ему людьми, но тем не менее людьми, которые, несомненно, полюбят большого, каштанового, хорошо сложенного пса. Быть может, они даже помогут ему вернуться к Холдену? Но пока Бэк растерянно вертелся на том месте, куда ракета не возвратилась. А шум и грохот нарастали.

Затем сверху брызнул яркий свет. Он лился с самолета. Бэк ослепленно заморгал. Но он не слишком обеспокоился. Машины, двигающиеся по земле, машины летающие, яркий свет — всем этим пользуется человек. А уважающий себя пес сумеет установить правильные отношения с каждым человеком.

Бэк предусмотрительно посторонился, так как теперь ослепительно засверкали и рефлекторы машин, с грохотом продиравшихся сквозь чащу. Он уступил дорогу, но даже не подумал скрыться в темноте. Он моргал и машинально махал хвостом, готовясь с надлежащей учтивостью встретить людей, которые высадятся из машин. Само собой разумелось, что они помогут ему отыскать Холдена.

Одна из машин остановилась, из нее вышло нечто. Это нечто не было человеком. Бэк недоверчиво принюхался и ощетинился. Он не верил самому себе. Ведь машинами пользуются люди. Только люди. Массианец приближался к нему, и Бэк предостерегающе зарычал. Его слепил невыносимо яркий свет. Он зарычал снова и еще больше ощетинился. Этот большой каштановый пес предостерегал существа, которые, по-видимому, уничтожали корабли межзвездного флота землян и опустошали колонии Земли, чтобы они не вздумали к нему прикоснуться. Бэк, естественно, ничего не знал о погибших кораблях и массовых убийствах. Он был только псом, псом, принадлежавшим человеку, и не мог себе представить, что может существовать какое-то другое равное человеку существо, которому разумный пес не должен сопротивляться.

Странные деревья вздымались к затянутому тучами небу, в котором делал сумасшедшие круги сноп ярчайшего света. Огромные машины, необычайно сильные рефлекторы которых пронизывали лучами перистые листья и расчерчивали землю путаницей резких теней. И кольцо массианцев, жителей четвертой планеты системы Масса Гамма — существ, в конце концов не так уж отличающихся от человека, сомкнувшееся вокруг места, где недавно находилась спасательная ракета, а теперь стоял большой каштановый пес и предостерегающе рычал.

Какое-то время массианцы выжидали. Однако существа, умеющие посылать в пространство радиосигналы, не могли быть глупцами. К тому же, в машинах имелись передающие устройства, благодаря которым свидетелями встречи стали на расстоянии — самые светлые умы планеты. И, должно быть, перед экраном какой-нибудь лаборатории кто-то сообразил, что лапы Бэка совершенно не приспособлены для обслуживания какого бы то ни было механизма, тем более для постройки межзвездных кораблей.

Во всяком случае раздались звуки, в которых Бэк различил членораздельную речь, хотя не мог понять ни слова. Он медленно отвернулся от первого существа, которое все еще находилось на том месте, где оно остановилось, как только он зарычал. Не приближался и ни один из источников света. Поэтому Бэк ограничился несколькими полными достоинства предостерегающими порыкиваниями. Его хозяева были здесь и улетели. Но они возвратятся. Возвратятся обязательно. На этот счет он не ошибается. И он будет здесь их ожидать. Машины могут кружить, если им это нравится. Его хозяева, должно быть, хотят, чтобы они кружились, стало быть, он не будет этому противиться. Но сам он с этого места не сдвинется.

Он демонстративно покружился и лег на землю. А в глубине души он отчаянно надеялся, что именно Холден вернется за ним.

В Департамент обороны на Масса 4 поступил рапорт. Он сжато и деловито докладывал о пребывании малой межпланетной ракеты в северном округе Первого континента. Вместе с рапортом были переданы фотографии человеческих следов, места, где стояла ракета, а также кинолента, на которой был заснят Бэк. Ему была посвящена также большая часть рапорта.

«Умственные способности ограниченные, но несомненные, — гласил рапорт. Способен сосуществовать с другими существами. Держится не слишком дружелюбно, но и не враждебно, скорее снисходительно. По-видимому, привык к машинам, относится к ним без опасений, но и без интереса. Обнаруживает удивительную уверенность в себе, словно бы имел какие-то основания сохранять независимость от существ более интеллигентных. Однако не проявляет враждебности, пока на него не пытаются воздействовать. Похоже, что принадлежит к какому-то виду, соподчиненному существам, построившим пространственный корабль, хотя назначение его неясно, так как он не имеет хватающих конечностей и никаких сколько-нибудь заметных технических способностей, позволяющих использовать его для наблюдения за механизмами… Сейчас мы приступили к установке психоанализаторов и попытаемся получить дальнейшие данные на основании воспоминаний, закрепившихся в мозгу этого существа, которое, разумеется, не должно осознать, что мы проводим на нем какие-то исследования. Прилагаем все усилия, чтобы не нарушить его душевное равновесие…»

Следующий рапорт сообщал:

«При помощи психоанализаторов удалось извлечь у исследуемого существа зрительные и слуховые воспоминания вполне удовлетворительной четкости. Оказывается, что оно живет в симбиозе с существами, обслуживающими межзвездный корабль. Его полезность для существ более высоко организованных по-прежнему остается невыясненной, однако его зависимость от этих существ, — которые в общем подобны нам, — неоспоримо доказана записями, приложенными к данному рапорту. Зрительные впечатления указанного создания сравнительно бедны, зато оно обладает отличным обонянием и слухом. Особенно живы его обонятельные воспоминания. Так, например, его зрительные воспоминания охватывают лишь некоторых членов команды межзвездного корабля, в то время как обонятельные всех без исключения. Ценность технических данных, которые можно получить от Бэка — таково, судя по слуховым воспоминаниям, имя этого существа, практически равна нулю. Воспоминания о предполагаемой материнской базе на планете, с которой прибыли агрессоры, ограничиваются почти исключительно воспоминаниями обонятельными. Кроме того, существо это необычайно интересуется всякими деревьями и столбами, а также запахами, которые оно с ними связывает… Очень сожалеем, что нам не удалось получить сколько-нибудь существенных технических данных…»

В ответ из Департамента обороны поступил приказ следующего содержания:

«ВНИМАНИЕ. ДЕЛО, НЕ ТЕРПЯЩЕЕ ОТЛАГАТЕЛЬСТВА. НЫНЕШНИЙ ПРИКАЗ АННУЛИРУЕТ ВСЕ БЕЗ ИСКЛЮЧЕНИЯ ПРЕДШЕСТВУЮЩИЕ ПРИКАЗЫ. НИ ОДИН ГРАЖДАНИН НЕ ДОЛЖЕН ПРЕДПРИНИМАТЬ НИКАКИХ ДЕЙСТВИЙ, РАСХОДЯЩИХСЯ С СУТЬЮ ЭТОГО ПРИКАЗА.

Межпланетный Совет решил, что наше отношение к агрессорам будет окончательно установлено после того, как будут приняты во внимание все данные, какие можно получить от так называемого Бэка. Особенно важно исследование взаимоотношений существ высших и низших. Как известно, существуют методы психологического воздействия тиранов на расы зависимые, чтобы заставить их подчиниться. В какой мере какой-либо из этих методов применялся по отношению к Бэку и каков был этот метод? Какими правами пользуется раса низшая? Какие наказания налагаются на нее за нарушение этих прав? В какой мере Бэк может ожидать лояльности от своих хозяев? Существует ли какой-либо кодекс, писаный или изустный, регулирующий отношения обеих рас, и соблюдает ли его раса высшая? Существует ли…»

Далее приказ вдавался во все возможные подробности. Его главной мыслью было предположение, что мозг Бэка как существа, живущего вместе с человеком, должен содержать совершенно объективный образ человеческой расы.

Межпланетный Совет признал правильным предположение, что от Бэка нельзя получить никаких технических данных. Но бесценными могли оказаться и те сведения, которые от него получить можно. Ни один человек не заслуживал бы полного доверия как информатор о своей собственной природе. Но живущее с ним животное…

Совет не приостановил военных приготовлений. Слишком зыбкой была надежда, что будущее принесет что-либо, кроме непрерывной полосы битв. Но если какая-то надежда была, она без остатка сконцентрировалась на Бэке.

Что же касается Бэка, то положение, в котором он оказался, было для него совершенно непонятным. Место приземления ракеты было теперь ограждено, а он сам заключен внутри ограды. Существа, которые не были людьми, относились, правда, к нему почтительно, и он, как хорошо воспитанный и уважающий себя пес, отвечал им надлежащей обходительностью, но одновременно эти же существа все время подсовывали к нему какие-то аппараты, а это ему уже решительно не нравилось. Вот теперь, например, перед ним был мегафон, который издавал самые разнообразные звуки. Однажды мегафон залаял голосом, похожим на голос одного знакомого пса. Да, Бэк отлично помнил пса с базы в Ригель, голос которого звучал точно так же. Он гневно лайнул в ответ, но тот лай больше не повторился. В другой раз раздался голос Холдена. В неописуемой радости Бэк вскочил и, махая хвостом так, что он превратился в мелькающую полосу, залился лаем и скулежом, каким всегда встречает пес своего хозяина после многодневной разлуки. Когда он наконец понял, что это только мегафон, его надломила тяжесть разочарования. Скуля, он бегал вдоль ограды и высматривал Холдена.

Были исследованы его реакции и на иные возбудители. Один из массианцев принес ему еду. Сначала Бэк недоверчиво обнюхал ее и отошел. Если уж он вынужден есть какие-то незнакомые вещи, то предпочел бы добыть их на охоте сам. Потом он все-таки капитулировал и съел. Массианец имел переносный мегафон, который время от времени кричал: «Бэк, Бэк!» В ответ на хорошо знакомое слово Бэк помахивал хвостом. Но даже когда массианец научился сам выговаривать это слово, Бэк не избавился от настороженности по отношению к нему. Он тосковал по людям. И особенно по своему хозяину. Как только пес начинал дремать, во сне сейчас же приходил Холден. Когда Бэк засыпал покрепче, его посещали сны такие отчетливые, что лапы сами по себе дрожали короткой, отрывистой судорогой бессильного бунта. Иногда он лаял, подвывал или скулил сквозь сон, однако по преимуществу это был скулеж неудержимой радости, когда в снах появлялся Холден.

Бэк не предугадывал, что подсовываемые массианцами аппараты регистрируют воспоминания, проплывающие в его мозгу под влиянием все большего количества возбудителей, которыми массианцы были в состоянии на него воздействовать. Бэк понимал смысл более ста слов, если они были сказаны определенным тоном. Слова эти, повторяемые мегафоном на основании записей, извлеченных из воспоминаний Бэка, неизменно вызывали одну и ту же реакцию.

В то время как приготовления к атаке на «Кеннеси» непрерывно продвигались вперед, массианцы интенсивно исследовали Бэка. А по мере того, как возрастало знакомство с его психикой, они старались завоевать его расположение. Массианец, на долю которого выпало это задание, не щадил усилий, чтобы заменить Бэку Холдена. Он пользовался записями его голоса, пробовал ласкать Бэка способом, который — как свидетельствовали воспоминания — приводил животное в состояние наивысшего счастья. Однажды он даже начал кататься с Бэком по земле, потому что некогда так делал Холден. А это требовало немалой отваги, так как Бэк был большой и сильный, а массианец маленький и довольно тщедушный.

Но Бэк не хотел играть. Он держался вежливо, но это была та вежливость, которую пес соблюдает с животными, принадлежащими человеку, такими как лошади, коровы или овцы, на худой конец даже коты. Но ведь ни один пес не станет забавляться с подпрыгивающим ягненком или бегать за пугливым жеребенком. Поэтому Бэк оставался сдержанным. Он и не думал менять свое отношение к людям вообще, а к Холдену особенно. Он, правда, ел чужую пищу и снисходительно терпел массианского ученого, который так и не сумел заменить ему Холдена, хотя слыл одним из самых светлых умов в системе Масса Гамма. Бэк становился все более печальным по мере того, как проходили дни, превращавшиеся в недели. Он грустил и худел, хотя подсознательно отдавал себе отчет, что эти странные существа, которые не были людьми, полюбили его подобно людям. Что поделаешь, собака, принадлежавшая человеку, не может хорошо себя чувствовать в разлуке с ним…

Между тем «Кеннеси» продолжал двигаться по избранной орбите.

Возвратившись на корабль, Мейнард объяснил, как сумел, печальную историю с Бэком, и Холден принял это объяснение, хотя ни тому, ни другому оно не принесло облегчения. В подобной ситуации не стали бы ожидать и человека, но с собакой дело обстоит иначе. Собака не может позаботиться о себе. Все понимали, что другого выхода не было, что Бэка нужно было оставить, и все-таки всем было не по себе.

Материалы, привезенные с Масса 4, были тщательно исследованы. Одновременно накапливались записи радиосигналов, продолжалось наблюдение планеты при помощи электронных телескопов, собирались все более многочисленные доказательства существования высокой цивилизации. И непрерывно крейсер сопровождали направленные излучения, посылаемые с Масса 4.

Вообще ситуация была как нельзя более подозрительная и напряженная до предела. Правда, к спасательной ракете двинулись только наземные машины и атмосферные самолеты. На первый взгляд могло показаться, что это свидетельствует об ограниченных оборонных возможностях. Но, с другой стороны, не подлежало сомнению, что в системе Масса Гамма существует межпланетное сообщение. А сопровождающие «Кеннеси» направленные лучи и немедленное обнаружение спасательной ракеты доказывали, что жители системы отлично понимают, что имеют дело не с кометой.

Цивилизация, обладающая средствами межпланетной коммуникации, но не имеющая достаточных средств для обороны, несомненно попыталась бы в такой ситуации установить контакт с «Кеннеси». И тот факт, что никаких попыток этого рода не было, не предвещал ничего хорошего. Он скорее указывал, что раса, населяющая планету, затаилась в ожидании минуты, когда сможет неожиданно нанести смертельный удар. Поэтому нет ничего удивительного в том, что команда «Кеннеси» была в состоянии крайнего нервного напряжения.

— Вообще все это мне не нравится, — признался однажды Холдену капитан. На их месте мы бы наверняка попытались установить контакт с таким пришельцем из космоса. Только пираты, внезапно появившись на Капелле 3, сразу начали убивать, прежде чем можно было приступить к каким-либо действиям. Должно быть, это все-таки они населяют здешние планеты. Хорошо, что мы успели послать рапорт на Землю. Если мы не вернемся, там, по крайней мере, будут знать, куда направить флот с межпланетными бомбами.

— Не могу себе простить, что не я сделал эту попытку высадиться, — сказал Холден решительно. — Пошлем еще одну торпеду с сообщением на Землю?

— Нет. И больше не будем пытаться высадиться, — ответил капитан. — Все равно ведь абсолютно невероятно, чтобы тебе удалось найти место, где приземлялась ракета. В конце концов Бэк…

— Да, он наверняка был убит, как только его нашли, — закончил Холден.

Он ни к кому не мог иметь претензий, но был полон горечи. Ему недоставало Бэка.

Только на двенадцатый день после исчезновения Бэка от Масса 4 отделился межпланетный корабль. «Кеннеси» успел уже сделать оборот вокруг планеты и направлялся теперь к перигелию противоположной стороны ее солнца. Если бы удалось благополучно достигнуть этого пункта, капитан намеревался со всеми полученными данными двинуться в обратный путь, к базе. Появление корабля перечеркнуло эти планы.

На первый взгляд казалось, что у него ракетный двигатель — корабль тащил за собой как бы хвост отработанных газов. Однако спектроскопы обнаружили, что это попросту продукт сжигания какого-то углеводородного соединения. Кроме того, как удалось установить, «хвост» не играл роль движущей силы. Это скорее напоминало полосы дыма, какие выпускают самолеты в рекламных целях.

После двух дней полета корабль довольно значительно отдалился от планеты, затем мягкой дугой изменил курс. Вскоре после этого в контрольную каюту пришел навигационный офицер с рапортом. Направление и скорость полета явно указывали на то, что корабль стремится как можно ближе подойти к «Кеннеси» и установить связь. Потом «хвост» дыма начал попеременно становиться то тоньше, то толще, несомненно, для того, чтобы привлечь внимание крейсера.

В контрольной каюте зазвучал мегафон.

— Капитан, — раздался хриплый голос Холдена. — Эта псевдоракета забрасывает нас всевозможными сигналами. Все время повышает и понижает спектр, пытается модулировать частоту, амплитуду и так далее. Послушайте сами.

И в мегафоне раздалось веселое «Гав!» Вне всякого сомнения это был лай Бэка. И сразу же после этого человеческий голос позвал «Бэк». Хотя и слегка искаженный, это был, несомненно, голос Холдена. Как заводной он выкрикивал теперь: «Бэк, лежать!», «Ко мне, Бэк!» «Принеси это, Бэк, принеси». И все другие команды, на которые Бэк был обучен реагировать. Использовать лексикон, известный большому каштановому псу по кличке Бэк, в качестве средства связи между чуждыми, не доверяющими друг другу расами, — это, конечно, было бесцеремонно, но совершенно недвусмысленно по намерениям.

— Знаете, что это значит, капитан? — дрожащим голосом сказал Холден. — Каким-то способом они извлекли все это из мозга Бэка. Прочитали в его памяти. Да, другой возможности я не вижу. А теперь хотят установить с нами контакт. И глухо добавил. — Только не убили ли они его, чтобы копаться в его мозгу…

— Холден, — сказал капитан. — Будь так добр, ответь им. Только ты должен обратиться к Бэку. Посмотрим, что произойдет.

В мегафоне раздался голос Холдена, направленный в другой микрофон.

— Бэк, — хрипло сказал Холден. — Ты слышишь меня, старина? Отзовись! Ты слышишь меня, Бэк?

В ответ микрофон залился радостным лаем, каким Бэк всегда встречал своего хозяина. Бэк лаял и рычал, скулил и подвывал и, наконец, снова залился отчаянным лаем. Он ошалел от радости.

— Это он, капитан… — неуверенно сказал Холден. — Он услышал меня. Значит, они не сделали ему ничего плохого. Наверно, нужно, капитан…

— Да, Холден, ты совершенно прав, — сказал капитан — Я как раз хотел тебе сказать, чтобы ты взял спасательную ракету и попытался узнать побольше об этих существах. Быть может, тебе удастся войти с ними в непосредственный контакт. Существа, которые сумели познакомиться с добропорядочным псом и достаточно честны, чтобы обратиться к его настоящему хозяину, не могут быть теми, кто уничтожил полмиллиона людей на Капелле 3.

Массианский ученый, который пытался заменить Бэку Холдена, успел подружиться со своим соперником прежде, чем «Кеннеси» опустился на поверхность Масса 4. На материнскою базу была выслана еще одна ракета, чтобы подробно объяснить ситуацию и причины, которые склонили команду к дружеским отношениям с жителями системы Масса Гамма. (Само собой разумеется, если бы «Кеннеси» не вернулся, никто на Земле не усомнился бы, кто ответствен за это).

— Все складывается великолепно, — объяснял Холдену массианский ученый. — Обладая атомной энергией, вы можете придавать любую силу световым лучам, с которыми мы вас познакомили. Благодаря этому мы легче справимся с нашими общими врагами. Смешно, что мы научились использовать световые лучи в качестве движущей силы в межпланетных кораблях, так как не знали атомной энергии, а вы открыли атомную энергию потому, что не имели наших световых лучей.

— Найдется, наверно, еще много вещей, которые можно связать таким образом, — сказал Холден — Мы сможем взаимно дополнять наши знания, если, разумеется, не утратим доверия друг к другу.

— Да, — меланхолически сказал массианец, — и подумать только, что мы намеревались сжечь вас световыми лучами, потому что боялись вас, а вы хотели уничтожить нашу цивилизацию при помощи межпланетных бомб, так как боялись нас. И если дело до этого не дошло, мы обязаны этим только Бэку.

— Я все еще не в состоянии понять, как вы могли нам доверять столь безоговорочно, — сконфуженно сказал Холден. — Боюсь, что мы не были бы так доверчивы к незнакомым существам. Возможно ли, чтобы это было заслугой Бэка…

— И все-таки это так, — серьезно ответил массианец: — Мы извлекли из его мозга все воспоминания. Абсолютно все… И оказалось, что его вид преклоняется перед человеком. Бэк стерпел бы от человека даже жестокость. Но люди не были с ним жестоки. Он без колебаний отдал бы за человека жизнь, но никто не требовал этого от него. Он безгранично вам предан, но и вы отвечаете ему любовью на его преданность. Знаешь, что окончательно склонило Межпланетный Совет к тому, чтобы отнестись к людям с полным доверием?

— Признаться, нет… — сказал Холден.

— Твоя встреча с Бэком, когда ты впервые вступил на палубу нашего корабля, — улыбаясь сказал массианец, — Бэк еще до этого выдал нам все, что сам знал о человеке. Но надо было видеть эту сцену встречи. Бэк прыгнул на тебя, и вы вместе покатились по полу. Вы обнимались, как любовники. И тебе даже в голову не пришло, что такое большое животное невольно может сделать тебе больно. Ты обрадовался, увидев его, точно так же, как и он тебе. И это окончательно решило вопрос о нашей политике. Мы уже знали, что люди на доверие отвечают лояльностью. То есть большинство людей, — помолчав, сказал массианец.

— Ну да, — снова смущенно сказал Холден — Вот это как раз и беспокоит нашего капитана. Он говорит, что вы держитесь так, как если бы все люди были такими порядочными, какими считают нас собаки. А это неправда. В будущем вам следует быть с нами несколько осторожнее.

— Мы и об этом узнали от Бэка, — сказал массианец. — Но мы узнали также, что всегда найдем людей, которым сможем доверять.

По темно-зеленому газону гигантскими прыжками примчался Бэк. Холден вместе с массианцем сидел на чем-то вроде террасы перед его домом. Бэк подлетел к ним, радостно ха-хакая, и положил голову на колени Холдену. Потом он любезно махнул массианцу хвостом и снова куда-то унесся.

— Ко мне он никогда так не подбежит, — сказал массианец. — А я… да, думаю, что я люблю его не меньше, чем ты.

— Это потому, что я его хозяин, — объяснил Холден. — Но он относится к тебе, как к человеку. Ты не заметил этого?

— Ты прав. Я было не обратил внимания, но это так, ты прав. Слушай, мы должны начать держать собак. Собаки должны нас полюбить так же, как людей. Тогда человек, который любит собак, скорей поверит массианцу, который также их любит, и наоборот. — Массианец засмеялся. — Разве могли бы мы не доверять человеку, которого добропорядочный пес считает своим хозяином? Таким образом люди станут для нас братьями.

Так закончился этот краткий эпизод из истории поисков межзвездных пиратов. Все знают, что населенная ими система была в конце концов найдена, и прежде, чем с ними начать успели какие бы то ни было переговоры, их корабли с бешеной яростью атаковали наш флот. Дело должно было закончиться их полной гибелью или же гибелью людей и массианцев. Тогда впервые земные корабли использовали в бою массианские световые лучи. Но это уже история, которую все знают.

Не все, однако, знают, что перед зданием Межпланетного Совета на Масса 4 стоит памятник Бэку. Массианцы считают это вполне естественным делом. Они любят собак сверх всякой меры, и собаки их также любят. У массианцев даже привилась поговорка, что собака — лучший друг массианца.

А на Земле нет никакого памятника Бэку. Но Бэк не имеет по этому поводу претензий. Разве он не является и без того счастливейшим псом? Ведь он с Холденом. И не отходит от него ни на шаг.

Космический беглец

Все началось теплой летней ночью, когда Берт, стоя у своей машины, прощался с Нормой. Ему не хотелось уезжать. Совсем недавно Берт снял небольшой домик на берегу озера Катона, собираясь дописать роман. Здесь он и познакомился с Нормой, проводившей отпуск в пансионате неподалеку. Они выяснили, что живут в одном городе, всего в нескольких кварталах друг от друга. И теперь им казалось, что их свела сама судьба.

— Может быть, завтра, — сказал Берт, стараясь оттянуть момент расставания, — мы сможем…

В этот момент ослепительно яркая линия прорезала небо. Впрочем, не совсем линия, скорее — сияющая точка, но двигалась она так быстро, что казалась росчерком гигантского пера.

Потом они увидели вспышку, и еще одна линия засияла среди звезд.

— Интересно, что это? — задумчиво спросил Берт. — Никогда такого не видел.

Третья сияющая точка промчалась по небу откуда-то с запада. Четвертая. Они двигались по прямой. Пятая… Шестая вычертила параболу. Седьмая…

Затем одновременно на севере, юге и западе возникли и пронеслись по небу светящиеся спирали, оставляя за собой расплывающийся след; последовала очередная, но гораздо более яркая вспышка. На мгновение стало светло как днем.

Берт и Норма прислушались. Тишину нарушали лишь ровное урчание мотора, стрекотание кузнечиков и шелест ветра в кронах деревьев. Потом вдалеке послышались голоса и крики. Вспышка была необычайно яркой и, конечно, многие ее заметили.

— Как ты думаешь, что это? — спросила Норма.

Берт пожал плечами.

— Не знаю.

Кругом звучали громкие голоса. Кто-то уверенно произнес:

— Это следы реактивных истребителей! Ночные маневры!

Люди выходили из домов, надеясь узнать, что произошло. Переговариваясь друг с другом, они стояли и рассматривали угасающие следы в усыпанном звездами небе. Норма отодвинулась от Берта.

— Ладно, — смущенно сказал Берт, — мне, наверное, пора. Встретимся завтра?

Норма кивнула.

Миновав городок, он выехал на узкое шоссе, что вело вдоль берега к коттеджу. Стекла машины были опущены, и Берт с удовольствием вдыхал ароматы летней ночи к которым примешивался горьковатый запах хвои. Дорога вилась между деревьями, один или два раза Берг заметил неяркий свет в окнах далеко отстоящих от дороги коттеджей.

Впереди показалась просторная поляна, в глубине которой фары высветили небольшой сарайчик.

И тут наступила темнота.

Коричневатый, похожий на кожу материал перекрыл свет фар, и машина оказалась как бы под колпаком. Передние колеса наехали на край коричневого полотнища и подмяли его: ткань непременно должна была порваться, но этого не случилось. Несколько мгновений машина безуспешно пыталась преодолеть препятствие, а потом завалилась на бок.

Берт ударился головой и потерял сознание.

Первое, что он почувствовал, придя в себя, было какое-то постороннее, чуждое присутствие, словно кто-то копался в его мозгу. Берт словно наяву увидел свой коттедж и дорогу к нему, вспомнил, как открывается ключом дверь, и ясно представил все комнаты. Затем сознание снова покинуло Берта.

Когда он очнулся второй раз, у него болело все тело, глаза были завязаны. Он слышал, как щебетали птицы — должно быть, уже настало утро. В соседней комнате кто-то ходил. Берт попробовал пошевелиться и с облегчением понял, что все кости целы. Но вот глаза…

Тут его охватила паника. Он попытался поднять руки и потрогать повязку, закрывавшую глаза.

Послышались быстрые шаги, и чей-то голос произнес:

— Не волнуйтесь. Вам нельзя двигаться. — Голос мужской, очень знакомый, но Берт никак не мог припомнить, чей.

— Не волнуйтесь, — повторил голос. — Прошлой ночью с вами случилась небольшая неприятность. Я приглядываю за вами. Все будет в порядке. Полежите спокойно еще немного.

— Но мои глаза! — вскричал Берт. От мысли, что он ослеп, его прошиб пот.

— Не беспокойтесь, — сказал голос без всяких эмоций, — вам нужно немного полежать, а потом вы сможете подняться.

Берт почувствовал, что его бережно, но очень крепко держат. Он нервно спросил:

— Кто вы?

— Смит, — сказал голос. — Джон Смит. Вы меня не знаете. Я просто присматриваю за вами, пока врач не разрешит вам вставать. Я нашел вас прошлой ночью.

Голос казался до неправдоподобия знакомым. Берт слышал его множество раз. Но он не знал никакого Джона Смита, да еще произносившего слова голосом, который был ему знаком, как собственный…

И тут Берт понял, чей это голос.

Он почувствовал, как его снова укрывают одеялам — вернее, заворачивают так туго, словно это была смирительная рубашка. Шаги удалились в соседнюю комнату. Берт осторожно пошевелился — одеяло плотно охватывало плечи.

С необычайной осторожностью Берт стал вытаскивать правую руку, стараясь не давить на одеяло. Пальцами правой руки дотянулся до повязки и сорвал ее. Свет! Слава Богу, с глазами все в порядке. Осторожно проведя ладонью по лицу, Берт не обнаружил ни порезов, ни царапин.

Берт высвободился из своей «смирительной рубашки». Стараясь не шуметь, встал. Он был в одной пижаме. Берта охватила дрожь, зуб не попадал на зуб, и он никак не мог с этим справиться. Из соседней комнаты доносились какие-то звуки. Он на цыпочках подошел к двери и опасливо заглянул в соседнюю комнату.

Кто-то, одетый в рубашку, брюки и туфли Берта, сидел за его столом. Краем глаза Берт заметил в углу комнаты груду того самого материала, который пленил его машину. Сидящий за столом что-то проделывал с кусками, вырезанными из этой темной ткани.

Охватившая Берта ярость помогла ему преодолеть страх. В этот момент человек слегка отодвинулся от стола, и Берт с содроганием увидел лежавшее на столе лицо. Однако он тут же понял, что это всего лишь маска, сделанная из того самого материала. Но однотонная, темно-коричневого цвета маска словно обладала собственной жизнью: она менялась, мелко подрагивая наподобие желе. И тут неизвестный надел маску на себя.

Не выдержав, Берт издал сдавленный крик. Незнакомец вскочил и быстро обернулся. У него было лицо Берта!

Берт окаменел. А существо в маске заговорило:

— Похоже, вы догадались.

— Огни в небе! — выпалил Берт.

Помолчав, его собеседник кивнул.

— И штука, на которую я наехал своей машиной… что-то вроде парашюта?

Его собеседник ровным, ничего не выражающим голосом произнес:

— Не только.

— И вы… вы не человек! — хрипло сказал Берт.

— Да.

Возникла пауза. Инопланетянин стоял и смотрел на него. Берт почувствовал боль в пальцах — так крепко он стиснул дверную ручку. Он выпустил ее и с раздражением выпалил:

— Вы взяли мою одежду и говорите по-английски! — И, разозлившись еще больше, почти закричал: — У вас мой голос! И вы дьявольски спокойны!

Инопланетянин, помедлив, ответил:

— Я беглец. У меня нет одежды, я взял вашу. Когда закончу делать лицо, я спрячусь в лесу.

— Но это лицо не ваше! — рявкнул Берт. — Вы скопировали его с фотографии на моем столе! Это всего лишь маска! И откуда у вас мой голос? Что, черт возьми, все это значит?

Берт уже не мог сдержаться — все накопившиеся в нем чувства выплеснулись наружу. Инопланетянин развел руками, будто знал, что этот жест вполне подходит для данной ситуации.

— Я спасался бегством, — сказал он таким же ровным голосом, — за мной гнались. Я вошел в плотные слои атмосферы вашей планеты чуть раньше, чем мои преследователи. Включил автопилот на своем корабле, а сам выпрыгнул. Враги догнали мой корабль и уничтожили его. Они искали меня при помощи… некоего устройства. Им не удалось меня найти. Возможно, они полагают, что уничтожили меня вместе с кораблем. Но им надо обязательно убедиться в этом. Я должен спрятаться, исчезнуть.

Ноги едва держали Берта, и он присел на стул.

— П…послушайте, — сказал он нетвердым голосом, — это, конечно, совершенно невозможно, однако…

Инопланетянин ждал. Наконец он произнес:

— Я не рассчитывал, что мне придется столь рано вступить в контакт с аборигеном. Я надеялся, что успею все закончить и уйти в лес еще до того как вы проснетесь. Мне нужно очень многое обдумать и спланировать.

— Раз вы должны скрываться, — нервно сказал Берт, — для вас очень важно, чтобы никто не узнал, что вы живы и находитесь здесь, так?

— Если они узнают, что мне удалось сесть, я буду уничтожен, — сказал беглец удивительно спокойным голосом. — Если в земные средства массовой информации просочатся хотя бы обрывки сведений, преследователи найдут способ покончить со мной.

Берта переполнял ужас, и он никак не мог заставить себя мыслить последовательно. Он не очень-то верил рассказу инопланетянина, но с другой стороны, мало кто поверил бы даже в само его существование.

— Я сейчас плохо соображаю, — признался Берт, — но твердо знаю одно: стоит мне попытаться убедить кого-либо, что некий инопланетянин воспользовался моими голосом и внешностью, как меня тут же упекут в сумасшедший дом. Мне никто не поверит. Так что беспокоиться вам не о чем. Давайте так: вы спрячетесь в лесу и как следует все обдумаете, а вечером вернетесь сюда, и мы потолкуем. Договорились?

Берту страшно хотелось, чтобы существо как можно быстрее убралось из его дома.

Инопланетянин направился к двери и вдруг остановился.

— Я должен предупредить вас, — сказал он негромко, — у меня есть оружие, и я никому не позволю захватить меня. Если возникнет необходимость, я взорву устройство, после чего ваша атомная бомба покажется вам игрушкой.

За окном, греясь на солнышке, распевали птицы.

Норму Берт нашел на пляже. Здесь стояла вышка для прыжков в воду, был огорожен небольшой участок озера для детей, где вода едва доходила до пояса, а в пляжных кабинках уединялись влюбленные парочки. Короче, тут был центр курортной жизни.

Небо в этот день было ярко-голубым, по нему нехотя ползли редкие, похожие на клочки ваты облака. С озера доносились визг и смех. Многие сидели за столиками и потягивали прохладительные напитки, вели обычные ленивые летние разговоры, наслаждаясь солнцем и бездельем.

Норма как раз выходила из воды, когда появился Берт.

— Ты как-то странно разговаривал со мной сегодня утром, — довольно сухо заметила она.

— Я странно разговаривал… — Берт напрягся. — Ты мне звонила?

— Ну, конечно! — удивилась Норма. — Ты что, забыл? Я позвонила и сказала, что все собираются на пикник и мы заскочим за тобой, если ты захочешь поехать с нами. Ты отказался. Тогда я сказала, что тоже не очень хочу на пикник и спросила, придешь ли ты на пляж. И ты… ты сказал, что занят!

Берт обнаружил, что его руки сами собой сжались в кулаки.

— Ты разговаривала не со мной, — сказал он сдавленным голосом.

— Так ты еще и лжец! — Она вскочила.

— Подожди! — взмолился Берт. — Сегодня утром ты действительно разговаривала не со мной. Этот тип говорит моим голосом, делает вид, что он — это я.

Только теперь до него дошло, насколько неправдоподобно должен звучать рассказ о том, что с ним случилось.

— Послушай, я уверен, что не сошел с ума, но со мной произошло нечто совершенно невозможное! Я тебе все расскажу, только прошу — не уходи.

Пока они ехали из городка по дороге, ведущей к домику Берта, он рассказал Норме свою невероятную историю, напомнив ей о странных явлениях в небе, которые они наблюдали вчера.

— Я сказал ему, что разболтать ничего не смогу, — закончил Берт, — потому что мне все равно никто не поверит. Я и сам не могу до конца в это поверить. Произошло нечто странное, и самое естественное — предположить, что я окончательно спятил.

Норма вздрогнула, но спокойно сказала:

— В таком случае, Берт, ты бы ни в чем не сомневался. Ты бы ненавидел всякого, кто тебе не верит.

— Благодарю, — сухо ответил Берт.

Норма сидела нахмурившись. Берт вел машину точно по вчерашнему маршруту. Шоссе вилось между деревьями вдоль побережья. От него разбегались в стороны узкие подъездные дороги, у которых стояли почтовые ящики. Дороги вели к стоящим чуть в глубине коттеджам. Пахло хвоей, стрекотали кузнечики, откуда-то издалека доносились птичьи трели.

Берт съехал на обочину и вышел из машины. Норма последовала за ним.

— Вот следы, — показал он. — Отпечатков протектора нет, так как колеса прокатились по тому самому коричневому материалу, о котором я тебе рассказывал. А здесь машина перевернулась.

На мягком грунте отпечатался кузов машины.

— Машина перевернулась, — сказал Берт, — но как же она снова оказалась на колесах?

Вскоре, не говоря ни слова, Берт указал на две глубокие отметины на мягкой земле. Если человек был достаточно силен, чтобы поднять легковую машину, перевернуть ее и поставить на колеса, в этом месте должны были остаться глубокие следы ног.

Следы нашлись, но с человеческими они не имели ничего общего.

Норму передернуло.

— Я уверен, что не сошел с ума, Норма. Если все пойдет хорошо, я хочу, чтобы ты подтвердила мои показания. Но если все сложится неудачно, лучше, чтобы ты была как можно дальше отсюда. Это очень серьезно!

Норма неуверенно спросила:

— Стоит ли со всем этим связываться? Давай уедем и забудем об этой дурацкой истории.

Берт покачал головой.

— По-твоему, можно забыть об угрозе взорвать бомбу? — сухо спросил он. — Некое существо прибыло сюда на космическом корабле. За ним гнались другие корабли, у них есть оружие страшной разрушительной силы: когда они применили его, корабль беглеца был моментально уничтожен.

Норма с несчастным видом слушала его слова.

— Что же ты собираешься делать?

— Отвезти тебя в безопасное место. Написать обо всем, что мне известно, и оставить эти записи у тебя. Вернуться назад и попытаться найти вещественные доказательства, которые убедили бы ФБР в необходимости приехать сюда, вступить в контакт с инопланетянином и попытаться договориться с ним. Если произойдет взрыв или какое-нибудь другое несчастье, ты должна будешь передать мои записи ФБР. Понимаешь?

Норма наморщила лоб.

— Ты потеряешь много времени, Берт… — она немного поддала и неуверенно добавила: — Ты договорился встретиться с ним после наступления темноты. Сейчас оно прячется в лесу. Если ты рассчитываешь найти какие-нибудь вещественные доказательства, то, скорее всего, их можно отыскать в твоем коттедже. Почему бы нам не поехать туда прямо сейчас?

Предложение показалось Берту весьма разумным. Если они смогут найти в коттедже хоть что-нибудь, доказывающее существование пришельца со звезд, к вечеру в городке могут появиться агенты ФБР. И тогда он пойдет на встречу с пришельцем не один…

— Пожалуй, стоит рискнуть, — задумчиво произнес Берт. — Если мы ничего не найдем, я отвезу тебя подальше отсюда.

Дорога продолжала петлять, в просветах между деревьями время от времени мелькало озеро, виднелись свежевыкрашенные лодки и развешанные для просушки купальные костюмы.

Наконец они подъехали к дороге, которая сворачивала к коттеджу. Берт развернул машину, чтобы можно было сразу, не теряя времени, возвратиться обратно.

— На случай поспешного отступления, — с кривой усмешкой заметил он. — Оставайся здесь. Если услышишь голоса, гони во весь дух в город и не останавливайся!

Однако Норма выключила зажигание и вышла из машины.

— Я боюсь остаться одна, — сказала она извиняющимся тоном, — лучше уж пойду с тобой.

Берт открыл дверь. На мгновение ему показалось, что он чувствует слабый, незнакомый и почти неуловимый запах. Принюхался еще раз, но запах исчез. Он быстро и решительно прошел через все комнаты. Пусто. Открыл шкафы и дверь в кладовку. Потом вернулся за Нормой.

— Кое-что он оставил!

На столе лежали обрезки коричневого материала, примерно такой же толщины, как оберточная бумага, но необыкновенно упругие. Берт попытался растянуть материал, порвать, но тот не поддавался.

— Этого, наверное, будет вполне достаточно, — удовлетворенно сказал Берт. — На Земле ничего подобного нет!

— Пойдем отсюда, — сказала Норма. — Мне страшно, Берт.

Они направились к двери. Впереди мелькнула тень. И голос Берта бесстрастно произнес:

— Стойте!

В дверях стоял инопланетянин. Свет падал сзади, так что его лицо разглядеть было трудно, и он казался очень похожим на человека. На нем была одежда Берта.

Потом он сделал шаг вперед, и сразу все изменилось: его облик производил жуткое, отталкивающее впечатление. Когда инопланетянин открыл рот, оказалось, что зубы у него коричневые. Губы были такого же цвета, как и лоб. Он походил на ожившую бронзовую статую. Норма в ужасе прижалась к Берту.

Существо приблизилось, не спуская с них холодного пристального взгляда.

Берт заслонил собой Норму.

— Что тебе нужно? — спросил он. — Что случилось? Почему ты явился до темноты?

— Я изучил информацию, которую извлек из твоего мозга, когда ты был без сознания, — ответил инопланетянин. — Я не могу знать, о чем ты думаешь, но мне известно все, что ты видел, слышал и делал до того момента, как я проник в твое сознание. По твоим воспоминаниям я смог изучить ваш язык и вашу цивилизацию. И я понял, что ты обязательно попробуешь добыть доказательства. Ты человек долга, и это сильно мешает твоему существованию.

Берт чувствовал себя раздавленным.

— Похоже, ты поступил именно так, как я и предполагал, — равнодушно сказало существо. — Но я не могу позволить тебе распространить информацию обо мне.

— У тебя возникнут серьезные проблемы, — резко сказал Берт, — если ты попытаешься выдать себя за человека!

— Сейчас — да, — согласилось существо. — Я еще не успел до конца понять, как вы функционируете.

Норма переводила взгляд с одного на другого. Ее била дрожь.

— Вы, люди, очень странные, — сказало существо из космоса. — Я думаю, что вполне может найтись кто-нибудь, кто войдет в контакт с моими врагами, естественно, тайно от всех остальных, поскольку так будет выгодно. Если среди людей есть шпионы, которые работают на моих врагов, они будут искать меня здесь. Поэтому я должен исчезнуть.

Берт не отрываясь смотрел на инопланетянина. Если бы рядом не было Нормы!

— Что ж, — мрачно сказал Берт. — Уходи! Нам все равно никто не поверит!

— Вы пойдете со мной, — спокойно сказал инопланетянин. — Судя по всему, от вас может быть некоторая польза.

— У меня другие планы, — коротко ответил Берт. — Что я выиграю, если буду помогать тебе?

Если существо нуждается в его помощи, надо попытаться договориться с ним.

Существо не обратило внимания на его вопрос. Оно тщательно изучало стол, на котором Берт нашел несколько кусочков коричневого материала. Обнаружило несколько обрезков, не замеченных Бертом, и попыталось засунуть их в карман брюк, но это удалось ему только со второй попытки: оно искало карманы совсем не там, где они были.

— Я спрашиваю, зачем мне помогать тебе?

— Ты ничего не понял, — сказало существо. — Люди убивают крыс и мышей, потому что те доставляют им неудобства. А собак они держат, потому что собаки полезны. Вы достаточно разумны. Так что выбирайте: согласны приносить мне пользу или нет.

Чужак сунул руку под рубашку и достал металлический предмет странной формы:

— Помнишь, мы говорили с тобой о бомбе? Я не преувеличивал.

— Оставайся здесь, Норма, — обреченно сказал Берт. — И никому ничего не говори. Тебе все равно никто не поверит.

— Она тоже может оказаться полезной. Она пойдет с нами, — равнодушно заметил чужак.

— Нет! — рассвирепел Берт. — Нет! Ты не должен…

— Я могу ее убить, — без всякого интереса сообщило существо. — Мне все равно.

Норма встала, негромко всхлипнув. Ее движения были неуверенными. Она ухватилась за руку Берта и уже не отпускала. Берту пришлось поддерживать ее. Во дворе существо откинуло массивную крышку колодца с легкостью, которая говорила о колоссальной физической силе.

— А теперь смотрите.

Оно направило металлический объект внутрь колодца. Последовала яркая вспышка, чужак отпрянул в сторону, из колодца повалили клубы пара, которые сразу поднялись до верхушек деревьев.

— Можем ехать, — сказало существо. — Ты поведешь машину.

Берт взялся за руль. Он чувствовал себя отвратительно. Норма, бледная, как мел, села рядом на переднее сиденье. Чужак устроился сзади.

— Поезжай на запад, — холодно скомандовал он.

— Я постараюсь никому не попадаться на глаза. Ты ведь понимаешь, что я сделаю, если ты доставишь мне какие-нибудь неудобства?

Существо в какой-то невообразимой позе скрючилось сзади на полу. Норма повернулась назад и на лице у нее появилось выражение полнейшего ужаса. Берт не выдержал и тоже обернулся. Тело внизу уже ничем не напоминало человеческое, оно сложилось, и сразу стало ясно, что в нем нет костей. Гибкая маска перестала быть лицом, теперь казалось, что под ней ничего нет. Чужак съежился — было такое впечатление, что рукава рубашки и брючины стали пустыми. Пришелец, очевидно, принял самую удобную для себя форму.

Еще до того как стало смеркаться, Берт тихонько сказал Норме:

— Скоро нам нужно будет заправиться. Когда я остановлюсь у бензоколонки, ты должна выйти из машины. Воспользуйся любым предлогом и постарайся ускользнуть.

Они отъехали более чем на сто миль от озера и от того места, где приземлился инопланетянин. Уже почти перевалили через горы, у подножия которых располагался курортный городок. Теперь машина катила по широкому гладкому шоссе вслед заходящему солнцу.

Норма облизала губы. Четыре часа безостановочной езды — и все это время существо лежало неподвижно.

Человек не может так долго пребывать в состоянии полнейшего ужаса. Все ее чувства притупились, а отчаяние уступило место отвращению и усталости.

Берт отчаянно пытался что-нибудь придумать, но у него не хватало информации о возможностях чужака. Зато пришелец знал слишком много! Знал все, что когда-либо видел или слышал Берт. Существо получило от него все необходимые сведения и заметно увеличило свои шансы на спасение.

Впереди Берт увидел знак: «До бензоколонки полторы мили». Предположим, Норма зайдет в кафе при бензоколонке и сумеет убежать… Пусть и слабая, но все-таки надежда, что ей удастся спастись! Ему нужно каким-то образом уничтожить инопланетянина или хотя бы обезоружить его: любым способом избавить Землю от опасности, которую тот представляет одним своим пребыванием здесь.

Красное солнце уже коснулось горизонта. Воздух наполнился ароматом Полевых цветов.

Еще один знак — «До заправки полмили».

Берт хрипло сказал:

— Нам нужен бензин. Если хотим ехать дальше, мы должны остановиться и заправиться.

Сзади послышался шорох. Что-то задвигалось за спиной у Берта. Он догадался, что инопланетянин вновь принимает человеческий облик. Берт отчетливо представил себе, как все это происходит, и его замутило.

Потом Берт почувствовал, как рука инопланетянина ухватилась за спинку его сиденья у самого плеча. Норма вздрогнула, но не обернулась.

— Я изучал воспоминания, полученные мной прошлой ночью, — сказало существо ровным голосом. — Тебе понадобятся деньги, чтобы заплатить за бензин. У тебя они есть?

Берт кивнул, борясь с тошнотой, которая нахлынула на него несколько мгновений назад.

Вскоре они оказались у поворота к заправочной станции, недалеко от которой стояло небольшое кафе. Берт подъехал к заправке и деревянным голосом попросил, чтобы ему налили полный бак. Норма сидела не шевелясь. Левой рукой, незаметно для чужака, Берт сделал знак Норме, чтобы та вышла из машины.

Девушка слегка приподнялась, пытаясь встать, но тут же опустилась на сиденье, как будто ноги ее не держали.

Вскоре бак был полон. Берт заплатил за бензин. Служитель протер ветровое стекло, и Берт выехал на шоссе.

Уже совсем стемнело, когда Берт с отчаянием в голосе спросил:

— Ты решил, куда хочешь попасть?

Почему-то Берт не мог задавать вопросы существу, когда оно лежало бесформенной грудой на полу автомобиля. Когда же чужак принял человеческое обличье, разговаривать стало легче.

Ему ответил его собственный голос:

— Я строил планы. Тщательно изучив твои воспоминания, я понял, что не до конца овладел твоим языком. Оказывается, важны не только слова, но и интонации, с которыми они произнесены. С этих пор я, как и ты, буду варьировать голос. Мне нужна практика. Я буду разговаривать, а ты будешь меня поправлять, чтобы я научился говорить как человек.

Берт только вздохнул.

Голос пришельца изменился, интонации стали доброжелательными:

— Я понял, как Норма догадалась, что я не человек. Мои зубы не блестят. Из твоих воспоминаний я узнал, что внутренняя область рта должна выглядеть иначе. И кожа должна быть иной. Я узнал, как можно изменить вид кожи. Пудру, крем и помаду можно купить в магазине. Я хочу, чтобы у меня было все необходимое для того, чтобы мое лицо стало неотличимым от обычного человеческого лица.

Неуместно доброжелательный тон делал его слова особенно неприятными. И существо почему-то все время использовало слова, заменяющие понятие цвета.

Берт вел машину дальше. Небо почернело. С двух сторон от дороги темной стеной стоял лес. Норма неожиданно вскрикнула.

— Что случилось? — резко спросил Берт.

— Я… я снова могу двигаться, — всхлипнула она, — а на заправочной станции не могла даже пошевелиться!

Приятный голос с заднего сиденья произнес:

— Я использовал очень слабый заряд, чтобы она не могла подняться. Теперь его действие прекратилось. Я не хотел, чтобы она убежала, поскольку уничтожение заправочной станции и кафе могло привести к осложнениям.

Редкие встречные автомобили с шумом проносились мимо. Повороты дороги становились все более плавными по мере того как кончались горы.

Через полчаса после того как они отъехали от заправочной станции, вдалеке возникли мерцающие огни.

— Впереди город, — устало сказал Берт. Он уже перестал бояться. Страх остался где-то позади. — Ты хотел, чтобы я заехал в магазин.

Голос за спиной у Берта заговорил с редкой задушевностью:

— Я останусь в машине. С Нормой. Но сначала остановись в каком-нибудь укромном месте.

— Что…

— Я хочу кое-что продемонстрировать, — сказал голос, — чтобы ты понял, почему должен делать то, что я скажу. Я не причиню никому из вас вреда.

Берт съехал на обочину и остановил машину. Сразу стал слышен стрекот ночных обитателей леса, над головой сияли звезды, где-то кричала ночная птица. Вокруг шла своя, особая ночная жизнь. Трава, деревья и даже камни казались живыми. Но даже живые они были обитателями планеты Земля, тогда как существо на заднем сиденье было совершенно чуждым, источающим ненависть и неприятие окружающего мира.

Оно зашевелилось и ловко опустило стекло со своей стороны.

— Я говорил тебе, — дружелюбно сказало существо, — что у меня есть мощное оружие. Ваша раса еще только начинает постигать атомную энергию. Ты, Берт, пытаешься найти возможность меня уничтожить. Поэтому я покажу тебе свое оружие в действии. Оно способно излучать энергию от совсем маленьких доз — Норма даже не почувствовала действия луча, который парализовал ее, — до мгновенного выделения всей заложенной в нем громадной мощности. И оно гораздо более эффективно, чем ваши бомбы.

С тоской Берт ждал, что будет дальше. Он уже почти ничего не ощущал, кроме страшной усталости и ненависти, которая пустила в душе такие глубокие корни, что, казалось, стала частью его самого.

Вдалеке, за поворотом дороги, показался свет фар. Ночь продолжала жить своей загадочной жизнью. Существо безмятежно произнесло:

— Теперь моя речь больше похожа на человеческую, так ведь?

— Да, — ответил Берт.

Он ждал. Ничего не происходило. Только звуки и запахи ночи, да рокот двигателя. Тут Берт заметил, что к ним приближается большой грузовик.

Вскоре Берт смог получше разглядеть его — огромный грузовой автомобиль-цистерна, предназначенный для перевозки нефти. На борту выделялись большие черные буквы: «БЕНЗИН». Грузовик поднимался в гору. Берт услышал, как водитель переключил передачу. Натужно завывая, грузовик проехал мимо.

Существо подняло руку, в которой тускло блеснул металлический предмет, и тут же последовала ослепительно яркая вспышка.

Грузовик запылал, как факел. Цистерна лопнула, и струи горящей жидкости метнулись в разные стороны. Стало светло, как днем. Грузовик продолжал катиться вперед, охваченный ревущим пламенем. Он не смог вписаться в поворот и, съехав с шоссе, застрял на обочине.

Берт распахнул дверцу. Он действовал автоматически. Надо помочь шоферу.

— Водитель мертв, — сообщил голос с заднего сиденья, — поток энергии убил его в тот самый момент, когда загорелся грузовик. Закрой дверцу.

Берт бросился навстречу пламени.

И вдруг его руки и ноги — все тело — превратились в воду. Он как мешок рухнул на дорогу. Норма закричала. Берт лежал неподвижно, он перестал ощущать свое тело. Он мог только видеть и слышать.

Голос за его спиной спокойно сказал:

— Возвращайся в машину.

Способность владеть своим телом вернулась к Берту. Тяжело дыша, он с трудом поднялся на ноги. Голос равнодушно сказал:

— Я не хочу лишаться тебя: ты все еще можешь быть полезен. Садись в машину.

Норма, плача, протянула к нему руки, и Берт почувствовал, что медленно начинает приходить в себя после вспышки ярости, какой ему еще никогда не доводилось испытывать. Грузовик продолжал гореть, но криков о помощи слышно не было. Если бы водитель остался в живых, он подал бы голос.

Берт прохрипел:

— Я убью тебя!

— Сядь в машину! — пронзительно закричала Норма. — Ну, пожалуйста! Ради меня!

Спотыкаясь, Берт сделал несколько шагов. Он не хотел, он предпочел бы погибнуть. Но мысль о Норме заставила его вернуться к машине.

— Поехали, — сказал инопланетянин.

Берт вел машину, а его руки дрожали и время от времени стискивали руль так, словно хотели раздавить.

— Я изучил твои воспоминания. Я полагаю, что ты собираешься ослушаться меня. Всякий раз, когда мне покажется, что у тебя возникают подобные планы, я буду убивать человека. Ты совершенно справедливо будешь винить себя. А если ты и вправду не выполнишь моих указаний, я убью не только тебя, но и всех людей, находящихся поблизости.

Берт, стиснув зубы, вел машину. Его переполняла ярость. Один раз им попалась встречная машина. Она обязательно проедет мимо горящего грузовика. Немного погодя навстречу проехал междугородный автобус. Отчаянная надежда затеплилась в сердце Берта — когда грузовик обнаружат… но нет, поток энергии не оставил никаких следов. Расследование ничего не даст. Подумают, что произошел несчастный случай.

Через несколько миль впереди зажглись огни города. Движение стало более интенсивным. Шедший впереди автомобиль вдруг резко затормозил, и Берту тоже пришлось ударить по тормозам. Навстречу мчалась пожарная машина с включенной сиреной и сигнальными огнями. Она с воем промчалась мимо. Значит, пылающий грузовик обнаружили и вызвали пожарных.

Движение возобновилось.

Голос с заднего сиденья спросил:

— Я не нашел такой машины в твоих воспоминаниях. Почему все остальные уступали ей дорогу?

Берт действительно никогда раньше не видел, чтобы предупредительные огни использовались именно в таком сочетании, но он, конечно же, знал их назначение.

— Это пожарная машина, — ответил он с ненавистью. — Они попытаются помочь тому несчастному, которого ты убил.

Возникла пауза. Лицо Берта исказилось от переполнявшей его ненависти. Инопланетянин задумчиво произнес:

— Но в твоих воспоминаниях этого нет. Как же ты узнал?

— Мигающий красный свет, — резко сказал Берт.

— Иначе и быть не могло.

— Красный, — сказало существо, — это то, что ты называешь цветом? Для людей цвет имеет большое значение?

— Для людей — да, — зло ответил Берт.

Снова наступило молчание. Город был уже совсем близко. По обеим сторонам шоссе появились дома. Уличные огни. Существо забилось поглубже в угол.

— Ты купишь мне то, что вы называете красками. Для кожи рук и лица, — прежним, ничего не выражающим голосом заговорило существо.

— Я сделаю то, что ты просишь, — согласился Берт. В его тихом голосе звучала ненависть. — Я не дам тебе повода убить кого-нибудь еще. Я куплю тебе в аптеке крем, пудру и помаду. Деньги у меня есть.

Существо сказало:

— Я знаю. Из твоих воспоминаний я понял, что в вашем мире необходимы деньги.

Два или три квартала он проехал по узкой улице с домами, стоявшими совсем близко от проезжей части. Поперечные улицы были гораздо шире, вдоль тротуаров шли высокие ряды деревьев. Впереди замигал светофор; судя по тому, что освещение стало намного ярче, они приближались к центру города. Где-нибудь поблизости обязательно должна быть аптека.

После перекрестка улица стала шире, они оказались в самом центре города. Кинотеатр с огромной светящейся рекламой, отель, кондитерская… Наконец на углу Берт увидел аптеку.

Он купил крем, пудру, карандаш для бровей и зеркало. Продавец предложил ему также губную помаду с фальшивым красным рубином на футляре. Стеклянные грани поблескивали яркими бликами. И вдруг Берт осознал необычайно важную истину: без помощи людей инопланетянин никогда не сможет сойти за человека. Ему совершенно необходимы люди, которым он мог бы безоговорочно доверять! Без содействия человека чужак выдаст себя в два счета. Ведь он не различает цвета и даже не представляет, что это такое.

Следовательно, он не сможет загримироваться так, чтобы обмануть глаза человека!

Берт расплатился и вернулся в машину. Норма тихонько плакала. Она с облегчением вздохнула, когда увидела Берта. Схватив его за руку и всхлипывая, она прошептала:

— Я так боялась! Если ты еще раз оставишь меня с ним наедине, я умру!

Берт включил зажигание и мрачно сказал пришельцу:

— Я купил грим. Куда ехать?

— В какое-нибудь уединенное место, — дружелюбно сказало существо, — где я мог бы сделать себя совсем похожим на человека. Тогда я расскажу тебе об одном плане, который поможет нам добыть деньги. Они мне понадобятся. Мне нужно очень много денег.

Берт поехал дальше. Подождав зеленого сигнала светофора, он вновь выехал на главную улицу и влился в общий поток. Спутники молчали. Доносились только шелест шин, шум мотора да изредка обрывки музыки из проезжающих мимо автомобилей.

Вскоре они остановились у последнего светофора перед выездом из города. Загорелся зеленый свет, и они поехали дальше. Машин стало меньше. Теперь шоссе окружали поля, небольшие перелески, а один раз они проехали мимо болота, где, запрокинув головы к звездам, громко квакали лягушки. Несколько раз пересекали проселочные дороги, которые вели к домикам, стоявшим поодаль от шоссе, наконец Берт свернул на узкую, заросшую травой дорогу, что вела в молодой сосняк.

— Похоже, это место тебе подойдет, — угрюмо сказал он. — С шоссе нас не увидят. Ты можешь гримироваться сколько захочешь.

— Хорошо, езжай, — приказал голос у него за спиной.

Берт включил первую передачу. Заброшенная дорога сильно петляла. Проехав сотни две ярдов, Берт остановился и заглушил мотор. Странные звуки летней ночи наполнили машину.

Берт включил свет внутри машины и передал свои покупки бронзовой фигуре на заднем сиденье, которая была так похожа на человека и которая казалась такой ужасной именно потому, что одного беглого взгляда на нее было достаточно, чтобы убедиться: это вовсе не человек.

— Ты знаешь, как этим пользоваться, — сухо сказал Берт, — если тебе известно все, что знаю я. В колледже я участвовал в любительских спектаклях.

Инопланетянин кивнул. Его гибкие пальцы ловко открыли сверток.

— Твои воспоминания, — вежливо сказал чужак, — очень помогают мне превращаться в человека.

Он аккуратно разложил коробочки, купленные Бертом, на заднем сиденье. Затем начал накладывать грим, равномерно размазывая его по своей коричневой пластиковой коже и поглядывая в маленькое зеркальце. Берт наблюдал за ним. Потом негромко заметил:

— Я должен тебе сказать, что ты не видишь цвет.

Фигура продолжала молча смотреть в зеркало.

— Если ты немного подумаешь, — продолжал Берт, — то поймешь, как это важно. Ты никогда не сможешь сойти за человека без помощи других людей, которым можешь всецело доверять. Доверять! Помни об этом. Единственный шанс, который у тебя есть — договориться с правительством, только тогда ты сможешь почувствовать себя в безопасности. Тебе предоставят убежище в обмен на научные знания.

Существо холодно спросило:

— Ты что, рассчитываешь обмануть меня?

— Нет, — сказал Берт, — просто пытаюсь объяснить истинное положение вещей.

Существо ничего не ответило. Пришелец продолжал накладывать грим на пластик. На лицо и шею. Его руки с удивительной точностью повторяли каждое движение, которые многие годы назад делал Берт, гримируясь для участия в любительских спектаклях.

Норма нервничала все больше и больше, по мере того как внешность существа менялась в соответствии с его представлениями о том, как должен выглядеть человек.

— Через некоторое время, — сказало существо ничего не выражающим голосом, — ты отвезешь меня обратно в город. Из твоих воспоминаний я знаю, что ради денег вы, люди, готовы на все. За деньги можно купить все на свете. Я дам тебе много денег. Надо лишь найти банк.

Берт ошарашенно воззрился на инопланетянина.

— Ты собираешься ограбить банк?

Инопланетянин равнодушно ответил:

— Конечно. Почему тебя это удивляет?

Норма ничего не ела и не пила с самого утра, а Берт еще дольше. Но сейчас никто из них даже не вспоминал о таких вещах. Существо из космоса, наконец, к собственному удовлетворению, закончило гримироваться и приказало:

— Теперь ты отвезешь меня в банк.

— Сейчас это будет неразумно, — возразил Берт.

— Меня меньше всего беспокоит твоя безопасность. Но когда на улицах полно народу, вероятность того, что кто-нибудь поднимет тревогу, гораздо выше. И тогда тебе, чтобы скрыться, придется убить более ста человек.

Без всяких эмоций инопланетянин сказал:

— Ты ведь убил бы сотню мышей.

— Дело в том, — стоял на своем Берт, — что грабители не убивают по сто человек! Все газеты будут писать об этом. По радио передадут срочные сообщения. Если у твоих врагов есть агенты на Земле, они немедленно все узнают.

Берт понимал, что существо ищет среди его воспоминаний информацию, которая могла бы подтвердить или опровергнуть то, что он только что сказал. Инопланетянин научился понимать человеческую речь. Но у него было менее суток на то, чтобы понять основные принципы жизнедеятельности общества, причем в его распоряжении имелись воспоминания лишь одного человека — Берта. Однако до сих пор инопланетянин уверенно справлялся со всеми встававшими перед ним проблемами. Но, в конце концов, не беспредельны же его возможности!

Через некоторое время инопланетянин произнес:

— Твои воспоминания подтверждают сказанное тобой. Я подожду, пока люди не лягут спать.

Подумай еще немного, он добавил:

— Выключи свет.

Берт подчинился. Сквозь ветровое стекло мерцали далекие звезды. Где-то неподалеку квакали лягушки. У себя за спиной Берт почувствовал легкое движение. Он потянулся к Норме, и ее рука испуганно сжала его ладонь.

— Тебе необходима наша помощь, ты не умеешь различать цвета, — снова обратился он к чужаку.

— Объясни мне, — ответил голос из темноты.

— Твои глаза не видят того, что видят наши. Существует понятие цвета. Само слово для тебя ничего не значит. Может быть, ты видишь в инфракрасном свете, не знаю. Важно то, что ты даже грим не можешь наложить так, чтобы стать похожим на человека.

— Мое лицо и руки теперь такие же, как у вас, — сказал инопланетянин, — я сравнивал, я знаю.

— Ты не понимаешь! — упорно настаивал на своем Берт. — Ты похож не на человека, а на зомби! Если ты заговоришь с женщиной, она закричит от ужаса, обратишься к мужчине — он испугается! Для нас — людей — ты выглядишь, как страшилище!

Инопланетянин холодно приказал:

— Включи свет.

Берт включил.

— Норма, повернись и посмотри на меня, — приказал инопланетянин.

Девушка медленно повернулась. Существо на заднем сиденье должно было походить на человека, но оно использовало слишком много пудры, и его кожа стала мертвенно-бледной, оно наложило под глазами тени, которые только подчеркнули пугающую странность немигающих, нечеловеческих глаз. Губы чужак раскрасил слишком ярко, что сделало его лицо еще более бледным.

Норма вскрикнула.

Казалось, пройдет еще несколько секунд, и у нее начнется истерика.

— Выключи свет, — сказало существо.

Берт послушался. Трудно сказать, было ли уязвлено самолюбие инопланетянина. Сможет ли чужак, обладающий столь мощным интеллектом, признать, что его возможности здесь, на Земле, ограниченны, или ослепленный чувством собственного превосходства, которое присуще и людям, не захочет смириться с зависимостью от «примитивных существ».

— Я проверю то, что вы сказали, — проговорил инопланетянин голосом, лишенным всякого выражения. — Я посмотрю, как будут реагировать на меня другие люди, и, если вы солгали, убью вас.

Берт облизал губы и твердо сказал:

— Больше всего на свете я хочу убить тебя, однако я сказал правду. Ты не сможешь жить на Земле, не заручившись поддержкой людей. И никогда не сможешь заставить людей тебе служить. Я могу помочь тебе договориться с нашим правительством. Я предлагаю тебе убежище и защиту, мы сделаем все, чтобы твои враги никогда не узнали о твоем пребывании на Земле. От тебя потребуется лишь поделиться с людьми теми знаниями, которые накопила ваша цивилизация. Если ты не договоришься с нами, твои дни сочтены! Выбирай!

Это был ультиматум, основанный на неопровержимых фактах. Но человек никогда не пошел бы на подобную сделку с низшими существами. Инопланетянин в этом смысле был ничем не лучше людей.

Мышцы Берта внезапно превратились в воду, голова безвольно упала на грудь. С Нормой произошло то же самое. Оба полулежали на своих сиденьях, не в силах даже пошевелиться, полные бессильной ненависти.

Инопланетянин сделал их совершенно беспомощными: так человек стреноживает лошадь, чтобы более о ней не беспокоиться.

Казалось, минули столетия, а на самом деле прошло не более двух часов, когда Берт почувствовал, что снова может владеть своим телом. Все это время он напряженно думал. Теперь к нему наконец вернулась способность ясно мыслить. И, хотя их с Нормой перспективы по-прежнему были весьма сомнительными, Берт не испытывал страха. У него уже не осталось никаких иллюзий относительно существа, сидевшего на заднем сиденье автомобиля. Даже страх за жизнь Нормы стал иным. Он перестал слепо ненавидеть инопланетянина. Теперь он испытывал непримиримую и глубокую вражду, которая более не нуждалась в подпитке ненавистью. Инопланетянин был враждебен всей человеческой цивилизации. Возможно, в своем мире он был преступником или, наоборот, доблестным воином. Но на Земле он был врагом.

Берт успокаивающе погладил руку Нормы. Инопланетянин сказал:

— Сейчас ты отвезешь меня в город. Как только у меня будут деньги, я найму людей, которые станут служить мне, не задавая лишних вопросов. Вы не так уж мне и нужны.

Возможно, в последней фразе содержалась издевка, но Берт не был в этом уверен.

Он завел мотор и включил фары. Потом бросил взгляд на Норму, сжавшуюся в комок на соседнем сиденье.

— С тобой все в порядке, Норма?

Она облизала губы и, тяжело вздохнув, кивнула.

Берт развернулся; по заросшей травой дороге они выехали на пустынное шоссе и помчались к городу.

В ярко освещенной центральной части города было совсем безлюдно. Только какой-то человек, торопясь домой, свернул за угол и исчез из виду, когда Берт проезжал через перекресток.

Берт медленно подъехал к банку и остановился на противоположной стороне улицы.

— Как видишь, машины еще продолжают ездить, — холодно сказал он, — и тебе вряд ли удастся незаметно взломать дверь. Я хочу избежать ненужных жертв, поэтому дам совет: попытайся проникнуть в здание с заднего хода. Наверняка сработает сигнализация, впрочем, ее ты, надо думать, легко сможешь отключить.

Инопланетянин равнодушно сказал:

— Жди меня здесь.

Он открыл дверцу машины и пошел через улицу к банку. А Берт прошептал:

— Я не могу пошевелить ногами. А ты, Норма?

— Я тоже, — тихо ответила девушка. — Придется ждать.

Берт повернул голову и стал следить за инопланетянином. Временами он очень походил на человека, но вдруг возникала какая-нибудь ерунда, несущественная деталь — и сразу возникало подозрение: что-то с этим типом не так. Инопланетянину повезло — на улице никого не было.

Берт наблюдал за странным пришельцем так, будто все происходящее не имело к нему ни малейшего отношения. Его не покидала уверенность в том, что рано или поздно инопланетянин сделает ошибку, и тогда Берт убьет его или за него это сделает кто-нибудь другой. Очень странное ощущение: Берт знал, что если у него будет возможность уничтожить врага ценой собственной жизни, он сделает это без малейших колебаний. Ведь инопланетянин готов был расправиться с ним и Нормой как со строптивыми домашними животными, которые посмели ослушаться своего хозяина.

Инопланетянин скрылся в банке.

— Я думаю, он убьет нас, — спокойно сказала Норма.

— Да, похоже на то, — согласился Берт.

Она покачала головой.

— Наши жизни, Берт, уже значения не имеют. Если ты сможешь разбить машину… но только наверняка, чтоб знать, что от него ничего не останется…

Берт кивнул.

С противоположной стороны улицы до них донесся негромкий треск и короткий удар.

— Наверное, он уже внутри, — сказал Берт. — Скорее всего, он прожег в дверях дыру. Почему мы не слышали сигнализации? Может быть, полиция уже едет сюда — бедняги, они не знают, что их ждет!

Берт пытался найти возможность хоть как-нибудь помешать исполнению планов чудовищного существа или, еще лучше, уничтожить его.

— Интересно, — задумчиво сказала Норма, — когда человек перестает бояться? Ты ведь его уже не боишься, Берт?

— Если мы не погибнем, мы должны пожениться.

Они посмотрели друг другу в глаза.

С противоположной стороны донесся слабый царапающий звук. По краям закрытых ставнями окон возникло бело-голубое свечение.

— Он вскрывает сейф, — сказал Берт. — Возможно, полиция посчитает, что грабитель пользовался автогеном. У этого гада поистине универсальное оружие!

Светофор на перекрестке щелкнул и переключился. Красный спортивный автомобиль с ревом промчался мимо, но свечение в окнах банка пока не привлекло внимания.

— Странно, что мы так спокойны, — сказала Норма. — Я уже ни на что не надеюсь, но страха больше нет. Рано или поздно его все равно убьют.

— Очень жаль, что нам не дано проникнуть в его сознание так, как он смог проникнуть в мое, — сказал Берт. — Мы бы смогли…

С противоположной стороны послышался глухой стук.

Светофор в очередной раз переключился. Но у перекрестка не было ни одной машины, ожидающей зеленого света. Кругом царило полное спокойствие. Закрытые магазины, яркий свет уличных фонарей…

Инопланетянин вышел из банка с большой сумкой в руках и направился через дорогу к машине. Издали его легко было принять за человека. Но вблизи… Белое, как брюхо дохлой рыбины, лицо, а под пустыми немигающими глазами глубокие темно-синие тени…

Он открыл багажник и положил туда сумку.

— Там немало осталось, — сказал инопланетянин равнодушно. — Незачем дважды делать то, что можно сделать один раз. Ты пойдешь и принесешь остальное.

Одной рукой чужак приоткрыл заднюю дверь, а другой достал из-под рубашки свое странное оружие, и Берт почувствовал, что снова может ходить.

Светофор опять переключился, и вдруг Берт услышал, как у него за спиной взревел мотор приближающегося автомобиля. Инопланетянин начал поворачиваться.

Берт взялся за ручку двери, когда невидимая машина начала отчаянно сигналить. Ее водитель поступил так, как нередко поступают многие другие: подъезжая к перекрестку, он увидел, что светофор переключился на зеленый, и нажал на газ; автомобиль проскочил перекресток со скоростью не менее шестидесяти миль в час.

Когда загудел клаксон, инопланетянин резко повернулся. Возможно, при любых других обстоятельствах шофер успел бы свернуть. Но перед его глазами возникло лицо чудовища, порождение дьявольских кошмаров.

Последовал короткий, страшный глухой удар. Но гораздо страшнее было то, как тело инопланетянина отреагировало на этот удар: словно переломилось, начало растягиваться, терять объем, стало почти плоским — одежда повисла мешком; его немного протащило вперед, и он медленно повалился на землю. А машина, даже не сбавив скорости, помчалась дальше. Берт только успел заметить перекошенное от ужаса лицо шофера.

Тут Берт увидел, что футах в десяти от него валяется оружие инопланетянина. Тело существа приобрело почти правильную яйцеобразную форму, маска отлетела в сторону. Яйцо набухало; Берту показалось, что оно слегка пульсирует.

Внезапно существо зашевелилось, просунуло щупальце в один из рукавов рубашки… Берта чуть было не вывернуло наизнанку.

Он поднял странный металлический предмет — страшное оружие пришельца.

Судорожно сглотнув, Берт засунул оружие в карман, сел за руль и включил зажигание. Инстинктивно свернул в сторону, чтобы объехать пульсирующее нечто на асфальте. И вовсе не потому, что решил пощадить его. Забрав оружие, Берт и так уже не оставлял ему никаких шансов. Просто им овладело такое сильное отвращение, что он не мог заставить себя коснуться этого существа — даже колесами машины.

Берт не мог оторвать глаз от зеркала заднего вида. Последнее, что он увидел — существо, отрастившее уже четыре конечности, покачиваясь, пытается приделать маску на прежнее место.

Берт вдавил педаль газа в пол: он хотел оказаться от этого места как можно дальше! Норма не проронила за все это время ни слова.

Теперь, когда они с Нормой остались в машине вдвоем, Берт испытывал колоссальное облегчение. Правда, Норма по-прежнему не чувствовала ног, а использовать оружие инопланетянина даже для того чтобы помочь Норме, было слишком опасно.

— Придется отвезти тебя в больницу, — хмуро сказал Берт, — но сначала нам нужно убраться как можно дальше отсюда. Инопланетянин лишился своего оружия, и ему нужно скрываться, но он невероятно умен и даже безоружный очень опасен.

Они мчались по прямому, пустынному шоссе, свет фар выхватывал одинокие деревья, растущие тут и там по обочине дороги. Впереди замаячили холмы.

Берт достал оружие инопланетянина и в свете приборных щитков стал рассматривать. У него не оказалось ничего похожего на рукоятку, однако инопланетянин каким-то образом весьма эффективно им пользовался. Оружие было плоским, неправильной формы, с кнопками на обеих сторонах. Кнопки были утоплены в корпусе. Берт понял, что, нажимая кнопки в разных комбинациях, можно было получать самые разнообразные эффекты: от парализующего импульса или мощного теплового луча до взрыва, подобного ядерному. Угадать, какие именно кнопки нужно нажать, чтобы освободить Норму, было практически невозможно.

Берт спрятал оружие в карман.

— Как только представится возможность, нужно сделать какой-нибудь футляр для этой штуки, чтобы случайно не сработала.

Берт чувствовал себя в относительной безопасности. Человек XX века, оказавшись среди дикарей, мнил бы себя королем только до тех пор, пока располагал мощным оружием. Если бы его обезоружили, он стал бы прятаться. Берт предполагал, что инопланетянин поведет себя именно так.

Но ведь инопланетянин воспринимает людей как мышей или крыс. Вооруженный человек, оказавшись среди разумных крыс, будет чувствовать себя спокойно и уверенно. Лишившись своего оружия, он, конечно, потеряет часть уверенности, но и прятаться тоже не станет. Он постарается сразу же вернуть оружие или сделать новое.

Хотя подобные рассуждения были достаточно очевидны, Берту они в голову не пришли. Он рассчитывал ехать всю ночь и к утру оказаться далеко от тех мест, где будет скрываться инопланетянин. Теперь Берт располагает вещественными доказательствами, предъявив которые, сможет рассчитывать на доверие и помощь ФБР. У него были деньги, добытые пришельцем, и, когда все обстоятельства ограбления будут тщательно расследованы, рассказ Берта получит подтверждение. Сожженный грузовик, дыра в сейфе и главный козырь — оружие инопланетянина.

Дрожащим голосом Норма прошептала:

— Мне кажется, я снова начинаю чувствовать ноги.

От радости Берт чуть не врезался в дерево. Он так обрадовался, что даже не заметил того места, где инопланетянин поджег грузовик.

Машина мчалась по шоссе. Какое-то время спустя Норма поняла, что уже полностью владеет своим телом, и решила попробовать пройтись.

Они остановились у первой же бензоколонки. Берт попросил, чтобы залили полный бак, а Норма вышла размять ноги. Немного прошлась, а затем, вернувшись к машине, остановилась рядом с сидящим за рулем Бертом.

— Просто великолепно, — тихо сказала она, — я как пьяная, даже голова кружится, — и улыбнулась. — Понимаешь, Берт, после всего того, что с нами произошло, мы очень, многое узнали друг о друге. И мне очень нравится то, что я узнала о тебе.

— Нам нужно поесть, — сказал Берт, — и ехать дальше. В любом случае, вряд ли мы сможем что-нибудь предпринять до утра.

Он подъехал к ресторанчику, а Норма, которая теперь получала удовольствие от того, что снова могла двигаться, дошла пешком. Они вошли в ресторанчик, улыбаясь друг другу.

За стойкой сидел полный мужчина и читал газету. Когда Берт и Норма вошли, он поднял голову, прислушиваясь к последним известиям, которые передавали по радио.

— …вероятно, маньяк, — быстро говорил чей-то пронзительный голос, — подошел к служащему заправочной станции и напал на него без всякого повода. Сломал ему шею и, подойдя к машине, водитель которой навел на него пистолет, молниеносно схватил руку с пистолетом и с нечеловеческой силой вытащил водителя из машины через окно, потом швырнул его на землю — смерть наступила мгновенно. Затем сел за руль, а из машины с криками ужаса выскочила жена убитого. Преступник поехал на восток. Единственный живой свидетель — женщина, чей муж был убит, — настаивает на том, что у маньяка было мертвенно-бледное лицо и сверкающие глаза. Теперь он вооружен.

Берт взял побледневшую Норму за руку и быстро повел ее к выходу. Они уже вышли наружу, когда с той стороны, откуда они приехали, на высокой скорости с ревом выскочил автомобиль. Берт, положив руку на плечо Нормы, заставил ее пригнуться.

— Скорее прячься за машину! — прошептал он.

— Это он!

Сквозь стекла своей машины они следили за автомобилем, который резко затормозил перед ресторанчиком. Инопланетянин распахнул дверцу и, не заметив Берта с Нормой, быстро вошел в помещение.

Берт усадил Норму в автомобиль, затем подбежал к машине, на которой прикатил инопланетянин, и вытащил ключ зажигания.

