Лен Дейтон

В Париже дорого умирать

Глава 1

В небе бесцельно летали птицы. Такой уж это был денек — предвестник скорого конца лета. Некоторые кружились аккуратными стайками, другие — тучами, а в самой вышине — одиночки, не любящие коллектив.

Я отвернулся от окна. Мой посетитель из посольства продолжал жаловаться на жизнь.

— Париж живет в прошлом, — насмешливо говорил курьер. — Мане в опере, Дега на балете. Эскофье готовит, Эйфель строит, слова Дюма, музыка Оффенбаха. О-ля-ля, наш Париж веселится, месье, отдельные кабинеты гарантируют конфиденциальность, а Шлиффен ничего не планирует.

— Они не такие, — возразил я. Несколько птиц подлетели к окну, решая, склевать или не склевать зернышки, которые я насыпал на подоконник.

— Все, кого я встречал, именно такие, — заявил курьер. Он тоже перестал смотреть на горбатые крыши и, отворачиваясь от окна, заметил кусочек белой штукатурки на рукаве. Курьер стряхнул кусочек с таким раздражением, будто это сам Париж посягнул на него. Он одернул аккуратный жилет с широкими лацканами, а затем сел на стул, предварительно осмотрев сиденье. Как только он отошел от окна, птицы вернулись и принялись клевать насыпанный мной корм.

Я пододвинул курьеру кофейник.

— Настоящий кофе, — прокомментировал он. — Похоже, французы нынче пьют только растворимый.

На сем, удовлетворившись соблюденным мной этикетом, он расстегнул лежавший на коленях портфель. Это был большой черный портфель с кучей документов, один из которых он протянул мне.

— Прочтите в моем присутствии. Я не могу вам это оставить.

— Секретные сведения?

— Нет, ксерокс сломался, так что это единственный экземпляр.

Я прочел бумагу, оказавшуюся обычной докладной, и вернул курьеру.

— Полная чушь, — сказал я. — Извините, что вам пришлось тащиться ко мне с этой ерундой.

Он пожал плечами:

— Зато появился повод уйти из конторы. К тому же совершенно ни к чему, чтобы люди вроде вас все время ходили в посольство.

Этот курьер был новеньким. Все они так начинают. Крепко сбитые молодые люди с настороженным взглядом, старающиеся доказать свою полезность. А еще всяческим образом демонстрирующие, что Париж им безразличен. Ближайшие часы пробили два и распугали птиц.

— Романтика, — сказал курьер. — Не понимаю я, что в Париже романтичного, кроме парочек, целующихся на улице, потому что город перенаселен и им больше некуда податься. — Он допил кофе. — Кофе превосходный. Ужинаете сегодня в городе?

— Да, — ответил я.

— С вашим приятелем-художником Бирдом?

Я одарил курьера взглядом, которым англичанин одаривает англичанина. Курьер неловко поерзал.

— Послушайте… Вы только не подумайте… то есть… вы не… ну, это…

— Да не оправдывайтесь вы, — сказал я. — Конечно, я под наблюдением.

— Я просто вспомнил, как вы говорили, что всегда ужинаете по понедельникам с Бирдом, художником, заметил у вас на столе отложенную книгу Скиры по искусству и предположил, что вы собираетесь вернуть ее Бирду.

— Правильная догадка, — кивнул я. — Вам следовало бы работать на моем месте.

Курьер, улыбнувшись, покачал головой:

— Вряд ли. Пришлось бы постоянно общаться с французами. Хватит с меня и того, что вечером приходится вращаться среди них.

— Французы хороший народ, — заметил я.

— Вы сохранили конверты? Я принес раствор йодида калия.

Я протянул ему полученные за предыдущую неделю почтовые конверты. Он достал флакончик и аккуратно обработал конверты.

— Заклеены повторно с помощью крахмала. Каждое чертово письмо. Слишком тщательная работа, чтобы быть случайностью. Будьте осторожны.

Он убрал в портфель конверты с проступившими в результате химической реакции коричневыми пятнами.

— Не стоит оставлять их тут.

— Не стоит, — ответил я и зевнул.

— Не понимаю, чем вы занимаетесь целыми днями, — сказал курьер. — Как находите себе занятие?

— Ровным счетом ничем, разве что варю кофе тем, кто интересуется, чем я весь день занимаюсь.

— Ага, ну что же, спасибо за ленч. Старая грымза отлично готовит, хоть и вскрывает над паром вашу корреспонденцию. — Он подлил нам обоим еще кофе. — Для вас есть работа. — Он добавил в кофе нужное количество сахара и протянул чашку мне. — Речь идет о человеке по фамилии Датт, который заходит сюда, в «Пти-Лежьонер». Это тот самый, что сегодня во время ленча сидел напротив нас.

Повисла пауза, затем я спросил:

— И что вы хотите о нем узнать?

— Ничего, — ответил курьер. — Мы ничего не хотим о нем узнать, мы хотим передать ему информацию.

— Напишите адрес и отнесите на почту.

Курьер кисло улыбнулся.

— Он должен быть уверен в полной достоверности этих сведений.

— Что за сведения?

— Информация о выпадении радиоактивных осадков, начиная со взрыва в Нью-Мехико до самых последних испытаний. Здесь также отчеты из госпиталя в Хиросиме и о пострадавших при бомбардировке, и различные сведения о воздействии радиоактивных осадков на клетки и растения. Для меня все это слишком сложно, но вы можете с ними ознакомиться, если ваши мозги в состоянии это переварить.

— А что мы с этого будем иметь?

— Ничего.

— Мне необходимо знать, сколько времени уйдет на вычленение дезы. Эксперт увидит за минуту? Экспертная комиссия за три месяца? Раз уж мне предстоит подложить эту бомбу, я должен знать длину запала.

— Нет никаких оснований сомневаться в подлинности этой информации. — Он щелкнул замком портфеля, будто подтверждая сказанное.

— Ну и хорошо, — сказал я. — Кому Датт ее передаст?

— Это не по моей части, старина. Я ведь всего лишь мальчик на побегушках. Я отдаю досье вам, вы передаете его Датту, позаботившись при этом, чтобы он не узнал, откуда оно. Можете прикинуться, что работаете на ЦРУ, если хотите. Вы человек новый, за вами ничего нет, так что все должно пройти гладко.

Курьер побарабанил пальцами, показывая, что ему пора уходить.

— Ну и что мне делать с этой кипой бумаг? Положить ему на тарелку за обедом?

— Не волнуйтесь, об этом позаботятся. Датт будет знать, что бумаги у вас, свяжется с вами и спросит о них. Ваша задача дать ему возможность их забрать. Но очень неохотно.

— Меня что, внедрили сюда шесть месяцев назад именно ради этого дела?

Пожав плечами, он положил на стол кожаную папку.

— Это настолько важно? — поинтересовался я. Курьер молча направился к двери, резко распахнул ее и словно огорчился, обнаружив, что никто не подслушивает у замочной скважины.

— Чертовски хороший кофе, — проговорил он. — Впрочем, он всегда хороший.

Снизу доносилась звучащая по радио поп-музыка. Потом музыка смолкла, сменившись фанфарами и жизнерадостной рекламой шампуня.

— Это «Радио Джанни», ваша любимая волна, — провозгласил ведущий.

Стоял отличный день для работы пиратских радиостанций, находящихся на кораблях: пригревающее солнце и три мили спокойного синего моря давали право на беспошлинные сигареты и виски. Я добавил это к длинному списку работ, что были лучше моей. Я услышал, как хлопнула входная дверь. Курьер ушел. Затем я вымыл чашки, налил Джо свежей воды и дал поклевать ракушку моллюска, прихватил документы и пошел вниз чего-нибудь выпить.

Глава 2

«Пти-Лежьонер» представлял собой отделанный пластиком амбар с зеркалами, бутылками и пинбол-машинами. Постоянными клиентами, приходящими сюда обедать, были местные бизнесмены, клерки из ближайшего отеля, две девушки-немки, работающие в бюро переводов, парочка музыкантов, каждый день спавших допоздна, два художника и некто Датт, которому я и должен был всучить результаты исследований по радиоактивным осадкам. Еда тут была вкусной. Готовил лично мой домовладелец, известный в округе как Голос — бестелесный голос, чей рев доносился без всяких усилителей аж до шахты лифта. Как поговаривали, Голос некогда владел рестораном на бульваре Сен-Мишель, где во время войны собирались члены Национального фронта. Он едва не получил сертификат, подписанный лично генералом Эйзенхауэром, но когда американцы прознали о его политическом прошлом, то вместо этого ресторан был объявлен запрещенным для посещения, и на протяжении года его еженедельно трясла военная полиция.

Голос терпеть не мог, когда заказывали «хорошо прожаренный бифштекс с колбасной нарезкой» как основное блюдо или половинку порции чего бы то ни было. Постоянные клиенты получали увеличенные порции. А также постоянные клиенты получали льняные салфетки, пользоваться которыми, однако, предстояло как минимум неделю. Но сейчас обеденное время уже кончилось. Из глубины кафе доносились голоса — визгливый моей домовладелицы и мягкий месье Датта, говоривший:

— Вы совершаете большую ошибку. На авеню Анри Мартен вы заплатите сто десять тысяч франков и больше никогда не получите их обратно.

— И все же я рискну, — заявил мой домовладелец. — Выпейте еще коньяку.

Месье Датт заговорил снова низким вкрадчивым голосом, явно взвешивая каждое слово:

— Радуйтесь тому, что есть, мой друг. Не ищите легких денег, которые подорвут вашу репутацию. Довольствуйтесь меньшим, и это приведет вас к успеху.

Я перестал подслушивать и прошел мимо бара к моему обычному столику снаружи. Легкая дымка, обычно предвещавшая очень жаркий парижский денек, исчезла. Теперь стоял невыносимый зной. Небо приобрело цвет застиранного синего рабочего комбинезона, и на нем виднелись едва заметные штрихи перистых облаков. От жары асфальт раскалился, и красиво расположенные зеленщиками на лотках фрукты с овощами добавляли свой аромат к запахам летнего дня. Официант с морщинистыми руками тайком потягивал холодное светлое пиво, а расположившиеся на террасе старики грели свои старые кости. Собаки весело задирали лапы, а юные девушки с едва заметным макияжем на лицах облачились в свободные легкие платья и скрепляли волосы эластичными лентами.

Через дорогу юноша аккуратно прислонил мотоцикл к стене общественной бани, достал баллончик красной краски, встряхнул и написал через всю стену: «Читайте сегодняшнюю „Юманите“». Затем оглянулся и добавил огромные серп и молот. Вернувшись к мотоциклу, он уселся на него верхом и оглядел написанное. С заглавной «Ю» вниз текла толстая красная струйка. Парень подошел обратно к стене и аккуратно промокнул тряпкой лишнюю краску. Еще раз огляделся по сторонам, но никто не собирался на него орать, так что он тщательно подрисовал одну букву, завернул баллончик в тряпку и убрал в корзину. Потом нажал на стартер, из выхлопной трубы вырвался клуб синеватого дыма, мотор затарахтел, и парень на своем мотоцикле поехал куда-то дальше по бульвару.

Я уселся за столик и махнул старому Жану, чтобы тот принес мне «сюз», как обычно. Пинбол-машины сверкали огоньками в стиле поп-арта, позванивали и жужжали, когда металлические шарики касались флипперов, набивая очки. Зеркальный интерьер создавал ложное впечатление о размерах кафе, и солнечная улица отражалась до самой глубины темного помещения. Я открыл папку с документами, закурил и принялся читать, потягивая «сюз» и наблюдая за жизнью квартала. К наступлению часа пик, когда автомобильное движение начало расти, я уже осилил девяносто три страницы и почти понял прочитанное. Я отнес документы к себе и спрятал. Пришла пора навестить Бирда.

Я жил в семнадцатом округе. Волна модернизации, прокатившаяся по авеню Нёйи и изрядной части западных районов Парижа, миновала грязный квартал Терн. Я дошел до авеню Гранд-Арме. Триумфальная арка венчала площадь Звезды, и машины отчаянно старались протолкнуться на площадь. Тысячи красных огоньков сверкали, как кровавые звезды в теплой дымке выхлопных газов. Стоял теплый парижский вечер, в воздухе витал аромат сигарет «Голуаз» и запах чеснока, а люди и машины двигались в той слегка истеричной манере, которую французы называют «élan».

Я вспомнил разговор с человеком из Британского посольства. Похоже, он сегодня расстроился, довольно подумал я. Я не хотел его обидеть. Никого из них не хотел обидеть, коль уж на то пошло. Нет никаких оснований полагать, что это не подлинники. Я громко фыркнул, привлекая к себе внимание. Должно быть, прохожие подумали, вот еще один идиот-англичанин. И эта история с Бирдом. Откуда они узнали, что я собирался поужинать с ним сегодня? Бирд, подумал я, книжка по искусству Скиры… Полная чушь. Я Бирда едва знал, хоть он англичанин и завсегдатай в «Пти-Лежьонер». В прошлый понедельник я с ним ужинал, но никому и словом не обмолвился, что собираюсь поужинать с ним снова нынче вечером. Я профессионал. Я бы и родной матери о своих планах не рассказал.

Глава 3

Уже начало темнеть, когда я наконец миновал уличный рынок рядом с жильем Бирда. Дом был серым и обшарпанным, впрочем, как и большинство домов на этой улочке. Да и, вообще-то говоря, почти во всем Париже. Я нажал ручку. В вестибюле лампочка в двадцать пять ватт тускло освещала ряды маленьких почтовых ящиков. На некоторых ящиках имелись визитные карточки, на других фамилии были написаны наискось шариковой ручкой. В глубине холла толстые кабели тянулись в двадцатке деревянных ящиков. В случае поломки обнаружить место разрыва тут будет довольно-таки проблематично. В самом конце за дверью виднелся внутренний дворик. Каменный, серый и сверкающий от воды, капавшей откуда-то сверху. Унылый дворик из тех, что всегда ассоциировались у меня с британской тюрьмой. Во дворе стоял консьерж и взирал на меня с видом, явственно выражавшим «вот только попробуй пожаловаться». Если тут вспыхнет мятеж, то начнется он с внутреннего двора. Студия Бирда находилась на самом верху скрипучих узких ступенек. Там царил хаос. Не такой, как после взрыва, а из тех, на организацию которого требуются годы. Разбрасывайте вещи, рассовывайте их по углам лет пять, добавьте сломанные предметы, затем еще года два не стирайте пыль, чтобы она спокойно улеглась толстым слоем, — и вы получите студию Бирда. Единственным чистым местом тут было огромное окно, сквозь которое закатные лучи освещали помещение мягкими розовыми тонами. Повсюду валялись книги и миски с затвердевшей глиной, стояли ведерки с грязной водой и мольберты с незаконченными картинами. На продавленной софе валялись номера английских воскресных газет, не читанные и не развернутые. Здоровенный пластиковый стол, который Бирд использовал как палитру, был весь заляпан краской, а одну стену целиком занимал лист картона в пятнадцать футов высотой, на котором Бирд рисовал панно. Я зашел прямиком в студию — дверь тут вечно была открыта настежь.

— Ты мертва, — громко заявил Бирд, стоявший на стремянке — он рисовал одну из фигур на самом верху панно.

— Да я все время забываю, что мертва, — ответила ему натурщица. Обнаженная девушка в неловкой позе лежала на каком-то ящике.

— Просто не шевели правой ногой, — велел ей Бирд. — А руками можешь двигать.

Голая девица с видимым удовольствием потянулась.

— Так нормально? — поинтересовалась она.

— Ты чуть сдвинула колено, да что за чертов… А, ладно, назовем это чертов день. — Он прекратил рисовать. — Одевайся, Анни.

Девушка оказалась высокой, лет двадцати пяти на вид. Темненькая и симпатичная, но не красавица.

— Я могу принять душ? — спросила она.

— Боюсь, вода не очень горячая, — сказал Бирд. — Но попробуй, может, уже согрелась.

Девушка набросила на плечи махровый мужской халат и сунула ноги в шелковые шлепанцы. Бирд очень медленно спустился по стремянке, на которой доселе торчал. В помещении пахло льняным маслом и скипидаром. Бирд протер кисточки тряпкой. Большое полотно было практически закончено, хотя отнести его к какому-либо стилю представлялось несколько затруднительным. Возможно, ближе всего к манере Кокошки или Сутина, но более утонченное, менее живое, чем у них. Бирд постучал по лесам, к которым была прикреплена стремянка.

— Сам сделал. Неплохо, а? Не смог найти ничего похожего во всем Париже и вообще нигде. А вы любите мастерить?

— Предпочитаю, чтобы это делали другие.

— Понятно, — серьезно кивнул Бирд. — Уже восемь, не так ли?

— Почти половина девятого.

— Мне нужно выкурить трубочку. — Он сунул кисточки в расписанный цветочным орнаментом горшок, в котором торчала еще добрая сотня кистей. — Шерри?

Он развязал веревки, которыми подвязывал штанины, чтобы не смазать краями огромную картину, и снова посмотрел на панно, явно неспособный оторваться от работы.

— Свет начал уходить где-то с час назад. Придется завтра переделывать этот кусок.

Он снял колпак с масляной лампы, осторожно зажег фитилек и подрегулировал пламя.

— Отличный свет дают эти масляные лампы. Отличный мягкий свет.

Он плеснул сухого шерри в два бокала, стянул необъятный свитер из тонкой шерсти и плюхнулся в потрепанное кресло. Повязал под воротник клетчатой рубашки шелковый шарф и принялся рыться в кисете так, будто что-то в нем потерял.

Трудно сказать, сколько Бирду было лет, ясно только, что за пятьдесят. В его густой шевелюре не имелось и намека на седину. Кожа чистая и настолько тугая, что видны были мышцы, идущие от скулы к челюсти. Маленькие плотно прижатые уши, темные блестящие и живые глаза, а при разговоре он смотрел прямо на собеседника, как бы желая подчеркнуть свою искренность. Я и понятия не имел, что он бывший морской офицер и увлекся живописью лишь восемь лет назад. Я бы скорее принял его за механика, владельца собственной мастерской. Тщательно набив трубку, он медленно ее зажег. И только после этого продолжил разговор:

— Вообще не ездите в Англию?

— Нечасто, — ответил я.

— Я тоже. Мне нужно еще табаку, так что, как в другой раз поедете, поимейте в виду.

— Хорошо, — кивнул я.

— Вот этот сорт. — Он показал мне пакетик. — Похоже, во Франции такого нет. Единственный сорт, который я курю.

У него были манеры старого вояки, локти плотно прижаты к телу, подбородок опущен. Он использовал слова вроде «родстер», и это говорило о том, что он давненько уже не жил в Англии.

— Я намеревался сегодня откланяться пораньше, — сказал он. — Завтра трудный день. Анни, завтра начнем пораньше! — крикнул он натурщице.

— Хорошо! — откликнулась она.

— Можем перенести ужин на другой день, — предложил я.

— Нет необходимости. Вообще-то, откровенно говоря, я его с нетерпением ждал. — Он почесал крыло носа.

— Вы знакомы с месье Даттом? — спросил я. — Он обедает в «Пти-Лежьонер». Крупный седой мужчина.

— Нет, — ответил Бирд. И хмыкнул. Он отлично умел выражать таким способом свое отношение. В этот раз его хмыканье было легким и едва различимым. Я сменил тему, уходя от разговора о человеке с авеню Фош.

Бирд пригласил на ужин еще одного художника. Тот пришел около половины десятого. Жан-Поль Паскаль был красивым стройным мускулистым юношей, имевшим эдакий ковбойский вид, столь любимый французами. Его высокая сухощавая фигура резко контрастировала с плотной коренастой статью Бирда. Загорелый, с идеальными зубами, он был одет в дорогой синий костюм и галстук с вышивкой. Сняв темные очки, он убрал их в карман.

— Английский друг месье Бирда, — повторил Жан-Поль, пожимая мне руку. — Приятно познакомиться.

Его рукопожатие оказалось мягким и застенчивым, словно ему было стыдно за свой вид кинозвезды.

— Жан-Поль не говорит по-английски, — сообщил Бирд.

— Он такой трудный, — сказал Жан-Поль. — Я немножко говорю, но не понимаю, что говорят мне.

— Именно в этом и вся суть английского, — заметил Бирд. — Иностранцы могут донести до нас информацию, но англичане могут по-прежнему спокойно беседовать между собой без опаски, что их кто-то поймет. — Физиономия его оставалась серьезной, но он натянуто улыбнулся. — Но Жан-Поль все равно свой человек — художник. — Он обратился к парню: — Как прошел день, Жан-Поль?

— Работал, но не сказать, чтобы много сделал.

— Главное, не ленись, мой мальчик. Ты никогда не станешь великим художником, если не приучишь себя стараться.

— Ой, ну каждый идет своим путем, продвигается со своей скоростью, — возразил Жан-Поль.