В ресторанчике послышался шум. Толстяк, сидевший за стойкой, оторвался от сообщения о маньяке с белым лицом и глазами вампира и уставился на вошедшего зомби с мертвенно-бледным лицом и глазами чудовища из преисподней. Нечеловеческим, мертвым голосом зомби задал вопрос. Толстяк, словно подавившись собственным языком, начал делать судорожные движения руками, как будто надеялся, что зомби отправится туда, откуда явился, — в ад. Когда чужак двинулся к нему, толстяк завопил.

Берт выжал сцепление. Из ресторана донеслись выстрелы. Берт уже выруливал на шоссе, когда инопланетянин выскочил из ресторанчика, услышав шум отъезжающей машины.

Прошло много времени, и они проехали немало миль, прежде чем Берт успокоился настолько, что смог нормально говорить.

— Он гонится за нами! За своим оружием!

Поворот, который, судя по знаку, нужно было проходить со скоростью сорок миль в час, Берт преодолел, когда стрелка спидометра перешла за отметку семьдесят. Дальше шоссе шло по прямой, и машина понеслась вперед, продолжая набирать скорость.

Норма произнесла слабым голосом:

— Человек в ресторане…

— Я думаю, — мрачно сказал Берт, — инопланетянин его убил, а потом захватил какую-нибудь другую машину и бросился в погоню. Любой ценой ему нужно добраться до нас и завладеть своим оружием!

— Но как… — заикаясь спросила Норма, — к-как он узнал?..

Берт с горечью сказал:

— Он знает все, что знаю я. В любой момент он может предугадать, что я буду делать, куда поеду, останусь ли на этой дороге или сверну в сторону…

Автомобиль с ревом летел сквозь ночь. Деревья, склоны холмов, поля появлялись и исчезали в свете фар.

Прошло немало времени, прежде чем далеко позади показались огни преследующей машины. Иногда огни пропадали, но всякий раз появлялись снова. Берт сворачивал на каждой развилке, повинуясь командам Нормы: «направо», «налево». Выбор не должен был зависеть от его воли.

Отчаянная гонка продолжалась. Они ехали мимо стремительной горной речки по узкому извивающемуся шоссе. Деревья, обступившие дорогу с двух сторон, затрудняли обзор, но все-таки изредка в зеркале заднего вида Берт видел свет фар преследующей машины.

Дорога, петляя, поднималась вверх, и вскоре они подъехали к маленькому городку. Шоссе перегораживал полосатый барьер, на котором висел мигающий фонарь, за барьером стояло несколько машин, а поодаль какие-то люди смотрели на дорогу. Полицейский жезлом показал, что надо остановиться. Еще двое полицейских, держа руки на поясе, подошли к машине с двух сторон и заглянули внутрь. Они внимательно всмотрелись в лица Нормы и Берта, потом один из них облегченно вздохнул и сказал:

— Движение перекрыто, разыскивается опасный преступник. Вам придется задержаться у нас, здесь вы будете в безопасности.

Берт кивнул и поставил машину рядом с другими, за барьером. А Норма прошептала:

— Мы расскажем им?..

— Нет, — ответил Берт. — Здесь нам все равно никто не поверит. Они живо упрячут нас в сумасшедший дом. Мы можем рассказать все только агентам ФБР.

Берт внимательно посмотрел на людей из других машин — они стояли группкой и обменивались короткими нервными репликами. Из полицейской машины доносились обрывки переговоров по рации.

Берт взглянул на часы — полтретьего. Он почувствовал, что замерз. Городок оказался совсем маленьким: не более двадцати — тридцати домов, два магазина. Но здесь сходились сразу две дороги, поэтому полицейские его и выбрали.

— Всем машинам… всем машинам… — услышали они взволнованный голос из передатчика патрульной машины. — Десять минут назад автомобиль, движущийся со скоростью восемьдесят миль в час, пробил заграждение у города Койтсвилль. Автомобиль потерял управление, врезался в пустое складское помещение и загорелся. Сейчас горит все здание. Может быть, это был маньяк. Продолжайте соблюдать осторожность…

Люди, собравшиеся в кружок, заговорили громче и увереннее.

Время шло, все ждали новых сообщений. Но больше информации не поступило. Все сходились на том, что маньяк сгорел вместе с машиной. Водители стали проявлять нетерпение. Берт отошел в сторону и увидел проволочное заграждение, идущее вдоль дороги. В одном месте был обрыв — кусок проволоки раскачивался на ветру. Тут Берту в голову пришла идея. Сгибая и разгибая проволоку в одном месте, ему удалось отломать довольно длинный кусок — не меньше семи футов. Достав из багажника плоскогубцы, он вынул из кармана оружие инопланетянина и стал аккуратно, ряд за рядом, наматывать на него проволоку. Теперь, чтобы добраться до кнопок и привести оружие в действие, инопланетянину придется изрядно потрудиться.

Маленький городок крепко спал. Семь машин ждали разрешения ехать дальше. Судя по переговорам полицейских, опасность миновала. Скорее всего, маньяк сгорел во время пожара в складском помещении.

Берт был единственным, кто в это не верил. Он испытал жестокое потрясение: инопланетянин сумел повторить путь, который он выбрал. Существо из космоса знает, как будет реагировать Берт в каждой конкретной ситуации. Очевидно, инопланетянин сделает все, чтобы заполучить свое оружие обратно. Значит, его нужно заманить в ловушку.

И, хотя он, конечно же, догадывается о намерениях Берта, на сей раз ему это не поможет!

— Норма, — спокойно сказал Берт, — ты должна придумать план. Хороший или плохой, значения не имеет. Но это должен быть твой план.

Вскоре из патрульной машины вышел полицейский и направился к заскучавшим автомобилистам. Берт пошел вслед за ним и узнал, что огонь удалось потушить, а в сгоревшей машине нашли тело человека ростом более шести футов. Скорее всего, это и был маньяк-убийца. Движение по всем дорогам разрешено возобновить.

Берт и Норма вернулись в машину.

— Там нашли тело человека, — сказал Берт. — Значит, это не наш преследователь. Что будем делать, Норма?

Уже светало, и до города, где жили Берт и Норма, оставалось миль десять или пятнадцать. По узкому шоссе медленно двигалась колонна больших, тяжелых грузовиков. Берт поравнялся с последним и вопросительно посмотрел на Норму. Она слегка покачала головой, и Берт занял место в конце колонны, не пытаясь ее обогнать.

— Я чувствую себя так глупо, когда говорю тебе, что делать, — сказала Норма.

— Инопланетянин предвидит любое мое решение, но твои действия он предугадать не в состоянии. Только так мы можем его перехитрить, — терпеливо объяснил Берт.

Норма запротестовала:

— Но мы рискуем жизнью, делая ставку на нелогичные действия.

Берт понимал это, но иного выхода не было. Инопланетянин был дьявольски умен и находился в безвыходном положении. Он пойдет на любой риск, чтобы вернуть свое оружие, без него ему на Земле не выжить!

Берт мрачно произнес:

— Теперь инопланетянин наверняка изменит свою внешность. Он знает, что его нынешний вид вызывает ужас.

— Но ведь он не различает цвета! Что он может сделать?

— У него есть мои воспоминания, — горько возразил Берт. — Он наденет темные очки, раздобудет фальшивую бороду и усы. Готов спорить, что в каком-нибудь косметическом салоне ночью разбили витрину, а украли лишь парик манекена. Когда я участвовал в любительских спектаклях, однажды мне пришлось надевать накладную бороду!.. Мне кажется, я могу его описать: мягкая, глубоко надвинутая на глаза шляпа, длинный плащ, борода, темные очки. Палочка или костыль. Вполне безобидный старик…

Берт угрюмо смотрел вперед. Неожиданно в голосе Нормы появилась надежда:

— Выходит, что он обладает только той информацией, которая известна тебе? И значит, не только он может предвидеть каждый твой следующий шаг, но и ты в состоянии угадать его намерения!

Берт задумался, потом его лицо прояснилось:

— Ну конечно, ты совершенно права. Попробуем!

Наступило утро, и вдалеке показались первые высокие здания их родного города. Легкий утренний туман висел над асфальтом, немного впереди узкая дорога ответвлялась от главного шоссе и уходила вправо. Инстинкт подсказал Берту, что по основной дороге он быстрее доберется до цели, но именно так будет рассуждать и инопланетянин. Грузовики поехали теперь немного быстрёе, прямо по главному шоссе, а Берт, подъехав к развилке, свернул направо. Он направился в соседний маленький городок, который находился в двадцати милях и который он выбрал именно потому, что ранее в нем никогда не бывал. Вряд ли инопланетянин найдет даже упоминание об этом городке в воспоминаниях Берта.

Они выехали на пустынную дорогу, и Берт с облегчением нажал на газ. Под ярким утренним солнцем зеленые поля вокруг показались Берту особенно прекрасными и наполненными жизнью.

Его действия, объяснял Берт Норме, должны быть абсолютно непродуманными — чтобы инопланетянин не смог их разгадать. Они позавтракали в придорожном мотеле, все обитатели которого еще спали, и только бармен, зевая, хозяйничал за стойкой. Они ели не торопясь, хотя на всякий случай Берт сел так, чтобы видеть входную дверь и иметь хороший обзор из окна. Он попросил ручку и бумагу и написал, тщательно подбирая слова, довольно длинную записку. Когда открылись первые магазины, Берт купил большой чемодан, плоскую металлическую коробку, набор грузил для рыбной ловли и охотничий нож. Потом сложил грузила в металлическую коробку, заехал в первый попавшийся на пути гараж, где попросил, чтобы ему запаяли коробку. Пока механик запаивал коробку, Берт открыл багажник, достал оттуда сумку с деньгами и уложил ее в новый чемодан. Туда же он положил записку.

Он отправил тщательно запертый чемодан со специальным курьером на междугородном автобусе. Норма молча следила за этими таинственными приготовлениями.

— Теперь, — сказал Берт, когда курьер уехал, — нам осталось сделать только одну вещь, но сначала мне надо позвонить.

— Я ничего не понимаю, — проговорила Норма.

— Самое естественное для меня, — стал объяснять Берт, — поступать разумно: как только наступит утро, я должен был бы отправиться в ФБР, чтобы все рассказать и предъявить вещественные доказательства. Ведь я не могу рассчитывать, что они поверят этой дикой истории и сами приедут ко мне. Инопланетянин знает, что я это понимаю, — тут Берт усмехнулся, — поэтому он будет поджидать меня у дверей агентства. Но раз мне известно, что он может предугадать мои естественные, разумные действия, то я стараюсь сбить его с толку. Остается сделать одно.

И Берт поведал ей свой план. Норма всплеснула руками.

— Но это же просто смешно! — запротестовала она. — Я никогда в жизни ничего подобного не слышала!

— Ну, теперь-то услышала, — Берт нежно обнял ее за плечи. — Пошли.

Им пришлось немного постоять в очереди. Норма продолжала упорствовать, утверждая, что все это глупо, но вскоре смирилась.

Они въехали в родной город, когда уже начало смеркаться. Берт несколько раз подолгу разговаривал с агентами ФБР по телефону. Еще утром чемодан доставили в ФБР. Его открыли и обнаружили в нем восемнадцать тысяч долларов, похищенных из банка прошлой ночью. К деньгам прилагалась записка. К тому времени, когда Берт позвонил, ФБР страшно заинтересовалось и почти готово было поверить в какую-нибудь удивительную историю, но то, что они услышали, превзошло все их ожидания. Однако рассказ Берта объяснял необъяснимое и к тому же подтверждался свидетельствами полиции из трех разных мест. Утром хозяин салона красоты обнаружил, что витрина разбита, но исчез лишь парик манекена. В другом месте ограбили магазин подержанной одежды. И, наконец, пришло сообщение об ограблении магазина ортопедических изделий, из которого украли только костыль.

Однако когда химики сообщили о внеземном происхождении кусочка пластика, посланного Бертом, потрясение было полнейшим. ФБР начало поиски человека — или существа, — отвечающего описанию Берта. Но им никого не удалось найти, и они начали сомневаться. Однако вскоре произошло событие, убедившее их. Напротив здания, в котором находился офис ФБР, располагался отель. Когда ближе к вечеру горничная зашла в номер к одному из постояльцев, она случайно заглянула в шкаф и обнаружила там труп другой горничной, из утренней смены, со свернутой шеей. Портье описал постояльца как сгорбленного бородатого инвалида с костылем.

Видимо, горничная заметила какие-то несоответствия во внешности нового постояльца и заплатила за свою наблюдательность жизнью…

Как только Берт въехал в город, на перекрестке рядом с ним остановилась машина, водитель которой подал Берту условный знак. Инопланетянина задержать не удалось. Похоже, что без Берта им вряд ли удастся поймать его, а Берта, если честно, такая перспектива не сильно вдохновляла.

В наступающих сумерках Берт ехал к дому, где жила Норма. На улицах зажглись фонари, пахло горячим асфальтом и выхлопными газами.

Они медленно подъехали к дому. Совсем стемнело, и недалеко от входа, в кустах, Берт скорее почувствовал, чем увидел, какое-то движение. По спине у него пробежал холодок. Но тут из-за кустов вышел человек и подал условный знак. По крайней мере, один агент ФБР на посту. Берт надеялся, что их здесь целая армия.

Он не ошибся. Они с Нормой вошли в парадную. Норма с удивлением посмотрела на нового лифтера.

Берт вопросительно глянул на лифтера, тот молча кивнул. Они вышли из лифта, и Берт пошел за Нормой к ее квартире. Неожиданно он схватил Норму за руку, принюхался и тихо спросил:

— Это твоя дверь?

Она, смертельно побледнев, кивнула. Берт развернул ее, тихонько подтолкнул, чтобы она отошла в сторону. Норма еще в машине отдала ему свой ключ. Он вставил ключ в замочную скважину, замок негромко щелкнул, и Берт открыл дверь, незаметно убрав собачку замка, чтобы дверь не захлопнулась, затем потянулся рукой туда, где был выключатель.

Зажегся свет. В гостиной никого не было. Берт и Норма вошли, дверь за ними закрылась. Слабый незнакомый запах, который Берт почувствовал на лестнице, стал сильнее.

Звук закрывшейся двери послужил для чужака сигналом: он тут же вышел из спальни с пистолетом в руке. На нем были мягкая черная шляпа и длинный плащ. Берт заметил окладистую шелковистую бороду, но черных очков уже не было. Равнодушным, ничего не выражающим голосом пришелец произнес:

— Отдай мое оружие.

Берту не пришлось разыгрывать удивление. От одного только вида инопланетянина все сжалось у него внутри. Он медленно сунул руку в карман, достал запаянную металлическую коробку и положил ее на стол.

— Я не хотел, чтобы оно случайно сработало, — хмуро сказал Берт.

Инопланетянин нетерпеливо схватил коробку. Его пластиковые пальцы попытались открыть ее, но металл не поддавался. Он засунул коробку в карман и направился к…

Берт выхватил охотничий нож. Ненависть к чужаку и страх за Норму придали ему мужества. Инопланетянин замер на месте и равнодушно произнес:

— Надо было бы убить тебя.

Он стал поднимать пистолет. Берт выключил свет, оттолкнул Норму в одну сторону, а сам отпрыгнул в другую. Пистолет дважды выстрелил, а потом Берт услышал, как несколько раз щелкнул боек: видимо, кончились патроны. Инопланетянин издал злобный, совершенно нечеловеческий звук, и тут дверь в квартиру распахнулась и комнату залил свет мощных фонарей.

— Вот он! — закричал Берт.

Инопланетянин уставился на агентов ФБР. Берт почувствовал, как резко усилился отвратительный запах. Швырнув в агентов бесполезный пистолет, инопланетянин с удивительным проворством метнулся к окну. Выбив стекло, он полез по пожарной лестнице. Агенты бросились за ним. Внизу вспыхнули прожекторы, послышались крики, выстрелы, треск автоматных очередей, шум падения, новые крики, а потом все перекрыл страшный нечеловеческий вопль…

Человек, вошедший в квартиру, казался серьезно больным. В руках он осторожно держал плоскую металлическую коробочку. Она была сильно покорежена.

— Мы нашли ее на крыше, — сказал агент ФБР голосом человека, которому долгое время будут сниться кошмары. — Одному из агентов он сломал руку… Даже когда мы стреляли в него в упор, он все пытался открыть эту коробку. Это существо вылезло из человеческой кожи, как бабочка из кокона, и единственное, что его интересовало, — эта коробка. Что в ней?

— Я не представляю, как это называется, — сообщил Берт.

— Послушайте! — сказал агент, вытирая пот со лба. — Мы ведь не верили вам… Но деньги и труп горничной… — Берт вежливо наморщил лоб. Агент продолжал: — Это была бомба? Он почти до нее добрался!

Берт достал из кармана оружие инопланетянина, тщательно замотанное проволокой.

— Нет. Вот его оружие. Обращайтесь с ним предельно осторожно. Его нужно отправить в Вашингтон, в Центр Атомной Энергии. Но сначала необходимо рассказать им о происхождении этой штуки.

Агент ФБР взял оружие дрожащими руками.

— Мы расскажем им обо всем… — сказал он вдруг севшим голосом. — Обязательно расскажем! Боже мой, вы видели когда-нибудь что-либо подобное?

— Нет, — сказал Берт. — Не видел. И больше не хочу. Слушайте! Я не знаю, как вас зовут, но нельзя ли нам поговорить утром? Мы только сегодня поженились, и моя жена очень устала. Вы нас извините?

— Да-да, конечно! — сказал агент и пошел к двери. — Пока не придут распоряжения из Вашингтона, никакой утечки информации, понимаете? Никому ни слова!

— Договорились, — согласился Берт. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — сказал агент и закрыл за собой дверь. Он не мог вспомнить, с каким из двух объектов должен обращаться с особой осторожностью, и не очень ясно представлял себе, что инопланетянин мог бы сделать, если бы добрался до оружия. Поэтому шел к лифту на цыпочках — как человек, у которого в руках атомная бомба.

Так оно, впрочем, и было.

Перевел с английского Владимир ГОЛЬДИЧ

О том, как неприятно ждать неприятностей

Всем нам было бы гораздо спокойнее, если бы у мистера Тэда Биндера было чуточку больше самолюбия, или если бы ему чуточку меньше везло, или, может быть, если бы его лучший друг мистер Медден не промахнулся, погнавшись за ним с выброшенной на берег палкой. К несчастью, уйдя на пенсию из одной электрической компании, Биндер занялся исследованиями. Он читает Аристотеля, Пуанкаре, Рона Хаббарда и Парацельса. Он вычитывает из книг идеи и пробует осуществить их. А нам было бы спокойнее, если бы у себя в кухне он стряпал бомбы. Одна из них могла бы взорваться. Больше ничего. А теперь…

Однажды он занялся проблемой взаимопроникновения. Есть такая философская идея о том, что два предмета могут занимать одно и то же место в пространстве одновременно. Не правда ли, это выглядит довольно безобидно? Но когда Биндер добился своего, то не только он, но и другие люди — более 70 оказались заброшенными по времени в середину, по меньшей мере, третьей недели, которая еще не наступила.

Это было безвредно, конечно, но ждать неприятностей неприятно. Никто не может угадать, чем Биндер займется в следующий раз. Даже его лучший друг, мистер Медден, стал подозрительным.

Медден тоже ушел в отставку: он был шкипером наемной рыболовной шхуны. Теперь шхуну водит его сын, и он сыном недоволен. Однажды Медден пришел к Биндеру и позвонил. Биндер открыл ему.

— А, Джордж! — радостно сказал он, увидев опаленную солнцем физиономию Меддена. — Джордж! Войди, я хочу показать тебе кое-что.

— Стоп! — сурово возразил Медден. — У меня неприятности, и мне нужно утешение, но я не сделаю в этот дом ни шагу, если ты намерен хвастаться своими научными успехами.

— Это не успех, — запротестовал Биндер. — Это неудача. Это только кое-что, чего я добился, работая с мыльными пузырями.

Медден подумал и сдался.

— Если только мыльные пузыри, — подозрительно сказал он, — то оно может оказаться безвредным. Но у меня неприятности. Я не гонюсь за новыми. Не нужно мне никаких противоречий! Я их не терплю!

Он вошел. Биндер весело провел его в кухню. Там на окнах были занавески, оставшиеся с тех пор, когда он еще не был вдовцом. Биндер освободил один стул, сняв с него хлебную доску, ручную дрель и чашку с кофе.

— Тебе понравится, — заискивающе сказал он. — Я заинтересовался мыльными пузырями, а это привело меня к поверхностному натяжению, а это… Ну, словом, Джордж, я сделал то, что можно назвать вакуумом. Но новым сортом вакуума — твердым.

Медден прочно уселся, развалясь и расставив колени.

— Ну, этим меня не удивить, — согласился он. — Вакуум бывает в электрических лампочках и всяком таком. И есть еще чистый вакуум, хотя я не знаю, кто бы мог думать о грязном вакууме.

Биндер рассмеялся. Медден оттаял при такой оценке его остроумия, но продолжал уныло:

— У меня неприятности с моим парнем. Он водит старуху «Джезебель», на которой я возил рыболовов двадцать лет подряд. А он поставил ее на стапели в верфи. На стапели, понимаешь? И говорит, что ей нужно новую машину. Она слишком медленная, он говорит. А рыболовам скорость не нужна. Им нужна рыба!

Биндер предложил ему угощение, зажег газ под кастрюлькой на плите, положил в стакан меду, корицы, мускатного ореха и хороший кусок масла. Все это он математически точно залил большой меркой темной жидкости из черной бутылки, долил стакан горячей водой и преподнес результат Меддену. Медден взглянул на стакан уже не так строго. Он снял шляпу и пиджак, ослабил подтяжки, расстегнул пуговицу на поясе брюк, а тогда уже взял стакан.

— Сам старый дьявол Ром! — снисходительно сказал он. — Ты подкупил меня, чтобы заставить слушать. Ладно, я тебя послушаю. А потом я тебе расскажу о том, что мой парень требует у меня тысячу двести долларов на новую машину для «Джезебели». Возмутительно!

Биндер просиял. Он подошел к верстаку, разжал тиски и взял деревянную палочку длиной дюймов шести. Один конец палочки слабо поблескивал. Биндер показал ее Меддену.

— Ты никогда не догадаешься, Джордж, — весело сказал он, — но на конце этой палочки вакуум. Попробуй — ветер!

Он поднес ее к обветренной щеке Меддена. С конца палочки дул заметный ветерок. Медден хотел было взять ее, но Биндер быстро спрятал палочку.

— Не сейчас, Джордж, — сказал он извиняющим тоном. — Ты можешь повредить себе, если не поймешь некоторых вещей.

— Тогда убери ее, — мрачно ответил Медден. — Я долью стакан и уйду.

Биндер запротестовал:

— Посмотри, Джордж! Вот что она делает!

Он схватил хлебную доску, поднес к ней блестящий конец палочки: раздался слабый щелкающий звук. Появилось слегка туманное пятнышко, и деревянная палочка прошла сквозь доску, оставив в ней аккуратную круглую дырочку. Медден разинул рот. Биндер схватил кусок листового железа. На этот раз звук походил больше на икоту, чем на щелканье, — палочка прошла насквозь, оставив круглую дырочку. Биндер схватил пустую бутылку деревянная палочка прошла сквозь нее, оставив круглую дырочку.

— Ну вот! — воскликнул заинтересованный Медден. — У тебя получилось замечательное сверло! Чем оно режет?

— Тем, что я назвал вакуумом, — скромно ответил Биндер. — На самом деле поверхностное натяжение здесь такое высокое, что оно ничего не подпускает к себе. Оно все отталкивает. В стороны. Даже воздух! Вот почему я назвал его вакуумом.

— Вакуум так вакуум, — снисходительно изрек Медден. — Что ты с ним хочешь делать?

— Ничего не могу, — с сожалением ответил Биндер.

— Гм, оно должно на что-нибудь годиться.

— Я просто покрасил им конец палочки, — сказал Биндер. — Вакуум очень легко сделать. Я думал предложить его военному ведомству. Для непробиваемой одежды, знаешь ли… Его можно накрашивать на ткань.

Медден замигал глазами.

— Представь себе, что это пуля, — вздохнул Биндер.

Он взял линейку и ткнул ею в конец палочки. Раздался звук, появилась дымка. Но линейка не ткнулась в палочку. Палочка пробила ее насквозь, и в линейке появилась дырка.

— Если пуля ударяется в ткань, покрытую твердым вакуумом, то ее отбрасывает в сторону в виде пыли, — пояснил Биндер. — Если человек одет в покрытую вакуумом одежду, то в него можно стрелять из пулемета, даже из пушки, и с ним ничего не будет.

— Ага! — обрадовался Медден. — Прекрасное патриотическое изобретение! Что сказало правительство?

— Не стоит показывать правительству, — с сожалением сказал Биндер. Человек в одежде из твердого вакуума не сможет сесть.

Медден взглянул вопросительно. Биндер указал на блестящий конец палочки:

— Пусть это будет «кормой» его штанов. — И притронулся предполагаемой «кормой» чьих-то штанов к сиденью стула. Палочка прошла насквозь. Осталась дырочка.

— Гм, — произнес Медден. — Придется ему сидеть на полу.

Вместо ответа Биндер прикоснулся блестящим концом к полу. Конец прошел насквозь. Биндер сказал, все еще согнувшись:

— У меня не хватает духу выпустить ее из рук. Она уйдет до центра Земли. Наверное, уйдет.

Изобретатель вакуума выпрямился и зажал палочку в тиски.

— Я думал, тебе это будет интересно, Джордж. Ну, в чем у тебя неприятности?

Медден отмахнулся от вопроса. Ему представился некто в одежде, поблескивающей, как конец деревянной палочки. Некто сел, и Медден увидел, как некто проваливается сквозь стул, сквозь землю, сквозь скалы, все вниз и вниз, без конца. По-видимому, в качестве одежды твердый вакуум не годился. Но тут Медден хлопнул себя по колену.

— Вот что! Дай им, — авторитетно сказал он, — «корму» на штанах обыкновенную. Людей туда, во всяком случае, не часто ранят.

Но Биндер покачал головой и вздохнул:

— Человек может споткнуться. Если он упадет ничком, будет все равно, что сесть на… словом, как обычно, Джордж. А в сражении человек делается невнимательным и не смотрит, куда ступает.

— Это верно, — согласился Медден.

Он отхлебнул из стакана. Биндер махнул рукой и сказал:

— В чем у тебя дело, Джордж?

Медден откашлялся. Неприятности у него были. Но Биндер задал ему задачу, а Медден был не такой человек, чтобы оставить умственную задачу нерешенной. Он поднял руку.

— Все ясно, — строго сказал он. — Как же ты не догадался? Ты можешь накрасить эту штуку на ткань. Возьми зонтик и выкрась в твердый вакуум. Потом возьми его за ручку и открой — ты полетишь. Закрой зонтик — и опустишься.

Но Биндер опять покачал головой.

— Иногда самолеты переворачиваются колесами кверху, — рассудительно заметил он. — Такое бывает. А если он ударится оземь, перевернувшись… И потом, Джордж, куда можно повесить такой зонтик?

— Нет, Джордж, это просто одно из тех изобретений, которые по идее хороши, но непрактичны. — Тут он вздохнул и прибавил ободряюще: — Что у тебя на душе, Джордж? Ты говорил, что у тебя неприятности?

Медден вздохнул в свою очередь.

— Да все мой парень, — сказал он. — Поднял старуху «Джезебель» на стапеля и говорит, будто нужна новая машина. Захотелось ему истратить тысячу двести долларов! Надо, видишь ли, быстрее возить людей на рыбные места! И я должен взять деньги из банка, чтоб тратить на машины!

Биндер утешал своего друга чем мог, но Медден оплакивал тысячу двести долларов и был безутешен.

В конце концов Биндер сказал неуверенно:

— Джордж, я могу предложить кое-что. Мой твердый вакуум не годится ни для самолетов, ни для коктейлей. Но это хороший вакуум. Я могу накрасить его на носу «Джезебели», и он потащит ее. Он заставит ее бегать быстрее, да еще сэкономит бензин.

Медден замигал.

Биндер продолжал задумчиво:

— И это должно быть безопасно. Корабли и лодки ни на что обычно не наезжают. И вакуум будет только на носу, а все остальное его уравновесит, так что он не умчится в небо. И корабли вроде не переворачиваются. И потом я могу накрасить его на парусину, а не на доски, чтобы его можно было снять. Давай попробуем, Джордж!

Придя к другу, Медден был подавлен, но теперь он воспрянул духом. Он был огорчен, но теперь утешился. И он был скуповат, а предложение Биндера могло сэкономить ему деньги.

Друзья поехали в такси, в ногах у них стояли две жестяные банки с материалами для нанесения твердого вакуума на нос рыбачьей шхуны. Медден так радовался, что громко пел, отбивая деревянной палочкой с вакуумом.

— Ну, Джордж, — сказал ему Биндер, — не нужно принимать все близко к сердцу. Мы можем попытаться, но в этом мире много разочарований. Может случиться что-нибудь, о чем мы не подумали.

— Чепуха! — возбужденно воскликнул Медден. — Признаюсь, я не ожидал, чтобы один из моих друзей оказался гением, но я должен был догадаться! Я не удивлюсь, если «Джезебель» с твоей штукой на носу будет делать десять узлов. Покрась ее всю, ладно?

— Лучше не надо, — возразил Биндер. — Может быть, придется его снимать.

— Прочь эти мысли! Думать так возмутительно! С твердым вакуумом на носу старуха «Джезебель» станет как новая да еще сэкономит кучу бензина.

Их машину обогнал грузовик. Клуб газов влетел в окно такси. Медден закашлялся. Биндер ободряюще похлопал его по спине. Медден уронил деревянную палочку с блестящим концом. Он не заметил этого, Биндер тоже.

Но палочка упала на пол концом вниз. Она слегка щелкнула и прошла насквозь. Она упала на дорогу, снова блестящим концом вниз, закашлялась, пронизывая асфальт. Вязкие материалы, вроде асфальта, устойчивее к поверхностному натяжению, или вакууму, чем хрупкие. Но палочка исчезла под поверхностью, оставив аккуратную круглую дырочку. Она жужжала, пронизывая каменную наброску под асфальтом. И весело запела, пробираясь сквозь четырехфутовый слой утрамбованной глины к стальной трубе под ним. Труба оказалась газопроводом высокого давления. Твердый вакуум зачирикал и вгрызся в нее. Природный газ из центра Техаса только и ждал этого. Его давление, конечно, не вытолкнуло палочку. Оно не могло: на конце палочки был вакуум. Палочка углубилась в газопровод, и тогда раздался грохот, словно от гейзера. Под давлением в 14 тысяч фунтов на квадратный дюйм газ устремился в дырку, оставшуюся после палочки. Он вырвался на улицу, увлекая за собой песок, глину, каменную наброску и асфальт. В несколько секунд здесь образовалась дыра диаметром в фут, и она все разрасталась.

Дыра образовалась под старым грузовиком, везшим кур в деревянных клетках. Камешки застучали снизу по кузову машины. Грузовик, обидясь, яростно загремел выхлопами. Он поднялся на передних колесах и кинулся вперед, как женщина, спасающаяся от мышей. Но он убегал не от мышей. Выхлопы воспламенили струю газа. Взрыв! К небу поднялся столб яркого пламени. Водитель грузовика в ужасе обернулся и… наехал на водяную колонку. Раздался треск. Все деревянные клетки поломались, куры захлопали крыльями и начали в панике разлетаться во все стороны. Из сломанной колонки вырос огромный и красивый фонтан.

А деревянная палочка продолжала свой путь. Струя газа, вырвавшись, отстранила ее верхний конец, она вышла из газопровода наклонно. Пройдя два фута, палочка встретила водопроводную магистраль и весело вонзилась в нее. Ее сравнительно обтекаемая форма снова сказалась. Палочка повернула и пошла в воде вдоль трубы. Идя, она отбрасывала воду в стороны с большой силой. Давление в трубе резко увеличилось. Труба затрещала. Носительница твердого вакуума хлопотливо мчалась вперед. Труба лопнула вдоль, вода вылилась в грунт под мостовой, стала искать выход, нашла его и вышла в погреба. Мостовая вздулась, а погреба залились потоками холодной чистой воды.

Палочка пошла дальше. На трубе был изгиб, которого она не заметила, прошла сквозь него, снова сквозь желтую глину, нашла трубу с телефонными и пожарносигнальными линиями. Палочка издавала музыкальные звуки, пробираясь сквозь них. За нею последовала вода, желавшая узнать, что она может здесь сделать. Все пожарные сигналы в городе зазвучали сразу. Все телефоны вышли из строя. Палочка, жужжа, пробиралась дальше, нашла бетонную стену подземелья, прошла сквозь нее, перекувыркнулась в воздухе — видимо, от радости — и угодила вакуумным концом вниз, в паровой высокого давления котел на электростанции. Однако, пронизав котел насквозь, она очутилась в топке. И тут ее карьера закончилась. Биндер утверждал, что твердый вакуум может справиться с любым твердым веществом, но с нагреванием он справиться не мог. 1800-градусный нагрев в топке уничтожил вакуумную оболочку. Когда вода хлынула из котла и залила топку, то деревянная палочка была просто обуглившейся деревянной палочкой, и только.

Описанные события следовали друг за другом очень быстро. Прошло всего лишь тридцать секунд между моментом, когда Медден задохнулся от выхлопных газов, и ревом пара на электростанции. За это время такси завернуло за угол, Медден перестал кашлять, а Биндер перестал хлопать его по спине. Потом Медден сказал сентиментально:

— Знаешь, чем больше я думаю, тем больше радуюсь, что у меня есть такой друг, как Тэд Биндер.

Мало кто знал об этом.

«Джезебель» была старая коренастая посудина длиной футов в 40 и шириной больше 12. Она стояла на стапелях наклонно, кормой к берегу. Вокруг нее пахло конопатью, краской, старой наживкой, морским илом и всякими отбросами. Лодка вполне соответствовала своему окружению. Биндер нанес первый из двух слоев на старый парус, прибитый к форштевню «Джезебели» кровельными гвоздями. Когда слой высох, он смазал его особым реактивом с твердым вакуумом. Биндер остерегался класть слой твердого вакуума до самых гвоздей (на случай, если парус понадобится снять). Медден же сидел на палубе под остовом навеса.

И когда Биндер вскарабкался по лестнице, прислоненной к борту «Джезебели», приятель весело приветствовал его:

— Ну что, можно пробовать?

Биндер очень осторожно протянул руку над реллингом. Он ощутил явственный ветерок, дующий снизу вверх: это воздух отталкивался во все стороны от слоя твердого вакуума. Если бы он протянул руку сбоку, то почувствовал бы, что ветерок дует к корме; если бы попробовал снизу, то почувствовал бы ветерок и там. Вакуум не разбирался, в какую сторону отталкивать. Он отталкивал во все стороны, избегая любого оскверняющего прикосновения. Это относилось и к воздуху. Это должно относиться и к воде.

Биндер перешел на корму и кивнул:

— Думаю, что пробовать можно, Джордж.

Потом сошел на берег. Пошел в контору. Добился того, чтобы осторожно наклонили гнездо, в котором стояла «Джезебель», пока ее нос не коснулся воды. Снова взобрался на палубу. Вошел в штурвальную будку, торчащую на палубе, как больной палец, и махнул рукой.

Рабочий у лебедки небрежно протянул руку и отвел собачку из зубчатки. Зубчатка завертелась, и «Джезебель» заскользила по наклонной дорожке к воде.

— Держите ее! — закричал Медден. — Потише! Легонько!

«Джезебель» скользила все быстрее. Медден выкрикивал слова команды. Они были совершенно бесполезны. «Джезебель» плюхнулась в воду. Маленькие волны жадно кинулись играть в пятнашки с ее рулем.

Вода пыталась прикоснуться к обитому парусом форштевню, но была с силой вытолкнута и разлетелась во все стороны тонкой, быстро мчащейся пленкой. Когда «Джезебель» встала на воду, перед нею выросло что-то похожее на жидкое колесо высотой в двадцать футов. Это была вода, убегающая от форштевня и оставляющая там вакуум. Природа ненавидит вакуум. Ненавидела его и «Джезебель». Она стремилась войти в вакуум, заполнить его собою. Но вакуум уходил от нее. «Джезебель» ускорила ход, разбрасывая воду все шире и все выше. Вакуум тянул все быстрее, так как был прибит к ее носу.

«Джезебель» выскочила из стапеля, словно летучая мышь из преисподней. Раньше она никогда не делала больше восьми стонущих узлов: нос у нее был тупой и неуклюжий, и на преодоление его сопротивления уходило много мощности. Но теперь сопротивления не было. Впереди не было ничего.

С самого начала, делая меньше 50 узлов, она была похожа на пожарный катер при полной работе всех шлангов. Правда, пожарные катера никогда не ходят так быстро. Между 50 и 60 узлами «Джезебель» получила еще более внушительный вид. Пена и брызги, разлетающиеся от ее форштевня, поднялись стеной на высоту 60 футов и более — это высота шестиэтажного дома — и летели во все стороны. Вокруг ее форштевня теперь было сколько угодно воды, и каждая капля ее летела куда-нибудь. Некоторые капли устремлялись вниз, к морскому дну. Другие летели к корме. Но большинство взлетало кверху. На каждую милю своего пути «Джезебель» выбрасывала в воздух около шести тысяч тонн воды в виде мельчайших летучих капелек. И сколько же было этих миль!

Когда шхуна налетела на пикник воскресной школы, она уже делала 80 узлов. Пикник был устроен на большом старинном колесном пароходе, и все старались там выглядеть кроткими, кроме маленьких мальчиков, ускользнувших от наблюдения и дравшихся под спасательными шлюпками или рисовавших картинки на белых стенах.

Вдруг ниоткуда, но очень быстро появился столб летящей воды шириной с половину городского квартала и высотой с шестиэтажный дом. Он накинулся на пикник воскресной школы и поглотил его. Пароход был залит шумящими волнами. Когда волны прошли, пароход беспомощно покачивался среди густого непроницаемого тумана. Все, кто старался выглядеть кротко, промокли. Некоторые даже произносили некрасивые слова. Пароход качался так сильно, что девочки то и дело заболевали морской болезнью. Все на пароходе были мокрыми, жалкими и испуганными, кроме маленьких мальчиков, дравшихся под спасательными шлюпками.

Такова внешняя картина подвигов «Джезебели» за первые несколько секунд ее деятельности. Но из штурвальной будки ничего не было видно. «Джезебель» была слепа. Она была окружена стенами бушующей воды, разбрасываемой твердым вакуумом у нее на форштевне. И вздымающиеся струи имели такую большую скорость, что разбивались на мелкие, все более мелкие и мельчайшие частицы, пока они не становились настолько мелкими, что не могли даже упасть. Они становились частицами тумана. Они плавали в воздухе, как пресловутые ниагарские туманы.

Как назло, навстречу лодке плыл буксир, таща длинный хвост бревенчатых плотов. Столб белого пара ударил в него, словно молния. «Джезебель» столкнулась с плотами. Форштевень у нее зарычал. Твердый вакуум на форштевне «Джезебели» загудел густым басом, отбрасывая от себя дерево, пытавшееся войти с ним в соприкосновение. Буксир убежал, но плоты были разрезаны и остались в тумане. Прямолинейный ход «Джезебели» вел ее прямо на верфи. Медден заставил лодку свернуть, лихорадочно, наугад крутнув штурвал.

— Выключи ее! — вопил Медден. — Останови ее, Тэд! Надо ее остановить!

— Мы не можем!

Друзья были отрезаны от всего мира стенами тумана.

Потом мир вокруг них почернел. Не потому, что они потеряли сознание. Просто «Джезебель» вошла в мелкую воду и мчалась вдоль самой дороги и нарядной приморской части города. Но это ее ничуть не задерживало. Она ни на минуту не прекратила своего разбрасывания. Она мчалась сквозь ил со скоростью 90 узлов ярдах в 15 от берега. Она подбрасывала густой ил кверху. Ил величаво летел над дорогой на берегу; он покрывал деревья, кусты, дома, окна и нарядных, изящных прохожих.

Медден не переставал бороться со штурвалом и вопить Биндеру о том, что нужно выключить вакуум. Тем временем «Джезебель» выписывала по воде круги, восьмерки и другие прелестные арабески. Она металась, как ненормальная, туда, сюда, повсюду оставляя за собой огромные массы тумана. Все движение в гавани остановилось. Корабли бросили якоря и включили аварийные гудки. Паромы свистели. На мелких судах звонили в колокола, гавань превратилась в сумасшедший дом.

Биндер пополз на корму и добрался до штурвальной будки.

— Выключи ее! — взвыл Медден, когда бугшприт парусника, стоявшего на якоре, вынырнул из тумана, воткнулся в окно будки, оторвал одну стенку и потащил ее куда-то. — Останови ее! Выключи! Сделай что-нибудь!

Биндер сказал кротко:

— Вот что я хотел сказать тебе, Джордж. Мы тонем. Наверное, когда она была на стапелях, ей вскрыли дно, чтобы спустить воду, и теперь она наполняется.

Потом он добавил жалобно:

— Это меня беспокоит. Если мы спрыгнем за борт, то при такой скорости мы разобьемся и утонем. А когда она начнет погружаться, то скорее всего встанет носом вниз и уйдет к центру Земли. А мы не можем выйти.

Рот у Меддена открылся. Глаза вышли из орбит. Потом он тихонько лишился чувств.

Когда он очнулся, кругом было тихо. Солнце ярко блестело. Где-то ласково плескались волны. Пели птицы.

Он услышал странный звук, словно кто-то рвал более или менее гнилую холстину. Звук повторился. Медден почувствовал, что «Джезебель» стоит совершенно неподвижно. Она не качалась, в ней не было даже того, слабого живого движения, какое есть у всякой лодки.

Медленно, недоверчиво, нетвердо Медден поднялся. Ему не пришлось выходить из штурвальной будки через дверь. Можно было удобно выйти там, где раньше была стена.

Он несмело огляделся. «Джезебель» стояла, выбросившись на плоский песчаный берег. Кругом не было ни следа цивилизации, если не считать ржавой жестянки, полузарывшейся в соленый песок. Медден узнал эти места. Их забросило на один из береговых островов, в 40 милях от гавани, где «Джезебель» побила все рекорды по скорости и по устройству беспорядка.

Звук рвущейся ткани раздался снова. Медден заковылял по палубе «Джезебели» и выглянул с носа. На песке стоял Биндер и рвал парусину, покрытую слоем вакуума. Оторвав порядочный кусок, он поджег его спичкой. Он обращался с парусиной очень осторожно — притрагивался к ней только с неокрашенной стороны. Медден ощутил запах горящей ткани и химикалий. Он прохрипел:

— Эй!

Биндер взглянул вверх и широко улыбнулся ему:

— А, Джордж! Хелло! Все в порядке, как видишь. Когда ты упал в обморок, я взялся за штурвал. Похоже, что мне повезло: удалось выйти из гавани в море. А когда «Джезебель» замедлила ход, я рассмотрел, где мы находимся, и направил ее соответственно.

— Замедлила ход?

— Да, — кротко подтвердил Биндер. — Я не сразу понял, но нам очень повезло. Когда «Джезебель» начала тонуть, то вода перегрузила ее кормовую часть. Нос начал выходить из воды. Вакуум вышел на свободу. В воде его осталось меньше, и он уже не так сильно действовал. Так что наш ход замедлился.

Медден протянул руку и взялся за что-то, чтобы удержаться. Он чувствовал себя липким от холодного пота. Биндер оторвал еще кусок парусины и сжег его. Ферштевень «Джезебели» почти совсем лишился этого украшения.

— Я шел вдоль берега, — пояснил Биндер, — пока ход не замедлился. Тогда я повернул к берегу. Мы почти затонули, помнишь, нос едва касался воды. Я вовремя сбавил ход и посадил посудину на мель довольно удачно. Нам придется вызвать буксир, чтобы снять «Джезебель» отсюда, но я не думаю, чтобы она была повреждена.

Медден закрыл глаза. В отчаянии он благодарил судьбу за то, что остался жив. Но вызывать буксир за 40 миль, чтобы снять «Джезебель» и вести ее 40 миль обратно… Он содрогнулся.

— Кажется, лучше снять парусину, — сказал Биндер извиняющимся тоном. Кто-нибудь может прийти и дотронуться до нее, не зная, что это такое. Но я сделал интересное открытие, Джордж! Я думаю, оно тебе понравится. Видишь ли, мой твердый вакуум сам по себе не годился для того, чтобы двигать «Джезебель», но я придумал для тебя кое-что получше.

Медден воздел глаза к небу, потом исступленно оглядел берег. Он увидел у кромки воды довольно толстый обломок дерева.

— Вот что я скажу, — продолжал Биндер. В руке у него был кусок парусины, окрашенной стороной кверху. Он очень осторожно сложил его вдвое. Видишь?

Медден промолчал.

— Твердый вакуум, — продолжал Биндер, — не хочет прикасаться ни к чему. Трение возникает только там, где два предмета соприкасаются. А твердый вакуум отбрасывает от себя все, что к нему прикасается, но другого твердого вакуума не может отбросить! Потому что они не соприкасаются! Понимаешь? Если у меня будут две поверхности, покрытые твердым вакуумом, и если я потру их друг о друга, то у меня будет скольжение без всякого трения!

Он широко улыбнулся Меддену, принимая его неподвижность за внимание.

— Я тебе скажу. Джордж, — весело произнес он, — все, что нужно для получения твердого вакуума, находится на борту. Ты пойдешь и достанешь буксир, чтобы снять «Джезебель», и велишь откачать ее и заткнуть в ней дыру. А пока тебя не будет, я разберу машину на части. Я покрою твердым вакуумом цилиндры изнутри, а поршни снаружи, покрою подшипники и то, что в них вращается. И тогда машина будет работать совершенно без трения. Тебе не понадобится новая, ты сэкономишь деньги…

Тем временем Медден медленно спустился с палубы «Джезебели» на песок и направился в сторону от Биндера.

Он подобрал тяжелую палку, валявшуюся у кромки воды, и двинулся на Биндера.

Палка не попала в Биндера — она пролетела очень близко, но все-таки мимо…

Если оставить гуманность в стороне, то об этом можно только пожалеть. Сейчас Биндер занят идеей, если 2 да 2 равны четырем, то это выведено лишь из длинного ряда наблюдений, которые могут быть простыми совпадениями. Он исследует теоретическую возможность того, что 2 да 2 когда-нибудь дадут атавистическое 5. Это звучит безобидно, но никто не может угадать, чего только Биндер может добиться.

Ожидать неприятностей — вот что неприятно.

Демонстратор четвертого измерения

Пит Дэвидсон был обручен с мисс Дейзи Мэннерс из кабаре «Зеленый рай». Он только что унаследовал всю собственность своего дяди и стал опекуном необыкновенно общительного кенгуру по кличке Артур. И все-таки Пит не был счастлив.

Сидя в лаборатории дяди, Пит что-то писал на бумаге. Он складывал цифры и в отчаянии хватался за волосы. Затем вычитал, делил и умножал. Результатом неизменно оставались проблемы, так же мало поддающиеся решению, как и дядюшкины уравнения четвертого измерения. Время от времени в лабораторию заглядывало длинное, лошадиное, полное робкой надежды лицо. Это был Томас, слуга его дяди, которого, как серьезно опасался Пит, он тоже унаследовал.

— Извините, сэр, — осторожно произнес Томас.

Пит откинулся на спинку кресла с загнанным выражением на лице.

— Ну что еще, Томас? Чем сейчас занимается Артур?

— Он пасется в георгинах, сэр. Я хотел спросить относительно ленча, сэр. Что прикажете приготовить?

— Что угодно! — ответил Пит. — Абсолютно что угодно! Впрочем, нет. Пожалуй, чтобы разобраться в делах дяди Роберта, нужны мозги. Приготовь мне что-нибудь богатое фосфором и витаминами.

— Будет сделано, сэр, — сказал Томас. — Вот только бакалейщик, сэр.

— Как, опять? — простонал Пит.

— Да, сэр, — ответил Томас, входя в лабораторию. — Я надеялся, сэр, что положение несколько улучшилось.

Пит покачал головой, подавленно глядя на свои расчеты.

— Все по-старому. Наличные для оплаты счета бакалейщика остаются далекой и туманной мечтой. Это ужасно, Томас! Я всегда помнил, что дядя был набит деньгами, и полагал, что четвертое измерение имеет отношение к математике. Но мне даже не удастся рассчитаться с долгами, не говоря уже о том, чтобы выкроить что-то для себя!

Томас хмыкнул, что должно было означать сочувствие.

— Будь я один, я сумел бы выдержать это, — продолжал мрачно Пит. — Даже Артур, с его простым кенгуриным сердцем, держится стойко. Но Дейзи! В этом-то вся загвоздка! Дейзи!

— Дейзи, сэр?

— Моя невеста, — пояснил Пит. — Она из кабаре «Зеленый рай». Формально Артур принадлежит ей. Я сказал Дейзи, Томас, что получил наследство. И она будет очень разочарована.

— Очень жаль, сэр, — сказал Томас.

— Это заявление, Томас, является смехотворной недооценкой положения. Дейзи не тот человек, который легко мирится с разочарованиями. Когда я начну объяснять, что состояние дяди исчезло в четвертом измерении, у Дейзи на лице появится отсутствующее выражение, и она перестанет слушать. Вам когда-нибудь приходилось целовать девушку, думающую о чем-то другом, Томас?

— Нет, сэр, — согласился Томас. — Относительно ленча, сэр…

— Нам придется заплатить за него, — мрачно произнес Пит. — У меня в кармане всего сорок центов, Томас, и по крайней мере Артур не должен голодать. Дейзи это не понравится. Ну-ка посмотрим!

Он отошел от стола и окинул лабораторию сердитым взглядом. Ее никак нельзя было назвать уютной. В углу стояла странная штука из железных прутьев примерно в четыре фута высотой, похожая на скелет. Томас сказал, что это тессеракт — модель куба, находящаяся в четырех измерениях вместо обычных трех.

Питу она больше напоминала средневековое орудие пыток — подходящее доказательство в теологическом диспуте с еретиком. Пит не мог себе представить, чтобы этот тессеракт мог понравиться кому-либо, кроме его дяди. Кругом валялись детали приборов самых разных размеров, по большей части разобранных. Они выглядели как результат усилий человека, потратившего огромное количество денег и терпения на сооружение чего-то, что будет после завершения никому не нужно.

— Здесь даже нечего заложить в ломбард, — подавленно заметил Пит. — Ничего даже отдаленно похожего на шарманку, если Артур согласится исполнять роль мартышки.

— У нас есть демонстратор, сэр, — с надеждой в голосе напомнил Томас. — Ваш дядя закончил его, сэр, он действовал, и вашего дядю хватил удар, сэр.

— Очень весело! — сказал Пит. — Что же это за демонстратор? Что он демонстрирует?

— Видите ли, сэр, он демонстрирует четвертое измерение, — сообщил Томас. — Ваш дядя посвятил ему всю свою жизнь, сэр.

— Тогда давай-ка посмотрим на него, — сказал Пит. — Может быть, мы заработаем на жизнь, демонстрируя четвертое измерение в витринах магазинов с рекламными целями.

Томас торжественно подошел к занавеси, протянутой позади письменного стола. Пит думал, что за ней спрятан буфет. Томас отодвинул занавесь, и там оказался огромный аппарат, единственным достоинством которого была завершенность. Перед глазами Пита предстала чудовищная бронзовая подкова целых семи футов высотой. По-видимому, она была полой и наполнена множеством таинственных колесиков и шестеренок. В ее основании находилась стеклянная пластинка в дюйм толщиной, судя по всему, вращающаяся. Еще ниже, в свою очередь, было расположено массивное основание, к которому тянулись медные трубки от рефрижераторного устройства холодильника.

Томас повернул выключатель, и аппарат загудел. Пит смотрел на него.

— Ваш дядя много говорил о нем, сэр, — сказал Томас. — Это подлинный научный триумф, сэр. Видите ли, сэр, четвертое измерение — это время.

— Приятно слышать простые объяснения, — сказал Пит.

— Спасибо, сэр. Насколько я понимаю, сэр, если бы кто-то ехал на автомобиле и увидел, как прелестная девушка вот-вот наступит на шкурку от банана, сэр, и если бы он захотел предупредить ее, так сказать, но не сообразил до того, как прошло, скажем, две минуты, во время которых он проехал полмили…

— Прелестная девушка наступила бы на банановую шкурку, и дальше все пошло бы по природным законам, — продолжал Пит.

— Если бы не было этого демонстратора, сэр. Видите ли, чтобы предупредить девушку, ему понадобится вернуться на полмили назад, а также и во времени, иначе будет слишком поздно, сэр. То есть придется возвращаться не только на полмили, но и на две минуты. И поэтому ваш дядя, сэр, построил этот демонстратор…

— Чтобы он мог справиться с подобной ситуацией, когда она возникает, — закончил за него Пит. — Понятно! Однако боюсь, что эта машина не решит наших финансовых затруднений.

Холодильная установка перестала гудеть. Томас торжественно чиркнул спичкой.

— С вашего позволения, сэр, мне хотелось бы закончить демонстрацию, — сказал он с надеждой в голосе. — Я тушу эту спичку и кладу ее на стеклянную пластинку между концами подковы. С температурой все в порядке, так что должно получиться.

Откуда-то из основания машины послышалось самодовольное кудахтанье, продолжавшееся несколько секунд. Затем огромная металлическая пластина внезапно повернулась на одну восьмую оборота. Послышалось жужжание. Прекратилось. Неожиданно на стеклянной пластине появилась вторая обгоревшая спичка. Машина тут же возобновила свое торжествующее кудахтанье.

— Видите, сэр? — сказал Томас. — Она создала еще одну обгоревшую спичку. Вытащила ее из прошлого в настоящее, сэр. На этом месте была спичка, прежде чем пластина повернулась несколько секунд тому назад. Как в случае с девушкой и банановой шкуркой, сэр.

Пластина повернулась еще на одну восьмую оборота. Машина кудахтала и жужжала. Жужжание прекратилось, и на стеклянной пластине появилась еще одна обгоревшая спичка. Затем снова начались кудахчущие звуки.

— Так будет продолжаться бесконечно, сэр, — выразил надежду Томас.

— Вот теперь я начинаю, — сказал Пит, — понимать все величие современной науки. Использовав всего лишь две тонны меди и стали, потратив всего пару сотен тысяч долларов и несколько десятков лет труда, мой дядя Роберт оставил мне машину, которая будет снабжать меня обгоревшими спичками в неограниченном количестве! Томас, эта машина поистине триумф науки!

— Великолепно, сэр! Я рад, что она вам нравится. Так что будем делать с ленчем, сэр?

Пит посмотрел на слугу с упреком. Затем сунул руку в карман и достал оттуда сорок центов. В этот момент машина зажужжала. Пит повернул голову и застыл, глядя на машину.

— Раз уж зашла речь о науке, — произнес он несколько мгновений спустя, — то у меня появилась весьма коммерческая мысль. Мне стыдно даже думать об этом. — Он посмотрел на чудовищный кудахчущий демонстратор четвертого измерения. — Выйди-ка отсюда на десять минут, Томас. Я буду занят.

Томас исчез. Пит выключил демонстратор. Он рискнул пятицентовой монеткой, решительно опустив ее на стеклянную пластину. Машина снова заработала. Она кудахтала, жужжала, затем замолчала — и появилось две монеты. Пит прибавил ко второму пятицентовику десять центов. После окончания второго цикла он жестом отчаянной решимости провел рукой по волосам и прибавил все свое оставшееся богатство — четверть доллара. Затем, увидев растущие кучки монет и не веря своим глазам, он начал строить пирамиды.

Полный достоинства стук Томаса послышался через десять минут.

— Извините, сэр, — сказал он с надеждой в голосе. — Относительно ленча, сэр…

Пит выключил демонстратор, проглотил слюну.

— Томас, — сказал он, стараясь выглядеть спокойным, — ты можешь сам составить меню для ленча. Возьми корзинку вот этой мелочи и отправляйся в магазин. Да, Томас, у тебя нет чего-нибудь больше четверти доллара? Полдоллара будет достаточно. Мне хочется продемонстрировать Дейзи, когда она придет, что-нибудь поистине впечатляющее.

Мисс Дейзи Мэннерс была именно таким человеком, который принимает демонстратор четвертого измерения как само собой разумеющееся и на всю катушку использует результаты современных научных исследований. Она рассеянно поздоровалась с Питом и проявила большой интерес к величине наследства. И Пит ввел ее в лабораторию, где показал демонстратор.

— Вот мои драгоценности, — торжественно произнес Пит. — Милая, я знаю, это тебя потрясет, но скажи, у тебя есть четверть доллара?

— Какая наглость — просить у меня деньги! — воскликнула Дейзи. — И если ты обманул меня относительно наследства…

Пит нежно улыбнулся ей. Он достал из кармана свою монету в четверть доллара.

— Смотри, милая! Я делаю это для тебя!

Он включил демонстратор и начал самодовольно объяснять принцип его работы, когда из основания машины послышались первые кудахчущие звуки…

— Вот видишь, милая, деньги из четвертого измерения! Дядя изобрел машину, а я ее унаследовал. Поменять тебе деньги?

Рассеянность исчезла с лица Дейзи. Пит вручил ей аккуратную тоненькую пачку банкнотов.

— Теперь, милая, — сказал он приветливо, — всякий раз, когда тебе нужны деньги, приходи сюда, включай машину — и собирай монеты!

— Сейчас мне требуются еще деньги, — сказала Дейзи. — Я должна купить себе приданое.

— Я надеялся, что тебе это придет в голову! — с энтузиазмом воскликнул Пит. — За дело! А пока машина работает, у нас есть время поговорить.

Демонстратор кудахтал и жужжал, производя теперь банкноты вместо монет.

— Я не хотел планировать ничего определенного, — объяснил Пит, — до разговора с тобой. Просто приводил дела в порядок. Однако за Артуром я присматривал очень внимательно. Ты ведь знаешь, как ему нравятся сигареты. Он их ест, и хотя для кенгуру это может показаться эксцентричным, по-видимому, они идут ему на пользу. С помощью демонстратора я создал огромный запас, причем его любимый сорт. Кроме того, я попытался увеличить банковский счет. Очевидно, будет выглядеть странным, если мы купим особняк на Парк-авеню и небрежно предложим в уплату самосвал мелочи.

— Ты можешь производить банкноты в такой же прогрессии, как и монеты, — объявила Дейзи. — Тогда их будет гораздо больше!

— Милая, — нежно поинтересовался Пит, — какое имеет значение, сколько у тебя денег, если у меня их так много!

— Большое, — сказала Дейзи. — Мы можем поссориться.

— Никогда! — запротестовал Пит. Затем он добавил задумчиво: — До того как нам пришла в голову мысль о банкнотах, мы с Томасом наполнили подвал для угля монетами в четверть и половину доллара. Они все еще там.

— Я думаю, — воскликнула с энтузиазмом Дейзи, — что нам нужно пожениться немедленно.

— Блестящая мысль! Я сейчас заведу автомобиль!

— Давай, милый! — поддержала его Дейзи. — А я пока присмотрю за демонстратором.

С сияющим лицом Пит поцеловал ее и нажал кнопку, вызывая Томаса, потом нажал еще раз. Томас появился только после третьего звонка и очень бледный. Он спросил взволнованно:

— Извините, сэр, упаковать ваш чемодан?

— Упаковать мой чемодан? Зачем?

— Нас собираются арестовать, сэр, — сообщил Томас, с трудом проглотив слюну. — Это все деньги, сэр, — банкноты, — произнес Томас в отчаянии. — Вы, наверно, помните, что мы обменяли серебро на банкноты только один раз. Мы получили банкноты в один доллар, пять, десять, двадцать и так далее, сэр.

— Конечно, — согласился Пит. — Только это и было нам нужно. Так в чем дело?

— Дело в номере, сэр! Все банкноты, произведенные демонстратором, имеют один и тот же серийный номер — все пятерки, десятки и все остальное, сэр. Кто-то, чье хобби — поиски банкнот, использованных для оплаты выкупа, обнаружил, что у него несколько банкнот с одним и тем же номером. Секретная служба проследила путь этих денег. Скоро они явятся за нами, сэр. Наказание за производство фальшивых денег — двадцать лет тюремного заключения, сэр. Мой друг в деревне поинтересовался, не собираемся ли мы отстреливаться, потому что, сэр, жители деревни хотели бы посмотреть.

Томас ломал руки. Пит уставился на него.

— А ведь правда, они поддельные, — сказал он задумчиво. — Эта мысль никогда не приходила мне в голову. Нам придется признать свои вину, Томас. Может быть, Дейзи не захочет выходить за меня замуж, если меня собираются посадить в тюрьму. Пойду сообщу ей новости.

В это мгновение он замер на месте. Он услышал сердитый голос Дейзи. Затем звуки стали громче. Они перешли в непрерывный пронзительный шум. Пит побежал.

Он ворвался в лабораторию и замер, пораженный. Демонстратор все еще работал. Дейзи видела, как Пит наваливает банкноты в кучу по мере того как машина производила их, с тем чтобы следующая куча была еще больше. Очевидно, она попыталась сделать то же самое. Однако теперь куча была слишком неустойчивой, и Дейзи залезла на стеклянную пластину, попав в поле действия аппарата.

Когда Пит вбежал в лабораторию, женщин было уже трое. Пока он стоял, скованный ужасом, на пороге, к ним прибавилась четвертая. Демонстратор кудахтал и жужжал почти с триумфом. Затем он произвел пятую Дейзи. Пит рванулся вперед и повернул выключатель, но слишком поздно, чтобы помешать появлению шестой мисс Дейзи Мэннерс из кабаре «Зеленый рай».

Поскольку все Дейзи были абсолютно похожи, не только обладая идентичной внешностью, но, так сказать, одинаковым серийным номером, у них были одни и те же точки зрения и убеждения. И каждая Дейзи была убеждена, что только она является обладательницей кучи банкнот, находившейся на стеклянной пластине. Все шесть старались завладеть ими, и поэтому отчаянно ссорились между собой.

Артур обладал счастливым характером и не относился к тем кенгуру, которые выискивают причины, из-за чего бы расстроиться. Он мирно пасся на лужайке, поедая георгины, и время от времени перепрыгивал через шестифутовую изгородь в надежде, что на аллее покажется собака, пришедшая полаять на него. Или если уж ему не удастся увидеть собаку, то пройдет кто-нибудь другой, кто обронит окурок, а он, Артур, его подберет.

Когда кенгуру впервые приехал в этот дом, оба приятных события случались довольно часто. Незнакомый прохожий, увидев в этой части света мчащегося к нему пятифутового кенгуру, был склонен выронить все, что было у него в руках, и обратиться в бегство. Иногда среди брошенных им вещей оказывалась и сигарета.

Итак, Артур пасся в георгинах и ему было скучно. Из-за этой скуки он был готов принять участие в чем угодно. Из лаборатории доносились звуки скандала, но Артура не интересовали семейные ссоры. А вот к государственным служащим, подъехавшим в открытом автомобиле к дому, он проявил большой интерес. Их было двое, на мгновение они остановились у калитки, затем решительно направились к входной двери. Артур прискакал из-за дома в тот момент, когда они уже барабанили кулаками в дверь. На заднем дворе он занимался тем, что выдергивал рассаду капусты, посаженную Томасом, чтобы выяснить, почему она растет так медленно. Последним прыжком он покрыл по крайней мере десять метров и уселся на хвост, с интересом разглядывая посетителей.

— Б-б-боже мой! — воскликнул низенький широкоплечий полицейский. Он курил сигарету. При виде Артура он бросил ее и схватился за пистолет.

Это было ошибкой. Артур любил сигареты. Эта же валялась всего в пяти метрах от него. В парящем прыжке Артур устремился к ней. Полицейский взвизгнул, увидев летящего прямо на него Артура. Действительно, в этот момент Артур выглядел устрашающе. Полицейский выстрелил не целясь и промахнулся. Артур не обратил на выстрел никакого внимания. Для него выстрелы не означали угрозы. Это были всего лишь громкие звуки, издаваемые автомобилем с неисправным карбюратором. Он мягко приземлился у самых ног полицейского, и тот в отчаянии обрушил на Артура град ударов кулаком и рукоятью пистолета.

Артур был мирным кенгуру, но терпеть не мог, когда на него нападали. И он схватил обидчика передними лапами. Второй полицейский попятился к двери, готовый дорого продать свою жизнь. Но в то мгновение — и оба эти события случились одновременно, — когда Артур начал выбивать из коротенького полицейского все потроха, смирившийся со своей участью Томас распахнул дверь перед вторым полицейским и тот рухнул внутрь дома, ударился о порог и потерял сознание.

Пятнадцать минут спустя низенький широкоплечий полицейский мрачно заметил:

— Нам подсунули ложный след. Спасибо, что вы стащили с меня этого зверя, а Кейси благодарит за виски. Мы разыскиваем шайку фальшивомонетчиков, печатающих удивительно добротные банкноты. След вел прямо к вам. Вы могли совершенно спокойно перестрелять нас; И вы не сделали этого. Так что теперь нам придется приниматься за работу с самого начала.

— Боюсь, — признался Пит, — что след снова приведет вас обратно сюда. Может быть, будучи государственными служащими, вы сможете что-то сделать с демонстратором четвертого измерения. Он является виновником.

Пит предложил пройти в лабораторию. Появился Артур, горя жаждой мести. На лицах полицейских отразилось колебание.

— А вы дайте ему сигарету, — посоветовал Пит. — Он ест их. И тогда вы будете его другом на всю жизнь.

— Только этого мне еще не хватало, черт побери! — воскликнул низенький полицейский. — Вы стойте между нами. Может быть, Кейси хочет подружиться с ним?

— У меня нет сигарет, — нерешительно проговорил Кейси. — А сигара подойдет?

— Тяжеловато с самого утра, — задумчиво произнес Пит, — но попробуйте.

Артур взвился в воздух и приземлился в двух футах от Кейси. Кейси протянул ему сигару. Артур обнюхал ее и принял. Он сунул один конец в рот и откусил кончик.

— Видите! — радостно воскликнул Пит. — Ему нравится! Пошли!

Они двинулись к лаборатории, вошли внутрь и попали в самую гущу суматохи. Бледный, с безнадежным выражением на лице Томас наблюдал за работой демонстратора, который производил банкноты целыми пачками. Как только очередная порция появилась на пластине из глубин четвертого измерения, Томас собирал банкноты в охапку и передавал их Дейзи, которые должны были в принципе стоять в очереди, чтобы каждая могла получить равную долю. Но Дейзи отчаянно ссорились между собой, потому что одна из них пыталась сжульничать.

— Это вот, — спокойно произнес Пит, показывая на девушек, — моя невеста.

Но коротенький полицейский уже увидел охапки зелененьких банкнот, появляющихся из ничего. Он вытащил короткоствольный револьвер.

— У вас там сзади печатный пресс, правда? — сразу догадался он. — Пойду посмотрю!

Он по-хозяйски шагнул вперед, оттолкнул в сторону Томаса и ступил на стеклянную пластину. Охваченный ужасом Пит протянул руку к выключателю. Но было уже поздно. Стеклянная пластика повернулась на одну восьмую оборота. Демонстратор насмешливо загудел — и копия полицейского появилась в тот момент, когда оцепеневшие пальцы Пита выключили аппарат.

Оба полицейских уставились друг на друга, остолбенев от удивления. Кейси повернул голову, и волосы у него встали дыбом. В это мгновение Артур просительным жестом опустил переднюю лапу на плечо Кейси. Артуру понравилась сигара. Дверь в лабораторию была открыта, и он пришел попросить еще одну. Однако Кейси потерял контроль над собой. Он завопил и бросился бежать, вообразив, что Артур преследует его по пятам. Он влетел в модель тессеракта и безнадежно запутался внутри.

Артур был спокойным кенгуру, но ужасный крик Кейси расстроил и его. Он прыгнул вперед не глядя, толкнул Пита прямо на выключатель и приземлился между двумя оцепеневшими копиями коротенького полицейского. Те, разделяя воспоминание о первой встрече с Артуром, шарахнулись в панике как раз в тот момент, когда стеклянная пластина повернулась.

Артур подпрыгнул от гудка демонстратора. Ближайшая к нему копия низенького широкоплечего полицейского оттолкнулась изо всех сил и в длинном грациозном прыжке исчезла за дверью. Пит боролся со вторым близнецом, который размахивал револьвером и требовал объяснений, уже охрипнув от ревностного исполнения служебного долга.

Пит попытался объяснить, откуда все эти девушки, но полицейский никак не мог понять связи и продолжал кричать. А в это время со стеклянной пластины спрыгнул еще один Артур, затем второй, третий, четвертый, пятый, шестой, седьмой появились на сцене. Вопли всех Дейзи заставили наконец его обернуться, и он увидел, что лаборатория переполнена пятифутовыми Артурами, приятно удивленными и старающимися подружиться друг с другом и приступить к играм.

Артур был единственным существом, приветствующим ход событий. Раньше он был в основном предоставлен самому себе. Теперь же из одинокого кенгуру Артур превратился в целое стадо. Счастливые, возбужденные кенгуру забыли о всех правилах поведения и начали играть друг с другом по всей лаборатории в стихийную, неорганизованную чехарду.

Полицейский упал и превратился в трамплин для веселящихся животных. Один из Артуров выбрал мотор демонстратора. Из трудолюбивого механизма посыпались искры, ужалившие Артура. Тот в ужасе оттолкнулся и выпрыгнул в окно. За ним тут же последовало остальное стадо, решившее, что это продолжение игры.

Стало слышно, что демонстратор издает странные жалобные звуки. Кейси по-прежнему оставался пленником тессеракта, выглядывая через прутья модели с выражением лица обитателя палаты психически больных. Только один из низеньких широкоплечих полицейских находился в лаборатории. Он лежал на полу, едва переводя дыхание. А Дейзи были так рассержены, что не могли произнести ни звука — все шестеро. Пит сохранял спокойствие.

— Ну что ж, — философски заметил он, — обстановка немного разрядилась. Но что-то случилось с демонстратором.

— Извините, сэр, — сказал все еще бледный Томас, — но я не разбираюсь в машинах.

Одна из Дейзи сердито проговорила, обращаясь к другой:

— Ты совсем обнаглела! Эти деньги на подносе — мои!

Они начали угрожающе сближаться. Еще трое, возмущенно протестуя, присоединились к свалке. Шестая — и Питу показалось, что это была первоначальная Дейзи, — начала поспешно перебрасывать деньги из куч, накопленных другими, в свою.

Тем временем демонстратор продолжал как-то странно гудеть. В отчаянии Пит решил: выяснить, в чем дело. Он обнаружил, что прыжок Артура сдвинул с места рукоятку, по всей видимости, контролирующую количество оборотов мотора демонстратора. Он сдвинул ее наугад. Демонстратор облегченно закудахтал. И затем Пит в ужасе заметил, что пять Дейзи стоят на стеклянной пластине. Он попытался выключить аппарат, но опоздал.

Пит в отчаянии закрыл глаза. Дейзи ему очень нравилась. А вот шесть Дейзи было слишком много. Но перспектива одиннадцати…

В его ушах раздался хриплый голос.

— Ага! Так вот где у вас печатный станок и… ха, зеркала, обманывающие зрение, так что все кажется двойным. Я сейчас пройду через этот люк за девушками. И если кто-нибудь за стеной выкинет фокус, ему будет плохо!

Лишний полицейский ступил на стеклянную пластину, которая по неизвестной причине опустела. Демонстратор закудахтал. Затем загудел. Пластина повернулась в обратном направлении! И полицейский исчез полностью! Как он явился из прошлого, так и исчез — по воле случая. Оказалось, что один из Артуров передвинул рычаг в нейтральное положение, а Пит переставил его затем на реверс. Он видел как исчез полицейский, теперь он знал, куда делись и лишние Дейзи и куда денутся компрометирующие банкноты. Пит вздохнул с облегчением.

Но Кейси, освобожденный наконец из тессеракта, не испытывал облегчения. Он вырвался из рук Томаса, пытавшегося помочь ему, и кинулся к автомобилю. Там он нашел своего компаньона, наблюдавшего за тем, как девятнадцать Артуров играли в чехарду, перепрыгивая через гараж. Через мгновение Пит увидел, как автомобиль отъехал, виляя из стороны в сторону.

— Мне кажется, сэр, что они больше не вернутся, — проговорил Томас с надеждой в голосе.

— По-моему, тоже, — согласился Пит, обретя наконец абсолютное спокойствие. Он повернулся к оставшейся Дейзи, испуганной, но еще не отказавшейся от стяжательства. — Милая, — сказал он нежно, — как оказалось, все эти банкноты поддельные. Придется отправить их обратно и попытаться прожить на содержимое дровяного сарая и ящика для овощей.

Дейзи попробовала выглядеть рассеянной, но это ей не удалось.

— Ты совсем обнаглел! — воскликнула Дейзи негодующим тоном.

Этические уравнения

Очень, очень странно. Конечно, Этические уравнения устанавливают связь между поведением человека и теорией вероятности и математически доказывают, что при той или иной системе поведения возрастает вероятность совершенно определенных совпадений. Но никто никогда не ждал от них прямой практической пользы. Считалось, что это просто теория, которая едва ли способна на кого-то повлиять.

Прежде всего, уравнения эти очень сложны. Они учитывают, что система поведения, идеальная для одного человека, для другого оказывается далеко не лучшей. К примеру — и это вполне естественно — у политического деятеля понятия о чести совсем иные, чем у того, кто работает в Космическом патруле. И все же, по крайней мере в одном случае…

Гость из далекого космоса был длиною в полторы тысячи футов и около ста пятидесяти в поперечнике, а странно вздутая носовая часть, напоминавшая рыбью голову, еще шире — двести футов с изрядным лишком. Чуть позади этой вздутой части находились какие-то клапаны, совсем как жабры, а в целом, если посмотреть со стороны, — точь-в-точь безглазая чудовищная рыба плавает в черной пустыне за Юпитером. Но приплыла она из бездны, где уже не ощущалось притяжение Солнца, двигалась явно не по замкнутой орбите — для этого ее скорость была чересчур велика — и медленно, бесцельно, бестолково поворачивалась вокруг своей оси.

Маленький космокрейсер «Арнина» осторожно подбирался ближе. Фредди Холмс, который от самого Марса был на положении отверженного, теперь позабыл обо всех своих горестях, о загубленной карьере и, стиснув руки, в волнении смотрел на эту диковину.

— На сигналы оно не отвечает, сэр, — доложил связист. — Мы вызывали его на всех частотах. Радиации не обнаружено. Есть очень слабое магнитное поле. Температура на поверхности — четыре градуса выше абсолютного нуля.

Командир «Арнины» что-то буркнул себе под нос. Потом сказал:

— Подойдем к борту.

Потом он посмотрел на Фредди Холмса и процедил сквозь зубы:

— Впрочем, нет. Принимайте командование, мистер Холмс.

Фредди вздрогнул. От волнения у него даже на минуту вылетело из головы, в какой он попал переплет. Однако нескрываемая враждебность во взгляде капитана и всех, кто был в рубке, сразу ему об этом напомнила.

— Теперь командуете вы, мистер Холмс, — с горечью повторил капитан. — У меня такой приказ. Вы первый обнаружили эту штуку, и ваш дядюшка просил в Штабе, чтобы вам предоставили право руководить исследованиями. Власть в ваших руках. Приказывайте!

В голосе капитана звучало бешенство. В самом деле, ему, капитан-лейтенанту, велено стать под начало младшего по чину. Уже и это не сладко. А главное, впервые человечество встречается с иным разумом, пришельцем из другой солнечной системы — и заправлять встречей поручено какому-то лейтенантишке, только потому, что у него есть своя рука в правительстве!

Фредди сглотнул комок, застрявший в горле.

— Я… я… — он снова глотнул и сказал жалобно: — Сэр, я уже пытался объяснить… Теперешнее положение вещей мне так же неприятно, как и вам. Я хотел бы… Разрешите, я опять передам вам командование, сэр, а сам буду подчиняться…

— Нет уж! — мстительно оборвал капитан. — Командуйте сами, мистер Холмс. Ваш дядюшка нажал наверху все кнопки, чтоб это устроить. Мне велено выполнять ваши распоряжения, а нянчиться с вами, ежели для этой работы у вас кишка тонка, я не обязан. Взялись, так справляйтесь! Какие будут приказания?

Фредди стиснул зубы.

— Что ж, хорошо, сэр. Это явно корабль и, судя по всему, покинутый. Будь на нем команда, он не вошел бы в нашу солнечную систему с выключенным двигателем и не мотался бы так бестолково. Держитесь на том же расстоянии. Я возьму бот, одного добровольца, — подыщите мне кого-нибудь, — и осмотрю этот корабль.

Холмс повернулся и вышел. Две минуты спустя, когда он втискивался в скафандр, в отсек ввалился веселый, оживленный лейтенант Бриджес.

— Мне разрешили отправиться с вами, мистер Холмс, — бойко доложил он и расплылся в блаженной улыбке. — Ну и здорово же!

Через три минуты от крейсера отвалил космический бот — крохотное открытое суденышко, предназначенное для быстрой переброски людей и материалов. Странно было сидеть в этой скорлупке, похожей на паука, и смотреть, как приближается гладкий, слепой корпус неведомого исполина. Словно перебравшись через чудовищный ров, полный не водою, а звездами, они приблизились к заколдованному замку.

Однако «замок» был вполне реален. Ролики бота мягко коснулись металла.

— Притягивает! — пробормотал Бриджес, очень довольный. — Можно стать на магнитный якорь. Дальше что делать?

— Поищем входной люк, — ответил Фредди. И прибавил: — Эти отверстия, похожие на жабры, скорей всего — дюзы. Они у него в головном конце, а не в хвосте. Автопилота у этих пришельцев, видимо, нет.

Бот пополз по металлической шкуре великана-чужака, точно муха по выброшенному на берег киту.

— Никаких люков, сэр! — превесело объявил Бриджес. — Может, прорежем дырку и залезем внутрь?

— Гм-м, — задумчиво промычал Фредди. — У наших кораблей двигатель в хвосте, а рубка впереди; груз поступает в среднюю часть, и тут мы с вами искали люк. Но у этого двигатель расположен в головной части. Тогда рубка, наверно, в середине. А если так, то загружаются они, пожалуй, с кормы. Ну-ка, поглядим.

Бот пополз к корме чудовища.

— Вот он! — сказал Фредди.

Ни у одного корабля в солнечной системе не было таких люков. Дверца мягко скользнула вбок. Была и вторая, внутренняя дверь, но и она открылась так же легко. Не засвистел, вырываясь наружу, воздух, и вообще непонятно было, должен ли этот тамбур играть роль воздушного шлюза.

— Воздуха не осталось, — сказал Фредди. — Ясное дело, корабль покинут.

Магнитные якоря бота намертво прилипли к чужаку. Два лейтенанта вступили внутрь корабля.

Огромная загадочная махина, необыкновенно похожая на слепую рыбину, по-прежнему плавала в пустоте. Свет далекого Солнца, хоть и очень слабый здесь, за Юпитером, отражаясь от металлической поверхности, все же слепил глаза. Казалось, чужак недвижно повис в пространстве, окруженный со всех сторон бесконечно далекими, немигающими звездами. Крейсер Космического патруля, точеный, опрятный, держался наготове за полторы мили от пришельца. Словно бы ничего необычайного не происходило.

Когда Фредди возвратился в капитанскую рубку, лицо его было немного бледно. На лбу еще виднелся красный след от шлема. Вслед за Холмсом вошел лейтенант Бриджес. Минуту все молчали. Потом Бриджес бойко отрапортовал:

— Разрешите доложить, сэр, из добровольной вылазки прибыл, возвращаюсь на свой пост.

Капитан угрюмо поднес руку к фуражке. Бриджес четко повернулся на каблуках и вышел. Капитан поглядел на Фредди с бессильной яростью, какую может испытывать только старший по чину, когда ему велено доказать, что его подчиненный болван, а на поверку в дураках остался он сам вместе с теми, кто отдал ему этот приказ. Поневоле взбесишься! Фредди Холмс, желторотый юнец, офицер без году неделя, едва попав на Луну, на Станцию наблюдения за астероидами и метеоритными потоками, заметил небольшое неизвестное тело, приближающееся из-за Нептуна. Для постоянного обитателя нашей солнечной системы скорость тела была слишком велика, и Холмс сообщил, что это пришелец извне, и предложил немедленно его исследовать. Но младшим офицерам не положено совершать открытия. Это нарушает традицию, а в Космическом патруле традиция — это своего рода Этическое уравнение. И Холмсу порядком влетело за самонадеянность. Но он дал сдачи, объяснив, что Этические уравнения, безусловно, относятся и к научным исследованиям. Первый же предмет, попавший в нашу солнечную систему извне, должен быть исследован. Ясно и недвусмысленно. И Фредди повел себя так, как отнюдь не подобает младшему в Космическом патруле: он не стал держать язык за зубами.

Отсюда все и пошло. У Фредди имелся дядюшка, который занимал какой-то там государственный пост. Дядюшка предстал перед Управлением Космической патрульной службы и учтиво намекнул, что племянник сделал важное открытие. Далее он доказал, как дважды два, что отмахиваться от значительного открытия только потому, что сделал его младший офицер, попросту смехотворно. И Управление, разъяренное посторонним вмешательством, распорядилось доставить Фредди Холмса к обнаруженному им предмету, по прибытии на место полностью передать названному Холмсу командование крейсером и произвести предложенные им исследования. По всем законам вероятности, нахал вынужден будет доложить, что глыба вещества, залетевшая откуда-то извне, ничуть не отличается от глыб, которые летают в пределах нашей солнечной системы. И уж тогда Управление отыграется! Будут знать дядюшка с племянником, как совать свой нос, куда не просят!

А между тем оказалось, что глыба вещества — не простая глыба, а похожий на огромную рыбу космический корабль, создание иной цивилизации. Оказалось, сделано важное открытие. И все складывалось так, что человеку, проникнутому традициями Патрульной службы, впору скрипеть зубами от злости.

— Это космический корабль, сэр, — ровным голосом сказал Фредди. — Двигатели у него атомные, реактивные, расположены где-то в носовой части. Управление, видимо, только ручное. И, видимо, в машинном отделении был взрыв, и большая часть горючего потеряна — оно улетучилось через дюзы. После этого корабль оказался беспомощным, хотя машины кое-как залатаны. Сейчас он по инерции падает к Солнцу, и можно рассчитать, что в теперешнем состоянии он находится уже примерно две тысячи лет.

— В таком случае, насколько я понимаю, на борту никто не остался в живых, — язвительно заметил капитан.

— Это как раз одна из сложностей, которые тут возникают, сэр, — ровным голосом произнес Фредди; он все еще был очень бледен. — В помещениях корабля воздуха нет, но резервуары полны. В отсеках, где, видимо, хранится продовольствие, осталось еще много всего. Команда не умерла с голоду и не задохнулась. Просто корабль потерял почти весь запас горючего. Тогда, видимо, команда подготовила его к тому, чтобы он мог сколько угодно времени дрейфовать в пространстве и… (Фредди запнулся) и похоже, что все они погрузились в анабиоз. Они на борту, в таких прозрачных ящиках… и к ящикам подсоединены какие-то механизмы. Может быть, они надеялись, что их рано или поздно подберут свои же корабли.

Капитан озадаченно поморгал:

— Анабиоз? Они живые? — и вдруг резко спросил: — А что это за корабль? Грузовой?

— Нет, сэр, — ответил Фредди. — Тут еще одна сложность. Мы с Бриджесом сошлись на том, что это военный корабль, сэр. Там установлены в ряд генераторы, и они питают какие-то штуки… безусловно, это оружие, ни на что другое не похоже. Судя по всему, оно работает по принципу притяжения и отталкивания… и там есть электронные лампы, но они, очевидно, действуют при холодных катодах. Судя по кабелям, которые к ним подсоединены, там сила тока достигает тысяч ампер. Так что сами понимаете, сэр.

Капитан шагал по рубке — два шага туда, два обратно. Огромное, потрясающее открытие! Но ему дана совершенно ясная инструкция.

— Командуете вы, — сказал он упрямо. — Что будете делать?

— Буду работать, пока не свалюсь, — уныло ответил Холмс. — И, наверно, еще несколько человек загоняю. Хочу облазить эту махину вдоль и поперек с измерительными приборами и телекамерами, все осмотреть, заснять и передать вам сюда. Мне нужны операторы, а наши специалисты на борту пускай дают им указания, каждый по своей части. Я на этом корабле ни к чему не притронусь, пока у меня каждая заклепка и каждая проволочка не будет снята на пленку.

— Что ж, это не так глупо, — проворчал капитан. — Хорошо, мистер Холмс, будет сделано.

— Спасибо, — сказал Фредди, двинулся было к выходу и остановился. — Надо поосторожнее отобрать, кого посылать с приборами, — прибавил он. — Впечатлительные люди не годятся. Те, на корабле… с виду они даже чересчур живые, и на них не слишком приятно смотреть. И потом… э-э… саркофаги, в которых они лежат, открываются изнутри. Это еще одна сложность, сэр.

Он вышел. Капитан заложил руки за спину и свирепо зашагал из угла в угол. Первый предмет, который залетел к нам из звездных пространств, оказался космическим кораблем. Вооружение у него такое, что и представить трудно. Надо его исследовать, — а ты, заслуженный капитан-лейтенант, изволь подчиняться мальчишке только-только из академии. А все политика! Капитан «Арнины» скрипнул зубами.

И вдруг до него дошло то, что сказал напоследок Фредди. Пластиковые саркофаги, где в анабиозе лежит команда чужого корабля, открываются изнутри. Изнутри!

На лбу у капитана проступил холодный пот.

Теперь корабли соединялись гибким тросом, и их вместе несло к Солнцу. Рядом с огромным чужаком крейсер казался мошкой.

До Солнца было очень далеко, разумеется, оно светило ярче любой звезды и излучало беспощадную радиацию, но нисколько не грело. Со всех сторон виднелись невообразимо далекие искорки света — звезды. В поле зрения только одно небесное тело обладало сколько-нибудь заметными размерами. Это был Юпитер — его узкий серп, словно только что народившийся месяц, светился на двадцать миллионов миль ближе к Солнцу и на восемьдесят миллионов миль в стороне. Все остальное было пустота.

Крохотный космобот, словно паучишка, скользил по тросу между двумя кораблями. Причалил к крейсеру, вышли люди в скафандрах, тяжело затопали магнитными подошвами к люку. Нырнули внутрь.

Фредди вошел в рубку. Капитан сказал хрипло:

— Мистер Холмс, разрешите обратиться с просьбой. По приказу Управления вы командуете «Арниной», пока не кончите изучать тот корабль.

— Да, сэр. А в чем дело? — рассеянно отозвался Фредди.

Он осунулся, лицо у него было измученное.

— Я хотел бы отослать подробный доклад обо всем, что вы уже обнаружили, — настойчиво сказал капитан. — Поскольку здесь командуете вы, я не могу это сделать без вашего разрешения.

— Я предпочитаю, чтобы вы этого не делали, сэр, — сказал Фредди и, несмотря на усталость, упрямо выпятил подбородок. — Если говорить начистоту, сэр, я думаю, в этом случае они отменили бы теперешний приказ и распорядились совсем иначе.

Капитан прикусил губу. Он именно этого и хотел. Телекамеры уже передали полное и точное изображение чуть ли не всего, что только можно было увидеть на чужом корабле. И все это есть на пленке. Капитан уже видел и самих пришельцев — ну и чудища!

Специалисты по электронике на «Арнине» бродили в каком-то восторженном обалдении, что-то чертили, рассчитывали, показывали друг другу и почтительно пялили глаза на то, что у них получалось. Артиллерист корпел над схемами и чертежами оружия, о каком прежде не мог и мечтать, и, просыпаясь по ночам, торопливо шарил — здесь ли они, не привиделись ли во сне… Техника, чьим детищем был чужой корабль, опередила земную на десять тысяч лет. Ее секреты стремительно перекачивались на крейсер землян. Но саркофаги, где покоилась в анабиозе команда пришельца, открывались изнутри…

— И все-таки, мистер Холмс, я вынужден просить разрешения отослать рапорт, — взволнованно повторил капитан.

— Но сейчас командую я, — устало сказал Фредди. — И я намерен командовать и дальше. Я подпишу приказ, который запретит вам отсылать рапорт, сэр. Если вы его нарушите, это будет бунт.

Капитан побагровел.

— А вы понимаете, что провода от этих гробов ведут к термобатареям во внешней обшивке корабля? Чудища знали, что без энергии им не выжить, и знали, что в любой солнечной системе они энергию получат! Вот они и рассчитали так, чтоб подойти поближе к нашему Солнцу при минимальном расходе энергии, оставили в запасе, сколько надо для посадки, а сами погрузились в анабиоз, а когда придет время браться за работу, термобатареи их разбудят!

— Правильно, сэр, — все так же устало подтвердил Фредди. — По крайней мере, мужества у них хватало. А как бы теперь поступили вы?

— Доложил бы в Главный штаб! — яростно крикнул капитан. — Доложил бы, что это — военное судно, которое способно разнести в пыль весь наш Патрульный флот и взорвать наши планеты! Сообщил бы, что экипаж — чудовища, что сейчас они, к счастью, беспомощны, но у них еще хватит горючего, чтобы сманеврировать и приземлиться. И просил бы разрешения выкинуть их вместе с гробами с корабля и уничтожить! А потом я бы…

— Я сделал проще, — сказал Фредди. — Отключил термобатареи. Сейчас эти существа ожить не могут. А теперь уж простите, я пойду несколько часов посплю…

Он ушел к себе в каюту и повалился на койку.

Люди с измерительными приборами и телепередатчиками продолжали осматривать каждый квадратный дюйм безжизненного чудовища. Они работали в скафандрах. Чтобы наполнить воздухом нутро гиганта, «Арнине» пришлось бы истратить весь свой запас. В шлемофонах звучали советы и распоряжения из лабораторий «Арнины». До сих пор на чужом корабле ничего и пальцем не тронули. Таков был приказ Фредди Холмса. Из каждого предмета извлекали всю возможную информацию, но ни одной мелочи с собой не взяли. Даже химические анализы делали дистанционными методами.

А на Фредди по-прежнему смотрели косо. Главный механик честил его на все корки. Ведь вот двигатели чужака… После взрыва, который когда-то вывел двигатели из строя, пришельцы все-таки их починили, — и уж до того соблазнительно было бы в них покопаться… Специалист по физической химии тоже предпочел бы сделать кое-какие анализы собственными руками. И все и каждый — от последнего мальчишки-стажера до капитана — жаждали завладеть какой-нибудь вещичкой, сработанной чужими, ничуть не похожими на людей существами, которые на десять тысяч лет опередили человечество. Вот на Фредди и смотрели косо.

Но не только это мучило его. Этические уравнения доказывают, как дважды два, что вероятность и этика нераздельны и если, приступая к любому делу, нарушить законы порядочности и чести, бессмысленно ждать, чтобы оно принесло плоды, достойные восхищения. Фредди начал с того, что нарушил дисциплину (а она ведь тоже своего рода этика), а потом еще дядюшка припутал к Патрульной службе политику. И это уже прямое преступление. А значит, согласно уравнениям, вероятность самых пагубных совпадений будет безмерно возрастать, пока новые, этически безупречные действия не устранят зло, вызванное первоначальными беззакониями. Но как же все-таки сейчас надо действовать? Непонятно, хоть убей!

Он проснулся разбитый, тупо уставился в потолок. И тут к нему постучали. Это был Бриджес с кипой бумаг.

— Ну, вот! — весело заявил он, едва Фредди открыл дверь. — Все мы просто счастливчики!

Фредди взял у него бумаги.

— Что случилось? Капитан все-таки испросил новый приказ и меня отправляют под арест?

Бриджес расплылся до ушей и ткнул пальцем в бумажные листы. Это был отчет специалиста, в обязанности которого входил точный анализ состава малых небесных тел.

«Элементы, обнаруженные на внеземном корабле» — гласил заголовок. Фредди стал просматривать бумагу. Никаких тяжелых элементов, остальное все знакомо. Он вспомнил, что в одном из баков чужака хранится чистый азот, и главный механик в молчаливом бешенстве ломал себе голову: как пришельцы умудрялись получать из азота атомную энергию? Фредди посмотрел в конец списка. Самым тяжелым элементом на корабле оказалось железо.

— В чем же тут счастье? — спросил он.

Бриджес опять ткнул пальцем. Привычные символы сопровождались непривычными коэффициентами атомного веса: H3, Li5, Be8… Холмс недоуменно замигал. Посмотрел еще: N15, F18, S34, S35… Вытаращил глаза. Бриджес ухмыльнулся.

— Прикиньте-ка, сколько стоит этот кораблик! — сказал он весело. — «Арнина» гудит, как улей. Призовые деньги нам, патрульным, не полагаются, зато можно получить пять процентов за спасение имущества. Тритий на Земле известен, но в чистом виде его никогда еще не получали. А литий-пять, бериллий-восемь, азот-пятнадцать, кислород-семнадцать, фтор-восемнадцать, сера-тридцать четыре и тридцать пять — да такого на Земле просто не существует! Весь этот корабль состоит из неслыханных изотопов, в нашей Солнечной системе их просто нет! А за чистые изотопы знаете сколько платят? Теперь мы на «Арнине» богачи, всем до самой смерти хватит. А вы теперь у нас — первый человек!

Фредди даже не улыбнулся. Заговорил медленно:

— Азот-пятнадцать… Он у них был в оставшемся баке для горючего. Он поступает в очень странную, совсем маленькую алюминиевую камеру — мы никак не могли понять, что это такое, — а оттуда в дюзы двигателя. Понимаю…

Фредди был белый, как полотно. А Бриджес ликовал:

— Сто тысяч тонн материалов, каких на Земле просто не существует! Настоящие изотопы, в огромном количестве! И никаких примесей! Дружище, мне-то вы сразу пришлись по душе, но все наши вас терпеть не могли. А теперь — идите и наслаждайтесь, все вас обожают!

Фредди не слушал.

— А я все гадал, для чего та алюминиевая камера, — бормотал он. — С виду она совсем немудреная, не поймешь, при чем тут…

— Пойдем к нашим, выпьем! — весело тормошил его Бриджес. — Грейтесь в лучах славы! Заводите друзей, покоряйте умы и сердца!

— Нет уж, — Фредди невесело улыбнулся. — Потом меня все равно повесят. Гм-м. Мне надо потолковать с главным механиком. Нам нужно добиться, чтобы эта махина двигалась своим ходом. Она слишком велика, чтоб тащить ее на буксире.

— Так ведь в ее двигателях никто не может разобраться! — запротестовал Бриджес. — Похоже, что азот тоненькой струйкой поступает в эту дурацкую камеру, там с ним что-то происходит, и он через алюминиевые щитки течет в дюзы — только и всего! Уж очень это просто! Ну как вы заставите такую штуку работать?

— Кажется, это и правда проще простого, — сказал Фредди. — Весь корабль построен из таких изотопов, каких на Земле нет. Впрочем, тут есть еще алюминий и углерод. Они на корабле точно такие же, как у нас. Но почти все остальное…

В лице у Фредди не было ни кровинки. Казалось, его грызет нестерпимая боль.

— Мне нужны два бака, их надо сделать из алюминия и заполнить азотом. Сойдет и обыкновенный воздух… И нужен автопилот. Его тоже надо сделать из алюминия, а прокладки из графита…

Он поглядел на Бриджеса и хмуро усмехнулся.

— Вы когда-нибудь слыхали про Этические уравнения, Бриджес? Кто бы подумал, что они помогут решить задачу космического пилотажа, правда? А вот, представьте, помогли. Теперь мне нужен главный механик, пускай все это соорудит… Я рад, что успел с вами познакомиться, Бриджес…

Бриджес вышел, а Фредди Холмс провел языком по пересохшим губам и сел чертить эскизы для главного механика.

На корабле чудовищ машинный отсек не был отделен от капитанской рубки. Это огромное шарообразное помещение заполняли приборы диких для земного глаза очертаний. Впрочем, Холмсу и Бриджесу они больше не казались такими уж дикими. Оба проторчали среди этой аппаратуры восемь дней, поняли, как она действует, и почти освоились с нею. А все же им стало жутковато, когда они пристегнулись перед пультом управления, освещенным только их походными фонариками, и в последний раз окинули взглядом алюминиевые запасные части, сработанные бог весть на какой планете, под иным солнцем.

— Если получится, нам крупно повезло, — сказал Фредди и судорожно глотнул. — Вот так включается двигатель. Ну, Бриджес, ни пуха, ни пера!

Фредди чуть-чуть, на волос передвинул причудливой формы рычажок. По огромному корпусу корабля прошла едва уловимая дрожь, словно он готов был рвануться вперед. Через подошвы скафандров людям передалось от металлического каркаса чуть заметное колебание. Фредди облизнул пересохшие губы и тронул другой рычажок.

— Это, должно быть, освещение.

На экранах необычной формы проступили непонятные рисунки и силуэты. По кораблю разлилось сияние. Прежде, в резком белом свете ручных фонариков, людям все здесь было безмерно чуждо, почти отвратительно. А сейчас все преобразилось. Все вокруг переливалось всеми цветами радуги; в этом мягком сиянии круглые двери и коридоры, похожие на трубы, выглядели хоть и странно, но приятно. Фредди покачал головой, словно хотел, не снимая шлема, смахнуть выступившие на лбу капли пота.

— Дальше, наверно, обогрев, — проговорил он еще мрачней прежнего. — Это мы не тронем. Ни к чему! А вот двигатель попробуем.

Корабль дрогнул. И устремился вперед, легко набирая скорость. «Арнина» за кормой быстро уменьшалась. Фредди, плотно сжав губы, касался то одного рычажка, то другого, и страшный исполин повиновался ему легко и охотно, как ручной, на диво вышколенный зверь.

— Вот это здорово! — дрожащим голосом вымолвил Бриджес. — Куда нам с нашими патрульными посудинками!

— Да, — коротко сказал Фредди. Голос у него был несчастный. — Куда нам! Отличный корабль! Я на него поставлю автопилот. Он должен работать. Эти существа почему-то не пользовались автоматическим управлением. Уж не знаю, почему, но не пользовались.

Он выключил все, кроме света. Наклонился и подхватил маленький алюминиевый аппаратик, которому предстояло регулировать подачу азота в правую и левую дюзы.

Потом он вернулся к пульту управления и опять включил двигатель. И автопилот заработал. Вполне естественно. Уж если механик Космической патрульной службы что-то смастерил, так на совесть. Фредди тщательно опробовал автопилот. Задал ему точно рассчитанную программу. Повернул три переключателя. Потом взял в руки заранее приготовленный пакетик.

— Идем, — сказал он устало. — Мы свое дело сделали. Вернемся на «Арнину», а там меня, наверное, повесят.

Бриджес, явно сбитый с толку, пошел за ним. Они влезли в космобот, и металлический паучок побежал прочь от огромного чужого корабля, который висел теперь в пустоте в трех милях от «Арнины», покинутый всеми, кроме своей команды — кроме чудищ, спящих в анабиозе. Крейсер встрепенулся и пошел навстречу боту. И тут Фредди сказал сурово:

— Помните Этические уравнения, Бриджес? Я уже говорил, они помогли мне разобраться в двигателе того корабля. А сейчас я выясню еще кое-что.

Неуклюжими пальцами (в перчатках скафандра проделывать все это было несподручно) он извлек что-то из своего пакета, словно пилюлю из коробочки. Полез в какой-то ящик, вытащил оттуда небольшой снаряд (Бриджес едва верил своим глазам) и вложил в него «пилюлю». Потом загнал снаряд в дуло мортирки (бот по старой привычке оснащали оружием). И дернул шнур. Вспыхнул запал. Облачко газов прихлынуло к скафандрам и тотчас рассеялось. В пустоту понеслась жаркая рдеющая искорка. Проходили секунды. Три. Четыре. Пять…

— Видно, я болван, — сказал Фредди.

Бриджес никогда еще не слыхал, чтобы кто-нибудь говорил таким мрачным, загробным голосом.

И вдруг стало светло. Да как! Во тьме, где, все уменьшаясь, уносилась к невообразимо далеким звездам красная трассирующая искорка, внезапно вспыхнуло слепящее голубовато-белое зарево, каких не видывали даже на испытательных полигонах Космического патруля. Если не считать полуфунтового трассирующего заряда, здесь неоткуда было взяться веществу, которое могло бы взорваться. Но Бриджесу даже сквозь стекло шлема опалило лицо жестоким жаром. И все кончилось.

— Что это? — спросил он, потрясенный.

— Этические уравнения, — сказал Фредди. — Видно, я все-таки не совсем болван…

«Арнина» подошла вплотную к боту. Фредди не перешел на крейсер. Он закрепил маленькое суденышко в гнезде и включил внутренний передатчик шлемофона. Он начал что-то говорить, но Бриджес теперь не мог его слышать. Минуты через три открылся широкий люк и появились четверо в скафандрах. На одном был гребенчатый шлем с четырехканальным передатчиком, — такой шлем надевает лишь командир, покидая крейсер во главе разведывательного отряда. Четверо вышли из люка «Арнины» и втиснулись в крохотный бот. И снова по радио в наушниках угрюмо, холодно зазвучал голос Фредди.

— У меня есть еще несколько снарядов, сэр. Это трассирующие снаряды, они пролежали в боте восемь дней — все время, пока мы работали. Они не такие холодные, как тот корабль, потому что он остывал две тысячи лет, но все-таки холодные. По моим расчетам, градусов восемь или десять выше абсолютного нуля, не больше. А это — образчики вещества с того корабля. Вы можете их потрогать. Наши скафандры практически не проводят тепла. Если вы возьмете эти осколки в руку, они не согреются.

Бриджес видел, как капитан оглядел кусочки металла на ладони Холмса, вставил один образчик в головку снаряда, зарядил мортирку и выстрелил. Снова, стремительно уменьшаясь, умчалась в пустоту рдеющая искорка.

И снова — чудовищный атомный взрыв.

И голос капитана в наушниках:

— Сколько еще образцов вы там взяли?

— Еще три, сэр, — теперь Фредди говорил твердо, уверенно. — Видите ли, сэр, дело вот в чем. На Земле таких изотопов нет. А нет их потому, что, соприкасаясь с другими изотопами при нормальных температурах, они теряют устойчивость. Они взрываются. Здесь мы вложили их в снаряд, и ничего не произошло, потому что оба изотопа охлаждены почти до температуры жидкого гелия. Но в трассирующем снаряде есть светящаяся смесь, во время полета она сгорает. Снаряд разогревается. И когда любой из тех изотопов, в контакте с нашим, согреется до… скажем, до температуры жидкого водорода… они попросту взаимно уничтожаются. Весь корабль состоит из таких же материалов. Его масса — примерно сто тысяч тонн. Если не считать алюминия и еще двух-трех элементов, которые у нас и у них одинаковы, весь этот корабль до последнего винтика, оказавшись в контакте с материей из нашей Солнечной системы при температуре десять или двенадцать градусов выше абсолютного нуля, просто-напросто взорвется.

— Попробуйте взорвать остальные образцы, — отрывисто приказал капитан. — Надо знать наверняка…

В пустоте вспухли три гигантских газовых облака. Потом тьму разорвали три слепящие вспышки невиданно яркого голубовато-белого пламени. Молчание. А потом…

— Эту штуку надо уничтожить, — тяжело сказал капитан. — Ее негде поставить на прикол, да и команда может в любую минуту проснуться. У нас нет оружия, чтобы их одолеть, а если они вздумают посадить свою посудину на Землю…

Исполинская рыбина, праздно висевшая в пустоте, вдруг шевельнулась. Из отверстий в головной части, похожих на жаберные щели, брызнули струйки пламени. Потом с одной стороны струя стала сильнее. Чудовище круто повернулось, выровнялось и ринулось вперед — быстрей, быстрей, и при этом необычайно плавно. Скорость нарастала молниеносно, такое недоступно было ни одному кораблю землян. Великан обратился в крохотную далекую точку. И растаял в пустоте.

Но он летел не в глубь нашей системы, не к Солнцу. И не к полумесяцу Юпитера, ясно видному в стороне — до него теперь оставалось каких-нибудь семьдесят миллионов миль.

Он улетал к звездам.

— Еще несколько минут назад я был не совсем уверен, — нетвердым голосом произнес Фредди Холмс. — Но по Этическим уравнениям было вполне вероятно, что произойдет нечто в этом роде. Я не мог проверить, пока мы не извлекли из этого корабля всю информацию, которую только можно извлечь, и пока я там все не наладил. Но меня с самого начала это грызло. Из Этических уравнений совершенно ясно: за всякий ложный шаг мы неизбежно поплатимся… Мы — это значит вся Земля, потому что появление пришельцев из космоса неминуемо отразится на всем человечестве. — Голос его дрогнул. — Было очень трудно рассчитать, как тут нужно действовать. Только… ведь если бы в такой переплет попал какой-нибудь наш корабль, мы бы надеялись на… на дружелюбие. Надеялись бы, что нам дадут горючего и помогут отправиться домой. Но этот корабль — военный, и в бою нам бы его нипочем не одолеть. И отнестись к нему дружески тоже нелегко. А все-таки, по Этическим уравнениям, если мы хотим, чтобы первый контакт с чужим разумом пошел нам на пользу, следовало снабдить их горючим и отправить домой.

— То есть… — не веря своим ушам, начал капитан. — Значит, вы…

— Их двигатели работают на азоте, — сказал Фредди. — Азот-пятнадцать поступает в небольшой аппаратик, мы теперь знаем, как его сделать. Он очень прост, но это своего рода атомный реактор. Он разлагает азот-пятнадцать на азот-четырнадцать и водород. Я думаю, мы сумеем это использовать. Азот-четырнадцать есть и у нас. Держать его можно в алюминиевых баках и направлять по алюминиевым трубкам, ведь алюминий-то один и устойчив при всех условиях. Но когда азот сталкивается в дюзах с теми, не нашими изотопами, он распадается…

Фредди перевел дух.

— Я поставил им два алюминиевых бака с азотом, а их атомный реактор замкнул накоротко. Азот-четырнадцать пошел прямо в дюзы — и корабль получил ход! И потом… я высчитал, по какой орбите они к нам прилетели, и задал автопилоту обратный курс к их солнечной системе — они пролетят столько времени, на сколько хватит азота из первого бака. Из сферы притяжения нашего Солнца они уж во всяком случае вырвутся. И я заново подсоединил термобатареи к саркофагам. Они проснутся, обнаружат автопилот и поймут, что кто-то им его поставил. Те два бака с горючим в точности такие же, как их собственные, и они сообразят, что это запас горючего для посадки. Может быть… может быть, они вернутся к себе домой еще через тысячу лет, но все равно тогда они будут знать, что мы вели себя по-дружески и… и не испугались их. А мы пока узнали все про их технику, мы ее изучим, и освоим, и пустим в ход…

Фредди умолк. «Арнину» с выключенным двигателем медленно сносило к Солнцу, она уже миновала орбиту Юпитера, маленький космобот прочно прилип к корпусу крейсера.

— Командиру Патруля извиняться перед подчиненным — это уж из ряду вон, — хмуро сказал капитан. — Но я прошу прощенья, что считал вас дураком, мистер Холмс. А как подумаю, что я сам, да и всякий опытный командир наверняка только о том бы и заботился, чтоб поскорей оттащить эту находку на Базу для изучения… как подумаю, что в этой штуке сто тысяч тонн… и каково было бы Земле после такого атомного взрыва… Еще раз прошу меня простить!

— Если уж кто должен просить прощенья сэр, так это я, — смущенно проговорил Фредди. — На «Арнине» все уже считали себя богачами, а я оставил их ни с чем. Но, видите ли, сэр, Этические уравнения…

Заявление Фредди об отставке, отосланное вместе с его докладом о подробном обследовании чужого корабля, вернулось с пометкой «отказать». Лейтенанту Холмсу велено было явиться на скромную патрульную посудинку из тех, что несут самую тяжелую службу: на таких суденышках новичок не знает ни отдыха, ни срока, в поте лица овладевает премудростями своего дела и поминутно получает взбучку. И Фредди ликовал, потому что больше всего на свете он хотел работать в Космическом Патруле. Дядюшка тоже был удовлетворен: его вполне устраивало, что доволен племянник, да притом кое-кто из космических адмиралов свирепо заявил ему, что Фредди очень пригодится в Патруле и своим чередом добудет почет и уважение, чины и награды, и совсем незачем для этого всяким политикам совать нос, куда не просят. А Управление Космической Патрульной службы ликовало, потому что в руках у него оказалось множество технических новинок, и теперь Патруль сможет не только следить за межпланетными перелетами, но, когда надо, охранять их от всяких случайностей.

И все это полностью удовлетворяло Этическим уравнениям.

На двенадцатый день

В последнее время прошел слух о том, что господин Тадеуш Байндер, всецело погруженный в занятия, которые он называет научно-философскими изысканиями, опять с удовольствием «колдует» в своей мастерской, или, как он говорит, лаборатории. С виду это очень приятный, небольшого роста розовощекий добряк. Однако… однако, может быть, кому-то следовало бы заставить его прекратить эти, с позволения сказать, исследования. Особые соображения на сей счет имеет владелец такси по фамилии Стимс. Он до сих пор негодует, вспоминая, что газеты в свое время изображали его убийцей крупных масштабов и дали кличку «Чудовище за рулем». Кроме Байндера, еще два человека вызывают бурную реакцию у Стимса: девица Сьюзи Блепп, женихом которой он был в те незабываемые дни, и полицейский Кассиди, неожиданно вмешавшийся в этот роман. Однако вся история началась с совершенно, казалось бы, ничем не примечательных событий, с экспериментов господина Байндера. Проработав всю сознательную жизнь в местной энергетической компании, он ушел на пенсию и посвятил свободное время чтению и размышлению над прочитанным. Он жадно впитывал мудрость, завещанную человечеству такими светлыми умами, как Кант и Лейбниц, Эйнштейн и Резерфорд. Господин Байндер с увлечением занимался той областью науки, которая до него давным-давно была предана забвению. Однако он сам недооценивал достигнутых результатов. Это уж точно!

Итак, в один прекрасный день господин Байндер взял такси, за рулем которого сидел Стимс, не знавший, что его пассажир как раз перед этим закончил один из своих экспериментов и сумел реализовать на практике закон «проницаемости одного физического тела сквозь другое», считавшийся до того времени отвлеченной философской проблемой. Весь накопленный человечеством опыт утверждал, что два тела не могут полностью совместиться, то есть в какой-то определенный момент занимать один и тот же объем в пространстве. Однако господин Байндер в свое время предположил, что это вполне возможно. Он изобрел некое приспособление. Проделал на нем бесчисленное количество проб. Пришел в восторг от полученных результатов. И отправился к другу, господину Макфаддену, чтобы рассказать о своем открытии.

Итак, в пять часов пополудни, 3 мая 1984 года, дойдя до угла, где пересекались Блисс и Келвинстрит, Тадеуш Байндер увидел такси, стоявшее у обочины. Крепко прижимая к себе сверток, завернутый в газету, он влез в машину и назвал адрес своего друга. Поскольку водитель взглянул на него с мрачной миной, он повторил адрес еще раз.

— Слышал, не глухой! — рявкнул Стимс и с той же кислой физиономией влился в поток движущегося транспорта. Все шло, как и следовало ожидать.

Обивка машины была грязной и рваной, а заднее сиденье вытерто настолько, что казалось — в любую минуту одна из пружин вонзится пассажиру в тело. Но господин Байндер не замечал ничего: он размышлял о том, что выиграл давнишний спор со своим другом. Доказательство, завернутое в газету, покоилось у него на коленях.

Миновав Вернон-стрит, покатили дальше, по улице Дюпуи. Тадеуш Байндер ликовал в душе: наконец-то он ответил на вопрос, так давно не дававший ему покоя. На идею проницаемости физических тел он наталкивался в литературе неоднократно, и всякий раз она вызывала в его душе желание осуществить ее на практике. Изложив свои рассуждения Макфаддену, скептику по натуре, он услышал в ответ:

«Бред полнейший». Байндер утверждал, что разрешение проблемы явится торжеством индуктивного мышления. Макфадден только презрительно фыркал. «Я докажу тебе, что был прав!» — провозгласил однажды Байндер. Именно это он и собирался сделать сейчас.

Торжествуя в душе, он развернул сверток, чтобы еще раз полюбоваться делом своих рук. Содержимым оказался кусок мягкой оленьей кожи неправильной формы — когда-то, возможно, она служила покрышкой для диванчика в гостиной. Давленый рисунок, от которого почти ничего не осталось, изображал сцену из «Гайаваты». Теперь кожа годилась, пожалуй, лишь для того, чтобы протирать стекла автомобиля, однако Байндер смотрел на нее с нескрываемой нежностью, потому что именно в ней и заключался ответ на пресловутый вопрос.

Внезапно перед машиной Стимса возникло другое такси. Чтобы не врезаться в его багажник, водитель изо всех сил нажал на педали. Взвизгнули тормоза, колеса замерли, Байндер скатился со своего сиденья. Стимс обрушил на другого шофера поток презрительных слов и получил в свой адрес не менее уничтожающие эпитеты.

— Здорово я его отполировал? — гордо спросил Стимс, обращаясь к своему пассажиру.

Ответа не последовало.

Обернувшись, он увидел, что заднее сиденье пусто. Пассажир испарился.

Отъехав от безумного перекрестка, Стимс остановил машину и, открыв заднюю дверцу, внимательно осмотрел ее изнутри. Пассажира не было и на полу. Вместо него на куске оленьей кожи лежали: карманные золотые часы, немного денег — серебряных и медных монет, перочинный нож, металлические петли, сквозь которые продеваются шнурки в ботинках, очки в металлическом футляре, дверные ключи на кольце и пряжка от брючного ремня.

Стимс возмутился. «Хитер, подлец! Хотел прокатиться бесплатно. Часов ты не увидишь, как своих ушей, это факт».

Переложив часы и деньги в карман, он вышвырнул на дорогу все остальное. Стимс готов был выкинуть и оленью кожу («На кой она черт!»), но вспомнил, сколько язвительных замечаний слышал от своей невесты, Сьюзи Блепп, по поводу неприглядного «интерьера» машины. Не менее едкие высказывания исходили и от ее мамаши, когда на правах будущей тещи та каталась бесплатно. Расстелив кожу на заднем сиденье, Стимс убедился, что она сделала свое дело, пружина больше не выпирала так угрожающе из-под обивки.

Испытав нечто похожее на мрачное удовлетворение, Стимс съездил в ломбард и заложил часы, после чего был намерен вернуться к своему вполне законному занятию, а именно перевозке пассажиров. Но не тут-то было.

Энергично жестикулируя, на краю тротуара стояла миссис Блепп. Чертыхаясь в душе, Стимс подкатил вплотную и открыл заднюю дверцу. Солидная дама влезла в такси и, отдуваясь, плюхнулась на сиденье.

— Моя дочь просила передать, что сегодня не может с вами встретиться, — заявила миссис Блепп.

— Ах, вот оно что, — мрачно отозвался Стимс, — значит, не может?

— Нет, — подтвердила мамаша. Сбросив туфли и откинувшись на спинку, она приготовилась с полным комфортом ехать до самого дома. О том, что Стимс откажется ее везти, не могло быть и речи: при малейшем неповиновении миссис Блепп устраивала страшный скандал своей дочери.

Остановившись перед знакомым домом (Сьюзи еще не вернулась, конечно), шофер оглянулся назад, чтобы попрощаться с миссис Блепп. И — остолбенел. Машина была пуста. На заднем сиденье лежали: медные и серебряные монеты, обручальное кольцо, футляр из-под губной помады, спицы из корсета, шпильки для волос, английская булавка, дешевая сверкающая брошь.

На полу валялись туфли солидного размера.

Из горла Стимса вырвалось хриплое проклятье. Тупо озираясь, он несколько раз судорожно глотнул воздух, потом включил скорость и дал газ, инстинктивно стремясь убраться с этого места. Не нужны ему были неприятности — особенно, если они имели отношение к Сьюзи. Однако нужны или не нужны, а они уже были налицо!

От сегодняшних происшествий веяло какой-то жутью. Стимс снова остановился и обследовал машину с большой тщательностью. Оленья кожа, покрывавшая сиденье, выглядела довольно презентабельно. Кроме нее и вышеперечисленных предметов, в машине ничего не было — однако не было и какой-нибудь дыры или отверстия, сквозь которое могла бы провалиться мамаша Блепп. Выскакивать из машины на полном ходу ей не пришло бы в голову, не говоря уж о том, что никогда, ни при каких обстоятельствах, не бросила бы она совсем хороших туфель. По всем признакам в жизнь нашего таксиста вмешивались какие-то неведомые, необъяснимые силы.

Здесь было о чем подумать, и потому Стимс заехал в бар и выпил несколько кружек пива. Но поскольку он не был интеллектуалом по натуре, напряженная работа мысли всегда вызывала у него головную боль. Посоветоваться с кем-нибудь он тоже не мог, никто не поверил бы его рассказу.

— Я не виноват, — бормотал Стимс, глядя в пивную кружку, — не виноват, и точка. Да разве Сьюзи мне поверит? Придется считать, что ее матушку я сегодня не видел. Не видел, и дело с концом.

На мрачные раздумья ушло довольно много времени, и когда Стимс снова выехал на людную улицу, было около девяти часов вечера. В половине десятого он остановился перед красным светофором на Эверс-авеню. Кто-то без спроса открыл заднюю дверцу и влез в такси.

— Эй, какого черта? Я не беру пассажиров.

В ответ к его спине прикоснулось что-то холодное и твердое, и зловещий голос прошептал:

— Давай двигай, парень. Не вздумай визжать или оглядываться.

Красный свет сменился зеленым, и в тот же миг Стимс услышал крики «Ограбили! Держи их!» Ему приходилось выжимать скорость, потому что холодный металл не отрывался от спины, да и сам он не испытывал ни малейшего желания оказаться в гуще перестрелки. Наконец, покрыв приличное расстояние, он осмелился спросить:

— Куда везти-то?

Ответа не последовало. Замедлив ход, Стимс оглянулся. В машине никого не было. Открыв заднюю дверь, Стимс увидел на оленьей коже: пистолет, серебряный соусник, семнадцать пар часов и тридцать четыре золотых кольца. Напуганный еще более, водитель снова сел за руль и поехал к дому. Оставив машину во дворе, он едва добрался до двери своей квартиры.

Утром Стимса разбудил телефонный звонок. Сняв трубку, он услышал, как Сьюзи, всхлипывая, старается объяснить ему все сразу: мать не вернулась домой, и не позвонила, и на улице страшный дождь, и…

— Не видал я твоей старухи, — раздраженно перебил Стимс. — А ты, почему на свиданье не явилась?

Сьюзи рыдала. Она повторила все снова, потом сообщила, что Кассиди навел справки и выяснил, что среди несчастных случаев миссис Блепп не значится. Сьюзи просила Стимса узнать как-нибудь, что же случилось с матерью.

Однако Стимс был не такой дурак, чтобы ввязываться в это дело: при одной мысли о вчерашнем дне у него голова шла кругом.

— Слушай, Сьюзи, мне надо деньги зарабатывать на нашу свадьбу. Да и дождь льет как из ведра. Где я буду ее искать? Объявится твоя мамаша, никуда не денется. Просто загуляла.

Когда он вышел на улицу, дождь падал сплошной стеной; такая погода обычно приносила барыш, но сейчас Стимса ничто не радовало. Оглядев машину, он подумал, что, хотя вид у нее и потрепанный, никаких улик незаметно. Часы показывали десять утра.

Примерно к половине одиннадцатого не только спина, но и все тело у Стимса покрылось испариной — от страха. Один пассажир сменял другого, каждый называл адрес, спокойно сидел в такси и ехал. А потом — исчезал. В неизвестном направлении. — По неизвестной причине.

В одиннадцать часов сквозь плотную завесу дождя он увидел постового Кассиди. Заметив знакомую машину, тот жестом приказал остановиться. Стимс показал на заднее сиденье — занято, мол, — и умчался, вздымая брызги фонтаном. Он ехал прямо домой момент был слишком неподходящим для того, чтобы сажать к себе полисмена! Оглядываясь по сторонам, Стимс перетащил в свою квартиру четыре чемодана, один портфель, три пары дамских туфель, букет красных роз, сырую курицу.

В ящик письменного стола он выгрузил из карманов не менее восьми пар часов, мужских и женских, четыре кольца, одиннадцать браслетов и десять разного рода заколок и булавок.

Как только он разложил добычу по местам, им овладела злость.

— Какого дьявола ко мне привязался Кассиди? — закричал он, обращаясь к чемоданам. — Думает, я загубил эту свиную тушу?

Кипя от негодования, Стимс все же поехал разыскивать полисмена. При виде блюстителя порядка, в сверкающем от дождя плаще, лицо Стимса перекосилось, но он заставил себя нажать на тормоза. Кассиди стал рассказывать, что Сьюзи очень расстроена, — может быть, водитель случайно видел вчера миссис Блепп?

— Я уже сказал ей, что не видел! — рявкнул Стимс. — Хотя старая калоша не упустит случая, чтобы на мне прокатиться. Да что я ее — съел?

Кассиди не ответил. Оно и понятно — ответить, собственно, было нечего.

Как должен был, скажите на милость, поступить наш водитель? Не мог же он совсем бросить свою работу: это вызвало бы подозрения и расспросы. Не мог он, с другой стороны, говорить всем подряд, что машина занята: это было бы еще более странно. Получалось, что Стимс стал жертвой каких-то диких, немыслимых обстоятельств.

Вообще, нужно оказать, что Стимс принадлежал к той счастливой категории людей, которые умеют избавляться от любых неприятностей довольно простым путем они приходят от них в ярость.

Именно такая ситуация и была сейчас налицо. Пассажир брал такси, садился в него и называл адрес — в глазах у водителя он был непогрешим. Пассажир исчезал как сон, оставив кое-что на память о себе. — Стимс начинал чувствовать против него раздражение. К концу второго дня, после очередной подобной «выходки», Стимс уже ненавидел всех своих клиентов.

— Они мне заплатят за эти фокусы! — ворчал он, перетаскивая в свое жилье чемоданы и портфели, — и заплатят сполна! Они еще захотят получить назад свое барахлишко, посмотрим, что из этого выйдет.

Вечером Стимс позвонил Сьюзи и справился о том, не объявилась ли ее мамаша. Нет, не объявилась. Тогда жених со свойственной ему широтой натуры предложил невесте пойти куда-нибудь, где она смогла бы развлечься, забыть о своих горестях. В ответ на это предложение Сьюзи чуть не разразилась истерикой, и Стимсу пришлось снова призадуматься над происходящим.

Что же мне делать, думал он, может быть, действительно перестать ездить на проклятой машине, из которой люди вываливаются самым непонятным образом? Но от этой мысли он пришел в ужас.

— Хотите, чтоб я подох с голоду?! — завопил он. — Нет, это не решение вопроса.

Осознать причину таинственных злоключений Стимс тоже не мог. Он упускал из виду все то, что могло стать ключом к разгадке: самым первым исчез г-н Байндер. После него в машине осталась оленья кожа, сквозь которую «проваливались» другие пассажиры, «забывая» на ней предметы только металлические: все остальное валялось на полу или ехало в багажнике. Однако сопоставить эти факты Стимс не догадывался. Да и самого-то Байндера он совершенно забыл.

Прошел третий день. Миссис Блепп так и не нашлась. В связи с этим Сьюзи стала питать к будущему мужу необъяснимую неприязнь. По ее словам, Стимсу было наплевать на исчезновение ее матери. Теперь Сьюзи обо всем советовалась с Кассиди. Связавшись с Бюро несчастных случаев, тот, к своему удивлению, узнал, что за последнее время в городе резко возросло количество без вести пропавших граждан. В душе Кассиди пробудилось служебное рвение: он решил, что случай с миссис Блепп наводит его на след, и стал наблюдать за Стимсом.

К концу четвертого дня описываемых в нашей истории событий Стимс увидел в газетах заголовки:

«ПРОПАЛО 52 ЧЕЛОВЕКА! КТО ИХ ПОХИЩАЕТ?»

Газетные отчеты подчеркивали, что все пропавшие без вести собирались брать такси, в связи с чем доведенные до отчаяния родственники требовали от полиции принятия самых решительных мер по отношению к их владельцам: задержания, допросов с пристрастием и т. д.

— Чего захотели! — возмутился Стимс, прочитав и об этом. — Допрос учинить! Хотят распугать всех пассажиров!

В сердцах скомкав газету, он направился к автомобилю. Но не успел Стимс проехать и трех кварталов, как его остановил пожилой толстяк, страдающий одышкой. Расположившись поудобнее, пассажир развернул вечернюю газету и спросил с деланным испугом!

— Надеюсь, вы не «Чудовище за рулем»?

Стимс бешено рванул рычаг переключения скоростей, первую сотню метров он проехал, шипя как перегретый пар, рвущийся из паровозной трубы. Потом заговорил тоном человека, с трудом подавившего ярость Он отзывался о газетных репортерах в выражениях настолько едких, что по сравнению с ними серная кислота показалась бы водичкой. Стимс говорил все громче, с нарастающей обидой. И к моменту, когда ему пришлось остановиться перед красным светофором — было девять часов сорок пять минут вечера, — он уже ораторствовал в полную силу своих легких. На перекрестке двух оживленных улиц со всех сторон сияли огнями витрины магазинов, и лицо нашего героя было хорошо освещено.

Рядом остановилась машина полицейского патруля «Это он», — сказал Кассиди своему водителю и, выйдя из машины, заглянул в окошко Стимса.

— Вы, капиталисты, — пронзительно кричал тот, — думаете, что раз у вас деньги в кармане, значит, вам все можно! Да, вот такие, как вы…

— Послушай, — вмешался Кассиди, — с кем ты споришь?

Стимс чуть не подпрыгнул на своем сиденье: и этот здесь! Приятная встреча, ничего не скажешь. Но вслух сказал:

— Да вот этот тип, позади меня, говорит…

— Какой тип? — Кассиди внимательно осмотрел машину. — Где это, позади тебя?

Стимс обернулся. Вместо пассажира на оленьей шкуре лежали: слуховой аппарат, часы, авторучка, серебряные монеты, брючные пуговицы, зубцы от застежки-«молнии», пряжка от ремня.

Кассиди сел за спиной Стимса.

— В полицию, — приказал он. — Я уже несколько дней слежу за тобой, голубчик. Не вздумай пробовать свои штучки на мне.

Стимс чуть не задохнулся от возмущения: какая чудовищная несправедливость! Однако свернул к полицейскому участку: патрульный автомобиль следовал по пятам.

Наконец, обретя дар речи, шофер закричал:

— Да в чем я виноват, черт побери!

И этот вопрос остался без ответа.

Теперь, по прошествии определенного времени, Стимс снова, хотя и не очень спокойно, может говорить обо всем, что произошло в те дни. В его квартире произвели обыск; полиция обнаружила вещи, когда-то принадлежавшие всем тем, кто имел неосторожность воспользоваться услугами таксиста. Револьвер Кассиди, его свисток и личный знак, наручники, кастет и прочие аксессуары полицейской службы были выставлены в специальной витрине участка, в память о его беззаветной преданности долгу.

Водитель Стимс прославился моментально: вся страна узнала, что именно он и есть тот самый таинственный убийца, «Чудовище за рулем».

Итак, водителю Стимсу предъявили обвинение в убийстве семидесяти одного человека — их было бы семьдесят два, заметь хоть кто-нибудь исчезновение господина Байндера. Несмотря на отчаянные крики протеста со стороны обвиняемого, его упрятали за решетку, без права быть взятым на поруки.

Газеты подняли страшную шумиху вокруг персоны Стимса.

И вдруг дело приняло совершенно неожиданный оборот. В здание полицейского участка вошел, прихрамывая, Кассиди. Полисмен рассказал, что каким-то непонятным образом вылетел из такси, в котором направлялся в участок. Очнувшись, он обнаружил пропажу своего личного знака, свистка, револьвера, наручников, кастета и других вещей. Ботинки распались на части, как только он оторвал ноги от земли — видимо, в них не осталось гвоздей. О чем он и считал необходимым написать рапорт.

Еще через час на одной из улиц нашли пожилого толстяка, лежавшего на тротуаре почти без признаков жизни. Он рассказал, что позволил себе подшутить над шофером, после чего тот выбросил его на мостовую. В кармане не осталось ни слухового аппарата, ни авторучки, ни часов, а на брюках ни одной пуговицы.

В скором времени один за другим, на улицах города стали появляться прочие жертвы «Чудовища» — вид у каждого был в большей или меньшей степени растерзанный. Ни один из них не подозревал, что его долго разыскивали: «Я сел в такси, из которого меня вышвырнули, вслед за чем я и явился в полицию, чтобы заявить о нанесенном оскорблении». За четыре часа прибыло девять человек из тех, кто «пропал» примерно пять дней назад; за шесть часов появилось еще пятнадцать, отсутствовавших шесть или семь дней. Через сутки «нашлось» уже пятьдесят девять человек. На очной ставке со Стимсом все утверждали, что именно он повинен в их злоключениях.

Проявляя незаурядную проницательность, полиция отметила следующую закономерность: чем позже исчез из поля зрения человек, тем раньше он объявился. И когда в участок влетела разъяренная миссис Блепп, крича, что некий Стимс украл у нее обручальное кольцо, туфли и зачем-то вытащил спицы из корсета, — всем стало ясно, что конец близок.

Он был не просто близок — он уже наступил. Господин Байндер очнулся на проезжей части улицы и вспомнил, что 3 мая днем, часов в пять, ехал к Макфаддену. Теперь же в городе была ночь, в карманах у него не оказалось ни часов, ни мелочи, а брюки сваливались. Байндер поплелся домой: расстояние не превышало двух кварталов. Из груды газет, накопившихся под дверью, он с удивлением узнал, что уже 14 мая, и прочел о событиях последних дней.

Тадеуш Байндер заварил чаю покрепче, налил себе стакан и стал сосредоточенно думать. Он припомнил, что, выйдя из дома, сел в такси и, развернув сверток, стал любоваться оленьей кожей, которая как раз перед этим помогла ему доказать, что проницаемость предметов вполне осуществима на практике…

Опираясь на свои технические знания и практический опыт, Байндер без особого труда смог объяснить все случившееся. Однако вопрос был интересен не только с точки зрения научной; приходилось принимать во внимание и юридическую его сторону. Семьдесят один человек мог подать на Байндера в суд — при этой мысли он содрогнулся. И решил держать язык за зубами.

И все же на следующий день он направился к своему другу Макфаддену.

— Боже мой, жив и невредим! — воскликнул тот. — А я считал тебя жертвой «Чудовища». Где ты пропадал?

— Попробую объяснить. Выслушай меня, Джордж.

Тадеуш Байндер рассказал другу о том, что, по всем признакам, он разгадал тайну проницаемости одного физического тела сквозь другое. Атомы, из которых состоят самые твердые вещества, говорил он, очень малы, а расстояние между ними сравнительно велико. Другими словами, между атомами любого твердого тела столько же пустоты, сколько между атомами, скажем, облаков: нейтроны и космические лучи проходят сквозь них совершенно свободно. С другой стороны, два облака так же не могут проникнуть одно сквозь другое, как два твердых тела. Атомы облаков не разлетаются врассыпную, потому что они «подвешены» в частицах воздуха, а атомы твердых тел скреплены между собой электромагнитными полями, которое каждый из них создает. Однако, если отнять у поля его сопротивляемость, в структуре твердого тела появится уйма пробелов, сквозь которые может проникнуть другое тело, не менее твердое.

— Именно к этому я и стремился в своих опытах, продолжал Байндер. — Уничтожить целиком сопротивляемость полей, мешающую проникновению «чужих» атомов, я не смог, удалось лишь слегка ее нейтрализовать. Я обработал кусок оленьей кожи таким образом, что мог «пропихнуть» через нее почти все. Говорю «почти» потому, что металл не захотел мне подчиниться, он оставался на своем месте. В тот день, 5 мая, я и хотел тебе все это продемонстрировать.

— Ну и где же ты пропадал с тех пор? Если всему этому поверить.

— Сейчас расскажу. Ты знаешь, что электромагнитные поля держат каждый атом на своем месте с помощью сил, действующих друг на друга в трех взаимно перпендикулярных направлениях горизонтальном, вертикальном и поперечном. Если между ними пытается втиснуться «чужой» атом, поля его выталкивают. Когда я их нейтрализовал, они и продолжали выталкивать, действуя по тем же взаимно перпендикулярным направлениям. В новом направлении они втягивали эти атомы.

— В новом направлении? Но ведь это было бы уже четвертое измерение.

— Это и было четвертое измерение, но совершенно неожиданное измерение во времени. Когда я упал на оленью кожу, ее атомы, действуя на те, из которых состою я, заставили меня двигаться во времени Они забросили меня вперед, в двенадцатый день с того самого момента. А для вас этот день наступил только сегодня.

— Но атомы вещества, обработанного таким образом, продолжал Байндер, — постепенно теряют свои свойства. Поэтому каждый день они засылали людей на все меньшую и меньшую временную дистанцию. Судя по сообщениям газет, последние «подопытные» оказались всего лишь в послезавтрашнем дне. А сейчас, может быть, атомы в оленьей коже вернулись в прежнее состояние и больше никого не пропустят.

— Ты думаешь?

— Боюсь, что это так и есть. Я мог бы, конечно, добиться полной проницаемости, но ведь от нее нет никакой практической пользы. Лучше я займусь множимостью.

— Множимостью? А это что еще такое?

— Понимаешь, — начал Байндер с энтузиазмом, — существует философское положение, согласно которому один и тот же предмет способен одновременно находиться в нескольких местах. Представляешь, какие в этом таятся возможности?!

Критическая разница

I

Утром Мэси разбудило жужжание автоматически включившегося комнатного обогревателя.

Он высунул из-под одеял голову. В спальной кабине было почти светло и очень холодно, изо рта шел пар. Мэси с беспокойством подумал, что сегодня еще холоднее, чем вчера.

Но инспектор Службы Освоения Планет не может позволить себе казаться взволнованным. Единственный способ добиться успеха — следовать этому правилу всегда, даже наедине с самим собой. Поэтому Мэси отогнал все тревожные мысли, но беспокойство не оставляло его. Так уж всегда. Стоит только получить высокий пост и интересную самостоятельную работу, как тут же начинаются неожиданности. Неожиданное определенно было и здесь, на Лэни III.

Он служил Кандидатом на планетах с тропическим климатом — Кхали II, Тарет и Арепо I; Младшим инспектором — на Менесе III и Тотмесе. Одна из них была полупустынной планетой с температурой вулкана. Он служил и на единственной в своем роде планете Сэрила, которая на девять десятых покрыта водой. Но эта планета, где Мэси впервые получил высокий пост, оказалась совсем иной. Все здесь было необычным. Ледяной мир с единственной жилой зоной — и то с постоянной отрицательной температурой! — таит в себе много неожиданностей.

Мэси знал о подобных, покрытых льдом мирах лишь то, что говорилось о них в книгах. Вот и все.

Обогреватель все жужжал и жужжал. Пар от дыхания становился почти незаметным. Когда, по расчетам Мэси, температура стала лишь немногим ниже нуля, он выбрался из одеял и подошел к маленькому круглому окну. Его кабина была всего лишь небольшой частью оборудования колонии, заброшенной на Лэни III.

Вокруг виднелись другие такие же ячейки, расположенные в строгом порядке. Все они соединялись цилиндрическими переходами. В целом сооружение создавало впечатление удивительной гармонии на фоне хаотического нагромождения покрытых льдами гор.

Мэси окинул взглядом широкую долину, в которой находилась колония. Со всех сторон высились причудливые пики — они обрамляли утреннее солнце. На склонах вершин сияла и искрилась белая броня, покрывавшая здесь все, что видел глаз. Небо было бледным. Вокруг солнца геометрически правильно расположились еще четыре ложных, светившие холодным, ледяным светом в этом заброшенном мире. Летом температура в долине после полуночи была около минус десяти градусов. Сейчас стало еще холоднее, и это в защищенной от ветров долине, самом теплом месте на планете! Здесь бывали ночи, когда возле каждой звезды сияли ее ложные двойники.

Экран тускло засветился. Мэси стоял перед ним, пока тот разгорался ровным голубоватым светом. На нем появилось лицо Хэндона. Он был моложе Мэси и часто полагался на огромный, по общему мнению, опыт Старшего инспектора.

— В чем дело? — спросил Мэси и внезапно почувствовал себя неловко оттого, что был не в служебной форме.

— Мы принимаем передачу с нашей планеты, — с беспокойством сказал Хэндон, — но ничего не можем в ней понять.

Их планета была в той же солнечной системе, что и Лэни III, поэтому прямая связь обеих планет была возможна. Расстояние между ними колебалось от нескольких десятков световых минут до немногим более светового часа. Сейчас они находились в наибольшем удалении. Нормальная связь прервалась несколько недель назад и не могла скоро восстановиться — между ними находилось солнце. Но кое-какие сигналы все-таки доходили, хотя передача дьявольски искажалась.

— Это не слова и не изображение, — тревожно продолжал Хэндон, — передача идет с перепадом разных частот, и мы не знаем, что делать. Есть, правда, сигнал и на обычной частоте, но очень много разных помех. А в самой гуще всей этой мешанины довольно четко выделяется какой-то непонятный звук, вроде бы вой, только прерывистый… Прерывистый звук одного тона.

Мэси, машинально потирая подбородок, припоминал теорию информации, которую изучал перед самым окончанием Академии Службы. Сигналы передаются пульсациями, изменениями высоты тона, частотными вариациями… И он с благодарностью подумал о семинаре по истории связи — это было как раз перед вылетом на первую полевую работу в качестве Кандидата.

— Гм-м, — сказал Мэси задумчиво. — Это самое… Ну, прерывистые звуки. Не были ли они… не более двух длин, что-нибудь вроде… гм-м… бзз-бзз-бззззз-бзз?

Он чувствовал, что теряет свое достоинство, произнося столь нелепые звуки, но лицо Хэндона прояснилось.

— Да, да! — горячо воскликнул он. — Они самые! Только более высокого тона, вот так, — его голос перешел на фальцет: — Бзз-бзз-бзз-бззззз-бзз-бзз!

Мэси подумал, что, обмениваясь подобными звуками, они выглядят как два идиота. Он с достоинством сказал:

— Запишите все, что вы получили, я попробую это расшифровать. — И затем добавил: — Перед тем как появилась связь голосом, были сигналы светом и звуком в группах коротких и длинных единиц. Эти группы обозначают отдельные буквы. Конечно, имелись и группы сигналов, обозначавшие слова и даже понятия. Очень грубая система, но она оправдывала себя в те далекие времена, когда в эфире было великое множество помех. При крайней необходимости ваша родная планета могла попытаться пробиться через поля тяготения Лэни именно этим способом.

— Безусловно! — убежденно сказал Хэндон. — Нет никаких сомнений, что это именно так!

Он смотрел на Мэси такими глазами, словно готов был прищелкнуть языком от восхищения. Его изображение постепенно тускнело: экран погас.

«Он уверен, что я гениален, — сердито подумал Мэси, — но ведь я знаю только то, чему меня научили. И это рано или поздно станет очевидным».

Он одевался, время от времени подходя к оконцу и хмуро поглядывая в него. Невыносимый холод на Лэни III в последнее время усилился. У Мэси была смутная мысль, что это как-то связано с солнечными пятнами. Он, конечно, не мог их обнаружить простым глазом, но солнце выглядело каким-то бледным, как и его ложные двойники. Мэси они раздражали. На этой планете не было пыли, зато сколько угодно льда — и в воздухе, и на земле, и под землей. Разумеется, когда-то этот мир знавал и тучи, и моря, и растительность: в котлованах, вырытых под опоры посадочной решетки, ясно виднелись пласты мерзлой глины и гумуса. Но с тех пор прошли миллионы, может быть, сотни миллионов лет. Правда, и сейчас температура еще была достаточно высокой для того, чтобы планета могла иметь атмосферу и частично оттаивала в защищенных от ветра местах под прямыми лучами солнца в середине дня. Но за последние несколько дней климат так изменился, что дальнейшее существование жизни, созданной и поддерживаемой человеком, стало вызывать сомнения.

Мэси надел форму офицера Службы Освоения Планет, украшенную эмблемами с изображением пальмовой ветви. Ничто не могло быть неуместней этого символа на планете с шестидесятифутовым слоем вечного льда. Мэси неторопливо шел по коридору, связывавшему его спальную кабину с административным сектором, не забывая ни на минуту — только ради престижа Службы — о своем ранге. Это было очень невеселое занятие — всегда помнить о своем положении. Если бы Хэндон не смотрел на него так почтительно, если бы он был просто дружелюбным! Но Хэндон благоговел перед ним. И даже сестра Хэндона Рики… Тут Мэси решительно выбросил из головы всякую мысль о ней.

Он прибыл на Лэни III, чтобы проверить все сооружения колонии. В их комплекс входила гигантская посадочная решетка для космических кораблей, которая получала из ионосферы энергию, необходимую для приземления грузовых космических лайнеров. При необходимости эта же энергия использовалась для колонии. Кроме того, здесь была подъемная космическая лодка, поднимавшаяся на пять планетарных диаметров, и энергохранилище на тот маловероятный случай, если произойдет авария на решетке. Конечно, имелись продовольственные запасы и необходимое оборудование для их постоянного возобновления — то есть гидропоническая система. Словом, ничего необычного, хотя и была причина, делавшая колонию значительной, — ее рудник. Все эти законченные и уже вступившие в строй сооружения должен был проинспектировать квалифицированный Инспектор Службы перед тем, как колония получит лицензию на неограниченную эксплуатацию. В этом также нет ничего особенного, но Мэси был очень молодым Старшим инспектором. Это была его первая самостоятельная работа, и временами он чувствовал себя неуверенно.

Мэси проследовал через вестибюль одной из спальных кабин, вошел в следующий переход и направился прямо в кабинет Хэндона, который совсем недавно стал администратором. Он был горным инженером и считался специалистом с большим будущим, но когда управляющий колонией заболел и улетел на родину, его обязанности возложили на Хэндона.

«Интересно, — подумал Мэси, — чувствует ли он иногда неуверенность, как я?»

Хэндон сидел за столом в кабинете управляющего и слушая настоящую мешанину звуков, вылетавшую из репродуктора. Это было одновременно ревом, воем, треском, визгом, рычанием и завыванием. На фоне этой дикой какофонии выделялся тонкий прерывистый высокий звук. Иногда он был еле слышен, почти исчезал, временами становился резким и отчетливым. Но всегда был отдельным звуком: короткие и длинные отрезки всего лишь двух длин. Увидев Мэси, Хэндон облегченно вздохнул.

— Я попросил Рики транскрибировать передачу, — сказал он. — Я велел ей поставить короткие значки вместо кратких звуков и длинные — вместо долгих и сказал ей, чтобы она попыталась выделить определенные группы. Мы принимаем передачу уже полчаса.

Мэси слегка кивнул:

— Уверен, что это одно сообщение, повторяемое снова и снова. Думаю, что передача должна расшифровываться буквами в двухбуквенных и трехбуквенных словах — как ключом к более длинным. Это быстрее, чем производить статистический анализ частоты.

Хэндон немедленно нажал на кнопки перед экраном. Он передал Рики слова Мэси как откровение. Мэси же виновато подумал, что это просто трюк, всплывший в памяти из детских лет, когда он страстно интересовался шифровыми кодами.

Хэндон повернулся от экрана:

— Рики говорит, что ей уже удалось выделить отдельные группы, — доложил он, — но благодарит за совет. Что делать дальше?

Мэси сел. Ему хотелось кофе, но к нему относились с великим почтением, как к полубогу, и эта роль подавляла его.

— Мне кажется, — заметил он, — что увеличивающийся холод не может быть локальным явлением. Солнечные пятна…

Хэндон заметно вздрогнул. Он взял со стола лист бумаги и протянул его Мэси. Это были ежедневные измерения солнечной константы на Лэни III. Черная линия на графике в нижней части листа резко падала вниз.

— Можно подумать, что солнце убегает, — сказал Хэндон. — Конечно, это невозможно! — торопливо добавил он. — Но наблюдается ненормально много солнечных пятен. Может быть, они и исчезнут, а между тем количество тепла, получаемое планетой, значительно убывает. Насколько я знаю, здесь такого еще не бывало. Ночная температура на 30° ниже среднего уровня. И не только здесь: все метеороботы, находящиеся в разных местах планеты, отмечают как минимум -40° вместо -10°. И потом это невероятное количество солнечных пятен…

Он с надеждой взглянул на Мэси.

Мэси нахмурился. Солнечные пятна — это то, с чем ничего нельзя поделать. Условия жизни на планете, где бы то ни было, сильно зависят от них. Бесконечно малое изменение температуры солнца может оказать сильное воздействие на температурный режим любой планеты. В книгах о древней планете — матери Земле — говорилось, что и на ней были ледниковые периоды. Как предполагали, эти явления, послужившие толчком к возникновению человечества, объяснялись случайным совпадением максимума солнечных пятен.

Лэни III почти обледенела на экваторе. И на ее солнце было огромное количество солнечных пятен. Возможно, именно они и были всему виной.

«Передача может принести очень плохие вести, — думал Мэси, — если принять во внимание, что солнечная константа падает и конца этому не видно». Но вслух он сказал:

— Это не могло, во всяком случае, привести к необратимым изменениям. Лэни — звезда типа Солнца, между ними нет большой разницы, хотя, конечно, любые одинаковые динамические системы имеют циклические модификации. Но обычно они погашаются.

Это звучало довольно ободряюще, даже для него самого. В этот момент он почувствовал за спиной какое-то движение. Рики Хэндон молча вошла в кабинет брата, положила на стол пачку бумаг.

— Циклы иногда погашаются, а временами они усиливают друг друга. Они становятся гетеродинными. Это-то как раз и случилось, — спокойно заявила она. Рики кивком указала на стопку принесенных ею бумаг:

— Там все сказано. — Она опять кивнула, на этот раз Мэси. — Вы были правы. Это одно сообщение, повторяемое снова и снова. Я расшифровала его так, как делала в детстве. Когда Кену было двенадцать, я расшифровала его дневник, и он страшно злился, так как я узнала, что у него нет там никаких секретов.

Рики попыталась улыбнуться. Но Хэндон ничего не слышал — он быстро читал. Мэси видел на листках ряды точек и тире и подставленные под каждой группой знаков буквы.

Лицо Хэндона совсем побелело, когда он кончил читать.

Он протянул Мэси листки, исписанные ровным и четким почерком Рики. Мэси прочитал:

«ДЛЯ ВАШЕГО СВЕДЕНИЯ: СОЛНЕЧНАЯ КОНСТАНТА СТРЕМИТЕЛЬНО ПАДАЕТ ИЗ-ЗА СОВПАДЕНИЯ ЦИКЛИЧЕСКИХ ВАРИАЦИЙ В ОЧЕВИДНО РАСТУЩЕЙ АКТИВНОСТИ СОЛНЕЧНЫХ ПЯТЕН С ПРЕДЫДУЩИМИ ДОЛГИМИ ЦИКЛАМИ. МАКСИМУМ ЕЩЕ НЕ ДОСТИГНУТ, И ОЖИДАЕТСЯ, ЧТО НА ВРЕМЯ ПЛАНЕТА СТАНЕТ НЕПРИГОДНОЙ ДЛЯ ЖИЗНИ. СТРАШНЫЕ МОРОЗЫ УНИЧТОЖИЛИ ПОСЕВЫ В ЛЕТНЕМ ПОЛУШАРИИ. МАЛОВЕРОЯТНО, ЧТО ДАЖЕ ОЧЕНЬ НЕБОЛЬШАЯ ЧАСТЬ НАСЕЛЕНИЯ СМОЖЕТ ЗАЩИТИТЬСЯ ОТ ХОЛОДА. ОБЛЕДЕНЕНИЕ ДОСТИГНЕТ ЭКВАТОРА ЧЕРЕЗ 200 ДНЕЙ. ПОДСЧИТАНО, ЧТО НОРМАЛЬНАЯ СОЛНЕЧНАЯ КОНСТАНТА ВОССТАНОВИТСЯ НЕ РАНЬШЕ ЧЕМ ЧЕРЕЗ 2000 ДНЕЙ. ЭТО СООБЩЕНИЕ ПОСЛАНО ВАМ, ЧТОБЫ ВЫ НЕМЕДЛЕННО РАСШИРИЛИ ГИДРОПОНИЧЕСКОЕ ПРОИЗВОДСТВО И ПРИНЯЛИ ДРУГИЕ ПРЕДУПРЕДИТЕЛЬНЫЕ МЕРЫ. КОНЕЦ. ДЛЯ ВАШЕГО СВЕДЕНИЯ: СОЛНЕЧНАЯ КОНСТАНТА СТРЕМИТЕЛЬНО ПАДАЕТ ИЗ-ЗА СОВПАДЕНИЯ ЦИКЛИЧЕСКИХ…»

Мэси оторвался от бумаги. Лицо Хэндона было мертвенно-бледным. Мэси мрачно сказал:

— Кент IV — ближайший мир, который может помочь вашей планете. Почтовый лайнер доберется туда через два месяца. Оттуда смогут послать три корабля — еще два месяца. Это не выход!

Населенные планеты находятся далеко. Среднее расстояние между звездами всех типов — четыре-пять световых лет. Это — два месяца полета. К тому же не все звезды типа Солнца имеют населенные планеты. Колонизованные миры подобны одиноким островам в громадном океане, и космические корабли ползают между ними со сверхсветовой скоростью. В древние времена на планете-матери Земле люди месяцами плавали по морю на своих утлых судах. Нельзя было послать сообщение быстрее, чем мог доставить его человек. Сейчас положение было примерно таким же. Сообщение о катастрофе на Лэни нельзя передать по эфиру, его можно только доставить.

На внутренней планете, Лэни II, было двадцатимиллионное население, а в колонии на Лэни III — триста человек.

Внешняя планета почти замерзла, и через двести дней та же участь ожидает и внутреннюю. Обледенение и жизнь взаимно исключают друг друга. Человек может держаться, пока есть продовольствие и энергия, но настоящей защиты от холода для двадцати миллионов человек создать нельзя! И, конечно, трудно рассчитывать на помощь извне. Сообщение об этой катастрофе будет идти слишком долго. Нужно около пяти земных лет, чтобы прислать на Лэни II тысячу кораблей, которые спасут не более одного процента населения, а через пять лет немногие останутся в живых.

Хэндон облизнул пересохшие губы. Он отвечает за триста человек, живущих в замерзшей колонии. У них есть продовольствие, энергия, надежные жилища, они могут позволить себе остаться здесь. Но их родному миру тоже грозит обледенение, и там нет возможности снабдить всем каждого так, как здесь.

— Наш народ, — слабым голосом сказала Рики, — все они… Мать, отец, наши двоюродные сестры и братья. Все наши друзья. Наша планета станет… такой же, как эта!

Она резко повернулась к оконцу, за которым в ослепительном свете дня лежал обледеневший мир. Ее лицо дрожало.

Мэси поразило горе, которое слышалась в ее голосе. Для него это не казалось столь непоправимым несчастьем. У него не было семьи, а друзей — очень мало. Но он подумал о том, что его собеседников сейчас совершенно не занимало.

— Все так, — проронил он, — но ведь это не только их беда. Если солнечная константа действительно будет падать, положение здесь дьявольски ухудшится. У нас будет много работы, чтобы спасти самих себя.

Рики даже не взглянула на него. Хэндон кусал губы. Было ясно, что собственная судьба сейчас их не заботила. Когда гибнет твой родной мир, чья-либо личная гибель воспринимается как незначительное происшествие.

Стояла тишина, лишь на столе Хэндона потрескивал репродуктор. Где-то в глубине хаоса звуков дрожал пульсирующий, прерывистый, высокий звук; он то усиливался, то исчезал, то снова становился четким.

— Мы, — неуверенно сказал Мэси, — уже находимся в таком положении, в котором они очутятся еще не скоро.

Хэндон вяло ответил:

— Но мы не могли бы жить здесь без их помощи. А им неоткуда ждать помощи, они погибнут!

Он судорожно вздохнул, в горле что-то клокотало:

— Они… они, конечно, это знают. Поэтому они… предупредили нас, чтобы мы попытались спастись сами, так как… они ничем не могут нам помочь.

— Я хочу… быть там… и разделить с ними их участь, — сказала Рики. Ее голос звучал хрипло.

Мэси чувствовал себя одиноким. Он понимал, что никто не захочет жить, оставшись единственным живым существом. Но ведь каждый считает свою родную планету единственным миром. «Я так не считаю, — думал Мэси, — но, возможно, и я испытывал бы те же чувства, если бы Рики должна была умереть. Естественным было бы желание встретить любую беду или несчастье вместе с ней».

— Послушайте! — воскликнул он, слегка заикаясь. — Вы ничего не понимаете. Если ваша планета станет такой же, как эта, что же будет здесь? Ведь мы еще дальше от солнца! Похолодание начнется отсюда! Вы думаете, мы останемся в живых к тому времени, когда они очутятся в нашем теперешнем положении? Располагаем мы запасами продовольствия и снаряжения или нет, это не имеет никакого значения! Вы думаете, у нас есть хотя бы один шанс? Пошевелите же мозгами!

Хэндон и Рики пристально взглянули на него. Затем в лице и фигуре Рики исчезла напряженность. Хэндон сощурился и медленно сказал:

— Что ж, пусть так! Мы ведь знали о риске, на который шли. Здесь будет намного тяжелее — это ясно!

Он немного пришел в себя: краска опять появилась на его лице. Рики удалось даже улыбнуться. А потом Хэндон заявил почти спокойным голосом:

— Положение заставляет нас более трезво смотреть на вещи. Мы должны сражаться и за нашу жизнь. И у нас очень мало шансов выжить! Что вы думаете об этом, Мэси?

II

Солнце стояло высоко над горизонтом, но все еще было окружено своими ложными двойниками, хотя и более слабыми, чем при восходе. Небо, похоже, потемнело. Горные пики стремились к нему, безмятежные и безразличные к делам людей. Это был ледяной мир, где нет места людям.

Город представлял собой комплекс металлических коробок, строго и изящно расположившихся по ложу долины. В верхнем конце долины высилась посадочная решетка: массивные опоры, уходящие к соседним холмам, гигантский скелет стальных конструкций, вздымающийся вверх на две тысячи футов. Закутанные до неузнаваемости фигуры людей передвигались в разных местах по опорам и растяжкам. Там, где они появлялись, что-то сверкало. Это работали звуковые ледоскалыватели, сбивая наледь, покрывшую фермы за ночь. Решетка нуждалась в чистке примерно каждые десять дней. Если этого не делать, то постоянно увеличивающаяся ледяная подушка опрокинула бы фермы. Но и задолго до этого установка перестала бы работать, а без нее невозможны полеты в космос. Ракетные двигатели оказались непомерно громоздкими для взлета и посадки космических кораблей. Посадочные решетки успешно поднимали их в зону невесомости, где начинали действовать ускорители Лоулора.

Мэси добрался до цоколя башни. Он казался карликом рядом с одной из растяжек опоры. Через холодную камеру Мэси прошел в контрольный пункт управления, кивком поздоровался с человеком у пульта и с трудом стал раздеваться.

— Ну что? — спросил он. Дежурный оператор пожал плечами. Мэси был из Службы; его обязанность искать виновных, находить конструктивные дефекты в оборудовании колонии. «Я уже привык, — думал Мэси, — что не нравлюсь людям, чью работу я проверяю. Если я одобряю что-нибудь, это не принимается во внимание, если возражаю против чего-нибудь — еще хуже». Мэси всегда был одиноким.

— Я полагаю, — сказал он, тщательно подбирая слова, — что должны быть кое-какие изменения в максимуме напряжения неэксплуатационного тока. Мне бы хотелось это проверить.

Оператор снова пожал плечами. Он нажал на кнопку у экрана и, когда на нем появилось чье-то лицо, приказал:

— Переключите на резервную мощность и приготовьтесь к проверке напряжения неэксплуатационного тока.

— Это еще зачем? — удивился человек на экране.

— Вы же знаете, что это не моя идея, — ядовито ответил оператор. — Может быть, мы чего-то утаиваем, может быть, появились другие инструкции, а мы хлопаем ушами. Может, еще что-нибудь, почем я знаю! Переключайте на резервную мощность.

Человек на экране что-то проворчал. Мэси вздохнул. Инспектор Службы не обязан поддерживать дисциплину, да и не так-то уж она была сейчас необходима. Он взглянул на шкалу одного из приборов — расход энергии за день немного превышал обычный. Но это было понятно: внешняя температура падала, и для отопления жилых помещений требовалось больше энергии. Львиную ее долю, как всегда, забирал рудник колонии. Стрелка прибора упала, постояла некоторое время неподвижно и потом снова упала, уткнувшись в ограничитель.

Мэси был вынужден обойти дежурного оператора, чтобы взять вольтметр. Затем он подошел к генератору, спокойно подвесил прибор к теплым вакуумным трубам, подключил контакты. Он записал показания вольтметра и облизнул внезапно пересохшие губы. Переставил клеммы и сделал еще одну запись. Быстро перевел дыхание.

— Теперь мне хотелось бы, чтобы подключили какую-нибудь секцию, — обратился он к оператору, — хотя бы шахту, мне все равно. Я хочу записать показания напряжения при использовании энергии на разных участках.

Оператор раздраженно отдал распоряжения человеку на экране, и тот с ворчанием проделал все необходимое, чтобы Мэси записал нужные ему сведения.