— Твоя скорость слишком мала, — провозгласил Бирд и протянул Жан-Полю бокал шерри, даже не спрашивая, чего тот хочет. Жан-Поль обратился ко мне, желая объяснить свою кажущуюся лень.

— Трудно начать картину — и это факт! — потому что стоит только провести одну линию, и ты обязан подгонять все последующие мазки под нее.

— Чушь, — сказал Бирд. — Начать проще всего, несколько сложней, хотя вполне терпимо, продолжать, но трудно — чертовски трудно! — закончить.

— Как любовную связь, — заметил я. Жан-Поль рассмеялся, Бирд вспыхнул и почесал нос.

— Ай, работа и женщины несовместимы. В молодости женщины и свободный образ жизни весьма привлекательны, но с возрастом женщины лишаются красоты, а мужчины остаются без должной квалификации. Результат — нищета. Поинтересуйтесь об этом у вашего приятеля месье Датта.

— Вы друг месье Датта? — удивился Жан-Поль.

— Я его едва знаю, — ответил я. — Расспрашивал Бирда о нем.

— Не задавайте слишком много вопросов, — предостерег Жан. — Он очень влиятельный человек. Поговаривают, он граф Перигор, из древнего рода, могущественный человек. И очень опасный. Он врач и психиатр. Говорят также, что широко использует ЛСД. Его клиника — самая дорогая в Париже, но он также закатывает и самые скандальные вечеринки.

— О чем это ты? — спросил Бирд. — Объясни.

— Ну, ходят разные слухи, — сказал Жан. Он смущенно улыбнулся и собрался было промолчать, но Бирд сделал нетерпеливый жест, и Жан-Поль продолжил: — Ходят слухи об игре на деньги, о высокопоставленных людях, у которых начались крупные финансовые проблемы, и в результате они… влипли.

— Влипли… означает умерли?

— Это означает попали в неприятности. Жаргон, — объяснил мне Бирд по-английски.

— Один или двое высокопоставленных лиц покончили с собой, — сказал Жан. — Поговаривали, что у них были крупные долги.

— Дураки чертовы! — фыркнул Бирд. — Таковы нынешние власти предержащие: ни стойкости, ни силы духа. И этот парень, Датт, как-то со всем этим связан, да? Так я и думал. Впрочем, хватит об этом. Говорят, учиться следует на чужих ошибках. Еще по шерри, и можно отправляться ужинать. Как насчет «Ля-Куполь»? Это одно из немногих еще открытых мест, где не нужно резервировать столик заранее.

Вновь появилась натурщица Анни в простом зеленом платье с короткими рукавами. Она фамильярно чмокнула Жан-Поля и пожелала нам всем приятного вечера.

— Завтра прямо с раннего утра, — сказал ей Бирд, расплачиваясь за сегодняшний сеанс.

Девушка кивнула, улыбнувшись.

— Симпатичная девочка, — заметил Жан-Поль, когда та ушла.

— Да, — согласился я.

— Бедный ребенок, — сказал Бирд. — Париж — сложный город для молоденькой девушки без денег.

Я заметил ее дорогую сумочку из крокодиловой кожи и туфельки от Шарля Журдена, но промолчал.

— Не хотите пойти на вернисаж в пятницу? Там будет бесплатное шампанское. — Жан-Поль достал полдюжины отпечатанных на позолоте приглашений, одно протянул мне, а второе положил на мольберт Бирда.

— Да, сходим, пожалуй, — сказал Бирд. Ему явно нравилось руководить нами. — Ты на своем модном драндулете, Жан?

Тот кивнул.

Машиной Жана оказался белый «мерседес»-кабриолет. Мы доехали до Елисейских полей с откинутым верхом. Мы хорошо поели и выпили, а Жан-Поль забросал нас вопросами типа «правда ли, что американцы пьют кока-колу, потому что она полезна для печени?».

Было уже около часа ночи, когда Жан-Поль высадил Бирда возле дома. И настоял, чтобы отвезти меня до «Пти-Лежьонер».

— Я очень рад, что вы пришли сегодня, — сказал он. — Бирд считает, что он единственный художник-трудяга во всем Париже, но нас много, кто трудится не меньше, чем он, но по-своему.

— Служба на флоте, видимо, не самое подходящее место подготовки для художника, — заметил я.

— А для художников вообще нет подходящего места подготовки. Как нет подходящего места, чтоб подготовиться к жизни. Человек просто делает то, на что он способен. Бирд — искренний человек, жаждущий писать и обладающий достаточным талантом. Его работы уже вызвали серьезный интерес здесь, в Париже. А если у вас есть репутация в Париже, то весь мир у ваших ног.

Я немного посидел, кивая, затем открыл дверцу «мерседеса» и вылез.

— Спасибо, что подбросили.

Жан-Поль нагнулся, протянул мне визитку и пожал руку.

— Позвоните мне, — сказал он и, не выпуская моей руки, быстро добавил: — Если хотите побывать в доме на авеню Фош, я могу это тоже устроить. Не уверен, что могу вам порекомендовать туда идти, но если у вас есть лишние деньги, могу вас познакомить. Я близкий друг графа. На прошлой неделе я привел туда принца Бесакоронского — это еще один мой хороший друг.

— Спасибо. — Я взял визитку. Жан-Поль нажал на акселератор, и мотор взревел. Подмигнув, молодой человек добавил:

— Но потом никаких жалоб!

— Никаких, — согласился я. «Мерседес» уехал.

Я проследил взглядом, как белая машина на приличной скорости, визжа колесами, уходит за поворот. «Пти-Лежьонер» был закрыт. Я вошел через боковую дверь. Датт с моей квартирной хозяйкой по-прежнему сидели за тем же столиком, что и днем. И по-прежнему играли в «Монополию». Датт читал свою карточку.

— Идите в тюрьму. Прямиком в тюрьму, не заходя на клетку «старт». Не получайте 20 000 франков.

Мой домовладелец рассмеялся, Датт ему вторил.

— Что скажут ваши пациенты? — воскликнул мой квартирный хозяин.

— Они очень снисходительны, — ответил Датт. Казалось, он очень серьезно относится к игре. Возможно, таким образом он получал больше удовольствия от процесса.

Я на цыпочках поднялся к себе. Отсюда открывался хороший вид на Париж. Через весь темный город тянулись красные неоновые артерии индустрии туризма от Пигаль через Монмартр до бульвара Сен-Мишель: незаживающая рана Парижа, которую он нанес себе сам.

Джо что-то прощебетал. Я прочел визитку Жана: «Жан-Поль Паскаль, художник».

— И большой друг принцев, — добавил я. Джо кивнул.

Глава 4

Двумя вечерами позже меня пригласили присоединиться к игре в «Монополию». Я скупил отели на улице Лекурб и заплатил ренту на Гар-дю-Нор. Старина Датт педантично сгреб игровые деньги и объяснил, почему мы разорились.

Когда только Датт оставался единственным платежеспособным, он отодвигал стул и, глубокомысленно кивая, укладывал деревяшки и картонки в коробку. Если бы в игре можно было покупать стариков, то Датт шел бы под маркировкой «Большой, Белый, Лысый». Глаза его за затемненными стеклами очков были влажными, а губы мягкими и яркими, как у девушки, а может, лишь казались таковыми на фоне белой кожи лица. Макушка как сверкающий купол, а волосы вокруг плеши седые, мягкие и пушистые, как облака вокруг вершины горы. Он практически не улыбался, но был доброжелательный, хоть и несколько занудный, как это частенько бывает с одинокими людьми обоих полов.

Мадам Тастевен, проиграв, удалилась на кухню готовить ужин.

Я предложил сигарету Датту и моему квартирному хозяину. Тастевен сигарету взял, а Датт отказался театральным жестом.

— Бессмысленное занятие, — изрек он и снова сделал движение головой, будто благословлял толпу в Бенаресе. Говорил он, как человек из высшего общества, и не из-за используемой лексики или правильного спряжения, а потому что он как бы выпевал слова в стиле «Комеди Франсез», тоном выделяя определенное слово и резко опуская интонацию на всей остальной фразе, словно выбрасывая окурок «Голуаз». — Бессмысленное занятие, — повторил он.

— Это удовольствие, — ответил Тастевен, попыхивая сигаретой. — Смысл тут ни при чем.

Голос у него напоминал ржавую газонокосилку.

— Погоня за удовольствиями — дорога в никуда, — сказал Датт. Он снял очки без оправы и, моргая, взглянул на меня.

— Это вы говорите, исходя из собственного опыта? — поинтересовался я.

— Я много чего в своей жизни делал, — ответил Датт. — А кое-что и дважды. Мне довелось пожить в восьми странах на четырех континентах, побывать и нищим, и вором. Бывал счастлив и несчастлив, богат и беден, бывал хозяином и бывал слугой.

— И секрет счастья в том, чтобы воздерживаться от курения? — съехидничал Тастевен.

— Секрет счастья — воздерживаться от желания, — поправил Датт.

— Если вы так думаете, то почему чуть ли не каждый день приходите в мой ресторан? — спросил Тастевен.

В этот момент вернулась мадам Тастевен с подносом, на котором стояли кофейник, тарелки с холодным цыпленком и заячьим паштетом.

— А вот вам и повод не курить, — сообщил Датт. — Я ни за что не позволил бы табаку портить вкус еды, которую тут подают. — Мадам Тастевен зарделась от удовольствия. — Иногда я думаю, что моя жизнь слишком уж идеальна. Мне нравится моя работа и никогда не надоедает, и я ем вашу восхитительную пишу. Просто идеальная жизнь.

— Вы потакаете своим желаниям, — заметил Тастевен.

— Возможно. Ну и что? А вы разве нет? Вы бы могли заработать куда больше, если бы работали в одном из этих трехзвездочных ресторанов, но вы предпочитаете управлять вот этим маленьким ресторанчиком, можно сказать, только для своих.

— Пожалуй, вы правы, — согласился Тастевен. — Я люблю готовить, и, по-моему, мои посетители ценят мою работу.

— И даже очень. Вы здравомыслящий человек. Это же сущая глупость — ежедневно ходить на работу, которая не нравится.

— Но, предположим, — вмешалась мадам Тастевен, — эта работа принесет много денег и позволит ему отойти от дел и заниматься чем угодно?

— Мадам, — ответил Датт. Его интонация стала торжественно-напевной, как у рассказчика во французских художественных фильмах. — Мадам Тастевен, — повторил он, — в Кашмире есть пещеры — пещеры Амарнатх — самое священное место в мире у поклонников индуистского бога Шивы. Паломники, отправляющиеся туда, — главным образом старики. Иногда больные. Многие умирают в пути на высоких перевалах, крошечные палатки смывает ливнями. Но их родственники не ропщут. Для них это не имеет значения. Даже собственно прибытие туда — а это непременно должно происходить в ночь полнолуния — не столь важно, сколько само паломничество. Многие из паломников знают, что никогда туда не дойдут. Дело в том, что именно паломничество свято, это как у экзистенциалистов: жизнь важнее смерти. Чем бы люди ни занимались, они слишком торопятся дойти до конца. Будь то половой акт, поедание великолепного блюда, игра в гольф — во всем есть искушение поспешить, побыстрее заглотить или побежать. А это глупо, поскольку по жизни следует идти неспешно и заниматься той работой, которая по душе, а не суматошно мчаться к смерти в погоне за амбициями.

Тастевен глубокомысленно кивнул, а я перестал жевать холодного цыпленка. Датт сунул салфетку за воротник и с удовольствием отведал заячьего паштета, пожевав губами и прокомментировав количество соли. Закончив, он обратился ко мне:

— По-моему, у вас есть телефон.

И, не дожидаясь ответа, встал и направился к дверям.

— Конечно, можете им воспользоваться, — сказал я и исхитрился взлететь наверх раньше его. Джо заморгал от неожиданно зажегшегося света.

Датт набрал номер и сказал:

— Алло, я в «Пти-Лежьонер», буду готов уехать минут через пять. — И повесил трубку. Затем подошел ко мне, стоящему возле Джо, и сказал: — Кажется, вы расспрашивали обо мне.

Я не ответил.

— Это бесполезное занятие.

— Почему?

— Потому что, что бы вы ни накопали, мне это никоим образом не повредит.

— Искусство Дзен в тайной деятельности?

Датт улыбнулся:

— Искусство Дзен в приобретении влиятельных друзей.

Я ничего не ответил. Раскрыл ставни, за которыми открывался Париж. Теплые улицы, полицейский, любовная пара, четыре кошки, штук пятьдесят помятых «deux-chevaux» и заставленный мусорными баками тротуар. Жизнь в Париже протекает на улице, а обитатели смотрят из окон, как люди покупают, продают, крадут, ездят, дерутся и ссорятся, едят, болтают, позируют, жульничают или просто глазеют по сторонам на парижских улицах. И ярость их тоже выплескивается на улице. Прошлой ночью у общественных бань был ограблен и зарезан месье Пикар, хозяин прачечной. Он умер, а его кровь забрызгала порванные плакаты избирательной кампании, клочьями свисающие с древних ставней, и эти пятна видны до сих пор.

Подъехал черный «даймлер» и остановился с легким скрипом.

— Благодарю за предоставленную возможность воспользоваться телефоном, — сказал Датт. И уже в дверях, обернувшись, добавил: — Мне бы хотелось на следующей неделе еще раз с вами поговорить. Вы должны рассказать мне, что именно вас так интересует.

— В любой момент, — согласился я. — Хоть завтра, если угодно.

Датт покачал головой:

— На следующей неделе будет в самый раз.

— Если вам так угодно.

— Да, — сказал Датт и ушел, даже не потрудившись попрощаться.

После ухода Датта Джо крутанулся на насесте, а я убедился, что документы по-прежнему лежат там, где спрятаны. Может, следовало попросту отдать их Датту пару минут назад, но мне очень хотелось пообщаться с ним снова на следующей неделе.

— Думается мне, Джо, мы единственные в этом городе, у кого нет влиятельных друзей, — изрек я. И накрыл клетку покрывалом, прежде чем он успел ответить.

Глава 5

Предместье Сен-Оноре, пятница, семь тридцать вечера. Крошечная художественная галерея была забита под завязку. Шампанское, бесплатное шампанское лилось на высокие замшевые сапоги и поношенные сандалии. Я убил добрых минут двадцать пять, добывая треугольные кусочки копченого лосося с круглых тостов, что не есть достойное занятие для взрослого мужчины. Бирд разговаривал с Жан-Полем, постукивая по одному из абстрактных панно. Я направился было к ним, но меня перехватила за руку молодая женщина с подведенными зелеными тенями глазами.

— Где художник? Тут кое-кто хочет приобрести «Существо, боящееся машин», а я не знаю, цена сто тысяч франков или пятьдесят…

Я обернулся к ней, но она уже схватила кого-то еще. К тому времени, как я добрался до Бирда с Жан-Полем, львиная доля моего шампанского оказалась пролитой.

— Тут есть просто жуткие люди, — сказал Жан-Поль.

— Нормально, пока они снова не начнут играть этот оглушающий рок-н-ролл, — ответил Бирд.

— А играли? — спросил я.

Бирд кивнул.

— Не выношу его. Прошу прощения и все такое, но не выношу.

Женщина с зеленым тенями плыла сквозь море плеч, затем приложила руки рупором ко рту и прокричала мне:

— Они сломали один из золотых стульев. Это важно?

Мне было неловко видеть ее такой взволнованной.

— Не беспокойтесь! — отозвался я. Она кивнула, облегченно улыбнувшись.

— Что происходит? — поинтересовался Жан-Поль. — Вы что, хозяин этой галереи?

— Дайте мне время, и, быть может, я устрою вам персональную выставку.

Жан-Поль улыбнулся, давая понять, что оценил шутку, но Бирд вдруг среагировал несколько неожиданно.

— Послушай, Жан-Поль, — сурово проговорил он, — сейчас для тебя персональная выставка будет фатальной. Ты никоим образом к ней не готов. Тебе нужно время, мой мальчик, нужно время. Сперва научись ходить, а потом уже бегать. — Бирд повернулся ко мне. — Сперва ведь учатся ходить, а потом бегать, не так ли?

— Нет, — возразил я. — Любая мать вам скажет, что большинство детей начинают бегать раньше, чем ходить. Ходить труднее.

Жан-Поль подмигнул мне:

— Вынужден отказаться, но спасибо тем не менее за предложение.

— Он не готов, — повторил Бирд. — Вам, ребятишкам из галерей, придется подождать. Не торопите этих молодых художников. Это нечестно. Нечестно в отношении их.

Я вознамерился было прояснить ситуацию, когда подошедший невысокий коренастый француз со знаком ордена Почетного легиона в петлице заговорил с Бирдом.

— Позвольте вам представить, — сказал не терпевший отступлений от правил хорошего тона Бирд. — Это старший инспектор Луазо, полицейский. Я воевал вместе с его братом.

Мы обменялись рукопожатиями, затем Луазо пожал руку Жан-Полю, хотя оба явно отнеслись к данной процедуре без всякого энтузиазма.

У французов, особенно мужчин, развился своеобразный речевой аппарат, позволяющий им без проблем изъясняться на родной речи. Англичане активнее пользуются ловким и острым языком, и потому их губы узкие и сжатые. Французский же требует иной артикуляции, поэтому они у них более выпяченные, а очертания рта мягкие и чуть впалые щеки, отчего лицо француза кажется худощавым и скошенным, как старомодное ведерко для угля. У Луазо лицо было именно таким.

— Что делает полицейский на этом шоу? — поинтересовался Бирд.

— Мы, полицейские, вовсе не бескультурные олухи, — улыбнулся Луазо. — И поговаривают, что в неслужебное время мы даже спиртное пьем.

— Вы никогда не бываете не на службе, — хмыкнул Бирд. — Так в чем дело? Присматриваете, чтоб кто-нибудь не смылся с ведерком для шампанского?

Луазо лукаво усмехнулся. Мимо нас прошел официант с подносом, уставленным бокалами шампанского.

— А дозволено ли поинтересоваться, что тут делаете вы? — спросил Луазо Бирда. — Не подумал бы, что это ваш жанр искусства. — Он постучал по одному из больших панно. На нем была изображена тщательно выписанная обнаженная женская фигура в скрюченной позе. Кожа блестела, как полированная пластмасса. На заднем плане — какие-то сюрреалистические объекты с явным фрейдистским подтекстом.

— Змея с яйцом нарисованы хорошо, — прокомментировал Бирд. — А вот девица вышла на редкость неудачно.

— Нога выходит за край картины, — заметил Жан-Поль, — ее плохо видно.

— Девушка, способная изобразить такую позу, должна быть калекой, — сказал Бирд.

Помещение все больше наполнялось людьми, и нас постепенно оттесняли все ближе и ближе к стене.

Луазо улыбнулся.

— Но poule,[1] способная принять такую позу, заработала бы состояние на улице Город-дю-Моруа, — произнес старший инспектор.

Луазо изъяснялся, как всякий офицер полиции. Полицейских легко узнать по манере речи, поскольку привычка выдавать точные факты придает их речи особую четкость. Как в письменном рапорте — сперва факты, потом вывод, а ключевые слова — вроде названия улиц и номеров автобусных маршрутов — подчеркиваются, чтобы их могли запомнить даже молодые полисмены.

Бирд снова обратился к Жан-Полю: ему не терпелось продолжить обсуждение картины.

— Однако вы должны отдать ему должное — техника «trompe l’oeil» просто великолепна, очень тонкая работа. Посмотрите, как вырисована бутылка кока-колы.

— Он срисовал с фотографии, — ответил Жан-Поль. Бирд наклонился поближе к картине, чтобы лучше рассмотреть.

— Черт меня побери! Вот скотина! — воскликнул он. — Это и впрямь чертово фото. Вы только поглядите! — Бирд ткнул пальцем в край бутылки и воззвал к окружающим. — Гляньте сюда! Это взято из цветной рекламы. А также печатная машинка и девушка, — указал он на другие части картины.

— Прекратите тыкать пальцем в картину! — воскликнула женщина с зелеными тенями. — Если вы еще раз прикоснетесь к полотну, вас попросят покинуть помещение. — Она повернулась ко мне. — Как вы можете просто стоят вот так и позволять им подобные выходки? Если художник увидит, то взбесится.

— Он и так взбесился! — отрезал Бирд. — Подумать только, что найдутся те, кто заплатит деньги за рисунки, вырезанные из книжек с картинками.

— Это вполне законно, — сообщил Жан-Поль. — Это «objet trouve».

— Чушь! — отрезал Бирд. — «Objet trouve» — это кусочек лесоматериала или поделочного камня. Что-то, в чем художник обнаружил невыявленную красоту. А что можно увидеть в куске рекламы? Что можно разглядеть в рекламе, которую суют тебе под нос буквально на каждом шагу, кроме ничтожности?

— Но каждый художник имеет право…

— Художник?! — фыркнул Бирд. — Проклятый мошенник! Скотина чертова!

Мужчина в смокинге с тремя шариковыми ручками в нагрудном кармане обернулся.

— Что-то я не заметил, чтобы ты отказался от шампанского, — сказал он Бирду, обращаясь на ты. Хоть это была и обычная форма обращения в художественной среде, прозвучало она намеренно грубо.

— Лично у меня в бокале… — вмешался Жан-Поль и, выдержав паузу, выплюнул оскорбление: — Был сотерн с алка-зельтцером.

Мужчина в смокинге ринулся к нему, намереваясь схватить за грудки, но старший инспектор Луазо заступил ему путь и получил легкий удар по руке.

— Тысяча извинений, старший инспектор, — сказал мужчина в смокинге.

— Ерунда, — ответил Луазо. — Надо было мне смотреть, куда иду.

Жан-Поль подталкивал Бирда к выходу, но они продвигались слишком медленно. Мужчина в смокинге наклонился к женщине с зелеными тенями для век и громко проговорил:

— Они не хотели ничего плохого, просто немного перебрали. Но не беспокойтесь, они немедленно уйдут.

Он оглянулся на Луазо, желая убедиться, что его глубокие познания в человеческой натуре нашли своего адресата.

— Он вместе с ними, — кивнула на меня женщина. — Я сперва подумала, что он из страховой компании.

Я услышал, как Бирд сказал: «Я этого так не оставлю. Он мерзкая скотина».

— Может быть, — тактично проговорил человек в смокинге, — вы окажете любезность проследить, чтобы с вашими друзьями не приключилось никаких неприятностей на улице?

— Если им удастся выбраться отсюда целыми и невредимыми, то они и на улице сами справятся, — пожал плечами я.

— Раз уж вы не понимаете намеков, — заявил Смокинг, — то позвольте внести ясность…

— Он со мной, — сообщил Луазо.

Мужчина смутился.

— Прошу прощения, старший инспектор.

— Мы все равно уходим, — кивнул мне Луазо.

Смокинг улыбнулся и повернулся к женщине с зелеными тенями.

— Можете идти куда хотите, а я останусь здесь, — сказал я.

Смокинг развернулся, как марионетка.

Луазо положил ладонь мне на плечо.

— По-моему, вы хотели поговорить о том, как вам получить вид на жительство в префектуре.

— У меня нет никаких проблем с получением вида на жительство, — сообщил я.

— Именно! — отрезал Луазо и двинулся сквозь толпу к выходу. Я последовал за ним.

Возле входа на столе лежали вырезки из газет и каталоги. Женщина с зелеными тенями окликнула нас. Она протянула руку Луазо, затем пожала руку мне. Ее ладонь была вялой, как часто бывает с женщинами, будто они исподволь ожидают, что мужчина поцелует им руку.

— Пожалуйста, оставьте запись в книге отзывов, — попросила она.

Луазо наклонился к книге и четким почерком написал «Клод Луазо», а в графе «комментарии» добавил «вдохновляюще».

Женщина развернула книгу ко мне. Я написал имя, а в комментариях записал то, что писал обычно: «бескомпромиссно».

Женщина кивнула.

— И ваш адрес.

Я собрался было возразить, что никто больше не оставлял своего адреса, но когда симпатичная молодая женщина просит адрес, я, как любой нормальный мужчина, не склонен скрытничать. И написал: «Пти-Лежьонер, ул. Св. Фердинанда, 17 окр.».

Женщина улыбнулась Луазо, как старому знакомому.

— Адрес старшего инспектора я знаю: Управление расследований уголовных преступлений, Сюрте насьональ, улица Соссэ.

В конторе Луазо царила столь обожаемая полицейскими спёртая меланхоличная атмосфера. Стояли два маленьких серебряных кубка, полученных командой Луазо за победу на стрельбище в 1959 году, и висели несколько групповых фотографий. На одной Луазо в военной форме был снят на фоне танка. Луазо достал из-за пояса здоровенный автоматический пистолет М-1950 и сунул в ящик стола.

— Все собираюсь сменить на что-нибудь поменьше, — сказал он. — Эта шутка мне все костюмы портит.

Луазо тщательно запер ящик, затем принялся шарить в других ящиках стола, громко выдвигая и задвигая, достал наконец папку и положил перед собой на стол.

— Это ваше досье, — сообщил он. И продемонстрировал копию фотографии с моего вида на жительство. — Род занятий — директор туристического агентства, — прочитал он и взглянул на меня. Я кивнул. — Хорошая работа?

— Меня устраивает, — пожал плечами я.

— Меня бы тоже устроила, — хмыкнул Луазо. — Восемьсот новых франков еженедельно, и большую часть времени вы заняты тем, что развлекаетесь.

— Ну, сейчас снова возродился интерес к досугу, — ответил я.

— Не замечал, чтобы среди моих сотрудников этот интерес вообще угасал. — Луазо придвинул мне свою пачку «Голуаз». Мы закурили и принялись разглядывать друг друга. Луазо было около пятидесяти, невысокий, крепко сбитый широкоплечий мужчина с лицом, покрытым мелкими шрамами, кусочек левого уха отсутствовал. Волосы белоснежные и очень коротко остриженные. Очень энергичный, но не настолько, чтобы растрачивать оную энергию впустую. Луазо повесил пиджак на спинку стула и очень аккуратно закатал рукава рубашки. И теперь вовсе не походил на полицейского, а скорее на десантного полковника, планирующего операцию.

— Вы наводите справки о клинике месье Датта на авеню Фош.

— Почему-то все мне об этом говорят.

— Для кого?

— Я ничего не знаю об этой клинике и знать не хочу, — ответил я.

— Я беседую с вами, как с взрослым человеком, — сказал Луазо. — Но если предпочитаете, чтобы с вами обращались, как с прыщавым подростком, можно и так.

— А в чем, собственно, был вопрос?

— Я хочу знать, на кого вы работаете. Однако чтобы вытрясти это из вас, потребуется продержать вас пару часов в «обезьяннике». Так что на данный момент я вам вот что скажу: я интересуюсь этим заведением и не хочу, чтобы вы путались у меня под ногами. Держитесь от него подальше. Чтоб духу вашего даже близко не было. И передайте тем, на кого работаете, что дом на авеню Фош так и останется маленькой личной тайной старшего инспектора Луазо. — Он помолчал, прикидывая, насколько можно быть со мной откровенным. — Тут замешаны очень мощные силы. Крупные группировки борются за власть в криминальных структурах.

— Зачем вы мне это говорите?

— Подумалось, вам не помешает это знать, — чисто галльским жестом пожал он плечами.

— Почему?

— А вы не понимаете? Эти люди опасны.

— Так почему вы не притащите их в свою контору вместо меня?

— О, они для нас слишком хитроумные. А еще у них есть высокопоставленные друзья, которые их прикрывают. И только когда этим самым друзьям не удается прикрыть их делишки, они прибегают к… насилию, шантажу, даже убийству. Но всегда очень умело.

— Они говорят, что лучше знать судью, чем законы.

— Кто это сказал?

— Слышал где-то.

— Вы наблюдатель, — констатировал Луазо.

— Угу, — согласился я. — И чертовски хороший.

— Похоже, вам это нравится, — мрачно проговорил Луазо.

— Это мой любимый домашний вид спорта. Динамичный и в то же время малоподвижный. Игра ума с элементами случайности. Всесезонная, не требующая специального оборудования.

— Не больно умничайте, — грустно сказал Луазо. — Тут политика замешана. Знаете, что это означает?

— Нет, понятия не имею.

— Это значит, что однажды утром вас могут выловить из какой-нибудь тихой заводи канала Святого Мартина и вы проделаете увлекательное путешествие в Институт судебной медицины, где обретаются ребята в кожаных мясницких фартуках и резиновых сапогах. Они проведут инвентаризацию того, что обнаружат в ваших карманах, отправят ваши шмотки в офис администрации по делам бедных, повесят на вас номерок, охладят до восьми градусов и сунут в холодильник вместе с еще парочкой глупцов. Суперинтендант позвонит мне, и придется тащиться на ваше опознание. А я терпеть этого не могу, потому что в это время года там тучи мух размером с летучих мышей, а вонь доносится аж до станции «Аустерлиц». — Он помолчал. — И мы даже расследовать это дело не будем. Я хочу, чтобы вы это отчетливо понимали.

— Я прекрасно понял, — ответил я. — Я давно уже стал экспертом по распознаванию угроз, насколько бы завуалированы они ни были. Но прежде чем вы дадите паре копов измерительные ленты, флажки и карту канала Святого Мартина, убедитесь, что выбрали тех людей, которых ваша контора не считает незаменимыми.

— Увы, вы все неправильно поняли. — Слова Луазо произносил одни, но глаза его говорили совсем обратное. Он пристально посмотрел на меня. — Остановимся пока на этом, но…

— Просто оставьте все как есть, — оборвал его я. — Вы скажете вашим парням, чтобы нацепили кепки со свинцовой подкладкой, а я надену спасательный жилет.

Луазо позволил себе максимально возможное дружелюбное выражение лица.

— Не знаю, каким боком вы имеете отношение к клинике месье Датта, но пока я этого не узнаю, глаз с вас не спущу. Это дело политическое, так пусть политический департамент и запрашивает информацию. Нам с вами незачем вцепляться друг другу в глотку, согласны?

— Согласен.

— В ближайшие дни с вами могут связаться люди, заявляющие, что работают на меня. Не верьте. Если захотите что-то узнать, обращайтесь прямиком ко мне лично. Мой номер 22–22. Если не застанете меня, то в конторе будут знать, где меня найти. Просто скажите оператору: «Улыбка — это еще не смех».

— Ладно. — Французы по-прежнему используют эти идиотские кодовые фразы, которые невозможно воспроизвести, если вас прослушивают.

— И последнее, — продолжил Луазо. — Как вижу, никакой совет, даже самый добрый, не находит в вас отклика, так что позволю себе добавить вот что: если вы сцепитесь с этими людьми и окажетесь победителем… — он посмотрел на меня, желая убедиться, что я слушаю, — …то я лично гарантирую, что вы отправитесь на нары лет на пять.

— По какому обвинению?

— За доставление старшему инспектору Луазо проблем, выходящих за рамки его служебных обязанностей.

— А вам не кажется, что таким образом вы несколько превысите свои полномочия? — поинтересовался я, пытаясь создать впечатление, что у меня тоже имеются влиятельные друзья.

— Конечно, превышу, — улыбнулся Луазо. — Я занял свой нынешний пост как раз благодаря тому, что всегда процентов на десять превышал свои полномочия.

Он поднял и опустил телефонную трубку, в соседней комнате послышался звонок. Должно быть, это был заранее оговоренный сигнал, потому что его помощник появился почти мгновенно. Луазо кивнул, давая понять, что разговор окончен.

— До свидания. Было приятно снова повидаться.

— Снова?

— Конференция НАТО по подделке грузовых деклараций, Бонн, апрель 1956-го. Если мне не изменяет память, вы представляли БАОР.

— Вы говорите какими-то бесконечными загадками. Я никогда не был в Бонне.

— Ушлый вы тип, — хмыкнул Луазо. — Еще минут десять, и вы бы убедили меня, что меня самого там никогда не было.

Он повернулся к помощнику, ожидавшему в дверях, чтобы проводить меня к выходу.

— Когда он уйдет, не забудь пересчитать огнетушители. И ни при каких обстоятельствах не пожимай ему руку — можешь неожиданно оказаться на улице Фобур-Сен-Оноре.

Помощник Луазо проводил меня на выход. Веснушчатый юноша в очках с металлической круглой оправой.

— До свидания, — попрощался я, коротко улыбнувшись. Парень посмотрел сквозь меня, кивнув дежурному полицейскому, поправлявшему автомат на плече. Отказавшись от идеи «сердечного соглашения», я зашагал в направлении Фобур-Сен-Оноре, высматривая такси. Из-под решеток на дороге доносился звук проходящего поезда метро, заглушаемый четырьмя сидящими кучкой бомжами, греющимися в исходящих из метро теплых воздушных потоках. Один из них полупроснулся, видимо, приснилось что-то плохое. Зевнув, он что-то пробормотал.

На углу стоял припаркованный «ягуар». Едва я свернул за угол, фары машины зажгись и она двинулась ко мне. Я отошел подальше в сторонку, когда дверца распахнулась.

— Запрыгивайте, — раздался женский голос.

— Не сейчас, — ответил я.

Глава 6

Марии Шове было тридцать два года. Она отлично выглядела, сохранив мягкость, фигуру, сексуальный оптимизм, уважение к мужскому уму и домашность. А утратила подруг детства, застенчивость, свои литературные чаяния, одержимость шмотками и мужа. Довольно честный обмен, как она считала. Время дало ей куда больше независимости. Она оглядела художественную галерею и не обнаружила ни одного человека, которого хотела бы снова видеть. Но при всем при этом здесь были ее люди: те, кого она знала еще с ранней юности, люди, разделявшие ее вкусы в книгах, спорте, кино и путешествиях. Теперь она уже не хотела слышать их мнение о том, что ей нравилось, и не больно-то хотела знать их мнение о том, что ей не нравилось. Картины здесь были чудовищными, в них не было даже детской избыточности. Они были старыми, тусклыми и печальными. Мария ненавидела слишком реалистичные вещи. Старение было реальностью. И чем старше вещи, тем они реальнее, и хотя она не боялась старости, вовсе не жаждала торопиться в этом направлении.

Мария понадеялась, что Луазо не будет слишком груб с тем англичанином, которого увел с собой. Лет десять назад она бы высказала Луазо что-нибудь, но теперь она научилась сдержанности, а в Париже сдержанность становилась все больше и больше насущной проблемой. Как и насилие, кстати говоря. Мария сосредоточилась на том, что ей говорил художник.

— …взаимодействие между человеческим духом и материальным миром, которым человек себя окружает…

Мария ощутила легкий приступ клаустрофобии. А еще у нее разболелась голова. Следовало бы принять таблетку аспирина, но она не стала, хотя знала, что лекарство снимет боль. Когда в детстве она жаловалась на боль, мать говорила, что в жизни женщины боль присутствует постоянно. Именно это и означает быть женщиной, испытывать боль изо дня в день. Мать находила в этой констатации некое стоическое удовольствие, но подобная перспектива в детстве приводила Марию в ужас. И по-прежнему пугала, и она была твердо намерена с этим бороться. Поэтому игнорировала любую боль, словно признание боли было равносильно признанию ее женской слабости. Так что она не станет принимать аспирин.

Мария подумала о своем десятилетнем сыне. Он жил с ее матерью во Фландрии. Не очень полезно для ребенка проводить много времени со стариками. Но это всего лишь временная мера, однако все то время, что он был там, Мария ощущала себя немного виноватой, когда ходила куда-то на ужин или в кино, или даже такими вот вечерами, как сегодня.

— Посмотрите на картину у дверей, — сказал художник. — «Холокост камо грядеши». Вы видите стервятника, который представляет собой эфемерный и…

Марии он надоел до смерти. Смешной дурак. Она решила, что пора уходить. Толпа стала менее подвижной, и Мария еще сильнее ощутила клаустрофобию, как среди неподвижно стоящих людей в вагоне метро. Она посмотрела в обрюзгшее лицо собеседника, в его глаза, жаждущие признания этой толпы людей, способных восхищаться лишь собой.

— Мне пора, — сказала она. — Уверена, выставка будет иметь грандиозный успех.

— Подождите секунду, — окликнул он, но Мария улучила просвет в толчее для своего бегства и выскользнула через запасный выход, прошла через двор и оказалась на улице. Он за ней не пошел. Наверняка уже положил глаз на другую женщину, которая могла бы заинтересоваться искусством на ближайшую пару недель.

Мария любила свою машину, не до умопомрачения, но гордилась ею. Заботилась о ней и отлично водила. Автомобиль стоял неподалеку от улицы Соссэ. Мария припарковалась рядом с министерством внутренних дел. Возле входа, которым пользовались по ночам. Она надеялась, что Луазо не продержит его слишком долго. В этом районе возле Елисейского дворца полно патрулей и огромных автобусов, набитых вооруженными полицейскими. Моторы работали всю ночь напролет, несмотря на цену на бензин. Конечно, они ничего ей не сделают, но само их присутствие нервировало. Мария посмотрела на часики. Англичанин там уже пятнадцать минут. Так, а вот дежурный полицейский смотрит куда-то во внутренний двор. Должно быть, это он выходит. Мария включила фары «ягуара». Точно в срок, как Луазо ей и сказал.

Глава 7

Женщина рассмеялась приятным музыкальным смехом.

— Они не ездят на «ягуарах». Можете не сомневаться, ни одна шлюха не разъезжает на модели «e-type». Разве это для них машина?

Это оказалась женщина из художественной галереи.

— Там, откуда я родом, их называют «мечта парикмахера».

Женщина засмеялась. Мне показалось, ее сильно позабавило, что я принял ее за проститутку на машине, промышляющую в этом районе. Я сел на соседнее сиденье, и она выехала мимо министерства внутренних дел на бульвар Мальзерб.

— Надеюсь, Луазо не очень вас мучил, — сказала она.

— У меня вид на жительство просрочен.

— Пф! — фыркнула она. — Принимаете меня за дуру? В этом случае вас вызвали бы в префектуру, а не в министерство внутренних дел.

— Что же тогда, по-вашему, ему было надо?

Женщина сморщила нос.

— Откуда мне знать? Жан-Поль сказал, вы расспрашиваете о клинике на авеню Фош.

— Предположим, я вам скажу, что сроду ничего не слышал об авеню Фош?

Она втопила педаль, и я увидел, как растет цифра на спидометре. С колесным скрежетом машина вывернула на бульвар Османн.

— Я бы вам поверила. Хотелось бы мне никогда о ней не слышать.

Я внимательно посмотрел на нее. Далеко не девочка, где-то около тридцати. Темные волосы, темные глаза. Тщательно наложенная косметика. Одежда соответствует машине: не супермодная, но отличного качества. Что-то в ее спокойной манере поведения подсказывало, что она побыла замужем, но явное дружелюбие также подсказывало, что сейчас она уже не состоит в браке. Не снижая скорости, женщина выехала на площадь Звезды и спокойно вписалась в трафик. Она поморгала фарами опасно приблизившемуся таксисту, и тот отвернул. На авеню Фош она свернула в проезд. Распахнулись ворота.

— Приехали, — сказала она. — Пойдемте глянем.

Большое здание стояло на собственной площадке. На закате французы тщательно закрывали ставнями окна на ночь. Этот мрачный дом не был исключением.

При ближайшем рассмотрении в штукатурке виднелись трещины, как морщины на небрежно накрашенном лице. На авеню Фош слышался шум машин, но за садовой оградой и как бы издалека.

— Значит, это и есть тот самый дом на авеню Фош? — сказал я.

— Да, — подтвердила девушка.

Большие ворота затворились за нашей спиной. А из тени показался мужчина с фонариком в руке. На цепочке он вел маленькую дворняжку.

— Идите вперед, — сказал он, вяло махнув рукой. Я предположил, что это бывший полицейский. Только они умеют так неподвижно стоять, не переминаясь с ноги на ногу. А собака — это овчарка в гриме.

Мы прошли по бетонному скату в большой гараж. Тут стояли штук двадцать иномарок разной стоимости: «форды», «феррари», «бентли» с откидным верхом. Стоявший возле лифта человек произнес:

— Оставьте ключи в зажигании.

Мария сняла мягкие туфли, в которых вела машину, и обула пару вечерних туфель на каблуке.

— Держитесь рядом, — тихо сказала она.

Я ласково потрепал ее по плечу.

— Ближе не надо, — проговорила она.

Когда мы поднялись на лифте на цокольный этаж, там оказался сплошной красный плюш и хрусталь. Декор в стиле конца века. И все тут звенело: смех, медали, кубики льда, монеты, люстры. Основное освещение давали резные газовые лампы с фонарями из розового стекла. Еще тут имелись огромные зеркала и фарфоровые вазы на подставках. Девушки в длинных вечерних платьях красиво сидели на широкой лестничной площадке, а бармен в одном из альковов разливал напитки настолько быстро, насколько мог. Очень фешенебельная обстановка. Конечно, тут не было республиканской гвардии в блестящих шлемах, выстроившейся вдоль лестницы с саблями наголо, но создавалось впечатление, что она была бы тут к месту.

Мария взяла два бокала шампанского и несколько канапе с черной икрой. Один из мужчин сказал:

— Сто лет тебя не видел.

Мария кивнула без особого сожаления.

— Тебе бы следовало тут быть нынче ночью. Одного из них чуть не убили. Он ранен. Сильно ранен.

Мария кивнула. Я услышал, как за моей спиной одна из женщин произнесла:

— Должно быть, ему страшно больно. Иначе он бы так не кричал.

— Они всегда кричат, это вовсе ничего не значит.

— Я могу отличить настоящий крик боли от имитации, — возразила женщина.