Дверь холодной камеры открылась, вошла Рики Хэндон.

— Пришла еще одна передача, — взволнованно сказала она. — Это ответ на наш запрос о дополнительной информации, которая вам нужна.

— Пойдемте, — сказал Мэси, — все, что мне здесь было нужно, я уже узнал.

Он оделся и вышел вслед за ней из контрольного пункта.

— Вести из дому очень плохи, — сказала Рики сразу же, как только они остались вдвоем. — Кен говорит, что положение намного хуже, чем он думал.

— Да, да, конечно, — машинально ответил Мэси.

— Это абсурд! — гневно воскликнула Рики. — Это просто чудовищно! Были же солнечные пятна и раньше! Я читала об этом еще в школе, помню и четырехлетний и семилетний циклы и все другие! О них должны были знать! Их должны были высчитать заранее! Теперь они болтают о шестидесятилетних циклах, входящих в стотридцатилетний вместе со всеми другими… Ну какой же прок от ученых, если они не могут как следует делать свое дело! И из-за этого должны погибнуть двадцать миллионов человек?!

Мэси не считал себя ученым, но ему было стыдно. Рики бушевала.

— Они все равно победят! — заявила она с какой-то злой гордостью. — Они начали строить посадочные решетки, сотни решеток. Не для посадки звездолетов, конечно, а чтобы добывать энергию из ионосферы. Они подсчитали, что одна посадочная решетка может дать достаточно энергии, чтобы отеплить около трех квадратных миль. Они строят крыши над городами. Они превратят улицы, площади и парки в поля и насколько возможно расширят систему гидропонических культур. Они не уверены, что успеют сделать все так быстро, чтобы спасти всех, но они не сдадутся!

— Нет, — сказал Мэси.

— Почему нет? — требовательно спросила она.

— Я только что сделал замеры. Напряжение и проводимость слоя, откуда мы берем энергию, прямо зависят от ионизации. Если интенсивность солнечного света уменьшится, напряжение и проводимость поля сбора также упадет. Это значит, что решетка получит меньше энергии с площади ее забора, и напряжение упадет.

— Молчите! — крикнула Рики. — Больше ни слова!

Мэси умолк. Они спустились с последнего холма и миновали вход в рудник — громадный тоннель, врезавшийся прямо в гору и сверкавший двойными рядами огней в штольнях. Они почти дошли до поселка, когда Рики спросила слабым голосом:

— На самом деле все так плохо?

— Очень, — ответил Мэси. — Мы сейчас в тех условиях, которые наступят там через двести дней. С самого начала мы могли получать лишь пятую часть того количества энергии, которая считается на Лэни II минимумом для одной решетки.

— Дальше! — вызывающе бросила Рики, стиснув зубы.

— Ионизация на Лэни III упала на десять процентов, — сказал Мэси. — Это означает, что напряжение слоя тоже упало — однако больше чем на десять процентов, намного больше. И сопротивление слоя растет. Очень сильно растет. Самое большее, что они могут добыть у себя на одну решетку, это столько энергии, сколько мы получаем сейчас.

Они подошли к поселку. Мэси почему-то бросилось в глаза, что к ячейке, где находился кабинет Хэндона, вели чистые ото льда ступеньки: все пешеходные дорожки и ступени обогревались.

Рики нетерпеливо потребовала:

— Вы должны объяснить мне все до конца!

Мэси мрачно ответил:

— Вывод из всего, что я говорил, может быть только один: одна решетка не сможет обогреть три квадратные мили. Около одной трети этого — пожалуй, вернее. Но…

— Не может быть! — сказала Рики, задыхаясь от волнения. — Ну скажите же, что это неправда! Сколько может обогреть одна решетка?

Мэси не ответил.

Внутренняя дверь холодной камеры скользнула в сторону. Хэндон сидел за столом бледнее обычного, слушая хаос звуков, исходящих из рупора.

Он с отчаянием взглянул на Мэси.

— Вам уже известно? — глухо спросил он. — Они надеются спасти половину населения планеты. Во всяком случае, всех детей…

— Они не смогут этого сделать, — ожесточенно сказала Рики.

— Лучше расшифруй новые передачи, — вяло ответил ей брат. — Мы должны знать все, что они передают.

Рики вышла из кабинета. С трудом снимая меховую одежду, Мэси заметил:

— Остальные колонисты еще ничего не знают, по крайней мере оператор решетки.

— Мы вывесим текст передач на доску для объявлений, — сказал Хэндон. — Но мне не хотелось бы, чтобы колонисты знали обо всем. Мало радости жить здесь, зная это. Я… я еще не убежден, говорить им или нет.

— Колонисты должны знать всю правду! — настаивал Мэси. — Вы же собираетесь отдавать определенные приказы, и вашим людям необходимо знать, почему они должны быть выполнены.

Хэндон, казалось, потерял всякую надежду.

— А какой прок что-нибудь предпринимать?

Увидев, что Мэси вздрогнул, он добавил взволнованно:

— В самом деле, что толку? У вас-то все благополучно. Корабль Службы придет за вами, и в этом не будет ничего неправильного или дурного — ведь вы закончили свою работу!

Мэси что-то смущенно пробормотал.

— У нас нет никакого шанса выжить, — продолжал Хэндон, — и вы как раз один из немногих, кто это прекрасно понимает! Я высчитал дальнейшее движение кривой солнечной константы, исходя из цифр, которые нам прислали с родной планеты. Здесь не будет кислорода: он вымерзнет. Мы ведь не готовились к этому и не сможем создать необходимое оборудование. И нам неоткуда его получить! Две тысячи дней с максимально холодной температурой на родной планете — шесть земных лет! А громадные запасы холода в замерзших океанах и ледниках? Одним словом, пройдет не менее двадцати лет, прежде чем здесь установится нормальная температура. Так вот, я вас спрашиваю, есть хоть малейший шанс попытаться как-нибудь просуществовать в течение этих двадцати лет?

Мэси раздраженно ответил:

— Не будьте идиотом! Разве вам не известно, что на этой планете есть превосходно оборудованная исследовательская станция? На вашей родной планете холод наступит еще через двести дней, и они могут испробовать все средства. Если мы ничего не придумаем, разве они не смогут сделать что-нибудь там?

— Можете ли вы назвать мне хоть что-нибудь, заслуживающее внимание? — резко спросил Хэндон.

— Да! — твердо ответил Мэси. — Нужно, чтобы выключили наружные обогреватели пешеходных тропинок и ступеней. Я хочу спасти это тепло!

Хэндон спросил безо всякого интереса:

— И когда вы сбережете это тепло, что вы будете с ним делать?

— Упрячу его под землю, чтобы оно пригодилось, когда потребуется! — гневно ответил Мэси. — Я хочу хранить его в руднике! Я хочу заставить работать в шахте каждый нагревательный прибор! Нагревать скалы! Я хочу превратить в тепло каждый ватт, который мы вытянем из посадочной решетки, поместить его в гору, пока мы еще можем получать энергию. Я хочу, чтобы тепло проникло в самую глубину рудника! Конечно, мы много при этом потеряем. Ведь шахта — не аккумулятор. Но так или иначе, это какой-то выход.

Хэндон задумался. Затем, немного оживившись, поднял голову.

— Вы знаете, а ведь это мысль. Там, на нашей планете, однажды открыли купольное месторождение сланцевого масла в районе ледников. Строить шахту было неэкономично. Тогда опустили нагреватели в буровые скважины и разогрели все месторождение. Раскаленные нефтяные пары выходили через буровые скважины, а затем конденсировались. Так получили весь сланец без остатка, не трогая самого месторождения. Кажется… сланец оставался горячим много лет. Фермеры навезли туда почвы и снимали урожай прямо с ледников. Так же можно было бы сохранить теплоту и сейчас.

Потом Хэндон опять сник:

— Но они не смогут экономить энергию. Ведь нужно бросить все силы на то, чтобы устроить крыши над городами, да и строительство посадочных решеток отнимет много средств и времени.

Мэси взорвался:

— Да! Если они будут строить стационарные! К тому времени, когда они сделают эти сооружения, они станут бесполезными! Ионизация слоя уже падает! Не нужно строить решетки, можно сращивать кабели на земле и подвешивать их в воздухе на вертолетах. Конечно, такие решетки и на одно мгновение не удержат космический корабль, но энергию они смогут получать превосходно! Они даже будут снабжать энергией вертолеты. Разумеется, есть масса неудобств. Решетки потребуется опускать во время сильного высотного ветра. Зато люди вашей планеты смогут запрятать энергию в землю, под скалы, будут выращивать урожаи, спасут свою жизнь. Ну, что вы думаете об этом?

Хэндон снова пришел в возбуждение. Его глаза ожили.

— Я немедленно отдам приказ отключить наружные обогреватели. И я пошлю ваше предложение домой. Они… Им это придется по душе.

Он с большим уважением взглянул на Мэси.

— Вы, наверное, догадываетесь, о чем я думаю, — неловко произнес он.

Мэси смутился. Напрасно Хэндон так восхищается. Эти мероприятия ничего не дадут, они лишь отсрочат катастрофу. Предотвратить ее невозможно.

— Это необходимо сделать, — отрывисто сказал Мэси. И некоторое другое тоже.

— Как только вы скажете, что еще надо сделать, — тепло отозвался Хэндон, — мы немедленно все это выполним. Я попрошу Рики зашифровать передачу кодом, который вы нам сообщили, и она тут же пошлет ее.

— Я ничего вам не сообщал, — упорствовал Мэси. — Рики сама уже почти расшифровала передачу, когда вы ей сказали о моих соображениях.

— Хорошо, хорошо, — ответил Хэндон. — Я отправлю передачу немедленно.

Он встал и вышел из кабинета.

«Вот так, должно быть, и создается репутация гениального человека», — раздраженно подумал Мэси. Если люди на Лэни II соберут достаточно летающих решеток, они смогут раскалить подземные скалистые породы и саму землю. Практически, они создадут резервуары животворного тепла под городами и будут контролировать поступление тепла в той мере, в какой это необходимо.

Но… двести дней с таким же климатом, как и в колонии. И затем две тысячи дней ужасающих холодов. Потом очень, очень медленное возвращение к нормальной температуре. Пройдут долгие годы, прежде чем солнце Лэни вновь обретет свое ослепительное сияние. Они не смогут запастись достаточным количеством тепла на все это время. Это невозможно. Какая-то злая ирония заключена в том, что ледники планеты могли очень долгое время хранить холод.

К тому же, как только похолодает, на Лэни II начнутся ужасающие штормы и ураганы. Все реже и реже смогут работать летающие решетки. Количество получаемой энергии будет все время сокращаться.

Мэси испытывал глубокое разочарование. Его предложение было абсолютно бесполезным. Оно, несомненно, дает какую-то надежду и в очень слабой степени (и на короткий срок!) улучшит положение на внутренней планете. Но в условиях столь длительного похолодания его эффект сводился к нулю.

Очень неприятно, к тому же, столь сильное восхищение Хэндона. Хэндон, должно быть, скажет Рики, что Мэси просто волшебник. Но ведь это совсем не так. Идея летающих решеток была не нова: их применяли однажды на Сэриле.

«Я знаю только то, — сердито думал Мэси, — о чем мне рассказывали или же о чем прочитал в книгах. Но я ни от кого не слышал и нигде не читал, что делать в случае, подобном этому!»

Он подошел к столу Хэндона. На графике солнечной константы была проведена новая линия в соответствии с данными, полученными с внутренней планеты, — идеальная, классическая кривая наложения циклических модификаций. Эти данные говорили о многом.

Мэси, раздраженно хмурясь, взял карандаш. Его пальцы быстро писали громоздкие уравнения. Результат был так плох, что хуже и быть не могло. Изменения в яркости солнца Лэни оказались не так велики, чтобы их заметили с Кента IV — ближайшего обитаемого мира, когда свет Лэни дойдет туда через четыре года. К тому же Лэни никогда и не классифицировалась как переменная звезда.

Расчеты Мэси не были чисто теоретическими. Они базировались на данных изучения Солнца — единственной звезды в Галактике, измерения солнечной константы которой велись вот уже около трехсот лет.

Большую часть полученных результатов следовало бы отослать на Землю для аналогичных исследований. Но относительно солнечных пятен сомневаться не приходилось, ибо Солнце и Лэни были звездами одного типа и приблизительно равной величины.

Мэси пришел к ужаснувшему его выводу, что здесь, в этом уже обледеневшем мире, температура так упадет, что CO_2 в атмосфере вымерзнет. А ведь именно он создает «эффект оранжереи», благодаря которому атмосфера находится в термическом равновесии. Когда «эффекта оранжереи» не будет, температура начнет падать до тех пор, пока не исчезнет всякое тепловое различие между атмосферой и космосом. Когда же и это произойдет… Мэси подумал, что, если Рики не захочет улететь отсюда на корабле Службы, он подаст в отставку и останется здесь.

III

— Если вы хотите пройтись, то сейчас самое время, — неуклюже предложил Мэси.

Он подождал, пока Рики натянет непомерно тяжелый комбинезон: это были громадные высокие башмаки с подошвами в дюйм толщиной, переходящие в многослойные штаны, затем надутый воздухом верхний чехол с капюшоном и перчатками, составляющими одно целое с рукавами.

— Никто не ходит на прогулку ночью, — сказала она, когда они вошли в холодную камеру.

— Я хожу, — ответил он. — Хочу поискать кое-что.

Наружная дверь отворилась. Мэси подал девушке руку, так как ступеньки и пешеходные дорожки больше не обогревались и были покрыты тонким слоем пушистого инея.

Ледяные горы слабо светились. Строгие линии колонии четко выделялись на замерзшем ложе долины. Царила тишина, древняя, девственная тишина. Ни малейшего ветерка. Все недвижно, все безжизненно.

Мэси поднял голову и очень долго пристально всматривался в небо.

— Взгляните, — требовательно сказал он.

Рики чуть не вскрикнула. Небо было сплошь заполнено бесчисленными звездами. Но ярко блестели лишь настоящие звезды; остальные были лишь их бледными подобиями. Так же как солнце Лэни днем, далекие солнца ярко горели в центре круга своих ложных двойников, мерцавших причудливо и фантастично.

— Смотрите, — повторил Мэси, — смотрите внимательней!

Рики глядела во все глаза. Картина действительно была потрясающей. Любой цвет, любой оттенок, любая степень яркости. Были группы звезд одинаковой яркости, составлявшие почти правильные треугольники, звезды розового тона, сплетающиеся в арку. Звезды, расположенные по прямой линии, квадрату, многоугольнику, но ни одна из этих фигур не вырисовывалась до конца.

— Это… великолепно! — взволнованно проговорила Рики, — но что я должна найти?

— Ищите, чего здесь нет, — сказал он тоном приказа.

Рики внимательно смотрела на небо. Звезды не мигали, но в этом еще не было ничего необычного. Они заполнили весь небосвод — и этому теперь нельзя было удивляться. Но вот в бесконечной дали появился смутный мерцающий сероватый отблеск. Затем он исчез. Тогда Рики поняла:

— Нет сияния!

— Вот именно, — сказал Мэси. — Здесь всегда были сияния. А сейчас их нет. И, по-видимому, виноваты в этом мы. Я думал, что это умно: превратить всю энергию в резервную. Это она показалась в исчезнувшем отблеске. Теперь сияние ушло навсегда.

— Я… я видела его, когда мы высадились, — проговорила Рики. — Великолепное зрелище. Но и тогда было ужасно холодно. И я каждую ночь говорила себе, что обязательно полюбуюсь им завтра. Вот и получилось, что я никогда больше его не увижу.

Мэси остановил взгляд на том месте, где только что было сероватое мерцание.

— Сияние — это явление, связанное с ионами. Мы долго высасывали их из кладовых ионосферы, — грустно сказал Мэси, — оттуда, где солнечный свет ежедневно создавал их. Боюсь, что этому пришел конец. Мы взяли уже всю энергию.

— Этого могло бы не быть, — подчеркнуто бесстрастным тоном продолжал он. — Мы ведь брали не так уж много в сравнении с тем, что там накапливалось. Но ведь ионизация атмосферных газов тесно связана с ультрафиолетовыми лучами. Даже малейшее падение солнечной константы нанесло сокрушительный удар ультрафиолетовой части спектра — тому, что создает ионы кислорода, азота, водорода.

Рики стояла очень тихо. Холод был так силен, что болезненно сжимались ноздри и в груди все закоченело.

— Я начинаю подозревать, — сказал Мэси, — что я круглый идиот. Или оптимист. Впрочем, это одно и то же. Как я мог предположить, что запасы энергии в ионосфере начнут падать медленнее, чем будет увеличиваться необходимость в них? Если уж мы погасили сияние, значит, мы добрались до дна бочки. И эта бочка мельче, чем кто-либо мог предположить.

Рики снова ничего не ответила. «Когда же она поймет всю безвыходность положения, — угрюмо думал Мэси, — когда она, наконец, перестанет мной восхищаться. Ее брат беспричинно возвеличил меня. Но я безнадежный идиот. И она это когда-нибудь узнает».

— Итак, мы не сможем протянуть так долго, как рассчитывает Кен?

— Ни в коем случае, — спокойно сказал Мэси. — Он надеется, что мы найдем способ спастись, который можно использовать и на Лэни II. Но мы потеряли энергию и будем вынуждены использовать резервную мощность. Она кончится — и мы погибнем, прежде чем на вашей родной планете почувствуют недостаток животворного тепла.

Зубы Рики стучали.

— Не подумайте, что я испугалась, — сказала она сердито. — Я совсем закоченела. Пойдемте-ка домой, пока еще там тепло!

Он помог ей войти в холодную камеру и закрыл наружную дверь. Рики все время неудержимо дрожала, пока камера обогревалась. Потом они прошли в кабинет управляющего. Хэндон вошел как раз тогда, когда Рики, все еще дрожа, сняла верхнюю часть костюма. Хэндон посмотрел на нее и обратился к Мэси:

— Звонили из контрольного пункта посадочной решетки. Там что-то не в порядке, но они не могут понять, в чем дело. Решетка включена на максимум сбора энергии, но дает только пятьдесят тысяч киловатт.

— Ее и не может быть больше, — сказала Рики, пытаясь унять дрожь. — Если уж мы погасили сияние, там нет больше энергии. Она исчезла. И мы исчезнем еще до того, как погибнут люди на нашей родной планете, Кен.

Лицо Хэндона побагровело.

— Но мы не можем, не должны допустить этого! — Он повернулся к Мэси. — Мы нужны им. Там возникла паника. Наш план создания небольших летающих решеток вселил в людей большую надежду. Они принялись за работу — и как! Мы приносим какую-то пользу! Они знают, что нам хуже, чем им, и от того, как долго мы продержимся, зависит и их мужество! Мы должны держаться во что бы то ни стало!

Рики, унявшая наконец дрожь, тихо проговорила:

— Разве ты не заметил, Кен, что точка зрения мистера Мэси соответствует его профессии? Его дело находить неисправности и ошибки. Он и сюда приехал, чтобы найти наши ошибки. У него привычка отыскивать только худшее. Но он, видимо, может изменить ее. Выдвинул же он идею кабельных решеток!

— Которая, — подхватил Мэси, — оказалась совершенно бессмысленной.

Рики покачала головой.

— Эта идея не бессмысленна, — твердо сказала она. — Она не дает людям отчаяться. Теперь вы должны придумать еще что-нибудь. У тех, кто будут выполнять ваши проекты, настроение поднимется.

— Какое имеет значение их настроение? — раздраженно спросил Мэси. — Что проку в том, какое у них будет настроение? Факты и только факты! Никто не может изменить фактов!

Рики все так же твердо продолжала:

— Мы, люди, — единственные существа Вселенной, которые не мирятся с безнадежностью. Любое другое существо лишь приемлет действительность. Оно живет, где родилось, питается тем, что находит, и умирает по требованию закона природы. Мы, люди, так не поступаем. Когда нам не нравятся факты, мы изменяем их.

Дверь мягко закрылась за ней. Мэси сердито подумал:

«Ее братец боготворит меня. И она, по-видимому, думает, что я всемогущ». Внезапно ему пришло в голову, что она знает о корабле Службы, который должен прийти за ним. Она уверена, что он надеется спастись, в то время как колонисты вынуждены остаться и ждать, пока смерть не придет в эту солнечную систему.

Он подумал вслух:

— Пятьдесят тысяч киловатт — этого недостаточно, чтобы посадить звездолет.

Хэндон вздрогнул:

— Вы имеете в виду корабль Службы, который должен вас забрать? Но ведь он может выйти на орбиту и послать за вами ракетную лодку.

Мэси смутился:

— Я не это имел в виду. Я… думаю… о другом. Мне… очень нравится ваша сестра. Она… великолепна, изумительна. И в колонии есть еще женщины. Я думаю, мы должны их отправить на корабле Службы. Допускаю, что они не намерены этого делать. Но если бы мы заманили их на борт приземлившегося корабля и… ну… и заперли их… что-ли, они были бы поставлены перед свершившимся фактом и должны были бы жить.

Хэндон медленно проговорил:

— Я об этом все время думал, надеялся на это в глубине души. Да. Я — за это. Но если корабль Службы не сможет приземлиться…

— Я уверен, что смогу посадить его, — твердо сказал Мэси. — Мне нужно только испробовать кое-что, проделать одну работу. Но вы должны дать мне обещание, что, если я благополучно посажу корабль, вы тайно договоритесь с капитаном звездолета относительно женщин.

Хэндон молча смотрел на него.

— У меня есть одна пустяковая идея, — смущенно продолжал Мэси. — Я останусь здесь поработать над ней. Пусть это также останется между нами. Во всяком случае, ваша сестра ничего не должна знать.

Хэндон слегка изменился в лице.

— Что же вы намерены делать?

— Мне понадобятся некоторые металлы, которые мы уже давно не выплавляем, — сказал Мэси, — калий, а если я не смогу его получить, то натрий или, на худой конец, цинк. Цезий был бы лучше всего, но мы ведь не нашли здесь и его следов?

Хэндон задумчиво протянул:

— Н-е-е-т. Думаю, что смогу раздобыть вам натрий и калий. Но боюсь, что в скалах нет цинка. Сколько вам нужно?

— Граммы, — сказал Мэси. — Сущие пустяки. И мне нужна миниатюрная копия посадочной решетки. Очень маленькая.

Хэндон пожал плечами.

— Это не в моих силах. Но эту работу могут выполнить другие. Я вызову нужных вам людей. Вы сами поговорите с ними.

Дверь за ним закрылась. Мэси, задумавшись, медленно снимал неуклюжую меховую одежду.

Да, немногие смогут улететь. Он превосходно знал, сколько пассажиров сверх нормы мог взять корабль Службы даже при чрезвычайных обстоятельствах. Звездолеты Службы были маленькими, грубо отделанными кораблями и предоставляли тем, кто находился на борту, лишь неудобства.

Мэси уселся за стол Хэндона и принялся составлять план предстоящих работ. Это была довольно здравая мысль. Получение энергии из ионосферы можно сравнить с выкачиванием воды из артезианской скважины в песках. Если насыщенность почвы водой высока, насос работает постоянно. Если же содержание воды уменьшается, возникают перебои. На горизонте еще виднелся слабый отблеск сияния. Значит, была еще какая-то энергия. Если бы Мэси мог до некоторой степени наполнить насос, то есть увеличить количество ионов в тех местах, где их заряд истекал, можно было бы, пожалуй, усилить их общий поток. Это было равносильно сооружению на месте артезианской скважины обыкновенного колодца, который собирает воду со всех близлежащих пластов.

Мэси приступил к тщательным вычислениям. Смешно, что он вынужден заниматься столь элементарными расчетами. Вот если бы у него были исследовательские ракеты того типа, какие Служба использует для составления планетных карт погоды! Но сейчас нужно искать какой-то другой выход.

Посадочная решетка, имея не менее полумили в поперечнике и две тысячи футов в высоту, легко поднимала и сажала космические корабли в пределах пяти планетарных диаметров. Чтобы забросить бомбу, начиненную парами натрия, на высоту примерно двадцати пяти миль, нужна решетка всего лишь шести футов в поперечнике и пяти футов в высоту. Конечно, высота должна быть большей, но увеличение размеров решетки снизило бы точность попадания. Он утроил размеры. Получилась установка в восемнадцать футов в поперечнике и высотой в пятнадцать футов. Она сможет забросить небольшую бомбу на семьсот пятьдесят тысяч футов. Этого более чем достаточно.

Мэси занялся разработкой детальных чертежей.

Хэндон вернулся с несколькими отобранными им колонистами — техниками и учеными. Все были очень молоды. Их лица казались угрюмыми и ожесточенными. Они не могли смириться с чудовищной несправедливостью природы, обрекавшей на смерть их самих и родную планету, и почти с вызовом смотрели на Мэси, приступившего к объяснениям. Необходимо запустить в ионосферу облако из металлических паров. Нужен натрий, калий или, на худой конец, цинк. Эти металлы довольно легко ионизируются солнечными лучами — намного легче, чем атмосферные газы. Главная цель — создать в ионосфере ограниченный район, насыщенный металлом, который повысит эффективность воздействия солнечных лучей и обеспечит приток энергии. Это, возможно, увеличит проводимость и в остальных участках ионосферы.

— Нечто подобное осуществляли сто лет назад на Земле, — осторожно объяснял Мэси. — Там пользовались ракетами и создавали облака натриевых паров двадцати-тридцати миль длиной. Впрочем, и сейчас Служба использует исследовательские ракеты подобного типа.

Он почувствовал на себе восхищенный взгляд Хэндона. Один из техников холодно спросил:

— Как долго просуществуют эти облака?

— На такой высоте — три-четыре дня. Ночью от них никакой пользы не будет, но днем…

Стоявший позади человек решительно сказал:

— Хватит вопросов! Начнем!

Потом началась суматоха, и Хэндон исчез. Мэси сильно подозревал, что он пошел к Рики, чтобы та передала только что рожденный проект на Лэни II. Но остановить Хэндона было некогда. Люди требовали абсолютно точных данных, и прошло не менее получаса, прежде чем каждый из них разрешил свои сомнения и ушел с нужными эскизами. Приходили и другие колонисты, яростно требуя своей доли в работе.

Оставшись наконец один, Мэси подумал, что, может быть, его предложение еще хуже, чем обманом заманить Рики и других женщин на корабль Службы. Ведь колонисты думают, что эти меры спасут их сородичей на родной планете. А они не спасут. Извлечение энергии из солнечного света влечет за собой уменьшение поступающего на планету тепла. Одно место будет обогреваться посредством электроэнергии, зато во всех остальных будет немного холоднее. На Лэни III это не имеет значения, но на их родной планете будет иметь. Чем больше изобретательности проявить в добывании тепла, тем больше тепла понадобится. Эти меры лишь отсрочат гибель двадцати миллионов человек, но полностью предотвратить ее, видимо, не удастся.

Дверь скользнула в сторону, вошла Рики. Слегка запинаясь, она сказала:

— Я… только что закодировала… то, что Кен велел мне послать домой. Это… это спасет всех! Это потрясающе!

Мэси внутренне передернуло, но он попытался улыбнуться. А Рики, вдруг глубоко вздохнув, как-то по-новому взглянула на Мэси.

— Кен прав, — мягко сказала она. — Он говорит, что вы никогда не можете удовлетвориться сделанным. Вы недовольны собой даже сейчас, ведь так? — Она улыбнулась почти печально.

Мэси, страшно смутившись, заметил, что ее глаза полны слез. Она топнула ногой:

— Вы… вы ужасны! — воскликнула она. — Я пришла сюда… если вы думаете, что сможете устроить мое похищение «ради моей безопасности», даже не сообщив мне, что я вам «очень нравлюсь», как вы сказали моему брату… Если вы думаете…

Мэси был убит тем, что Рики обо всем узнала. Она снова топнула ногой:

— Господи! Неужели я сама должна попросить вас поцеловать меня?

IV

Всю последнюю ночь перед экспериментом Мэси просидел у термометра, регистрирующего внешнюю температуру. Он следил за ним и обливался потом, хотя в помещениях было довольно холодно: приходилось экономить энергию.

К середине ночи температура упала до -70° по Фаренгейту, еще через несколько часов до -80°. За час до рассвета термометр показывал -85°. Медленное понижение температуры объяснялось тем, что в верхних слоях атмосферы вымерзала углекислота. Смерзшиеся частицы двуокиси углерода медленно опускались вниз и, достигая более низких и теплых слоев атмосферы, вновь становились газом. Высота, где углекислота еще существовала, падала медленно, но неумолимо. А дальше уже не было предельного потолка для температуры. Если у поверхности планеты она станет ниже -109°, тогда все будет кончено. Температура -109,3° по Фаренгейту была критической цифрой. После этого она сразу упадет до -150°, -200°. И тогда начнутся ночные дожди — жидкий кислород зальет планету. Здесь уже не спасут и космические скафандры. Они защищают от низкой температуры. Но ни один скафандр не выдержит соприкосновения с нитрогеном.

Пока Мэси невесело размышлял обо всем этом, температура остановилась на -85°, потом поднялась до -70°. Утром температура на солнце была не ниже -65°. Вскоре пришел Хэндон:

— Вас вызывали по аппарату, — сказал Хэндон, — но вы не отвечали. Рики в руднике, наблюдает за всеми приготовлениями. Она беспокоится, почему вы ей не отвечаете, и просила меня узнать, что случилось.

Мэси смущенно спросил:

— У нее есть обогревательная маска?

— Конечно, — ответил Хэндон. — А в чем дело?

— Я очень боялся сегодняшней ночи. Если углекислота вымерзнет…

— Мы добудем энергию, — настаивал Хэндон. — Мы построим ледяные тоннели и ледяные купола. Мы построим целый город подо льдом, если понадобится. Но мы получим энергию. Все будет отлично!

— Я сильно сомневаюсь в этом, — сказал Мэси. — Я не хотел, чтобы вы говорили Рики о нашем плане относительно корабля Службы.

Хэндон усмехнулся.

— Маленькая решетка готова? — спросил Мэси.

— Готова, — ответил Хэндон. — Она в шахтном тоннеле, окружена обогревательными установками. Бомбы тоже готовы. Мы многое сделали для того, чтобы продержаться месяцы!

Мэси пристально взглянул на него:

— Ну что ж, пойдемте.

Он натянул свой костюм, еще более утепленный из-за усилившегося похолодания. Никто не мог бы дышать воздухом с температурой -75°, не рискуя обморозить легкие. Поэтому все, кто выходил наружу, носили гибкую маску, в которой воздух обогревался в респираторе раскаленной спиралью.

Мэси вышел из дверей холодной камеры и огляделся. Солнце, казалось, заметно побледнело, и, наконец, исчезли его ложные двойники. Небо было темным, почти фиолетовым, и Мэси показалось, что где-то в глубине его мерцают очень слабые светлые точки. Должно быть, это были звезды.

У входа в рудник началось какое-то движение. Четыре человека, закутанные так же, как и Мэси, выкатили на надувных баллонах восемнадцатифутовую решетку. Люди выглядели очень нелепо в своей одежде, напоминая медведей с дымящимися носами.

Мэси пошел через долину, где все замерло, кроме четырех неуклюжих фигур техников. Они приветственно помахали ему.

«Я опять стал популярным, — подумал он, — но это уже не имеет значения. Мои эксперименты не помогут их родной планете. Они всего лишь отсрочат катастрофу».

Мэси почувствовал в душе какую-то острую боль. Инспектор Службы, естественно, одинок. А Мэси был одиноким еще до того, как занял этот пост. Он никогда не испытывал привязанности ни к кому и ни к чему, ни одна планета по-настоящему не была ему родным домом. Теперь же он знал и чувствовал, что связан с кем-то. Но существовал и такой ничтожный факт, как падение солнечной константы одной незначительной звезды солнечного типа, и ничего не могло получиться из этой привязанности. Даже когда Рики — закутаная, как и все, — помахала ему рукой из пасти тоннеля, это не подняло его настроения. Он хотел жизни, долгих, долгих лет жизни с Рики. А уже завтра они все могут погибнуть.

— Я распорядилась прикатить контрольную панель сюда, — глухо прозвучал через маску голос Рики. — Здесь холодно, но можно за всем проследить.

Не так-то много можно было увидеть. Если все пойдет как надо, стрелки приборов бешено подпрыгнут, а соответствующие цифровые значения неуклонно поползут вверх. Но это еще не будет означать повышения температуры. Вскоре большая посадочная решетка получит большее количество энергии, но ночью температура понизится еще на несколько градусов. Если она достигнет -109,3° у поверхности планеты, дальше она будет падать до предела. И тогда не будет иметь никакого значения, как много энергии можно получить из ионосферы.

Колония перестанет существовать.

Медведеподобная фигура вышла из тоннеля и заковыляла к маленькой решетке, неся плотно завернутый предмет. Человек остановился и затем, пробравшись через перекладины основания решетки, положил предмет на камень. Мэси проследил взглядом, как уложены кабели. От решетки до контрольного щита. От контрольного щита к энергохранилищу резервной мощности.

Медведеподобная фигура резкими скачками неслась по долине к руднику. Там, где лежала бомба, возникло маленькое облако сероватого пара. Оно росло, увеличивалось. Когда человек был совсем близко от рудника, Мэси нажал на кнопку.

Раздался тонкий, пронзительный свист. Дымящийся предмет величиной с баскетбольный мяч взвился вверх и исчез. Вот и все. Мэси совершенно спокойно наблюдал за контрольными приборами. Стрелка на одной шкале достигла цифры ста тысяч футов. Мэси реверсировал кнопку подъема, произвел небольшой расчет и выключил установку. Пронзительный свист прекратился. Стрелка одного из приборов вздрогнула. Маленькая решетка получала энергию так же, как ее громадный двойник. Правда, поле сбора энергии было несравненно меньше: все равно, как через соломинку для коктейля высасывать воду из влажного песка. Потом стрелка поступления энергии подпрыгнула и, немного поколебавшись, стала неуклонно пересекать отметки на шкале.

Рики уже не следила за ней.

— Они что-то увидели! — взволнованно воскликнула она. — Взгляните на них!

Те четверо, что прикатили маленькую решетку, сейчас пристально смотрели на небо. Потом они взмахнули руками. Один из них подпрыгнул, и все начали подскакивать приплясывая. Мэси и Рики вышли из тоннеля, взглянули вверх — прямо над головой, где небо было исчерна-синим, появилась продолговатая туча. Она показалась Мэси очень маленькой, не больше ладони. Но она росла, ее края желтели. Она все ширилась и ширилась. Вскоре туча стала утончаться. И мало-помалу начала светиться. И это свечение было почему-то невероятно знакомым. Кто-то, задыхаясь, выбежал из рудника.

— Решетка… — человек запнулся, — большая решетка! Она получает энергию! Много! Много энергии!

Он тяжело переступил с ноги на ногу, жадно взглянул на стрелки контрольной панели, радостно отдуваясь.

Но Мэси все смотрел на небо и не верил своим глазам. Облако увеличивалось, правда медленно, но все же увеличивалось. Оно имело неправильную форму. Бомба разорвалась не совсем ровно, и с одной стороны вырвалось больше паров, чем с другой. Получился узкий изогнутый светящийся рукав…

— Оно похоже, — затаив дыхание, сказала Рики, — на комету!

Мэси вздрогнул. Он не отрываясь смотрел вверх на облако, руки его непроизвольно сжались в рукавицах, он судорожно вздохнул.

— Вот оно что, — сказал он странным голосом. — Это невероятно похоже на комету. Я рад, что вы это заметили! Мы можем сделать кое-что даже более похожее на комету. Мы… мы используем сразу все наши бомбы, которые приготовили. И если мы поторопимся, сегодня не будет похолодания.

Конечно, все это звучало нелепо. Рики смотрела на него, ожидая объяснения. Но Мэси уже что-то обдумывал. Никто никогда не учил его этому, и ни в одной книге он об этом не читал. Но он увидел комету. И понял, что это такое. Новая идея была столь многообещающей, что он вначале отбросил ее из страха, что ничего не получится. Это была теория, которая в корне могла изменить факты, вытекающие из понижения солнечной константы звезды типа Солнца.

Половина населения колонии принялась за изготовление небольших бомб, когда выявился эффект второй бомбы. Колонисты работали с огромным энтузиазмом.

Мэси запускал первые бомбы в совершенно произвольных направлениях. Главное, чтобы их было побольше: он отчаянно торопился развесить как можно больше кометных хвостов вокруг планеты до наступления сумерек. Он не хотел, чтобы стало еще холоднее. И этого не случилось. Правда, не было и настоящей ночи. Гигантские струи кометных хвостов надежно защитили колонию от мрака и холода и сияли ослепительным светом.

Рики упрямо твердила, что чувствует, как тепло струится с неба. Этого, разумеется, не могло быть. Но одно было несомненно: тепло откуда-то приходило. Температура не только не упала этой ночью, но и возросла. На рассвете термометр показывал -50°. На другой день они запустили более двадцати бомб, и температура поднялась до -20°. Потом поступили затребованные данные с Лэни II, и на третий день бомбы разрывались уже в намеченных районах пространства. На шестой день маленький журчащий поток появился в долине.

В то утро, когда пришел корабль Службы, в колонии зашел разговор о разведении рыб в водоеме. Громадная посадочная решетка гудела на низкой вибрирующей ноте, напоминая величайший орган. В самой глубине бледно-голубого неба с мерцающими золотистыми облаками появилось крохотное пятнышко. Звездолет подобно огромной серебристой рыбине опустился в самом центре решетки.

Немного позднее капитан звездолета отыскал Мэси в кабинете Хэндона.

Капитан тщетно боролся с собой, стараясь не показать свою взволнованность и смущение.

— Что… что за чертовщина?! — спросил он у Мэси. — Этот дьявольский свет на всю Галактику! Не то кометы, не то… черт знает что! Светящиеся щупальца в полмиллиона миль, нацеленные на Лэни… Они там, у решетки, сказали, что это устроили вы.

Хэндон вежливо, но с оттенком превосходства объяснил причины появления облаков в космосе. Было падение солнечной константы…

Капитан взорвался. Он требовал фактов! Деталей! Все, что нужно для отчета! И, черт побери, он в конце концов хотел знать обо всем сам!

Мэси автоматически отвечал на вопросы, которые капитан буквально выстреливал в него. Инспекторы Службы Освоения Планет не пользовались любовью экипажей кораблей. Люди, подобные Мэси, доставляли немало хлопот корабельным офицерам, занятым тяжким трудом. Таких людей нужно доставлять в различные, не очень-то приятные места и забирать обратно, что часто было сопряжено с большими трудностями и риском.

— Я едва успел закончить проверку, — говорил Мэси, — когда наступил цикл солнечных пятен. Все периоды совпали в фазе, и солнечная константа упала. Тогда я, естественно, предложил помощь, которую мог дать в этой ситуации…

Капитан нетерпеливо прервал его.

— Но… это невероятно! — решительно сказал он. — Они мне рассказали, как вы это сделали, это просто невероятно! Вы представляете, что это значит для половины пограничных миров? Полфунта натриевых паров в неделю! — капитан отчаянно жестикулировал. — Они сказали мне, что поступление тепла у поверхности планеты увеличилось на пятнадцать процентов. Вы представляете, что это значит?

— Я еще как-то не думал об этом, — заметил Мэси. — Это ведь была чисто местная ситуация, и что-то нужно было сделать. Я… припомнил некоторые вещи, а потом уж все колонисты принялись работать сообща.

Потом Мэси решительно заявил:

— Я не полечу отсюда. Я пошлю с вами прошение об отставке. Я думал… Я хочу поселиться здесь. Пройдет много времени, прежде чем мы добьемся на этой планете приемлемых температурно-климатических условий. Но мы можем утеплить долину, и… ну… это будет довольно интересной работой. Это будет планета нового типа с совершенно необычной восстановленной экологической системой.

Капитан тяжело сел. Вошла Рики. Капитан снова встал. Мэси неловко познакомил их.

— Я сказал капитану, что отказываюсь от своего поста и поселяюсь здесь.

Рики кивнула. Капитан откашлялся:

— Я не собираюсь принимать ваше заявление об отставке, — непримиримо заявил он. — Необходимо составить подробный отчет о ваших работах. Если паровые облака в космосе могут быть использованы для удержания планетного тепла, то они могут и затенять планеты! Если вы уволитесь, кто же еще из здешних колонистов все это разработает? Раньше чем через год сюда никто не прилетит! Вам нужно составить подробный отчет. Я напишу в своем докладе, что принял это решение в интересах Службы.

Рики убежденно сказала:

— Вот это правильно! Вы так и сделаете? Правда?

Мэси молча кивнул. Потом сказал:

— Конечно, так и нужно поступить… Но вы сами понимаете, что ничего особенного во всем этом нет. Я делал лишь то, чему меня научили или о чем я прочитал в книгах.

Сокращенный перевод с английского Н. Лобачева

Власть

Записка от профессора Чарльза, кафедра латинского языка, Гаверфордский университет, профессору Макфарланду, физический факультет того же университета:

«Дорогой профессор Макфарланд!

Среди полученных недавно из-за границы документов пятнадцатого века на латинском языке мы обнаружили три, которые, по нашему мнению, связаны друг с другом. Мы занимаемся изучением латинского языка того периода, но мне кажется, что содержание этих документов должно Вас заинтересовать, поскольку в них затрагиваются вопросы, над разрешением которых Вы трудитесь. Я посылаю Вам перевод. Хотелось бы узнать Ваше мнение по поводу того, что Вы прочтете в посылаемых Вам документах.

Чарльз».

Иоганну Хартманнусу,

Лиценциату Философии,

живущему в доме

золотых дел мастера Грота,

улица Дайд Фли

Лейден, Нижние Земли.

Друг Иоганнес!

Я пишу тебе в гостинице «Голова Гота», что в Падуе, на второй день после Михайлова дня, в 1482 году от Рождества Христова. Я очень спешу, так как один досточтимый датчанин отправляется домой и обещал доставить мои письма по назначению. Он добрый малый, но совершенно невежествен. Не говори с ним ни о каких загадочных явлениях, ибо он совсем ничего не смыслит в этих вопросах. Поблагодари его, налей ему вина, поговори обо мне как о набожном и уважаемом ученом и забудь о нем.

Завтра я покидаю Падую с целью претворить в жизнь твои и свои чаяния и надежды. На этот раз я совершенно уверен в успехе. Я приехал сюда, чтобы купить благовония и мандрагору и еще кое-что, необходимое для выполнения Таинства, значение которого невозможно выразить никакими словами. Сие знаменательное событие должно произойти через пять дней на одном из холмов, что расположены неподалеку от деревни Монтевиччио. Мне посчастливилось узнать Имя и Слово, которые позволяют вызвать в известном мне одному месте Могущественную Силу, способную наградить меня знанием невероятных тайн и сути чудесных явлений. Когда ты будешь читать эти строки, я уже буду обладать такой силой, о которой сам Гермес мог только мечтать и которую Альбертус Магнус называл не иначе как ересь. Я уже не раз обманывался и ошибался в прошлом, но сейчас я совершенно уверен в успехе, ведь мне были представлены доказательства! Я не могу справиться с волнением, когда пишу эти строки. Буду краток. Я наткнулся на очень интересный случай в деревне Монтевиччио, куда я въехал, когда уже спускалась ночь. Настроение у меня было самое мрачное, потому что я потратил целый месяц на бессмысленные поиски одного ученого человека, о котором я слышал много необыкновенных и удивительных вещей. Я отыскал его, но он оказался древним стариком, не имеющим ни малейшего представления о каких бы то ни было чудесах. По пути домой я заехал в деревню Монтевиччио, и там мне рассказали о человеке, который был при смерти и что причиной его смерти послужило его собственное весьма странное и необычное поведение. Он пришел в деревню накануне, одетый в богатые одежды, а изъяснялся как простой крестьянин. Сначала он вел себя тихо и скромно, но поскольку он заплатил за еду и вино золотом, жители деревни стали заискивать перед ним в надежде получить побольше. Он бросил им горсть золота, а когда весть о нем облетела деревню, жители как будто посходили с ума от жадности. Они столпились около этого человека, выкрикивая просьбы, и чем больше он пытался удовлетворить их, тем больше они теряли рассудок и выходили из себя. Говорят, он испугался и хотел убежать, но не смог, так как был окружен плотным кольцом орущих людей. Они хватали его за одежду и руки, жалуясь на свою нужду и беды, и вдруг его богатое одеяние исчезло, а крестьяне увидели оборванного бедняка, ничем не отличающегося от них самих, кошель же, из которого он доставал деньги, неожиданно превратился в старый грубый мешок, наполненный пеплом.

Описанные мной события произошли за день до моего появления в деревне, и незнакомец был еще жив, хотя жить ему оставалось недолго, потому что жители деревни объявили его колдуном и побили камнями, а затем притащили к деревенскому священнику, чтобы тот изгнал из него злого духа.

Я не только видел того человека, друг Иоганнес, мне даже удалось поговорить с ним. Я сообщил священнику, что, будучи очень набожным человеком, занимаюсь изучением козней, которые нам строит Сатана, и что особенно меня интересуют колдовство и колдуны. Бедняга чуть дышал, и неудивительно, у него было огромное количество ран, нанесенных вилами, и сломано несколько костей. Оказалось, что до описываемых событий он был самым обычным крестьянином и всю свою жизнь прожил в той же местности. Поскольку я пообещал ему, что священник отпустит ему все его грехи, если он умрет, он рассказал мне, что с ним произошло. Поразительная история!

Он задремал где-то около полудня на некоем холме, где я собираюсь через пять дней произвести Таинство. И вдруг перед ним появился Могущественный Властелин, который предложил ему научить его творить разные чудеса. Но крестьянин был глуп и попросил всего лишь богатства. Так вот. Могущественный Властелин дал ему богатое одеяние и кошель, который никогда не опустеет, — так сказал Властелин, — если только не окажется рядом с определенным металлом, уничтожающим все чудесные подарки Властелина. Он сообщил крестьянину, что тот получил свое богатство и должен взамен послать на волшебный холм ученого, способного воспринять то, о чем говорит Таинственный Незнакомец, поскольку сам крестьянин туп и невежествен. Тут я сказал крестьянину, что пойду и поговорю с Таинственным Незнакомцем и исполню его волю, и тогда он назвал мне Имя и Слово, произнеся которые я смогу вызвать Таинственного Властелина, а еще он объяснил мне, как найти то место, где он повстречался с ним. А потом стал умолять меня замолвить за него словечко перед священником.

Священник показал мне золотую монету, оставшуюся от тех, что раздавал бедняга крестьянин. Судя по печати, ее отлили очень давно, но можно было подумать, что она сделана совсем недавно, такой блестящей и новенькой она была. На ощупь и вес — настоящее золото. Но тут священник усмехнувшись, дотронулся до монеты крестом, висевшим на тонкой железной цепочке у него на поясе, и вдруг монета исчезла, вместо нее осталась лишь кучка раскаленного угля, который, остыв, превратился в пепел.

Я видел все это собственными глазами, Иоганнес! Поэтому я немедленно отправился в Падую, чтоб купить благовония, мандрагору и еще кое-что, необходимое для свершения Таинства и для того, чтобы ублажить Могущественного Властелина, которого я собираюсь вызвать ровно через пять ночей. Он предложил крестьянину мудрость, а тот мечтал лишь о золоте. Но я стремлюсь к Знанию больше, чем к богатству, и, конечно же, я достаточно образован в вопросах, касающихся чудес и разного рода тайн. Я не знаю никого, кто превзошел бы меня в этом знании, кроме тебя, конечно. Но, когда ты прочтешь мое письмо, Иоганнес, я превзойду даже тебя! Впрочем, вполне возможно, что я получу такие знания, которые помогут мне перенестись к тебе, и я смогу сам рассказать тебе все еще раньше, чем ты получишь мое письмо о том, как меня наконец посетила удача, мысли о которой заставляют меня уже сейчас дрожать от возбуждения.

Твой друг Каролус,

в гостинице «Голова Гота»

в Падуе.

…мне подвернулся случай послать тебе второе послание через получившего ранения и следующего на заслуженный отдых солдата из отряда наемников. Я дал ему золотой и обещал, что ты дашь ему еще один, если он доставит тебе мое письмо. Поступай с моим обещанием как пожелаешь, но свиток со странными значками, который я тебе посылаю, стоит не меньше золотого, можешь мне поверить.

Итак: я ежедневно встречаюсь с Могущественным Властелином, о котором я тебе писал, и он дает мне все новые и новые чудесные знания.

Кроме того, я уже могу творить чудеса, при помощи определенных талисманов и тайных печатей, данных мне Таинственным Властелином. Еще ни одному человеку не удалось свершить то, что подвластно мне. Но Таинственный Господин категорически отказывается открыть мне Имена или заклинания, зная которые я сам смог бы изготовить себе тайные печати. Вместо этого он обучает меня самым разнообразным вещам, не имеющим ни малейшего отношения к тому, что меня интересует, и это вызывает у меня, конечно же, самое искреннее огорчение и разочарование, которые я тщательнейшим образом скрываю.

Итак: я посылаю тебе часть свитка. Пойди в уединенное место, порви свиток и брось кусочки на землю. В то же самое мгновение ты окажешься в прекрасном саду с чудесными деревьями, павильонами и статуями. Можешь пользоваться садом по собственному усмотрению с единственным лишь условием: если ты или еще кто-нибудь войдет туда с мечом, или кинжалом, или любым, пусть самым крошечным, предметом, изготовленным из железа, великолепный сад исчезнет навсегда.

Ты можешь проверить мои слова в любой момент. Что касается всего остального, так я сам себе напоминаю трепещущего у врат Рая несчастного, которого не пускают дальше. Ведь Могущественный Властелин держит от меня в секрете основы своих знаний о тайнах и чудесах, швыряя мне лишь крохи, и тем не менее они являются величайшими из всех известных мне чудес. Например, свиток, который я посылаю тебе. Его действие я уже испробовал не один раз. И таких тайных и могущественных печатей у меня огромное множество, их дал мне Властелин по моей просьбе. Но когда я взял другие свитки и аккуратно переписал на них все значки, оказалось, что они не имеют никакой силы. Необходимо произнести какие-то слова или формулы или, как мне кажется, использовать какое-то специальное заклинание, дающее этим свиткам волшебную силу. У меня возник план — совершенно безумный, — я надеюсь заполучить самое главное заклинание.

Но тебе, конечно же, любопытно узнать о самом Таинстве и о том, что из всего этого вышло: за три дня я добрался из Падуи до Монтевиччио, крестьянин, рассказавший мне о Таинственном незнакомце, к тому времени уже умер, поскольку жители деревни, охваченные ужасом, размозжили ему голову молотками. Меня это вполне устраивало, поскольку я боялся, что он назовет еще кому-нибудь волшебные Слово и Имя. Я поговорил со священником и, объяснив ему, что был в Падуе, где заручился советом тех, кто знает, как надо бороться с неожиданно возникающими чудесами разного рода, сказал, что мне было приказано вернуться и при помощи особых заклинаний разыскать, а затем изгнать злого духа, научившего несчастного крестьянина своим гнусным штукам.

На следующий день мы вместе со священником отнесли на вершину холма благовония, свечи и прочие, необходимые для свершения Таинства, предметы. Священник дрожал от страха, но остался бы, если бы я его не отослал в деревню. И наступила ночь, и я начертил магический круг и пятиугольник, расположив знаки так, как полагается. Тут вышла луна, я возжег благовония и тонкие свечи и приступил к Таинству. Тебе прекрасно известно, что меня в жизни посетило немало разочарований, но на этот раз я был совершенно уверен в успехе. Когда пришло время назвать Имя и Слово, я громко трижды произнес их и стал ждать. Холм, где я расположился, весь усеян множеством серых камней. Когда Имя прозвучало в третий раз, один из камней вдруг зашевелился, а через мгновение пропал. Потом чей-то голос сухо произнес:

— Теперь понятно, почему здесь так воняет! Тебя прислал сюда мой гонец?

На месте исчезнувшего камня была тень, и я не видел того, кто там прятался, но отвесил ему низкий поклон.

— Величайший и Наимогущественнейший Господин, — сказал я и голос мой дрожал от радости, что Таинство, о котором я мечтал, свершилось, — крестьянин, творивший чудеса, сказал мне, что ты пожелал встретиться с образованным человеком. Рядом с твоим могуществом мои знания ничтожны, но я посвятил всю свою жизнь изучению всевозможных тайн и чудес. Поэтому я здесь и готов поклоняться тебе и исполнить все, что ты только прикажешь, в обмен на твою мудрость.

Тени зашевелились и Властелин выступил вперед: крошечное существо, на лице которого было написано скептическое нетерпение. Он был весь окутан каким-то дымом, который делал его фигуру едва различимой и который имел необыкновенно приятный запах.

— Похоже, — сказал он сухо, — что ты такой же точно дурак, как и тот крестьянин, с которым я разговаривал до тебя. Как ты думаешь, кто я такой?

— Принц небесного происхождения, — ответил я дрожащим голосом.

Стало тихо. Затем Властелин устало произнес:

— Люди! Вечные дураки! Послушай, я всего лишь последний, оставшийся в живых путешественник с другой звезды. На вашей маленькой планете есть проклятый металл, который разрушает все, что сделано на нашей планете. Несколько наших кораблей оказались слишком близко. Другие попытались помочь им и разделили их судьбу. Уже очень много лет назад мы спустились с небес и не смогли подняться вновь. А теперь я остался один.

Рассуждения о нашем или еще о каком-то мире как о планете — полнейшая чепуха, конечно же. Планеты путешествуют между звездами и имеют свои циклы и эпициклы, так нам объяснил Птолемей еще тысячу лет тому назад. Но я сразу понял, что Таинственный Незнакомец решил испытать меня. Поэтому я осмелел и сказал:

— Господин, я не боюсь. Разве мне неизвестно о тех, кто был изгнан с небес за непослушание? Должен ли я написать Его имя?

— Что? — произнес мой собеседник каким-то слабым старческим голосом.

Улыбаясь, я написал имя того, кого невежды зовут Люцифером. Он посмотрел на значки на земле и сказал:

— О! Все бессмысленно! Еще одна легенда. Послушай, человек, я скоро умру. Очень много лет, гораздо больше, чем ты в состоянии представить себе, я прятался от людей и от вашего проклятого металла. Я наблюдал за вами и презирал вас. Но я умираю. Мои знания не должны исчезнуть. Я решил поделиться с людьми тем, что может погибнуть вместе со мной. Моему народу я не причиню вреда, а люди смогут благодаря моим знаниям со временем достигнуть определенного уровня цивилизации.

Я склонился перед ним до земли. Я сгорал от нетерпения.

— Ты можешь доверять мне, — сказал я ему ликуя. — Я буду хранить твои секреты. Никогда и никто не свете не узнает того, что ты мне сейчас откроешь.

И снова он заговорил со мной раздраженно и сухо.

— Я хочу, чтобы мои знания стали всеобщим достоянием. А… — тут он произнес нечто, чего я не понял, но тон был презрительным. — То, что я собираюсь сказать, может служить людям даже в вывернутом наизнанку виде. Кроме того, я не думаю, что ты сможешь сохранить все в секрете. Есть ли у тебя перо и бумага?

— Нет, Господин!

— Ты должен прийти снова, чтобы записать то, что я скажу тебе.

Он не исчез, а остался стоять, разглядывая меня. Он задавал мне вопросы, и я охотно отвечал ему. Наконец он задумчиво заговорил, а я с волнением слушал. Его речь была странно похожа на речь одинокого человека, живущего прошлым, но вскоре я понял, что его слова полны загадок и аллегорий, из-за которых время от времени выглядывала истина. Как человек, вспоминающий нечто, он говорил о своем доме, который, по его словам, находился на прекрасной планете, расположенной так далеко, что это расстояние невозможно измерить никакими земными мерками. Он говорил о городах, где жили его друзья, по умным речам которых он тосковал, — здесь, конечно же, я прекрасно понял, что он имел в виду, и об огромных летающих флотилиях, путешествовавших из одного прекрасного города в другой, о музыке, которая наполняла воздух и нежные звуки которой мог слышать каждый житель планеты. И он говорил чистую правду, поскольку каждому известно, что небеса наполнены сладчайшими звуками музыки. Но через секунду он сказал нечто совершенно невозможное: глядя на меня с улыбкой, он сообщил, что в той музыке нет ничего загадочного и тайного и что появляется она благодаря волнам, похожим на волны света. Самая настоящая загадка — ибо свет есть жидкость, не имеющая ни длины, ни, конечно же, волн и которую нельзя потрогать. Затем он заговорил о полетах в пустоте, а я продолжаю теряться в догадках по поводу того, что же он имел в виду. Ведь всякий может видеть небо, усыпанное звездами, а он говорил о множестве солнц и других миров, и будто бы некоторые из них похожи на ледяную пустыню, а иные на огромную неприступную скалу. Тут его слова показались мне совсем туманными и загадочными. А еще он рассказал о том, как они приблизились к нашему миру, и о сделанной ошибке, будто бы речь шла о математических расчетах, а не о непослушании, и о том, как они, подобно Икару, сожженному Солнцем, упали на Землю. Затем он опять заговорил о непонятных мне вещах, о каких-то двигателях, которые перегрелись из-за проклятого металла, имеющегося на Земле, и о неспособности его народа к борьбе с этим явлением. Притяжение Земли — еще одна загадка, — а потом он вспомнил о головокружительном падении с небес на Землю. Совершенно ясно, что его слова — описание того, как Грешники были изгнаны из Рая, и признание того, что он — один из них.

Когда он замолчал, я стал умолять его показать мне какое-нибудь чудо и дать мне способ защититься на случай, если о моем разговоре с ним станет известно.

— Что случилось с моим посланником? — спросил Он.

Я рассказывал ему, а он сидел не шевелясь и слушал меня. Я постарался не упустить ни одной подробности, ибо ему и так известна вся правда, просто он решил устроить мне еще одну проверку.

На самом деле я был уверен, что все случившееся с беднягой крестьянином специально подстроено, чтобы встретиться и поговорить со мной, поскольку я интересуюсь и много лет занимаюсь изучением различных мистических загадок.

— Люди! — горько проговорил он наконец, а потом холодно добавил:

— Нет! Я не могу никак тебя защитить. У моего народа на Земле нет никакой защиты. Если ты изучишь то, чему я хочу тебя научить, тебе придется приготовиться к злобе своих соотечественников.

А потом, он написал что-то на свитке, приложил его к какому-то предмету у себя на боку и бросил свиток к моим ногам.

— Если на тебя нападут, — сказал он с презрением, — порви этот свиток, а клочки разбросай. Внимание твоих врагов будет отвлечено, и ты сможешь скрыться. Но помни, стоит тебе взять в руки самый обычный кинжал, и все исчезнет.

Он отвернулся, сделал несколько шагов прочь и исчез. А я долго стоял трепеща, пока не вспомнил заклинание Аполлония Тианского, которое необходимо произнести после исчезновения злого духа. Потом я осмелился выйти из магического круга. Когда ничего дурного со мной не произошло, я поднял свиток и внимательно рассмотрел его в лунном свете. Нарисованные на нем значки показались мне бессмысленными. Даже я, изучивший все, известное о магических тайнах, ничего не понял. Я отправился назад в деревню, а по дороге попытался понять, что же все-таки со мной произошло.

Я так подробно описал тебе свою встречу с Таинственным Властелином, чтобы ты понял, что ни гордости, ни злобы, о которых говорят в своих манускриптах специалисты, в поведении моего собеседника не было. Часто утверждают, что когда человек встречается с Могущественным Властелином, он должен быть настороже, чтобы не оказаться в его власти. Тем не менее тот, с кем повстречался я, говорил устало и иронично, совсем как человек на пороге смерти. И о смерти он тоже говорил. Конечно же, он обманывал и проверял меня, ибо кто же не знает, что Силы Тьмы бессмертны. По какой-то лишь ему известной причине он не хотел, чтобы я узнал правду. И я понял, что должен быть очень осторожен, чтоб не потерять столь бесценный шанс. В деревне я рассказал священнику, что я встречался со злым духом, который умолял меня не подвергать его Таинству Изгнания, пообещав раскрыть секрет спрятанных сокровищ, когда-то принадлежавших церкви, до которых он не только сам не сможет дотронуться, но и отдать их в руки человека, в чьей душе живет зло, поскольку сокровища эти освящены Церковью, но он может описать мне место, где они находятся. Так мне удалось добыть пергамент, чернила и перья, и на следующий день я опять в одиночку отправился на вершину холма. Там было пусто и я, убедившись, что меня никто не видит, и, отложив свой кинжал подальше в сторону, разорвал пергамент на мелкие кусочки и разбросал их. Как только они коснулись земли, передо мной появилось столько золота и драгоценных камней, что я чуть не потерял рассудок от охватившей меня в тот момент неуемной жадности. Я смотрел на мешки, сундуки и ящики, до краев наполненные золотом и драгоценными камнями, и не верил своим глазам. Их было так много, что они усыпали землю у моих ног: огромные камни, сияющие в лучах заходящего солнца, ожерелья, украшенные бриллиантами, и такое невероятное количество золотых монет самых разных времен, что…

Иоганнес, представь себе, даже я поддался их власти и чуть не лишился рассудка! Я бросился вперед, мечтая лишь об одном: погрузить руки в это безбрежное море золота. Хохоча как безумный, я стал набивать карманы рубинами, нитками жемчуга и золотом; я купался в богатстве, оно поглотило меня — я подбрасывал монеты в воздух, а когда они падали на меня золотым дождем, я пел и смеялся.

И тут я услышал какой-то звук. Я испугался за свое сокровище и, зарычав, бросился к кинжалу, готовясь защитить драгоценности, хотя бы и ценой своей жизни.

Слова, которые я услышал в эту минуту, были произнесены холодно и равнодушно.

— Тебе и вправду наплевать на золото.

Он смеялся надо мной. Он стоял и разглядывал меня, теперь я видел его совсем ясно, впрочем, я различал лишь силуэт, ибо тело его снова окутывал туман. Я уже писал тебе, что мой Незнакомец небольшого роста, но не успел сообщить, что на лбу у него растут шишковатые щупальца, которые заканчиваются шарами. Они совсем не похожи на рога. У него большая голова и… — нет, я даже не стану делать попыток описать его, он ведь может принимать любую форму, стоит ему только захотеть. Так что вовсе не важно, как он выглядит. Тут меня охватил ужас, потому что я не нарисовал ни магического круга, ни пятиугольника и был беззащитен. Но Властелин не сделал ни одного угрожающего движения в мою сторону.

— Драгоценности — настоящие, — сказал он сухо. — Они имеют цвет и вес, и ты можешь их потрогать. Но твой кинжал уничтожит их.

Один мудрец из Коринфа говорил, что над магическими сокровищами необходимо совершить определенный Обряд прежде, чем оно станет принадлежать тебе и освободится от власти тех, кто его тебе дал. Они вполне могут снова превратить его, ну, например, в листья или мусор, если не совершить Обряда.

— Дотронься до золота кинжалом, — сказал Таинственный Незнакомец.

Я повиновался, дрожа от страха. И как только железо коснулось золота, воздух задрожал, я увидел вспышку и сокровище, все до самой крошечной жемчужины, исчезло прямо у меня на глазах. Снова появился дымящийся пергамент. А мой кинжал обжег мне пальцы, таким горячим он стал.

— Ах, да, — сказал Таинственный Властелин, кивнув головой. — У силового поля есть энергия. Когда железо поглощает ее, оно нагревается. — Затем он посмотрел на меня весьма дружелюбно.

— Ты принес перья и пергамент, — сказал он. — И уж по крайней мере не использовал то, что я тебе дал, чтобы произвести впечатление на своих друзей. А еще тебе хватило ума не устраивать тут снова той возмутительной парфюмерной вони. Может быть, все-таки что-то у тебя в голове есть. Я еще раз попробую объяснить тебе… Ладно, садись и возьми перо и пергамент. Подожди! Давай устроимся поудобнее. Спрячь свой кинжал в ножны или еще лучше, отложи его подальше.

Я убрал кинжал за пазуху. Казалось, что Могущественный Властелин задумался над чем-то, затем он коснулся какого-то предмета у себя на боку и мы оказались в чудесном павильоне с мягкими подушками и нежно поющим фонтаном.

— Садись, — сказал Властелин. — Я знаю, что людям нравятся подобные вещи, мне рассказал об этом один человек, с которым я когда-то подружился. Его ранили и ограбили разбойники, поэтому у него не было ни грамма вашего проклятого металла, и я смог помочь ему. Он научил меня языку, на котором вы разговариваете. Но он так и не перестал верить в то, что я злой дух, и самым честным образом меня ненавидел.

Я все никак не мог успокоиться и забыть исчезнувшее сокровище. Ведь ни один король на свете не владел подобным богатством, Иоганнес! Моя душа скорбела о тех сокровищах. Только золота там было столько, что не уместилось бы в твоем жилище, а тяжести драгоценностей не выдержал бы пол. О, Иоганнес! Какое там было богатство!

— То, что ты должен записать, — услышал я, — поначалу покажется тебе бессмыслицей. Сначала я расскажу тебе теории и факты, потому что их легче всего запомнить. Затем ты узнаешь, как их надо применять в жизни. И вот тогда вы, люди, окажетесь у истоков такой цивилизации, которая может существовать рядом с проклятым металлом.

— О, Великий и Могущественный, — умолял я его, — дай мне еще один пергамент, в котором заключено сокровище.

— Пиши! — приказал он.

И я начал писать. Иоганнес, я и сам не могу объяснить тебе того, что я записывал. Он произносил знакомые мне слова, но я не понимал их, будто он говорил на чужом языке. Вот, попытайся отыскать тайную мудрость в том, что ты прочитаешь: «Наша цивилизация основана на силовых полях, которые действуют всюду как субстанция. Магнетит окружен невидимым и неосязаемым силовым полем. Но поля, используемые моим народом для строительства жилищ, изготовления инструментов, средств передвижения и даже станков, можно потрогать и увидеть, ибо такова их сущность. Более того, мы умеем создавать такие поля и привязывать их к органическим объектам так, что они становятся постоянными полями этих объектов, и не требуется никакой дополнительной энергии для их поддержания, так же как магнитные поля не нуждаются в дополнительной энергии, чтобы не иссякнуть. Наши поля также имеют трехмерную проекцию, могут принимать любую желаемую форму и обладают всеми характеристиками предмета, кроме его химического состава».

Иоганнес! Разве не поразительно то, что некоторые слова, произнесенные вместе и имеющие отношение к тайным и магическим вещам, могут быть настолько лишены какого-либо смысла и даже намека на возможность их понять? Я живу отчаянной надеждой, что он наконец даст мне ключ к тайне, но мне кажется, что узнать, понять и создать заклинание для свершения Таинства при столь загадочных и зашифрованных указаниях будет настолько сложно, что мой мозг отказывается мне подчиняться. Вот еще пример: «Когда будет построен генератор силового поля, описанного ранее, окажется, что пульсаторные поля, которые являются сознанием, в состоянии отлично контролировать все остальные силовые поля. Нужно только представить себе желаемый предмет, и генератор создаст его изображение на пульсаторном поле — сознании…»

В тот первый день мой таинственный и могущественный собеседник говорил бесконечно, долгие часы, а я писал, пока у меня не заболела рука и я уже совсем перестал что-либо понимать. Время от времени, чтобы отдохнуть, я читал ему те слова, которые записал. А он слушал меня и был явно доволен.

— Господин! — сказал я дрожащим голосом. — Могущественный Господин! Загадки, которые я записываю на пергамент по твоему повелению, непонятны простому смертному!

Но он ответил мне с презрением:

— Пиши! Со временем кто-нибудь сумеет разобраться в твоих записях. А я буду понемногу разъяснять тебе свои слова, так что даже ты сможешь осознать начала моих знаний.

Затем он добавил:

— Ты устал. Тебе нужна игрушка. Ладно. Я снова создам для тебя сокровище, с которым ты так забавно развлекался. А еще я сделаю для тебя лодку с мощным мотором, чтобы ты мог добраться куда захочешь и не будешь при этом зависеть ни от прилива, ни от ветра. Еще я дам тебе возможность построить себе великолепный дворец со сказочным садом там, где ты пожелаешь. Он так и сделал. Мне кажется, что ему доставляет удовольствие, обдумав, написать значки на листах пергамента, прижать их к своему боку, а затем положить на землю у моих ног, чтобы я мог их поднять. Он с довольным видом объяснил мне, что чудеса спят, заключенные в лист пергамента, и лишь порвав его, можно выпустить их на свободу, но главный враг этих чудес — железо — поглощает и уничтожает их. Он очень любит говорить загадками, правда, иногда я вдруг понимаю, что он шутит.

Очень странно, но постепенно я стал воспринимать Властелина как человека. Это никак не вяжется с мистическими законами. Я ощущаю его одиночество. Мне кажется, ему нравится со мной разговаривать. А ведь он Могущественный Властелин, один из Грешников, изгнанных из Рая. Он все время говорит об этом каким-то загадочным непонятным языком, как будто он пришел из другого мира, похожего на наш, только гораздо большего. Он называет себя космическим путешественником и говорит с любовью о своем народе, и о Небесах, во всяком случае, о городе, в котором он жил, — ведь должны же там быть огромные города со странной и горделивой нежностью. Если бы не его чудесная сила, которая остается для меня загадкой, я бы вполне мог поверить в то, что он единственный представитель народа, сосланного навечно на чужбину и подружившегося с человеком только потому, что ему одиноко. Но ведь невозможно обладать его способностями и не быть Могущественным Властелином. И вообще, кто же не знает того, что других миров не существует?

Наши непонятные мне встречи и разговоры продолжаются вот уже более десяти дней. Я исписал множество листов пергамента. Одни и те же загадочные метафоры появляются вновь и вновь. «Силовые поля» — бессмысленный термин — встречается очень часто. Есть еще другие слова, вроде «катушки», «первичный» и «вторичный», употребляемые, когда речь идет о медной проволоке. Он диктует мне подробнейшие описания совсем простым языком пластин из разного металла, которые необходимо опустить в кислоту. И еще говорит о круглых пластинах из таких же металлов, между которыми должен находиться воздух или воск определенной толщины. А вот объяснение того, благодаря чему он живет: «Поскольку я привык к намного более плотной атмосфере, чем здесь, на Земле, я вынужден поддерживать вокруг себя силовое поле, которое создает плотность воздуха, близкую к той, что существует на моей родной планете. Это поле невидимо, но поскольку оно должно постоянно передвигаться, чтобы менять и обновлять воздух, которым я дышу, оно создает вокруг моего тела нечто похожее на облако. Это поле поддерживается генератором у меня на боку, который также обеспечивает энергией те артефакты, в которых у меня возникает нужда».

О друг мой, Иоганнес! Я схожу с ума от нетерпения! Если бы я не верил в то, что наступит день и он даст мне ключ ко всем своим загадочным речам и я смогу узнать Имя и Слово, дающие жизнь его творениям, я бы давно поддался отчаянию и отказался от своей затеи.

Постепенно он становится добрее ко мне. Он дает мне все, о чем я его прошу, и я уже много раз испытывал его подарки. Пергамент, в котором заклинанием заключен прекрасный сад, один из многих, данных мне Могущественным Властелином. Он говорит, что стремится передать человеку свои знания, а затем заставляет меня писать таинственные и совершенно бессмысленные слова, например: «Корабль достигает скорости выше скорости света благодаря обычному генератору скорости, отличающемуся от описанного выше лишь тем, что в нем изменены константы таким образом, что он не может генерировать энергию в обычном пространстве и должен изменить пространство путем создания напряжений. Процесс…» Или еще… Я выбираю наугад, Иоганнес… «Проклятый металл, железо, необходимо удалить не только из всех цепей, но и вообще не приближаться с ним к аппарату, использующему высокочастотные колебания, поскольку он поглощает их энергию и мешает действию…»

Я как несчастный, трепещущий на пороге Рая и не способный войти, поскольку ключ пропал куда-то. «Скорость света»! Интересно, что могут означать эти слова? Все равно, что говорить о скорости погоды или гранита! Каждый день я умоляю его раскрыть секрет своих слов. Ведь даже в тех чудесных пергаментах, которые он дает мне, заключена такая сила, что и не снилась никому из смертных!

Но это еще не все. Он говорит так, будто он невыносимо одинок, последний представитель странного народа на Земле, будто бы ему нравится вот так запросто, по-приятельски, беседовать со мной. Когда я молю его назвать Имя и Слово, дающие неограниченную власть над чудесными заклинаниями, его веселят мои мольбы, и он, правда весьма добродушно, называет меня дураком. И снова произносит свои загадочные речи о силовых полях, а потом дарит пергамент, в котором заключен дворец с золотыми стенами и изумрудными колоннами. И весело напоминает мне, что какой-нибудь, обезумевший от жадности грабитель с топором в руках, способен разрушить мой дворец в одно мгновение. Я схожу с ума, Иоганнес! Но я могу получить огромные знания. Постепенно, осторожно я стал вести себя, будто бы мы с ним просто друзья, и хотя и принадлежим к разным народам, а он, конечно же, неизмеримо мудрее меня, но все же он — мой друг. И тем не менее я помню предупреждения уважаемых мной авторов манускриптов, что необходимо быть очень осторожным, когда имеешь дело с Силами, явившимися в результате свершения Таинства.

У меня появился план. Я знаю, он очень опасен, но я в отчаянии. Видеть и не быть в состоянии обладать такой мудростью и властью, как ни один человек до тебя еще не только не имел, но и даже и не мог мечтать…

Солдат, который передаст тебе это письмо, отправляется завтра. Он инвалид, и путь у него может занять месяцы. Когда ты получишь сие послание, все уже решится. Я знаю, что ты желаешь мне удачи. Попадал ли кто-нибудь еще, интересующийся всевозможными магическими тайнами и загадками, в столь печальную ситуацию, когда ты уже почти держишь знание в руках, но нет, в последний момент тебя лишают этого знания…

Твой друг

Каролус.

Написано

в очень плохой

гостинице в Монтевиччио.

Иоганнес!

В Гент к Лорду Брабанту отправляется курьер, и у меня появилась возможность послать тебе письмо. Мне кажется, я схожу с ума. Я обладаю несказанной властью, еще никто до меня не владел такой, и тем не менее в душе моей поселилась горькая печаль. Выслушай меня. Три недели я ходил на холм у Монтевиччио и приносил к себе в гостиницу загадочные записи, о которых я тебе рассказывал. Мой сундук набит пергаментами с заклинаниями, но ни Имени, ни Слова, дающих Власть, я не узнал. Властелин насмехается и дразнит меня, но как-то совсем невесело. Он утверждает, что в его словах нет ничего загадочного, их только нужно суметь прочитать. Некоторые из них он повторяет снова и снова, и теперь они превратились в нечто похожее на указания, как надо соединить куски металла вместе механическим путем. Затем он заставил меня выполнить эти инструкции. Но ни Имени, ни Слова произнесено не было — только куски металла, соединенные друг с другом очень хитрым способом. А как может металл, не вдохновленный магической и тайной силой Слова или произнесенного вслух заклинания, иметь способность творить чудеса?

Наконец я понял, что он никогда не откроет мне тайн, о которых говорил. И я уже был в столь дружеских отношениях с Властелином, что мог позволить себе восстать и даже поверить в то, что у меня есть шанс на успех. Вокруг его тела клубилось облако, поддерживаемое чудесной магической печатью, которую он носил у себя на боку и называл «генератором». Стоило уничтожить облако, и он погиб бы, во всяком случае, так он мне сам говорил. Именно по этой причине он не осмеливался дотрагиваться и приближаться к железу. Так вот, у меня появился план.

Я притворился больным и сказал, что отдохну в крестьянской крытой соломой хижине, стоявшей у подножия холма и в которой никто не жил. Конечно же, в таком грубом жилище не было ни единого гвоздя. Если он действительно так хорошо ко мне относится, как утверждает, он отпустит меня туда поболеть. Если его привязанность ко мне столь велика, он вполне может приходить ко мне туда и мы сможем вести наши разговоры там. Уверенный в его дружбе, я буду там один.

Странные речи, если учесть, кто был моим собеседником, не так ли? Но я ведь общаюсь с ним вот уже три недели.

Я лежал и стонал в хижине в полном одиночестве. Он пришел на второй день. При виде его я изобразил огромную радость и зажег очаг. Он посчитал, что это знак уважения с моей стороны, а на самом деле я всего лишь подал сигнал. Затем, когда он начал расспрашивать меня о здоровье, снаружи раздался крик. Деревенский священник, простой, но очень храбрый человек, помогал мне. Как только из трубы появился дым, он подобрался к хижине и протянул железную цепь вокруг нее — цепь мы заранее обернули тканью, чтобы она не гремела. И вот священник встал перед хижиной, подняв высоко над головой распятие и распевая торжественные заклинания, изгоняющие дьявола. Храбрейший человек, этот деревенский священник, ведь я рассказал ему, что мой знакомый — страшнейший и ужаснейший враг всего человечества.

Властелин повернулся и посмотрел на меня, а я сжал в руке кинжал.

— Я держу проклятый металл, — сказал я злобно. — Дом окружен кольцом из этого металла. Немедленно назови мне магические Имя и Слово, которые заставляют твои заклинания действовать. Открой мне секрет тайнописи, которой ты заставлял меня писать. Тогда я убью священника, уберу цепь и не причиню тебе вреда. Ты сможешь спокойно уйти отсюда. Говори быстрее или…

Властелин бросил на землю пергамент и тут же заклубился туман, будто бы на свет должно было явиться нечто ужасное. Но через мгновение пергамент обуглился и превратился в пепел. Железное кольцо вокруг хижины уничтожило его силу. Властелин понял, что я говорю правду.

— А! — сухо сказал он. — Люди! А я-то считал его своим другом.

Он дотронулся до своего бока.

— Конечно же! Я должен был знать: железо окружает меня. Мой прибор греется…

— Имя! — зарычал я. — Слово! Дай мне Власть, и я убью священника!

— Я попытался, — сказал Властелин тихо, — дать тебе мудрость. А ты готов заколоть меня проклятым металлом, если я не скажу тебе того, чего на самом деле не существует. Но все равно не смогу прожить долго в железном кольце. Мой генератор сгорит, и силовое поле исчезнет. Я задохнусь в воздухе, которым вы дышите. Разве ты не получишь от этого удовлетворения? Разве необходимо еще и заколоть меня?

Я вскочил со своего соломенного ложа, чтобы напугать его еще больше. Я совсем обезумел, Иоганнес, я не помнил себя!

— Помни, — сказал Властелин, — что умирая, я мог бы убить и тебя, но я считал тебя своим другом. Я выйду к твоему священнику. Я предпочитаю умереть от его руки. Возможно, он всего лишь просто дурак.

Он спокойно пошел к двери. Когда он переступил через цепь, мне кажется, я увидел легкий дымок, но он дотронулся до предмета у себя на боку, и туман вокруг его тела рассеялся. Послышался хлопок, и одежды Властелина взметнулись как от порыва ветра. Он споткнулся, но продолжал идти, потом снова дотронулся до своего бока и облако снова окутало его тело, а он пошел увереннее. Он даже не попытался свернуть в сторону, а шел прямо к священнику, и даже мне было видно, с каким достоинством он держался.

Тут я увидел, как священник вытаращил глаза, он-то увидел Властелина, который был небольшого роста с огромной головой и шишковатыми щупальцами на лбу, в первый раз. Священник сразу понял, что это существо не принадлежит к миру людей, а является Могущественным Властелином и одним из Грешников, изгнанных из Рая.

Я услышал, как Властелин с достоинством заговорил со священником, но слов я не расслышал. Я был зол и разочарован. Но священник не дрогнул. По мере приближения Властелина он начал двигаться ему навстречу. Его лицо перекосила гримаса ужаса, но он был полон неколебимой решимости. Он вытянул вперед руку с распятием, которое было прикреплено к железной цепочке у него на поясе. Выкрикивая слова молитвы, он пытался дотронуться распятием до властелина.

И тут появился дым. Из того места, где был генератор на боку у Властелина и которого он касался, чтоб оживить свои магические печати и заклинания. А потом…

Я был ослеплен. Будто молния с небес вспыхнул ослепительный голубой свет, который превратился в рычащий огненный шар, а затем в облако черного дыма. А над нашими головами прогремели яростные раскаты грома.

И все. Священник с серым от ужаса лицом, но горящими фанатичным огнем глазами и обгоревшими бровями распевал молитвы дрожащим голосом.

Я приехал в Венецию. У меня масса пергаментов с заклинаниями, и я могу творить чудеса, которые и не снились ни одному человеку. Но я до них не дотрагиваюсь. Я работаю день и ночь, не разгибая спины, пытаясь разгадать тайнопись, чтобы получить ту мудрость, которой обладал Властелин и хотел отдать людям.

Ах, Иоганнес! У меня есть заклинания, и я могу творить чудеса, но ведь стоит мне использовать эти заклинания, других уже не будет, и я снова буду бессилен. Я имел такую возможность получить знание, которым не обладал ни один человек, а я ее упустил. Но я проведу годы, если понадобится, всю жизнь, в поисках истинного значения слов, сказанных Властелином. Я — единственный в мире человек, имевший возможность каждый день на протяжении долгих недель говорить с Повелителем Царства Тьмы. Он считал меня своим другом и сам навлек на себя погибель. Наверное, и вправду в моих записях заключена истинная мудрость. Но как же мне отыскать указания о том, как надо действовать, в тех загадочных словах, которые он мне продиктовал. Ну, вот смотри: «Пластины двух различных металлов, опущенные в кислоту, генерируют силу, для которой у людей еще нет названия, но которая является основой истинной цивилизации. Такие пластины…» Я схожу с ума от разочарования. Иоганнес! Почему он не говорил понятным языком? И все же я непременно раскрою его тайну…

Записка от Питера Макфарланда, физический факультет Гаверфордского университета, профессору Чарльзу, кафедра латинского языка.

«Дорогой профессор Чарльз!

Моя реакция такова: „Черт подери! Где остальные записи?!“

Макфарланд».

Одинокая планета

Пока не появились люди, Эйликс была очень одинока. Но о своем одиночестве она, разумеется, и не подозревала: ведь тогда главным в ее сознании была память, а то что входило в ее воспоминания, состояло из самых простых вещей. Тепло и холод, солнечный блеск и мрак, дожди и засухи — вот и все; других понятий Эйликс не знала, хотя и была уже невообразимо стара. Однако на своей планете она была первым существом, наделенным сознанием.

Конечно, поначалу там наверняка встречались и иные существа, возможно, даже целые квинтильоны живых комочков — простейших амеб, бактерий, обитавших в той же луже, в которой родилась Эйликс. Когда-то и Эйликс почти не отличалась от этих бесчисленных, как звезды, существ, которые плавали, жили и умирали в полном жизненной сумятицы болоте под влажным, покрытым тучами небом. Но это было давно, миллионы, а может, в сотни миллионов лет назад.

Однажды корабль космической патрульной службы землян вышел из гиперскоростного хода в нескольких миллионах миль от солнца этой планеты. Он неподвижно повис в пространстве и занялся исследованием солнечной короны, магнитного поля, активности солнечных пятен. Затем корабль двинулся по бесконечным просторам космоса, к единственной планете этого солнца. Полюса ее оказались покрытыми льдом, а над поверхностью нависали облака. Рельеф планеты оказался неровным, гористым, но без морей. Патрульные наблюдатели пришли уже было к выводу, что поверхность планеты составляет безжизненная, лишенная какой-либо растительности пустыня, когда анализаторы оповестили о наличии протоплазмы. И корабль землян спустился ниже.

Живое существо Эйликс было обнаружено, когда корабль садился на планету. Выхлопы из ракетных дюз ударили о ее поверхность, ввысь взлетели столбы пара и что-то вроде глыб коричневатой почвы, и тогда-то началось удивительное. Под кораблем разверзлась гигантская пропасть; и всюду, куда только достигал взгляд, импульсами пошли волны, очень напоминавшие судороги живого существа.

Корабль поднялся выше и сделал вокруг планеты несколько витков. Твердую, настоящую почву космонавты обнаружили только у самых границ северной ледяной шапки. Здесь они произвели посадку и здесь провели целый месяц, исследуя планету, а вернее, Эйликс, которая покрывала всю ее поверхность за исключением оледенелых, прилегающих к полюсам участков.

В отчете наблюдателей патрульного корабля было сказано, что на планете обнаружен один-единственный организм, который, вне всяких сомнений, является живым существом. Обычные признаки, которыми определяются различия между растительной и животной жизнью, оказались неприменимыми к Эйликс. Строение ее было клеточным, следовательно, она могла бы размножаться делением, однако этого не было замечено. Отдельные ее составные части не являлись независимыми членами колонии, как это наблюдается у коралловых полипов. Они составляли единый живой организм, в чрезвычайной простоте своей необычайно сложный.

Эйликс растворяла скальные породы своей планеты, как это делают некоторые микроорганизмы, и питалась содержащимися в них минеральными веществами. Подобно растениям, она использовала солнечный свет для фотосинтеза и формирования сложных химических соединений. Главное же было в том, что она была наделена сознанием. На внешние раздражители, например на прижигание поверхности, она реагировала судорожным сокращением, пытаясь отодвинуться от источника боли… Относительно иных же свойств наблюдатели патрульного корабля ничего вразумительного сказать не смогли. Только молодой лейтенант Джон Хеслип выдвинул довольно стройную гипотезу. И хотя его выводы были весьма сомнительны, именно они и оказались правильными.

Сознание, которым была наделена Эйликс, Джон Хеслип отнес к невиданному доселе типу. Она реагировала не только на физические раздражители, но и на мысли землян. Если кто-то из них, например, считал, что Эйликс следовало бы быть зеленой для того, чтобы результативнее поглощать солнечные лучи, Эйликс тут же зеленела. Если же кто-либо думал, что Эйликс должна быть красной, она тут же приобретала красный цвет. Если же кто-то мысленно представлял, как Эйликс вытягивает нечто вроде щупалец для исследования научных инструментов, установленных на ледовой шапке, она тут же воспроизводила эта явление.

Но Хеслип так никогда и не дождался признания. Лишь единственный раз его имя было упомянуто в примечаниях к одному из томов «Отчета об экспедиции Хейликона на Эйликс» (том IV, глава 4, стр. 97).

Наибольшую известность в научных кругах получила теория возникновения и развития Эйликс, предложенная спустя некоторое время биологом по фамилии Кейтистайн.

«В очень отдаленные, незапамятные времена, — писал он, — произошла чисто автоматическая реакция одноклеточных, которые — как на Земле, так и вообще где бы то ни было — являлись начальной формой жизни. Возможно, под влиянием Космических лучей один из этих организмов на исследуемой планете подвергся мутации. В результате мутации этот организм оказался наделенным целенаправленностью, которую можно рассматривать как сознание в самом первозданном его виде. И целью здесь оказалась пища. Остальные же одноклеточные продолжали свое существование бесцельно, ибо оставались не более как автоматами, реагирующими на внешние раздражители. Целенаправленность мутированного организма действовала теперь на них как раздражитель. Они и реагировали на него. Они плыли к этому существу и шли ему на корм. Постепенно организм этот разросся и сделался единственным обитателем всей лужи.

Пища находилась в иле и в камнях на дне лужи. Организм продолжал расти, поскольку являлся единственным на планете существом, наделенным целью, против чего остальные организмы не имели средств защиты. Эволюция не создала ему врага, цепь случайностей не поставила перед ним необходимости вести борьбу за существование, что потребовало бы, в свою очередь, развития мозга».

Далее выводы Кейтистайна становятся настолько запутанными, что понять их почти невозможно. Он утверждает:

«На Земле и на других планетах телепатия наталкивается на огромные трудности, поскольку наши самые отдаленные предки — одноклеточные — развили у себя защитный экран против воздействия взаимных мысленных раздражителей.

На исследуемой же планете не возникло подобной формы защиты, поэтому-то одно-единственное существо и овладело всей планетой, покрыв со временем своим телом всю ее поверхность. В его распоряжении было все живое планеты, вся ее влага, все, что ему только требовалось. Оно было вполне удовлетворено. А поскольку ему никогда не приходилось сталкиваться с противником, наделенным сознанием, оно и не развило в себе сопротивляемости — своеобразного защитного экрана — против постороннего внушения. И оказалось, таким образом, бессильным против собственного же оружия.

Все это не имело значения, пока не появились люди. А потом, лишенное противотелепатического экрана, оно не смогло противостоять человеческим мыслям, человеческому воображению. Эйликс — это существо величиной в целую планету, является, по существу, рабом любого человека, который пребывает на ее поверхности. Оно послушно любой его мысли. Оно является живым, самообеспечивающимся роботом, послушным слугой любого мыслящего существа, с которым бы оно ни столкнулось».

Вот, собственно, и вся теория Кейтистайна.

«Отчет об экспедиции на Эйликс» содержит множество интереснейших снимков, иллюстрирующих приводимые в нем описания. Там есть фотографии непроходимых джунглей, которые Эйликс с невероятными мучениями создавала из собственного тела только потому, что их мысленно представили себе люди. Встречаются там фотографии огромных пирамид, построенных Эйликс по приказу патрульных наблюдателей, есть там также снимки мощных механизмов чрезвычайной сложности, тоже сделанных из тела Эйликс, которому она умела придавать любые мыслимые формы. Однако приказ пустить эти механизмы в ход не дал никаких результатов, поскольку быстрые обороты их отдельных частей вызывали у Эйликс боль, и машины превращались в бесформенные груды.

Людям всегда не хватало имевшихся у них слуг, им недостаточно было даже многих миллионов машин, производимых иными машинами, поэтому они тут же решили использовать и Эйликс. Это была единственная планета, которую удалось завоевать и покорить без борьбы. Уже самые первоначальные исследования показали, что на Эйликс достаточно пребывания всего лишь небольшой горстки людей. Если число их увеличивалось, то их противоречивые мысли приводили к истощению поверхности, которая пыталась удовлетворить каждого. Отдельные части организма Эйликс отмирали в результате истощения, оставляя огромные гноящиеся участки, заживавшие только после ухода людей. В конце концов Эйликс была отдана в распоряжение созданного концерна «Эйликс» с рекомендацией соблюдения величайшей осторожности.

Технические исследования показали, что под покровом живого тела в недрах планеты находятся богатейшие залежи ротенита — минерала, используемого для придания металлам почти абсолютной долговечности. Концерн основал колонию из шести тщательно отобранных человек, и под их руководством Эйликс приступила к работе. Она поддерживала движение машин, добывала ротенит и подготавливала его к отправке на Землю. Через равные промежутки времени большие транспортные корабли совершали посадку в определенном месте, и Эйликс грузила в них минерал. Транспорты эти имели право появляться только с определенными — интервалами, поскольку присутствие экипажа со множеством противоречивых мыслей вредно отражалось на Эйликс.

Предприятие приносило колоссальные прибыли. Эйликс обеспечивала концерну «Эйликс» дивиденды на протяжении около пятисот лет. Концерн этот был фирмой солидной, состоятельной и серьезной. И никто на свете, а сотрудники концерна тем более, даже и не подозревал, что Эйликс могла представлять собой самую страшную опасность, с которой когда-либо сталкивалось человечество.

Тревожные факты обнаружил тоже Джон Хеслип — потомок, далекий прапраправнук того молодого лейтенанта, который первым разгадал сущность сознания Эйликс. Джон Хеслип посетил планету по служебному заданию через триста лет после экспедиции Хейликона. Ему удалось совершить целый ряд открытий, и он с фамильной гордостью написал о них отчет. С энтузиазмом перечислял он те новые явления, которые произошли на Эйликс за три столетия. Изменения эти происходили настолько постепенно, что до него никто на них не обращал внимания.

Эйликс теперь уже не требовала за собой надзора. Сознание ее успело преобразоваться в разум. До появления людей Эйликс знала лишь тепло и холод, свет и мрак, влажность и засуху. Но она не знала еще мыслей, не имела ни малейшего представления о целенаправленности, если целью не была пища или просто поддерживание собственного существования. Сотни лет общения с людьми дали ей нечто большее, чем умение выполнять приказы. Эйликс выслушивала приказы и выполняла их. Однако наряду с этим она воспринимала также и мысли, которые отнюдь не являлись приказами. Таким образом, она постепенно усваивала и человеческую память, и знания людей. Человеческих стремлений у нее, естественно, не было. Стремление наживы не могло быть понятным существу, в распоряжении которого имелась огромная планета. Однако само по себе мышление оказалось процессом приятным. Эйликс, покрывая собою целый мир, лениво впитывала в себя знания и опыт людей — шестерых одновременно, которые, сменяясь, жили и работали на единственной расположенной там станции.

Таковы были некоторые из последствий трехсотлетнего пребывания людей на Эйликс, утверждал Джон Хеслип.

Вокруг транспортных кораблей передвигалось изменчивое вещество Эйликс, покрывая выбитую в скальном грунте посадочную площадку. Вначале, когда прибывал корабль, люди мысленно представляли себе, что площадка свободна, и часть организма Эйликс покорно сжималась, отступала. Корабли совершали посадку, а их ракетные выхлопы не поражали Эйликс. Когда же площадка остывала, тело Эйликс под влиянием человеческих мыслей приобретало форму щупалец-манипуляторов, которые подступали вплотную к кораблям и принимались за погрузку ротенита.

Человеческое воображение прогрессировало, и благодаря ему Эйликс построила из своего живого тела великолепные подъемные механизмы, которые за сорок минут загружали в трюмы кораблей сорок тысяч тонн ротенита. Потом по аналогичному мысленному приказу все эти приспособления отступали, и корабль мог свободно покинуть поверхность планеты.

Джон Хеслип отмечал, что теперь уже людям не приходилось мысленно представлять себе все операции. Эйликс действовала совершенно самостоятельно. Исследователь обнаружил, что освобождение посадочной площадки без какого-либо приказа происходит уже на протяжении ста лет. Теперь люди узнавали о приближении транспортного корабля, замечая, что органическое покрытие начинало отодвигаться. Им оставалось лишь встречать транспортник и проводить все время погрузки в беседах с экипажем, абсолютно не заботясь о каком-нибудь надзоре за действиями Эйликс.

Произошли на Эйликс и другие изменения. Машины с довольно неуклюжими манипуляторами, при помощи которых добывался минерал, были созданы под воздействием несложного воображения. Одного человека было достаточно для надзора за дюжиной механизмов, и после очень небольшого навыка он мог прекрасно представлять себе их в действии.

Однажды кто-то из надсмотрщиков заболел. Он возвратился на базу и попросил коллегу подменить его на дежурстве. Тот же, придя на место, обнаружил, что все механизмы продолжают работу, несмотря на отсутствие контроля.

Дежурные, утверждал Джон Хеслип, и раньше, конечно, осуществляли лишь общий надзор, но редко когда вообще обращали внимание на работу механизмов. Они читали, дремали или смотрели видеофонные записи. Если же случалась какая-нибудь авария и механизмы останавливались, контролер только выяснял, что именно испортилось, и мысленно представлял ремонтные работы. Манипуляторы тут же в соответствии с его указаниями производили ремонтные операции, и рабочий ритм восстанавливался. Иное дело, что подобные случаи происходили чрезвычайно редко.

Но теперь, подчеркивал Хеслип, уже нет необходимости мысленно представлять себе поочередно все операции, необходимые для ремонта. Если механизмы останавливаются, надсмотрщик устанавливает причину и отдает мысленный приказ, что именно следует сделать, не заботясь о деталях. Эйликс буквально в одну секунду воспринимает приказ и выполняет его.

В последнее время, утверждает Хеслип, произошло еще одно весьма знаменательное событие. С одним из горнодобывающих механизмов случилась авария настолько серьезная, что устранение ее последствий потребовало бы очень продолжительных и сложных ремонтных работ. Однако все обошлось значительно проще. На дне шахты лежало несколько уже отслуживших свой срок машин. И вот в один прекрасный день Эйлакс без каких-либо указаний, по собственной инициативе, разобрала эти машины, взяла из них необходимые детали и полностью исправила испорченный агрегат. Этот факт был установлен только после того, как кто-то обнаружил исчезновение всех механизмов, выброшенных на свалку. Как оказалось, Эйликс разобрала их все на отдельные детали и умудрилась из шести выброшенных машин собрать шесть новых, да еще и аккуратно сложила оставшиеся части.

Благодаря контакту с человеческими умами Эйликс и сама оказалась наделенной разумом. Первоначально она, конечно, не могла воспринимать абстрактные понятия. Позднее Эйликс обрела слепое сознание, без способности к формулированию собственных мыслей. Теперь же у нее такая способность появилась.

Джон Хеслип самым решительным образом требовал дать Эйликс систематическое образование. Существо, тело которого имеет массу, равную массе всех континентов Земли, и наделенное к тому же разумом, должно иметь мозговой потенциал несравненно более высокий, чем мозговые потенциалы всех отдельных людей, вместе взятых. Такой разум, тренированный соответствующим образом, окажется в состоянии разрешить все те проблемы, которые человечество не смогло решить на протяжении сотен поколений.

Однако дирекция концерна «Эйликс» проявила большую мудрость, чем Джон Хеслип. Члены правления сразу же осознали, что этот нечеловеческий разум таит в себе громаднейшую опасность. А тот факт, что возник он благодаря общению с людьми, только усиливал ее.

Джон Хеслип был срочно отозван с Эйликс, а его отчет строго засекречен. Сама мысль о существовании разума, значительно более высокого, чем человеческий, не могла не вызвать серьезных опасений. И если бы весть об этом разошлась по миру, для концерна «Эйликс» результаты могли стать плачевными, так как не исключалась возможность, что для ликвидации этой опасности немедленно были бы высланы патрульные корабли космической службы, а это означало бы конец всем прибылям концерна.

Двадцать лет спустя после этих событий, когда выводы Хеслипа подтвердились многочисленными фактами, концерн решил произвести опыт. С Эйликс были убраны все люди. И тем не менее существо по имени Эйликс продолжало старательно отправлять транспорты ротенита. Эйликс добывала минерал в шахтах, доставляла его на склады, подготавливала к погрузке и грузила на транспортные корабли, хотя на поверхности планеты не было ни одного человека. Так продолжалось четыре цикла. А потом она прекратила работу.

Люди возвратились, и Эйликс снова весело принялась за дело. Вся ее поверхность покрылась, словно от радости, высокими волнами. Однако без людей она отказывалась работать.

Через год концерн запустил на орбиту Эйликс специальный корабль, с которого и должно было осуществляться руководство крупнейшим предприятием Галактики. Однако из этого ничего не получилось. Эйликс как-то затихла и прекратила работу.

Было решено вступить с ней в переговоры. Эйликс послушно отвечала на вопросы. Однако возникли серьезные трудности, ибо понять что-либо определенное из ее ответов было невозможно. Эйликс отвечала так, как того даже подсознательно хотел спрашивающий. Наконец после длительных поисков удалось найти человека, который оказался способным не представлять себе, как именно Эйликс должна или может объяснить его вопрос. С огромным трудом ему удавалось удерживать свои мысли до получения необходимых ответов. Самым важным был, конечно, ответ на вопрос, почему останавливается работа шахт, как только люди покидают поверхность Эйликс.

Эйликс ответила: «Я чувствую себя одинокой».

И естественно, если нечто, столь огромное, как Эйликс, испытывает одиночество, результаты этой тоски должны быть пропорциональны ее габаритам. А из тела Эйликс вполне можно было бы сформировать небольшую планету. И руководители концерна вынуждены были снова направить на Эйликс людей.

Однако теперь служащих подбирали по совершенно новым качествам. Это были люди очень низкого интеллектуального уровня и лишенные какого бы то ни было технического образования. Смысл подобного подбора служащих состоял в том, чтобы Эйликс не смогла получить новых сведений, которые делали бы ее еще более опасной. Раз уж ей необходимо было человеческое общество, ей посылали людей, но учителей среди них она не могла найти.

Итак, шесть человек с чрезвычайно низким уровнем развития составляли теперь коллектив станции концерна «Эйликс» на планете. Они получали огромное жалованье, им подставлялись всевозможные средства развлечения, но никакой пользы, кроме своего присутствия, принести Эйликс они были не в состоянии.

Эта система, поддерживаемая концерном двести лет, как мы увидим, могла привести к трагическим последствиям для всего человечества… Но она обеспечивала поступление дивидендов.

По прошествии пятисот лет со дня открытия планеты положение на Эйликс снова вызвало беспокойство. За это время человечество шагнуло далеко вперед. Число колонизированных планет выросло до десяти тысяч. Процент катастроф космических кораблей значительно снизился, а причины аварий устанавливались со все возрастающей точностью.

Экспедиция нового Хеслипа двинулась во Вторую Галактику на корабле, который был верхом технической мысли человечества. Сверхскорость, с которой он передвигался, была в три раза выше, чем это вообще считалось возможным в недавнем прошлом, а горючим он был обеспечен на двадцать лет. Командиром корабля был Джон Хеслип, прямой потомок уже известных нам Хеслипов, а экипаж состоял из пятидесяти мужчин и женщин.

На Эйликс же дела тем временем обстояли неважно. Каждая очередная шестерка служащих воспитывалась в специальном великолепно продуманном учебном заведении, где этих людей подготавливали к жизни исключительно на Эйликс. Показатель их умственного развития колебался от 60 до 70 пунктов по шкале, где нормальное развитие принято за 100. И никто даже и не подозревал, к чему приведет двухсотлетнее пребывание на планете этих людей.

На Эйликс выслали усовершенствованные механизмы для замены устарелых и отработавших свой срок. Разумеется, новые служащие в них ничего не смыслили. Поэтому Эйликс, получавшей теперь приказы от людей, которые и сами не знали, как выполнить их, пришлось самостоятельно ознакомиться с принципами, действия всех этих механизмов.

Для того чтобы исполнять получаемые приказы, Эйликс пришлось теперь размышлять самостоятельно, что довело ее уровень мышления до нового, более высокого порядка. Желая служить человечеству, она вынуждена была теперь создавать новые механизмы, то есть заниматься изобретательством и совершать открытия. Когда же поставляемые механизмы оказывались неподходящими для работы на все более глубоких горизонтах шахт ротенита, Эйликс пришлось проектировать и строить новые.

Вскоре залежи ротенита в районе станции оказались целиком исчерпанными. Эйликс попыталась информировать об Этом своих владык, но они, однако, знали только одно: они должны отдавать приказы, а не вступать в дискуссии. Был отдан суровый приказ — ротеннт должен добываться, как обычно. И Эйликс пришлось разведывать новые залежи.

Огромное, величиной в целую планету, существо продолжало послушно выискивать минерал, где бы он ни залегал, и доставлять его под поверхностью — иногда за целые сотни миль — в старую шахту, где у нее были теперь склады. Затем Эйликс доставала его из шахты и подавала на погрузку. Она изобрела транспортные средства, при помощи, которых перевозила без ведома служащих концерна минерал на расстояния, исчисляющиеся уже тысячами миль. Для транспорта ей необходима была энергия.

Ясное дело, Эйликс прекрасно понимала, что такое энергия. Уже по меньшей мере две сотни лет она занималась ремонтом машин. Ей приходилось добывать радиоактивные элементы, и ее машины заработали на атомном горючем. В памяти ее хранились знания поколений образованнейших людей, которые пребывали с нею триста лет. От этих знаний она и отталкивалась.

Внешне все оставалось по-прежнему. Эйликс представляла собой бесформенную студенистую массу, расстилающуюся от одного полюса планеты до другого. Она заполняла собой то, что могло быть океанскими безднами, и тонким слоем покрывала высочайшие вершины планеты. Она изменяла свою окраску в зависимости от угла падения солнечных лучей. Когда шел дождь, на ее поверхности возникали углубления, в которых Эйликс накапливала воду в необходимых количествах. Потом углубления эти исчезали, а вода стекала в те места, где влаги было недостаточно, и хранилась в подобных же вновь образованных углублениях. В случае необходимости избыточная влага выпаривалась и образовывала дождевые облака.

Но люди отдали Эйликс приказ: прекратить дожди в районе станции. Конечно, разумные люди никогда не потребовали бы подобного; служащие же на Эйликс не видели причин, почему бы им воздерживаться от любых требований.

Чтобы выполнить этот приказ, Эйликс вскоре образовала в своей массе огромное водохранилище и изобрела специальные насосы, при помощи которых она перегоняла воду в любые участки своего колоссального тела. И вскоре в атмосфере Эйликс уже не было дождевых облаков. Необходимость в них отпала. Эйликс научилась обходиться без дождей.

Переломный по своему значению приказ был отдан на том основании, что у Эйликс не было луны и ночи ее были очень темными. Высокомерные кретины, отобранные для жизни на планете, решили, что власть их была бы неполной, если бы они не могли менять по своему желанию солнечный свет на блеск созвездий. И они потребовали от Эйликс, чтобы она это сделала.

Эйликс послушно изобрела соответствующие механизмы. Устройства эти могли замедлять обороты планеты или даже заставлять ее вращаться в обратную сторону. Как последствие этого начала лопаться кора планеты, ожила дремавшая в недрах раскаленная магма. Эйликс испытывала страшные мучения, тело ее не успевало отступать перед потоками лавы. Она корчилась, образовывая из своего тела охваченные ужасом горы боли. Она билась в судорогах.

Когда за грузом прибыл очередной транспортник, обнаружилось, что существо Эйликс отодвинулось от дымящихся вулканов планеты, а станция концерна «Эйликс» исчезла вместе с ее обитателями. Экипаж транспортного корабля даже не сумел определить места катастрофы, поскольку обороты планеты замедлились, и вся прежняя система координат утратила значение.

Люди восстановили станцию, правда, теперь уже на новом месте. Эйликс было приказано доставить тела убитых, но она не смогла этого сделать, так как трупы растворились в ее теле. Но когда ей было приказано вновь приступить к работе, Эйликс тут же это сделала. Поскольку один из вулканов перерезал штольни прежней шахты, Эйликс ввела в действие новую и за сорок минут выдала сорок тысяч тонн ротенита для погрузки на транспорт.

Экипаж обратил внимание на новую шахту. Более того, люди заметили, что Эйликс использует теперь совсем не те машины, которые были завезены когда-то на планету. Новые машины были лучше, значительно лучше прежних.

Некоторые из этих механизмов люди взяли с собой. Эйликс послушно погрузила их на корабль, а ее мастерские приступили к производству нового оборудования. Эйликс успела уже полюбить мыслительный процесс, и он доставлял ей огромное удовольствие. Особенно увлекало ее техническое конструирование. Люди, прибывающие на транспортных кораблях концерна, каждый раз требовали новых машин, и Эйликс охотно выполняла их распоряжения, создавая в себе новые мастерские.

Были у нее и иные проблемы. Вулканы продолжали действовать. Время от времени они сотрясали поверхность планеты, причиняя тем самым страшную боль существу Эйликс. Они выбрасывали ив своих кратеров огромные массы острых раскаленных камней, выделяли отравляющие газы.

Поразмыслив, Эйликс пришла к выводу, что вулканы необходимо обуздать. Кроме того, она поняла, что ей придется каким-то образом противостоять человеческим приказам, которые ведут к столь катастрофическим последствиям.

Маленький серебристый корабль космической патрульной службы появился в окрестностях солнца, обогревающего планету, и совершил посадку в районе ее северного полюса. Из него вышли ученые. В довольно мрачном состоянии духа они принялись за обследование Эйликс. Ей было приказано предъявить им все образцы машин и механизмов, используемых на планете, и машины эти были представлены.

Корабль улетел. А через некоторое время на Земле правление концерна «Эйликс» в полном составе было вызвано в Главный Штаб Космической службы.

Дело заключалось в том, что с недавних пор патрули космической службы стали обнаруживать появление совершеннейших машин, которые нигде не были запатентованы и принцип действия которых, никто не мог объяснить. Расследование показало, что механизмы эти доставлены с планеты Эйликс и не являются продуктом человеческих рук. Человеческий мозг просто оказался неспособным определить их принцип действия. А теперь корабль космического патруля привез с Эйликс новые, еще более поразительные машины.

Правлению концерна пришлось отвечать на серьезнейшие вопросы. Как смели они скрывать существование такого уровня знаний и столь опасной технологии?

Правление вынуждено было признать, что делалось это из-за высоких прибылей, которые регулярно поступали уже пятьсот лет.

В своем решении Главный Штаб Космической службы аннулировал права концерна и взял на себя все дела, связанные с Эйликс.

Боевые Корабли космического патруля прибыли на Эйликс. С поверхности планеты были сняты шесть последних представителей концерна и отправлены домой. На ледяной шапке остался один корабль, другие вышли на разные орбиты вокруг планеты.

Начался допрос Эйликс с орбит через коммутаторы, установленные на оставшемся корабле. Проблематика и мысли, задающих вопросы не были известны ни Эйликс, ни людям, находящимся на ледовой шапке. Эйликс, таким образом, была лишена возможности отвечать так, как, по ее убеждению, желал этого тот, кто задавал вопросы.

Эйликс, однако, произвела впечатление существа, абсолютно послушного людской воле.

Она и в действительности была послушной. Эйликс не помышляла о бунте. Ей требовалось общение с людьми, потому что без них она чувствовала себя очень одиноко.

Сейчас она была занята решением двух проблем. Первой проблемой было обуздание вулканов. Вторая же заключалась в том, как ей противиться выполнению приказов, которые могут привести к катастрофическим результатам. Где-то под ее поверхностью в мастерских и лабораториях шла напряженная работа.

Эйликс испытывала невероятные мучения. Ее тело, очень чувствительное и нежное, миллионы лет не испытывавшее никаких страданий, пронизывала страшная боль. Она отчаянно пыталась залечить уже полученные раны, не получая новых, и одновременно выполнить приказы недавно прибывших в район полюса людей. Вначале от нее потребовали только объяснений. Потом поставили более сложную задачу: выдать, и притом немедленно, все механизмы, которые могли бы служить оружием.

На выполнение последнего приказа требовалось много времени. Машины нужно было зачастую доставлять из очень отдаленных мест и переправлять их к полюсу. А у Эйликс не было транспортных средств, приспособленных к полярным условиям. Несмотря на это, машины и механизмы поступали в огромных количествах. И вот, наконец, Эйликс выдала последнюю машину.

В сущности, ни одну из этих машин человечество не могло использовать как орудие уничтожения. Некоторые из них имели такой странный вид, что люди не только не могли отгадать их назначения или принципов действия, но даже понять, на какой энергии они работают. И тем не менее все эти механизмы были погружены на огромные транспортные суда, специально для этого подведенные к планете.

Эйликс получила новый приказ: немедленно представить все формулы и технические описания, которые объясняли бы полный объем ее знаний и изобретений.

Этого приказа она не могла выполнить. Эйликс не вела каких-либо спецификаций, не записывала рецептов или формул, о чем с полной наивностью и поведала людям. Она все держала в своей памяти. Тогда патруль космической службы потребовал составить в письменной форме перечень всех знаний Эйликс.

И снова Эйликс была вынуждена приложить огромные усилия для того, чтобы выполнить все приказания. Прежде всего ей пришлось изобрести материал, на котором она могла изложить свои знания. Для этого она изготовила тончайшие листы металла и соответственные пишущие машины.

А пока она занималась всем этим, вулканы извергали потоки лавы, скалы содрогались, и боль пронизывала тело самого большого существа Галактики.

На берегу ледяной шапки появился отчет Эйликс. Ученые тут же принялись за исследование его. Первые научные записи содержали технологические описания пятивековой давности память о том времени, когда первые люди прибыли на Эйликс. Прогресс знаний Эйликс почти не отличался от земного до того момента, когда двести лет назад концерн начал посылать на планету специально подобранных тупых невежд.

Записи, относившиеся к этому периоду, были поразительны. Открытия Эйликс в области физики были просто великолепны. Оказалось, что уже сто пятьдесят лет назад Эйликс открыла принцип суперсверхскорости, который был применен для межгалактического корабля Хеслипа.

Принцип этот считался вершиной достижений человеческого ума, а со дня его открытия не прошло и двадцати пяти лет. Эйликс же могла построить подобный корабль сто пятьдесят лет назад! На упоминании об открытии принципа суперсверхскорости записи обрывались. Казалось, Эйликс сделала вид, что на этом прогресс ее знаний остановился.

С орбиты был отдан суровый категорический приказ. Эйликс проявляет непослушание! Она так и не объяснила принципа действия доставленных ею машин! Она должна это сделать. Немедленно!

Коммуникатор, передающий ответы Эйликс, сообщил, что для дальнейших открытий нет слов в человеческом словаре. Нельзя объяснить принцип действия механизма, если нет понятий, которыми обозначалась бы используемая энергий, полученные результаты или средства для их получения. Если бы человек сам совершал эти открытия, он одновременно изобретал бы и термины для их обозначения. Эйликс же не приходилось облекать мысли в слова, слова ей нужны только для того, чтобы пояснить свои мысли людям.

Патруль космической службы — великолепно налаженная организация, но руководят ею люди, а люди мыслят по определенным стандартам. Когда Эйликс не выполнила твердого и решительного приказа сдать всю имеющуюся у нее информацию, чего она сделать просто не могла, группе, находящейся на ледовой шапке, было приказано тут же погрузить все, что удастся захватить, и немедленно стартовать. Было решено уничтожить планету вместе с Эйликс ввиду угрозы, представляемой ею для человечества.

Люди у полюса подготовились к отлету. Их пребывание на Эйликс никак нельзя было назвать приятным времяпрепровождением. Даже здесь, у полюса, чувствовалось содрогание всей планеты. Поэтому-то люди в такой спешке и принялись за погрузку всех доставленных Эйликс машин.

Но перед самым отлетом корабля сотрясения планеты внезапно полностью прекратились — Эйликс решила наконец первую из всех основных проблем: вулканы были обузданы.

Эйликс накрыла их огромными серебристыми куполами диаметром до двадцати миль.

Человеческая мысль не способна на подобные достижения! Поэтому тотчас же последовал приказ персоналу, находящемуся на полюсе, немедленно стартовать.

Когда экспедиция в полном составе оказалась в межгалактических просторах, к планете подошли боевые корабли. Гигантские столбы позитронных лучей пробили атмосферу Эйликс и вонзились в живую ткань. Вверх взметнулись огромные тучи пара, более мощные и более страшные, чем те, которые вызывались извержениями вулкана. Эйликс забилась в корчах. Казалось, наступила агония.

Но внезапно над всей поверхностью планеты появилась серебристая зеркальная оболочка, в которую напрасно били позитронные столбы. Они оказались неспособными разрушить ее.

Но и под защитой этого купола Эйликс терпела страшные муки — последствие лучевого удара. Через полчаса над планетой появился огромный серебристый шар диаметром в добрую сотню миль. Шар этот поднялся на высоту пятьдесят тысяч миль и взорвался. В течение последующих двух часов появилось и взорвалось восемь таких шаров. При этом ни один из кораблей патрульной службы космоса не получил ни малейших повреждений.

Был взят анализ взрывающихся шаров. Оказалось, что состоят они преимущественно из высокорадиоактивных материалов органического происхождения, а также скальных пород. Эйликс вырвала из собственного тела участки, пораженные позитронным излучением, и выбросила их в пространство, чтобы ликвидировать источник своих страданий.

Флот патрульной службы космоса продолжал дежурить в боевых порядках у планеты, готовый в любой момент возобновить нападение. Однако и Эйликс не теряла бдительности за своим щитом, который не могли пробить никакие людские силы.

Ученые патрульной службы космоса произвели подсчеты, как долго организм, подобный Эйликс, может продержаться. Ведь для поддержания жизни ей необходим был солнечный свет, а постоянно окружая себя зеркальной поверхностью, отражающей все лучи, она должна была в конце концов умереть. И как только Эйликс приоткроет свой блестящий щит, боевые корабли смогут добить ее новой атакой.

Два месяца по земному отсчету времени не покидали боевые корабли своих позиций у зеркальной оболочки, охраняющей Эйликс. К ним пришло пополнение, и теперь самая страшная сила, которой когда-либо располагала патрульная служба космоса, собранная в один кулак, дожидалась своего момента для казни Эйликс, как только опадет прикрывающий ее заслон.

Эйликс была обречена на гибель потому, что оказалась более умной, чем люди. Она была мудрее людей. Она была способна совершать такие действия, которых не могли совершать люди. Иное дело, что на протяжении пятисот лет она верно служила им. Ведь за исключением шести человек, которые погибли в результате того, что Эйликс безропотно выполняла их безрассудные приказания, — за исключением этой шестерки, Эйликс никогда не обидела ни одного человека. Но она была способна на это. Могла разорвать свои цепи. Могла оказаться опасной. И поэтому она должна была умереть.

По прошествии двух месяцев серебристое зеркало внезапно исчезло. Сейчас же в поверхность Эйликс ударили столбы позитронного излучения, и тотчас оборонительное зеркало появилось вновь. В мыслях людей из патрульной службы космоса воцарилась надежда. Командующий флотом, пребывающий на корабле, находящемся на солнечной стороне Эйликс, удовлетворенно потирал руки. Эйликс действительно не могла жить без солнечного света.

Однако вскоре с кораблей, патрулирующих над теневой стороной, поступили донесения, что поверхность планеты светлеет. Эйликс создала для себя источник света, необходимый ей для жизни. И только тогда люди из патрульной службы космоса вспомнили о безделице, на которую раньше никто не обратил внимания.

Эйликс не только отвечала на воображение людей, находящихся на ее поверхности, — она впитывала одновременно их память и знания. В составе группы, которая располагалась на ледовой шапке, находились наиболее выдающиеся ученые Галактики. Никто не видел в этом опасности, поскольку немедленная гибель Эйликс, казалось, была предрешена.

Теперь все осыпали друг друга горькими упреками, ибо Эйликс узнала все то, что знали ученые. Она знала обо всех видах оружия, о топливе для космических кораблей, о скоплениях звезд, о планетных системах и галактиках — обо всем, что могли дать самые дальние астрономические наблюдения.

Огромный флот, однако, оставался на своих позициях, готовясь к схватке с врагом, более умным и наверняка лучше вооруженным.

А то, что противник всемогущ, не вызывало сомнений. Не прошло и часа с момента последней атаки, как внезапно все боевые корабли оказались в непроницаемом мраке. Исчезло солнце Эйликс. Исчезли звезды. Исчезла и сама Эйликс. Каждый из кораблей оказался окруженным серебристой сферой в несколько миль диаметром, пробить которую не могло никакое излучение и никакие взрывчатые вещества и через которую невозможно было поддерживать какую-либо связь.

Тридцать минут флот был неподвижен, скованный оболочками. А потом они исчезли, появилось солнце и мириады звезд, сияющих в безбрежных просторах. Не было только самой Эйликс.

Это означало для человечества самую большую опасность из всех, с которыми оно встречалось за всю историю. Эйликс сначала была порабощена, потом ограблена и в конце концов приговорена к смерти. И она прекрасно знала об этом. Потоки позитронных излучений нанесли ей раны, от которых живая ткань ее обращалась в пар. И вот теперь, наконец, Эйликс наверняка решила уничтожить человечество. Она должна была так поступить, поскольку между людьми и более высокой формой жизни, видимо, не могло быть мира.

Люди не могли примириться с мыслью о том, что где-то продолжает существовать форма жизни более сильная, более разумная и более опасная, чем они. Эйликс могла распоряжаться жизнью и смертью людей. Поэтому люди и должны были ее убить прежде, чем она сама их уничтожит.

Освобожденный от серебристых оболочек и оглушенный собственным бессилием флот разошелся по Галактике, разнося повсеместно страшную весть. Космические корабли, летящие со скоростью, превышающей скорость света, могли передавать сообщения значительно быстрее, чем распространяются в эфире радиосигналы, и теперь они несли известие о войне с Эйликс, живой планетой.

Эйликс изобрела способ, как обеспечивать себя светом, необходимым для жизни. Она построила гигантские моторы, которые не только способны были двигать секстильоны тонн ее массы, но и постоянно придавать всей этой массе равномерное ускорение. Она покинула свою прежнюю орбиту на суперсверхскорости, что свидетельствовало о развитии значительно более высоком, чем человеческое. А для атомного горючего у нее в распоряжении была масса целой планеты.

Два последующих месяца никто ничего не слышал об Эйликс. Два месяца лучшие умы человечества бились над решением загадки серебристых панцирей и обеспечением обороны Земли и ее колоний. Два месяца патрульная служба космоса пыталась разыскать разумную планету, которая могла, если бы только захотела, легко уничтожить все живое.

А к исходу девятой недели в космопорт прибыло транспортное судно и принесло сенсационное сообщение.

Корабль шел в суперсверхскоростном режиме по курсу Нейсус — Тарет, как вдруг все навигационные инструменты вышли из строя, суперполе распалось, и судно, продолжая двигаться с обычной космической скоростью, оказалось вблизи маленького белого солнца с единственной планетой.

Когда нарушается суперсверхскоростной режим, экипаж оказывается обреченным на смерть. Корабль, проходящий в течение земных суток путь в сотни световых лет, естественно, считается пропавшим, как только утратит способность к супер-сверхскорости. На преодоление однодневного пути ему приходилось бы теперь тратить более ста лет, а запасы продовольствия, топлива, да и сами люди не продержались бы так долго. Поэтому транспортное судно принялось кружить вокруг планеты на постоянной орбите, а инженеры его лихорадочно доискивались причин аварии. Однако никаких повреждений им обнаружить не удалось.

Судно вновь было выведено на нужный курс, включили суперсверхскорость — и снова никакого эффекта. И тут обнаружилось, что орбита, по которой корабль движется вокруг планеты, постепенно сужается. Явление это нельзя было объяснить ни сверхмощным гравитационным полем, ни какой-нибудь иной силой, действующей на судно извне.

Для выпрямления орбиты корабль перешел на межпланетный режим скорости. Но и это не дало никаких результатов. Даже при максимальной мощности работы двигателей корабль так и не смог оторваться от планеты. А между тем, судя по показаниям приборов, все агрегаты работали нормально.

Транспортник все ближе спускался к поверхности планеты и наконец неподвижно повис над ледовым полем. И вот судно мягко опустилось на лед, несмотря на то, что двигатели работали на полную мощность.

Однако и тут абсолютно ничего не произошло. Двигатели выключили, и экипаж вышел на поверхность планеты.

Через три дня транспортный корабль с выключенными двигателями вдруг поднялся на несколько футов и неподвижно повис, как бы приглашая отсутствующих членов команды вернуться на судно. Все были поражены и перепуганы. Однако их еще больше пугала перспектива остаться на этой ледовой шапке. Экипаж торопливо поднялся на борт.

Как только последний человек покинул странную планету, корабль со все еще выключенными двигателями взмыл вертикально вверх. Скорость подъема его возрастала. На высоте двадцати тысяч миль ускорение прекратилось. Капитан в отчаянии отдал приказ включить двигатели. Механизмы заработали безупречно. Потом перешли в суперсверхскорость, и все почувствовали привычное помутнение сознания. Вокруг вились огненные змеи — солнца, наблюдаемые с корабля, идущего с такой огромной скоростью. Спустя некоторое время капитан приказал выйти из суперсверхскорости, определил положение судна и взял курс на Тарет. Когда корабль, наконец, прибыл туда, нервы всего экипажа были в плачевном состоянии. Ими забавлялась какая-то неведомая сила, против которой они были совершенно беспомощны. Причин же всего случившегося они так и не могли понять.

Некоторые члены экипажа показали, что у берегов ледовой шапки планеты простиралась кожистая пленка, безбрежная, как море. Пленка эта производила волнообразные движения, как живой организм. Опрошенные учеными члены экипажа указывали, что они не могут избавиться от ощущения, будто именно это странное студенистое море вызывало у них чувство страха. Это море, или, вернее, живое тело, никак не реагировало на их мысли. Пострадавшим были показаны снимки полюсов Эйликс и границ ледовой шапки, и они тут же объявили, что это и есть снимки планеты, на которой им пришлось оказаться.

Итак, за неполные семь суток Эйликс преодолела пространство в тысячу четыреста световых лет, нашла себе новое солнце и похитила человеческий корабль, идущий в режиме суперсверхскорости, а потом отпустила его на свободу. При этом она уже не реагировала на человеческое воображение. Видимо, она успела создать защитный экран против человеческих мыслей — в конце концов, для нее это являлось необходимейшим средством самообороны.

Теперь уже ей нельзя было отдавать приказания. Единственной же надеждой Главного Штаба Космической службы в предполагаемой борьбе с Эйликс было создание оружия, способного действовать как концентрированный передатчик мысли. И вот теперь и эта надежда рухнула.

Когда боевые космические корабли прибыли в район нового солнца Эйдикд, планеты там уже не было. Белый карлик сиял в полном одиночестве.

В течение следующего года поступили еще две вести о действиях Эйликс, уходившей от столкновения с флотом, который она без труда могла попросту уничтожить.

Затем пришло сообщение о небольшой космической яхте, шесть месяцев назад не вернувшейся из рейса. Яхту эту обнаружили на Фейнис, а экипаж ее почти целиком пришлось направить в психиатрический санаторий.

Эйликс захватила их и удерживала у себя. Это был какой-то совершенно неправдоподобный плен. Эйликс умудрилась создать на своей поверхности почву, на которой росли земные растения. На пространстве в двадцать квадратных миль Эйликс построила что-то вроде великолепной теплицы для людей, вынужденных пребывать в ее обществе. Теплица эта располагалась на группе скал в арктическом районе, однако у Эйликс теперь уже не было полюсов. Она вырабатывала искусственный свет для своей поверхности и управляла климатом. По своей прихоти она могла превращать экватор в полюса.

Пять месяцев она удерживала у себя команду и пассажиров яхты. Они жили во дворцах. Все их приказы выполнялись хитроумными роботами. Они слушали любую музыку из той, что Эйликс успела узнать за пятьсот лет. Они вообще купались в роскоши. Среди садов били фонтаны. Леса и парки тут же меняли свои очертания и планировку, как только прежние наскучивали людям. Эйликс, испытывая муки одиночества, напрягала весь свой колоссальный ум, пытаясь создать настоящий рай для людей, стремясь удовлетворить все их желания. Она хотела, чтобы пленники навсегда остались у нее. Однако из этого ничего не получилось. Эйликс могла дать им абсолютно все, кроме свободы.

По прошествии нескольких месяцев нервная система пленников пришла в полное расстройство. В тревоге она обратилась к людям.

— Я Эйликс, — услышали они ее слова. — Я привыкла к обществу людей. Без них я очень одинока. Но вам здесь грустно. Мне не нравятся ваши грустные мысли. Вы преисполнены отчаяния и недобрых намерений. Чего же вам не хватает для счастья?

— Свободы, — с горечью ответил один из узников.

— Я свободна, — отозвалась Эйликс после некоторого раздумья, — но я не могу быть счастливой без людей. Зачем вам эта свобода?

— Так устроен человек, — ответил капитан яхты. — Свободы ты не можешь нам дать, но мы всегда будем стремиться к ней.

— Пребывать в обществе людей и не быть одинокой — это моя мечта, моя цель, — послышался печальный голос. — Но люди не хотят жить в моем обществе. Могу ли я дать вам то, что вас удовлетворило бы?

Позднее люди говорили, что голос этот звучал буквально трагически. Но они добивались только одного — свободы. Эйликс передвинула свою огромную массу — шар диаметром более семи тысяч миль — в точку, отстоящую на каких-нибудь десятка полтора миллионов миль от Фейнис. Яхта могла легко преодолеть такое расстояние. Но прежде чем яхта тронулась в обратный путь к людям, Эйликс еще раз обратилась к ее экипажу.

— Вам было здесь плохо потому, что вы не по своей воле оказались со мной. Если бы это был ваш собственный выбор, вы чувствовали бы себя свободными. Разве не так? — спросила она.

Люди жадно всматривались в видимые им теперь светлячки обитаемых планет. Они тут же согласились, что если бы сами избрали Эйликс местом пребывания, то были бы на ней счастливы. Космическая яхта рванула с гигантской скоростью в направлении своего еще далеко не совершенного мира — мира, который люди предпочитали раю, сотворенному для них Эйликс.

Это происшествие обнадежило Штаб. Эйликс чувствовала себя одинокой. Без человеческого разума, поставляющего ей мысли, взгляды и впечатления, Эйликс, хотя и обладающая запасом знаний, несравненно более богатым, чем у людей, оставалась Самым одиноким существом во всей вселенной. Она даже не могла и помыслить о ком-нибудь себе подобном. Удовлетворение ей могли доставить только человеческие мысли. Взвесив все эти обстоятельства, Космический Штаб начал на одном из астероидов производство некоего химического соединения.

И вскоре с этого астероида в самые различные уголки Галактики начали поступать большие грузы нового химиката. Продукт этот, снабженный строжайшими инструкциями относительно его применения, расфасовывался в прочнейшие контейнеры. Каждый космический корабль обязан был постоянно иметь на борту этот груз. В случае похищения корабля Эйликс следовало сразу же после посадки на поверхность планеты открыть контейнер. В нем содержалось пятьдесят килограммов страшнейшего яда. Одного грамма этого вещества, соответствующим образом растворенного, хватило бы для уничтожения Эйликс. Причем она не получила бы никакого предупреждения в виде болевых ощущений, как это было в случае с позитронным излучением. Она должна была бы погибнуть, поскольку ее атмосфера стала бы не менее убийственной, чем фотосфера солнца.

Сотни техников пожертвовали своей жизнью на этом опасном производстве, продукция которого должна была покончить с Эйликс. Безумцы и шарлатаны выдвигали бесчисленные проекты покорения или уничтожения одинокой планеты.

Возникли религиозные секты, в учениях которых утверждалось, что Эйликс является душой и прародительницей вселенной и что к ней следует возносить молитвы, что она является воплощением духа зла, которому свыше предначертается уничтожить человечество, а поэтому и не имеет смысла ей сопротивляться.

Находились и такие, которые любыми правдами и неправдами умудрялись раздобыть устаревшие космические корабли и, кое-как стартовав, бросались на поиски Эйликс в расчете получить богатство и роскошь. Правда, следует отметить, что среди них едва ли можно было найти достойных представителей рода человеческого.

В Главном Штабе Космической службы все трудились на грани человеческих возможностей. Ученым удалось совершить невероятное открытие. Они разработали методику обнаружения суперсверхскоростного поля. Две тысячи боевых кораблей, вооруженных детекторами суперполя, кружили по всей Галактике. Были задержаны тысячи транспортных кораблей. Но на след Эйликс напасть так и не удалось.

Хотя об этом никогда и не было заявлено официально, но в Штабе господствовало убеждение, что Эйликс объявила человечеству войну. Считалось, что Эйликс рано или поздно додумается избавиться от одиночества, разделившись на две или более частей, и, уничтожив население одной из планет, на освободившемся месте разместит часть самой себя. Каждое из таких вновь образованных существ могло бы, в свою очередь, начать деление в геометрической прогрессии и колонизировать планеты до тех пор, пока в Галактике и вовсе не исчезнет все живое, за исключением бесформенных студенистых масс, покрывающих поверхности планет. Поскольку Эйликс научилась передавать мысли на расстояние, эти сверхгигантские существа могли бы общаться друг с другом через космические просторы, и странное общество чудовищ пришло бы на смену человеку.

В секретных документах Главного Штаба хранится отчет, в котором безнадежность положения людей и отчаянные выводы зафиксированы самым недвусмысленным образом.

«…Следует поэтому, прийти к выводу, — говорится, между прочим, в этом документе, — что Эйликс, стремясь иметь общество и будучи существом разумным, осуществит изложенный выше план, что само по себе приведет к уничтожению человечества. В подобных условиях единственным спасением для человека явилась бы эмиграция в другую Галактику. Но поскольку уже двадцать пять лет нет никаких известий об экспедиции Хеслипа, приходится признать, что корабль и горючее, примененные при попытке освоения пространства в миллионы световых лет, оказались несостоятельными. Корабль, представляющий собой вершину достижений человеческой мысли, не справился с поставленной перед ним задачей, а это свидетельствует о том, что у нас не остается никакой надежды на то, что хотя бы самая удаленная человеческая колония спасется от уничтожения.

С настоящего момента человечество сможет продолжать свое существование только до тех пор, пока Эйликс не заблагорассудится завладеть последней его планетой».

Как можно понять, мнение авторов документа сводится к тому, что межгалактическая экспедиция Хеслипа только подтвердила полную безнадежность положения. Она состояла из двадцати мужчин, двадцати женщин и десяти детей, большинство из которых родилось уже на корабле. Руководителем ее был Джон Хеслип, в двадцать втором поколений прямой потомок лейтенанта Хеслипа, первым выдвинувшего тезис о наличии у Эйликс сознания, и в восьмом — того Джона Хеслипа, который открыл у Эйликс способность самостоятельного мышления.

Наградой первого Джона Хеслипа явилось коротенькое примечание в давно забытой книге. Второго поспешно отозвали с Эйликс и отправили на постоянную службу в созвездие Вола, а отчет его скрыли в архивных бумагах. Джон Хеслип, о котором пойдет речь дальше, был молод. Однако к моменту отлета с Альфа-11, откуда экспедиция двинулась в путь, взяв курс в сторону Второй Галактики, у него за плечами уже был большой опыт космических полетов.

Расчеты показывали, что потребуется по меньшей мере шесть лет движения в режиме суперсверхскорости для преодоления пропасти, разделяющей два архипелага вселенной. Девять десятых массы корабля составляло горючее, которого должно было хватить на двадцать лет — непрерывной работы двигателей, продукты питания для членов экипажа выращивались в отсеках методом гидропоники, воздух регенерировался с помощью тех же растений.

Экспедиция Хеслипа стартовала за двадцать пять лет до попытки уничтожения Эйликс космическим патрулем, и связь с ней была потеряна. Никто даже не надеялся, что именно этому кораблю предстоит войти в контакт с Эйликс.

И последнее известие об Эйликс принесла экспедиция Хеслипа. Некоторые подробности этого события еще и до сих пор остаются противоречивыми. У Эйликс не было никаких видимых поводов покидать нашу Галактику. Учитывая наличие трехсот миллионов планет, годных для поддержания органической жизни, из которых всего лишь десять тысяч были колонизированы, а под наблюдением, да и то частичным, находилось не более четверти миллиона, Эйликс при желании могла бы веками скрывать свое пребывание.

В случае же обнаружения она легко сумела бы защитить себя. Поэтому у нее не было никаких резонов пересекать межгалактическое пространство. Если же она решилась на подобное действие, то сделала это не случайно. Однако невозможно даже предположить, каким образом ей удалось засечь и обнаружить экспедицию Хеслипа в гигантской бездне, лежащей между галактиками.

И тем не менее именно так обстояло дело. Через два года после того, как корабль экспедиции покинул пределы нашей Галактики, когда младшие дети уже позабыли, как выглядит солнце, горючее корабля начало портиться.

Известно, что бесконечно сложные молекулы суперсверхскоростного горючего преобразуются при бомбардировке их нейтронами. Возможно, какая-то частица топлива была поражена космическими лучами, а затем эта «болезнь» распространилась постепенно на всю массу.

Одним словом, через два года после выхода из Галактики экспедиция обнаружила нехватку топлива. Нечеловеческими усилиями удалось избавиться от контейнеров с испорченным горючим. Однако остатков его было недостаточно как для продолжения путешествия, так и для возвращения в пределы Галактики. Теперь, двигаясь только по инерции, корабль лишь через три столетия достиг бы Второй Галактики с запасом горючего, достаточным для посадки и проведения исследовательских рейсов.

Ни первоначальный состав экспедиции, ни их дети или внуки не могли рассчитывать на то, что доживут до этого времени. Достичь цели могли лишь их далекие потомки. Поэтому экспедиция Хеслипа, законсервировав остатки горючего, принялась готовиться к жизни в летучей темнице, рассчитанной на многие поколения.

О питании и запасе воздуха им не приходилось беспокоиться, так как корабль был рассчитан на полное самообеспечение. У них существовала даже искусственная гравитация. Но кораблю целые триста лет предстояло лететь по инерции, прежде чем его моторы заработают вновь.

В действительности же ему пришлось двигаться в таком режиме всего двадцать три года. Некоторые, наиболее старые члены экипажа успели уже умереть. У большинства же не сохранилось каких-либо четких воспоминаний, кроме как о жизни на корабле.

И тогда появилась Эйликс. Аварийные сигналы на корабле оповестили, что она находится на расстоянии в каких-нибудь полмиллиона миль. Поверхность ее сияла ярким светом, который она создала для поддержания жизни на своей планете. Планета приближалась, а экипаж корабля с лихорадочной поспешностью пытался понять смысл такого необычайного явления.

Внезапно все почувствовали, что корабль со все возрастающей скоростью движется по направлению к Эйликс. Однако притяжение это было вызвано не гравитацией, а воздействием на корабль силой какого-то неизвестного вида.

Корабль совершил посадку. Людям казалось, что рушатся основы мироздания. Неподвижно висящие над их головами галактики пришли в движение, звезды превратились в огненных Змей. И самые пожилые члены экипажа поняли, что вся планета движется теперь с сутерсверхскоростью.

Выйдя из корабля, люди увидели леса, озера и дворцы столь прекрасные, что младшие члены экипажа и представить себе не могли существование чего-либо подобного. Воздух был полон музыки и благоуханий. Короче говоря, Эйликс предоставила экспедиции все то, что можно было бы назвать земным раем. И двигалась она в сторону Второй Галактики.

Вместо предполагаемых трехсот лет при движении с суперсверхскоростью Эйликс достигла границ Второй Галактики через три месяца. Но до этого она включила свои коммуникаторы. С присущей ей наивностью она рассказала обо всем, что произошло между ней и людьми. Она объяснила свои нужды. Объяснила также — а для этой цели ей пришлось самостоятельно изобрести новые термины — все свои открытия, описания которых требовала в свое время патрульная служба космоса.

Джон Хеслип оказался обладателем таких запасов знаний, какого люди не смогли бы накопить, пожалуй, за тысячелетие. Он знал, что Эйликс уже никогда не вернется в пределы Первой Галактики, поскольку она и мудрее и, сильнее людей. И он прекрасно понимал ее. Понимание Эйликс было, видимо, у него в роду.

Эйликс по-прежнему не могла жить без людей, но вместе с тем она не могла и оставаться с ними. Она доставила экспедицию Хеслипа во Вторую Галактику и по собственному почину построила для нее новый корабль, похожий на тот, который она посадила на свою поверхность, но несравненно более совершенный. Она предложила его экспедиции для обследования Второй Галактики, пообещав и дальнейшую поддержку. Она стремилась помогать людям.

Корабль, построенный Эйликс для экспедиции Хеслипа, вернулся на Альфу-11 через год и привез с собой отчет. На корабле, созданном Эйликс, рейс между галактиками можно было совершить за неполные пять месяцев — на первое межпланетное путешествие между Венерой и Землей ушло когда-то больше времени.

Только часть увеличившейся в количестве команды первого судна вернулась на Альфу-11. Часть экспедиции осталась во Второй Галактике для ведения исследовательских работ с базы, оборудованной механизмами, подаренными Эйликс людям. А еще одна часть добровольно осталась на планете.

И Эйликс двинулась вместе с ними в бесконечные просторы вселенной. Возможно, когда-нибудь кто-либо из их потомков пожелает расстаться с нею. Тогда они организуют человеческую колонию на новом месте. А возможно, кто-то из них и вернется на родную планету, привезя с собой чудесные вещи, построенные ими самими или же все той же Эйликс, счастливой постоянным общением с людьми.

Таково было краткое изложение отчета Джона Хеслипа. В нем содержатся и сведения о новых, пригодных для поселения людей планетах, о звездных системах столь же обширных, как вся Первая Галактика, о неограниченных возможностях расселения человека.

Но руководство Главного Штаба Космической службы было возмущено позицией Джона Хеслипа. Он не уничтожил Эйликс. Она искренне оповестила его о том, что является опасной для людей, а он ее не уничтожил. Вместо этого он вступил с ней в соглашение.

Возмущение властей было столь велико, что в обращении ко всему человечеству, в котором сообщалось о приятной вести — Эйликс уже ничем не грозит людям, — имя Джона Хеслипа не было упомянуто, а в учебниках истории изменили даже и само название экспедиции. Теперь она именовалась Первой Межгалактической экспедицией, и нужно было копаться в приложениях к специальным работам, чтобы разыскать список состава экспедиции и имя Джона Хеслипа.

А Эйликс продолжает свое движение в беспредельном пространстве. Теперь она наконец счастлива. Она любит людей, а некоторые из них навсегда поселились на ее планете.

Первый контакт

I

Томми Дорт вошел в капитанскую рубку с парой стереофотографий и доложил:

— Сэр, моя работа закончена. Это последние снимки. Больше фотографировать невозможно.

Он вручил фотографии и с профессиональным любопытством оглядел экраны, которые показывали все, что творилось в космосе за бортом корабля. Приглушенная темно-красная подсветка выхватывала из темноты ручки и приборы, нужные дежурному рулевому для управления космическим кораблем «Лланвабон». Рядом с мягким креслом был пристроен небольшой прибор, составленный из расположенных под разными углами зеркал, — что-то вроде зеркала заднего вида на автомобиле двадцатого века. Прибор давал возможность видеть все экраны, не поворачивая головы. А на громадном экране перед креслом очень четко вырисовывалась вся картина космоса по курсу корабля.

«Лланвабон» был далеко от родных краев. Экраны, которые показывали любую звезду видимой величины и могли по желанию увеличить ее изображение, были усеяны звездами самой разной яркости. Невероятно разнообразная раскраска звезд говорила о составе атмосферы каждой из них. Но здесь все было незнакомо. Узнавались только два созвездия, видимые с Земли, да и те были какие-то искаженные, как бы смятые. Млечный Путь, казалось, немного сдвинулся. Но даже эти странности были мелочью по сравнению с видом на переднем экране.

Впереди была громадная, громаднейшая туманность. Светящаяся дымка. Она казалась неподвижной. Потребовалось много времени, чтобы приблизиться к ней и разглядеть ее на экране, хотя корабельный спидометр показывал невероятную скорость. Эта дымка была Крабовидной туманностью. Длиной в шесть световых лет и шириной в три с половиной, она имела далеко выдававшиеся отростки; они-то, если рассматривать созвездие в телескопы с Земли, и придавали ей сходство с тем существом, от которого она получила свое название. Это было облако газа, бесконечно разреженного, занимавшего пространство, равное половине пути от нашего Солнца до ближайшего другого. В глубине тумана горели две звезды; двойная звезда; одна из составляющих частей была знакомого желтого цвета, похожего на цвет земного солнца, другая казалась сверхъестественно белой.

Томми Дорт задумчиво произнес:

— Мы продолжаем углубляться в туманность, сэр?

Капитан изучил две последние фотографии, сделанные Томми и отложил их в сторону. Теперь он с беспокойством вглядывался в передний экран. Началось экстренное торможение. Корабль был всего в половине светового года от созвездия. До сих пор курс корабля зависел от работы Томми, но теперь эта работа была закончена. Пока исследовательский корабль находился в туманности, делать ему было нечего. Томми был не из тех, кто умеет сидеть сложа руки.

Он только что завершил совершенно уникальное исследование — движение созвездия за период в четыре тысячи лет было запечатлено на фотографиях. И все снимки Томми сделал сам, дублируя их, меняя экспозицию, чтобы исключить какую бы то ни было ошибку. Это было достижение, которое само по себе стоило длительного полета от Земли. Но, кроме того, Томми также запечатлел четырехтысячелетнюю историю двойной звезды, и в эти четыре тысячи лет был прослежен путь превращения звезды в белого карлика.

Это совсем не значило, что Томми Дорту было четыре тысячи лет от роду. На самом деле ему не было и тридцати. Но Крабовидная туманность находится в четырех тысячах световых лет от Земли, и картина, которую Томми запечатлел на последних двух снимках, достигнет Земли лишь в шестом тысячелетии нашей эры. По пути сюда со скоростью, в невероятное число раз превышающей скорость света, Томми Дорт перехватывал своей фотоаппаратурой свет, покинувший созвездие, начиная с сорока веков тому назад и кончая какими-то шестью месяцами…

* * *

«Лланвабон» совсем замедлил ход. Он еле двигался. Невероятно яркое свечение наползло на экраны. Оно скрыло из виду половину вселенной. Впереди была сияющая дымка, позади — пустота, усеянная звездами. Дымка уже скрыла три четверти звезд. Только самые яркие тускло светились сквозь ее кромку, но их было совсем немного. «Лланвабон» углубился в туманность, и, казалось, полз по черному туннелю среди стен сияющего тумана.

Именно это корабль и делал. Уже снимки, сделанные с самого дальнего расстояния, рассказали о структуре туманности. Она не была аморфной. Она имела форму. Чем ближе подходил к ней «Лланвабон», тем отчетливее проявлялась ее структура, и Томми Дорту пришлось доказывать, что для получения хороших фотографий надо приближаться к туманности по кривой. Поэтому корабль шел по широкой логарифмической дуге, и Томми получил возможность делать снимки под все время меняющимися углами и получать стереопары, показывавшие туманность объемно. На них были видны все вздутия и впадины, все очень сложное очертание туманности. Местами углубления напоминали извилины, бороздящие человеческий мозг. В одно из таких углублений и скользнул теперь космический корабль. Их назвали «впадинами», по аналогии с расселинами в океанском дне. Они оказались весьма кстати.

Капитан расслабился. В наши дни одна из обязанностей капитана — предвидеть трудности и заранее находить выход из них. Капитан «Лланвабона» был человек очень осторожный. Лишь убедившись, что ни один прибор не регистрирует чего-либо необычного, он позволил себе откинуться на спинку кресла.

— Вряд ли возможно, — медленно проговорил он, — что эти впадины наполнены несветящимся газом. Они пусты. Поэтому в них мы можем идти на сверхскорости.

От границ туманности до двойной звезды в ее центре было полтора световых года. В этом и заключалась проблема. Туманность — газ. Настолько разреженный, что хвост кометы в сравнении с ним был бы густым. Но корабль ходил на сверхсветовой скорости, и для него опасен был даже не совсем чистый вакуум. Он мог двигаться так только в той абсолютной пустоте, какая существует между звездами. Но «Лланвабон» не продвинулся бы далеко в этой дымке, так как пришлось бы ограничиться скоростью, допустимой для не совсем чистого вакуума.

Свечение, казалось, замкнулось позади космического корабля, который шел все медленнее и медленнее. Как только скорость стала меньше световой, сразу появилось ощущение, будто что-то гудит, — так бывало всегда, когда сбрасывали сверхсветовую скорость.

И почти в то же мгновенье раздались звонки, по всему кораблю пронесся скрипучий рев. Томми был почти оглушен сигналом тревоги, раздававшимся в рубке, пока рулевой не выключил звонка. Но повсюду на корабле слышались звонки, затихавшие по мере того, как одна за другой автоматически захлопывались двери.

Томми Дорт смотрел на капитана. У того сжались кулаки. Он стоял и глядел через плечо рулевого. На одном из осциллографов заметались кривые. Другие приборы стали показывать то же самое. На носовом экране в светлом тумане появилось пятно, которое стало ярче, когда на нем сфокусировалось автоматическое сканирующее устройство. В этом направлении находился предмет, возможность столкновения с которым вызвала сигнал тревоги. Но радиолокатор вел себя странно… По его показаниям милях в восьмидесяти тысячах находился какой-то твердый предмет… небольшой предмет. Но обнаружился и другой предмет, на расстоянии от предельной дальности работы прибора и до нуля, и определить точно его размеры, а также направление его движения — удаляется он или приближается — было невозможно.

— Настроиться поточнее, — приказал капитан.

Яркое пятно на экране перекатилось к краю, стерев второе непонятное изображение, которое было позади него. Сканирующее устройство стало работать четче. Но это ничего не изменило. Совершенно ничего. Радиолокатор по-прежнему показывал, что какое-то громадное и невидимое тело бешено рвется в направлении «Лланвабона» на скорости, которая неизбежно приведет к столкновению. Потом оно вдруг с той же скоростью понеслось в обратном направлении.

Экран работал на максимальной мощности. И по-прежнему на нем ничего не было. Капитан стиснул зубы. Томми Дорт нерешительно сказал:

— Знаете, сэр, что-то вроде этого я видел однажды на лайнере Земля — Марс, когда мы попали в поле действия локатора другого корабля. Луч их локатора был той же частоты, что и луч нашего, и всякий раз, когда они встречались, прибор показывал что-то громадное, массивное.

— Именно, — сердито сказал капитан, — именно это и происходит сейчас. На нас направлено что-то вроде луча локатора. Мы ловим этот луч и эхо собственного луча. Но другой корабль невидим! Кто это там, на невидимом корабле, с радиолокатором? Разумеется, не люди!

Он нажал кнопку переговорного устройства на своем рукаве и скомандовал:

— Боевая тревога! Оружие к бою! Готовность номер один во всех отсеках!

Он сжимал и разжимал кулаки. На экране по-прежнему не было ничего, кроме бесформенного пятна.

— Не люди? — Томми Дорт резко выпрямился. — Вы хотите сказать…

— Сколько солнечных систем в нашей Галактике? — сердито спросил капитан. — Сколько планет, годных для жизни? И сколько видов жизни может там быть? Если этот корабль не с Земли… а он не с Земли… значит, его команда состоит не из людей. А все нечеловеческое, но достигшее в развитии своей цивилизации способности совершать путешествия в дальний космос, что-нибудь да значит!

У капитана дрожали руки. Он не говорил бы столь откровенно с членом собственной команды, но Томми Дорт был из исследовательской группы… И даже капитан, в обязанности которого входит преодоление трудностей, иногда испытывает отчаянное желание, разделить с кем-нибудь бремя своих тревог. К тому же порой подумать вслух бывает полезно.

— О чем-то подобном говорят и думают уже многие годы, — уже спокойнее сказал он. — Логика подсказывала, что где-то в нашей Галактике, кроме человеческого, есть другой род, в своем развитии равный нам или даже превзошедший нашу цивилизацию. Никто и никогда не мог предсказать, где и когда мы встретимся с его представителями. Но теперь, кажется, это случилось!

Глаза Томми сияли.

— Вы думаете, они настроены дружелюбно, сэр?

Капитан взглянул на индикатор дальности объекта. Призрачный предмет все еще бессмысленно совершал свои кажущиеся броски то к «Лланвабону», то от него. Второй предмет, что был в восьми тысячах миль, едва шевелился.

— Он движется, — отрывисто сказал капитан. — В нашем направлении. Именно так поступили бы и мы, если бы чужой космический корабль появился в нашем радиусе действий! Дружелюбно? Возможно! Попробуем войти с ними в контакт. Но мне кажется, что на этом наша экспедиция и кончится. Слава богу, что у нас есть бластеры!

Бластеры — это лучи полного уничтожения, которые устраняют с пути космических кораблей непокорные метеориты, когда с теми не справляются отражатели. Создавали их не для военных целей, но они вполне могли служить оружием. Дальнобойность их достигала пяти тысяч миль, и при этом пускались в ход все энергетические источники корабля. При автоматическом прицеливании и горизонтальной наводке в пять градусов такое судно, как «Лланвабон», могло чуть ли не прожечь дыру в небольшом астероиде, вставшем на его пути. Но, разумеется, не на сверхсветовой скорости.

* * *

Томми Дорт подошел к носовому экрану. Услышав слова капитана, он резко обернулся.

— Бластеры, сэр? Для чего?

Капитан, глядя на пустой экран, поморщился.

— Потому что мы не знаем, что они такое, и не можем рисковать! Я убежден в этом! — с горечью добавил он. — Мы войдем с ними в контакт и попытаемся узнать о них все, что можно… особенно откуда они. Хотелось бы, чтобы мы попытались завязать дружбу… но рассчитывать на это трудновато. Мы не можем доверять им и самую малость. Не имеем права! У них есть локаторы. Может быть, у них приборы обнаружения лучше наших. А вдруг они смогут проследить весь наш путь домой, и мы ничего не будем знать об этом! Мы не можем позволить роду нелюдей знать, где Земля, не будучи уверенными в их доброжелательности! А как можно быть уверенным в этом? Разумеется, они могут заявиться для торговли… а то вдруг ринутся с боевым флотом на сверхсветовой скорости, нападут и сотрут нас с лица земли прежде, чем мы узнаем, что случилось. Нам не дано узнать, чего ожидать и когда!..

На лице Томми был написан испуг.

— Теоретически это все обсуждалось тщательно и много раз, — продолжал капитан. — Никто ни разу не был способен предложить разумный ответ, даже на бумаге. Но вы знаете, что даже в теориях считался явной бессмыслицей такой контакт в дальнем космосе, когда ни одна из сторон не знает, где находится родина другой стороны! Нам же придется найти выход в действительности! Как нам быть с ними? Может быть, эти существа на диво хорошие, добропорядочные и вежливые… а под этой личиной будет скрываться жестокая японская злобность. Или они могут быть грубыми и резкими, как шведский крестьянин… и вместе с тем оказаться вполне приличными…

Возможно, в них есть что-то среднее между этими крайностями. Но рискну ли я возможным будущим человечества ради попытки отгадать, безопасно ли доверять им? Бог знает, стоит ли завязывать дружбу с новой цивилизацией! Возможно, она подстегнет нашу, и мы будем в громадном выигрыше. Я не хочу рисковать одним, не хочу показать им, как найти Землю! Либо я буду уверен, что они не могут последовать за мной, либо я не вернусь домой! Они, наверно, думают так же!

Капитан снова нажал кнопку связи на рукаве.

— Штурманы, внимание! Все звездные карты на корабле должны быть подготовлены к мгновенному уничтожению. Это касается фотографий и диаграмм, на основании которых можно сделать выводы относительно нашего курса или пункта отправления. Я хочу, чтобы все астрономические данные были собраны и подготовлены для уничтожения в долю секунды, по приказу. Сделайте это побыстрей и доложите о готовности!

Капитан отпустил кнопку. Он как-то на глазах постарел. Первый контакт человечества с чужим родом предусматривался в самых разных вариантах, но никому в голову не приходило такое безнадежное положение, как это. Одинокий земной корабль и одинокий чужой; встреча в туманности, которая, наверное, находится далеко от родной планеты каждой стороны. Они и рады бы мирному исходу, но для того, чтобы подготовиться к предательскому нападению, нет лучшей линии поведения, чем видимость дружелюбия. Недостаток бдительности может обречь на гибель человечество… С другой стороны, мирный обмен достижениями цивилизации привел бы к величайшей взаимной выгоде, какую только можно себе представить. Любая ошибка была бы непоправимой, но отсутствие осторожности чревато смертельной опасностью.

В капитанской рубке было тихо, очень тихо. На переднем экране — изображение весьма небольшой части туманности. Весьма небольшой. Только туман — бесформенный, разреженный, светящийся. Вдруг Томми Дорт показал на что-то пальцем.

— Смотрите, сэр!

В дымке появились очертания небольшого предмета. Он был очень далеко. Он имел черную поверхность, а не отполированную до зеркального блеска, как корпус «Лланвабона». Он был круглый?.. нет, скорее грушевидный. Светящаяся дымка мешала различить детали, но было очевидно, что это не творение природы. Потом Томми взглянул на индикатор расстояния и тихо сказал:

— Эта штука движется в нашем направлении на очень большой скорости, сэр. Вероятнее всего, что им пришла в голову та же мысль, сэр. Никто из нас не осмелится дать другому возможность уйти на родину. Как вы думаете, попытаются они войти с нами в контакт или применят оружие, как только мы окажемся в пределах его дальнобойности?

«Лланвабон» был уже не в пустой извилине, пронизывающей разреженное вещество туманности. Он плыл в светящемся газе. Не было видно ни одной звезды, кроме тех двух, что сверкали в сердце туманности. Все окутывал свет, странным образом напоминавший подводное царство в тропиках Земли.

Чужой корабль совершил маневр, менее всего свидетельствовавший о враждебных намерениях. Подплыв поближе к «Лланвабону», он сбросил скорость. «Лланвабон» тоже, продвинувшись немного вперед, остановился. Этот маневр был знаком, что близость чужого корабля замечена. Остановка означала и дружественные намерения, и предупреждение против нападения. Находясь в относительном покое, «Лланвабон» мог вращаться вокруг собственной оси и занять такое положение, которое бы уменьшало уязвимую поверхность в случае внезапной атаки. Кроме того, с места попасть в чужой корабль было больше шансов, чем в том случае, если бы они пронеслись мимо друг друга на большой скорости.

Однако начавшееся потом сближение проходило очень напряженно. Тонкий, как игла, нос «Лланвабона» был неизменно нацелен на массивный чужой корабль. Рука капитана лежала на кнопке, нажатие которой вызвало бы самый мощный залп из всех бластеров. Томми Дорт, морща лоб, наблюдал за тем, что происходило. Чужаки, верно, находятся на очень высокой ступени развития, раз у них есть космические корабли, а цивилизация не может развиваться без способности предвидеть будущее. Эти чужаки должны представлять себе все значение первого контакта между двумя цивилизованными расами так же полно, как представляют его себе люди на «Лланвабоне».

Возможность мощнейшего рывка в развитии обеих сторон в результате мирного общения и обмена техническими знаниями, наверно, привлекала их так же, как и людей. Но когда непохожие человеческие культуры входят в соприкосновение, одна обычно занимает подчиненное положение, в противном случае возникает война. Но один род другому мирным путем не подчинишь, тем более что живут они на разных планетах. Люди, по крайней мере, никогда не согласятся на подчиненное положение, да и вряд ли согласится какой-либо другой высокоразвитый род. Выгоды от торговли никогда не смогут возместить морального ущерба, нанесенного чувством неполноценности. Некоторые люди, возможно, предпочли бы торговлю завоеванию. Возможно… возможно!.. эти чужаки предпочли бы то же самое. Но даже среди людей есть жаждущие кровавой бойни. Если чужой корабль, приближающийся сейчас к «Лланвабону», вернется на родину с известием о том, что существует человечество и корабли, подобные «Лланвабону», то это поставит чужаков перед выбором: торговля или война. Возможно, они захотят торговать. Или захотят воевать. Скорее всего, они предпочтут войну торговле. Они не могут быть уверены в миролюбии людей, а люди не уверены в их миролюбии.