— Интересно, каким образом?

— В настоящем крике нет музыки, он резкий… скрежещущий. Некрасивый.

— Кухня великолепна, — раздался голос за моей спиной. — Очень тонко нарезанная копченая свинина подается горячей, нарезанные пополам холодные цитрусовые, чаши с необычными теплыми злаками, политыми кремом. И эти странные большие яйца, которые есть в Европе, умело зажаренные так, что желток остается почти сырым. Иногда копченая рыба разных сортов.

Я повернулся. Говоривший оказался китайцем средних лет в смокинге. А беседовал он с соплеменником. Заметив мой взгляд, он сказал:

— Я рассказываю коллеге об изысканном английском завтраке, которым всегда так наслаждаюсь.

— Это месье Кван-Тьен, — представила китайца Мария.

— А вы, Мария, просто неотразимы сегодня, — сказал месье Кван-Тьен. И добавил несколько фраз на мандаринском диалекте.

— Что это? — поинтересовалась Мария.

— Это стихотворение Сяо Хун-Мэй, поэтессы и писательницы, которая очень восхищалась западными поэтами. Ваше платье напомнило мне этот стих.

— Прочтите на французском, — попросила Мария.

— Оно местами не очень деликатное, — виновато улыбнулся китаец и тихо начал читать:

Вновь возрожденный, о май вожделенный,

Ласками грешницы — грех порожденный,

Сладкие слезы томят искушенье —

Груди вкусить, утонуть в ощущеньях.

Под руку в вечности смерть и рожденье,

Как счастье до дрожи — жизнь беспредельна,

И, если не белая роза она,

Краснее крови ее красота.

Мария засмеялась.

— А я думала, вы скажете «краснее Китайской Народной Республики».

— О, это невозможно, — тихонько рассмеялся месье Кван-Тьен.

Мария потащила меня прочь от двоих китайцев.

— Увидимся позже, — бросила она через плечо. И шепнула мне: — У меня от него мурашки по коже.

— Почему?

— «Сладкие слезы», «краснее крови»… — Мария вздрогнула, словно стряхивая эти воспоминания. — Есть в нем что-то болезненно-садистское, что меня пугает.

Сквозь толпу к нам протиснулся мужчина.

— Кто твой друг? — спросил он Марию.

— Англичанин, — ответила она. И добавила, солгав: — Старый друг.

— Выглядишь неплохо, — одобрительно кивнул мужчина. — Но я бы хотел увидеть тебя в тех туфлях на шпильке.

Он прищелкнул языком и рассмеялся. Но Мария даже не улыбнулась. Гости вокруг нас оживленно беседовали и пили.

— Прекрасно, — раздался знакомый мне голос. Месье Датт улыбнулся Марии. На Датте был черный пиджак, полосатые брюки и черный галстук. Выглядел он поразительно спокойным в отличие от большинства гостей: ни лихорадочно горящих глаз, ни смятого воротничка.

— Вы пойдете? — спросил он Марию и глянул на карманные часы. — Они начнут через две минуты.

— Не думаю, — ответила Мария.

— Ну конечно, пойдете! Ты же знаешь, что тебе понравится, — сказал Датт.

— Не сегодня, — возразила Мария.

— Ерунда, — ласково проговорил Датт. — Еще три схватки. Один из них громадный негр. Великолепная мужская фигура с огромными руками.

Датт поднял руку, наглядно демонстрируя свои слова, но при этом пристально смотрел на Марию. Она занервничала под его взглядом, и я почувствовал, как она крепче уцепилась за мою руку, как от страха. Раздался звонок, гости прикончили напитки и поспешили к задней двери.

Датт положил руки нам на плечи и повел в том же направлении, куда двинулась толпа. Когда мы миновали двустворчатые двери, я увидел обстановку зала. В центре возвышался бойцовский ринг, а вокруг рядами стояли стулья. Сам зал представлял собой роскошное помещение с позолоченными кариатидами, украшенным лепниной потолком, огромными зеркалами, изящными обоями и толстым красным ковром на полу. Пока зрители рассаживались, люстры начали потихоньку гаснуть. Воцарилась атмосфера предвкушения.

— Садись, Мария, — сказал Датт. — Это будет отличный бой. Море крови.

Ладонь Марии в моей руке была влажной.

— Не будь таким ужасным, — проговорила она, но выпустила мою руку и направилась к стульям.

— Сядь с Жан-Полем, — сказал Датт. — Я хочу побеседовать с твоим другом.

Рука Марии дрожала. Я огляделся по сторонам и увидел Жан-Поля. Он сидел один.

— Иди к Жан-Полю, — ласково повторил Датт.

Жан-Поль увидел нас и улыбнулся.

— Я сяду с Жан-Полем, — сказала мне Мария.

— Хорошо.

К тому времени, как она уселась, двое борцов уже сцепились на ринге. Один был, по моим прикидкам, алжирцем, у второго были крашеные ярко-желтые волосы. Мужчина с соломенными волосами атаковал. Алжирец скользнул в сторону, принял противника на бедро и сильно ударил головой. Треск костей от столкновения головы с подбородком был встречен дружным аханьем аудитории. Из дальнего угла зала донесся чей-то нервный смех. Бойцы на ринге отражались в зеркальных стенах по всему залу. Льющийся сверху свет оставлял глубокие тени у них под подбородком и ягодицами, а их ноги то исчезали в тени, то выплывали на свет, пока бойцы кружили, выбирая момент для атаки. В каждом углу зала висели телекамеры, подключенные к экранам, находящимся чуть в стороне. На экранах демонстрировалось записанное изображение.

Было очевидно, что на экранах идет запись, поскольку картинка была нечеткой и изображение чуть запаздывало по сравнению с действием на ринге. И благодаря этой задержке зрители могли еще раз посмотреть атаку при ее повторе на экране.

— Пойдемте наверх, — сказал Датт.

— Хорошо.

Схватка перешла в партер. Бойцы рухнули на мат, и нога светловолосого оказалась зажата в замке. Его лицо исказилось. Датт проговорил, даже не оглянувшись:

— Эта схватка отрепетирована. Светловолосый выиграет, после того как его чуть не задушат в последнем раунде.

Я проследовал за ним вверх по великолепной лестнице на первый этаж. Там оказалась запертая дверь. В клинику. Частную. Он отпер дверь и жестом пригласил меня войти. В углу стояла пожилая женщина. Я подумал, уж не прервал ли одну из бесконечных игр Датта в «Монополию».

— Вы должны были прийти на следующей неделе, — сказал Датт.

— Да, он должен был прийти на следующей неделе, — сказала старуха, приглаживая передник на бедрах, как смущенная горничная.

— Было бы лучше на следующей неделе, — повторил Датт.

— Это верно. На следующей неделе — без гостей — было бы лучше, — согласилась она.

— Почему все разговаривают в прошедшем времени? — спросил я.

Распахнулась дверь, и вошли двое молодых людей в джинсах и рубашках в тон. Один из них был небрит.

— Что происходит? — спросил я.

— Лакеи, — ответил Датт. — Слева — Жюль, справа — Альбер. Они пришли посмотреть честную игру. Так? — Парни кивнули без улыбки. Датт обернулся ко мне. — Просто лягте на кушетку.

— Нет.

— Что?

— Я сказал, что не лягу на кушетку.

Датт фыркнул. Он выглядел немного усталым. В его фырканье не было ни издевки, ни садизма.

— Нас тут четверо, — объяснил он. — И мы не требуем от вас ничего особенного, верно? Пожалуйста, прилягте на кушетку.

Я попятился к боковому столу. Жюль двинулся ко мне, а Альбер начал обходить слева. Я отступал назад, пока не уперся правым бедром в край стола, так, чтобы я точно знал, как стою относительно него. Я следил за их ногами. Можно много узнать о человеке по тому, как он ставит ноги. Можно определить, какую подготовку он прошел, будет ли он атаковать с места, станет ли вас тянуть или пытаться вынудить атаковать первым. Жюль по-прежнему наступал, выставив прямые ладони. С ним все ясно: часов двадцать занятий карате в спортзале. У Альбера чувствовался опыт кабацкого вышибалы. Он явно привык иметь дело с неповоротливыми самоуверенными пьяницами. «Ну что ж, — подумал я, — скоро он обнаружит, какой из меня неповоротливый самоуверенный пьяница, ага». Плотный Альбер надвигался, как поезд. Боксер, судя по тому, как ставит ноги. Умелый боксер, который пустит в ход все грязные трюки: удары головой, по почкам и по затылку, но воображает себя спецом по части прямых в корпус и отскоков. Я бы не удивился, увидев, что он бьет в пах. Я резко вскинул руки в спарринговую позицию. Да, он сразу прижал подбородок и мягко заплясал на носках.

— Прикидываешь свои шансы, а, Альбер? — поддел его я. Глаза парня сузились. Я хотел вывести его из себя. — Давай, тряпка, укуси-ка кулак!

Краем глаза я следил за хитрым маленьким Жюлем. Тот улыбался. Он тоже приближался, мягко и хладнокровно, дюйм за дюймом, выставив прямые ладони и дрожа от желания ударить.

Я чуть обозначил движение, чтобы заставить их и дальше наступать. Если они расслабятся, приостановятся и начнут думать, то, возможно, смогут со мной справиться.

Руки тяжеловесного Альбера двигались, одна нога выставлена вперед, правая рука внизу, готова нанести удар в корпус, когда Жюль ударит по шее. Ну, в теории. А на практике, к удивлению Альбера, мой металлический каблук впечатался ему в подъем ноги. «Ты ждал удара в корпус или в пах, Альбер, и потому чудовищно болезненный удар по ноге застал тебя врасплох». И равновесие сохранять стало тоже сложновато. Альбер согнулся, чтобы потереть несчастную конечность. Второй сюрприз для Альбера: короткий сильный удар нижней части ладони по носу снизу вверх. Отвратительно. Жюль ринулся вперед, костеря Альбера за то, что тот вынудил его торопиться. Жюль вынужден атаковать меня сломя голову. Я чувствую бедром край стола. Жюль думает, что я вынужден податься к нему. Сюрприз для Жюля: я откидываюсь назад аккурат в тот момент, когда он готов ударить меня ребром ладони по шее. Второй сюрприз для Жюля: я таки подаюсь к нему и бью в ухо изящным стеклянным пресс-папье с расстояния дюймов в восемнадцать. Пресс-папье оказалось не таким уж плохим оружием в конечном счете. А вот теперь главное — не сделать большую ошибку. «Не подбирай пресс-папье». Не подбирай пресс-папье. Я не стал подбирать пресс-папье, а направился прямиком к Датту. Он стоит, он может передвигаться, и именно его воля является направляющей силой в этом помещении.

Сбить с ног Датта. Он старик, но не стоит его недооценивать. Он крупный и тяжелый, и он близко. Более того, он может воспользоваться подручными средствами. Старуха горничная ведет себя осторожно, старается быть незаметной. По сути, неагрессивна. «Двигайся к Датту». Альбер перекатился и в принципе может напасть сбоку. Жюль лежит неподвижно. Датт передвигается вокруг стола. Значит, нужен какой-то снаряд. Чернильница. Слишком тяжелая. Письменные приборы разлетятся на куски. Ваза. Громоздкая. Пепельница. Годится. Датт по-прежнему двигался очень медленно и внимательно следил за мной. Рот приоткрыт, белые волосы разлохмачены, словно он побывал в стычке. Пепельница тяжелая и идеально подходит. «Осторожно, ты ж не хочешь его убить».

— Подождите! — хрипло проговорил Датт. Я подождал. Подождал секунд десять — ровно столько, сколько понадобилось старухе, чтобы подобраться ко мне сзади с канделябром. Она была, в общем, не агрессивна, старая горничная. Поэтому я пробыл без сознания всего полчаса, как они мне потом сказали.

Глава 8

Едва придя в сознание, я пробормотал:

— Вы, по сути, не агрессивны.

— Не агрессивна, верно, — согласилась женщина таким тоном, будто это серьезный недостаток.

Со своего места, лежа на спине, я не мог видеть никого из них. Женщина включила магнитофон. И неожиданно раздался женский плач.

— Я хочу это записать, — сказала старуха, но женский плач перешел в истерику, а потом в крик, будто женщину кто-то пытал.

— Выключи эту чертову штуковину! — рявкнул Датт. Было странно видеть его возбужденным — обычно он всегда оставался совершенно невозмутимым.

Старуха повернула выключатель в другую сторону, и женский крик буквально ввинтился мне в уши.

— В другую сторону! — заорал Датт. Звук смолк, но бобина продолжала крутиться, и крик стал едва слышен. Женщина снова всхлипывала. И в приглушенном виде эти всхлипы казались еще более отчаянными и беспомощными, будто плакал кто-то брошенный или запертый.

— Что это? — Горничная вздрогнула, но будто медлила выключить звук совсем. Наконец она все же довернула тумблер до конца, и бобины остановились.

— А на что это похоже? — буркнул Датт. — Женщина кричит и плачет.

— Господи, — вздохнула горничная.

— Успокойся, это всего лишь любительская театральщина. — Датт повернулся ко мне. — Любительская театральщина.

— Я вас ни о чем не спрашивал, — сказал я.

— Ну а я вам просто говорю.

Старуха перемотала пленку. Я уже окончательно пришел в себя и сел, чтобы осмотреться. У дверей стояла Мария с наброшенным на плечи мужским плащом и держала в руках туфли. Она неподвижно стояла у стенки и казалась несчастной. У газового камина сидел парень и курил маленькую сигару, покусывая кончик, ставший похожим на измочаленный конец веревки, и парень, вынимая сигару изо рта, всякий раз гримасничал, нащупывая языком во рту кусочки табака и сплевывая их. Датт и старуха горничная облачились в старомодные французские медицинские халаты с высоким воротничком на пуговицах. Датт возле меня со сноровкой опытного врача перебирал инструменты на подносе.

— ЛСД ему вкололи? — спросил он.

— Да, — ответила служанка. — Скоро подействует.

— Вы ответите на все наши вопросы, — сообщил мне Датт.

Я знал, что так и будет. Правильно примененный барбитурат мог свести на нет всю мою многолетнюю подготовку и все навыки и сделать меня таким же покладистым и болтливым, как маленького ребенка. А что способен со мной сделать ЛСД, можно только догадываться.

Ну и способ проигрывать и раскалываться. Меня передернуло. Датт похлопал меня по руке.

Старуха ему ассистировала.

— Амитал, ампулу и шприц, — велел Датт.

Женщина вскрыла ампулу и заполнила шприц.

— Нужно действовать быстро, — сказал Датт. — Через тридцать минут это будет бесполезно, препарат действует недолю. Пододвинь его, Жюль, чтобы она могла пережать вену. И протри спиртом, незачем быть негуманным.

Я почувствовал на шее теплое дыхание, когда Жюль послушно рассмеялся над шуткой.

— Зажми вену, — приказал Датт.

Старуха пережала мне предплечье и подождала, пока не вздуются вены. Я с интересом наблюдал за процессом: кожа и металлические предметы казались неестественно яркими и блестящими. Датт взял шприц, и старуха сказала:

— В маленькую вену с тыльной стороны. Если она схлопнется, то останутся еще основные.

— Отличная мысль, — кивнул Датт. Он трижды прокалывал кожу в поисках вены, шаря иголкой до тех пор, пока кровь щедрой красной струей не хлынула в шприц. — Отпускай, — велел Датт. — Отпускай, или останется синяк. А нам важно этого не допустить.

Женщина отпустила мою руку, а Датт, глядя на часы, начал равномерно вводить наркотик со скоростью кубик в минуту.

— Скоро он испытает сильное облегчение, практически оргазм. Держи наготове мегимид. Я хочу, чтобы он мог отвечать на вопросы минимум пятнадцать минут.

Датт посмотрел на меня.

— Кто вы? — спросил он по-французски. — Где вы находитесь, какой сегодня день?

Я рассмеялся. Его чертова иголка колола чью-то чужую руку, и это было самое смешное в этой истории. Я снова засмеялся. Мне хотелось быть абсолютно уверенным насчет руки, и я внимательно ее оглядел. Из белой кожи торчала иголка шприца, но рука не имела отношения к моему плечу. Он умудрился загнать иглу в кого-то другого. Я так зашелся в хохоте, что Жюлю пришлось меня придержать. Должно быть, я толкал того, в чью руку вогнали иглу, потому что Датту было трудно удерживать ее на месте.

— Подготовь мегимид и баллон, — сказал месье Датт, у которого росли волосы — белые волосы — в ноздрях. — Не могу дальше осторожничать. Мария, быстро иди сюда, ты нужна прямо сейчас. И парня подведи поближе. Будет свидетелем, если такой вдруг понадобится.

Датт с грохотом уронил что-то на эмалированный поднос. Я теперь не мог видеть Марию, но чувствовал аромат ее духов. Готов поспорить, это «Ma Griffe», тяжелый и экзотичный запах, ух ты! У этого аромата оранжевый цвет. Оранжевый цвет с некоторой шелковистостью.

— Да, так, — сказал Датт, и я услышал, как Мария тоже говорит оранжевым голосом. Все знают, подумал я, все знают цвет духов «Ma Griffe».

Огромный оранжевый апельсин раскололся на тысячи осколков, и каждый сверкал, как Сен-Шапель в полдень, и я скользил сквозь сияющий свет, как ялик по гладкой воде, низко плыли белоснежные облака, а яркие краски переливались и музыкально журчали подо мной.

Я глянул в лицо Датта и испугался. Его нос стал огромным, не просто большим, а чудовищным, куда больше чем может быть нос человека. Я испугался увиденного, потому что понимал: лицо Датта оставалось прежним, это у меня проблемы с восприятием. Но даже осознание того, что искажение происходит исключительно в моем мозгу, а с лицом Датта все нормально, не изменило образа. Нос Датта вырос до гигантских размеров.

— Какой сегодня день? — спросила Мария. Я ответил. — Просто бессмысленное бормотание. Слишком быстро и неразборчиво.

Я прислушался, но не услышал никакого бормотания. Ее ласковые глаза смотрели, не моргая. Она спросила, сколько мне лет, поинтересовалась датой моего рождения и задала еще кучу личных вопросов. Я выложил ей все и даже больше, чем она хотела. Поведал о шраме на колене и том дне, когда дядя вставил монетки в высокое дерево. Я хотел, чтобы она знала обо мне все.

— Моя бабушка говорила: «Когда мы умрем, то попадем в рай». И добавляла, обозрев окрестности: «Потому что наверняка здесь — ад». У старого мистера Гарднера была «нога атлета»,[2] тогда чьей же была вторая нога? Цитировал: «Пусть, как солдат, я умру…»

— Желание открыться, довериться, — раздался голос Датта.

— Да, — согласился я.

— Я введу ему мегимид, если он зайдет слишком далеко, — сказал Датт. — Пока что все нормально. Отличная реакция. Просто отличная.

Мария повторяла все, что я говорил, будто Датт не слышал это собственными ушами. Причем повторяла не один раз, а дважды. Сперва говорил я, потом она, а потом она снова повторяла то же самое, но иначе. Иногда настолько иначе, что я поправлял ее, но она не обращала внимания на мои поправки и продолжала говорить своим милым голоском. Чудесным звонким и гладким голосом, музыкальным и печальным, как звук гобоя в ночи.

Периодически возникал голос Датта, низкий и далекий, быть может, из соседней комнаты. Казалось, все они говорят и думают очень медленно. Я охотно отвечал Марии, но проходила целая вечность, пока наставал черед следующего вопроса. И постепенно я устал от долгих пауз. И заполнял их, рассказывая анекдоты и пересказывая прочитанное. Было такое ощущение, что я знаком с Марией давным-давно, и помню, я сказал «передача», и Мария повторила за мной, а Датт казался очень довольным. Я обнаружил, что очень легко облачать мои ответы в стихотворную форму, не совсем в рифму, должен заметить, — но я старался. Я мог скатывать эти чертовы слова, как замазку, и отдавать Марии, но она иногда роняла их на мраморный пол. Они бесшумно падали, но тень эха от их падения отражалась от стен и мебели. Я снова рассмеялся, размышляя, на чью же обнаженную руку я смотрю. Хотя запястье вроде бы мое, я узнал часы. А кто порвал рубашку? Мария что-то говорила снова и снова, быть может, повторяла вопрос. Чертова рубашка обошлась мне в три фунта десять центов, а они ее порвали. Порванная ткань была изумительной, ажурной и походила на драгоценность. Голос Датта произнес:

— Все, он отключается. В том-то и проблема с этим, что действует очень недолго.

Мария сказала:

— Что-то насчет рубашки. Я не поняла, очень быстро говорит.

— Не важно, — отмахнулся Датт. — Ты отлично поработала. Слава Богу, что ты тут оказалась.

Я удивился, с чего это они говорят на иностранном языке. Я выложил им все. Предал своих нанимателей, мою страну, мой департамент. Они вскрыли меня, как дешевые часы, потрогали заводной механизм и посмеялись над его примитивной конструкцией. Я провалился. И тьма накрыла меня, как опустившийся занавес.

Тьма. Голос Марии произнес:

— Он отключился.

И я улетел, паря белой чайкой в черном небе, а подо мной простиралась еще более темная и манящая водная гладь. И глубина, глубина, глубина…

Глава 9

Мария взглянула на англичанина. Тот извивался и корчился. Жалкое зрелище. У нее возникло желание наклониться к нему и обнять. Как же легко, оказывается, можно узнать самые потаенные мысли человека — всего лишь при помощи химического препарата. Поразительно. Под воздействием амитала и ЛСД он вывернул перед ней душу, и теперь каким-то странным образом Мария чувствовала себя ответственной — едва ли не виноватой — за его дальнейшую судьбу. Его трясло, и она укрыла его плащом, подоткнув поплотнее вокруг шеи. А потом оглядела сырые темные стены склепа, в котором находилась, и тоже вздрогнула. Достав косметичку, она внесла некоторые изменения в макияж: яркие тени для век, весьма подходящие на вечер, в холодном предрассветном освещении выглядели жутко. Как кошка, умывающаяся и вылизывающая себя в момент тревоги или испуга, Мария сняла макияж ватным шариком, стирая зеленые тени с век и ярко-красную помаду с губ. Потом посмотрела на себя и скорчила рожицу, как обычно всегда делала, глядя в зеркало. Без макияжа она выглядела ужасно, как голландская крестьянка. Овал лица начал оплывать. Мария провела пальцем по скуле, выискивая крошечные морщинки. Именно так лицо и стареет. Морщины становятся глубокими, кожа на скулах обвисает, и вот уже на тебя из зеркала смотрит лицо старухи.

Мария наложила увлажняющий крем, чуть припудрилась и накрасила губы помадой максимально естественного оттенка. Англичанин потянулся и вздрогнул. В этот раз он содрогнулся всем телом. Скоро он очнется. Она поспешила завершить макияж: он не должен видеть ее такой. Она ощущала какое-то странное физическое влечение к этому англичанину. Неужели за тридцать лет она так и не поняла, что значит физическое влечение? Мария всегда считала, что красота и физическое влечение — это одно и то же. Но теперь не была в этом так уверена. Этот мужчина был мускулистым и немолодым — где-то около сорока, с плотным и неухоженным телом. Жан-Поль был эталоном мужской красоты: молодой, худощавый, тщательно следивший за своим весом и талией, прической, носивший золотые часы и изящные перстни, а белье тонкое и белоснежное, как его улыбка.

И гляньте на англичанина: скверно сидящая мятая и рваная одежда, волосы редеющие, кожа бледная, лицо одутловатое. Только посмотрите на этот кожаный ремешок для часов и жутко старомодные ботинки. Такие английские. На шнурках. Она вспомнила, как носила в детстве туфли на шнурках. Она их ненавидела. И эта ненависть была первым проявлением клаустрофобии. Хотя сама Мария этого не понимала. Мать завязывала шнурки на узел, крепкий и тугой. Мария вела себя очень осторожно со своим сыном — мальчик никогда не носил обувь на шнурках. О Господи, англичанин забился, как в эпилептическом припадке. Мария схватила его за руки и вдохнула исходящий от него запах эфира и пота.

Он наверняка проснется мгновенно и полностью. Мужчины всегда мгновенно просыпаются — едва разлепив глаза, разговаривают по телефону так, будто бодрствуют уже несколько часов. Она полагала, что так происходит потому, что мужчины — охотники по своей природе, всегда настороже и никому не делают скидок. Сколько же ссор с мужчинами ей довелось пережить из-за того, что она медленно просыпалась. Вес его тела возбуждал ее, так что она позволила ему навалиться на нее всей массой. «Большой некрасивый мужчина», — подумала она. Затем проговорила вслух «некрасивый», и слово ей понравилось, как и «большой», и «мужчина». И она сказала:

— Большой некрасивый мужчина.

Я очнулся, но кошмар продолжился. Я очутился в каком-то склепе, мечте Уолта Диснея, и тут была женщина, повторявшая снова и снова: «Большой некрасивый мужчина». «Премного благодарен, — подумал я, — лесть тебе не поможет». Меня трясло, и я осторожно приоткрыл глаза. Женщина крепко меня обнимала. Должно быть, я окоченел, раз так хорошо ощущал тепло ее тела. Это я еще переживу, подумал я, но если барышня начнет растворяться, то закрою глаза снова, надо будет выспаться.

Это и впрямь был склеп, вот что самое поразительное.

— Это и впрямь склеп, — проговорил я.

— Да, — ответила Мария. — Так и есть.

— А вы-то что здесь делаете? — С идеей, что в склепе очутился я, еще можно было смириться.

— Везу вас назад, — ответила она. — Я пыталась вытащить вас наружу, но вы слишком тяжелый. Сколько вы весите?

— Понятия не имею, — ответил я. — А что вообще произошло?

— Датт вас допросил, — ответила она. — Теперь мы можем уйти.

— Сейчас я вам покажу, кто уходит. — Я твердо вознамерился отыскать Датта и закончить упражнение с пепельницей. Я спрыгнул с жесткой лавки, чтобы распахнуть тяжелые двери склепа. Впечатление было такое, будто спускаюсь по несуществующей лестнице, и, добравшись до двери, я оказался на сыром полу — ноги подкосились.

— Не думала, что вы сможете дойти так далеко, — сказала Мария, подойдя ко мне. Я с благодарностью принял ее руку и с трудом поднялся, цепляясь за дверь. Шаг за шагом мы медленно двинулись вперед, мимо полки, щипцов и тисков, холодного очага с валяющимися возле него клеймами.

— Кто здесь живет? Франкенштейн?

— Тсс! Поберегите силы для ходьбы, — сказал Мария.

— Мне приснился кошмар, — сказал я. Это наверняка же был кошмарный сон о предательстве и неизбежной гибели.

— Знаю. Не думайте об этом.

Рассветное небо было бледным, будто мои ночные пиявки высосали из него всю кровь.

— Рассвет должен быть алым, — сообщил я Марии.

— Вы и сами выглядите не лучшим образом, — ответила она, помогая сесть в машину.

Отъехав на пару кварталов от дома, она припарковала машину под деревьями среди поломанных автомобилей, которые засоряют город, и включила обогреватель. Теплый воздух согрел мои конечности.

— Вы живете один? — спросила она.

— Это что, предложение?

— Вы не в том состоянии, чтобы находиться одному.

— Согласен. — Я никак не мог стряхнуть с себя отупляющий страх, и голос Марии доносился до меня, как в том самом кошмаре.

— Я отвезу вас к себе, это неподалеку.

— Ладно, — согласился я. — Уверен, оно того стоит.

— Стоит-стоит. Трехзвездочная еда и выпивка. Как насчет croque-monsieur и стаканчика виски?

— Croque-monsieur подойдет, — согласился я.

— А в паре с виски будет еще лучше, — без улыбки ответила она, нажав на акселератор. Мотор загудел, и машина рванула вперед, как кровь по моим оживающим конечностям.

Мария следила за дорогой, моргая фарами на каждом перекрестке, и врубала на свободных участках такую скорость, что спидометр зашкаливало. Она любила свою машину, нежно поглаживала руль и восхищалась ею. И, как опытный любовник, ласково побуждала ее подчиняться без малейших усилий. Она на большой скорости вылетела на Елисейские поля, двинулась вдоль Сены по северной стороне и скоро добралась до Ле-Аль. Последние пижоны уже покончили с луковым супом, и теперь тут разгружали грузовики. Грузчики работали как проклятые, перетаскивая коробки с овощами и ящики с рыбой. Водители грузовиков вылезли из кабин и отправились проведать публичные дома, изобилующие на улочках вокруг площади Невинных. В узеньких желтых дверных проемах толпились размалеванные шлюхи и спорящие мужчины в синих спецовках. Мария аккуратно вела машину по узким улочкам.

— Бывали раньше в этом районе? — спросила она.

— Нет, — ответил я, потому что возникло ощущение, будто она ждет именно такого ответа. У меня вообще сложилось впечатление, что ей доставляет какое-то странное удовольствие везти меня к себе именно этим путем.

— Десять новых франков, — кивнула она на двух девиц, стоявших у уличного кафе. — Можно сторговаться за семь.

— За обеих?

— Ну, наверное, франков двенадцать, если захотите сразу обеих. За стриптиз больше.

Она обернулась ко мне.

— Шокированы?

— Я шокирован лишь тем, что вы хотите меня шокировать.

Она закусила губу, свернула на бульвар Севастополь и быстро покинула квартал. Заговорила снова она минуты через три:

— Вы мне подходите.

Я не был уверен в ее правоте, но спорить не стал.

В такую рань улица, где жила Мария, несколько отличалась от прочих парижских улиц. Ставни были плотно закрыты, и нигде не было видно ни части оконного стекла, ни кусочка занавески. Стены бесцветные и невзрачные, словно в каждом доме оплакивали по покойнику. Статус старых кривых улочек Парижа можно было определить лишь по маркам автомобилей, припаркованных вдоль сточных канав. Здесь блестящие новые «ягуары», «бьюики» и «мерсы» превалировали над «рено», сморщенными «ситроенами» и потертыми «дофинами».

Внутри имелись толстые ковры, богатые портьеры, сверкающие дверные ручки и мягкие кресла. А еще символ статуса и влияния: телефон. Я искупался в горячей душистой воде, выпил ароматный бульон, потом меня уложили на хрустящие простыни, и я заснул глубоким сном без сновидений.

Когда я проснулся, по радио в соседней комнате пела Франсуаз Арди, а на кровати рядом со мной сидела Мария. Я потянулся, и она тут же обернулась ко мне. Она переоделась в розовое хлопковое платье, на лице практически никакой косметики.

Свободно распущенные волосы расчесаны в кажущемся беспорядке — такая прическа требует пары часов работы опытного парикмахера. Лицо ее было мягким, но с теми морщинками, которые образуются после миллиона циничных усмешек. Рот небольшой и слегка приоткрытый, как у куклы или женщины, ждущей поцелуя.

— Который час? — спросил я.

— За полночь. Вы проспали двенадцать часов.

— Выкиньте эту кровать на помойку. В чем дело, у нас что, время вышло?

— У нас вышло постельное белье — все обмоталось вокруг вас.

— Пополните запас у кастеляна, а если забудем проверить электрическое одеяло, вы получите бесплатную подушку.

— Я занята приготовлением кофе. Мне некогда играть в ваши игры.

Она сварила и принесла кофе. Дождавшись моих вопросов, она умело на них отвечала, рассказывая мне ровно столько, сколько хотела, не выглядя при этом уклончивой.

— Мне приснился кошмар, и я очнулся в средневековой темнице.

— Да, — кивнула она.

— Может, вы все же расскажете, что это было?

— Датт испугался, что вы за ним шпионите. Сказал, у вас есть документы, которые он хочет заполучить. Сказал, вы наводили справки, и поэтому он должен точно знать.

— Что он со мной сделал?

— Ввел вам амитал и ЛСД — это именно ЛСД долго выводится из организма. Я вас расспрашивала. А потом вы уснули глубоким сном и проснулись в подвале дома. Я привезла вас сюда.

— Что я рассказал?

— Не волнуйтесь. Никто из них не говорит по-английски. Только я. Так что ваши тайны я сохранила. Обычно Датт предусматривает все, но тут он не учел, что болтать вы станете на английском. Я переводила.

Так вот почему я все слышал дважды.

— Что я наговорил?

— Успокойтесь. Мне это было не интересно, но Датт остался доволен.

— Не думайте, что я этого не оценил, но все же почему вы пошли на это ради меня?

— Датт мерзкий человек. Я ни за что не стала бы помогать ему, к тому же это я привела вас в тот дом и чувствовала себя в ответе за вас.

— И?..

— Расскажи я ему все, что вы на самом деле наговорили, он вкатил бы вам еще амфетамин, чтобы узнать еще и еще. Амфетамин — опасный препарат, чудовищный. Мне бы не доставило удовольствия смотреть на это.

— Спасибо. — Потянувшись, я взял ее за руку, и она прилегла рядом со мной на кровать. И сделала это без всякого кокетства и ужимок, скорее дружеский, чем сексуальный жест. Она прикурила сигарету и протянула мне пачку и спички.

— Прикуривайте сами, чтобы было чем занять руки.

— Что я сказал? — небрежно спросил я. — Что я такого сказал, чего вы не стали переводить Датту на французский?

— Ничего, — мгновенно ответила Мария. — И не потому, что вы этого не говорили, а потому, что я этого не слышала. Ясно? Мне наплевать на то, кто вы такой и чем зарабатываете на жизнь. Если вы заняты чем-то незаконным или опасным, это ваши проблемы. На мгновение я ощутила ответственность за вас, но почти уже избавилась от этого чувства. Завтра можете выдумывать какую угодно ложь, уверена, вы с этим отлично справитесь.

— Это надо расценивать как отказ?

Мария повернулась ко мне.

— Нет.

Она придвинулась и поцеловала меня.

— Пахнешь вкусно. Чем пользуешься?

— «Agony». Дорогие духи, но мало кто может устоять перед их ароматом.

Я все пытался понять, не разыгрывает ли она меня, но так и не смог. Она явно была не из тех девушек, что дают подсказку улыбкой.

Она встала и оправила платье.

— Нравится платье? — спросила она.

— Отличное.

— А какая одежда тебе нравится на женщинах?

— Фартуки. С жирными следами от пальцев, остающимися после приготовления горячих блюд.

— Угу, могу себе представить. — Она затушила сигарету. — Я помогу тебе, если тебе нужна помощь, но не проси слишком много и помни, что я связана с теми людьми и у меня только один паспорт. Французский.

Интересно, а не намек ли это на то, что я разболтал под действием наркотика, подумал я, но промолчал.

Она посмотрела на часики.

— Уже очень поздно. — И вопросительно взглянула на меня. — Здесь только одна кровать, и мне надо где-то спать.

Я подумывал, не закурить ли, но положил пачку на прикроватный столик и подвинулся.

— Устраивайся, но сна не гарантирую.

— Ой, не изображай из себя героя-любовника а-ля Жан-Поль, это не в твоем стиле.

Она стянула через голову хлопковое платье.

— А какой мой стиль? — раздраженно буркнул я.

— Задай этот вопрос утром. — Она выключила свет, оставив работать радио.

Глава 10

Я остался в квартире Марии, но на следующий день она вечером съездила ко мне покормить Джо. Вернулась она до грозы, потирая руки и жалуясь на холод.

— Ты поменяла воду и положила ему скорлупу моллюсков? — спросил я.

— Да.

— Это полезно для клюва, — пояснил я.

— Знаю. — Мария встала у окна, глядя на быстро темнеющий бульвар. — Это еще с первобытных времен, — продолжила она, не поворачиваясь от окна. — Небо темнеет, ветер начинает срывать шапки, сдувать коробки и мусорные баки, и ты начинаешь думать, что настал конец света.

— Думаю, у политиков другие планы насчет того, как устроить конец света, — заметил я.

— Дождь начинается. Капли огромные, как дождь гигантов. Представь, что ты муравей, а на тебя падает… — зазвонил телефон, — вот такая каплища, — договорила Мария и поспешила к телефону.

Трубку она взяла с таким видом, будто это пистолет, который может случайно выстрелить.

— Да, — недоверчиво сказала она. — Он здесь. — Потом послушала, кивая и повторяя «да». — Прогулка пойдет ему на пользу. Мы будем на месте примерно через час. — Она с несчастным выражением повернулась ко мне. — Да, — опять повторила она. — Может, вы просто шепнете ему, и тогда я не услышу ваши маленькие тайны, верно? — В трубке послышался возмущенный треск, потом Мария продолжила: — Нам пора собираться, а то опоздаем. — И решительно положила трубку. — Бирд, — сообщила она. — Ваш соотечественник мистер Мартин Лэнгли Бирд жаждет пообщаться с вами в кафе «Блан».

Шум дождя походил на грохот аплодисментов здоровенной толпы.

— Бирд, — пояснил я, — это тот человек, что был со мной в художественной галерее. В артистических кругах о нем весьма высокого мнения.

— Именно это он мне и сообщил, — ответила Мария.

— О, он хороший человек. Бывший морской офицер, сменивший море на богему, не может не быть несколько своеобразным.

— Жан-Полю он нравится. — Я облачился в выстиранное белье и мятый костюм. Мария отыскала крошечную лиловую бритву, и я побрился миллиметр за миллиметром, смазав порезы одеколоном. Мы вышли из дома как раз в тот момент, как ливень закончился. Консьержка собирала комнатные растения в горшках, стоящие на тротуаре.

— Вы плащ не берете? — спросила она Марию.

— Нет, — ответила она.

— Ну, значит, уходите ненадолго, — констатировала консьержка. Поправив очки, она уставилась на меня.

— Возможно. — Мария взяла меня под руку и потащила прочь.

— Дождь снова пойдет, — окликнула консьержка.

— Да, — сказала Мария.

— Сильный, — не отставала консьержка. Она подняла очередной горшок и проверяла пальцем почву.

Летние дожди чище зимних. Зимний дождь сильно бьет по граниту, а летний ласково шелестит листвой. Эта гроза налетела стремительно, как неопытный любовник, и так же быстро кончилась. Листья тоскливо поникли, а воздух сиял зелеными отражениями. Летний дождь легко забыть. Как и у первой любви, лжи во благо или лести, в нем нет ничего плохого.

Бирд с Жан-Полем уже сидели в кафе. Жан-Поль был безупречен, как манекен в витрине магазина, а Бирд выглядел возбужденным и взъерошенным. Прическа скособочена, и бровей почти не видно, будто он побывал вблизи взорвавшегося водонагревателя. Они выбрали столик у перегородки, и Бирд, размахивая пальцем, что-то взволнованно вещал. Жан-Поль помахал нам и прикрыл ухо рукой. Мария засмеялась. Бирд озадачился было, не подшучивает ли Жан-Поль над ним, но потом решил, что нет, и продолжил говорить:

— Простота их утомляет. Обыкновенный треугольник, возмущался тут один из них, будто это и есть критерий искусства. Успех их раздражает. Хоть я почти ничего не зарабатываю на своих работах, это не мешает критикам называть мои работы плохими и считать вызовом приличиям, будто я специально создаю плохие работы, чтобы прослыть несносным. Понимаешь, у них нет ни доброты, ни сочувствия, именно поэтому их и называют критиками. Изначальное значение этого слова «критик» — «придирчивый дурак». Имей они хоть каплю сострадания, то хоть как-то бы его проявили.

— Каким образом? — поинтересовалась Мария.

— Рисуя картины. Именно этим и является живопись — проявлением любви. Искусство есть любовь, критика есть ненависть. Это же очевидно. Видите ли, критик — это человек, восхищающийся художниками, поскольку сам хотел бы стать живописцем, но которому наплевать на картины, — именно поэтому он художником и не является. Художник же, с другой стороны, обожает картины, но не любит художников. — Покончив с этой проблемой, Бирд помахал официанту. — Четыре больших со сливками и спички.

— Я хочу черный, — заявила Мария.

— Я тоже предпочитаю черный, — поддержал ее Жан-Поль.

Бирд, негромко фыркнув, посмотрел на меня.

— Вам тоже черный?

— Да нет, со сливками вполне устроит, — ответил я.

Бирд кивнул, одобряя лояльность соотечественника.

— Два больших со сливками и два маленьких черных, — заказал он официанту.

Официант поправил подставки для пивных кружек, собрал старые чеки и порвал. Когда он ушел, Бирд наклонился ко мне.

— Я рад. — Он оглянулся, желая убедиться, что Мария с Жан-Полем его не слышат. Те беседовали друг с другом. — Рад, что вы пьете кофе со сливками. Черный вреден для нервной системы, слишком крепкий. — Он заговорил еще тише, едва ли не шепотом: — Потому они тут все так любят спорить.

Когда кофе принесли, Бирд расставил чашки на столе, разложил сахар и взял счет.

— Позволь мне заплатить, — сказал Жан-Поль. — Это ведь я всех пригласил.

— Не в этой жизни! — отрезал Бирд. — Предоставь это мне, Жан-Поль. Я знаю, как обращаться с такими вещами, это моя часть корабля.

Мы с Марией бесстрастно переглянулись. Жан-Поль пристально смотрел на нас, пытаясь определить наши взаимоотношения.

Бирд наслаждался снобизмом использования в речи французских фраз. Всякий раз, когда он переходил с французского языка на английский, я точно знал — он делает это лишь ради того, чтобы вставить длиннющую французскую фразу, многозначительно кивая с важным видом, будто мы с ним единственные, кто понимает французский.

— Вы интересовались тем домом, — сказал Бирд, воздев палец. — У Жан-Поля есть отличные новости.