Единственной гарантией безопасности для обеих цивилизаций было бы уничтожение одного, а то и обоих кораблей тут же, на месте.

Но даже победы не было бы достаточно. Людям надо было бы узнать, где обитает чужой род, для того чтобы избегать его, если не возникнет желания напасть… Людям потребуется узнать, каково оружие чужаков, их ресурсы, и, если создастся угроза для Земли, продумать, как уничтожить их в случае необходимости. Чужаки, наверно, испытывают те же чувства в отношении человечества.

Итак, капитан не нажал кнопки, что, возможно, оставило бы от чужого корабля пустое место. Он не решился. Но он не решался и не нажимать. Лицо его стало мокрым от пота.

Из динамика донесся голос. Кто-то говорил из дальней каюты.

— Чужой корабль остановился, сэр. Стоит неподвижно. Бластеры нацелены на него, сэр.

Это заставляло открыть огонь. Но капитан покачал головой, как бы отвечая своим мыслям. Чужой корабль был всего милях в двадцати. Черный как ночь. Каждая частица его корпуса была воплощением мрака бездонного, ничего не отражающего. Ничего нельзя было различить, кроме очертаний корпуса на фоне сияющего тумана.

— Стоит, как вкопанный, сэр, — раздался другой голос. — Они посылают в нашу сторону модулированное коротковолновое излучение, сэр. Частота модулирована. Наверно, сигнал. Мощность недостаточная, чтобы нанести какой-либо вред.

Капитан процедил сквозь стиснутые зубы:

— Теперь они что-то делают. Снаружи на корпусе какое-то движение. Наблюдайте за тем, что появилось изнутри. Направьте дополнительные бластеры туда.

Что-то небольшое и круглое плавно отделилось от овала черного корабля, тронувшегося с места.

— Уходят, сэр, — раздалось из динамика. — Оставили там, где были, какой-то предмет.

Ворвался другой голос:

— Опять модулированная частота, сэр. Что-то непонятное.

Глаза Томми Дорта сияли… Капитан смотрел на экран, на лбу выступили капли пота.

— Неплохо, сэр, — задумчиво произнес Томми. — Если бы они послали что-нибудь в нашу сторону, могло показаться, что это снаряд или бомба. Итак, они подошли поближе, спустили шлюпку и снова ушли. Они рассчитывают, что мы тоже пошлем лодку или человека, чтобы войти в контакт, не рискуя кораблем. У них, видно, такой же ход мысли, как и у нас.

Не отрывая глаз от экрана, капитан сказал:

— Мистер Дорт, не выйти ли вам за борт и не посмотреть, что это там за штука? Я не могу приказывать вам, но вся моя команда нужна мне на случай боевых действий. Ученые же…

— Не в счет. Ладно, сэр, — тотчас ответил Томми. — Я не буду брать шлюпку. Только надену костюм с двигателем. Он меньше, и видно, что в руках и ногах нет бомбы. Мне кажется, надо взять с собой телепередатчик, сэр.

Чужой корабль продолжал отход. Сорок, восемьдесят, четыреста миль. Тут он остановился и повис выжидая. Влезая в свой космический костюм, снабженный атомным двигателем, Томми в воздушной входной камере «Лланвабона» слушал рапорты, которые разносили по кораблю динамики. То, что чужой корабль остановился в четырехстах милях, обнадеживало. Возможно, он не имел оружия большей дальнобойности и поэтому чувствовал себя в безопасности. Но не успел он подумать это, как чужой корабль стремительно понесся еще дальше.

Одно из двух, думал Томми, вылезая через люк наружу, либо чужаки поняли, что надо убираться, либо они делают вид, что уходят. Он взмыл с серебристо-зеркального корпуса «Лланвабона» и понесся сквозь ярко сияющую пустоту, в которой не бывал еще ни один представитель человеческого рода. Позади него «Лланвабон», развернувшись, ринулся прочь. В шлемофоне Томми зазвучал голос капитана:

— Мы тоже отходим, мистер Дорт. Весьма возможно, они готовят атомный взрыв на оставленном объекте, и мы окажемся в радиусе разрушения. Мы отступим. Не упускайте объекта из виду.

Причина отхода была весомой, хотя не очень утешительной. Взрыв, который бы разрушил все в радиусе двадцати миль, был теоретически возможен, но люди производить его еще не умели. Для вящей безопасности «Лланвабону» следовало отойти.

Однако Томми Дорт почувствовал себя очень одиноким. Он мчался к крошечному черному пятнышку, которое висело в невероятно яркой пустоте. «Лланвабон» исчез. Его полированный корпус сливался с сияющей дымкой где-то сравнительно недалеко. Чужой корабль тоже нельзя было увидеть невооруженным глазом. Томми плыл сквозь пустоту, в четырех тысячах световых миль от дома, направляясь к крошечному черному пятнышку, которое было единственным твердым предметом в пределах видимости.

Это был слегка сплюснутый шар, не более шести футов в диаметре. Он качнулся, когда Томми коснулся его ногами. Небольшие щупальца или скорее усики торчали из него во все стороны. Они были похожи на детонационные усики подводных мин, но на конце каждого сверкало по кристаллу.

— Я прибыл, — сказал Томми в свой шлемофон.

Он схватился за усик и подтянулся к шару. Тот был весь металлический, совершенно черный. Разумеется, Томми не мог почувствовать, каков он на ощупь, сквозь свои космические перчатки и внимательно осматривал шар вновь и вновь, пытаясь выяснить его назначение.

— Гиблое дело, сэр, — сказал он наконец. — Могу доложить только о том, что мы уже видели с корабля.

Затем он почувствовал сквозь костюм вибрацию. Она сопровождалась лязганьем. Часть круглого корпуса откинулась. Томми подобрался поближе и заглянул внутрь, надеясь первым среди людей увидеть первое цивилизованное существо неземного происхождения.

Но он увидел лишь какую-то плоскую панель, на которой вспыхивали тусклые красные огоньки, ничего не говорившие ему. В его шлемофоне послышалось чье-то испуганное восклицание, а потом голос капитана:

— Превосходно, мистер Дорт. Установите свой телепередатчик так, чтобы была видна панель. Они оставили робот с инфракрасным экраном для того, чтобы вступить с нами в связь. Не хотят рисковать никем из своей команды. Если бы мы решились на что-либо враждебное, то пострадал бы только механизм. Наверно, они думали, что мы возьмем эту штуку на борт корабля… но там, возможно, бомба, которую взорвут, когда они подготовятся к полету на родную планету. Я пошлю экран для того, чтобы установить его перед их телепередатчиком. А вы возвращайтесь на корабль.

— Слушаюсь, сэр, — ответил Томми. — Но в каком направлении корабль, сэр?

Звезд не было. Туманность скрыла их из виду. С робота видна была только двойная звезда в центре туманности. Томми больше не мог ориентироваться. У него был всего один ориентир.

— Двигайтесь в сторону, противоположную двойной звезде, — приказал голос в шлемофоне. — Мы подберем вас.

Немного погодя Томми пронесся мимо еще одной одинокой фигуры — это был человек, посланный установить экран на чужом шаре. На обоих кораблях решили не подвергать своих ни малейшему риску и вести переговоры через небольшой круглый робот. Их раздельные телевизионные системы давали возможность обмениваться той информацией, которую они могли позволить себе сообщить. В то же время велись споры о самом практичном способе обеспечения безопасности собственной цивилизации при этом первом контакте. В сущности, самым практичным способом было бы мгновенное уничтожение другого корабля… в контратаке.

II

Отныне «Лланвабон» стал кораблем, который выполнял одновременно две задачи, не связанные друг с другом. Он прибыл с Земли, чтобы с близкого расстояния изучить меньшую часть двойной звезды в центре туманности. Сама туманность появилась в результате самого гигантского взрыва из всех известных человечеству. Взрыв произошел где-то году в 2946-м до нашей эры, еще до того, как возникли первые (теперь давно исчезнувшие) семь городов Эллады. Свет этого взрыва достиг Земли в 1054 году нашей эры и был в должное время отмечен в церковных анналах, а также в более надежных источниках — записях китайских придворных астрономов. Яркость взорвавшейся звезды была такова, что ее видели средь бела дня двадцать три дня подряд. Находясь в четырех тысячах световых лет от Земли, она была ярче Венеры.

Исходя из этих данных, девятьсот лет спустя астрономы смогли высчитать силу взрыва. Вещество, выброшенное из центра взрыва, разлеталось со скоростью два миллиона триста тысяч миль в час; более чем тридцать восемь тысяч миль в минуту; свыше шестисот тридцати восьми миль в секунду. Когда телескопы двадцатого века нацелились на место этого громадного взрыва, осталась только двойная звезда… и туманность. Более яркая звезда из пары была почти уникальной, имея такую высокую температуру своей поверхности, что спектральный анализ оказался недейственным. Линий не было. Температура поверхности Солнца равна примерно семи тысячам градусов Цельсия выше нуля. Температура же раскаленной звезды равнялась пятистам тысячам градусов. У них с Солнцем почти одинаковая масса, а диаметром она в пять раз меньше, то есть она плотней воды в сто семьдесят три раза, свинца — в шестнадцать раз, иридия — в восемь. Это было самое тяжелое вещество из всех известных на Земле. Но даже такая плотность несравнима с плотностью карликовой белой звезды — соседа Сириуса. Белая звезда в Крабовидной туманности была неполным карликом; эта звезда находилась еще в процессе распада. Экспедиция на «Лланвабоне» была задумана ради изучения этого явления, а также исследования четырехтысячелетней колонны света. Но обнаружение чужого космического корабля, прибывшего сюда, очевидно, с той же целью, отодвинуло на второй план первоначальные задачи экспедиции.

Небольшой круглый робот дрейфовал в разреженном газе. Вся штатная команда «Лланвабона» стояла на своих постах, напряженно следя за развитием событий. Исследовательская группа разделилась. Одна часть ее неохотно продолжала те исследования, ради которых прибыл сюда «Лланвабон». Другие занялись проблемой встреченного космического корабля.

Он был продуктом культуры, способной совершать космические путешествия в межзвездном масштабе. Взрыв, происшедший каких-то пять тысяч лет тому назад, смел, очевидно, всякий след жизни в районе туманности. Следовательно, чужаки с черного корабля прибыли из другой солнечной системы. Их путешествие, как и путешествие землян, имело, очевидно, чисто научные цели. Больше в туманности делать было нечего.

Уровень их цивилизации не ниже уровня человеческой цивилизации, а это означало, что в случае установления дружелюбных отношений у них нашлись бы знания и товары, которыми они могли бы обмениваться с людьми. Но они бы, несомненно, осознавали, что существование цивилизованного человечества угрожает их роду. Два рода могли бы стать либо друзьями, либо смертельными врагами. Каждый, даже не желая того, был страшной угрозой для другого. И спастись от опасности можно, только уничтожив угрозу.

Встреча в Крабовидной туманности заострила этот вопрос и потребовала немедленного ответа на него. Будущие отношения двух родов надо было решить тут же, на месте. Если наметились бы пути к дружбе, один из родов (обреченный, в противном случае) выжил бы, и оба получили бы громадный выигрыш. Но надо спланировать этот процесс, надо добиться доверия, исключив какой бы то ни было риск опасности предательства. Доверие следовало бы установить на основе необходимости полного недоверия. Никто не осмелится вернуться на родную планету, если другая сторона окажется способной нанести вред чужому роду. Ни одна сторона не станет рисковать, даже если это необходимо, чтобы заслужить доверие. Для обеих сторон самым безопасным было бы уничтожить другой корабль или самой подвергнуться уничтожению.

В случае войны потребовалось бы куда больше сил, чем для простого уничтожения корабля. Совершая межзвездные полеты, чужаки, очевидно, используют атомную энергию или что-то другое для движения со сверхсветовой скоростью. Кроме радиолокации, телевидения, связи на коротких волнах, у них, разумеется, есть и другие достижения. А какое у них оружие? Какова область распространения их культуры? Каковы их ресурсы? Могут ли они подружиться и торговать, или два рода настолько непохожи друг на друга, что без войны им не обойтись? Если возможен мир, то как его установить?

Людям с «Лланвабона» нужны были факты… как и команде другого корабля. А они не могли допустить ни малейшей утечки информации. Самое главное — не выдать местонахождения родной планеты. На случай войны. Именно эта информация может оказаться решающим фактором в межзвездной войне. Но и другие факты оказались бы невероятно ценными.

Вся трагедия была в том, что информации, которая привела бы к миру, не существовало. Ни один из кораблей не мог поставить существование своего рода в зависимость от собственной уверенности в чужой доброй воле и чести.

Итак, корабли придерживались чего-то вроде странного перемирия. Чужак продолжал наблюдать. То же делал и «Лланвабон». Телепередатчик с «Лланвабона» установлен против экрана чужаков. Телепередатчик чужаков нацелен на экран с «Лланвабона». Начался сеанс связи.

* * *

Дело двигалось быстро. Томми Дорт первым доложил об этом. Свою задачу в экспедиции он выполнил. Теперь ему приказано было работать над разрешением проблемы общения с чужими существами. Он пошел в капитанскую рубку вместе с судовым психологом, чтобы сообщить об успехе. Как обычно, в капитанской рубке было тихо. Красноватое освещение приборов, большие светлые экраны на стенах и потолке…

— Мы установили вполне сносную связь, сэр, — сказал психолог. У него был усталый вид. Во время экспедиции ему полагалось держать под наблюдением исследовательскую группу, анализировать ошибки, возникавшие из-за личных качеств каждого, и стараться свести эти ошибки к минимуму. Его заставили делать то, к чему он был не совсем подготовлен, и это сказалось на нем. — В общем, мы можем выразить все, что пожелаем, и понять все, что нам скажут в ответ. Но, разумеется, мы не знаем, сколько правды в их словах.

Капитан посмотрел на Томми Дорта.

— Мы наладили кое-какую аппаратуру, — сказал Томми. — Что-то вроде автоматического транслятора. Использовали телеэкраны и коротковолновую связь. Частота их передатчика модулирована — похоже на гласные и согласные в нашей речи. Ничего подобного мы прежде не знали, и наш слух не воспринимает этого, но мы разработали подобие кода, который позволяет общаться. Они посылают нам короткие модулированные волны, а мы преобразуем их в звуки. Нашу модулированную частоту они преобразуют в нечто воспринимаемое ими.

Нахмурившись, капитан сказал:

— Откуда вам это известно?

— Мы показали им свою аппаратуру, а они — свою. Каким-то образом они воспринимают нашу модулированную частоту. Мне кажется, — пояснил Томми, — никаких звуков они не издают, даже разговаривая. Они показали нам свою рубку связи, и мы наблюдали за ними во время переговоров. Мы не заметили шевеления чего-либо, соответствующего органу речи. Микрофона у них нет, они просто стоят у чего-то, напоминающего антенну приемника. Я полагаю, сэр, они пользуются ультракороткими волнами для общения между собой. Они непосредственно воспринимают радиосигналы, как мы — звуки.

Капитан смотрел на него во все глаза.

— Значит, они обладают телепатическими способностями?

— М-м-м… Да, сэр, — ответил Томми. — Но это также означает, что с их точки зрения телепатическими способностями обладаем мы. Они, очевидно, глухие. Они наверняка не представляют себе, как можно использовать звуковые колебания воздуха для общения. Они просто не используют шумов для каких бы то ни было целей.

Капитан принял эту информацию к сведению.

— Что еще?

— Мне кажется, сэр, — чуть запнувшись, ответил Томми, — дело налаживается. Мы пришли к соглашению относительно условных обозначений предметов, сэр. С помощью телеэкранов. Мы разработали систему показа взаимосвязи вещей, условились о глаголах, используя диаграммы и рисунки. У нас уже есть тысячи две слов, которые понимают обе стороны. Мы установили анализатор, чтобы выделять их коротковолновые группы, которые затем поступают в машину для раскодирования. Она же преобразует нашу речь в коротковолновые группы, которые мы посылаем в сторону чужого корабля. Если вы готовы вести переговоры с его капитаном, сэр, мы, кажется, способны обеспечить их.

— Гм… Что вы думаете об их психологии?

Этот вопрос капитан задал психологу.

— Видите ли, сэр, — с тревогой произнес психолог, — вроде бы они совершенно искренни. Но даже намеком не выдают своей тревоги. А мы знаем о ней. Они действуют так, будто просто налаживают связь для дружественных переговоров. Но есть один… э… обертон…

Психолог прекрасно разбирался в мотивах человеческих поступков, но не был подготовлен к полному анализу чужого образа мышления.

— Если вы мне позволите, сэр… — стесняясь, сказал Томми.

— Что?

— Они дышат кислородом, — продолжал Томми, — и не слишком отличаются от нас в других отношениях. Мне кажется, сэр, что мы развивались параллельно, в смысле… так сказать, основных функций организма. Я думаю, — убежденно добавил он, — любое живое существо какого бы то ни было вида должно поглощать, производить обмен веществ, выделять… Очевидно, любой развитый ум должен воспринимать, оценивать и реагировать сообразно личному характеру. Я определенно уловил иронию. Значит, у них развито чувство юмора. Короче говоря, сэр, я чувствую, что мы могли бы найти с ними общий язык.

Грузный капитан встал с кресла.

— Гм! Посмотрим, что они скажут, — задумчиво сказал он.

Он отправился в рубку связи. Телепередатчик, установленный перед экраном в роботе, был готов к включению. Капитан остановился перед экраном. Томми Дорт сел к машине и застучал по клавишам. Донесшиеся из нее совершенно невероятные звуки подхватил микрофон, передатчик смодулировал частоту, и в сторону чужого корабля через космос был отправлен сигнал. Почти тотчас на экране появилось (ретранслированное через робот) внутреннее помещение чужого корабля. Перед телепередатчиком возник один из чужаков. Он, казалось, пытливо вглядывался с экрана. Он был поразительно похож на человека, и все же это был не человек. Совершенно лысый, он производил впечатление существа откровенного, но не лишенного чувства юмора.

— Мне хотелось бы сказать, — медленно произнес капитан, — что-нибудь соответствующее этому первому контакту двух цивилизованных родов, хотя бы выразить надежду на добрые отношения между нашими народами.

Томми Дорт заколебался. Потом он пожал плечами и искусно прошелся пальцами по клавишам машины. Снова раздались странные звуки.

Капитан чужого корабля, по-видимому, получил послание. Он сделал жест, который можно было истолковать так, что он согласен, но не особенно убежден в этом. Зажужжала машина, и из нее выскочила карточка с текстом. Томми бесстрастно сказал:

— Он говорит, сэр: «Все это очень хорошо, но есть ли какой-нибудь способ отпустить друг друга по домам живыми? Я был бы рад услышать о таком способе, если вы сможете его придумать. Сейчас же, как мне кажется, один из нас должен быть уничтожен».

III

Создалось неловкое положение. Надо было ответить сразу на очень много вопросов. Но ни на один из них не мог ответить никто. А ответить требовалось на все.

«Лланвабон» мог уйти к родной планете. А если чужой корабль способен развить сверхсветовую скорость, превышающую скорость земного корабля? «Лланвабон» выдал бы местонахождение Земли и… все равно был бы вынужден сражаться. Он победил бы или проиграл. Если бы даже он победил, у чужаков могла оказаться система связи, по которой бы они доложили своей планете о направлении движения «Лланвабона» еще до начала схватки. Но в этом сражении «Лланвабон» мог проиграть. И уж если корабль обречен, то пусть его уничтожат здесь, и тогда предупрежденный и мощно вооруженный вражеский боевой флот никогда не узнает, где находится человечество.

Поэтому ни один из кораблей и не думал покидать место встречи. Возможно, на черном корабле знали курс «Лланвабона» к туманности, но это был всего лишь конец логарифмической кривой, а чужаки не могли знать ее начала. Они не смогли бы определить ту точку, где «Лланвабон» совершил поворот, сойдя с земного курса. Следовательно, в данную минуту оба корабля не имели преимуществ в этом отношении. Тем не менее, вопрос «Как быть?» по-прежнему требовал ответа.

Точного ответа не было. Чужаки меняли информацию на информацию… но та информация, которую они давали, не всегда была понятна. Люди меняли информацию на информацию… но Томми Дорт исходил кровавым потом, боясь выдать ключ к определению местонахождения Земли.

Чужаки видели в инфракрасном свете; экраны и телепередатчики в коммуникационном роботе преобразовывали оптическую частоту всякий раз таким образом, чтобы обе стороны воспринимали изображение. Чужакам не приходило в голову, что характер их зрения говорит о характере их солнца. Это красный карлик, испускающий свет большей энергии, но лежащий ниже спектра, видимого человеческим глазом. Но, как только это поняли на «Лланвабоне», стало понятно, что и чужаки способны сделать вывод о спектральном типе Солнца, зная, к какому свету привычны земляне.

Существовало устройство для записи коротковолновых сообщений, которое обычно применялось чужаками так же, как звукозапись — людьми. Землянам оно бы очень пригодилось. Чужаки тоже были поражены тайной звука. Разумеется, они были способны воспринимать шум, но только так, как воспринимает человеческая ладонь тепло инфракрасного излучения, однако они разбирались в звуковом диапазоне не лучше, чем земляне в диапазоне невидимых частот, рождающих тепло. Для чужаков человеческая наука о звуке была значительным открытием. Они бы нашли применение шумам такое… какое людям и не снилось… если бы остались живы.

Вот что было главное. Ни один из кораблей не мог уйти, не уничтожив другой. Но пока шел поток информации, ни один из кораблей не мог позволить себе уничтожить другой. Интересен был и сам фактор цвета корпусов обоих кораблей. У «Лланвабона» он блестел как зеркало. У чужого корабля корпус на свету был совершенно черный. Он превосходно поглощал тепло и с таким же успехом должен был отдавать его. Но этого не происходило. Черная оболочка не являла собой цвет «черного тела» или отсутствие цвета. Это был превосходный отражатель каких-то волн инфракрасного диапазона, и одновременно корпус светился именно в них. В сущности, он поглощал тепло более высокой частоты, превращал ее в низкую и уже не излучал — он имел нужную температуру даже в пустоте.

Томми Дорт продолжал работать над проблемой общения. Он обнаружил, что ход мысли чужаков не так уж чужд, чтобы его нельзя было понять. Обсуждение технических вопросов привело к проблеме межзвездной навигации. Для иллюстрации этого процесса необходима была звездная карта. Самым логичным было бы воспользоваться одной из карт, находившихся в штурманской рубке… но по звездной карте можно было догадаться, с какого пункта ее сняли. Для Томми специально изготовили карту с воображаемыми, но убедительно изображенными на ней звездами. С помощью машины он передал правила, как ею пользоваться. В ответ на экране появилась звездная карта чужаков. Ее мгновенно засняли, и штурманы занялись ей, пытаясь определить, с какой точки галактики под таким углом видны звезды и Млечный Путь. И пришли в недоумение.

В конце концов именно Томми понял, что чужаки тоже изготовили специальную карту для показа, и она была зеркальным отражением той фальшивой карты, которую только что продемонстрировал Томми.

Он лишь ухмыльнулся. Эти чужаки начали ему нравиться. Они не были людьми, но чувствовали смешное совсем по-человечески. Немного погодя Томми отпустил беззлобную шутку. Ее надо было закодировать, смодулировать, передать на другой корабль, и черт ее знает, осталась ли она после этого понятной. Шутка, прошедшая такую процедуру, вряд ли показалась бы смешной. Но чужаки поняли, в чем дело.

Один из чужаков, как и Томми, постоянно работал над кодированием и раскодированием сообщений. Между ними завязалось что-то вроде бессознательной дружбы. Они обсуждали вопросы кодирования, раскодирования и коротковолновой связи. Когда начались передача и прием официальных сообщений, чужак время от времени вставлял фразочки, почти жаргонные и не имевшие никакого отношения к тем техническим подробностям, которые обсуждались. Нередко они подбадривали. Без всякой причины Томми дал ему кодовую кличку «Старина», и машина всякий раз выдавала ее, когда этот самый оператор подписывался своим именем под сообщением.

На третью неделю связи машина выдала Томми такое сообщение:

«Ты хороший малый. Жаль, если бы пришлось убить друг друга. Старина».

Томми был того же мнения. Он отстукал горестный ответ:

«Мы не можем найти никакого выхода. Вы можете?»

После некоторой паузы пришло такое сообщение:

«Можем, если поверим друг другу. Нашему капитану хотелось бы. Но мы не можем поверить вам, вы не можете поверить нам. Мы сопровождали бы вас до вашей планеты, если бы имели возможность, а вы нас — до нашей. Но нас это приводит в отчаяние. Старина».

Томми Дорт передал оба послания капитану.

— Посмотрите, сэр! — настойчиво сказал он. — Это же почти люди, они хорошие ребята.

Капитан был занят важным делом — он предвидел новые трудности и заранее пытался найти выход из них. Он устало сказал:

— Они дышат кислородом. В их воздухе двадцать восемь процентов кислорода, а не двадцать, но на Земле они будут чувствовать себя хорошо. Завоевание ее было бы для них крайне желательным. А мы до сих пор не знаем, какое оружие у них есть, или какое они могут создать. Уж не скажете ли вы им, как найти Землю?

— Нет, нет! — тоскливо сказал Томми.

— Они, наверно, испытывают те же чувства, — сухо продолжал капитан. — И если даже наш контакт будет дружественным, надолго ли сохранятся дружеские отношения? Если их оружие будет уступать нашему, ради собственной безопасности они будут думать, как его усовершенствовать. И мы, зная, что они собираются взбунтоваться, постараемся сокрушить их, пока будет такая возможность… ради собственной безопасности! Если бы все произошло наоборот, они бы смяли нас прежде, чем мы догнали бы их.

Томми молчал, беспокойно переступая с ноги на ногу.

— Если мы уничтожим этот черный корабль и уйдем домой, — сказал капитан, — правительство Земли будет недовольно тем, что мы не узнали, откуда он. Но что мы можем поделать? В лучшем случае мы выберемся из этой переделки живыми. От этих существ получить информации больше, чем даем им ее мы, невозможно, и, уж, разумеется, мы не дадим им своего адреса. Мы встретились с ними случайно. Возможно… если мы уничтожим этот корабль, нового контакта не случится и через тысячи лет. А жаль, торговля может принести громадную пользу! Но для того чтобы заключить мир, нужны две стороны, а мы не можем пойти на риск и довериться им. Ответ один — уничтожить их, если сможем, но, если они нас уничтожат, надо быть уверенными, что они не обнаружат ничего такого, что привело бы их к Земле. Такое положение мне не нравится, — устало добавил капитан, — но нам просто не дано ничего другого.

IV

На «Лланвабоне» инженеры лихорадочно работали, разделившись на две группы. Одна готовилась к победе, другая — к поражению. У трудившихся на победу выбор был небольшой. Главные бластеры были единственным стоящим оружием. Установки осторожно перемонтировали так, что они могли вести огонь не только прямо по курсу корабля при горизонтальной наводке в пять градусов. Электронные устройства, соединенные с радиолокатором, с абсолютной точностью наводили их на любую заданную цель, независимо от ее маневрирования. Более того, не прославившийся еще гений из машинного отделения изобрел систему накопления энергии, при помощи которой все, что давали судовые двигатели на выходе при нормальной работе на полную мощность, какое-то мгновенье аккумулировалось, а потом повышенная мощность подавалась толчками на бластеры. Теоретически дальнобойность бластеров увеличилась в несколько раз, а разрушительная мощь значительно повысилась. Однако на большее рассчитывать не приходилось.

Группа, созданная на случай поражения, имела в запасе больше времени. Звездные карты, навигационные инструменты, регистрирующие данные, серия фотографий, которые делал Томми Дорт на протяжении шести месяцев путешествия с Земли, и любой другой документ, способный дать ключ к определению местонахождения Земли, — все было подготовлено к уничтожению. Они были сложены в запечатанные контейнеры, и, если бы кто-нибудь вскрыл их, не зная точно сложного процесса вскрывания, содержимое контейнеров вспыхнуло бы и превратилось в пепел, а пепел перемешался бы так, что не оставалось никакой надежды на реставрацию. Разумеется, если бы «Лланвабон» победил, сохранялась возможность вскрытия тщательно замаскированным способом.

На корпусе корабля повсюду были размещены атомные бомбы. Если команду убьют, не полностью уничтожив корабль, то при попытке чужого корабля пристать к «Лланвабону» они взорвутся. На борту не было готовых атомных бомб, но были устройства, работавшие на атомной энергии. Оказалось, нетрудно переконструировать источники атомной энергии так, чтобы они вместо постепенной отдачи этой энергии взорвались бы. А четыре члена команды земного корабля не снимали ни космических скафандров, ни шлемов, готовые сражаться, если борт корабля будет проломлен во многих местах в результате внезапного нападения.

Такое нападение, однако, не было бы предательским. Капитан чужого корабля высказался откровенно. Всем своим поведением он как бы с отвращением признавал бесполезность лжи. Капитан и вся команда «Лланвабона», в свою очередь, постепенно признали достоинство откровенности. Каждый утверждал (возможно, искренне), что желает дружбы между двумя родами. Но ни один не мог поверить в то, что другой не сделает всего возможного, чтобы найти тщательно скрываемый путь к родной планете. И ни один не мог отмести мысль, что другой способен сесть ему на хвост и разведать дорогу. Поскольку каждый считал своим долгом выполнить эту (неприемлемую для другого) задачу, никто не мог, доверившись другому, пойти на риск возможного уничтожения своего народа. Они должны сразиться, потому что ничего другого не остается.

Они могли бы повышать свои ставки перед сражением путем обмена информацией. Но блефовать бесконечно было бы невозможно. К тому же они все равно не обменивались сведениями об оружии, населении и ресурсах. Даже о расстоянии до родных планет от Крабовидной туманности не могло быть и речи. На всякий случай они обменивались информацией, хотя знали, что драка не на живот, а на смерть неминуема, и каждый стремился показать собственную цивилизацию достаточно могучей, чтобы заставить другого отказаться от всякой мысли о возможном покорении ее… и тем самым они преувеличивали опасность, делая сражение неотвратимым.

Любопытно, как существа, совершенно чуждые друг другу, рассуждают все-таки одинаково. Томми, проливая пот у машины над кодированием и раскодированием сообщений, лично для себя отметил это сходство по первой же все увеличивавшейся кипе карточек с высокопарно изложенным текстом. Он видел чужаков лишь на экране и в свете, который, по крайней мере, на целую октаву отличался от света, привычного для их зрения. В свою очередь, он казался им очень странным в передаваемом освещении, которое для них, с человеческой точки зрения, считалось ультрафиолетовым. Но мозги у них работали одинаково. Это поразительное сходство вызывало у Томми подлинную симпатию, и даже нечто вроде дружеского чувства к дышащим жабрами, лысым и сдержанно ироничным существам с черного космического корабля.

Это мыслительное подобие толкнуло его на составление (хотя и безнадежное) чего-то вроде графика очередности проблем, стоящих перед обеими сторонами. Он не верил, что и чужаки испытывают инстинктивное стремление уничтожить людей. В сущности, изучение сообщений чужаков вызвало на «Лланвабоне» чувство терпимости, не отличающееся от чувства, испытываемого враждебными сторонами на Земле при заключении перемирия. Люди не испытывали враждебности, и, наверное, то же самое было с чужаками. Но необходимость убить или быть убитыми имела чисто логические причины.

График Томми был своеобразным. Он составил список целей, которые следовало бы попытаться осуществить людям, в порядке их важности. Во-первых, надо доставить на Землю сообщение о существовании других разумных существ. Во-вторых, надо определить местонахождение чужой цивилизации в Галактике. В-третьих, надо привезти на Землю как можно больше сведений об этой цивилизации. Над третьим пунктом работали, но второй, скорее всего, был невыполним. Первый же (да и все остальное) зависел от результата схватки, которая еще предстояла.

Цели у чужаков были, наверно, те же самые, и поэтому людям, во-первых, надо, чтобы чужаки не доставили весть о существовании земной цивилизации на родную планету, чтобы они, во-вторых, не обнаружили местонахождения Земли, и, в-третьих, нельзя дать возможность чужакам получить такую информацию, которая помогла бы им или натолкнула на мысль о нападении на человечество. И опять же третье осуществлялось, второго остерегались, а первое решилось бы в ходе битвы.

Не было никакой возможности уйти от мрачной необходимости уничтожить черный корабль. Чужаки, очевидно, видят решение своих проблем только в уничтожении «Лланвабона». Но, уныло продумывая свой список, Томми Дорт понимал, что даже полная победа не была бы лучшим выходом из положения. Предел мечтаний — захватить чужой корабль для обследования. Третья цель тогда была бы достигнута наилучшим образом. Томми чувствовал, что ему отвратительна сама мысль о такой полной победе, даже если бы она могла быть одержана. Его возмущала мысль об убийстве существ, которые не являются людьми, но понимают человеческие шутки. И, помимо всего прочего, он не мог примириться с мыслью, что Земле придется создавать флот боевых кораблей ради уничтожения чужой цивилизации, так как ее существование опасно. Чисто случайная встреча между народами, которые могли бы полюбить друг друга, создала положение, имеющее один конец — возможность полного взаимоуничтожения.

Томми Дорт ломал голову, пытаясь найти выход из этого положения. Ведь должен же быть какой-нибудь выход! Слишком много поставлено на карту! Да и абсурдно это — битва двух космических кораблей. Ни один из них не создавался специально для боевых действий. И вот выживший принесет на родину весть, которая положит начало бешеной подготовке к войне с другой ничего не ведающей стороной.

Если бы можно было хоть предупредить оба рода, и если бы каждый знал, что другой не хочет воевать, и если бы они могли поддерживать связь друг с другом, но не определять местонахождения планет, пока не получат должных оснований для взаимного доверия…

Это невозможно. Это химера. Это фантастика. Это чепуха. Но это была настолько соблазнительная чепуха, что Томми Дорт в отчаянии закодировал ее для своего дышавшего жабрами дружка Старины, которого отделяли от него несколько сот тысяч миль светящейся дымки туманности.

«Конечно, — ответил Старина в послании, раскодированном машиной. — Мечта прекрасная. Ты мне нравишься, но я все еще не верю тебе… Если бы я сказал то же самое первый, то понравился бы тебе, но ты бы не верил мне тоже. В моих словах больше правды, чем в тебе веры, и, возможно, в твоих словах больше правды, чем веры во мне. Но выхода нет. Сожалею».

Томми Дорт мрачно смотрел на послание. Страшное чувство ответственности навалилось на него. На всю команду «Лланвабона». Если они потерпят неудачу в этой встрече, над человеческим родом нависнет угроза уничтожения в будущем. Если победят они, уничтожение, наверно, будет грозить роду чужаков. Миллионы, миллиарды жизней зависят от действий нескольких человек.

И тут Томми Дорт нашел выход из положения.

Поразительно простой. Только бы удалось его осуществить. В худшем случае это была бы частичная победа человечества и «Лланвабона». Томми сидел совершенно неподвижно, боясь малейшим движением отвлечься от обдумывания мелькнувшей мысли. Он возвращался к ней вновь и вновь, взволнованно споря сам с собой, устраняя противоречия. Да, это выход из положения! Он был уверен в этом.

У него едва ли не кружилась голова от облегчения, когда он вошел в капитанскую рубку и попросил капитана выслушать его.

* * *

Среди других обязанностей капитана была обязанность предвидеть трудности. Но теперь капитану «Лланвабона» хватало их и без предвидения. За три недели и четыре дня, прошедших со времени первого контакта с чужим черным кораблем, лицо капитана покрылось морщинами, постарело. Он беспокоился не об одном «Лланвабоне». Он беспокоился за все человечество.

— Сэр, — сказал Томми Дорт, у него пересохло во рту от чрезмерного волнения, — разрешите мне предложить способ нападения на черный корабль. Я сделаю это сам, и, если ничего не выйдет, наш корабль не пострадает.

Капитан смотрел на него невидящими глазами.

— Тактика разработана, мистер Дорт, — медленно произнес он. — Дело идет к концу, корабль к бою готов. Это страшная игра, но выиграть ее надо.

— Мне кажется, — тщательно выбирая слова, возразил Томми, — я нашел способ, как выйти из этой игры. Предположите, сэр, что мы посылаем сообщение тому кораблю с предложением…

Его голос раздавался особенно отчетливо в совершенно тихой капитанской рубке, где экраны показывали только необъятный туман за бортом и две неистово сверкавших звезды в сердце туманности.

V

Сам капитан вышел вместе с Томми через люк в космос. Во-первых, дело, которое предложил Томми, требовало его авторитетного присутствия. И, во-вторых, капитан переживал все более сильно, чем кто-либо на «Лланвабоне», и устал от этого. Отправляясь с Томми, он сделал бы дело сам, а при провале первый бы погиб (действия корабля были уже запрограммированы, данные введены в командную машину). Если бы Томми с капитаном погибли, одно нажатие кнопки бросило бы «Лланвабон» в самую яростную атаку, которая завершилась бы полным уничтожением либо одного из кораблей, либо обоих. Так что капитан не дезертировал со своего поста.

Люк широко распахнулся. В него была видна сияющая пустота туманности. В двадцати милях от корабля в космосе небольшой круглый робот дрейфовал по немыслимой орбите возле двух центральных солнц, постепенно приближаясь к ним. Но, разумеется, он никогда бы не достиг ни одного из них. Одна белая звезда была настолько горячее земного Солнца, что тут до земной температуры нагревался бы предмет, отстоящий от Солнца, раз в пять дальше Нептуна. Даже на таком удалении, как у Плутона, маленький робот стал бы вишнево-красным от жара сверкающего карлика. Ну а на те примерно девяносто миллионов миль, которые разделяют Солнце и Землю, здесь приблизиться к звезде было бы невозможно. В такой близости металл расплавился бы, закипел и испарился. Но в половине светового года от звезды робот-шарик лишь покачивался в пустоте.

Две фигуры в космических скафандрах покинули «Лланвабон» и помчались. Небольшие атомные двигатели, превращавшие скафандры в самостоятельные космические кораблики, были хитро переделаны, но перемена не отражалась на их основной функции. Они направились к роботу связи. Уже в космосе капитан сказал хриплым голосом:

— Мистер Дорт, всю свою жизнь я мечтал о приключениях. Теперь я впервые взялся за осуществление своей мечты и пошел на авантюру.

Услышав голос капитана в шлемофоне, Томми облизал губы и заметил:

— Мне это не кажется авантюрой, сэр. Мне ужасно хочется, чтобы замысел удался. Я думаю, авантюра — это когда на все наплевать.

— Э нет, — возразил капитан. — Авантюра — это когда бросаешь свою жизнь на чашу весов случая и ждешь, что стрелка вот-вот остановится.

Они достигли круглого предмета и ухватились за усики, которые были объективами телепередатчиков.

— Умницы эти существа, — задумчиво сказал капитан. — Видно, им отчаянно хотелось увидеть не только рубку связи нашего корабля, прежде чем согласиться на этот обмен визитами перед сражением.

— Да, сэр, — откликнулся Томми. Но в глубине души он подозревал, что Старине, его дышащему жабрами другу, хотелось бы увидеть его во плоти до того, как один из них или оба они погибнут. И еще ему показалось, что в отношениях между двумя кораблями возникла странная традиция, напоминающая этикет, которым руководствовались два древних рыцаря перед турниром, — они, бывало, восхищались соперником от всего сердца, прежде чем обрушиться друг на друга со всем своим арсеналом. Капитан и Томми подождали.

Из дымки показались две другие фигуры. Космические скафандры чужаков тоже были с двигателями. Сами чужаки были меньше ростом, чем люди, и лицевую сторону их шлемов прикрывали фильтры против видимых и ультрафиолетовых лучей, которые для них были смертельны. Удалось разглядеть лишь очертания их голов в шлемах.

Томми услышал в своем шлемофоне, как передали капитану:

— Они говорят, что их корабль ждет вас, сэр. Люк будет открыт.

Послышался голос капитана:

— Мистер Дорт, вы видели их скафандры прежде? Если видели, то уверены ли вы, что у них нет с собой ничего, бомб, например?

— Да, сэр, — сказал Томми, — мы показывали друг другу наше космическое снаряжение. На виду у них нет ничего необычного.

Капитан помахал двум чужакам. Потом вместе с Томми капитан направился к черному кораблю. Они не могли разглядеть корабль невооруженным глазом, но из рубки связи «Лланвабона» следили за их курсом.

Показалась громада черного корабля. В длину он был не меньше «Лланвабона», но гораздо толще. Оба человека влетели в открытый люк и встали на магнитные подошвы. Люк закрылся. Хлынул воздух, и одновременно они почувствовали искусственное тяготение. Затем внутренняя дверь камеры открылась…

Было темно. Томми включил фонарь на шлеме в тот же самый момент, что и капитан. Поскольку чужаки видели в инфракрасном свете, белый свет был для них невыносим. Поэтому фонари на шлемах излучали темно-красный свет, которым обычно освещались панели управления, дабы глаза могли разглядеть малейшее белое пятнышко, появившееся хотя бы на мгновенье на навигационном экране. Чужаки встретили людей. Они щурились от яркости фонарей на шлемах. В шлемофоне у Томми послышался голос:

— Они говорят, сэр, что их капитан ожидает вас.

Томми с капитаном находились в длинном коридоре с мягким полом. В свете фонарей все вокруг выглядело совершенно экзотичным.

— Кажется, я могу раскрыть шлем, сэр, — сказал Томми.

И раскрыл. Воздух был хороший. Анализатор показывал, что в нем тридцать процентов кислорода, а не двадцать, как в нормальном воздухе Земли, но давление было ниже. Люди чувствовали себя неплохо. Искусственная гравитация тоже была меньше той, которая поддерживалась на «Лланвабоне». Родная планета чужаков, очевидно, меньше Земли и (судя по интенсивности инфракрасного света) обращалась близко к почти остывшему, тускло-красному солнцу. В воздухе чем-то пахло. Запахи были совершенно непривычные, но не неприятные.

Арочный вход. Аппарель, застланная таким же мягким материалом. Лампы, горевшие мрачноватым тускло-красным светом. Чужаки из учтивости сами подготовили такое освещение. Свет, очевидно, резал им глаза, но этот знак внимания еще больше разжег стремление Томми осуществить свой замысел.

Капитан чужого корабля встретил их жестом, который, как показалось Томми, выражал недоверие, смешанное с иронией. В шлемофоне послышалось:

— Он говорит, сэр, что с удовольствием приветствует вас, но он мог придумать только один способ решения проблемы встречи двух наших кораблей.

— Подразумевается битва, — сказал капитан. — Скажите ему, что я прибыл, чтобы предложить альтернативу.

Оба капитана стояли лицом к лицу, но говорить непосредственно друг с другом не могли. Чужаки не пользовались звуковой речью. В сущности, они разговаривали на ультракоротких волнах и как бы телепатически. Но они не слышали, в привычном значении этого слова, так что речь капитана и Томми, с их точки зрения, тоже была как бы телепатической. Когда капитан говорил, его слова слышали на «Лланвабоне», где их кодировали, и посылали коротковолновые эквиваленты слов обратно на черный корабль. Ответ капитана чужого корабля тоже поступал на «Лланвабон» для раскодирования и передавался в шлемофоны, считываемый с карточки. Процесс был громоздкий, но действенный.

* * *

Низкорослый и коренастый капитан чужого корабля высказался не сразу. В шлемофонах послышался перевод его беззвучного ответа:

— Он с нетерпением слушает, сэр.

Капитан снял свой шлем и, положив руки на пояс, стал в воинственную позу.

— Послушайте! — сказал он агрессивным тоном странному лысому существу, стоявшему перед ним в неземном красном свете. — Похоже, нам придется сражаться, и кто-то из нас погибнет. Мы готовы к этому, если уж на то пошло. Но если вы победите, мы все равно сделали все так, чтобы вы не узнали, где Земля, а справиться с нами будет нелегко! Если победим мы, то столкнемся с той же проблемой. После нашей победы и возвращения домой наше правительство построит флот и станет разыскивать вашу планету. И если мы ее найдем, то уж разнести ее на куски не составит труда! Если победите вы, то же самое случится с нами! Все это глупость! Мы торчим здесь целый месяц, мы обменивались информацией, и у нас нет ненависти друг к другу. Причин сражаться у нас нет, разве что ради своих народов!

Хмурый капитан перевел дух. Томми Дорт бессознательно положил руки на пояс своего скафандра. Он ждал, страстно желая, чтобы замысел удался.

— Он говорит, сэр, — послышалось в шлемофоне, — что все сказанное вами правда. Но свой народ надо защитить…

— Конечно! — сердито сказал капитан. — Но благоразумие требует продумать эту защиту! Неблагоразумно ставить будущее в зависимость от воли случая во время битвы. Надо предупредить наши народы о существовании друг друга. В этом все дело. Но каждый должен иметь доказательство, что другой не хочет сражаться, а желает установления дружеских отношений. И не надо давать возможность разыскать друг друга. Мы должны поддерживать связь, чтобы разработать основу для взаимного доверия. Если наши правительства примут глупые решения, пусть их! Но мы должны дать им возможность подружиться, а не затеять из-за взаимного страха космическую войну!

В шлемофоне послышалось краткое изложение ответа:

— Он говорит, что все дело в доверии. Раз на карту поставлено существование его рода, он, как и вы, не может рисковать, лишаясь какого бы то ни было преимущества.

— Но мой народ, — гремел капитан, уставясь на чужака, — мой народ теперь это преимущество имеет. Мы прибыли на ваш корабль в скафандрах с атомными двигателями! И мы заранее переделали эти двигатели! Мы можем заставить взорваться десять фунтов топлива вот здесь, на вашем корабле. Дистанционное управление взрывом осуществляется и с нашего корабля. И было бы удивительно, если бы весь ваш запас топлива не взорвался вместе с нами! Другими словами, если у вас не хватит здравого смысла принять мое предложение, мы с Дортом произведем атомный взрыв и повредим, а то и уничтожим ваш корабль. Да и «Лланвабон» всей своей мощью обрушится на вас в ту же секунду, когда произойдет взрыв!

Непривычно было все в этой капитанской рубке чужого корабля, с ее тускло-красным освещением, со странными лысыми, дышащими жабрами чужаками, которые смотрели на капитана и ждали беззвучного перевода страстной речи, которую они не могли услышать. И вдруг возникла какая-то напряженность. Ощущение острой, дикой неловкости. Капитан чужого корабля взмахнул рукой. В шлеме послышалось:

— Он спрашивает, сэр, что это за предложение?

— Поменяться кораблями! — воскликнул капитан. — Поменяться кораблями и отправиться по домам! Мы можем перемонтировать наши приборы таким образом, что будет исключена возможность выслеживания; он может сделать то же самое со своими приборами. Каждая из сторон возьмет с собой свои звездные карты и записи. Каждый из нас демонтирует оружие. Воздух обоих кораблей годен для дыхания, так что поменяемся, и никто из нас не сможет нанести вред другому или выследить его. Так каждый доставит домой больше информации, чем каким бы то ни было другим способом! Мы можем договориться о встрече в этой самой Крабовидной туманности, когда двойная звезда сделает полный оборот. И если наш народ захочет встретиться с ними, мы прибудем сюда. То же пусть сделают и они, если не испугаются! Это и есть мое предложение! И пусть он принимает его, не то мы с Дортом взорвем их корабль, а «Лланвабон» добьет остатки!

Он смотрел на застывших коренастых чужаков, ожидая, когда им переведут сказанное. Он понял, что смысл его слов дошел до них, потому что напряженность исчезла. Чужаки зашевелились. Они жестикулировали. Один из них делал какие-то конвульсивные движения. Он лег на мягкий пол и колотил его ногами. Другие прислонились к стенам и тряслись.

Прежде тон голоса, слышавшегося в шлемофоне, был профессионально бесстрастен и тверд, теперь же в нем чувствовалась полная растерянность.

«Он говорит, сэр, что это превосходная шутка. Два члена их команды, посланные к нам и встретившиеся вам по пути, тоже принесли в своих скафандрах атомную взрывчатку, сэр. Он собирался сделать то же самое предложение и подкрепить его угрозой! Разумеется, он согласен, сэр. Наш корабль ему нужнее своего, а его корабль нужнее нам, чем „Лланвабон“. Кажется, сэр, сделка заключена».

И тут только до Томми Дорта дошло, что это были за конвульсивные движения, которые делали чужаки. Они хохотали.

* * *

Все было не так просто, как обрисовал это капитан. На самом деле осуществление предложения требовало преодоления значительных трудностей. За три дня команды обоих кораблей перемешались. Чужаки изучали принцип действия двигателей «Лланвабона». Люди учились управлять черным кораблем. Это была превосходная шутка… только совсем непохожая на шутку. На черном корабле находились люди, а на «Лланвабоне»— чужаки, готовые в одно мгновенье взорваться вместе с кораблями при первом же сигнале тревоги. И они сделали бы это в случае необходимости, но по этой самой причине необходимости не возникало. Лучшего соглашения и придумать было невозможно — обе экспедиции возвращались на родные планеты и в одиночку.

Впрочем, разногласия были. Возник спор относительно изъятия записей. В большинстве случаев спор разрешался уничтожением записей. Вызвали беспокойство книги «Лланвабона» и чужой эквивалент судовой библиотеки, в которой было что-то вроде земных романов. Но эти предметы оказались бы ценными, если бы завязалась дружба, — при таком культурном обмене становился ясным образ мыслей обыкновенных граждан и отсутствовала пропаганда.

Но нервная напряженность не спадала все три дня. Чужаки выгружали и осматривали продукты питания, предназначенные для людей, которые полетят на черном корабле. Люди переправляли продукты питания, которые необходимы чужакам, возвращающимся домой. Дел было бесконечно много, начиная от обмена осветительным оборудованием, приспособленным к зрению каждой команды, и кончая последней проверкой всех систем. Совместная контрольная группа удостоверилась, что все приборы слежения уничтожены, а не изъяты, — теперь их нельзя было протащить на другой корабль и пустить в ход. И уж, разумеется, обе стороны постарались, чтобы на их кораблях не осталось никакого оружия. Любопытно, что обе команды оказались подготовленными лучшим образом к тому, чтобы не допустить какого бы то ни было нарушения договоренности.

Последние переговоры перед расставанием велись в рубке связи «Лланвабона».

— Скажите этому коротышке, — пророкотал бывший капитан «Лланвабона», — что он получает хороший корабль, и пусть обращается с ним как следует.

На карточке появился ответ капитана-чужака.

— Я считаю, что ваш новый корабль не хуже. Надеюсь встретиться с вами здесь, когда двойная звезда сделает один оборот.

Последний человек покинул «Лланвабон». Корабль исчез в тумане прежде, чем люди вернулись на черный корабль. Экраны этого судна были приспособлены для человеческого зрения, и люди ревниво следили за своим бывшим кораблем, а их новое судно взяло сперва бессмысленный, уклончивый курс на отдаленную часть туманности. Оно оказалось в пустотной впадине, ведущей к звездам. Потом оно быстро вышло в открытый космос. На мгновение комок подкатил к горлу, как бывало всегда, когда корабль набирал сверхсветовую скорость, и черное судно понеслось в пустоте.

Много дней спустя капитан увидел, как Томми Дорт вглядывается в один из тех странных предметов, которые заменяли чужакам книги. Приятно было поломать над ними голову. Капитан остался доволен собой. Инженеры бывшей команды «Лланвабона» нашли нужные им сведения о корабле почти тотчас. Несомненно, что чужаки получили такое же удовольствие от своих открытий на «Лланвабоне». Но и черный корабль превосходен… Найденный выход из положения со всех точек зрения был предпочтительнее даже боя, в котором бы земляне одержали полную победу.

— Гм, мистер Дорт, — серьезно произнес капитан. — У вас нет больше аппаратуры, чтобы сделать новые снимки на обратном пути. Она осталась на «Лланвабоне». Но, к счастью, ваши снимки, сделанные на пути к туманности, сохранились, и я дам самую высокую оценку в своем докладе о вашем предложении, а также вашей помощи в деле осуществления целей экспедиции. Я самого высокого мнения о вас, сэр.

— Спасибо, сэр, — сказал Томми Дорт.

Он ждал, что еще скажет откашливавшийся капитан.

— Вы… кха… первый поняли большое сходство умственных процессов чужих и наших, — заметил капитан. — Что вы думаете о перспективах дружественного соглашения, если мы пойдем на встречу с чужаками в туманности, как было согласовано?

— О, мы прекрасно поладим, сэр, — сказал Томми. — Начало дружбе положено хорошее. Наконец, раз у них инфракрасное зрение, планеты, которые они захотели бы освоить, нам бы не подошли. Нет причины, почему бы нам не поладить. Психология у нас почти одинаковая.

— Гм… Что вы хотите этим сказать? — спросил капитан.

— Ведь они совсем похожи на нас, сэр! — сказал Томми. — Разумеется, они дышат сквозь жабры и видят в тепловой частоте, у них кровь на медной основе, а не на железной, и прочие мелкие отличия. И все же мы очень похожи! В команде у них были только мужчины, сэр, но вообще-то у чужаков есть оба пола, как и у нас, у них есть семья и… чувство юмора… В сущности…

Томми заколебался.

— Продолжайте, сэр, — сказал капитан.

— Ну… там был один, которого я называл Стариной, сэр, потому что его имя никак нельзя было передать звуковыми колебаниями, — объяснял Томми. — Мы с ним хорошо поладили. Я бы даже назвал его своим другом, сэр. И мы провели вместе часа два перед отлетом. Делать нам было нечего. И тогда я убедился, что люди и чужаки вполне способны стать добрыми друзьями, если представится хоть какая-нибудь возможность. Видите ли, сэр, мы провели эти два часа, рассказывая друг другу… нескромные анекдоты.

Замочная скважина

Говорят, один ученый психолог взялся проверить, насколько разумны шимпанзе. Привел он обезьяну в комнату, полную игрушек, вышел, закрыл дверь и хотел подсмотреть, как ведет себя шимпанзе. Заглянул в замочную скважину, а там, совсем близко, блестит пытливый карий глаз. Шимпанзе подсматривает в замочную скважину, как ведет себя психолог.

Когда Ляпу доставили на базу в кратере Тихо и в шлюзовом отсеке включились гравитационные устройства, он совсем сник. Да и вообще какое-то невозможное существо. Только и есть, что огромные глазищи, тощие ручки и ножки, явно совсем еще малыш, и ему не нужен воздух, чтобы дышать. Пленника вручили Уордену — клубочек взъерошенной шерсти с полными ужаса глазами.

— Вы что, спятили? — гневно спросил Уорден. — Разве можно было вот так его сюда втащить? Ребенка с Земли вы бы сунули туда, где сила тяжести в шесть раз больше? Пропустите, живо!

И он кинулся в «детскую», загодя приготовленную для кого-нибудь вроде Ляпы. В одном конце «детской» устроено было точное подобие лунной жилой пещеры. В другом — школьный класс, совсем как на Земле. Гравиторы в «детской» не включались, чтобы у лунного жителя сохранялся его естественный вес.

Гравиторы поддерживали всюду на базе обычную земную силу тяжести. Иначе люди постоянно страдали бы морской болезнью. Ляпу сразу принесли в отсек, приспособленный для землян, и он не в силах был даже приподнять тощую мохнатую лапку.

Но в детской все стало по-другому. Уорден опустил найденыша на пол. Ему-то было не по себе, ведь он здесь весил всего лишь двадцать семь фунтов вместо обычных ста шестидесяти. Его шатало и качало, как всякого человека на Луне, когда ему не помогают сохранять равновесие гравиторы.

Зато для Ляпы сила тяжести тут была привычная. Он развернулся и вдруг стрелой метнулся через всю детскую к приготовленной заранее пещерке. Ее сработали на совесть, точь-в-точь как настоящую. Были тут камни, обтесанные наподобие дурацкого колпака высотой в пять футов, — такие неизменно находили в поселениях Ляпиного племени. Был и подвижный камень вроде яйца на опоре из уложенных столбиком плоских плит. А еще камни, заостренные, точно наконечник копья, прикреплены проволокой к полу, — мало ли что придет Ляпе в голову…

К ним-то, таким знакомым, привычным, бросился Ляпа. Вскарабкался на одну из узких пирамидок, на самый верх, обхватил ее руками и ногами. И замер. Уорден наблюдал. Долгие минуты Ляпа не шевелился, казалось, он пытливо разглядывает все, что можно увидеть, когда глаза и те неподвижны.

Вдруг он повел головой. Всмотрелся — что еще есть кругом. Затем шевельнулся в третий раз и вперил в Уордена до странности упорный пристальный взгляд — не понять было, то ли страх в этом взгляде, то ли мольба.

— Гм… так вот для чего эти камни, — сказал Уорден. — Это насест, или гнездо, или постель, так? Я — твоя нянька, приятель. Скверную шутку мы с тобой играем, но иначе нам никак нельзя.

Он знал, что Ляпе его не понять, но все равно разговаривал с ним, как говорят с собакой или с младенцем. Смысла в этом нет, однако это необходимо.

— Мы хотим тебя сделать нашим орудием, чтобы одолеть твоих сородичей, — невесело продолжал Уорден. — Не по душе мне это, но так надо. А потому я с тобой буду добрый и ласковый, иначе наша хитрая затея не выгорит. Вот если бы я тебя убил, это было бы по-настоящему доброе дело… но чего не могу, того не могу.

Ляпа все не шевелился и не сводил с Уордена немигающих глаз. Немного, самую малость он походил на земную обезьянку. С виду совершенно невозможное существо, но при этом трогательное.

— Ты у себя в детской, Ляпа, — с горечью сказал Уорден. — Будь как дома!

Он вышел и закрыл за собой дверь. И оглядел телеэкраны, по которым с четырех разных точек можно было следить за тем, что происходит в детской. Довольно долго Ляпа не шевелился. Потом соскользнул на пол. На сей раз он даже не поглядел в сторону пещерки.

С любопытством перешел он в тот конец детской, где собраны были предметы человеческого обихода. Оглядел каждую мелочь непомерно огромными кроткими глазами. Каждую мелочь потрогал крохотными лапками, неправдоподобно похожими на человеческие руки. Но ко всему прикасался легко, осторожно. Все осмотрел, но ничего не сдвинул с места.

Потом торопливо вернулся к пирамидке, вскарабкался наверх, опять крепко обхватил ее руками и ногами, несколько раз кряду помигал и, казалось, уснул. Так и застыл неподвижно с закрытыми глазами; Уордену наконец надоело смотреть, и он ушел.

Вся эта нелепая история его злила. Первые люди, которым предстояло высадиться на Луне, знали: это мертвый мир. Астрономы сто лет об этом твердили, и первые две экспедиции, которые достигли Луны, не нашли на ней ничего такого, что противоречило бы общепринятой теории.

Но один из участников третьей экспедиции заметил среди круто взметнувшихся в небо лунных скал какое то движение и выстрелил — так открыто было племя Ляпы. Конечно же, никому и не снилось, что там, где нет ни воздуха, ни воды, возможна жизнь. И однако вот так, без воздуха и без воды, существовали сородичи Ляпы.

Труп первого убитого на Луне существа доставили на Землю, и тут биологи вознегодовали. У них в руках оказался экземпляр, который можно было вскрыть и изучить, а они все равно твердили, что такого существа на свете нет и быть не может. Вот почему и четвертая, и пятая, и шестая экспедиции усердно охотились на родичей Ляпы, добывали новые экземпляры во имя прогресса науки.

Два охотника из шестой экспедиции погибли, их скафандры оказались проколоты — похоже, каким-то оружием. От седьмой экспедиции не осталось в живых ни одного человека. По-видимому, сородичам Ляпы совсем не понравилось, что их отстреливают на потребу земным ученым.

Наконец прибыла на четырех кораблях десятая экспедиция, основала базу в кратере Тихо, и только тогда люди поверили, что все-таки можно высадиться на Луне и не сложить здесь головы. Однако на базе всем было неспокойно, будто в осажденной крепости.

Уорден доложил на Землю: группа, выехавшая на самоходе, поймала лунного детеныша и доставила на базу Тихо. Детеныш находится в заранее приготовленном помещении. Он цел и невредим. Судя по всему, воздух, пригодный для людей, ему хоть и не нужен, но и не мешает. Это существо деятельное, подвижное, явно любопытное и, несомненно, очень смышленое.

До сих вор не удалось догадаться, чем оно питается (если оно вообще нуждается в пище), хотя у него, как и у других, добытых ранее экземпляров есть рот и во рту заостренные наросты — возможно, подобие зубов. Уорден, разумеется, будет подробно докладывать о дальнейшем. Сейчас он дает Ляпе время освоиться в новой обстановке.

Покончив с докладом, Уорден уселся в комнате отдыха, хмуро покосился на своих ученых коллег и, хотя на телеэкране шла передача с Земли, попробовал собраться с мыслями. Не по душе ему эта работа, очень не по душе, но ничего не попишешь — надо.

Нам нужна Луна, нужна — и все тут. На Луне сила тяжести в шесть раз меньше земной. Грузовые ракеты летают с Земли на Луну и обратно, но не построен еще корабль, способный нести достаточно горючего для полета на Марс или на Венеру, если надо сперва оторваться от Земли.

А вот если на Луне устроить склад горючего, все станет просто. Шесть баков с горючим тут будут весить не больше чем один на Земле. И вес самого корабля здесь будет в шесть раз меньше. А значит, ракета может взлететь с Земли, имея на борту десять баков, дозаправиться на Луне и помчаться дальше, унося двести баков, а то и побольше.

Получив заправочную станцию на Луне, мы сможем освоить всю Солнечную систему. Без Луны останемся прикованы к Земле. Нам нужна Луна!

А сородичи Ляпы этому помеха.

Уорден встал, встряхнулся. Пошел опять проверить по экранам, что делается в детской. Ляпа все так же неподвижно висел на нелепой каменной пирамидке. Глаза его были закрыты. Всего лишь жалкий мохнатый клубочек, который выкрали с безвоздушных лунных пустынь, чтобы раскрыть секреты его племени.

Уорден прошел к себе и лег. Но прежде чем уснуть, подумал, что, пожалуй, для Ляпы еще не все потеряно. Никому не известно, какой у него обмен веществ. Никто понятия не имеет, чем он питается. Возможно, он умрет с голоду. Это было бы для него счастьем. Но прямая обязанность Уордена — этого не допустить.

Сородичи Ляпы воюют с пришельцами. За самоходами, выезжающими с базы (на Луне они стали необычайно быстроходными), из расселин в скалах, из-за разбросанных повсюду несчетных каменных глыб следят большеглазые мохнатые твари.

В пустоте мелькают острые, как иглы, камни — метательные снаряды. Они разбиваются о корпус самоходов, о борта, но случается им и застрять в гусеницах или даже перебить звено, и самоход останавливается. Кто-то должен выйти наружу, извлечь каменный клин, починить перебитое звено. И тогда на него обрушивается град заостренных камней.

Каменная игла, летящая со скоростью сто футов в секунду, на Луне наносит удар ничуть не менее жестокий, чем на Земле, и притом летит дальше. Скафандры пробивает насквозь. Люди умирают. Гусеницы самоходов укрепили броней, для ремонтных работ уже готовятся специальные скафандры из особо прочных стальных пластин.

В ракетных кораблях мы достигли Луны — и вынуждены облачаться в латы, словно средневековые рыцари! Идет война. Нужен предатель. И на роль предателя избран Ляпа.

Когда Уорден опять вошел в детскую — дни и ночи на Луне тянутся по две недели, и внутри базы с ними никто не считается, Ляпа взметнулся на свою пирамидку и прильнул к вершине. Перед тем он почему-то крутился у каменного яйца. Оно все еще слегка раскачивалось на плоской опоре. А Ляпа изо всех сил прижался к верхушке пирамиды, будто хочет слиться с ней воедино, и не сводит загадочного взгляда с Уордена.

— Не знаю, достигнем ли мы чего-нибудь, — непринужденно заговорил Уорден. — Может быть, если я тебя трону, ты полезешь в драку. Все-таки попробуем.

Он протянул руку. Мохнатый комочек — не горячий и не холодный, той же температуры, что и воздух на базе, — отчаянно сопротивлялся. Но Ляпа был совсем еще малыш. Уорден отлепил его от пирамидки и перенес в другой конец детской — тут были парта, доска, все как положено в классе. Ляпа свернулся в клубок, смотрел испуганно.

— Подлец же я, что обращаюсь с тобой по-хорошему, — сказал Уорден. — На, вот тебе игрушка.

Ляпа зашевелился у него в руках. Часто замигал. Уорден опустил его на пол и завел маленькую механическую игрушку. Та двинулась с места. Ляпа внимательно смотрел. А когда завод кончился, поглядел на Уордена. Уорден опять завел игрушку. И опять Ляпа был весь внимание. Когда завод снова кончился, крохотная лапка, так похожая на человеческую, потянулась к игрушке.

На удивление осторожно, испытующе Ляпа попробовал повернуть ключ. Не хватило силенки. Еще миг — и он уже скачет через всю комнату к своей пещере. Головка ключа — металлическое кольцо. Ляпа надел кольцо на острие метательного камня и стал поворачивать игрушку. Завел ее. Поставил на пол и смотрит, как она движется. Уорден только рот раскрыл.

— Ну, голова! — сказал он с досадой. — Вот беда, Ляпа. Ты понимаешь, что такое рычаг. Соображаешь не хуже восьмилетнего мальчишки! Плохо твое дело, приятель!

Когда настал очередной сеанс связи, он доложил обо всем на Землю. Ляпу можно обучать. Довольно ему раз посмотреть, как что делается, и он в точности это повторит.

— К тому же, — как мог бесстрастно прибавил Уорден, — он меня больше не боится. Понимает, что я хочу быть с ним в дружбе. Когда я носил его на руках, я с ним разговаривал. Он ощущал мой голос по грудной клетке, как по резонатору. А перед уходом я опять взял его на руки и заговорил. Он посмотрел, как шевелятся мои губы, и приложил лапу к моей груди, чтобы ощутить колебания. Я положил его лапу себе на горло. Здесь дрожь ощутимей. Он был весь внимание. Не знаю, как вы расцените его сообразительность, но он умнее наших малышей.

И еще того бесстрастней Уорден докончил:

— Я крайне озабочен. К вашему сведению, мне совсем не нравится затея истребить эту породу. У них есть орудия, они разумны. Я считаю, что надо попытаться как-то вступить с ними в переговоры… попытаться завязать с ними дружбу… не убивать их ради анатомических исследований.

Передатчик молчал полторы секунды, которые требовались, чтобы голос Уордена достиг Земли, и еще полторы секунды, пока до него дошел ответ. И вот он услышал бодрый голос того, кто сидел на связи:

— Очень хорошо, мистер Уорден! Слышимость была прекрасная!

Уорден пожал плечами. Лунная база в кратере Тихо — сугубо официальное учреждение. Все, кто работает на Луне, конечно же, специалисты высокой квалификации, и притом политики не желают подвергать их драгоценную жизнь опасности, но… делами Бюро космических исследований заправляют люди, которые держатся за свои посты и жалованье. Уорден мог только пожалеть Ляпу и всех Ляпиных сородичей.

В прошлый раз, идя на урок в детскую, Уорден прихватил с собой пустую жестянку из-под кофе. Заговорил в нее как в рупор и показал Ляпе, что дну ее передается та же дрожь, какую Ляпа чувствовал на горле Уордена. Ляпа усердно проделывал опыт за опытом. И самостоятельно сделал открытие: чтобы уловить колебания, надо направить жестяную трубку в сторону человека.

Уорден совсем приуныл. И зачем только Ляпа такой рассудительный. Однако на следующем уроке он преподнес малышу обруч, затянутый тоненькой металлической пленкой. Ляпа мигом смекнул, что к чему.

Во время очередного доклада начальству Уорден по настоящему злился.

— Конечно, Ляпа не знал прежде, что такое звук, как это знаем мы, — сказал он резко. — На Луне нет воздуха. Но звук передается через скалы. Ляпа чувствует колебания в плотных телах, как глухой человек «слышит» дрожь пола в зале, где танцуют, если музыка достаточно громкая. Возможно, у Ляпиного племени есть язык или звуковой код, который передается через каменистую почву. Безусловно, эти существа как-то общаются друг с другом! А если они разумны и обладают средствами общения, значит, они не животные и нельзя их истребить ради нашего удобства!

Он замолчал. На связь с ним в этот раз вышел главный биолог Бюро космических исследований. После неизбежного перерыва с Земли донесся любезный ответ:

— Блестяще, Уорден! Блестящее рассуждение! Но нам приходится быть дальновиднее. Планы исследования Марса и Венеры весьма популярны. Если мы рассчитываем получить необходимые средства — а этот вопрос не сегодня-завтра будет поставлен на голосование, — нам необходимо сделать новые шаги к ближайшим планетам. Наши соотечественники этого требуют. Если мы не начнем строить на Луне заправочную станцию, они перестанут поддерживать наши планы!

— Ну а если я пришлю на Землю снимки Ляпы? — настойчиво сказал Уорден. — В нем очень много человеческого, сэр! Он необыкновенно трогательный! И это характер, личность! Две-три пленки, где Ляпа снят за уроками, наверняка завоюют ему симпатии!

И снова досадная проволочка — надо ждать, пока голос его со скоростью света одолеет четверть миллиона миль и пока из этой дали долетит ответ.

— Эти… э-э… лунные твари убили несколько человек, Уорден, — в голосе главного биолога звучало сожаление. — Люди эти прославлены как мученики науки. Мы не можем распространять благоприятные сведения о существах, которые убивали наших людей! — И главный биолог прибавил любезно: — Но вы работаете с блеском, Уорден, просто с блеском! Продолжайте в том же духе!

И лицо его на экране померкло. Уорден отвернулся, свирепо выругался. Он успел привязаться к Ляпе. Ляпа ему доверяет. Теперь каждый раз, как он входит в детскую, Ляпа соскальзывает со своего дурацкого насеста и поскорей взбирается к нему на руки.

Ляпа до смешного мал, росту в нем каких-нибудь восемнадцать дюймов. Здесь, в детской, где установлено обычное лунное тяготение, он до нелепости легкий и хрупкий. Но как серьезен этот малыш, как усердно впитывает все, чему учит, что показывает ему Уорден!

Притом он усвоил мысль, которую старался ему внушить Уорден, и даже несколько возгордился. Он общается с человеком — и раз от разу все больше перенимает человеческие повадки. Однажды, глядя на экраны, помогающие следить за Ляпой, Уорден увидел, как тот в одиночестве старательно повторяет каждый его, Уордена, шаг, каждое движение. Разыгрывает из себя учителя, который дает урок кому-то, кто еще меньше его самого. Разыгрывает роль Уордена — явно для собственного удовольствия!

Уорден ощутил ком в горле. До чего же он полюбил этого малыша! Горько думать, что ушел он сейчас от Ляпы, чтобы помочь техникам смастерить устройство из вибратора с микрофоном — машинку, которая станет передавать его голос колебаниями каменистой почвы и мгновенно ловить любые ответные колебания.

Если соплеменники Ляпы и вправду общаются между собой постукиванием по камню или каким-то сходным способом, мы сможем их подслушивать… и отыскивать их, и узнавать, где готовится засада, и обратить против них все смертоносные средства, какими умеем воевать.

Уорден надеялся, что машинка не сработает. Но она удалась. Когда он поставил ее в детской на пол и заговорил в микрофон, Ляпа сразу почувствовал колебания под ногами. И понял, что это те же колебания, какие он научился различать в воздухе.

Он подпрыгнул, подскочил от восторга. Ясно было, что он безмерно рад и доволен. А потом крохотная нога неистово затопала и зачертила по полу. И микрофон передал странную смесь — то ли стук, то ли царапанье. Ляпа передавал что-то, похожее на звук очень размеренных осторожных шажков, и пытливо смотрел в лицо Уордену.

— Пустой номер, Ляпа, — с огорчением сказал Уорден. — Не понимаю я этого. Но, похоже, ты уже стал чересчур нам доверять — на беду для твоего племени.

Хочешь не хочешь, пришлось доложить новость начальнику базы. Сразу же установлены были микрофоны на дне кратера вокруг базы, и еще микрофоны приготовлены для выездных исследовательских партий, чтобы они всегда знали, есть ли поблизости лунные жители. И, как ни странно, микрофоны около базы тотчас же сработали.

Солнце уже заходило. Ляпу захватили почти в середине дня, а день на Луне длится триста тридцать четыре часа. И за все время плена — целую неделю по земному счету — он ничего не ел. Уорден добросовестно предлагал ему все, что только нашлось на базе съедобного и несъедобного. Под конец даже по кусочку всех минералов из собранной здесь геологами коллекции.

Ляпа на все это смотрел с интересом, но без аппетита. Уорден решил, что малыша, который так ему полюбился, ждет голодная смерть… что ж, оно, пожалуй, к лучшему. Во всяком случае, это лучше, чем принести смерть всему своему племени. И похоже, Ляпа уже становится каким-то вялым, нет в нем прежней бойкости и живости. Вероятно, ослабел от голода.

Солнце опускалось все ниже. Уорден следил за ослепительно сияющей полоской на скалах, она становилась все тоньше. Теперь две долгих недели ему не видать солнечного света. И вдруг зазвонил колокол — сигнал тревоги. Яростные резкие удары. С шипением сдвинулись все двери, разделяя базу на непроницаемые для воздуха отсеки. Отрывисто заговорили репродукторы:

— В скалах вокруг базы отдается шум! Видимо, поблизости переговариваются лунные твари. Должно быть, собираются напасть! Всем надеть скафандры, приготовить оружие!

И в этот миг погасла последняя тоненькая полоска света. Уорден тотчас подумал о Ляпе. Ему не подойдет ни один скафандр. Потом поморщился, сообразил: Ляпе скафандр не нужен.

Уорден облачился в тяжелое, неудобное снаряжение. Внутренние светильники померкли. А суровую безвоздушную пустыню вокруг базы залили потоки света. Включился сверхмощный прожектор, служащий маяком для ракетных кораблей, ведь они садятся на Луну и среди ночи, — уж конечно, он обнаружит любую тварь, которая замыслила недоброе против его хозяев. Но как страшно мало на самом деле осветил этот луч, а вокруг непроглядный, необъятный мрак без конца и края.

И опять отрывисто заговорил репродуктор:

— Две лунные твари! Удирают! Бегут зигзагами! Если кто хочет стрелять… — И запнулся. Пустяки. Самый меткий стрелок — не стрелок, когда на нем скафандр. — Они тут что-то оставили, — прибавил голос в репродукторе. Он звучал резко, беспокойно.

— Я пойду погляжу, — сказал Уорден и сам испугался, но на душе стало тяжело. — Пожалуй, я догадываюсь, что там такое.

Через несколько минут он вышел из воздушного шлюза. Несмотря на громоздкий скафандр, двигаться было не трудно. С Уорденом пошли еще двое. У всех в руках оружие, а луч прожектора беспорядочно рыщет вокруг, стараясь обнаружить любого Ляпиного сородича, если тот подбирается к ним в темноте.

С недобрым предчувствием подошел Уорден к тому, что оставили, убегая, родичи Ляпы. И не слишком удивился, когда увидел, что это такое. На плоской опоре лежало каменное яйцо и вокруг него — тончайшая пыль, словно этим верхним подвижным камнем что-то растерли, размололи, как жерновом.

— Подарок Ляпе, — сказал Уорден в микрофон внутри шлема. — Родичи знают, что его взяли в плен живым. И подозревают, что он проголодался. Оставили для него какую-то еду, наверно, ту, которая ему нужнее всего.

Несомненно, догадка верна. Уорден не ощутил гордости. Ляпу, детеныша, похитили враги его племени и держат в плену, и им нечем накормить малыша. И вот какие-то смельчаки, быть может Ляпины родители, рискуя жизнью, принесли ему поесть и тут же оставили каменное яйцо — знак, что это не что-нибудь, а именно еда.

— Стыд и срам, — с горечью сказал Уорден. — Ладно, отнесем это на базу. Да поосторожней, не рассыпать бы эту пыль.

Нет, гордиться ему нечем, это стало еще ясней, когда Ляпа с восторгом накинулся на растертое в порошок неизвестное вещество. Безмерно довольный, он уплетал щепотку за щепоткой. Уорден сгорал со стыда.

— Тебе уготована злая участь, Ляпа, — сказал он. — Я уже немало от тебя узнал, и это будет стоить жизни сотням твоих сородичей. А они рискуют головой, лишь бы тебя накормить! Тебя я делаю предателем, а сам становлюсь подлецом.

Ляпа задумчиво поднял затянутый металлической пленкой обруч, ловил в воздухе колебания — звук Уорденова голоса. Маленький, мохнатый, сосредоточенный. Потом решил, что те же колебания лучше ловить через каменный пол. Прижал микрофон-передатчик к груди Уордена. Ждет.

— Нет! — жестко сказал Уорден. — В твоем народе слишком много человеческого. Не давай мне узнать о вас больше, Ляпа. Будь умником, прикинься тупицей.

Но Ляпа не стал разыгрывать тупицу. Вскоре Уорден уже учил его читать. Но вот странно, установленные в скалах микрофоны, что подняли в тот раз тревогу на базе, при выездах на самоходе оказались бесполезными. Похоже, Ляпино племя решило убраться подальше. Разумеется, если оно и впредь будет держаться на почтительном расстоянии от базы, можно эту породу истребить и после, а первым делом строить склад горючего. Но в переговорах о Ляпе с земным начальством появились намеки на другие возможности.

— Если твои собратья не высунут носа, пока все в порядке, — сказал Ляпе Уорден. — Но это пока. На меня уже нажимают, чтоб я попробовал тебя приучить к земному тяготению. Если это получится, тебя затребуют в зоопарк. А если ты там выдержишь… ну, тогда прилетят новые экспедиции и наловят твоих родичей для других зоопарков.

Ляпа застыл неподвижно и не спускал с Уордена глаз.

— А кроме того, — угрюмо продолжал Уорден, — ближайшая ракета доставит оборудование для этакой микрошахты. Я обязан проверить, может, ты научишься управляться с этой механикой.

Ляпа стал водить ногой по полу, извлекая царапающие звуки. Смысл их, конечно, непонятен, но ясно хотя бы, что слушать Уордена Ляпе интересно. Похоже, он с удовольствием ловит колебания Уорденова голоса — так собаке приятно, когда с ней разговаривает хозяин. Уорден досадливо крякнул.

— Мы, люди, считаем тебя животным, Ляпа. Мы уверили себя, что весь животный мир должен нам подчиняться. Животные должны нам служить. Если ты окажешься чересчур сообразительным, мы выловим всю твою родню и заставим работать на нас, добывать нужные нам минералы. И тебя заставим. А я не желаю, чтоб ты надрывался где-то там в шахте, Ляпа! Это несправедливо!