— Какие именно?

— Судя по всему, дорогой, есть какая-то тайна, связанная с вашим другом Даттом и этим домом.

— Он мне не друг! — отрезал я.

— Конечно-конечно, — раздраженно фыркнул Бирд. — Это чертово местечко — всего лишь бордель, что ж еще…

— Это не бордель, — возразил Жан-Поль с таким видом, будто уже это объяснял. — Это maison de passe. То есть дом, куда приходят уже с девицей.

— Оргии, — сказал Бирд. — Они устраивают там оргии. Жан-Поль говорил, там жуткое дело что творится. Наркотик, называемый ЛСД, порнографические фильмы, сексуальные шоу…

Жан-Поль продолжил:

— Там есть приспособления для всякого рода извращений. Скрытые камеры и даже подобие пыточной, где устраивают спектакли…

— Для мазохистов, — закончил Бирд. — Для всяких ненормальных, вы понимаете?

— Конечно, он понимает, — сказал Жан-Поль. — Всем, кто живет в Париже, отлично известно, насколько распространены такие вечеринки и представления.

— Лично я не знал, — заявил Бирд. Жан-Поль промолчал. Мария предложила всем сигареты и спросила Жан-Поля:

— Какой пришла вчера лошадь Пьера?

— У одного их приятеля есть скаковая лошадь, — пояснил мне Бирд.

— Ясно, — ответил я.

— Никакой, — поморщился Жан-Поль.

— Значит, я потеряла сотню новыми, — констатировала Мария.

— Глупость какая, — кивнул мне Бирд.

— Моя вина, — заметил Жан-Поль.

— Конечно, твоя, — ответила Мария. — Я на нее даже не взглянула, пока ты не сказал, что она точно победит.

Бирд снова огляделся.

— Вы, — ткнул он в меня пальцем с таким видом, словно мы с ним столкнулись на тропинке среди джунглей, — работаете на немецкий журнал «Штерн».

— Я работаю на несколько немецких журналов, — признал я. — Но не надо так громко, я не все указываю в налоговой декларации.

— Можете на меня положиться, — ответил Бирд. — Ни гугу.

— Ни гугу. — Я наслаждался старомодной лексикой Бирда.

— Видите ли, — продолжил Бирд, — когда Жан-Поль передал мне все эти потрясающие сведения насчет дома на авеню Фош, я сказал, что, возможно, вы заплатите ему небольшую сумму, если получите достаточно материала для статьи.

— Возможно, — согласился я.

— Готов ручаться — ваше жалованье в бюро путешествий плюс заработки за статьи для журналов… да вы гребете деньги лопатой! — заявил Бирд. — Просто купаетесь в деньгах, а?

— Не жалуюсь, — кивнул я.

— Да уж, наверное, не жалуетесь. Не знаю, где вы их укрываете, чтобы уклониться от уплаты налогов. Под кроватью прячете?

— По правде говоря, зашиваю в сиденье кресла, — ответил я.

Бирд рассмеялся.

— Старина Тастевен вам голову оторвет за порчу мебели.

— Это была его идея, — пошутил я, и Бирд снова рассмеялся, поскольку Тастевен славился своей прижимистостью.

— Пойдите туда с камерой, — подначил меня Бирд. — Отличная выйдет статья. Более того, окажете услугу обществу. Видите ли, Париж прогнил до мозга костей. Пора его встряхнуть как следует.

— Отличная идея, — согласился я.

— Тысяча — это будет слишком? — спросил он.

— И даже очень, — ответил я.

— Я так и думал, — кивнул Бирд. — Сотня куда вернее, а?

— Если получится хорошая статья, с фотографиями, могу дать за нее пять сотен фунтов. Пятьдесят за то, что меня туда отведут и проведут познавательную экскурсию, но последний визит туда показал, что я там персона нон грата.

— Кстати, об этом, старина, — сказал Бирд. — Насколько я понял, с вами там довольно паршиво обошелся этот тип, Датт. Но это ведь какая-то ошибка, разве нет?

— С моей точки зрения — да, — хмыкнул я. — Мнение на сей счет месье Датта мне неизвестно.

— Наверное, он сожалеет.

Я улыбнулся этим словам.

— Нет, в самом деле, — продолжил Бирд. — Жан-Поль отлично знает это место. И может все организовать, чтобы вы написали статью, но пока что ни гугу об этом, ладно? Никому ничего не говорите ни под каким видом. Договорились?

— Шутить изволите? — воскликнул я. — С какой такой стати Датт выставит на всеобщее обозрение свою деятельность?

— Вы не понимаете французов, мой мальчик.

— Мне все об этом постоянно твердят.

— Но послушайте… Этот дом принадлежит министерству внутренних дел и им контролируется. Они используют его для слежки за иностранцами — в особенности за дипломатами, — чтобы получить материал для шантажа, грубо говоря. Гадкое это дело, шокировать людей, нет? Ну а они именно это и делают. Некоторые щелкоперы из госструктур — Луазо один из них — охотно бы прикрыли эту лавочку. Теперь вы понимаете, приятель? Понимаете?

— Да, — кивнул я. — Но вам-то какая с этого выгода?

— Не стоит грубить, старина, — сказал Бирд. — Вы сами расспрашивали меня об этом доме. А Жан-Полю срочно нужны деньги. Эрго, я устраиваю вам взаимовыгодную сделку. Предположим, пятьдесят на счет и еще тридцать, если статью публикуют?

По бульвару тащился здоровенный туристический автобус, неоновые огни вспыхивали и гасли на его стеклах. Внутри сидели туристы, кто спокойно, кто вертелся, прислушиваясь к репродукторам и разглядывая грешный город.

— Ладно. — Меня поразило, что он такой умелый посредник.

— В любом журнале, — продолжил Бирд. — И десять процентов при перепродаже другим агентствам.

Я улыбнулся.

— Ага, не ожидали, что я умею так хорошо торговаться, а?

— Не ожидал, — кивнул я.

— Вы много чего обо мне не знаете. Официант! — окликнул он. — Четыре «кира». — И повернулся к Жан-Полю. — Мы договорились. Так что рекомендуется это дело слегка отметить.

Официант принес «кир» — белое вино с ликером из черной смородины.

— Платите вы, — заявил мне Бирд. — И без вычета из оговоренной суммы!

— Будем заключать договор? — поинтересовался Жан-Поль.

— Конечно, нет! — возмутился Бирд. — Слово англичанина твердо. Ты же наверняка это знаешь, Жан-Поль. Основная суть договора — взаимная выгода. А если это не так, то никакой документ не поможет. Кроме того, — шепнул он мне по-английски, — стоит дать ему подобный документ, как он начнет размахивать им повсюду. А вам это меньше всего нужно, а?

— Верно, — кивнул я. Совершенно верно. Моя работа на немецкий журнал была легендой, разработанной в лондонской конторе специально для тех редких случаев, когда нужно было передать мне инструкции по почте. Никто посторонний не мог об этом знать, если только не вскрывали мою почту. Заяви подобное Луазо, я бы не удивился. Но Бирд!..

Бирд принялся объяснять Жан-Полю теорию красок пронзительным голосом, которым всегда вещал об искусстве. Я заказал им еще «кир», а потом мы с Марией отправились пешком обратно к ней домой.

Мы шагали по переполненным транспортом бульварам.

— Не понимаю, как тебе на них хватает терпения, — сказала Мария. — Напыщенный англичанин Бирд и Жан-Поль со своим носовым платком, чтобы заляпать костюм винными пятнами.

— Я не настолько хорошо их знаю, чтобы не любить, — объяснил я.

— Тогда не верь ни единому их слову, — сказал Мария.

— Мужчины испокон века обманщики.

— Дурак ты! — отрезала Мария. — Я не о любовных похождениях толкую, а о доме на авеню Фош. Бирд и Жан-Поль — ближайшие друзья Датта. Закадычные приятели.

— Да? — Я оглянулся назад с конца бульвара. Жилистый маленький Бирд — такой же возбужденный, каким был до нашего прихода — по-прежнему объяснял Жан-Полю теорию красок.

— Comediens, — проговорила Мария. Это слово означало как «актер», так и «обманщик», и «жулик». Я некоторое время постоял, наблюдая за ними. Большое кафе «Блан» было единственным ярко освещенным местом на всем засаженном деревьями бульваре. Белые куртки официантов сияли, когда те лавировали между столиками, заставленными кофейниками, лимонадом и сифонами с газировкой. Посетители тоже вели себя очень живо, размахивали руками, кивали головами, подзывали официантов и переговаривались друг с другом. Они размахивали десятифранковыми купюрами и звенели монетами. Как минимум четверо целовались. Казалось, широкий темный бульвар был притихшей аудиторией, и зрители следили за драмой, разворачивающейся на похожей на подмостки террасе кафе «Блан». Бирд наклонился к Жан-Полю. Жан-Поль рассмеялся.

Глава 11

Мы шли и беседовали, забыв о времени.

— Идем к тебе, — заявил я Марии наконец. — У тебя есть центральное отопление, раковина крепко приделана к стене, и не надо делить туалет с еще восемью постояльцами. И у тебя есть пластинки, названия которых я еще не прочитал. Так что идем к тебе.

— Хорошо, — кивнула она, — раз ты так лестно отзываешься о преимуществах моего дома.

Я ласково чмокнул ее в ухо.

— А если домовладелец выкинет тебя вон? — спросила она.

— А у тебя роман с домовладельцем?

Улыбнувшись, она сильно ткнула меня кулаком в плечо. Почему-то француженки считают это выражением привязанности.

— Очередные рубашки я стирать отказываюсь, — заявила она, — так что сперва берем такси и едем к тебе за вещами.

Мы поторговались с тремя таксистами, стремясь поменять их излюбленный маршрут на нужный нам. Наконец один из них сдался и согласился довезти нас до «Пти-Лежьонер».

Я вошел в свою комнату, Мария следом за мной. Джо вежливо чирикнул, когда я зажег свет.

— Боже! — воскликнула Мария. — У тебя кто-то тут все перевернул вверх дном.

Я подобрал кучу рубашек, оказавшихся в камине.

— Да.

Все содержимое шкафов и ящиков оказалось вывернуто на пол. Письма и корешки чеков разбросаны на софе, а кое-какие вещи сломаны. Я выронил рубашки на пол, не зная, с чего начать. Мария, будучи более методичной, начала собирать одежду, аккуратно складывая и развешивая брюки и пиджаки на вешалки. Я взял трубку и набрал номер, данный мне Луазо.

— «Улыбка — еще не смех», — сказал я. Франция — единственная страна, где романизация шпионажа не умрет никогда, подумалось мне.

— Хэлло, — раздался голос Луазо.

— Это вы перевернули все в моей комнате, Луазо? — напрямую спросил я.

— Считаете аборигенов враждебными? — поинтересовался Луазо.

— Просто ответьте на вопрос.

— А почему бы вам не ответить на мой? — сказал Луазо.

— Это мой жетон. Если хотите услышать ответ, купите себе и перезвоните.

— Если бы это сделали мои парни, вы бы ничего не заметили.

— Не льстите себе, Луазо. Когда ваши парни в последний раз тут шарили — пять недель назад, — я заметил. Передайте им, что если уж им так приспичило покурить, пусть окно откроют. От их дешевого табака у канарейки глаза слезятся.

— Но они были очень аккуратны, — возразил Луазо. — И не стали бы ничего громить. Если, конечно, вы жалуетесь на разгром.

— Я вообще ни на что не жалуюсь! — отрезал я. — А всего лишь пытаюсь услышать ответ на прямой вопрос!

— Ну, вы слишком много хотите от полицейского, — хмыкнул Луазо. — Но если что-то сломано, я б на вашем месте выставил счет Датту.

— Если кому-то что-то и переломают, так это Датту, — сказал я.

— Не следует говорить такое мне, — ответил Луазо. — Это опрометчиво с вашей стороны, но тем не менее желаю удачи.

— Спасибо! — Я повесил трубку.

— Значит, это не Луазо? — уточнила слушавшая разговор Мария.

— С чего ты взяла? — спросил я.

Она пожала плечами:

— Тут все вверх дном. Полиция бы работала аккуратно. К тому же, если Луазо признал, что полицейские уже обыскивали прежде твою комнату, с чего ему вдруг отрицать в этот раз?

— Чем твои догадки лучше моих? А может, Луазо это устроил, чтобы натравить меня на Датта?

— И именно поэтому ты специально дал ему понять, что он достиг цели?

— Возможно.

Я посмотрел на разорванное сиденье кресла. Набивка из конского волоса вывернута наружу, а портфель с документами, переданный мне курьером, исчез.

— Забрали, — констатировала Мария.

— Да. Возможно, ты правильно перевела все, что я выболтал.

— Это совершенно очевидное место для тайника. И в любом случае — я не единственная, кто знал твой «секрет»: нынче вечером ты сам сообщил Бирду, где хранишь деньги.

— Верно, но разве у него было время среагировать?

— Прошло уже два часа. Он мог позвонить. Так что времени хватило бы за глаза.

Мы принялись наводить порядок. Прошло минут пятнадцать, и раздался телефонный звонок. Звонил Жан-Поль.

— Рад, что застал вас дома, — сказал он. — Вы один?

Я прижал палец к губам, предупреждая Марию.

— Да, один. А в чем дело?

— Я хотел вам кое-что сказать, не предназначенное для ушей Бирда.

— Валяйте.

— Первое. У меня хорошие связи на «дне» и в полиции. И я уверен, что вам следует опасаться взлома в ближайшие день-два. Так что советую все ценное убрать на время в банковский сейф.

— Вы опоздали, — сообщил я. — Они уже здесь побывали.

— Вот я дурак-то. Следовало предупредить вас раньше нынче вечером. Может, тогда успели бы их опередить.

— Не важно, — сказал я. — Здесь все равно нет ничего ценного, кроме печатной машинки. — Я решил чуток подкрепить образ репортера-фрилансера. — Это единственная ценность. Что еще вы мне хотите сообщить?

— Ну, этот полицейский, Луазо, он приятель Бирда.

— Знаю. Бирд воевал вместе с братом Луазо.

— Верно, — подтвердил Жан-Поль. — А еще инспектор Луазо расспрашивал Бирда о вас сегодня днем. И Бирд сказал ему, что…

— Давайте уже, выкладывайте.

— …что вы шпион. Работаете на Западную Германию.

— Какая знакомая картинка. Могу я купить со скидкой невидимые чернила и скрытые камеры?

— Вы не понимаете, насколько серьезные последствия такое заявление может за собой повлечь в современной Франции. Луазо просто вынужден учитывать такого рода заявление, и не важно, насколько оно смешно звучит. И невозможно доказать, что это ложь.

— Ну что ж, спасибо, что сообщили, — сказал я. — И что мне, по-вашему, с этим делать?

— На данный момент вы ничего не можете с этим поделать, — ответил Жан-Поль. — Но я постараюсь выяснить, что еще Бирд о вас наговорил, и не забывайте, что у меня есть очень влиятельные друзья в полиции. И ни в коем случае не доверяйте Марии.

Мария прижала ухо к трубке.

— Это еще почему?

Жан-Поль зловеще хихикнул.

— Она — бывшая жена Луазо, вот почему. И она тоже на коште у Сюрте.

— Спасибо, — сказал я. — Встретимся в суде.

Жан-Поль рассмеялся над этой фразой. А может, продолжал смеяться по поводу своей предыдущей.

Глава 12

Мария накладывала макияж с неспешной аккуратностью. Она ни в коей мере не была помешана на косметике, но этим утром ей предстоял ленч со старшим инспектором Луазо. Когда тебе предстоит ленч с бывшим мужем, то нужно очень тщательно позаботиться о том, чтобы он хорошенько осознал, что потерял. Светло-золотистый английский шерстяной костюм, приобретенный ею в Лондоне. Он всегда считал ее бестолковой, так что нужно выглядеть максимально деловой и ухоженной. Новенькие закрытые туфли. И никаких украшений. Мария закончила подводить глаза и красить ресницы и принялась накладывать тени. Главное — не переборщить. В тот вечер, в художественной галерее, косметики было слишком много. «Ты сущий гений по части влипания в ситуации, где играешь проходную роль вместо главной», — мысленно сурово отчитала она себя. Мария размазала тени, тихо выругалась, стерла и начала заново. «Оценит ли англичанин риск, на который ты идешь? Почему бы не рассказать Датту правду о том, что наговорил англичанин? Англичанина интересует лишь работа, как и Луазо всегда интересовала лишь работа. Правда, и любовью Луазо занимался не менее страстно, чем работой. Но разве может женщина соперничать с работой? Работа — это нечто абстрактное и неосязаемое, притягательное и вожделенное. Куда там женщине с ней состязаться». Мария припомнила ночи, когда она пыталась бороться с работой Луазо, отвоевать его у полиции с ее бесконечной бумажной работой и притязаниями на его время, которое он мог бы провести с женой. Она помнила последнее горькое подтверждение этому. Тогда Луазо жарко поцеловал ее, как никогда не целовал прежде, а потом они занялись любовью, и она цеплялась за него, тихо плача от внезапного облегчения, вызванного пришедшим вдруг четким пониманием, что они расстанутся и разведутся. И оказалась права.

Луазо по-прежнему владел какой-то частью ее души, именно поэтому она продолжала с ним встречаться. Сперва они обговаривали условия развода, права опеки над сыном, затем договаривались по поводу жилья. А потом Луазо попросил ее оказывать мелкие услуги полицейскому департаменту. Мария понимала, что он не может смириться с перспективой окончательно ее потерять. Их отношения стали ровными и открытыми, поскольку она больше не боялась его потерять. Их отношения стали скорее как у брата с сестрой, и все же… Мария вздохнула. Возможно, все могло бы быть иначе. Луазо по-прежнему обладал той дерзкой самоуверенностью, которая так ей нравилась, и она почти гордилась, что он рядом. Он был настоящим мужчиной в полном смысле этого слова. А мужчины безрассудны. Ее работа на Сюрте стала довольно важной. Ей нравилось демонстрировать Луазо, какой дельной и эффективной она может быть, но он никогда этого не признает. Мужчины безрассудны. Все без исключения. Она припомнила некоторые его сексуальные привычки и улыбнулась. Все мужчины создают ситуации, когда, что бы женщина ни думала, ни делала, ни говорила, она всегда будет не права. Мужчины требуют, чтобы женщина была изобретательной, бесстыдной шлюхой, а потом отшвыривают ее за то, что у нее недостаточно материнских чувств. Они хотят, чтобы их женщина завлекала их друзей-мужчин, а потом бесятся от ревности из-за этого.

Мария чуть припудрила губную помаду, чтобы приглушить, сморщила губы и в последний раз пристально оглядела свое лицо. Глаза выглядят отлично, зрачки ясные, белки сияют.

Мария отправилась на свидание с бывшим мужем.

Глава 13

Луазо слишком много курил и недосыпал. Он теребил металлический браслет часов. Мария вспомнила, как боялась этих вот его нервных привычек, за которыми обычно следовал взрыв. Он подал ей кофе и даже помнил, сколько она кладет сахара. И обратил внимание на ее костюм, прическу, и ему понравились закрытые туфельки. Мария знала, что рано или поздно он заговорит об англичанине.

— Такие люди всегда тебя привлекали, — сказал он. — Ты золотоискатель по части мозгов, Мария. Тебя неудержимо влечет к мужчинам-трудоголикам.

— Вроде тебя, — согласилась Мария. Луазо кивнул.

— Он втянет тебя в неприятности, этот англичанин.

— Он меня не интересует.

— Не лги мне, — весело сказал Луазо. — На этот стол еженедельно ложатся рапорты семисот полицейских. А также я получаю доклады информаторов, и твоя консьержка — одна из них.

— Вот сука.

— Такова система, — пожал плечами Луазо. — Нам приходится сражаться с криминалом его же оружием.

— Датт ввел ему какой-то препарат, чтобы допросить.

— Знаю, — кивнул Луазо.

— Это было ужасно, — призналась Мария.

— Да, мне доводилось видеть, как это делается.

— Это пытка. Мерзкая пытка.

— Не читай мне мораль, — сказал Луазо. — Мне не нравятся инъекции амитала, мне не нравится месье Датт и его клиника, но я ничего не могу с этим поделать. — Он вздохнул. — Ты же это знаешь, Мария. — Но Мария промолчала. — Этот дом вне моей досягаемости при всех моих широких полномочиях. — Он улыбнулся, словно идея, что он может быть опасен, сама по себе абсурдна, и обвиняющим тоном добавил: — Ты сознательно неверно перевела исповедь англичанина, Мария.

Мария снова промолчала.

— Ты сказала месье Датту, что англичанин работает на меня. Будь осторожней в словах и действиях, когда имеешь дело с этими людьми. Они опасны. Все они крайне опасны. А твой вульгарный бойфренд — самый опасный из всех.

— Ты Жан-Поля имеешь в виду?

— Плейбоя из Бют-Шомон, — ехидно уточнил Луазо.

— Прекрати называть его моим бойфрендом! — сказала Мария.

— Да ладно, я все о тебе знаю, — протянул Луазо тем тоном, каким обычно вел допрос. — Ты не можешь устоять перед этими вульгарными юнцами, и чем старше ты становишься, тем больше тебя к ним тянет.

Мария твердо вознамерилась ни за что не показывать ему свою злость. Она видела, что Луазо пристально за ней наблюдает, и почувствовала, как у нее вспыхнули щеки от злости и смущения.

— Он хочет работать на меня, — сообщил Луазо.

— Ему, как ребенку, нравится ощущать свою значимость, — объяснила Мария.

— Ты меня поражаешь, — сказал Луазо, тщательно скрывая удивление. Он смотрел на нее, как французы обычно смотрят на симпатичную девушку на улице. Мария знала, что сексуально привлекательна для него, и это ей нравилось. Не для того, чтобы позлорадствовать, а потому что представлять для него интерес было важной частью их новых взаимоотношений. Она ощущала, что некоторым образом это новое чувство к нему было куда важнее, чем их совместная супружеская жизнь, поскольку теперь они друзья, а дружба — штука менее хрупкая и уязвимая, чем любовь.

— Не смей вредить Жан-Полю из-за меня, — заявила Мария.

— Меня не интересуют бездельники! — отрезал Луазо. — По крайней мере до тех пор, пока не попадаются на незаконной деятельности.

Мария достала сигарету и прикурила настолько медленно, насколько могла. Она буквально чувствовала, как в ней нарастает прежний гнев. Вот сейчас перед ней был тот Луазо, с которым она развелась. Безжалостный, несгибаемый человек, считавший Жан-Поля изнеженным жиголо лишь потому, что Жан-Поль воспринимал себя менее серьезно, чем воспринимал себя Луазо. Луазо сломал ее, низвел до уровня мебели, уровня досье — досье на Марию. А теперь досье перешло кому-то другому, и Луазо считал, что получивший это досье мужчина разберется в нем менее компетентно, чем сам Луазо. Давным-давно Луазо удавалось словно обдавать ее холодом, и вот теперь она снова ощущала то же самое. Ледяную насмешку, относившуюся ко всем, кто улыбался или отдыхал. Эгоистичный, самодовольный, тунеядец — вот те характеристики, которые давал Луазо всем, кто не разделял его самозабвенного отношения к работе. Даже естественные особенности женского организма иногда казались ей незаконными, когда она жила с ним. Она припомнила, к каким ухищрениям прибегала, чтобы скрыть от него месячные, из опасения, что он заставит ее отчитаться за них, словно они были признаком какого-то старого греха.

Мария посмотрела на него. Он все еще говорил о Жан-Поле. Сколько она пропустила? Слово? Фразу? Целую жизнь? Ей было наплевать. Комната внезапно показалась тесной, и приступ клаустрофобии, из-за которой она не могла запирать дверь в ванную — несмотря на возмущение Луазо, — сделал комнату невыносимо маленькой. Ей захотелось уйти.

— Я открою дверь, — сказала она. — Не хочу тебя окуривать.

— Сядь, — велел он. — Сядь и успокойся.

Ей было просто необходимо открыть дверь.

— Твой бойфренд Жан-Поль — мерзкий маленький стукач, — сказал Луазо, — и пора тебе уже это понять. Ты обвиняешь меня в том, что я сую нос в чужие жизни. Что ж, может, оно и так, только вот знаешь, что я там вижу, в этих жизнях? Вещи, которые шокируют и ужасают даже меня. Этот твой Жан-Поль… Он ведь всего лишь прихлебатель Датта, вьется вокруг него, как мелкий сутенер. Он из тех людей, что заставляют меня стыдиться, что я француз. Он сидит днями напролет в торговом комплексе и других местах, которые привлекают иностранцев. Держит в руке газету на иностранном языке, делая вид, что читает — хотя и двух слов на иностранном языке связать не может, — в надежде завязать разговор с симпатичной секретаршей, а еще лучше — с девушкой-иностранкой, говорящей по-французски. Разве это не самое жалкое зрелище в центре одного из самых цивилизованных городов мира? Это ничтожество сидит там, жуя жвачку «Hollywood» и разглядывая картинки в «Плейбое». А заговоришь с ним о религии — он сообщит тебе, насколько презирает католическую церковь. Хотя каждое воскресенье, когда он восседает там с «заокеанским» гамбургером, он на самом деле только что пришел с мессы. Он предпочитает девушек-иностранок, потому что стыдится своего отца, рабочего-металлиста на свалке машин, и иностранки вряд ли заметят его грубые манеры и фальшивые интонации.

Мария убила годы на то, чтобы заставить Луазо ревновать, и вот на тебе, через несколько лет после развода ей это наконец удалось. Но почему-то это не доставило ей удовольствия. Ревность плохо сочеталась с хладнокровным, спокойным и логичным Луазо. Ревность — это слабость, а у Луазо очень мало слабостей.

Мария поняла, что либо она откроет дверь, либо потеряет сознание. И хотя она понимала, что легкое головокружение вызвано клаустрофобией, она отложила недокуренную сигарету, в надежде, что станет легче, и резко погасила ее в пепельнице. И ей действительно полегчало. Минуты на две. Голос Луазо продолжал журчать. Мария начала тихо ненавидеть его кабинет. Фотографии, отображавшие жизнь Луазо, его армейские снимки — более стройного и красивого, улыбающегося фотографу, словно говоря: «Это лучшее время нашей жизни — ни жены, ни ответственности». В кабинете все пропахло работой Луазо: она помнила запах коричневых картонных папок, в которых держали документы, и запах старых досье, принесенных сюда из подвала, где пролежали бог знает сколько лет. Они пахли старым уксусом. Должно быть, было что-то такое в бумагах, а может, в чернилах для снятия отпечатков пальцев.

— Он мерзкий тип, Мария, — продолжил Луазо. — Я бы даже сказал, гнусный. Он отвез трех юных немок в тот его чертов коттедж, рядом с Барбизоном. С парой своих так называемых друзей-художников. Они изнасиловали этих девочек, Мария, но я не смог уговорить потерпевших дать свидетельские показания. Он мерзкий парень. И таких, как он, в Париже слишком много.

Мария пожала плечами:

— Этим девицам не следовало туда ехать, они знали, на что шли. Молодые туристки за тем сюда и едут, чтобы их изнасиловали. Думают, это так романтично — быть изнасилованной в Париже.

— Двум из этих девочек было всего шестнадцать. Совсем дети. Третьей едва исполнилось восемнадцать. Они спросили у твоего дружка дорогу к отелю, а он предложил подвезти. Что случилось с нашим великим и прекрасным городом, что иностранка не может спросить дорогу, не рискуя быть изнасилованной?

На улице было холодно. Хотя еще лето, а ветер временами просто ледяной. «Зима с каждым годом приходит все раньше, — подумала Мария. — Мне тридцать два года, на дворе еще август, а листочки уже умирают, осыпаются, и их уносит ветер». Когда-то август был серединой лета, а теперь август — это начало осени. Скоро все времена года перемешаются, весна вообще не наступит, грядет вечная зима и безвременье.

— Да, — сказала Мария. — Именно так и будет.

И вздрогнула.

Глава 14

Лишь два дня спустя я снова увидел месье Датта. Курьер должен был прийти с минуты на минуту. Наверняка будет бурчать и требовать доклада о доме на авеню Фош. Стояло хмурое серое утро, но легкая дымка обещала жаркий день. В деловой активности «Пти-Лежьонер» наступило затишье — время завтрака уже прошло, а ленча еще не наступило. Полдюжины посетителей либо читали газеты, либо смотрели в окно, наблюдая, как водители спорят из-за мест для стоянки. Датт и оба Тастевена сидели за обычным столом, заставленным кофейниками, чашками и крошечными рюмочками кальвадоса. Двое таксистов играли в настольный футбол, вращая деревянных футболистов и гоняя шарик по зеленому полю коробки. Когда я спустился, чтобы позавтракать, месье Датт окликнул меня.

— Чертовски поздний подъем для молодого человека! — жизнерадостно воскликнул он. — Идите, присядьте с нами.

Я сел, недоумевая, с чего это Датт вдруг стал таким дружелюбным. За спиной игроки в футбол неожиданно завопили: шарик влетел в ворота и со звоном упал в дырку, вызвав насмешливо-радостные возгласы.

— Я должен перед вами извиниться, — сказал Датт. — Но решил выдержать паузу в несколько дней, прежде чем принести свои извинения, чтобы дать вам возможность собраться с силами простить меня.

— Это санбенита[3] маловато, возьмите размер побольше, — сказал я.

Месье Датт открыл рот и слегка затрясся.

— У вас отличное чувство юмора, — заявил он, взяв себя в руки.

— Спасибо, — ответил я. — Вы тоже большой шутник.

Рот Датта искривился в улыбке, похожей на небрежно поглаженный воротничок.

— А, понимаю, о чем вы, — неожиданно сказал он и расхохотался. — Ха-ха-ха!

Мадам Тастевен тем временем разложила картонку для игры в «Монополию» и раздала карточки, обозначающие собственность, чтобы ускорить игру. Курьер должен был уже появиться, но возможность подобраться поближе к месье Датту стоила свеч.

— Отели на Лекурб и Бельвиль, — сказала мадам Тастевен.

— Вы всегда так делаете, — заметил Датт. — Почему бы вам вместо этого не купить железнодорожные станции?

Мы начали бросать кубик, и маленькие деревянные диски стали перемещаться по игровому полю, выплачивая ренту, отправляясь в тюрьму и рискуя, в точности как живые люди. «Разрушительный путь», — как выразилась мадам Тастевен.

— Такова жизнь, — сказал Датт. — Мы начинаем умирать с самого рождения.

Мне выпал шанс «Отремонтируйте все ваши дома» и пришлось выложить две с половиной тысячи франков за каждый дом. Это едва не сделало меня банкротом, но я выкарабкался. Я как раз успел поправить дела, как увидел на террасе курьера. Того же, что приходил в прошлый раз. Он не особо спешил. Прежде чем войти со мной в контакт, сел у стены и заказал кофе со сливками, исподволь изучая посетителей. Профессионал. Главное — выявить «хвосты» и избежать проблем. Меня он заметил, но не подал виду.

— Еще кофе для всех, — распорядилась мадам Тастевен. Она поглядывала на двух официантов, накрывающих столы к ленчу, и покрикивала «этот стакан грязный», «кладите розовые скатерти, белые оставьте на вечер», «проследите, чтобы хватило заячьего паштета, я рассержусь, если его не хватит». Официанты вовсе не жаждали сердить мадам Тастевен и шустро задвигались, поправляя скатерти и салфетки и выравнивая приборы. Таксисты решили сыграть еще партию, звякнула монетка, и посыпались деревянные шарики.

Курьер принес с собой номер «Экспресс» и спокойно читал, рассеянно потягивая кофе. Может, он уйдет, подумал я, и мне не придется выслушивать бесконечные официальные инструкции. Мадам Тастевен оказалась в отчаянном положении, ей пришлось заложить три объекта собственности. На обложке «Экспресс» красовалась фотография, на которой американский посол во Франции пожимал руку кинозвезде на фестивале.

— По-моему, я чувствую запах готовящегося паштета… Чудесный аромат!

Мадам кивнула, улыбнувшись:

— Когда я была девочкой, весь Париж был насыщен запахами: масляной краски и конского пота, навоза и газовых ламп, и повсюду витал аромат чудесной французской кухни. Ах! — Она кинула кубик и сделала ход. — А теперь воняет дизелем, искусственным чесноком, гамбургерами и деньгами.

— Ваш ход, — сказал Датт.

— О’кей, — ответил я. — Только мне скоро надо идти к себе. Много работы.

Я говорил достаточно громко, чтобы курьер сообразил заказать еще чашечку кофе.

Заход на бульвар Капуцинов окончательно разорил мадам Тастевен.

— Я ученый. — Датт аккуратно собрал результат банкротства мадам Тастевен. — Научный метод безошибочный и правильный.

— Правильный для чего? — поинтересовался я. — Для ученых? Для истории? Для судьбы? Для чего?

— Правильный сам по себе, — ответил Датт.

— Самая спорная истина, — хмыкнул я.

Датт повернулся ко мне, внимательно посмотрел в глаза, облизнул губы и только потом заговорил:

— Мы с вами плохо… глупо начали.

В кафе появился Жан-Поль. В последнее время он постоянно тут обедал. Он легкомысленно помахал нам и купил на кассе пачку сигарет.

— Но кое-что я все же не понимаю, — продолжил Датт. — Зачем вам нужно таскать с собой портфель, набитый ядерными секретами?

— А зачем вам понадобилось его красть?

Жан-Поль подошел к столу, оглядел нас обоих и уселся.

— Сохранить, — поправил Датт. — Я сохранил его для вас.

— Ну тогда давайте попросим Жан-Поля снять перчатки, — сказал я.

Жан-Поль встревоженно взглянул на Датта.

— Он знает, — проговорил Датт. — Признай это, Жан-Поль.

— Это насчет того, что мы начали плохо и глупо, — пояснил я Жан-Полю.

— Мои слова, — подтвердил Датт специально для Жан-Поля. — Я сказал, что мы плохо и глупо начали и теперь хотели бы поправить дело.

Я наклонился и отогнул хлопчатобумажную перчатку на запястье Жан-Поля. Кожа все еще оставалась в фиолетовых пятнах от «нингидрина».

— Какая досада для мальчика, — улыбнулся Датт. Жан-Поль зыркнул на него.

— Хотите купить документы? — спросил я.

— Возможно, — пожал плечами Датт. — Я дам вам десять тысяч новых франков. Но если хотите больше, сделка не состоится.

— Я хочу вдвое больше.

— А если я откажусь?

— Тогда вы не получите каждый второй лист этих документов, которые я вынул и спрятал в другом месте.

— А вы не дурак, — заметил Датт. — По правде говоря, бумаги было так легко заполучить, что я усомнился в их подлинности. Так что я рад обнаружить, что вы не дурак.

— Есть еще документы, — сказал я. — По большей части это ксерокопии, но вам в принципе это ведь не важно. В первой части много оригиналов, чтобы доказать вам их подлинность, но регулярно добывать оригиналы слишком рискованно.

— На кого вы работаете?

— Не важно, на кого я работаю. Вы хотите их получить или нет?

Датт кивнул, жестко усмехнувшись:

— Договорились, мой друг. Договорились. — Он махнул рукой и заказал еще кофе. — Из чистого любопытства. Ваши документы не соответствуют моим научным интересам. Я намерен ими воспользоваться лишь как упражнением для ума. А потом они будут уничтожены. Или можете получить их обратно…

Курьер допил кофе и двинулся наверх, стараясь делать вид, что идет в туалет на первом этаже.

Я громко прочистил нос и закурил.

— Мне наплевать, для чего они вам, месье. Моих отпечатков на бумагах нет, и их невозможно связать со мной. Можете делать с ними что хотите. И я понятия не имею, нужны ли они вам в вашей работе. Собственно, я даже не знаю, в чем ваша работа заключается.

— В настоящий момент я занимаюсь научными исследованиями, — пояснил Датт. — Изучаю особенности человеческого поведения. В другом месте я мог бы зарабатывать куда больше, квалификация позволяет. Я психиатр. И отличный врач. И мог бы читать лекции по нескольким предметам: восточному искусству, буддизму и даже марксизму. Я считаюсь крупным авторитетом в теории экзистенциализма, особенно в экзистенциальной психологии. Но нынешняя работа принесет мне славу. С возрастом начинаешь хотеть, чтобы после твоей смерти о тебе помнили. — Он бросил кости и передвинул фишку мимо старта. — Давайте сюда мои двадцать тысяч.

— Чем вы занимаетесь в этой вашей клинике? — Я отсчитал игрушечные деньги и передал Датту. Он их пересчитал и сложил стопкой.

— Людей ослепляет, что в основе моих исследований лежит секс. И поэтому не способны увидеть мою работу в истинном свете. Они думают только о сексуальной деятельности. — Он вздохнул. — Полагаю, это естественно. Моя работа важна главным образом потому, что люди не могут рассматривать данную проблему объективно. А я могу. Так что я один из немногих, кто может руководить таким проектом.

— Вы анализируете сексуальную деятельность?

— Да, — кивнул Датт. — Никто не делает ничего, чего не хочет сам. Мы действительно нанимаем девушек, но большинство из тех, кто приходит в дом, приходят парами и уходят парами. Я покупаю еще два дома.

— Теми же парами?

— Не всегда, — ответил Датт. — Но это не обязательно достойно сожаления. Люди ментально скованны, и их сексуальная активность является шифром, позволяющим объяснить их проблемы. Вы не собираете ренту.

Он подтолкнул ко мне игровые деньги.

— А вы уверены, что не пытаетесь обосновать владение публичным домом?

— Приходите и сами увидите, — сказал Датт. — Это всего лишь вопрос времени, когда вы окажетесь в моих отелях на авеню Де-ля-Репюблик. — Он собрал в стопку карточки, обозначающие его собственность. — И тогда вам конец.

— Хотите сказать, клиника работает и днем?

— Человеческое существо уникально в своем роде тем, что его сексуальный цикл непрерывно продолжается с полового созревания до самой смерти.

Он свернул поле «Монополии».

Становилось жарко. Такие деньки идут на пользу ревматизму и увеличивают Эйфелеву башню дюймов на шесть.

— Погодите минутку, — сказал я Датту. — Я поднимусь к себе и побреюсь.

— Хорошо, — ответил Датт. — Но в принципе бриться не обязательно, вас вряд ли пригласят поучаствовать.

Он улыбнулся.

Я поспешил наверх. Курьер ждал в моей комнате.

— Они купились?

— Да. — Я пересказал беседу с Даттом.

— Отличная работа, — сказал курьер.

— А вы что, за мной следите? — Я тщательно намазал лицо кремом и начал бриться.

— Нет. Они забрали бумаги вон оттуда, где набивка торчит?

— Да. Если не вы, то кто?

— Вы же знаете, что я не могу вам сказать. Вам даже спрашивать меня не следовало. Умно с их стороны поискать там.

— Я сам им сказал, где искать. А я раньше и не спрашивал. Но похоже, те, кто за мной следит, узнают, что эти люди замышляют, еще раньше меня. Это кто-то близкий, кто-то, кого я знаю. Прекратите ковырять обивку пальцем. Ее едва успели зашить.

— Это не так, — возразил курьер. — Вы не знаете этого человека и даже никогда с ним не встречались. Как вы узнали, кто взял портфель?

— Вы лжете. Я же велел не лезть туда. «Нин». Окрашивает кожу. У Жан-Поля руки просто сверкают.

— Какого цвета?

— Сейчас увидите. Там еще полно «нина».

— Очень смешно.

— Ну а кто вас просил совать толстые крестьянские пальцы в обивку? Прекратите суетиться и слушайте внимательно. Датт повезет меня в клинику. Следуйте за мной.

— Хорошо, — без всякого энтузиазма сказал курьер и вытер пальцы большим носовым платком.

— И убедитесь, что я через час оттуда выйду.

— А что мне делать, если вы через час не выйдете? — спросил он.

— А черт его знает, — пожал плечами я. В фильмах таких вопросов не задают. — Наверняка у вас есть какая-то процедура для экстренных случаев.

— Нет, — очень тихо ответил курьер. — Боюсь, ничего такого нет. Я лишь составляю рапорты и складываю в секретную диппочту для отправки в Лондон. Иногда на это уходит три дня.

— Ну а тут может быть экстренный случай! — отрезал я. — И нужно заранее что-то придумать.

Я смыл остатки пены с лица, причесал волосы и поправил галстук.

— Я все равно за вами последую, — подбодрил меня курьер. — Отличная погода для прогулки.

— Хорошо. — У меня было такое ощущение, что если бы шел дождь, он остался бы в кафе. Я сбрызнул слегка лицо одеколоном и спустился вниз к месье Датту. Возле огромной кучи игровых денег он оставил чаевые официанту: один франк.

Лето снова выступало во всей красе. Тротуар раскалился, улицы в пыли, а регулировщики в белых кителях и темных очках. И уже повсюду сновали туристы в одежде двух стилей: либо бородатые, с бумажными пакетами и в вылинявших джинсах, либо в соломенных шляпах, с фотоаппаратами и в хлопковых пиджаках. Они занимали все лавочки и громко жаловались.

— …Ну и он мне объясняет, что это стоит сто новых франков, или десять тысяч старых, а я отвечаю: Господи, теперь я понимаю, почему вы, парни, устроили эту вашу революцию…

— Но ты же не говоришь на французском, — возразил второй турист.

— Не надо знать французский, чтобы понять, что этот официант имел в виду.

Когда мы прошли мимо них, я обернулся и увидел, что курьер топает за нами ярдах в тридцати.