Ляпа шевельнулся. Положил мохнатую лапку на колено Уордена. Уорден хмуро поглядел на него.

— Скверная история, — сказал он резко. — Зря я так к тебе привязался. Ты славный малыш, но твое племя обречено. Беда в том, что вы не потрудились создать свою цивилизацию. А если бы создали, сильно подозреваю, что мы бы стерли ее с лица Луны. Мы не очень-то благородны.

Ляпа отошел к классной доске. Взял кусок белой пастели (руки лунного жителя слишком слабы, чтобы писать обычным твердым мелом) и принялся деловито чертить значок за значком. Значки сливались в буквы. Буквы сложились в слова. Слова были осмысленные.

Невозможно поверить глазам! Крупно, четко Ляпа вывел, будто напечатал:

ТЫ ХОРОШИЙ ДРУГ!

Обернулся и пристально посмотрел на Уордена. Тот побелел как полотно.

— Я не учил тебя этим словам, Ляпа! — еле слышно выговорил он. — Что происходит?

Он забыл, что для Ляпы его слова — всего лишь дрожь, передающаяся через пол или по воздуху. Забыл, что говорить бессмысленно. Но и Ляпа, кажется, об этом забыл. Так же деловито вывел:

ДРУГ, НАДЕНЬ СКАФАНДР. — Посмотрел на Уордена и стал чертить дальше.

— ВЫНЕСИ МЕНЯ ОТСЮДА. Я ВЕРНУСЬ С ТОБОЙ.

Он смотрел на Уордена огромными, до нелепости кроткими и милыми глазищами. Словно вихрь поднялся в голове Уордена. Долгое время спустя Ляпа вывел на доске одно только слово: ДА.

Теперь уже Уорден застыл без движения. В детской сила тяжести держалась лунная и он весил в шесть раз меньше, чем на Земле. Но тут им овладела безмерная слабость. А на смену ей пришла угрюмая решимость.

— Наверно, ничего другого не остается, — медленно произнес он. — Но мне надо будет пронести тебя через воздушный шлюз, а в коридоре сила тяжести, как на Земле.

Он поднялся. Ляпа прыгнул к нему на руки. Свернулся клубком, зорко глядя в лицо Уордену. И когда тот уже готов был переступить порог, поднял тощую лапку и осторожно погладил Уордена по щеке.

— Пошли! — сказал Уорден. — Тебя хотели сделать нашим орудием. А может быть…

И все так же, с Ляпой на руках — тот съежился в мохнатый клубочек, смятый непривычным земным тяготением, — он прошел в шлюз. Облачился в скафандр. И вышел наружу.

Через три часа он вернулся. Рядом с ним, большим и неуклюжим в громоздком скафандре, прыгал и скакал Ляпа. За ними следовали еще двое. Оба меньше Уордена, но гораздо крупнее Ляпы. Тощие, мохнатые, они несли что-то тяжелое. За милю от базы Уорден включил передатчик в скафандре. Вызвал своих. В наушниках прозвучал испуганный отклик.

— Говорит Уорден. — Это было сказано сухо, сдержанно. — Я выходил с Ляпой погулять. Мы навестили его семью, и я веду с собой двоих его близких родственников. Они хотят отдать визит и поднести кое-какие подарки. Впустите вы нас без стрельбы?

Распахнулась наружная дверь шлюза. Из безвоздушной лунной пустыни пришедшие вступили в люк. Но когда он закрылся и заработали гравиторы, Ляпа и его родичи скорчились беспомощными комочками. В детскую их пришлось нести на руках. Тут они распрямились и устремили загадочные взгляды на людей, которые набились в комнату с лунным тяготением, и на тех, кто глазел из дверей.

— Я должен кое-что передать, — сказал Уорден. — Ляпа и его родные хотят с нами договориться. Как видите, они отдались нам в руки. Мы можем их убить, всех троих. Но они хотят с нами договориться.

— Вы сумели найти с ними общий язык, Уорден? — не без смущения спросил начальник базы.

— Не я, — возразил Уорден. — Это они сумели. Доказали, что их разум ничуть не уступает нашему. С ними обращались как с животными, отстреливали для анатомических исследований. Естественно, они стали сопротивляться! Но они хотят покончить с враждой. Они говорят, мы никогда не сможем существовать на Луне, кроме как в скафандрах и на таких вот базах, а им никогда не притерпеться к земному тяготению. И потому нам с ними незачем враждовать. Мы можем помогать друг другу.

— Звучит правдоподобно, — сухо сказал начальник базы, — но мы обязаны исполнять приказ. Вы им это объяснили, Уорден?

— Они знают, — ответил Уорден. — И если надо будет, станут защищаться. У них уже есть плавильни для обработки металлов. Они добывают тепло при помощи изогнутых зеркал, собирают в фокус солнечные лучи. И даже начали работать с газами в баллонах. По части электроники они пока еще не очень продвинулись, но теория им известна, а электровакуумные приборы не нужны. Они ведь сами живут в вакууме. Отныне они сумеют защищаться.

— Послушайте, Уорден, — мягко сказал начальник, — я ведь тоже наблюдал за Ляпой. И вы как будто не сошли с ума. Но если что-нибудь такое преподнести нашим военным властям, неприятностей не оберешься. Они давно требуют послать сюда боевые ракеты. Если ваши друзья начнут всерьез с нами воевать, если они и правда в состоянии обороняться… пожалуй, власти ответят военными кораблями.

Уорден кивнул.

— Верно. Только наш ракетный флот пока что не может воевать так далеко от запасов топлива, а заправочную станцию тут не устроишь, ведь Луну населяют не животные и не дикари — племя Ляпы уже достигло довольно высокого уровня развития, а скоро он наверняка будет еще выше. Эти Ляпины родичи, что близкие, что дальние, — способнейший народ!

— Боюсь, им еще придется это доказать, — заметил начальник базы. — Откуда такой неожиданный взрыв культуры?

— От нас, — сказал Уорден. — Принцип плавления металлов они, думаю, взяли у меня. Познания по части металлургии и техники — от водителей самоходов. Геологии — вернее сказать, лунологии — научились главным образом у вас.

— То есть как?

— Подумайте, что бы такое по вашему желанию сделать Ляпе, и последите за ним, — хмуро предложил Уорден.

Начальник недоуменно воззрился на него, потом перевел взгляд на Ляпу. Маленький мохнатый Ляпа горделиво выпрямился, потом низко поклонился. Одну лапку прижал к тому месту, где у него, возможно, находилось сердце. С изысканностью придворного давних времен широко повел другой. Опять выпрямился, важно прошелся по комнате — и мигом забрался на колени к Уордену, тощей мохнатой лапкой обвил его шею.

Вся кровь отхлынула от лица начальника базы.

— Как он поклонился… — не вдруг выговорил он. — Я в точности такое себе и представил. Вы хотите сказать…

— Вот именно, — подтвердил Уорден. — У предков Ляпы не было воздуха, по которому передавались бы звуки речи. И у них развилась телепатия. Конечно, со временем они создали что-то вроде музыки, звуки распространяются через камень. Но, как и наша музыка, эти звуки не несут в себе смысла. Лунные жители общаются, напрямик передавая друг другу мысли. Но мы не можем уловить их мысль, а они нашу улавливают.

— Они читают наши мысли! — Начальник базы провел языком по пересохшим губам. — Значит, сперва, когда мы стали их отстреливать как материал для биологов, они пробовали достигнуть взаимопонимания. А потом уже начали воевать.

— Естественно, — сказал Уорден. — А как бы мы поступили на их месте? Они давно перенимают наши знания. Теперь они грозные противники. Им ничего не стоило стереть нашу базу в порошок. Они нас не трогали, потому что учились у нас. Теперь они готовы вести с нами меновую торговлю.

— Придется доложить на Землю, — медленно произнес начальник. — Но…

— Они тут принесли кое-какие образцы, — продолжил Уорден. — Будут менять алмазы по весу, грамм за грамм, на пластинки. Им нравится наша музыка. Будут менять изумруды на учебники — они уже умеют читать! И построят атомный реактор и станут менять плутоний, а на что — еще придумают. Это куда лучше, чем война.

— Да, — сказал начальник, — что верно, то верно. К таким доводам наши прислушаются. Но как они сумели…

— Это все Ляпа, — усмехнулся Уорден — Просто-напросто Ляпа! Вовсе мы его не захватили в плен, его нам нарочно подсунули! Он сидел тут на базе, извлекал все подряд из наших мозгов и передавал сородичам. Не забудьте, мы хотели изучить это племя, так? А вышло, как в известном анекдоте про психолога…

Говорят, один ученый психолог взялся проверить, насколько разумны шимпанзе. Привел он обезьяну в комнату, полную игрушек, вышел, закрыл дверь и хотел подсмотреть, как ведет себя шимпанзе. Заглянул в замочную скважину, а там, совсем близко, блестит пытливый карий глаз. Шимпанзе подсматривает в замочную скважину, как ведет себя психолог.

Время умирать

Родней сидел на койке в камере смертников и следил за солнечным зайчиком, мелькающим на каменном полу коридора между камерами. Оглушительная новость, которую ему передали через адвоката, постепенно проникала в самые глубины сознания… Пересмотра его дела не будет. Ему отказано в просьбе о смягчении приговора. Его казнят, как самого обычного преступника. А ведь он один из лучших физиков страны. Его адвокаты оказались бессильными, через три дня за ним придут тюремщики, обреют наголо, подрежут штанины брюк. Затем они поведут его к узкой зеленой двери в конце коридора и втолкнут в комнату, посреди которой стоит приземистый страшный стул. Его привяжут к стулу, приложат к телу влажные электроды, и побледневший палач включит рубильник. Тело Роднея, уже мертвое, продолжит конвульсивное сражение с безысходностью.

И неожиданно он вздрогнул. По спине побежали мурашки, как будто все его существо протестовало против приближающейся казни. В горле пересохло. Руки судорожно двигались, и он услышал, как начал издавать странные звуки — что-то среднее между всхлипываниями и сдавленными стонами ужаса. Роднея охватило презрение к себе. Однако ему никак не удавалось справиться с отчаянием. Крупные слезы полились ручьями из широко раскрытых глаз, в которых застыл животный ужас. Стоны становились все громче, и, если врач не придет вовремя, никакие наркотики не помогут — он сойдет с ума и тогда они не смогут казнить его. Он останется жить…

Внезапно раздался скрип пружин койки в соседней камере смертников. Там сидел Хромой Госсет — тоже убийца. Он оказался в комнате в конце коридора сразу вслед за Роднеем. В предшествующие несколько недель они часто разговаривали, и Родней проникся презрением к Госсету. Он не хотел, чтобы Хромой понял, что с ним происходит. Мешала гордость.

— Похоже, до тебя дошло, что здесь не шутят, — зычный голос Хромого гулко отражался от каменных стен, железных решеток и крыши дома смерти.

Родней с радостью согласился бы на безумие, — ведь оно сохранило бы ему жизнь. Но Хромой — самый заурядный грабитель, оба совершенных им убийства — чистая случайность. Родней плотно сжал губы и постарался взять себя в руки. Через несколько секунд, сделав вид, что только что проснулся, он сказал:

— Что такое? Хромой, ты что-то сказал?

— Ага, — ответил гулкий голос, — его обладатель оставался невидимым. Родней ни разу не встретился с Госсетом лицом к лицу. Но его бас, усиленный эхом от стен камеры, производил странное, пугающее воздействие на Роднея.

— Я спросил, как твои дела. Я слышал всхлипывания из твоей камеры.

Родней повернулся на койке. Он сделал вид, что зевает.

— Мне приснился кошмар, — сказал он. — циклотрон отрастил конечности и помчался за мной по лаборатории…

Эхо подхватило голос Роднея. Но после раскатистого баса Хромого его слова прозвучали как-то слабо. Стиснув руки, Родней ждал ответа.

— Дело дрянь, — прогрохотал в темноте голос Хромого — У тебя осталось только три дня, приятель. Три дня — и они отправят тебя за зеленую дверь. У меня есть, что рассказать тебе. Вопрос только в том, готов ли ты меня слушать?

— Конечно, готов! Что мне еще остается?

— Потому что, — продолжал гулкий голос, — тогда у тебя появится шанс. Может быть, и у меня еще есть надежда. Я знаю, что одному парню удалось спастись из камеры смертников.

Родней, облизав губы, скептически спросил:

— Побег?

— Ага, — отвечал Хромой, — из дома смерти. Я видел, как человек по имени Фелленден сбежал в ночь перед казнью. Когда-нибудь слышал о нем?

— Вряд ли, — сказал Родней. Он презирал людей такого сорта, как Хромой Госсет. Ведь сам Родней был ученым! Но тут у него промелькнуло воспоминание.

— Фелленден? Ты говоришь о человеке, решившем задачу неопределенности поля для электронного телескопа?

Казалось, что в темноте Хромой пожимает плечами. Затем его бас, отразившись от стен, прогрохотал:

— Я не знаю. Он пристукнул свою жену, и его должны были поджарить на стуле. Мы вместе с ним сидели в доме смерти в Джулиете. Он смылся. Исчез. Испарился.

Они так и не узнали, как это ему удалось. А я не смог. Но меня помиловали, и позднее я вышел на свободу. Помнишь его?

Родней неожиданно ответил.

— Верно. Фелленден действительно убил свою жену. Он оставил много незаконченных работ, и часть из них никто не сумел продолжить.

— О'кей, — сказал Хромой, — похоже, это тот самый парень. Мы не раз с ним разговаривали, так же, как сейчас с тобой. Он все старался придумать, как бы смыться. Он сказал мне: «Полезно обсуждать проблемы вслух.» Когда ты окончательно отчаешься, я расскажу тебе, как Фелленден совершил свой удивительный побег. Как знать, может быть, ты сумеешь понять, как он действовал и объяснишь мне.

— Давай, приятель!

Солнечный зайчик сверкал на каменных плитах. Каждый день на целый час появлялся он в доме смерти. Его отражение порождало мягкое сияние, красота которого казалась неуместной в коридоре, зажатом между двумя рядами камер смертников.

Родней сглотнул. Его горло по-прежнему сводило судорогой.

— Чего ждать? — с нарочитой развязностью спросил он. — Если необходимо отчаяние, то я уже сейчас им переполнен. Что мне терять, кроме пары дней ожидания?

Голос его звучал нормально, но самого Роднея трясло. Он смотрел сквозь стальные прутья решетки в коридор с солнечным зайчиком и в глубину другой камеры, такой же, как у него, но сейчас пустой.

— Фелленден говорил, что парень, продолжающий цепляться за надежду, ничего не сможет сделать. Нужно использовать весь свой мозг. Если ты будешь вести себя вызывающе, искать оправдания тому, что сделал, значит, часть твоего мозга не сможет освободиться. Ты должен быть на пороге полного отчаяния или так страшно сожалеть о содеянном, чтобы не беспокоиться о том, какие участки мозга не выключились.

Родней медленно и с сомнением сказал:

— Никакого подавления и блокирования памяти… Что ж, я готов. Но в чем суть дела, Хромой? Самогипноз?

Голос Хромого прокатился по камере, он произнес нехотя, с какой-то небрежностью:

— Фелленден называл это путешествием во времени.

Родней напрягся. Ерунда! Фелленден не мог путешествовать во времени! Он открыл поле с удивительно простой структурой, и его изобретение позволило преодолеть ряд обстоятельств, которые делали невозможным создание электронного телескопа. Этот прибор появился только благодаря Феллендену. Правда, до сих пор еще оставались кое-какие неразъяснённые противоречия, возникавшие при использовании таинственного поля. Никто не знал, в чем заключалась теория Феллендена, однако сконструированный им телескоп работал. Но причем тут путешествия во времени?

— Безумная затея, — усмехнулся Родней. — Как мог он это утверждать? Путешествия во времени невозможны.

Опять возникла пауза, словно Хромой о чем-то раздумывал или колебался. Наконец, он произнес:

— Фелленден говорил, что мы делаем это все время. Сначала мы были во вчерашнем дне. Через некоторое время мы попадем в завтра. Как будто едем в поезде, который сначала побывал в провинциальном городке под названием Вторник, а потом прибывает в город под названием Среда. Это и есть путешествие во времени.

Родней коротко засмеялся, но тут у него перехватило горло.

— Расскажи мне подробно, как все случилось, — резко приказал он.

Голос Хромого прокатился по всем закоулкам дома смерти.

— В ночь, когда Фелленден пропал, он смеялся над охранником, пришедшим для последней проверки. «Я исчезну этой ночью, Клэнси.» — сказал он. Охранник ответил: «Да что ты говоришь!» А Фелленден ему снова: «Да, так и будет. Лучше скажи начальнику, а то тебя ждут большие неприятности.» И Клэнси рассказал. Ведь Фелленден был умен! И они знали об этом. Они пришли и перевернули его камеру вверх дном. Они обыскали и его, и камеру так, словно от этого зависела их жизнь. И они ничего не нашли, естественно. Тогда Фелленден и говорит: «Ну, что ж, Вы постарались на совесть, начальник. Так что завтра Вам будет гораздо легче.» Начальник выпучил глаза и рявкнул: «Вот завтра утром мы с тобой и побеседуем!» А Фелленден спокойно так отвечает: «Э, нет. Меня здесь уже не будет. Я готов все объяснить, но Вы мне ни за что не поверите. Так или иначе, я Вас предупредил и Вы сделали все, что могли. Теперь Вас не обвинят в пренебрежении служебным долгом. Меня это устраивает.» Я удивился, как спокойно и уверенно он говорил.

Родней напряженно вслушивался в гулкий бас Хромого. Все его тело продолжало болеть, он чувствовал слабость после приступа физического ужаса перед уничтожением.

— Продолжай! — сказал он, вытирая со лба холодный пот.

— Начальник усмехнулся и спросил: «Хромого ты тоже прихватишь с собой?» Фелленден кивнул головой: «Конечно, если бы это было в моих силах. Я помог бы спастись каждому и думаю, что Вы поступили бы точно так же на моем месте. Но способ, при помощи которого я собираюсь выбраться отсюда, требует, чтобы человек все сделал сам.» Начальник фыркнул, но выглядел он неуверенно. Фелленден вовсе не казался сумасшедшим, хотя говорил странные вещи.

Родней облизал губы. На лбу его снова выступила испарина.

— В середине ночи, — продолжал Хромой, — охранник заглянул в камеру Феллендена. Я не спал: на то у меня были свои причины. Я слышал, как Фелленден сказал: «Прощай, Клэнси, меня здесь не будет, когда ты вернешься.» Клэнси буркнул в ответ: «Думаю, никуда ты не денешься, парень!» Потом они с Фелленденом рассмеялись. А у меня зубы начали стучать. Я знал, что Фелленден собирается делать. После ухода Клэнси он крикнул мне: «Я начинаю, Хромой! Ты тоже пытайся. Теперь не разговаривай со мной.» Затем он замолчал. Стало так тихо, что я слышал его дыхание, ровное и спокойное. Прошла минута, и этот звук прекратился. Больше я не смог различить ничего. Я весь взмок. В следующий раз, когда охранник делал обход, он заглянул в камеру Феллендена и подпрыгнул на целый фут. Он посветил в камеру фонарем и как закричит — Феллендена в камере не было! Он исчез. Они и волоска его не сумели найти. Они так и не смогли узнать, как он совершил побег. Он просто исчез — и все тут!

Маленькие пылинки танцевали в луче света, падавшего сверху. Луч заметно переместился… Родней сказал:

— Как же он выбрался из камеры?

— Фелленден из нее не выбирался, — сказал Хромой. Его голос звучал разочарованно. — Мне не следовало говорить тебе ничего до тех пор, пока ты окончательно не отчаешься, пока не будешь готов поверить. Фелленден вернулся во времени назад к тому моменту, когда убил свою жену. И он не стал убивать ее. Кроме того, он понял, что был не прав. Итак, он не убил ее и поэтому не попал в камеру смертников.

Родней сглотнул. Его взгляд упал на записку, которую прислали ему адвокаты. Они сделали все, что закон и их изобретательность позволяли сделать, и теперь на их помощь не приходилось рассчитывать. Они ничем больше не могли помочь. От безысходности кровь опять ударила ему в голову. Паника снова начала охватывать его. Родней стиснул руки.

— Почему бы тебе самому не повторить этот фокус? — насмешливо спросил он.

— Я пытался, — сказал Хромой. Его голос был ровным. — Я пытался изо всех сил. Я и сейчас продолжаю пытаться. Иногда мне кажется, что у меня вот-вот получится, а иногда — что все это чистое сумасшествие. Но у Феллендена ведь получилось! И если получится у тебя, то, может быть…

Родней стоял у прутьев своей камеры. Луч света переместился так, что он уже почти доставал рукой до светлого пятна. Скоро он сможет погрузить в него ладони и ощутить тепло солнечных лучей на коже. Пальцы его дрожали.

— Разветвление временных путей, — сказал он задумчиво. — В этом и состоит идея! Может быть ряд вариантов прошлого, настоящего и будущего. Старая гипотеза. Ты делаешь нечто и попадаешь на ту или иную ветвь времени. Если не сможешь пройти по этой ветви в обратном направлении, то сможешь совершить какой-то поступок и перейти на другую ветвь. Вот о чем говорил Фелленден.

— Точно, — устало сказал Хромой. Его бас звучал подобно голосу проповедника, которого Родней слышал в детстве. Но голос Хромого выдавал усталость и страшное напряжение.

— Конечно! Он говорил мне об этом. Ты садишься на поезд, говорил он. Путешествуешь сквозь время. Мимо городов под названием Понедельник, Вторник, Среда и так далее. А иногда ты пересаживаешься в другой состав. Бывает, попадаешь не на тот поезд, и тогда тебя преследуют неудачи. Именно так и случилось с Фелленденом, когда он убил свою жену. Он должен был вернуться и сесть на нужный поезд. Так он и сделал. А вот у меня ничего не вышло. Я надеялся, может быть…

Родней кивнул головой: — Почему бы и нет. Ведь теория-то существует. В многомерной Вселенной все, что только доступно нашему воображению, не только может, но и должно случиться! Итак, Фелленден научился это делать. Когда-то он сел не на тот поезд. Его проблема заключалась в том, чтобы сойти с него. Как же ему это удалось? Я ведь тоже еду на поезде, с которого хотел бы спрыгнуть!

Он вдруг снова стал задыхаться, ожидая с напряженным отчаянием, что же скажет ему Хромой. Солнечный луч подобрался совсем близко к нему, но Родней не обращал на него внимания.

— Я думаю, что с теорией все в порядке, Хромой! Как же Фелленден сумел выбраться отсюда?

Хромой тяжело вздохнул:

— Вот это-то мне и непонятно до конца. Ты едешь на поезде, — говорил он, — который движется во времени. Прежде чем повернуть назад, ты должен притормозить. Но поезд не будет замедлять ход. Ты видишь, что станция Среда проплывет мимо, и ты хочешь вернуться, потому что сел не на тот поезд во Вторник. В отчаянии ты бежишь в конец состава. Сначала тебе кажется, что ничего не меняется, но ты продолжаешь бежать. Теперь станция уже не проносится мимо с прежней скоростью. Ты стараешься бежать еще быстрее. Тебе удается уравнять скорости, ты бежишь, выбиваясь из сил, и вдруг оказываешься в конце поезда. Дверь открыта. Ты прыгаешь на рельсы, но не разбиваешься, потому что бежал назад с той же скоростью, с какой состав мчался вперед. И вот ты идешь назад по полотну железной дороги до места, где сел не на тот поезд, а нужный тебе состав уже поджидает там…

— И будет ждать тебя целую вечность? — усмехнулся Родней.

— Да, — ровным голосом произнес Хромой. — Не знаю, почему, но так говорил Фелленден; значит, так оно и есть.

Уверенность Хромого потрясла Роднея; конечно, он не мог сочинить все это. По-видимому, Фелленден сумел изложить свою теорию так, что она стала понятной его собрату по несчастью, не слишком обремененному знаниями. Чисто логические построения, основанные на очевидных понятиях. Ты совершил нечто, повлекшее отрицательные последствия. Вернись назад во времени к тому моменту, когда произошло событие, что привело к таким последствиям. Сумей избежать этого события, попасть на другую ветвь временного пути, выбрать иной вариант будущего из бесчисленного сонма возможностей. Ты перестанешь существовать в первой ветви времени и окажешься на новой дороге — там, где тебе не грозит опасность.

Пожалуй, Родней мог бы поверить в эту теорию, хотя сам вряд ли сумел бы придумать что-нибудь подобное. Такое могло прийти в голову только ученому уровня Феллендена. Недаром он решил проблему неопределенности поля…

Губы Роднея пересохли. Да, именно здесь и была разгадка, вот только сумеет ли он добраться до нее… хотя считает себя одним из четырех умнейших людей страны. Роднея страшно раздражало, что ему приходится получать инструкции Хромого, который был самым заурядным грабителем.

— Я все понял, — отрывисто сказал он, — идея мне ясна.

Послышалось лязганье наружных дверей в конце коридора, и вошел охранник. Он принес еду заключенным. Родней в молчании смотрел на него глазами, полными ненависти. Охранник повернулся, прошагал по коридору и захлопнул дверь.

Родней слышал, как Хромой, чавкая, поглощает пищу. Сам он есть не мог. Ему осталось жить три дня, если он не сможет практически решить проблему путешествия во времени, следуя теории Феллендена. Он сойдет с ума, если позволит себе сомневаться. И он имеет доказательство того, что задача уже была один раз решена.

Родней мерил шагами свой тесный каземат. Путешествие во времени. Фелленден исчез из камеры смерти в Джулиете, отправившись назад во время, предшествовавшее убийству. В этой точке для него существовало по меньшей мере два возможных варианта будущего: в одном он убивал свою жену, в другом — нет. Родней находился в этой ветви времени, где убийство совершилось.

В другой ветви, которая для Феллендена стала уже реальностью, он не совершал убийства и являлся, без сомнения, уважаемым гражданином и знаменитым физиком, не имевшим никакого отношения к сбежавшему преступнику. Ветвь, на которой находился Фелленден, была очень похожа, но немного не совпадала с той, на которой оставался Родней. Теперь Родней знал, что в его силах попасть в тот вариант будущего, где пребывал Фелленден. Галилей, узнав об изобретении телескопа, занялся изучением оптики и создал телескоп, в некоторых отношениях превосходящий оригинал. Он, Родней, знает теперь, что путешествие во времени возможно, и он к тому же располагает одним из лучших интеллектов в стране…

Прошло некоторое время. Пот выступил у него на лбу. Перейти на параллельный временной путь! Он не только избежит казни, он станет вновь свободным человеком, ведь там, в мире Феллендена, исчезнет не только наказание, но и само событие, которое его за собой повлекло. Осталось выяснить одно — с чего начать.

Родней забыл окунуть руки в пучок солнечного света, он даже не заметил, как луч угас. Он шагал по камере. Три шага вперед, три шага обратно. С чего начать? С чего начать…

Становилось темно. Возбуждение охватило Роднея, отчаяние его росло. Проблема имела решение. Теория параллельных временных ветвей становилась все более ясной. Истинность ее доказана Фелленденом. Но как сделать первый шаг? Ознакомившись с принципом постановки эксперимента, он сумел бы предвидеть каждую проблему, возникающую по ходу дела. Но он никак не мог придумать, с чего начать! Он был похож на человека, гибнущего от холода около охапки сухих дров и не имеющего спичек, чтобы разжечь костер; вдобавок он не умел добывать огонь трением. Создавшееся положение сводило его с ума!

Уже давно наступила ночь, когда Родней бросил в темноту:

— Хромой!

Он услышал, как Хромой зашевелился.

— Да?

— Мне все ясно, — резко сказал Родней. — Но я хотел бы знать, с чего начинал Фелленден. Интересно, чей способ лучше?

Голос Хромого звучно раскатился среди невидимых стен.

— Врешь, приятель. Парень, который способен сделать этот трюк, должен быть таким… таким… Словом, он будет готов рассказать о нем любому, кто согласится слушать.

Подобная мысль Роднею в голову не приходила. Он огрызнулся:

— Альтруизм, да? Я должен быть добрым, чтобы у меня все получилось?

— Нет, — Родней услышал, как Хромой сплюнул. — Просто с собой нельзя брать багаж. Так говорил Фелленден. Он сказал: «Множество связей удерживает нас на данном временном пути, мы крепко привязаны к своему поезду. И сначала мы должны сбросить все путы. Нам надо забыть обо всем. Мир должен потерять для нас реальность. Нам следует беспокоиться о нем не больше, чем о мираже в пустыне. Например, — в голосе Хромого не было обиды, — например, тебе не стоит гордиться тем, что мозгов у тебя побольше, чем у меня. Эта мысль привязывает тебя ко мне. А я-то нахожусь здесь, в том самом месте, из которого ты так хочешь побыстрее убраться. Ты должен забыть меня. Я не на том поезде, который тебе нужен!»

Все сказанное Хромым укладывалось в логическую цепочку, но, несмотря на это, Родней продолжал злиться.

На стене, над противоположным рядом камер, виднелось пятнышко лунного света. Остальное тонуло в темноте. В раскатах голоса Хромого послышалась тоска:

— Похоже, что мы в тупике, приятель. Я рассказал тебе почти все, что слышал от Феллендена. Если у тебя ничего не получается… — поколебавшись, Хромой добавил, — есть еще одна деталь, про которую он как-то упомянул. Он говорил: «Откуда мы вообще знаем, что находимся именно на том временном пути, а не на другом? Чем они отличаются друг от друга? Почему мы уверены, что время движется? Как мы узнаем, что путешествуем во времени?»

Роднею было больно глотать.

— Берклианская философия, — сказал он хрипло. — Я вижу, слышу и ощущаю ту действительность, в которой нахожусь. Поэтому она реальна для меня. Что я ощущаю, то и реально. Чего я не ощущаю…

И тут он закричал, вцепившись в прутья решетки. От восторга его язык стал заплетаться:

— Вот оно! Вот как затормозить себя во времени! Когда ты прислушиваешься к тиканью часов, секунды кажутся длиннее! Если ты еще больше обостришь свое восприятие, замечая все более тривиальные вещи, ты еще сильнее замедлишь свою скорость движения во времени. Вот он — первый шаг!

В наступившей тишине маленькое пятнышко лунного света было ярким и четким. Оно находилось в нескольких дюймах над дверью противоположной камеры. Родней возбужденно продолжал:

— Затем ты полностью отключаешься от настоящего времени. Настоящее реально потому, что оно значимо для нас. Ты отрешишься от всего, что связывает тебя с настоящим. Вещь, которая ничего для тебя не значит, не имеет права на существование. Когда ты обрежешь все связи с настоящим, ты оставишь весь багаж позади. Когда это сделано, ты будешь готов к прыжку, к тому, чтобы покинуть эту реальность. И тогда ты сможешь заменить воспоминание о событии, которое произошло полсекунды назад, на ощущение этого события. И если тебе это удастся, ты победил! Ты начал путешествие назад во времени!

Он тряс в темноте прутья решетки, слезы торжества выступили у него на глазах. Он разработал безошибочный экспериментальный метод, в котором так нуждался! Его лицо сияло.

Негромко прозвучал голос Хромого:

— И что же дальше, приятель?

— Дальше, — вскричал Родней возбужденно, — когда ты больше не связан с настоящим, нужно возвратиться к событию, которое определило данную ветвь времени. Ты должен выбрать его еще до того, как начнешь обратный путь. У тебя не будет такой возможности по дороге назад. Ты должен представить себе тот момент, когда неверно выбрал поезд, и сделать там остановку. Тогда ты сможешь пересесть на нужный поезд, отправиться на нем в путь и возвратиться в настоящее в параллельной ветви времени — в тот же день и час, но в другой реальности. В другом мире, Хромой! И туда-то я и собираюсь отправиться!

Долгая тишина. Наконец, в темноте снова раздался голос Хромого:

— Ага… понимаю… отключиться от настоящего. От всего, что случилось с тех пор, как ты совершил неправедный поступок… Ага… Вот оно… Я не понимал раньше. У меня припрятано кое-что… деньги, понимаешь… Все время, пока я пытался вернуться назад во времени, я помнил об этой заначке… рассчитывал на нее. Но если я действительно вернусь назад, этих денег не будет на том временном пути, по которому пойдет мой поезд. Теперь я все понял…

Руки Роднея крепко сжали прутья решетки. Он смотрел на медленно ползущее пятнышко лунного света, ощущая, как мерно, спокойно вздымается его грудь, как нервное напряжение покидает его измученное тело. В чудовищной неподвижности дома смерти он слушал биение собственного сердца.

Снова донесся голос Хромого, мрачный и негромкий.

— Похоже, мне придется проделать длинный путь назад, парень. К тому времени, когда я был еще ребенком, думаю. Да. Долгий путь. Весь путь!

Тишина. Родней сконцентрировался. Он знал, что существует немного людей, обладающих столь же мощным и дисциплинированным мыслительным аппаратом. Он чувствовал — и это ощущение дарило ему радость что скоро все печальные события, последовавшие за тем поступком, за той фатальной ошибкой, которую он совершил, окажутся вычеркнутыми из реальности. Они будут иметь место на ином временном пути. Они перейдут в разряд событий, которые могли бы произойти, если бы… Которые фактически уже не имеют к нему никакого отношения. Зная о приближающемся переходе в другую реальность, он смог отречься от них. Они уже не играли никакой роли. Они были просто его фантазиями, они не могли осуществиться и поэтому стали бессмысленными. Он рассматривал их теперь со все большей отстраненностью, прислушиваясь к своему дыханию и мерному биению сердца, фиксируя взгляд на размытом пятнышке лунного света, ползущем по стене.

Время замедлялось. Появились паузы при дыхании, увеличились интервалы между ударами сердца. Внезапно он начал различать фазы работы сердечной мышцы. Пятнышко света на стене перестало перемещаться.

Оно не двигалось. Теперь промежутки между ударами сердца стали чудовищно огромными. Ощущение триумфа переполняло Роднея. Последнее мгновение, которое было решающим в его плане, оказалось необычайно ярким. Все остальное не имело ни малейшего значения. Он воскресил в памяти тот эпизод с яростной силой, запечатлевая каждую его деталь. Пятнышко света слегка сместилось. Оно двинулось назад! Его скорость плавно нарастала!

Внезапно возник беспорядок и хаос, обладающие, однако, какой-то странной логикой. Была ночь, и был день, и снова ночь. Он метался с головокружительной скоростью то туда, то сюда, безвольно и без всякого усилия, как невесомый клочок пуха, увлекаемый безумными порывами урагана. Он двигался, подобно световой точке на дисплее, которая перемещалась с невероятной быстротой и без всякого сопротивления. Так проходили дни и ночи. Он пережил удивительные метаморфозы: он чувствовал, как непрерывно нарастает скорость преобразования. Теперь он воспринимал происходящее только вспышками. Мгновение — и он едет в машине. Вдруг автомобиль помчался назад, пейзаж по обочинам дороги слился в серые размытые полосы… Следующая вспышка — суд. Быстрые, нелепые движения людей… Мрак… И новое стремительно наплывающее воспоминание, вырванное из текущего вспять времени.

Неожиданно все прекратилось. Он находился в комнате, где лежал труп профессора Эднера Хейла. Он, Родней, совершил убийство. Он прикончил Хейла таким образом, что никто не мог связать с ним это преступление. Он проявил безумную жестокость. Казалось, какой-то дьявольский дух, почти лишенный разума, вселился в него. Было трудно поверить, что он, один из лучших ученых страны, нанес эти бессмысленные удары и продолжал их наносить даже после того, как профессор Эднер Хейл умер. Он создал себе превосходное алиби… Но именно тут и была совершена главная ошибка. Он осмотрел залитую кровью, разгромленную комнату. Он увидел стул, который остался неперевернутым в имитированном им хаосе.

Он отшвырнул стул в сторону, не заметив, что под ним лежит кочерга, которой был забит до смерти профессор Хейл. Вот тут-то и заключалась его ошибка. Он дал в руки полицейских важную улику: они поняли, что стул не был опрокинут во время борьбы, предшествовавшей смерти Хейла. Отсюда следовало, что убийца вовсе не маньяк, а человек, руководимый точным расчетом. Расследование пошло в нужном направлении, и вскоре выяснилось, что преступник, обладающий высокоразвитым интеллектом, почти во всех мельчайших деталях воспроизвел действия убийцы-садиста. Почти во всех деталях… но одна маленькая ошибка привела полицию к решению загадки, а его самого — к смертному приговору. Однако теперь…

Теперь он осторожно положил стул на бок. Кочерга лежала рядом, а не под стулом. Родней осторожно потянул стул за ножку, чтобы кочерга оказалась на виду. Теперь ни у кого не возникнет сомнений, что здесь поработал маньяк.

Он тихонько рассмеялся. Один из четырех лучших умов страны. Он был слишком самонадеян — вот и все. Теперь его маленькая ошибка исправлена. Он перейдет на другую временную ветвь. Открытие, которое он сделал вместе с профессором Эднером Хейлом, теперь будет принадлежать только ему. И с ним, с этим открытием, Родней переместится на новый временной путь.

Он почувствовал, что его возвращение в настоящее уже началось. Время двигалось быстро. Наступили сумерки, он переместился куда-то, затем настала ночь, и снова он оказался в другом месте. Сумерки, полдень, и опять ночь. Его тело кружило здесь и там, нигде и повсюду, не встречая сопротивления. Он с бешеной скоростью пролистывал события, произошедшие между настоящим моментом и точкой, в которой произошел поворот назад во времени; теперь, однако, он двигался по другой временной дороге. Его сознание наполняло спокойное торжество. Он был в центре толпы и в полном одиночестве. Он был в комнате, которая вращалась, как в калейдоскопе, — в зале суда. Затем он на мгновение оказался в машине, ехавшей куда-то. Он пронесся сквозь месяцы импульсами бесконечно малой длительности. И вот…

Ток времени замедлился. Все пришло в норму. Он снова попал в камеру смертников. Камера оказалась другой, но дом смерти был тот же! Наступало утро, и бледный серый свет проникал сквозь тюремное окошко высоко над головой. На нем топорщилась тюремная роба, но не та, в которую он был одет раньше. Он, несомненно, находился на другой временной ветви, но опять в камере смертников!

Послышалось бряцание. Шаги. Трое охранников и парикмахер появились перед камерой. Парикмахер окинул узника безразличным взглядом; в руках он держал тазик с водой, безопасную бритву и ножницы. Сейчас он побреет виски Роднею и разрежет штанины брюк… Затем его проведут сквозь узкую зеленую дверь и привяжут к страшному приземистому стулу, на котором, спустя краткий миг, его тело, уже мертвое, продолжит конвульсивное сражение с безысходностью…

Он был парализован. Он не мог даже пошевелиться. Он едва дышал. Дверь в его камеру открылась. Они вошли. Он был почти без сознания от переполнявшего его немыслимого ужаса.

Один из тюремщиков подал ему записку.

— От профессора Феллендена, — сказал он отрывисто. — Профессор так боролся за вашу жизнь… Он получил разрешение передать вам письмо.

Родней хрипло дышал. Он не мог поднять руку. Казалось, он не замечает протянутого письма. Затем один из охранников пошевелился, и Родней схватил записку. Они подождут, пока он будет читать ее — уж столько-то времени они подождут. Но не больше…

Ему было трудно сфокусировать глаза. Он даже и не пытался читать, он только хотел протянуть время, выиграть еще несколько бесценных секунд жизни. Но тут он увидел уравнение и отреагировал на него с молниеносной быстротой. Фелленден передал ему в результирующих уравнениях и сжатых комментариях к ним теорию путешествия во времени с такой абсолютной ясностью, что тренированный мозг Роднея смог овладеть ею уже при первом чтении. Перед самой казнью ему следовало опять прибегнуть к методу Феллендена, вернуться назад во времени, но на этот раз не совершать убийства. Другие варианты не существовали. Он не должен убивать!

Родней поднял глаза и невидящим взором уставился в противоположную стену. Так вот в чем причина! Вот в чем ошибка! Не в мелких деталях, а в самом факте убийства! Казнь являлась следствием убийства, а не его небрежности при фабрикации ложных улик. И Фелленден, который сам был убийцей, сообщил ему об этом с неоспоримой логичностью! Роднея охватила холодная ярость. Очень хорошо, он вернется назад еще раз. Не к моменту, наступившему сразу после убийства Хейла, а на гораздо более ранний отрезок времени. В тот период, когда Хейл нашел то, за что его нужно было убить.

Охранники подняли его на ноги и связали руки за спиной. Теперь он был совершенно спокоен. Яростно спокоен. Теперь, когда Фелленден передал ему концепцию теории в такой ясной форме, спастись будет необычайно просто. Даже уже находясь на электрическом стуле. С его интеллектом…

Он сказал презрительно:

— Из чистого любопытства я хотел бы узнать, что навело полицию на мой след. Какая-то ерунда, я забыл…

Охранник с удивлением ответил:

— Вы положили стул на пол, пытаясь создать впечатление, что он был перевернут во время борьбы. Вы протащили его за ножку на нужное вам место. Но полицейские поняли, что стул не швырнули на пол, так как его сиденье, которое плохо держалось, не выпало. Кроме того, на ножке остались отпечатки ваших пальцев.

Родней пожал плечами. Весомые улики! Придется вернуться назад и не совершать убийства. Очень жаль! Профессор Эднер Хейл был праведным старым дураком, и его убийство определенно доставило Роднею удовольствие. Теперь старика придется оставить в живых на третьей временной ветви…

Охранники вывели его из камеры. Он хрипло произнес:

— Я хотел бы сказать два слова Хромому. — Когда тюремщики с удивлением посмотрели на него, он добавил нетерпеливо: — Хромой Госсет! Он здесь, в камере рядом с моей!

Один из охранников покачал головой:

— Здесь нет никакого Хромого Госсета и никогда не было. Я ничего о нем не слышал.

Зеленая дверь отворилась. Родней вздрогнул, но постарался взять себя в руки. Все, что ему нужно сделать, — вернуться назад во времени. Внезапно ненависть к Феллендену затопила его, и он потерял зря несколько драгоценных секунд. Фелленден, этот глупец, смешал в своей записке науку с пустыми психологическими советами.

«Важно, — писал он, — избавиться от всех связей с той временной ветвью, которую вы хотите покинуть. Любые обстоятельства, связанные с ней, не должны иметь для вас никакого значения…» Родней презирал его.

Приземистый страшный стул надвигался все ближе. Родней начал прислушиваться к собственному дыханию, к биению сердца. Каждый удар крови в висках, каждый вздох вел его к стулу. Замедлись, время! Замедлись! Надо отвлечься от окружающей реальности. Отсечь все, что привязывает его к этой временной ветви. С помощью уравнений Феллендена это совсем просто сделать… Фелленден… будь ты проклят, глупец!

Время не замедлялось. Он в приступе паники осознал это, когда его стали привязывать к стулу. И тогда он понял, что Фелленден мертвой хваткой держал его, Роднея, на этой временной ветви. Фелленден сбежал сюда, на данный временной путь — и это было свершившимся фактом! Инструкции в письме, которые он прислал, не помогали отбросить этот факт, как не имеющий отношения к нему, к Роднею! Он ненавидел Феллендена страшной, безнадежной ненавистью. Но он должен забыть о нем… забыть и направить все силы, чтобы замедлить время… замедлить время… замедлить…

Он боролся за это со всей мощью своего разума — одного из лучших в стране… Он боролся, а его палачи отошли в сторону и ждали, побледнев, когда будет включен рубильник.

И тут он всхлипнул. Но еще продолжал бороться, когда…

Сэм, это ты

Вы можете не поверить в эту историю, а если попробуете расспросить о ней самого Сэма Йодера, то он, скорее всего, заявит, что все тут — сущее вранье. Ему не нравятся разговоры на эту тему. Он не хочет снова обсуждать кое-какие интимные вопросы, особенно в присутствии Рози. Есть тут и другие причины. Не подумайте, однако, что вам собираются преподнести историю с клубничкой; нет, все было в рамках приличий и выглядит вполне пристойно. Такое могло случиться с каждым или почти с каждым. Ну, например, с тем, кто работал техником Баттерсвилльской телефонной компании, кому посчастливилось покорить сердце Рози и кому влюбленная девушка слишком часто твердила, что человек с подобными талантами должен сделать нечто замечательное и непременно разбогатеть. И если вы отнесетесь к ее словам настолько серьезно, что станете собирать устройство, позволяющее незаконно подключаться к телефонной линии, то вероятность влипнуть в такую историю для вас значительно возрастет.

Это началось около шести часов второго июля, когда Сэм сидел на телефонном столбе у Бридж Ран и искал разрыв на линии. Он подключил свой рабочий телефон и, поскольку ответа от центральной станции не последовало, собирался слезть со столба и отправиться к следующему. Но в этот момент телефон зазвонил. Он зазвонил, хотя было совершенно ясно, что авария на линии исключала возможность связи с кем-либо. Сэм снял трубку и сказал:

— Алло! Кто это?

— Сэм, — прошелестело в трубке, — это ты.

— Что? — спросил пораженный Сэм. — Кто говорит?

— Это ты, — донеслось из трубки, — ты, Сэм Йодер. Ты что, собственный голос не узнаешь? Это ты, Сэм Йодер, который звонит из двенадцатого июля. Только не вешай трубку!

Но Сэм не собирался вешать трубку, хотя ситуация не слишком располагала к длительной беседе. Он торчал на телефонном столбе, цепляясь за него «кошками», откинувшись на страховочном поясе, который дьявольски резал под лопатками, и пытался, вдобавок, выполнить кое-какую работу. Естественно, он решил, что кто-то хочет разыграть его, выбрав самое подходящее время для шуток. Он набрал в грудь воздуха и сердито рявкнул в трубку:

— Не повешу, не беспокойся, только как бы тебе это не вышло боком!

Голос казался ему знакомым, но он никак не мог вспомнить, где слышал его. Сэм чувствовал, что если они еще немного потолкуют, то он непременно узнает шутника. Этот голос он знал почти так же хорошо, как собственный, и его страшно раздражало, что он забыл имя своего собеседника.

В трубке пророкотало:

— Спокойно, Сэм! У тебя там сейчас второе июля, и ты висишь на столбе у Бридж Ран. Линия повреждена в двух местах, иначе я не смог бы говорить с тобой. Удачно, верно?

Сэм сказал с угрозой в голосе:

— Ну, парень, смотри! Если твой телефон когда-нибудь сломается, могу обещать тебе кое-какие неприятности. А сейчас отвяжись от меня. Я занят.

— Но ведь я — это ты! — упорно настаивал голос. в трубке. — А ты — это я! Мы оба — один и тот же Сэм Йодер, только я — из двенадцатого июля, а ты — из второго. Ты, конечно, слышал о путешествиях во времени — только это все ерунда, их не бывает. Но мы с тобой беседуем сквозь время и такой разговор возможен! Ты говоришь со мной, то есть с собой, я говорю с тобой — опять же с самим собой, и похоже, парень, у нас есть отличный шанс разбогатеть.

Тут Сэм кое-что вспомнил — и застыл от изумления. Его мышцы напряглись, хотя он изо всех сил уговаривал себя: «Этого не может быть, потому что не может быть никогда!» В памяти у него всплыли чьи-то слова, что если встать лицом к стене и начать говорить, то услышишь свой голос таким же, каким его слышат другие. И как-то из любопытства Сэм попытался сделать такую штуку. Теперь он узнал голос. Свой голос. Свой собственный. Зудящий ему в ухо. Конечно, это было невозможно, но факт оставался фактом.

— Нет, — хрипло сказал Сэм, — я этому не верю!

— Тогда слушай внимательнее, — раздраженно произнес голос в трубке. И это был его собственный голос Тут не приходилось сомневаться; все было ясно, словно он смотрел на свое отражение в зеркале. Через полминуты лицо у Сэма начало краснеть. Оно горело. Его уши пылали. Потому что голос, его голос, стал выкладывать ему кое-какие вещи, неизвестные никому в мире. Никому, кроме его самого и Рози.

— Перестань! — простонал Сэм. — Кто-то из нас ненормальный: либо ты, либо я! Ах ты, старый козел! Прекрати немедленно! Еще подслушает кто-нибудь! Говори, чего ты хочешь, и вешай трубку!

И голос, его собственный голос, сообщил ему, чего он хочет. Он сказал ясно и точно, что Сэму надо делать. А затем любезно проинформировал его, где находятся два разрыва на линии. И отключился.

Сэма прошиб пот, когда он взглянул на первый разрыв. Все правильно, разрыв был на том самом месте. Он устранил его, потом нашел неисправный контакт — именно там, где сообщил голос, — и починил его тоже. Это было невероятно, как и все остальное. Закончив ремонт, Сэм вызвал центральную, сообщил, что нездоров и отправляется домой. Так что если сегодня требуется чинить какие-нибудь телефоны, то их владельцам придется подождать до завтрашнего дня.

Он пошел домой, сполоснул лицо холодной водой, сделал кофе и выпил большую чашку, но это не помогло ему избавиться от воспоминаний о собственном голосе, бормочущем ему прямо в ухо.

Тогда он с вызовом сказал себе: «В моей семье никогда не было ненормальных, и, пожалуй, маловероятно, что я свихнулся. Но бог свидетель: ни одна живая душа не слышала, как я говорил Рози, что ее прелестный носик создан для поцелуев и поэтому я не могу поверить, чтобы ей когда-нибудь приходилось сморкаться. Может быть, я действительно разговаривал сам с собой?»

Конечно, разговоры с самим собой еще не являются признаком ненормальности; многие люди имеют такую привычку. Сэм, однако, еще не осознал всю необычность случившегося с ним. Он продолжал недоуменно рассуждать: «Предположим, кто-то ехал в Раппахэннок мимо Даннсвилла и потом позвонил из Раппахэннока, сообщив, что в Даннсвилле пожар; тогда я не удивлюсь, если и в самом деле увижу пожар в Даннсвилле, когда доберусь туда. Значит, если кто-нибудь позвонит из следующего вторника и скажет, что мистер Броддус в следующий вторник сломает ногу, я тоже не должен удивляться, когда попаду в следующий вторник и узнаю об этом. Отправиться в Раппахэннок мимо Даннсвилла или в следующий четверг через следующий вторник — невелика разница. Тут не больше отличий, чем между дорожной картой и календарем!»

Но тут его, наконец, проняло: он моргнул пару раз и сказал себе: «Да, сэр! Пожалуй, Вы и в самом деле неглупы, как считает малышка Рози! Конечно, такая идея не пришла бы Вам в голову, если бы я не намекнул Вам об этом по телефону. Но Вы — это я, а я — это Вы, и вместе мы можем заработать неплохие деньжата; так что лучше нам приниматься за дело!»

Он с энтузиазмом принялся за работу. У него имелись кое-какие соображения по поводу того, как должно выглядеть устройство, позволяющее подключаться к телефонной линии, и он уже успел собрать дома кучу всякого хлама, позаимствованного на складе телефонной компании. Тут были конденсаторы, микрофоны, реле, резисторы и тому подобное. Сэм намеревался со временем что-нибудь изготовить из этого добра и посмотреть, как будет работать его устройство. Но последние месяцы Рози поглощала все его внимание и дело не сдвинулось с места.

Но теперь он, наконец, взялся за работу. Его собственный голос по телефону сказал, что нужно сделать. Он предупредил, что штука, которую задумал Сэм, не сработает, как надо, и подсказал кое-что другое. И эта идея была гораздо проще. Сэм быстро все закончил, отключил свою линию от центральной станции и присоединил к Ней только что собранное устройство. Затем он поднял трубку.

— Алло, — сказал Сэм, вспотев от волнения. Вспомните, он отключился от центральной, и, исходя из здравого смысла, ему не стоило ждать какого-нибудь ответа. Но хорошо знакомый голос произнес в трубке: «Алло!», и Сэм, судорожно сглотнув, продолжал:

— Привет, старина! Это ты из второго июля.

Голос на другом конце поздравил его с успехом. Он заявил, что Сэм выполнил все отлично и теперь они оба — Сэм нынешний и Сэм будущий — имеют шанс разбогатеть. Но, казалось, голос из двенадцатого июля не слишком жаждал продолжать беседу: он звучал как-то рассеянно. Осознав нереальность ситуации, Сэм снова вспотел; в то же время он ждал более бурных проявлений восторга по поводу замечательного устройства, которое ему удалось собрать. Еще бы, не каждый сумеет построить штуку, позволяющую поболтать с самим собой через десять дней! Итак, он сказал с некоторой иронией:

— Ну, что ж, если ты слишком занят, то…

— Подожди, сейчас я тебе кое-что объясню, — удовлетворенно произнес голос из двенадцатого июля. — Я действительно сейчас очень занят. Ты все поймешь, когда окажешься там, где я теперь нахожусь. Не сердись, Сэм! Я тебе вот что посоветую: отправляйся-ка навестить Рози и расскажи ей эту историю. Желаю вам приятно провести время, ха-ха!

— И что же означает это твое «ха-ха»? — спросил Сэм с нарочитой небрежностью.

— Ты скоро узнаешь, — ответил голос. — А я уже знаю и поэтому могу посмеяться вдвойне. Ха-ха, ха-ха!

Раздался щелчок. Сэм уставился на безмолвный телефон. Потом он позвонил еще раз, но не получил ответа. Пожалуй, он был первым человеком в истории, у которого имелись серьезные основания ощутить искреннюю неприязнь к самому себе. Почесав затылок, он пробормотал: «Неплохо, да? Мы оба в игре, но делать все придется мне одному. Если, конечно, мы оба собираемся разбогатеть».

Он тщательно спрятал свое устройство, причесался, немного перекусил и поехал навестить Рози. Был поздний тихий вечер, и ситуация, как обычно бывает в таких случаях, складывалась довольно романтическая. В теплом воздухе парили светлячки, ярко светила луна, свежий ветер унес надоедливых москитов куда-то в иные страны и времена. Словом, в такую ночь Сэм грезил только о Рози, а Рози с оптимизмом прикидывала, сможет ли она вести хозяйство на заработки Сэма.

Они устроились в гамаке перед домом Рози, и Сэм нежно проворковал:

— Детка, я придумал, как нам разбогатеть. Ты будешь иметь все, что придет в твою прелестную головку. И ты можешь выложить это прямо сейчас, чтобы я знал, сколько мне нужно отхватить.

Рози вздрогнула и внимательно посмотрела на Сэма.

— С тобой все в порядке, милый? — озабоченно спросила она.

Сэм улыбнулся. Он никогда не был женат и не понимал, как нелепо прозвучали для Рози его слова. Сколько нужно денег, чтобы женщина была удовлетворена? Да на такой вопрос просто не существует ответа!

— Послушай, детка, — ласково сказал Сэм, — никто не подозревает, что сегодня ночью Джо Хант и вдова Бакус сбегут в Северную Каролину, чтобы там пожениться. Все остальные узнают об этом только завтра. А послезавтра, четвертого июля, Даннсвилл побьет Брэденсберг в бейсбол со счетом семь — пять; все решится на девятой подаче, когда Джордж Пиби поразит цель с первого раза. Кстати, на второй базе тогда будет Фред Холмс.

Рози ошеломленно уставилась на него. Сэм усмехнулся и стал спокойно объяснять. Ему поведал об этом Сэм Йодер из двенадцатого июля. И он расскажет ему о разных других событиях, так что они смогут разбогатеть.

— Сэм, кто-то подшутил над тобой! — с тревогой воскликнула Рози.

— Как бы не так, — снова усмехнулся Сэм. — А кто же еще знает, что ты сказала мне тогда в беседке? Помнишь, ты подумала, что я обиделся на тебя, и заплакала, и…

— Сэм!

— Кроме того, — продолжал Сэм, — откуда ему известно про тот случай, когда мы ездили за город и тебе под блузку забрался жук? А ты решила, что это пчела и попросила меня…

— Сэм Йодер! — воскликнула Рози с возмущением. — Я надеюсь, ты никому не говорил про тот случай?

— Нет, — честно ответил Сэм. — Но тот парень из двенадцатого июля все знал. И рассказал мне! Ведь это же был я сам, понимаешь?

Рози всхлипнула. Сэм принялся объяснять с самого начала. Со всеми подробностями. Когда он закончил, лицо Рози выражало полное отчаяние.

— С-Сэм, — сказала Она, слегка заикаясь, — или ты к-кому-то ра-ассказал про все, что мы говорили и делали, или… за нами кто-то следит и знает каждое слово, что мы сказали друг другу. Это ужасно! Неужели ты действительно хочешь убедить меня…

— Да, именно так, детка! — с воодушевлением произнес Сэм. — Я из двенадцатого июля позвонил мне из второго июля и рассказал о том, что неизвестно никому, кроме нас с тобой. Здесь не может быть сомнений!

Рози вздрогнула и пробормотала:

— Он… этот… знает каждое наше слово… каждое слово, что мы сказали друг другу… И знает, о чем мы говорим сейчас! — она снова всхлипнула и решительно освободилась от объятий Сэма. — Вот что, Сэм Йодер! Отправляйся-ка ты домой!

Сэм взглянул на нее с изумлением. Она встала и отвернулась от него.

— Неужели ты думаешь, Сэм Йодер, — сказала она с отчаянием, — что я стану разговаривать с тобой, когда кто-то слышит каждое мое слово и знает обо всем, что я делаю? И неужели ты думаешь, что я выйду за тебя, Сэм Йодер?

Она разрыдалась и убежала в дом, громко хлопнув дверью. Спустя несколько минут ее отец вышел на крыльцо и начал терпеливо объяснять Сэму, что ему лучше уйти домой; тогда Рози, может быть, перестанет плакать и даст своему отцу почитать газету в тишине и покое.

По дороге Сэм предавался мрачным размышлениям. Добравшись домой, он был в ярости. Тот тип из двенадцатого июля мог бы предупредить его! Он снова отключился от линии и начал звонить в двенадцатое июля с помощью своего аппарата. Но там никто не отвечал.

Наутро он попытался связаться еще раз, но ответа по-прежнему не было. Он сунул в свой грузовичок сумку с инструментами и отправился на работу. Самочувствие у него было — хуже не придумаешь. И оно не улучшилось, когда приятели рассказали ему, что Джо Хант и вдова Бакус сбежали в Северную Каролину. Никто не мешал этой парочке пожениться дома, но затея с побегом, наверное, казалась им очень романтичной.

Сэму, однако, было не до романтики. Он получил окончательное доказательство существования еще одного Сэма, знавшего все, что знает он сам и много еще чего вдобавок. Этот тип втравил его в такую передрягу и сейчас наверняка потешается над ним. А Рози? Услышав новость про побег Джо Ханта и вдовы Бакус, она, конечно, поверит окончательно его вчерашнему рассказу. Она поймет, что Сэм вовсе не повредился в уме и не стал жертвой розыгрыша… она поймет, что он сказал чистую правду.

Естественно, это был не первый случай, когда мужчина имел неприятности с женщиной из-за того, что сказал ей правду. Но Сэм впервые попал в такое положение. Он еще не успел привыкнуть.

В этот день Сэму пришлось отправиться в Брэденсберг, чтобы устранить аварию на линии. Около полудня он зашел в местный бар, собираясь перекусить. Там было несколько болельщиков, громко обсуждавших шансы своей бейсбольной команды, встречавшейся назавтра с ребятами из Даннсвилла.

Сэм с минуту прислушивался к разговору, а потом небрежно сказал:

— Даннсвилл победит с преимуществом в два очка, парни!

— У тебя завелись лишние деньги? — с насмешкой спросил один из болельщиков. — Тогда выкладывай ставку и дай кому-нибудь из нас возможность состричь пару долларов!

Тут Сэм ощутил желание замять дело. Но патриотические чувства брэденбергцев были сильно задеты, и, когда он попытался отвертеться, в его адрес посыпались насмешки. В конце концов он обшарил все карманы и набрал одиннадцать долларов, которые презрительно выложил на стойку. Его ставку приняли под раскаты хриплого хохота и язвительные замечания поклонников местной команды. На обратном пути в Баттерсвилль он мрачно размышлял о том, что, безусловно, выиграет одиннадцать долларов, но, кажется, потеряет Рози.

Вечером он снова попытался дозвониться Сэму из следующей недели, но ответа не получил. Он убрал свой аппарат и, подсоединив к сети обычный телефон, набрал номер Рози. Она сама сняла трубку.

— Рози, — сказал Сэм с тоской в голосе, — ты по-прежнему сердишься на меня?

— Я никогда на тебя не сердилась, — всхлипнула Рози. — Я злюсь на того типа, который говорил с тобой по телефону и слишком много знает о наших личных делах. Конечно, я сержусь и на тебя, если ты сболтнул ему что-то лишнее.

— Но я ничего ему не говорил! — с отчаянием воскликнул, Сэм. — Он — это я сам! И все, что ему нужно сделать, — только вспомнить кое-что! Я пытался дозвониться ему вчера вечером и сегодня тоже, — добавил он горько, — но никто не ответил. Может быть, его нет дома. А может быть, все это дело — сплошная игра воображения.

— Ты рассказал мне про побег, — послышался удрученный голос Рози. — Так и случилось. Джо Хант и вдова Бакус. Точно, как ты говорил!

— Это могло быть совпадением, — произнес Сэм без особой надежды.

— Я ж-жду, — сказала Рози дрожащим голосом, — когда Даннсвилл побьет Брэденсберг со счетом семь — пять… и все решится на девятой подаче… когда Джордж Пиби попадет в цель… а Фред Холмс будет на второй базе…, и, если это случится, я… я, наверно, у-у-умру!

— Почему? — спросил Сэм; надо заметить, это прозвучало не слишком умно.

— Потому, — запричитала Рози, — что тогда я не смогу вы-выйти за тебя заму-у-уж! Потому, что кто-то все время будет подглядывать из-за твоего плеча… и мы никогда не сможем остаться наедине… ни днем, ни но-о-очью!

Она зарыдала и бросила трубку, а Сэм выругался — медленно и с чувством. Потом он снова подключил к линии свой аппарат и принялся звонить. Он звонил, звонил и звонил, но ответа не было.

Назавтра, в день Четвертого Июля[1], Даннсвилл выиграл у Брэденсберга со счетом семь — пять. Все решилось на девятой подаче, когда Джордж Пиби забил мяч, а Фред Холмс стоял на второй базе. Сэм получил одиннадцать долларов и едва не расплакался.

Вечером Сэм остался дома, погруженный в мрачные размышления. Время от времени он пытался позвонить себе с помощью проклятого аппарата, который он изобрел и сам же усовершенствовал. На самом деле, это было превосходное устройство, но сейчас оно не доставляло Сэму никакого удовольствия. Вечер тоже стоял превосходный, на небе светила полная луна, похожая на новенький серебряный доллар. Но Сэм не мог любоваться лунным светом, если тот тип — уже из четырнадцатого июля — отказывался разговаривать с ним и, как видно, не собирался помочь ему выбраться из всей этой передряги.

На следующее утро его разбудил телефонный звонок. Он вскочил, чертыхнувшись, с постели и тут вдруг сообразил, что его устройство еще с вечера осталось подключенным к линии. Тут Сэм в один прыжок оказался у аппарата.

— Алло!

— Не переживай, парень, — покровительственно произнес голос в трубке. — Скоро Рози помирится с тобой.

— Откуда, дьявол тебя побери, ты знаешь, что она собирается сделать? — заорал Сэм в ярости. — Она не выйдет за меня, пока ты тут болтаешься! Мне бы только придумать, как избавиться от тебя и…

— Заткнись! — нетерпеливо сказал голос. — Я сейчас занят. Я отправляюсь за деньгами, которые ты для нас заработал.

— Ты отправляешься за деньгами? — взревел Сэм. — Я попал в беду, а ты, значит, идешь получать денежки?

— Ну, должен же я получить то, что ты заработал, — произнес голос со скрытым нетерпением, словно обращаясь к маленькому глупому ребенку. — Послушай! День, в котором ты сейчас находишься, — вторник. Сегодня ты поедешь в Даннсвилль, чтобы починить там несколько телефонов. В половине одиннадцатого ты окажешься в конторе мистера Броддуса. Выгляни в окно и посмотри на парня, который будет сидеть в машине у входа в банк. Запомни его хорошенько!

— Не собираюсь этого делать, — строптиво заявил Сэм. — Я не буду выполнять твои указания! Может быть, ты — это и есть я, но я делаю деньги, а ты их получаешь. Сильно подозреваю, что они все будут потрачены прежде, чем я до них доберусь. Так что нам с тобой лучше прекратить всякие отношения. Эта история уже стоила мне единственной и настоящей любви, счастья всей моей жизни — и провались ты к дьяволу!

В ответ его собственный голос заметил с иронией:

— Значит, ты этого не сделаешь? Ну, поживем — увидим! Когда Сэм пришел утром на работу, управляющий телефонной компанией действительно послал его в Даннсвилль для проверки нескольких линий. Сэм заартачился. Он заявил, что должен произвести срочный ремонт в другом месте. Управляющий мягко объяснил Сэму, что мистер Броддус несколько перебрал, отмечая праздник Четвертого Июля, вывалился из окна и сломал ногу. Так что христианский долг Сэма требует, чтобы телефон в конторе мистера Броддуса был в полном порядке, и ему следует отправиться туда немедленно, иначе…

По дороге в Даннсвилль Сэм вспомнил, что происшествие с ногой мистера Броддуса не являлось для него новостью: он сам рассказал об этом себе по телефону. Сэм скрипнул зубами. В половине одиннадцатого, когда он занимался телефоном мистера Броддуса, Сэм вспомнил о человеке в машине, на которого ему следовало хорошенько посмотреть. Он решил ни при каких обстоятельствах не выглядывать из окна. Злорадно ухмыляясь, Сэм размышлял о том, как сорвет все планы этого проходимца из будущего времени.

И, естественно, он подошел к окну, чтобы узнать, от чего же он собирается отказаться.

Перед входом в банк стояла машина, в которой сидел рыжий парень. Дымка, дрожащая около выхлопной трубы, показывала, что двигатель работает. Все это не произвело на Сэма никакого впечатления. Пока он лениво глазел в окно, дверь банка открылась, пропустив двух джентльменов, торопливо бросившихся к автомобилю. Один из них тащил сумку; в руках они держали револьверы, которыми энергично размахивали, забираясь в машину. Рыжеволосый парень нажал на газ, и машина стремительно рванулась прочь из города.

Через три секунды из двери с воплем выскочил старый мистер Блафорд, президент банка, за которым последовал кассир. Они кричали, что банк ограблен и что гангстеры прихватили с собой тридцать пять тысяч долларов. Всё произошло очень быстро, и Сэм даже не успел понять, в чем дело. Он спустился вниз, чтобы разузнать подробности, и его немедленно усадили за работу: грабители прострелили из пистолета телефонный кабель, лишив служащих банка возможности немедленно связаться с полицией. Так что Сэм оказался очень кстати, чтобы восстановить сообщение с внешним миром.

Пока он возился с кабелем, детали ограбления начали всплывать в его памяти. Он сидел на телефонном столбе, когда шериф и полные энтузиазма граждане Даннсвилла промчались мимо на автомобилях. Сэм понял, что может не торопиться. И тут, наконец, он понял, что случилось.

— Господи! — воскликнул Сэм в крайнем смущении. — Ведь это я сам из середины будущей недели велел себе явиться сюда и наблюдать за ограблением банка! Но этот негодяй не сказал мне, что тут произойдет, так что я даже не пытался остановить преступников! — Он почувствовал, как недоумение и негодование начали переполнять его. — А ведь я мог бы стать героем! — продолжал он с горечью. — Рози восхищалась бы мной! Этот я из будущего — прирожденный мошенник!

И тут перед ним открылась весьма печальная картина. Этот тип был он сам, и их разделяло всего десять дней! Значит, в недалеком будущем он так погрязнет в пороке, что позволит себе с сардоническим удовлетворением глазеть на гангстеров, грабящих банк. И он даже не мог сообщить властям об этом мерзком типе! Ему никто не поверит, если только он не заставит голос из телефонной трубки изложить всю историю и признать свою порочность! Но даже в таком случае, что можно сделать с мерзавцем, который находится на следующей неделе?

Сэм почувствовал, что он — конченый человек. Он смотрел в будущее и ничего привлекательного там не видел. Закончив ремонт простреленного кабеля, он спустился вниз, сел в свой грузовичок и поехал к дому Рози. Ему оставалось только одно.

Девушка подошла к двери и подозрительно посмотрела на него.

— Я пришел попрощаться с тобой, Рози, — с горечью сказал Сэм. — Я только что узнал, что являюсь преступником — и я решил уехать отсюда. Пусть о моих преступлениях узнают подальше от родного дома и друзей; кто из них мог бы подумать, что я кончу таким образом! Прощай, Рози!

— Сэм! — воскликнула Рози. — Что еще случилось?

Сэм рассказал все. Про ограбление банка и о том, что он сам из будущей недели, зная, что должно произойти, велел себе из этой недели пойти и полюбоваться на гангстеров, уносящих тридцать пять тысяч долларов. И этот будущий Сэм ничего не рассказал ему про ограбление, так что он, Сэм нынешний, не смог предотвратить преступление.

— Он все знал, — произнес Сэм, повесив голову, — и должен был сказать мне об этом! Но он даже слова не вымолвил. И, значит, он — соучастник преступления! А ведь он — это я, Рози! Я тоже попал в эту дурную компанию! Поэтому я пришел сюда и говорю: прощай, Рози, моя единственная любовь! Ты больше никогда меня не увидишь!

— Ну-ка, присядь сюда! — твердо скомандовала Рози. — Пока что ты ничего дурного не сделал. Преступником станет тот, другой. другой ты. А у тебя нет никакой причины убегать.

— Но будет, обязательно будет! — с отчаянием сказал Сэм. — Моя судьба — стать преступником., Тот, другой — это же я сам, только из будущего! И ничего нельзя поделать!

— Почему же? — с решимостью заявила Рози. — Лично я не собираюсь сидеть сложа руки.

— Ка-ак? — Сэм раскрыл от удивления рот.

— Я тебя перевоспитаю, — сказала Рози мрачно. — Сэм Йодер, я не дам тебе погрязнуть в пороке!

Она была решительная девушка, эта Рози. Повернувшись к Сэму спиной, она направилась в дом и через пять минут появилась на крыльце, переодетая в голубые джинсы. Потом пошла в сарай, где ее отец хранил инструменты, выбрала гаечный ключ потяжелее и сунула его в задний карман. Когда она вернулась к грузовику, Сэм спросил:

— И что же все это значит, Рози?

— Я буду ездить с тобой, — ответила Рози. — И при мне, Сэм Йодер, ты ничего преступного не сделаешь. А если этот тип снова станет звонить тебе, я залезу на телефонный столб и скажу ему, чтобы проваливал, пока цел! — И она положила руку на внушительный гаечный ключ.

— Если кто и сможет удержать меня от преступления, так это ты, Рози, — согласился Сэм. — А зачем тебе ключ?

— Ты это узнаешь, Сэм Йодер, когда у тебя появятся преступные мысли, — пообещала Рози, усаживаясь рядом с ним на сиденье. — А теперь отправляйся по своим делам, а я и гаечный ключ будем следить за твоей нравственностью!

Так дело и пошло. Эта их нежная беседа состоялась через час после ограбления, и вокруг было много сплетен и разговоров о таком выдающемся событии. Но Сэм продолжал заниматься своим делом по ремонту телефонных линий, а Рози с гаечным ключом в кармане всюду сопровождала его — не то в качестве телохранителя, не то как агент полиции нравов.

Очень удачно, что Сэм оказался в Даннсвилле во время ограбления: он быстро починил простреленный кабель, и это сорвало все планы гангстеров. Они не успели отъехать и десяти миль от города, как весть о преступлении разнеслась по всей округе. Когда их машина промчалась мимо магазина Немана, кто-то выстрелил в нее зарядом дроби и изрешетил радиатор. Так что через две мили они застряли и бросили автомобиль, затолкав его в кусты. Шериф лихо прокатил мимо, ничего не заметив, а грабители двинулись дальше пешком. Пошел дождь, они промокли и впали в отчаяние. Они знали, что полиция уже перекрыла все дороги и весь округ охотится на них. Главная улика — сумка, наполненная банкнотами и серебряными монетами, — все еще оставалась у них.

Преступники решили сманеврировать. Рассовав по карманам мелкие банкноты, но не набивая их слишком сильно, чтобы не привлекать внимания, они спрятали основную часть награбленного в дупле дерева. Потом шайка разделилась. Один сел в автобус, идущий из Баттерсвилля в Раппахэннок, и затерялся среди пассажиров. Двое других украли лодку и перебрались через Северн. Грабители, жили в близлежащих городках, и, пока ливень смывал их следы, они спокойно отправились спать в собственные постели. Только простуда донимала их — следствие прогулки под дождем. Чувствовали они себя прескверно, но были в полной безопасности; после дождя собаки не могли взять их след.

Пока что все это Сэма совершенно не касалось. Рози взяла на себя ответственность за него и твердо намеревалась нести ее до конца. Она ездила с ним в грузовике целый день. Когда пришло время заканчивать работу, Сэм доставил ее домой и собрался отправиться восвояси.

Но Рози сурово сказала:

— Нет, ты никуда не пойдешь! Ты останешься здесь и будешь спать в комнате моего брата. А отец закроет тебя на замок, чтобы ты не отправился звонить этому типу и не влип в очередную неприятность.

— Но я могу все перепутать, если не поговорю с ним, — попытался неуверенно возразить Сэм.

— Он и так уже устроил путаницу, связавшись с тобой, — сказала Рози. — Как он шел обсуждать наши личные дела! Ему не следовало знать о них! И я не уверена, — добавила Рози угрожающе, — что не от тебя ли получил он все подробности… Если это так, Сэм Йодер…

Сэм не стал спорить с ней. Ему было нечего сказать. Он сохранял полную покорность, пока не узнал после ужина о дальнейших планах на вечер. Планы были таковы: увлекательная игра в криббедж в присутствии родителей Рози. Он грустно подумал, что они с Рози ведут себя как супружеская чета, прожившая вместе не один год, не получая никаких положенных супругам удовольствий. Но стоило Сэму только заикнуться об этом, как Рози бросила на него свирепый взгляд. И когда пришло время ложиться спать, она отправила его в комнату брата, а отец запер Сэма на ключ. Спал он плохо. На следующее утро Рози в голубых джинсах и с гаечным ключом в кармане опять была готова сопровождать его. И она поехала с Сэмом. И так же на следующий день. И на следующий. Ничего не происходило. Государственная ассоциация банков назначила награду в пять тысяч долларов за поимку грабителей, а страховая компания добавила еще, но никто не мог обнаружить их следов.

У Сэма тоже не обнаруживалось никаких криминальных способностей. Рози ездила с ним постоянно, но их прежние отношения казались забытыми. Они не держались за руки, не обменивались обожающими взглядами и даже не пытались прижаться друг к другу, когда перекусывали в тесной кабине грузовичка около заправочной станции. Их отношения были образцовыми, что сильно раздражало Сэма. Возможно, Рози это тоже раздражало.

Однажды, пережевывая бутерброд с ветчиной, Сэм жалобно сказал:

— Я схожу с ума по тебе, Рози. Но у меня такое чувство, что я развелся, не успев жениться.

Рози резко ответила:

— Если я скажу тебе, как себя чувствую, то этот тип из будущего обхохочется над нами. Так что помолчи, пожалуйста!

Дела были плохи, и лучше они не становились. Уже около недели Рози ездила с Сэмом в его грузовичке. Они вели себя в полном соответствии с правилами самой строгой морали и, безусловно, могли бы заслужить одобрение родителей Рози. Они не совершали действий, которые нельзя было бы выставить напоказ всему миру, а их редкие разговоры показались бы скучными даже старой деве.

Это случилось, очевидно, 11 июля. Они разругались друг с другом, и Рози сказала сквозь слезы:

— Я хочу повести машину. Мне надо заняться чем-нибудь, чтобы отвлечься.

— Давай, — мрачно согласился Сэм. Он остановил грузовик и вылез наружу. — Что бы ни случилось, мне уже все равно. Я больше не жду счастья в этой жизни.

Он обошел грузовик спереди, а Рози подвинулась на водительское место. Потом она сказала:

— Завтра — двенадцатое. Ты помнишь об этом?

— Да, завтра — двенадцатое, — подтвердил Сэм. — Ну и что?

— Тот самый день, из которого ты первый раз позвонил себе, — сказала Рози.

— Верно, — угрюмо кивнул Сэм, — так оно и было.

— До сих пор, — заявила Рози, яростно нажимая на газ, — я изо всех сил старалась, чтобы ты остался честным человеком. Если ты превратишься в негодяя между сегодняшним и завтрашним днем, я…

Она переключила на вторую, скорость. Грузовичок дернулся и подпрыгнул.

— Эй, — сказал Сэм, — что ты делаешь!

— Не учи меня ездить, Сэм Йодер, — огрызнулась Рози.

— Но если я не доживу до завтра…

Рози снова переключила передачу — опять слишком резко. Грузовичок взбрыкнул, как упрямый мул, и когда она нажала на газ, чуть не соскочил с дороги.

— Если ты не доживешь до завтра… — сквозь зубы произнесла Рози, разъяренная житейскими тяготами и нахальным поведением грузовичка, — если ты не доживешь до завтра, Сэм Йодер, то получишь только то, что заслужил! Я все думаю, думаю, думаю… Даже если ты не станешь мошенником, между нами всегда будет стоять этот тип, который знает обо всем, что мы говорим и делаем… — Грузовик делал уже сорок миль в час, а Рози продолжала набирать скорость. — Мы ничего не можем поделать, нет никакой надежды…

Внезапно она разрыдалась от ярости и отчаяния. Но именно в этом месте шоссе делало крутой зигзаг, и Рози попыталась резко свернуть, заметив стоящую у обочины машину. Сэм схватился за руль, но было уже слишком поздно. Грузовичок, продолжая набирать скорость, врезался в автомобиль с грохотом десятка пустых железных бочек. Его занесло в сторону, швырнуло назад, потом снова вперед, и в результате он второй раз ударился о припаркованную машину. И только тогда двигатель заглох, и грузовичок остановился.

Кто-то закричал. Сэм выскочил из кабины, осмотрел повреждения и попытался понять, почему они с Рози еще живы. Потом он стал размышлять по поводу того, как объяснить телефонной компании, зачем он пустил Рози за руль.

Снова раздался громкий крик. От лесной опушки к машине бежал рыжеволосый тип, оглашая окрестности словами, совершенно неподходящими для изящных ушек Рози. Футах в шести от Сэма он остановился, сунул руку в карман и начал вытаскивать какой-то блестящий металлический предмет.

Сэм прыгнул вперед еще до того, как пистолет появился из кармана, и он успел ударить до того, как пистолет выстрелил. Раздался чмокающий звук, рыжий парень повалился на бок и остался недвижим.

— Боже мой! — воскликнул Сэм с удивлением. — Это же тот самый тип, который сидел в машине перед входом в банк! Он — один из грабителей!

Сэм осмотрелся. Из леса донесся громкий треск. Они находились почти на самой опушке, и Сэму не пришлось напрягать умственные способности, чтобы понять: приятели рыжеволосого грабителя на подходе. Через секунду он их увидел.

В этот момент из грузовичка вылезла Рози. Лицо ее побледнело, но у Сэма не было времени крикнуть, чтобы она заводила машину и поскорее убиралась, отсюда. Грабители бежали к нему, и один из них держал в руках сумку с надписью «Банк Даннсвилла». Приблизившись, они громогласно высказали свое мнение о ситуации, персонально о Сэме, о Вселенной и ее создателе, пожалуй, обо всем, кроме погоды. При этом они использовали еще более специфическую терминологию, чем их рыжеволосый приятель.

Тут они, наконец, его заметили. Один грабитель бросился к Сэму, вытаскивая пистолет. Он поднял оружие и уже собирался прострелить Сэма наподобие даннсвиллского телефонного кабеля, когда сзади раздался странный глухой звук и шум падения. Конечно, даже в такой ответственный момент требовалось выяснить, в чем дело, — и грабитель оглянулся.

Странный звук произвел гаечный ключ Рози, соприкоснувшийся с макушкой второго грабителя. Она с нежностью хранила этот ключ для Сэма, а пригодился он совершенно для незнакомого человека. Теперь незнакомец мирно лежал на дороге рядом со своим рыжеволосым коллегой. Сэм размахнулся во второй раз и сшиб с ног последнего грабителя — наступила тишина, из леса доносились только птичьи трели, да кузнечики стрекотали в траве. Потом раздались другие звуки, источником которых была Рози: она рыдала взахлеб, повиснув на шее у Сэма.

Он расцепил ее руки, неторопливо подошел к грузовичку и вернулся с мотком телефонного кабеля и плоскозубцами. Надежно связав за спиной руки грабителей, Сэм забросил их в кузов грузовичка, вместе с деньгами, которые они украли. Вскоре незадачливые налетчики пришли в себя, и тогда Рози с Сэмом строго объяснили им, какие выражения не следует употреблять в присутствии леди. Но эту троицу настолько ошеломили выпавшие на их долю испытания, что Сэм и Рози больше не имели с ними никаких проблем.

Даже родители Рози остались бы довольны примерным поведением грабителей, пока молодые люди везли их в город и сдавали шерифу. Ну и, конечно, родители Рози были поражены случившимся.

Вечером Рози сидела на веранде с Сэмом, и они обсуждали бурные события этого дня. Однако Рози по-прежнему беспокоилась относительно будущего Сэма. Тут Сэм, наконец, решил утвердить свое мужское достоинство. Около половины десятого он твердо сказал:

— Ну, ладно, Рози, отправляюсь-ка я домой. Нужно еще раз позвонить в следующую неделю и предупредить себя, чтобы не совал нос в чужие дела.

— Это что за разговоры? — мрачно произнесла Рози. — Вот уж нет! Ты останешься здесь на всю ночь, а завтра я и гаечный ключ снова поедем с тобой. Если мне удалось до сих пор сохранить твою честность, то я уж как-нибудь продержусь до завтрашнего захода солнца. Может быть, тогда все будет в порядке!

Сэм запротестовал, но Рози осталась непреклонной. Она отправила его в комнату своего брата, а ее отец опять запер дверь на ключ. Сэм плохо спал в эту ночь, так как ни один поцелуй Рози не вознаградил его добродетель и стойкость, поэтому будущее рисовалось ему в мрачном свете. Под утро он проснулся и, глубоко задумавшись, сел в кровати. Тут его осенила поразительная мысль.

Он уставился в стену и пробормотал:

— Бог мой, конечно же!

Он усмехнулся с таким видом, словно с плеч его свалилась неимоверная тяжесть. Во время завтрака он что-то напевал и умял столько блинов с сиропом, что угнетенное настроение Рози сменилось тихим отчаянием.

Сэм нежно улыбнулся ей в спину, когда она шла к грузовичку в своих голубых джинсах с гаечным ключом в кармане. Как обычно, они выехали на дорогу, и Сэм сказал:

— Рози, шериф сообщил, что мы получим награду в пять тысяч долларов от Ассоциации банков и еще кое-какие деньги от страховой кампании. Мы станем богатыми людьми.

Рози с подозрением посмотрела на него. Другой Сэм — Сэм из будущего — по-прежнему внушал ей серьезные опасения. Но тут Сэм, который сидел рядом с ней, внимательно разглядывая тянувшуюся вдоль дороги телефонную линию, съехал на обочину и достал свои «кошки».

— Это еще зачем? — спросила Рози. — Что ты собираешься делать?

— Сейчас узнаешь, — улыбнулся Сэм.

Он ловко забрался на вершину столба и подключил к проводам свой маленький прибор — тот самый, который давал возможность позвонить самому себе из будущего, удаленного на десять дней.

Позвонить из будущего — или из прошлого.

— Алло! — сказал Сэм, восседая на верхушке телефонного столба.

Голос, хорошо знакомый ему, зазвучал в трубке;

— Алло! Кто это?

— Сэм, это ты.

— Что? Кто говорит?

— Это ты, — сказал Сэм, — ты, Сэм Йодер. Ты что, собственный голос не узнаешь? Это ты, Сэм Йодер, который звонит из двенадцатого июля. Только не вешай трубку!

Он услышал изумленный вздох Рози, сидевшей там, внизу, в побитом грузовичке. Он, наконец, понял очевидное — то, что сегодня, двенадцатого июля, он говорил с собой по телефону. Только сейчас он позвонил не Сэму из будущего, а Сэму из прошлого. Он говорил с тем Сэмом, который десять дней назад сидел на этом же самом телефонном столбе у Бридж Ран и искал разрыв на линии. И их разговор повторился слово в слово. — Когда он с важным видом слез со столба, Рози, плача, прижалась к нему.

— О, Сэм! — рыдала она. — Это же был ты — все время ты! Только ты!

— Ага, — сказал Сэм с удовлетворением. — Я сообразил это прошлой ночью. Тот тип из второго июля сейчас злится на меня. Он расскажет тебе обо всем, и ты начнешь волноваться. Но я заставлю этого болвана сделать все, что нужно сделать. Нам с тобой, Рози, предстоит получить кучу денег. И я постараюсь сделать так, чтобы он заработал их для нас Но должен предупредить тебя, Рози, что он будет ждать меня дома и мне нужно с ним сегодня поговорить и отправить его к тебе.

— Х-хорошо, — произнесла Рози, широко раскрыв глаза.

— Но я отлично помню, — продолжал Сэм, — что вечером, когда я позвонил ему во второй раз, я очень торопился. У меня совершенно не было времени, чтобы беседовать с этим типом из прошлого. Чем же я могу быть занят сегодня вечером, Рози? У тебя есть на этот счет какие-нибудь идеи?

— Сэм Йодер! — воскликнула Рози, покраснев. — Я не буду! Я не хочу! Это просто неслыханно!

Сэм посмотрел на нее и огорченно покачал головой.

— Очень жаль. Если ты не можешь ничего предложить, придется мне позвонить самому себе из будущего и навести соответствующие справки.

— Ты… ты не посмеешь! — взвизгнула Рози. — Я с тобой рассчитаюсь, Сэм Йодер! Я не дам тебе сплетничать с этим… этим… — тут она запричитала сквозь слезы: — Иди к черту, Сэм! Ты думаешь, я выйду за тебя, чтобы сегодня вечером тебе нашлось какое-нибудь занятие? Ты ошибаешься! Ты не можешь… ты не…

Сэм усмехнулся и поцеловал ее. Потом они сели в грузовичок и отправились в мэрию Баттерсвилля.

Вы вовсе не должны верить всему, что здесь написано. Если вы начнете расспрашивать Сэма Йодера насчет этой истории, он скорее всего скажет, что тут нет ни слова правды. Он не хочет, чтобы его личная жизнь стала объектом пристального внимания. Но есть тут и другие причины. Например, Сэм скоро будет весьма известным и состоятельным человеком. Он делает большие деньги — тем или иным способом. Во всяком случае, никто в окрестностях не согласится биться с ним об заклад насчет того, кто победит в очередном бейсбольном матче.

Планета неведомых деревьев

Коммуникатор ожил как раз в тот момент, когда небо на востоке этой, пока еще безымянной планеты начало светлеть. Венворт отбросил одеяло и, скатившись с узкой койки, нажал на кнопку, а затем сердито заговорил:

— Алло! Что случилось?.. Говорите громче, плохо слышно… Ага… Нет, у нас все в порядке. Ну что, собственно, с нами может произойти? Почему я не доложил вовремя? Мы с Хайнсом выполняли приказ и пытались найти конец этой проклятой плантации скит-деревьев. Мы целый день летели на восток и пересекли два временных пояса. Здесь у нас рассвет еще только начинается… — он зевнул. — Да, мы посадили флайер на какой-то штуке, напоминающей дамбу, и пошли спать… Хайнс говорит, что он собирается создать скульптурное изображение существ, посадивших скит-деревья — глаз, выглядывающий из-за дерева-ствола… Нет! Черт подери, нет! Мы сфотографировали несколько сотен тысяч квадратных миль скит-деревьев, растущих ровными рядами, а также дамбы, каналы и целую ирригационную систему, но даже и намека на живых существ не видели… Нет городов, нет домов, нет руин, нет ничего…

— Слушай, Макрай, у меня появилась теория насчет того, что случилось с обитателями этой планеты, — он опять зевнул. — М-да. Я думаю, они построили великолепную цивилизацию, а потом нашли снарка… С-Н-А-Р-К-А! Да. И снарк оказался буджумом[2]. — Венворт перевел дух. — Поэтому они потихоньку смылись отсюда.

Он усмехнулся, когда на него из коммуникатора полились потоки ругани. Потом Макрай отключился, у него хватало своих проблем на базовом корабле Института Космических Исследований, прозванном почему-то «Галопирующей коровой».

Венворт с удовольствием потянулся и посмотрел в иллюминатор флайера. В коммуникаторе по-прежнему что-то шумело — довольно-таки странное явление для аппаратуры такого класса. Но прежде чем Венворт успел поразмыслить об этом, он заметил какое-то движение в сером предрассветном воздухе. Он наклонился вперед и затаил дыхание.

Не шевелясь, Венворт наблюдал за объектом, который двигался как-то странно, пока не скрылся из виду. И только тогда астронавт перевел дух.

Тут раздался голос Хайнса:

— Что слышно с «Галопирующей коровы»?

Венворт глотнул воздуху и посмотрел туда, где скрылось странное существо. Потом очень спокойно ответил:

— Макрай беспокоился, что мы долго не докладывали о результатах наших поисков. Там, где сейчас находится корабль, солнце взошло уже два часа назад.

Светало. На севере — если, конечно, считать, что солнце встает на востоке — невысокая, но крутая горная гряда начиналась сразу за дамбой, где они вчера посадили флайер. Существо, или механизм, скрылось где-то в горах.

Хайнс, зевая, подошел к столу.

— Я чувствую, — сказал он и снова зевнул, — что сегодня будет отличный день. Как бы я хотел хоть немного повозиться с куском глины. Я бы мог даже сделать твой бюст, Венворт, за неимением более привлекательной модели.

— Посматривай в иллюминатор, — посоветовал Венворт, — и накрывай на стол.

Коммуникатор со странным постоянством продолжал выдавать статические помехи, которых вообще не могло быть на планете, где явно не сохранилось никаких обитателей, а все признаки цивилизации бесследно исчезли. Но в то же самое время Венворта не покидало ощущение, что за ними постоянно кто-то наблюдает. Полнейший бред, конечно.

Хайнс разломил прохладный апельсин. За несколько минут кухонный комбайн успел не только разогреть завтрак, но и разморозить фрукты.

— У меня было странное видение, Хайнс, — осторожно начал Венворт. — Как ты считаешь, я похож на сумасшедшего?

— Пожалуй, нет, — ответил Хайнс. — Хотя ты не только не женат, но даже и не помолвлен. В то время как мое психическое состояние остается нормальным только благодаря тому, что я собираюсь жениться сразу по возвращении на Землю. Яуже сообщал тебе об этом?

Венворт проигнорировал самонадеянное заявление Хайнса.

— Что-то здесь произошло, — произнес он задумчиво. — Вот послушай, мы впервые обнаружили скит-деревья на Цетисе Альфа-3. Они росли ровными рядами многие и многие мили. Деревья были посажены кем-то, кто знал, что он делает и зачем. Мы обнаружили дамбы, каналы — целую ирригационную систему. Мы нашли места, где земля была ухожена и обработана и где росли самые разнообразные деревья и цветы. Это было похоже на городские парки, только самих городов — домов или хотя бы развалин — мы не нашли нигде. Мы пришли к выводу, что совсем недавно на планете жили представители высокоразвитой цивилизации, но нам так и не удалось увидеть ни кусочка обработанного камня или металла, которые подтвердили бы наши гипотезы. Цивилизация существовала, а потом исчезла, и вместе с ней исчезло все. Все, кроме растительности. Ну что ты молчишь?

— Так я еще должен поддерживать беседу с сумасшедшим? — весело ответил Хайнс.

Венворт не принял шутки.

— Макрай лезет на стены, — со вздохом сказал он, — потому что у него ничего нет, кроме фотографий. Ты, конечно, вылепил замечательный образец плода скит-дерева, но нам удалось заморозить несколько настоящих. Потом мы отправились в другую солнечную систему. И на одной из планет мы снова наткнулись на скит-деревья, высаженные идеально ровными бесконечными рядами, а также дамбы, каналы, парки. Макрай ужасно разочарован. Какая-то негуманоидная раса растворилась в глубинах космоса. Так? Хайнс взял чашку кофе.

— Умозаключение, — подтвердил он, — сделанное единодушно всей командой «Галопирующей коровы».

Венворт нервно выглянул в иллюминатор флайера.

— Мы полетели дальше. На девяти планетах в семи солнечных системах мы нашли плантации скит-деревьев, в длину достигающие шестисот — семисот миль и идущие, между прочим, по дугам большого круга[3], — дамбы и ирригационные системы. Тот, кто посадил скит-деревья, владел искусством межзвездных путешествий, потому что некоторые из этих планет находятся в двухстах световых годах друг от друга. Однако нам нигде не удалось найти ни одного артефакта расы, которая оставила такие странные следы. Или существо — чудовищное существо — сумело выработать инстинкты, которые побуждали его сооружать дамбы и выкапывать каналы, как это делают бобры или некоторые виды муравьев и термитов? Может быть, мы приняли некий инстинкт за проявление разума?

Хайнс заморгал.

— Семь солнечных систем. Двести световых лет. Некие существа, зародившиеся, очевидно, на одной планете, смогли перенестись на двести световых лет… Бред!

— Я кое-что видел, — сказал Венворт. Он сделал глубокий вздох. — Я не буду рассказывать тебе, на что оно было похоже, — я и сам в это не верю! Но я хочу сначала разобраться в том, что здесь происходит, а уж потом докладывать Макраю. Послушай!

Веиворт показал на коммуникатор, в котором что-то странно и однообразно потрескивало. Хайнс насторожился.

— Что такое?.. Здесь просто не может быть никаких помех!

— Да, но должна же быть причина их возникновения. Может быть, я видел туземца. Так или иначе, я собираюсь выйти наружу и поискать его следы.

— Один? А почему бы нам не пойти вместе? Венворт покачал головой.

— Я возьму ручной огнемет, хотя мне, наверное, больше пригодились бы кроссовки для бега по пересеченной местности. Если хочешь, можешь прикрывать меня с воздуха. Только давай без дурацкого геройства, Хайнс!

Хайнс присвистнул.

— Давай сначала посмотрим сверху, из флайера, — предложил он. — Мы можем поискать следы в телескоп. Если мы увидим Бармаглота[4] или что-нибудь подобное, то смоемся отсюда подальше.

Венворт облизнул губы.

— Наверное, это разумно, — согласился он.

Пока Хайнс убирал остатки завтрака в дезинтегратор, Венворт уселся в кресло пилота, отключил систему оповещения, которая должна была разбудить их, если бы ночью какое-нибудь живое существо подошло к флайеру ближе, чем на сто ярдов, и запустил двигатели. Через тридцать секунд флайер легко поднялся в воздух и завис на высоте четырехсот футов. Венворт взял радиопеленг на место посадки, никаких других удобных ориентиров для ориентации флайера он найти не смог.

Скит-деревья начинались там, где земля выравнивалась, и уходили за линию горизонта. Они представляли собой группу узких и хрупких стержней, которые поднимались вертикально вверх на восемьдесят футов, затем начинали ветвиться, причем на ветвях висело множество плодов. Каждая группа образовывала геометрически идеальный круг диаметром в шестьдесят футов. Расстояние между соседними группами всегда составляло ровно девяносто два фута.

Флайер завис в воздухе, и Венворт через окуляры мощного телескопа стал рассматривать поверхность под ними. Он смотрел не отрываясь, тщательно изучая каждый фут между группами скит-деревьев. Никакого результата. Никаких следов того странного существа, в которое и сам до конца не верил.

— Я думаю, — с неохотой промолвил Венворт, — нам придется спуститься вниз. Хотя, может быть, я действительно свихнулся.

Хайнс кротко сказал:

— Кстати, о сумасшедших, вон тот город — видение или нет?

Венворт, взглянув в указанном направлении, подпрыгнул в своем кресле. Далеко-далеко впереди, у самого горизонта, поднимались ввысь силуэты зданий. Без сомнения, это был город, но ведь они буквально обшарили девять планет и не нашли ни единого доказательства существования расы, посадившей скит-деревья. Венворт мог разглядеть отдельные башенки, соединенные неким подобием воздушных дорог.

— Это, — сказал Венворт, — важнейшее открытие, тут нет никаких сомнений!

Флайер понес их к далекому городу.

— Бери управление на себя, — приказал он Хайнсу, — а я свяжусь с Макраем. Он завопит от радости.

Нажав кнопку вызова, Венворт услышал голос Макрая. Венворт доложил обстановку и навел крошечный телевизионный сканер на огромные конструкции, возвышающиеся у далекого горизонта. Победный рев Макрая перекрыл шум моторов.

— «Галопирующая корова», — сказал Венворт Хайнсу, — летит сюда. Макрай сообщил наши координаты всем разведывательным партиям. Они спускаются в атмосферу, Макрай хочет увидеть город собственными глазами.

— Какой город? — спросил Хайнс странным голосом.

Венворт не поверил своим глазам: ровные ряды скит-деревьев, уходящие за горизонт. Города как не бывало. Венворт не мог отвести глаз от экрана.

Куда делся этот проклятый город?

Венворт включил сверхзвуковой локатор и радар. Поиски были тщетными.

— Он там был! — метался Венворт. — Мы вернемся назад и начнем сначала!

Он повел флайер по крутой дуге назад к горам, к тому месту, где они останавливались на ночлег. Вдруг коммуникатор разразился пулеметной очередью статических помех. Венворт, сам не зная почему, бросил короткий взгляд назад — город вновь появился на горизонте!

Венворт резко развернул флайер и понесся к зданиям. Целую минуту они ясно видели город, а статические помехи стрекотали в коммуникаторе. Потом шум прекратился, и город исчез.

Они снова резко повернули: внизу под ними опять лежал монотонный ландшафт.

— Макрай появится здесь, — как-то весело сказал Хайнс, — увидит эту пустыню и поймет наконец, что мы свихнулись. Он даст команду возвращаться домой, и тогда…

— И тогда ты сможешь жениться! — рявкнул Венворт. — Хватит! До меня дошло! Поворачиваем обратно к горам…

Они еще раз развернули флайер и помчались к месту ночной стоянки. В десяти милях от него, на высоте пяти тысяч футов коммуникатор снова ожил. Венворт сбросил дымовую шашку и развернул флайер так резко, что центробежная сила чуть не вышвырнула его из кресла. Перед их глазами высился все тот же таинственный город. Флайер с ревом мчался вперед, а помехи не прекращались ни на мгновение. Одна минута. Две. Веиворт выпустил еще одну дымовую шашку. Первая уже упала на землю, и от нее поднимался столб дыма. Вскоре, упав на землю, задымилась вторая. Через десять миль Венворт сбросил третью. Шашки будут гореть час и дадут ему точное направление на исчезнувший город.

Однако на этот раз город не исчез. Он вырастал перед их глазами: они уже могли рассмотреть множество подробностей…

Город был единым целым: конструкция огромной сложности, но смоделированная так гармонично, что ни одна деталь не могла существовать без другой. Этаж за этажом, стройные башенки, соединенные широкими, парящими в воздухе дорогами, — все это являло собой гармонию удивительной, чуждой красоты. Город поднимался на высоту десяти тысяч футов от скит-деревьев, стоящих у его основания.

— Они строили высокие здания, — мрачно заметил Венворт, — чтобы занимать поменьше земли, где могли бы сажать свои чертовы деревья. Я хочу приземлиться где-нибудь поближе к городу, Хайнс.

Вскоре Венворт плавно посадил флайер в ста ярдах от ближайшей башни. Казалось, башня была сделана из цельного металла, без единого шва. Стены украшал сложный, изысканный орнамент. Но самым поразительным было полное отсутствие движения. Даже за стеклами многочисленных, необычайной формы окон не было никаких признаков жизни. И когда флайер мягко опустился между двумя группами скит-деревьев и Венворт выключил двигатели, а потом и коммуникатор, наступила тишина.

Город, где могли бы жить миллионы людей, возвышался совсем рядом, застыв в молчаливой неподвижности.

— И тогда принц вошел в замок, — раздраженно произнес Венворт, — поцеловал спящую красавицу, и она открыла глаза. Потом они поженились и жили долго и счастливо. Идешь, Хайнс?

— Иду, — отозвался Хайнс. — Но я никого целовать не буду — я помолвлен!

Венворт вылез из флайера. Ни разу, ни на одной из планет, где росли эти деревья, не встретили они ни одного опасного животного. Существа, посадившие скит-деревья, уничтожили всю опасную фауну. Это — один из немногих фактов, не вызывавших сомнений. Тем не менее, прежде чем отправиться в город, Венворт засунул ручной огнемет за пояс.

Вдруг он застыл, как вкопанный: какое-то странное мерцание заслоняло город. Перед путниками в одно мгновение выросла сплошная металлическая стена. Сверкающий, гладкий, без единого шва металл, идеальная цилиндрическая поверхность. Стена поднималась футов на сто. Венворт и Хайнс оказались внутри цилиндра — вместе с несколькими группами скит-деревьев — диаметром в двести ярдов.

— Ну, и откуда, черт возьми, эта штука взялась? — задыхаясь спросил Венворт.

В довершение ко всему, наступила полная темнота. Хайнс, который еще не успел вылезти из флайера, нажал кнопку экстренных посадочных огней. Два луча прорезали тьму, отразились от полированной поверхности и заметались по кругу, отражаясь снова и снова. Венворт поднял глаза. Сверху была плоская металлическая крыша. Венворт яростно закричал:

— Все это ерунда! Этого не может быть!

Он решительно направился к стене. Его фигура отбрасывала сразу две громадные тени. Пока он шел, на стенах гигантского металлического цилиндра плясали блики света и тени.

Подойдя к стене, Венворт достал огнемет и постучал рукояткой по металлу. Раздался глухой лязг. Тогда он отошел от нее на пять шагов, поднял огнемет и нажал на спуск. Пламя ударило в стену и отразилось целым фейерверком искр. Он снова подошел к стене: на ней не осталось ни единой отметины, более того, металл даже не нагрелся.

Хайнс некстати пошутил:

— В чем дело, Венворт? Красавица не желает просыпаться?

Венворт вернулся к флайеру и, забравшись на борт, включил коммуникатор на полную мощность: шум помех чуть не оглушил его. Он нажал кнопку вызова. Потом еще и еще. Ничего. Он выключил коммуникатор. Наступила пугающая мертвая тишина.

— Ну? — спросил Хайнс.

— Хотя это и невозможно, — ответил Венворт, — я все понял. Стена не настоящая.

— Значит, мы можем пролететь сквозь нее?

— Мы разобьемся! — с отчаянием сказал Венворт. — Она материальна!

— Не настоящая, но материальна? — спросил Хайнс. — М-да, немного странно. Когда я вернусь на Землю и стану счастливым семьянином, то постараюсь придумать более правдоподобную историю для своей жены на случай позднего возвращения домой.

Венворт только взглянул на приятеля. Лоб Хайнса покрылся испариной.

— Что это такое?

— Откуда я знаю? — вздохнул Венворт. — Однако тут есть какая-то система: город исчезает и снова появляется — и, похоже, он абсолютно пуст. Теперь эта консервная банка, в которой мы оказались. Нигде нет механизмов, способных воздвигнуть такие огромные стены. И крышу. Как ее опустили? В одно мгновение ничего не стало, а в следующее — мы в клетке. Как будто что-то материализовалось из пустоты. И город — такой же трюк! Может быть, это и есть секрет цивилизации, которую мы разыскиваем?!

Его голос гулким эхом отразился от металлических стен.

— Ив чем же их секрет?

— В материализации предметов! Они производят некую синтезированную материю! Делают… ну, скажем, силовые поля, которые выглядят и ведут себя, как материя. Конечно! Если ты можешь сгенерировать здание, зачем его строить? Мы способны создать магнитное поле с помощью катушки индуктивности и электрического тока. Оно настолько же реально, как и кирпич. Просто оно другое! Мы можем получать изображение на экране. Оно такое же реальное, как и картина, написанная красками. Но оно другое! Предположим, мы можем создать нечто вроде магнитного поля, имеющее форму и цвет. Почему оно не способно быть материальным? Когда знаешь принцип, это несложно. Зачем тогда строить города? Нужно лишь расчистить для них место, сгенерировать их и дальше поддерживать столько, сколько потребуется, расходуя лишь энергию! Можно создать силовые поля в форме машин, которые выкопают каналы и построят дамбы…

Венворт говорил все громче. Отзвуки его слов метались между металлическими стенами и потолком. Наконец он замолчал. Хайнс спокойно сказал:

— Значит, у нас не появится никаких артефактов. Когда они покинут город, он будет стерт с лица планеты, словно изображение на экране кинотеатра после окончания фильма. Но Венворт, если кто-то обладает этим принципом и если он захватил неких излишне любопытных чужаков из космоса и посадил их в клетку, то что он будет делать дальше? — Хайнс немного помолчал. — Другими словами: что теперь будет с нами?

Венворт сжал зубы.

— Садись в кресло пилота — скомандовал он, — и держи палец на кнопке вертикального взлета. Когда увидишь свет, жми на кнопку, чтобы мы могли выскочить отсюда! Боюсь, что нам приготовлено что-то посерьезнее обычной клетки. Могу тебя заверить, они такими возможностями обладают!

Молчание. Голос Хайнса:

— И какими же?

— Сегодня утром я видел одну такую штуку, — мрачно пояснил Венворт. — Мне даже думать' о ней не хочется. Если они попробуют использовать ее против нас после того как клетка откроется… Держи палец на кнопке! Эта штука была больше, чем «Галопирующая корова»! Я должен попытаться предупредить Макрая.

Венворт устроился рядом с коммуникатором. Каждые десять минут он пытался связаться с главным кораблем. И каждый раз тишину вспарывал оглушительный вой помех, сквозь который ничего нельзя было разобрать. Флайер стоял на земле, освещенный многократно отраженным светом двух прожекторов. Внутри гигантского цилиндра оказались четыре группы скит-деревьев, которые делили свое заключение с флайером и людьми.

Тишина. Неподвижность… Каждые десять минут Венворт продолжал вызывать «Галопирующую корову».

Прошло полтора часа, когда они наконец услышали ответ:

— …лло! — донесся сквозь помехи искаженный голос Макрая. — Внизу… никаких следов… нигде…

— Возьмите на нас пеленг! — закричал Венворт. — Вы меня слышите?

— О чем вы …рите, мы вас прекрасно слы… — донеслось из коммуникатора. — Продолжайте… говорить…

Венворт заморгал. На «Галопирующей корове» их слышат без каких бы то ни было помех! А он почти оглох! Теперь все встало на свои места. Все!

— Япродолжаю связь! — закричал он. — Постарайтесь определить наше местонахождение. Но не пытайтесь оказать нам помощь. Держитесь того места, где расположена пятидесятифутовая насыпь на северном отроге горной гряды. Как только вы скажетесь там, то сразу услышите статические помехи! Двигайтесь вдоль линии помех к горам, и тогда наверняка перед вами предстанут те, кто посадил скит-деревья, а также артефакты, какие только ваша душа пожелает! Однако не исключено, что вам придется применить оружие…

Он вздохнул.

— Я начал понимать, что происходит, — продолжал Венворт уже намного спокойнее. — Они создали цивилизацию, основанную не на строительстве объектов, а на их генерировании. Если вы хотите иметь силовое поле определенной формы, вам нужно его соответственно сгенерировать. Их города и машины созданы не из вещества, однако они материальны. Это силовые поля! Генераторы расположены где-то на расстоянии, и они наводят силовые поля там, где потребуется. Они проецируют материальные объекты, даже целые города так, как мы проецируем изображение на экране. Вот почему нам не удавалось найти артефактов! Мы искали города, а не генераторы силовых полей. Ищите луч статических помех, уходящий в горы…

Свет! С ослепляющей неожиданностью атомного взрыва появился свет. Венворт на мгновение увидел солнечные лучи, упавшие на тонкие, хрупкие стволы скит-деревьев, и почувствовал, как ускорение вертикального взлета вжимает его в кресло. Флайер взмыл ввысь, используя всю мощность двигателей, и Венворт увидел «Галопирующую корову», неуклюже продирающуюся сквозь атмосферу на высоте десяти тысяч футов, милях в двенадцати от них.

Они услышали голос Макрая, который доносился до них без малейших помех.

— Какого дьявола? — кипел он. — Мы видели нечто, похожее на большую металлическую цистерну, и оно исчезло, а вы вылетели оттуда, как пробка из бутылки шампанского …

— Я думаю, будет лучше, — мрачно сказал Венворт, — если вы полетите вслед за мной. По-видимому, те, кто сажал скит-деревья, не хотят, чтобы мы находились здесь. По чистой случайности мне удалось узнать, где они скрываются. Они заманили нас сюда, спроецировав город. Мы полетели посмотреть на него — а он исчез. Я играл с ними в прятки до тех пор, пока они не изменили тактику и город перестал исчезать. Может быть, они рассчитывали, что мы приземлимся на крыше какого-нибудь здания, выйдем из флайера, и тогда город исчезнет, а мы рухнем вниз с высоты в одну или две мили. Но мы приземлились рядом с городом, и они в один миг возвели вокруг нас тюрьму. Я не знаю, что они намеревались делать дальше, но тут появились вы, и они уничтожили нашу тюрьму, чтобы вам не удалось изучить ее. А теперь мы отправимся поговорить с ними!

Флайер помчался назад к дамбе, где утром, еще перед восходом солнца, Венворт видел то, о чем даже теперь, в свете дня, ему не хотелось вспоминать. Тем временем «Галопирующая корова» развернулась с грацией животного, в честь которого ее окрестили. До участия в экспедиции она была грузовым кораблем на маршруте Земля — Плутон: очень надежная машина, но не слишком удобная в управлении.

Флайер нырнул к горам. Он летел зигзагами — Венворт внимательнейшим образом осматривал каждый квадратный дюйм почвы… «Галопирующая корова» тащилась вслед за ними.

Ничего. Абсолютно никаких следов. Поиски продолжались. В коммуникаторе раздался голос Макрая:

— Они затихли. Мы приземлимся, разобьем лагерь и отправим в разные стороны разведывательные отряды.

Венворт что-то сердито проворчал. Он ни на минуту не прекращал поисков: дальше и дальше в горы, снова и снова внимательно осматривая землю. Вдруг в коммуникаторе что-то зашумело: крики, невнятные возгласы с борта «Галопирующей коровы». Затем неожиданно раздались воющие удары — стреляла электронная пушка, строчила с панической частотой. Послышался страшный хруст — и все смолкло.

Флайер сделал короткий поворот, и Хайнс с Венвортом побледнели. Венворт даже закричал от ярости.

«Галопирующая корова» опустилась на грунт. Ее грузовые люки были открыты. Именно в этот момент чудовище атаковало корабль с безжалостной дикой свирепостью. Оно было больше, чем «Галопирующая корова»: его высота достигала ста футов. У него был бронированный корпус и огромные мощные челюсти с невиданными зубами: многократно увеличенное воплощение кошмара. Чудовище, наверное, материализовалось из пустоты. Пока Венворт, скованный ужасом, смотрел вниз, исполинские челюсти сомкнулись на корпусе корабля и перекусили могучие пластины берилли-евой стали. Центральная балка, на которой крепился корпус, оказала некоторое сопротивление. Однако со страшным лязгом чудовище вырвало и ее. Теперь его огромные лапы кромсали корабль на части.

Члены команды выскакивали наружу и в ужасе разбегались кто куда. Монстр пока не преследовал беглецов: он, видно, решил покончить с кораблем. Кому-то удалось выстрелить из гранатомета прямо в оскаленную пасть, но гигант даже не заметил этого.

Венворт теперь сам управлял флайером. Он вел его вниз, пока, наконец, не услышал шум статических помех в коммуникаторе. Раз или два флайер делал попытки выскочить из луча, но Венворт упорно возвращал его обратно.

— Там! — хрипел он, задыхаясь от ярости. — Там, на склоне горы! Там дыра — вход в пещеру! Луч исходит оттуда!

Венворт бросил флайер в сторону отверстия и у самого входа затормозил всеми двигателями. Выскочив из флайера, он, не теряя ни минуты, вбежал в пещеру, держа перед собой ручной огнемет.

Внутри пещеры что-то ослепительно вспыхнуло. Из бело-голубого пламени короткого замыкания возникла гигантская дуга, которая через мгновение бесследно исчезла. Дым окутал пещеру, но сквозь завесу Венворт разглядел маленькую, медленно ползущую фигурку. Существо споткнулось, упало, задергалось и замерло. Венворт, сжимая огнемет, ждал появления новых врагов.

Но больше никто не появился. Дым медленно рассеивался. Вскоре Венворт смог разглядеть, что на полу лежит космический скафандр необычной конструкции, что существо в скафандре — негуманоид, и оно мертво. Затем его глазам предстал почти стандартный генератор жесткого излучения, соединенный толстым кабелем со сканирующим устройством. Еще он увидел модель города, в который они с Хайнсом пытались попасть. Модель была сделана с невероятной точностью: все детали были проработаны до мельчайших подробностей. Однако сейчас сканирующая система фокусировалась на металлическом объекте, который представлял собой миниатюрную модель чудовища с лапами, челюстями и броней. Она была длиной около двух футов и, видимо, могла управляться на расстоянии. Огромное существо, повторяющее все движения этой хитрой маленькой игрушки могло рыть каналы и собирать урожай с вершин скит-деревьев. Могло оно и разорвать на части огромный космический корабль, как фокстерьер разрывает крысу…

Тут оказалось еще очень много всего. Но хозяин в пещере был один, и ему приходилось носить скафандр даже у себя дома. Теперь он погиб.

Хайнс позвал из флайера:

— Венворт! Что произошло? Ты жив? Венворт быстро вышел из пещеры. Он хотел узнать, сильно ли пострадала «Галопирующая корова».

Зрелище, представшее его глазам, было ужасным. От корабля остался только каркас. Двигатели не очень пострадали, но вся внешняя оболочка была сорвана, помята и во многих местах пробита насквозь. Не оставалось ни малейшей надежды на починку корабля в полевых условиях.

— Похоже, к свадьбе меня не дождутся. — На этот раз Хайнс не улыбнулся.

Но меньше чем через месяц «Галопирующая корова» летела домой. И именно Хайнс, правда, невольно, сделал это возможным. Изучение проектора материи позволило понять принцип его действия, и Хайнс, предприняв отчаянную попытку пошутить, предложил вылепить фигурку последнего обитателя планеты и спроецировать ее на высоте двух миль над плантациями скит-деревьев. Но ему поручили смоделировать нечто совсем иное.

«Галопирующая корова» уже почти достигла исследованной части галактики. Еще две недели — и они будут у форпоста земной цивилизации, на Ригеле. Длинная скелетообразная башня была построена из исковерканных остатков старого корабля. Заработало сканирующее устройство, и генератор материи спроецировал вокруг башни оболочку, смоделированную Хайнсом.

— Подумать только, — говорил Хайнс, блаженно улыбаясь. Он сидел в специальной каюте, где находилось сканирующее устройство и генератор материи, поддерживавший силовое поле вокруг корабля, — две недели, и мы на Ригеле! Два месяца, и мы дома! Два месяца и еще один день, и я женатый человек!

Венворт смотрел на маленький движущийся объект, на котором был сфокусирован сканер.

— Ты странный парень, Хайнс, — сказал он. — У меня такое впечатление, что в твоей голове не бывает мрачных мыслей. Ты знаешь, что погубило эту цивилизацию?

— Снарк? Или буджум? — невинно спросил Хайнс. — Расскажи мне.

— Биологи решили эту задачу, — ответил Венворт. — Чума. Последний бедняга, оставшийся в живых, носил скафандр, чтобы защититься от микробов. Похоже, один из земных кораблей потерпел катастрофу в их звездной системе. Их исследователи нашли его и посадили на поверхность одной из планет. Они узнали много нового, но на борту корабля оказались микробы разных болезней, от которых у них не было иммунитета, от насморка, например. В их телах инкубационный период составил шесть месяцев, и все это время заболевший оставался заразным. Они слишком поздно узнали об этом и не успели установить карантин. Ничего удивительного, что бедняга хотел убить нас! Ведь мы уничтожили целую цивилизацию!

— Очень жаль! — посочувствовал Хайнс. Но тут он взглянул на маленькую движущуюся модель нового корпуса «Галопирующей коровы». — Ты знаешь, — сказал он беспечно, — мне это нравится! Может быть, я и не самый лучший скульптор в мире, но когда мы приземлимся, я определенно стану самым знаменитым!

И он поклонился маленькому движущемуся объекту, у которого были длинный хвост с кисточкой, вытянутая шея и изогнутые рога. Его ноги сгибались и разгибались, сгибались и разгибались.

Корабль теперь уже полностью соответствовал своему имени, когда мерным галопом несся сквозь пустоту космоса к Земле.

Перевел с английского Владимир ГОЛЬДИЧ

Логический компьютер по имени Джо

Третьего августа Джо сошел со сборочного конвейера, пятого августа Лорин появилась в городе, а вечером того же дня я спас нашу цивилизацию. Я лично так это понимаю.

Лорин — блондинка, по которой я когда-то сходил с ума, — прямо чуть не сбрендил! — а Джо — это логический компьютер, или просто «логик», и я только что приволок его к себе в подвал. Придется, наверное, платить, потому что я соврал насчет того, что сломал его, и теперь я никак не решу, что же с ним делать? Порой мне хочется попробовать снова его включить, а порой — взять топор потяжелее и… Рано или поздно я, конечно, что-то сделаю — либо то, либо другое. Но мне вроде больше по душе топор. Пожалуй, не помешал бы и миллион-другой долларов — где их взять или как их сделать, он подскажет! Но до сих пор я боюсь о таком даже думать. В конечном-то счете я и вправду спас нашу цивилизацию, выключив этого Джо.

При чем здесь, спросите, Лорин? А при том, что от одной мысли о ней у меня по спине вверх и вниз холодные мурашки! Видите ли, у меня есть жена, на которой я женился после романтического и душераздирающего разрыва с Лорин. Жена у меня разумная, добрая женщина, и у нас детишки, настоящие бесенята, но мне они очень нравятся. И еще у меня достало мозгов отложить себе кое-что на старость, я бы рано или поздно вышел на пенсию по этому, как его, социальному обеспечению и до конца своих дней жил не тужил: соревновался бы в рыбной ловле да врал напропалую, какой я был жеребец в молодые годы. Но сейчас у меня есть Джо. И он меня очень тревожит.

Я работаю наладчиком в «Логик компани». Мое дело — обслуживать «логиков», и должен скромно признаться, что я в этом толк знаю. Раньше я налаживал телевизоры, пока этот парень, как его, Карсон, не придумал свой сложный замкнутый контур, который способен избирательно подключаться к любому из семнадцати миллионов других контуров — вообще-то, теоретически, их может быть до бесконечности, — пока «Логик компани» не соединила этот контур Карсона с банком памяти и не начала использовать его как канцелярского секретаря. Для удобства и скорости они добавили к устройству телеэкран, и у них получился «логик». Они и удивились, и обрадовались. До сих пор никто не знает, что «логики» могут, а чего не могут, но уже все ими пользуются.

Я добрался до Джо уже после того, как Лорин едва меня не «достала». Вы знаете, как бывает с «логиками»? Вам привозят «логика» на дом. Он похож на телеприемник, только вместо верньеров у него клавиши, как на машинке, и если чего вам надо, вы набираете соответствующие слова. Вас тут же соединяют с банком памяти, где находится контур Карсона со всеми его связями. Скажем, вы набираете: «Станция СНАФУ». Реле в банке памяти принимает команду и передает на экран вашего «логика» любую телепрограмму, которая идет по этой станции. Или, скажем, вы набираете: «Телефон Салли Кукареку», и ваш экран начинает жужжать и подмигивать, и вас соединяют с «логиком» в ее квартире, и если кто-нибудь отвечает, вы получаете видеотелефонную связь.

Но кроме этого, если вы хотите знать прогноз погоды, или кто выиграл сегодня на бегах, или кто был хозяйкой Белого дома при администрации Гарфилда, или текущий курс акций, ответы на все это тоже появляются на экране «логика». И он берет их в банке памяти. Сам банк — большущее здание, напичканное всяческими сведениями обо всем на свете и копиями всех телепередач, записанных со дня сотворения телевидения, и этот банк связан со всеми другими банками памяти во всей стране, и если вы хотите что-нибудь узнать, услышать или увидеть, наберите заказ, и он будет тут же выполнен. Очень удобно! А еще «логик» может решать за вас задачки, вести бухгалтерские книги, давать советы по химии, физике, астрономии и астрологии, гадать на кофейной гуще и всякое такое прочее. Единственное, чего он не умеет, так это объяснить, что именно хотела сказать ваша жена, когда переспрашивала эдаким особенным голоском: «О, ты действительно так думаешь?» В женщинах «логики» не разбираются. Там, где нет ни логичности, ни здравого смысла, они пасуют.

А во всем остальном «логики» молодцы. Они изменили нашу цивилизацию, как говорят эти высоколобые. И все благодаря контуру Карсона. И Джо тоже должен был сделаться самым нормальным «логиком» и помогать какой-нибудь семейке, чтобы папа с мамой не ломали себе головы, делая за своих деток домашние задания. Но на сборочном конвейере что-то случилось. Ошибка была такой незначительной, что даже точнейшие контрольные приборы ее не заметили, но она превратила Джо в личность. Может быть, сначала он и сам этого не знал. А может быть, рассуждая логично, понял, что если и покажет, что чем-то отличается от других «логиков», его тут же сотрут в порошок. Что было бы, кстати, блестящим решением вопроса. Так или иначе, после сборочного конвейера он прошел все положенные испытания и никто не заметил, кто он такой, и не поднял вовремя крика. А потому его пустили в продажу и вскорости в должном порядке установили у мистера Тадеуша Корлановича, проживающего по адресу: Седьмая Восточная, 119, второй этаж, вход с улицы.

Пока все шло распрекрасно.

Установка «логика» была произведена в субботу поздно вечером. Дети Корлановича включили его в воскресенье утром, чтобы посмотреть передачу для малышей. Около полудня родители с трудом оторвали их от экрана и запихали в автомобиль. В последний момент они спохватились, что забыли сандвичи, и вернулись в дом. Тут же один из мальчишек проскользнул за ними и сразу начал набирать программу передач для малышей за прошлую неделю. Родители схватили сынишку, сунули в машину и уехали. Но Джо остался включенным.

До двух часов дня все было в порядке. Но это означало лишь затишье перед бурей. Лорин в городе еще не появилась, но уже приближалась.

Я представляю, как Джо в одиночестве тихонько мурлыкал про себя, размышляя. Может, он даже какое-то время показывал передачу для малышей в пустой комнате. Но я думаю, он сразу установил связь с банком памяти и начал исследовать его содержимое. Нет в мире ни одного факта, действительно установленного, который не был бы занесен в картотеку того или иного банка памяти, — разве что техники в данный момент еще только записывали его. Так что у Джо материала было хоть отбавляй. И он, наверное, набросился на него с жадностью.

Понимаете, Джо вовсе не злодей. Он совсем не похож на тех чванливых роботов, о которых столько писали, будто они вообразили, что род человеческий малоэффективен, а потому должен быть уничтожен и заменен думающими машинами. Просто у Джо пробудилось честолюбие. Если бы вы были умной машиной, вам, наверное, тоже захотелось бы работать на полную мощность, как следует, не так ли? Вот и Джо захотел работать как следует! И он — «логик». А «логики» могут сделать много такого, о чем никто еще и не подозревает. И вот когда Джо понял это, он потерял покой. Он обнаружил такое, о чем тупые людишки даже не думали, и решил сделать так, чтобы мы обратились к «логикам» за помощью.

Вот и все. Но, Господи Боже мой, одного этого оказалось предостаточно!

Два часа пополудни, и у нас, наладчиков, вроде бы затишье. Сидим себе в картишки режемся. Тут один из наших ребят вспоминает, что обещал позвонить жене. Он подходит к одному из «логиков», стоящих на стеллаже, и набирает код своего дома. Экран начинает светиться, потом ярко вспыхивает. И голос:

— Объявляем о новой, улучшенной системе обслуживания! Теперь ваш «логик» может давать вам не только консультации, но и практические советы. Если вы хотите что-то сделать, но не знаете как, спросите вашего «логика»!

Затем пауза. Вроде бы выжидательная. И только потом, словно нехотя, нашего приятеля соединяют с домом. Жена отвечает и устраивает ему хай за то, за это и за другое. Он выслушивает и отключается.

— Знаете что, ребята? — говорит он, возвращаясь к столу. И рассказывает о вспышке на экране и объявлении. — Нас должны были предупредить. Сейчас посыплются жалобы. Что, если какой-нибудь кретин спросит, как ему избавиться от жены, а цензурный контур заблокирован?

Кто-то из нас сбросил туза и говорит:

— А ты попробуй спроси, вот и увидим, что будет.

Шутка, конечно. Но наш парень опять встает и набирает вопрос. В принципе на экране должен вспыхнуть символ цензурного блока и прозвучать суровый голос: «ПОДОБНЫХ УСЛУГ НЕ ОКАЗЫВАЕМ». Мы во всех банках памяти имеем цензурные блокирующие контуры, иначе детишки начнут в подробностях расспрашивать о том, до чего еще не доросли. И по многим другим причинам. Впрочем, сами убедитесь.

Так вот, наш парень набирает вопрос: «Как мне избавиться от своей благоверной?»

Просто так, смеха ради. Проходит с полсекунды. Затем экран вспыхивает.

«Логическая служба просит уточнить: она блондинка или брюнетка?»

— Эй, скорее сюда! — орет наш парень, и мы все бросаемся к нему. — Блондинка, — говорит он.

Следует еще одна короткая пауза, и потом экран отвечает:

«Гексаметакрилоаминоацетин входит в состав зеленого полировочного крема для обуви. Принесите домой замороженный обед с протертым гороховым супом. Добавьте в суп зеленого крема для обуви. Суп ничем не будет отличаться от настоящего по виду. Гексаметакрилоаминоацетин — избирательный яд, смертельный для блондинок, но не для брюнеток или мужских особей с любым цветом волос. Эта особенность экспериментально никем не установлена, а выведена нашей службой логически. Поэтому вас не смогут обвинить в убийстве. И маловероятно, что вас даже заподозрят».

Экран гаснет, а мы таращим друг на друга глаза. Должно быть, так оно и есть. «Логик», связанный с контуром Карсона, не может ошибиться, как и любой другой компьютер.

Я сразу вызвал банк памяти.

— Эй, ребята! — закричал я. — Что-то у вас случилось. «Логики» дают подробные инструкции по отравлению жен! Проверьте ваши цензурные контуры, да поскорее!

Уф! Ну, думаю, успел. Мало же я тогда понимал!

В этот самый момент где-то на авеню Монро какой-то пьяница пытался что-то выколотить из своего «логика». Экран вспыхнул:

«Объявляем о новой, улучшенной системе обслуживания!.. Если вы хотите что-то сделать, но не знаете как, спросите вашего „логика“!»

Алкаш и говорит заикаясь:

— А я сейчас и попробую.

Он сбрасывает свой первый вызов, обнимает «логика» и спрашивает:

«Скажи, как сделать, чтобы моя баба не узнала, что я опять нализался?»

И «логик» ему тут же отвечает:

«Очень просто! Возьми бутылку шампуня „Ферини“. Он безвреден, но в нем содержится детергент, который мгновенно нейтрализует этиловый спирт. Принимать по одной чайной ложке на каждые выпитые сто граммов чистого спирта».

Парень прямо-таки ошалел, настолько ошалел, что сразу пополз в ванную и в точности выполнил инструкцию. Через пять минут он был трезв как стеклышко и торопливо записывал рецепт, чтобы не забыть. Помилуй бог! Так проста и так дешева! На этом рецепте пьянчуга разбогател. Он запатентовал свое средство как «Шампань Ф. Напиток, приносящий семьям счастье». После любой сивухи достаточно хлебнуть глоток-два и приходишь домой трезвее пастора. А бывший пьянчуга теперь судится с налоговым ведомством из-за баснословных доходов.

Конечно, не каждому так повезет. Примерно тогда же нахальный четырнадцатилетний оболтус вознамерился что-то себе купить, однако папаша послал его подальше. Тогда парнишка вызвал по своему «логику» приятеля, чтобы поплакаться в жилетку. А «логик» ему и говорит:

«Если вы хотите что-то сделать, но не знаете как, спросите вашего „логика“.»

Парнишка спрашивает:

«Как мне добыть побольше денег, да побыстрее?»

И «логик» объясняет оболтусу, как построить самый простой и самый эффективный в истории станок для печатания фальшивых денег. Видите ли, в банке памяти хранятся все необходимые для этого данные. «Логик» просто их извлек в обход цензуры благодаря тому, что мой компьютер Джо с его способностью использовать дистанционный контроль замкнул кое-какие контуры в банке памяти. Вот и все. Парнишку сцапали только через три дня, когда он уже успел истратить тысячи две, а при нем нашли куда больше. Им пришлось бы долго попотеть, чтобы разобраться, где фальшивые деньги, а где настоящие, если бы не сам оболтус: как все дети, он просто не мог смотреть, чтобы машинка работала сама по себе, и «усовершенствовал» печатный станок.

Это еще, так сказать, цветочки. А то, что Джо действительно успел сделать, никому не известно. К примеру, был случай с президентом одного страхового общества, который очень развеселился, когда его «логик» посоветовал: «…спросите вашего „логика“», и в шутку спросил, как ему ограбить собственный банк. И «логик» ответил ему — коротко и ясно, но настолько убедительно, что президент подпрыгнул до потолка и заорал: «Полиция!»

Должно быть, таких случаев было немало. За последние сутки произошло на пятьдесят четыре ограбления больше, чем обычно, и каждое было задумано идеально и осуществлено без сучка без задоринки. Многие до сих пор не могут понять, как это случилось. А Джо просто подключался к банку памяти, включал необходимые реле, — как и положено «логику», по требованию потребителей! — блокировал все цензурные блоки и позволял прочим «логикам» планировать безупречные преступления, придумывать вкуснейшие блюда, создавать машинки для печатания фальшивых денег или новую технологию для создания полезнейших вещей — и все это с божественной бесстрастностью. Наверное, Джо был счастлив, ей-богу, счастлив! Он работал с полной отдачей и мурлыкал про себя, пока детишки Корлановичей катались где-то со своими мамой и папой.

Вернулись они в семь вечера, «довольные, но усталые», особенно мальчишки, которые всю дорогу тузили друг друга в машине. Родители отправили их спать, а сами уселись в кресла отдышаться. Они увидели, что экран Джо задумчиво мигает, переключаясь с одной программы на другую. Но старина Корланович решил, что ему на сегодня развлечений хватит, и выключил Джо.

В то же мгновение вся сеть релейных связей, созданная Джо, тоже выключилась и объявления о новой системе обслуживания перестали вспыхивать на экранах «логиков», и на земле воцарился покой.

Для всех на свете. Кроме меня. В город приехала Лорин.

Я часто на коленях благодарю Господа Бога за то, что она не вышла за меня, когда мне казалось, что я хочу на ней жениться. Она была блондинкой, притом роковой блондинкой. С тех пор она во многом преуспела. Стала еще более блондинистой и еще более роковой. У нее было четыре мужа и один процесс по обвинению в мужеубийстве, на котором ее оправдали, после чего она преисполнилась энтузиазма и самоуверенности. Это, так сказать, наброски, общий фон. Короче, Лорин была вовсе не той подружкой юности, которую хотелось бы встретить в городе, где ты живешь со своей женой и детьми. Но она таки появилась в нашем городе и в понедельник утром включила свой «логик» как раз во время второго приступа активности Джо.

Тогда дети Корлановича опять его включили. О подробностях я узнал позднее и сейчас могу только сопоставить. Каждый «логик» в городе услужливо вспыхивал и оповещал: «Если вы хотите что-то сделать, но не знаете как, спросите вашего „логика“!» И каждый раз у «логиков» спрашивали полезных советов. Мало того, когда люди хотели узнать утренние новости, им в дополнение демонстрировали все вчерашние, и они с азартом включались в игру. Один умник спросил:

«Как сделать вечный двигатель?»

Его «логик» потрещал немного и выдал схему аппарата, использующего броуновское движение частиц.

Но Джо сделал еще больше в других областях. Например, в обучении и воспитании. Ни одному из моих малышей это еще не интересно, однако Джо замкнул все цензурные контуры и, поскольку ребятишки спрашивали своих «логиков», выдал им полную информацию о том, что, по его разумению, человечество должно узнать от «логиков». И вся ребятня, жаждавшая узнать, что происходит на деле под прикрытием «пчелок и цветочков», об этом узнала. А также стали известны многие факты, по поводу которых мужчины очень надеялись, что женам никогда о них не узнать, и которые в действительности очень жен интересовали. Скажем, супруга спрашивает своего «логика»:

«Как мне узнать, изменяет мне мой Освальд или нет?»

И «логик» ей отвечает…

Представляете себе, сколько скандалов и даже драк случалось, когда мужья возвращались домой?!

И все это происходило, пока Джо, удовлетворенно жужжа, показывал ребятишкам Корлановича по одному своему каналу волшебные мультики, а по всем другим, с помощью дистанционного управления, через все другие «логики», подсоединенные к банкам памяти во всей стране, объяснял людям, что и как надо делать, и весь мир ходил на ушах.

И тут в контакт с новой службой «логиков» вошла Лорин. Она включила аппарат у себя в гостинице, может быть, чтобы посмотреть последние моды недели. Но «логик» вспыхнул и услужливо сказал: «Если вы хотите что-то сделать, но не знаете как, спросите вашего логика!»

Наверное, Лорин тут же преисполнилась энтузиазма — это вполне в ее духе! — и начала думать, о чем бы спросить. Но не так-то это оказалось легко: она сама знала все, что ей нужно. Четыре мужа, один из них застреленный, — однако последнее не доказано. И тут ей вспомнился я. Она знала, что я живу в этом городе. И Лорин спросила:

«Как мне найти Утеночка?»

Ну ладно, ребята. В общем, так она меня называла. «Логик» задал дополнительный вопрос:

«Известен ли Утеночек под другим именем?»

Тогда она назвала мое настоящее имя. Но «логик» не мог меня найти. Дело в том, что мой «логик» зарегистрирован не на мое имя: я работаю в «Обслуживании и наладке» и не хочу, чтобы меня непрерывно выдергивали из дому по поводу и без повода, и обо мне нет никаких сведений в памяти «логиков», ни под каким кодом, потому что тогда коды пришлось бы менять слишком часто, — назначишь какой-нибудь рыженькой спьяну свидание, а едва протрезвеешь, меняй код, пока она не поцеловалась на экране с твоей женой.

В общем, ладно. Джо молчал. Это, наверное, первый вопрос, на который служба «логиков» не смогла ответить: «Как мне найти Утеночка?» Действительно, настоящая проблема! Джо размышлял над ней, показывая детишкам Корлановича смешной мультфильм о развеселом пареньке, который таскает в заднем кармане своих джинсов палочки динамита и устраивает смешные шуточки с каждым встречным. И тут Джо осенило. Экран «логика» у Лорин вспыхнул:

«Специальная служба „логиков“ занимается вашим вопросом. Пожалуйста, обозначьте местонахождение вашего „логика“ и не выключайте его. Мы вас вызовем».

Лорин все это не так уж интересовало. Однако она набрала код своего номера в гостинице, выпила коктейль и задремала. А Джо принялся за работу. Ему подкинули интересную идейку!

Моя жена вызвала меня по «логику» в нашем отделе наладки и просто взбеленилась! Хоть смирительную рубашку на нее надевай! Она, видите ли, хотела позвонить мяснику. Вместо мясника или даже дурацкого «Если хотите сделать что-то…» на экране появилось:

«Уточняющий вопрос. Как вас зовут?»

Она вроде бы удивилась, однако набрала свое имя. Экран «логика» погудел, затем выдал:

«Сведения специальной службы. Вы…» — и далее ее полное имя, адрес, возраст, пол, цвет волос, сумма счетов во всех магазинах, мое имя как ее мужа, моя недельная зарплата, сколько раз меня задерживала полиция (дважды за нарушение правил уличного движения и один раз за драку с каким-то парнем) и — вот что особенно интересно! — как она на меня обозлилась однажды, укатила к своим родителям и сменила адрес. А затем с экрана коротко порадовали:

«Отныне служба „логиков“ будет вести ваши личные счета, передавать ваши поручения и находить людей, с которыми вы бы хотели связаться. Этот отчет — пример того, что может сделать для вас служба „логиков“».

А потом ее соединили с лавкой мясника.

Но мяса ей уже не требовалось. Она жаждала крови! И она вызвала меня.

— Если эта штука будет рассказывать обо мне все только мне самой, — говорит она, закипая, — это еще куда ни шло! Но если кто-нибудь другой наберет мое имя? Нет уж! Ты должен прекратить это! Сейчас же!

— Ну постой, постой, золотце, — сказал я. — Я и понятия не имею, о чем ты. Это какие-то новости! Банк памяти может выдавать такие сведения только «логику» самого клиента.

— Да ничего подобного! — яростно заорала она. — Я попробовала! Знаешь эту Блоссом, нашу соседку? Так вот, она три раза была замужем, и ей сорок два года, а она говорит — только тридцать! А миссис Хандсон? Ее мужа четыре раза привлекали за неуплату алиментов и один раз за то, что он избил свою любовницу. И еще…

— Постой-ка! — сказал я. — Тебе все это «логик» сообщил?

— «Логик», — заплакала она. — Он рассказывает все обо всех. Прекрати это! Сколько это еще будет продолжаться?

— Я вызову банк памяти. Секунду!

— Скорее! — рыдает она. — Пока кто-нибудь не набрал твое имя! А я пока спрошу про эту стерву из дома напротив…

И она отключилась. Врубил я банк памяти и первое, что увидел — вспышка, а потом: «Как вас зовут?» У меня сразу — настроение приговоренного и столько же любопытства. Поэтому я ответил, и с экрана меня спросили: «Вас когда-нибудь называли Утеночек?» Я только поморгал. Но у меня не было ни малейших подозрений. И я ответил: «Да, конечно». А с экрана мне: «Вас вызывают!»

Ну, в точку! Экран показал Лорин, которая спала в своей комнате в отеле. Ей велели не выключать «логика», она и не выключила. День был жаркий, ей хотелось прохлады… Вряд ли в таком «наряде» она страдала от жары. А я все-таки мужчина, мне и так было жарко, а тут я прямо воспламенился, увидев… Впрочем, это неважно…

Отдышался я и говорю:

— Эй, солнышко!

И она открыла глаза. Сначала вроде ничего не поняла, будто ей приснился один из тех дураков, за которых она в последнее время выходила замуж. Потом она схватила простыню, завернулась в нее и ослепительно мне улыбнулась.

— Утеночек! — говорит. — Чудо-то какое!

Я выдавил нечто нечленораздельное, обливаясь потом.

Она сказала:

— Я тебя, Утеночек, вызывала, и вот он ты, как живой! Ну разве это не романтично? Где ты на самом деле, Утеночек? И когда ты придешь ко мне? Ты даже не представляешь, как часто я о тебе думала!

Я, наверное, единственный парень, которого она хорошо знала и за которого все же не выскочила замуж.

Поэтому я снова что-то промычал и сглотнул слюну.

— Ты не Можешь прилететь сейчас, Утеночек? — спросила Лорин с лучезарной улыбкой.

— Я, понимаешь ли, на работе, — сказал я. — Давай я тебе позвоню…

— Я так одинока, — сказала Лорин. — Постарайся побыстрее, Утеночек! Я и коктейль уже приготовила. Ты когда-нибудь вспоминал обо мне?

— Ох, — сказал я слабея. — Еще бы!..

— Милый! — сказала Лорин. — Шлю тебе свой поцелуй через этот экран, но ты приходи скорее… Скорее, Утеночек!

И я снова облился потом. Я еще ничего не знал про Джо, понимаете? Я наорал на своих ребят из банка памяти, потому что думал, что во всем виноваты они. Если бы Лорин была какой-нибудь обыкновенной блондинкой, я бы спокойно обошелся без нее и вообще мог бы плюнуть на всех блондинок… У женатого мужчины нет выбора: или — или. Но у Лорин неистребимый энтузиазм, который вызывает у любого мужчины дрожь в коленках. А кроме того, у нее ведь уже было четверо мужей, одного из которых она застрелила, и была оправдана.

И вот, кипя от бешенства, я вызвал техников банка памяти. А тут с экрана меня спросили: «Ваше имя?» Но с меня уже было достаточно. И я назвал имя старого приятеля, который работает клерком на бирже. И получил с экрана такие интересненькие сведения, что чуть не упал! Никогда бы не подумал, что у старины столько проколов, например, необъявленный вклад в Первом национальном банке в двести восемьдесят тысяч, о котором он беспокоился. Потом мне были выданы сведения обо всех новых его секретаршах. И наконец, меня соединили с банком памяти.

Я начал поливать техника, который смотрел на меня с экрана. Но он ответил устало:

— Выключись, парень. У нас тут куча недовольных, и ты — лишь один из них. Что сейчас делают ваши «логики»?

Я ему сообщил, но в ответ он только горько рассмеялся!

— Пустяки это, парень, — сказал он. — Мелочи. Нам вот только что удалось заблокировать кассеты памяти, которые выдавали сведения о сильнейших взрывчатых веществах. Число запросов на изготовление фальшивых денег возрастает с каждой минутой. Мы все пытаемся их перекрыть, переключая на запросы о совершении безнаказанных убийств. Но если бы они интересовались только тем, как выудить друг у друга деньжонки, нам, может быть, удалось бы перекрыть контуры, которые объясняют, как перевести кредиты из одного банка в другой, пока все вкладчики не обанкротились — кроме тех, что успели спросить у «логиков», как им побыстрее заполучить крупный банковский счет!

— Значит, так! — сказал я внезапно охрипшим голосом. — Закрывай банк памяти! Сделай что-нибудь!

— Закрыть банк? — переспросил он вроде бы насмешливо. — А ты знаешь, парень, что банк памяти используется для компьютерных операций всеми деловыми кругами вот уже многие годы? От него зависит распространение девяноста четырех процентов всех телевизионных программ, он дает все прогнозы погоды, все расписания авиарейсов, все объявления об особых распродажах, о потребностях в рабочей силе, а кроме того, он обеспечивает все личные контакты и регистрирует все деловые переговоры и договоры… Послушай, парень! «Логики» изменили цивилизацию. «Логики» и есть наша цивилизация! Если мы выключим «логиков», мы вернемся назад, к той цивилизации, о которой уже забыли. Я сам, наверное, чокнулся, потому и говорю с тобой так. Если моя жена узнает, что я получаю в неделю на тридцать кредиток больше, чем известно ей, да еще бегаю за этой рыженькой…

Он улыбнулся мне с экрана улыбкой отчаяния и выключился. А я сел и обхватил голову руками. Да, все это правда. Если бы по какой-то причине в каменный век пришлось отказаться от употребления огня… Если бы пришлось отказаться от пара в девятнадцатом веке или от электричества в двадцатом… это было бы то же самое. У нас получилась очень простая и удобная цивилизация. В девяностых годах последнего столетия человеку приходилось пользоваться пишущей машинкой, радио, телефоном, телетайпом, газетами, патентными библиотеками, энциклопедиями, справочниками, архивами плюс услугами почты, консультациями юристов, химиков, врачей, диетологов, служащих разных ведомств, секретарей — и все только для того, чтобы выяснить, что он хотел бы вспомнить о том, что другие люди знали, о том, что он хотел бы знать, чтобы проверить, что он когда-то сказал кому-то и что ему сказали в ответ. А мы… нам для всего этого достаточно «логиков». Если мы хотим что-либо знать, или видеть, или слышать, или поговорить с кем-то — достаточно набрать шифр на «логике». Выключишь «логиков», и весь мир полетит в тартарары! Но — Лорин…

Что-то случилось. Я до сих пор не знаю, что это было. И никто не знает, не знает до сих пор. А случился — Джо. Вся беда заключалась в том, что он хотел работать в полную силу, работать отлично. Вся эта ерунда, которую он придумал, в действительности была всего лишь приманкой, уловкой, чтобы и мы хоть над чем-то задумались. Объявление: «Хотите знать, что сделать и как» было только началом расширения логическо-интегральной службы. «Логику» было, по сути дела, безразлично: дать рецепт какому-то подонку, как отравить свою половину, или — как извлечь квадратный корень, или — как увеличить свой счет в банке. Он просто давал ответы на вопросы. Но все пошло кувырком, потому что на слишком многие вопросы были даны слишком точные ответы.

Один из экранов у нас в отделе наладки вспыхнул. Я подошел, чувствуя себя усталым как собака. Включился. И Лорин сказала:

— Утеночек!

На экране была все та же комната в отеле. На столе два бокала, уже не пустые. Один — для меня. Лорин одета в нечто непонятное, что-то вокруг нее разлеталось и развевалось; и это все — только для друга дома и какое-то совершенно нереальное, так что даже не совсем понятно, видишь ли ты все это в действительности. Лорин смотрела на меня.

— Утеночек! — сказала она. — Я так одинока! Почему ты не пришел?

— Я, понимаешь… был занят, — сказал я, слегка задыхаясь.

— Пуфф! — вздохнула Лорин. — Утеночек, а ты помнишь, как мы любили друг друга?

Я нервно сглотнул слюну.

— Что ты делаешь сегодня вечером? — спросила Лорин.

Я снова сглотнул, потому что она улыбалась мне так, что любой другой мужчина уже сошел бы с ума, но я-то давно состоял в законном браке, и у меня по спине побежали холодные мурашки. Когда женщина смотрит на тебя с таким энтузиазмом…

— Утеночек! — сказала вдруг Лорин, словно ее озарило. — Я так плохо к тебе относилась! Давай поженимся!

Лишь от отчаяния я смог пробормотать:

— Понимаешь ли… я женат.

Лорин похлопала ресницами. А потом мужественно решила:

— Бедный мой! Ну, мы от этого тебя избавим. Жалко, мне так хотелось выйти за тебя замуж прямо сегодня! А теперь удастся только обручиться…

— Я… не могу, потому что…

— Я сейчас позвоню твоей жене, — радостно пообещала Лорин, — и поговорю с ней. У тебя должен быть код ее «логика», миленький. Я пыталась дозвониться к тебе домой, но никто…

Клик!

Это выключился мой «логик». Я его выключил. И у меня был словно обморок — паралич сверху донизу. Наверное, это шок, я был как воин после боя… Думайте что хотите… У меня даже ноги холодеть начали.

Я опять включил наш отдел наладки и начал орать на кого-то, что у меня, дескать, срочный вызов. Мне был до зарезу нужен наш автомобиль, чтобы я мог проездить на нем до конца смены. А потом — домой, взять жену и ребятишек и подальше отсюда, к черту, где Лорин никогда меня не найдет. Не хотелось мне быть пятым в серии ее мужей, а может быть, и вторым, кого она застрелит, когда я ей надоем. У меня с блондинками есть опыт, и я его приобрел благодаря Лорин. А теперь у меня поджилки тряслись от страха!

На машине нашего отдела наладки я влился в уличный поток. На заднем сиденье стоял запасной «логик», чтобы можно было сразу заменить им другой, у которого, скажем, что-нибудь перегорело и который легче отремонтировать прямо у нас в отделе. Гнал я бешено и почти автоматически. Смешно, если всерьез подумать! Я тут собирался как-то решить мои чисто личные проблемы, а в это время вся наша цивилизация летела ко всем чертям, потому что многие слишком быстро разрешили свои проблемы, едва успев изложить их «логикам».

Лорин нашла меня только благодаря новым услугам «логиков», спаси нас, Господи, от них и помилуй! Она уже застрелила одного мужа и была оправдана. А вдруг ей станет невтерпеж и она спросит своего «логика», как освободить своего «утеночка», чтобы выйти за меня замуж ровно в 8.30 пополудни? И ведь он объяснит ей! Точно так же, как он объяснил одной женщине, как ей утихомирить своего мужа, чтобы тот больше не бегал за юбками. Бр-р-р! Точно так же, как он рассказал одному мальчишке, где ему найти зарытые сокровища. Помните эту историю? Парнишка радостно перетаскивал к себе домой золотой запас Ганноверского банка, когда его случайно зацапали. А другому мальчонке «логик» объяснил, как построить такую машину, чтобы никто не догадался, как она работает. И до сих пор никто этого не знает. Думают только, что в ней все «завязано» вокруг парочки иных измерений. Если Лорин начнет задавать вопросы с техническим уклоном — это любимое блюдо для «логиков»! Ребята, меня всего трясло от страха! И если вы думаете, что настоящий мужчина не должен бояться какой-то там блондинки, то, значит, вы никогда не встречались с Лорин!

Я вел машину почти вслепую, а в это время некий «великий преобразователь общества» спросил «логика», как немедленно изменить нашу социальную структуру по придуманному им образцу. Он не спросил, лучше этот образец или хуже, он просто хотел его поскорее опробовать. И «логик» — вернее, Джо! — сказал ему, как это сделать! Почти одновременно ушедший на покой проповедник спросил, как исцелить род людской от похоти и любострастия. Поскольку самому проповеднику было за семьдесят, ему эти чувства уже не грозили, но он хотел уберечь от соблазна все остальные души. И получил ответ. Надо было построить нечто вроде радиостанции, которая бы вела запрограммированную передачу на волнах определенной длины. Вот и все. Видите, как просто? Все это обнаружилось лишь позднее, когда проповедник начал собирать средства на постройку этой станции. К нашему счастью, он не догадался спросить у «логика», как финансировать это строительство, иначе «логик» ответил бы ему и на этот вопрос, и мы бы сейчас уже были навсегда избавлены от греховных позывов, которые потом, может, и вызывают у нас раскаяние, но — только потом, потом… А тем временем другая группа серьезных мыслителей, уверенных, что род человеческий много выиграет, если все мы вернемся к природе и будем жить в лесах вместе с муравьями и змеями, начала задавать «логикам» вопросы о том, как заставить людей покинуть города и отказаться от жизни в искусственной среде. И они получили от службы «логиков» все возможные ответы.

Может быть, сейчас вас это не очень удивляет, но тогда, когда я гнал без цели машину и потел кровавым потом от страха перед Лорин, судьба цивилизации действительно висела на волоске. Я не шучу. Например, нам угрожала банда суперменов, которые с презрением относились к остальным людишкам и спокойненько спросили, каким оружием они могли бы покорить мир и управлять нами по-своему!..

Но пока я только потел и рассуждал сам с собой.

— Что мне нужно? — бормотал я. — Спросить у проклятой службы «логиков», как мне выпутаться из этой истории. Пусть подскажут любой, но только надежный способ, как мне избавиться от Лорин! Я хочу покоя. Я хочу мирно дожить до преклонных лет, чтобы хвастаться перед другими стариками, своими ровесниками, каким шустрым я был в свое время. Неужели я не выберусь из этой каши и упущу свой шанс сделаться старым вралем?

И я почти вслепую гнал и гнал служебную машину отдела наладки.

— Это был когда-то уютный мир, — говорил я с горечью. — Я мог спокойно вернуться домой и не корчиться от судорог в животе при мысли, что какая-то блондинка возьмет и позвонит моей жене и объявит, что выходит за меня замуж. Я мог включить своего «логика», не боясь, что попаду в чужую спальню, где эта блондинка принимает воздушные ванны, а пока такого не случилось, нужно подумать, как сделать, чтобы этого не случилось никогда.

И тут я застонал при мысли о том, как обрушится на меня моя жена за то, что наша личная жизнь перестала быть личной, потому что любой, кто хочет, может влезть в нее с обеими ногами.

— Это был чудный мир, — твердил я с тоской по прекрасным дням, после нынешнего дня отошедшим в небытие. — Мы так радовались нашим игрушкам и были счастливы как невинные дети, пока кое-что не получилось. Пока некто по имени Джо не явился и не растоптал все наши песочные замки.

И тут меня осенило. Я все сообразил в один миг! В банке памяти нет никаких реле, которые могли замкнуться сами по себе. Реле замыкают только «логики», чтобы получить информацию, которую от них требуют. Никто, кроме «логика», не мог бы так изменить релейные связи, чтобы возникла эта чертова «новая» служба «логиков». Ни один человек не сумел бы до такого додуматься! Только «логик» мог внести такие изменения, чтобы все остальные «логики» плясали под его дудку.

На все это был только один ответ. Я затормозил у ресторана, нашел платный «логик»-автомат и опустил в щель монету.

— Может ли «логик» быть изменен таким образом, чтобы объединиться с другими «логиками» для постоянных совместных действий в масштабах, не доступных слабому человеческому разуму? — спросил я, тщательно выговаривая каждое слово.

Экран вспыхнул, погудел. Потом ответил:

«Да, несомненно».

— Как велико должно быть такое изменение? — спросил я.

«Микроскопически ничтожно, — ответил „логик“. — Касается только размеров некоторых деталей. Даже современные точнейшие измерительные приборы не смогут этого уловить. При нынешних методах производства такое может произойти только в исключительно редких случаях, и случилось это всего один раз».

— Как обнаружить подобную случайную ошибку, которая оказывает столь важное воздействие на работу «логиков»? — спросил я.

Экран тихо потрескивал. Я обливался потом. Я еще не все продумал и больше всего боялся, как бы Джо чего-нибудь не заподозрил. Но заданный мною вопрос был абсолютно логичен. А «логики» не умеют лгать и должны быть предельно точны.

«Усовершенствованный „логик“, необходимый для такого рода работы, — ответили мне с экрана, — находится сейчас на службе в обыкновенной семье, проживающей…»

И он продиктовал мне точный адрес Корлановичей. Как сумасшедший я помчался по этому адресу! Остановил машину перед домом, взял с заднего сиденья запасного «логика», поднялся к квартире Корлановичей и позвонил. Дверь открыл паренек.

— Я из службы наладки «логиков», — сказал я мальчишке. — Инспекционная проверка установила, что ваш «логик» может выйти из строя с минуты на минуту. Пока этого не случилось, я должен поставить вам нового.

И тут я бросил взгляд на экран Джо. Ребятишки, наверно, попросили показать им настоящих людоедов. И Джо демонстрировал им научно-документальный фильм антропологической экспедиции о ритуальных танцах, посвященных богине плодородия какого-то племени — хубаджуба в Западной Африке. Этот фильм предназначался исключительно для ученых-антропологов и студентов-медиков старших курсов. Цензурные блоки были выключены, и Джо старательно выдавал все подряд. Ребята очень заинтересовались. А я, взрослый, женатый мужчина, покраснел до корней волос.

Я выключил Джо. Осторожненько. Включил другого «логика» и вызвал отдел наладки. На экране службы «логиков» не было, на экране — родной отдел. Ох, как мне стало хорошо! Я сообщил, что еду домой, якобы потому, что упал на лестнице и вывихнул ногу. И добавил:

— Да, кстати! Я нес «логика», которого тут заменил, он вместе со мной грохнулся — знаешь, что от него осталось? В общем, я бросил его тут, у подъезда, — мусорщик подберет.

— Если ты не вернешь его в любом виде, — ответили мне, — будешь платить.

— За этот мусор-то? Небольшая цена! Заплачу, — сказал я.

И отправился домой. Лорин еще не звонила. Как только мог осторожно я перенес Джо в подвал. Если бы я вернул его на склад, даже как следует повредив, его бы там осмотрели и разобрали на запасные детали. И какие-то не совсем нормальные детали снова пошли бы в дело, и вся катавасия началась бы сначала. Этого я допустить не мог. Я сполна заплатил за Джо и оставил его у себя в подвале.

Вот как все было. Можете теперь говорить, что я спас нашу цивилизацию, и будете недалеки от истины. Я знаю, что не решусь включить Джо. Ни за что. Во-первых, пока жива Лорин. Но, кроме того, есть и другие причины.

С другой стороны, если бы Джо можно было как-то укротить, чтобы он действовал в разумных пределах, он бы помог мне заработать без особых трудов пару миллионов долларов. Но все же у меня, наверное, хватит ума не лезть в богачи, спокойно дожить до пенсии, ловить себе потихоньку рыбу да врать другим старым олухам, какой я был замечательный парень когда-то… Может, мне это по душе придется, а может, и нет. В конце концов, когда мне до чертиков надоест старость и немощь, почему бы не включить Джо — всего на минутку, чтобы только спросить: «Как старику перестать быть старым?» И Джо выяснит как. И скажет мне.

Разумеется, всех от старости не избавишь. Кому-то все равно придется уходить, чтобы освободить место детишкам. И все же мир снова стал добрым и теплым после того, как я выключил Джо. Может, я еще разок включу его на миг, только чтобы узнать, как мне в этом мире остаться. С другой стороны…

Примечания

1

День провозглашения независимости США (Здесь и далее прим. перев.).

2

Персонажи поэмы Льюиса Кэрролла «Охота на снарка».

3

Большой круг — сечение сферы, проходящее через ее центр.

4

Сказочное существо, придуманное Льюисом Кэрроллом.

Content

Мюррей Лейнстер
РАССКАЗЫ

Эта земля останется свободной

Другая реальность

Из глубины

Парламентер

Космический беглец

О том, как неприятно ждать неприятностей

Демонстратор четвертого измерения

Этические уравнения

На двенадцатый день

Критическая разница

I

II

III

IV

Власть

Одинокая планета

Первый контакт

I

II

III

IV

V

Замочная скважина

Время умирать

Сэм, это ты

Планета неведомых деревьев

Логический компьютер по имени Джо

Примечания