— На завершение работы уйдет еще лет пять, — сказал Датт. — Человеческий разум и человеческое тело. Потрясающий механизм, но иногда они плохо соответствуют друг другу.

— Очень интересно, — сказал я. Датта было легко поощрить.

— В данный момент я изучаю стимуляцию болью, точнее, возбуждение, вызываемое кем-то, кто симулирует сильную боль. Быть может, вы припоминаете те крики, записанные на магнитофон. Это может вызвать у человека сильнейшие изменения в мозговой деятельности при использовании в нужных условиях.

— Нужные условия, надо думать, — это та киношная пыточная, куда меня кинули после обработки?

— Именно. Вы уловили суть, — кивнул Датт. — Даже если они видят, что это запись, даже если мы говорим, что девушка — актриса, все равно их возбуждение практически не спадает. Любопытно, правда?

— Очень, — согласился я.

Дом на авеню Фош дрожал в утреннем мареве. Деревья перед ним плавно шевелились, будто стремились насладиться жарким солнцем. Дверь открыл дворецкий. Мы зашли в центральный холл. Мрамор был холодным, а изгибы лестницы мерцали в тех местах, где солнечные лучи били мимо коврового покрытия. Высоко над головой люстры позванивали от сквозняка, которым тянуло от открытых дверей.

Единственным звуком был девичий крик. Я узнал ту самую магнитофонную запись, о которой упоминал Датт. На мгновение крик стал громче, когда открылась и тут же закрылась дверь где-то на первом этаже сразу за лестницей.

— Кто там сейчас? — спросил Датт, протягивая зонтик и шляпу дворецкому.

— Месье Кван-Тьен, — ответил дворецкий.

— Очаровательный человек, — прокомментировал Датт. — Управляющий делами китайского посольства в Париже.

Где-то в доме на пианино исполняли Листа. А может, это тоже была запись.

Я посмотрел на первую дверь. Крики продолжались, приглушенные снова закрытой дверью. Внезапно по балкону первого этажа бесшумно, как привидение, пробежала молоденькая девушка и начала спускаться по лестнице, спотыкаясь и цепляясь за поручни. Она полупадала, полубежала, разевая рот в беззвучном вопле, как бывает только в кошмарах. Обнаженное тело было залито кровью. Ее ударили ножом раз двадцать или тридцать, и льющаяся кровь рисовала на ее теле замысловатые узоры. Я вспомнил стихи, прочитанные Кван-Тьеном: «И, если не белая роза она, краснее крови ее красота».

Никто не шевелился, пока Датт словно нехотя не попытался схватить ее, но он оказался слишком медлительным, девушка без усилий увернулась и выбежала в дверь. Теперь я ее узнал: Анни, натурщица Бирда.

— Догнать ее, — приказал Датт своим сотрудникам со спокойной четкостью капитана, швартующего свой лайнер. — Быстро наверх, хватайте Кван-Тьена, разоружите, вымойте нож и спрячьте. Заприте его, затем позвоните пресс-атташе китайского посольства. Ничего ему не говорите, лишь передайте, что он должен оставаться у себя, пока я не позвоню и не договорюсь о встрече. Альбер, воспользуйся моим личным телефоном и позвони в министерство внутренних дел. Скажи, что нам тут нужны полицейские из службы безопасности. Я не хочу, чтобы муниципальная полиция тут шарилась. Жюль, принеси мой чемоданчик и коробку с препаратами и подготовь аппаратуру для переливания крови. А я пойду гляну, как там девушка. — Датт развернулся к двери, потом на миг остановился и тихо добавил: — И привезите сюда Бирда. Немедленно. Пошлите за ним машину.

Он поспешил следом за слугой и дворецким, гнавшимися по лужайке за истекающей кровью девушкой. Та оглянулась и припустила еще сильнее, подгоняемая приближающейся погоней. Она ухватилась за сторожевую будку у ворот и вывалилась на раскаленный пыльный тротуар авеню Фош. Ее сердце качало кровь, и та вырывалась наружу пузырями, надувавшимися и лопавшимися, растекаясь вертикальными струйками.

— Глядите! — услышал я возгласы прохожих.

Кто-то крикнул: «Хэлло, дорогуша!», раздался смех и восхищенный свист. Должно быть, это последнее, что слышала девушка, замертво упав на пыльный парижский тротуар под деревьями авеню Фош. Усатая старая карга, несшая два французских багета, подошла, шаркая стоптанными домашними тапками. Она протолкалась мимо зевак и склонилась над головой девушки.

— Не волнуйся, дорогая, я медсестра, — прокаркала она. — Все твои раны маленькие и поверхностные. — Она зажала покрепче под мышкой хлебные батоны и подергала нижнюю часть лифа. — Всего лишь поверхностные, — повторила старуха, — так что не паникуй.

Она очень медленно повернулась и пошаркала дальше по улице, что-то бормоча себе под нос.

К тому времени, как я добежал до тела, вокруг девушки толпились уже человек десять-двенадцать. Дворецкий прикрыл тело простыней. Один из зевак сказал «ну и ладно», другой добавил «красивая телка хорошо забаррикадировалась». Его приятель рассмеялся.

В Париже всегда можно отыскать полицейского поблизости, и они прибыли быстро, бело-синий фургон высыпал полицейских, как игрок рассыпает веером карты. Фургон еще толком не успел остановиться, как полицейские уже сортировали свидетелей, спрашивали документы, кого-то задерживали, кого-то отправляли прочь. Слуги завернули тело девушки в покрывало и понесли обмякший сверток к воротам дома.

— Положите в фургон, — сказал Датт.

Один из полицейских вмешался:

— Отнести в дом.

Держащие мертвую девушку слуги нерешительно замерли.

— В фургон, — повторил Датт.

— У меня приказ комиссара, — сказал полицейский. — Мы на связи.

Он кивнул в сторону фургона.

Датт пришел в ярость. Он стукнул полицейского по руке.

— Вы что, не видите, что привлекаете внимание, идиот?! — свистящим шепотом прошипел он. — Тут вопрос политический. Дело касается министерства внутренних дел. Положите тело в фургон. Вам по радио подтвердят мои полномочия. — Гнев Датта явно произвел впечатление на полицейского. А Датт указал на меня. — Это офицер, работающий вместе со старшим инспектором Луазо из Сюрте. Этого вам достаточно?

— Хорошо, — сказал полицейский. Он кивнул слугам, те положили тело на пол полицейского фургона и закрыли дверь.

— Могут появиться журналисты, — сказал Датт полицейскому. — Оставьте двух ваших людей здесь и убедитесь, что они знакомы с десятым параграфом.

— Слушаюсь, — покладисто ответил полицейский.

— Куда поедете? — спросил я водителя.

— Тушка поедет в судебно-медицинскую, — ответил тот.

— Добросьте меня до авеню Мариньи, я вернусь в контору, — сказал я.

К этому моменту старший из полицейских уже был достаточно запуган яростью Датта и безропотно согласился подвезти меня в фургоне. На углу авеню Мариньи я приказал остановить фургон и вышел. Мне срочно требовалась изрядная порция бренди.

Глава 15

Я ожидал, что курьер из посольства снова свяжется со мной в этот день, но он вернулся лишь на следующее утро. Положив портфель с документами на крышку комода, он плюхнулся в мое лучшее кресло.

И ответил на незаданный вопрос.

— Это бордель, — изрек он. — Он называет это клиникой, но она куда больше смахивает на бордель.

— Спасибо за помощь, — буркнул я.

— Не лезьте в бутылку. Вы ж не захотели бы, чтобы я указывал вам, что писать в рапортах.

— Это верно, — согласился я.

— Да уж конечно. Это бордель, который посещает куча посольских. Не только наших. Американцы и все прочие тоже.

— Уточните-ка мне. Все это затеяно из-за того, что кто-то из наших посольских получил от Датта компрометирующие фотографии? Или что-то вроде того?

Курьер посмотрел на меня.

— Я не уполномочен говорить об этом.

— Не пудрите мне мозги. Они вчера убили девушку.

— В порыве страсти, — объяснил курьер. — Это была грубая часть сексуальной игры.

— Мне плевать, даже если это сделано в рекламных целях! — отрезал я. — Девушка умерла, и я хочу получить максимальную информацию, чтобы избежать проблем. И речь идет не только о моей шкуре. Это в интересах департамента, чтобы я не влип в историю.

Курьер промолчал, но я видел, что он постепенно сдается.

— Если мне придется снова переться в этот дом лишь ради того, чтобы изъять грязные фотки секретаря посольства, я вернусь и устрою вам грустную жизнь.

— Дайте мне еще кофейку, — попросил курьер, и я понял, что он созрел выложить все, что знает.

— Кван-Тьен, тот человек, что зарезал девушку, — начал курьер. — Что вам о нем известно?

— Датт сказал, он управделами китайского посольства.

— Это прикрытие. Его действительно зовут Кван-Тьен, но он один из пяти ведущих специалистов китайской атомной программы.

— Он чертовски хорошо владеет французским.

— Еще бы. Он прошел подготовку в Институте Кюри, здесь, в Париже. Как и его шеф, Чен Санчянь, возглавляющий Институт атомной энергии в Пекине.

— Похоже, вы хорошо подкованы в этом вопросе, — заметил я.

— В прошлом году я занимался анализом этой сферы.

— Расскажите-ка поподробней об этом человеке, смешивающем секс с поножовщиной.

Курьер взял кофе и задумчиво отхлебнул.

— Пять лет назад самолеты U2 засняли занимающий пятнадцать акров газодиффузионный завод, получающий электроэнергию с Желтой реки неподалеку от Ланьчжоу. Эксперты предсказывали, что китайцы сделают бомбы, как их делают русские, французы, да и мы тоже: производя плутоний в ядерных реакторах. Только вот китайцы пошли другим путем. Наши это точно выяснили. Я видел фотографии. Они сняты с очень близкого расстояния. И ясно показывают, что китайцы сделали ставку на водород. Они полным ходом разрабатывают водородную программу. Сосредоточившись на легких элементах и продвигая создание мегатонной бомбы вместо килотонной, в случае успеха, если водородные исследования окупятся, лет через восемь-десять они могут стать ведущей ядерной державой. И этот тип, Кван-Тьен, их лучший специалист в области создания водородной бомбы. Вам понятно, к чему я клоню?

Я налил еще кофе, размышляя над услышанным. Курьер достал портфель и принялся в нем рыться.

— Вы вчера уехали из клиники на полицейском фургоне?

— Да.

— Угу. Я так и думал. Отличный трюк. Ну а я там еще побродил некоторое время, потом сообразил, что вы уехали, и пришел обратно сюда. Надеялся, что вы тоже вернулись.

— Мне нужно было выпить, — сказал я. — Отвлечься на часок.

— Очень жаль, — хмыкнул курьер. — Потому что в ваше отсутствие у вас тут был посетитель. Спрашивал вас на регистрации, затем поболтался тут примерно еще час, но вы так и не появились, и он уехал на такси в отель «Лотти».

— Как он выглядел?

Курьер печально улыбнулся и достал несколько глянцевых фотографий мужчины, пьющего кофе на солнышке. Снимки были паршивого качества. Мужчина лет пятидесяти, в легком костюме и фетровой шляпе с узкими полями. Галстук с нечитаемой монограммой и крупные ажурные запонки. Большие темные очки, которые на одном из фото он снял, чтобы протереть. Кофе он пил, оттопырив мизинец и поджимая губы.

— В десятку! — отметил я. — Отличный ход — дождаться, пока он снимет очки. Но могли бы найти проявщика и получше.

— Это просто сырые распечатки, — сказал курьер. — Негативы плохо кадрированы, но они хорошего качества.

— Вы отличный тайный агент! — восхитился я. — Что вы с ним сделали? Выстрелили ему в лодыжку из скрытого в носке пистолета или послали через зубной имплантат сигнал в штаб-квартиру и записали все на наручные часы?

Курьер снова порылся в бумагах и кинул на стол экземпляр «Экспресс». Внутри лежала фотография посла США, приветствующего в аэропорту Орли группу американских бизнесменов. Курьер коротко взглянул на меня.

— Пятьдесят процентов этих вот американцев работают — или работали — в Комиссии по атомной энергии. Большая часть остальных — эксперты в атомной энергетике или родственных областях. Бертрам: физик-ядерщик в МТИ. Бестбридж: исследования лучевой болезни. Уолдо: эксперименты с радиоактивными осадками, работал в госпитале Хиросимы. Хадсон: водородные исследования, сейчас работает на армию США.

Курьер ткнул ногтем в Хадсона. Именно этого человека он сфотографировал.

— О’кей, — сказал я. — Что вы мне пытаетесь доказать?

— Ничего. Просто даю вам расклад. Вы ведь этого хотели, верно?

— Да, спасибо.

— Я всего лишь сопоставил эксперта по водородным исследованиям из Пекина с его коллегой из Пентагона. И мне очень интересно, почему они оба одновременно оказались в одном городе, а главное — почему пути обоих пересекаются с вашим? Такие совпадения заставляют меня нервничать.

Он залпом допил кофе.

— Не стоит пить слишком много крепкого кофе, — заметил я. — Ночью спать не будете.

Курьер собрал фотографии и журнал.

— У меня своя система борьбы с бессонницей, — хмыкнул он. — Пересчитываю составленные доклады.

— Следите за резидентами, делающими неожиданные выводы, — порекомендовал я.

— Это не снотворное. — Курьер встал. — И еще кое-что важное я оставил напоследок.

— Неужели? — Интересно, что может быть важнее того, что Китайская Народная Республика готовится к ядерной войне?

— Девочка была нашей.

— Какая девочка была чьей?

— Убитая девочка работала на нас. На департамент.

— Временный сотрудник?

— Нет. Постоянный. Гарантийный контракт и все прочее.

— Бедная малютка, — вздохнул я. — Она разрабатывала Кван-Тьена?

— Это не имело никакого отношения к посольству. Им ничего о ней не известно.

— Но вы знали?

— Да.

— Играете на две стороны?

— Как и вы.

— Вовсе нет. Я работаю только на Лондон. И если что-то делаю для посольства, то только в виде любезности. Всегда могу отказаться при желании. Что в Лондоне хотят от меня в связи с этой девочкой?

Курьер снова сел.

— У нее квартира на левом берегу. Просто пошарьте в ее личных бумагах и вещах. Ну, сами знаете. Конечно, это маловероятно, но, быть может, вам и удастся что-то обнаружить. Вот ключи — в департаменте есть дубликаты на всякий случай. Маленький — от почтового ящика, большие — один от подъезда, другой от квартиры.

— Вы спятили. Полиция наверняка там все перевернула через полчаса после ее смерти.

— Конечно, перевернула. Мы следили за ее квартирой. Именно поэтому я и переждал немного, прежде чем вам сказать. В Лондоне абсолютно уверены, что никто — ни Луазо, ни Датт, никто другой — не знал, что девушка работала на нас. Так что скорее всего они провели лишь формальный обыск.

— Если девушка была постоянным сотрудником, вряд ли она что-то хранила дома, — заметил я.

— Конечно. Но там могут оказаться какие-нибудь мелочи, которые могут всех нас поставить в затруднительное положение… — Он оглядел грязные обои моей комнаты и ткнул пальцем старую кровать. Она скрипнула. — Даже самый опытный оперативник испытывает искушение иметь что-то под рукой.

— Это против правил.

— Безопасность важнее правил, — сказал он. Я согласно пожал плечами. — Именно. Теперь вы понимаете, почему они хотят, чтобы вы туда наведались? Идите и обшарьте там все так, будто это ваша комната, а вас только что убили. Возможно, вы отыщете нечто такое, что никто другой не отыскал бы. Есть страховка на тридцать тысяч новых франков, если вдруг вы найдете кого-то, достойного ее получить. — Он написал адрес на бумажке и положил на стол. — Я буду на связи. Спасибо за кофе, он очень хороший.

— Может, если я начну делать растворимый, у меня будет поменьше работы, — сказал я.

Глава 16

Погибшую девушку на самом деле звали Энни Казинс. Ей было двадцать четыре года, и она жила в новом многоэтажном доме неподалеку от бульвара Сен-Мишель. Комнатка тесная, потолки низкие. То, что риелторы описывали как студию, на самом деле было крохотной спаленкой, а туалет, ванная и встроенный шкаф больше походили на пеналы. Основная часть средств, отпущенных на строительство, наверняка ушла на отделку парадного входа, выложенного стеклянной плиткой, мрамором и сделанными под бронзу зеркалами, в которых отражение выглядит загорелым, отдохнувшим и слегка мутным.

Будь это старый дом или хотя бы красивый, тогда, возможно, в нем остались бы следы пребывания погибшей девушки, но комната была пустой, современной и жалкой. Я осмотрел вешалки и ящики, проверил матрас и подлокотники, скатал дешевый ковер и пошарил лезвием ножа между паркетинами. Ничего. Духи, белье, счета, открытка, присланная из Ниццы: «…некоторые купальники — просто чудо…», сонник, шесть номеров журнала «Элль», порванные чулки, шесть недорогих платьев, восемь с половиной пар обуви, отличное английское пальто, дорогой радиоприемник, выставленный на волну «Франс мьюзик», банка «Нескафе», банка порошкового молока, сахарин, порванная сумочка с рассыпавшейся внутри пудрой и разбитым зеркальцем, новая сковородка. Ничто не указывало на то, какой была Энни, чего боялась, о чем мечтала или чего хотела в жизни.

Прозвенел дверной звонок. На пороге стояла девушка, на вид лет двадцати пяти, но точнее сказать было трудно. Большой город накладывает свой отпечаток. Глаза горожан скорее изучают, чем смотрят, оценивают и прикидывают, чего ты стоишь, пытаясь определить, победитель ты или лузер. Именно это девушка и пыталась сделать.

— Вы из полиции? — спросила она.

— Нет. А вы?

— Я Моник. Живу в соседней квартире, одиннадцатой.

— Я Пьер, кузен Анни.

— У вас странный акцент. Вы бельгиец? — Она хихикнула, словно быть бельгийцем — самое смешное, что может случиться с человеком.

— Наполовину, — любезно соврал я.

— Я всегда могу определить, отлично улавливаю акцент.

— Безусловно, улавливаете! — восхитился я. — Мало кто способен вычислить, что я наполовину бельгиец.

— И на которую половину?

— Переднюю.

Она снова хихикнула.

— Я имею в виду, кто из родителей бельгиец — мать или отец?

— Мать. Отец был парижанином на велосипеде.

Она попыталась через мое плечо заглянуть в квартиру.

— Я охотно пригласил бы вас зайти на чашку кофе, но не должен тут ничего трогать.

— Это вы намекаете? Хотите, чтобы я пригласила вас на кофе?

— Чертовски хочу. Погодите минутку.

Я закрыл дверь и вернулся в комнату, чтобы убрать следы обыска. И еще раз оглядел убогую комнатку. Именно так я и закончу однажды. И кто-нибудь из департамента обшарит мое жилье, чтобы удостовериться, не оставил ли я «мелочи, которые могут усложнить нам всем жизнь». «Прощай, Энни, — подумал я. — Я тебя не знал, но теперь знаю настолько хорошо, насколько знают меня. Ты не уйдешь в отставку и не заведешь табачную лавочку в Ницце и не будешь получать ежемесячную выплату от какой-нибудь липовой страховой компании. Нет, ты можешь стать резидентом в аду, Энни, а твои боссы будут слать тебе указания из рая уменьшить расходы и уточнить доклады».

Я пошел в одиннадцатую квартиру. Комната походила на квартиру Энни. Дешевая позолота и фотографии кинозвезд. Банное полотенце на полу, пепельницы с окурками в губной помаде, чесночная колбаса на тарелке, высохшая и умершая.

К моему приходу Моник уже приготовила кофе. Залила кипятком молочный порошок и растворимый кофе и размешала пластмассовой ложкой. Под легкомысленной внешностью скрывалась непростая личность, и девушка пристально следила за мной из-под ресниц.

— Я думала, вы взломщик, — сказал она. — А потом, что вы из полиции.

— А теперь?

— Вы кузен Анни, Пьер. Можете быть кем хотите, хоть Шарлеманем, хоть Тинтином, это не мое дело, и вы не можете навредить Анни.

Я достал бумажник, извлек сотенную купюру новыми и положил на стол. Она вытаращилась на меня, думая, что это предложение заняться сексом.

— Вы когда-нибудь работали с Анни в клинике? — спросил я.

— Нет.

Я достал еще одну купюру и повторил вопрос.

— Нет.

Я положил третью и пристально посмотрел на девушку. Когда она снова сказала «нет», я грубо схватил ее за руку.

— Не вешайте мне лапшу. Думаете, я не навел справки, прежде чем идти сюда?

Она сердито уставилась на меня. Я не выпускал ее руки.

— Иногда, — нехотя обронила она.

— Сколько раз?

— Десять, может, двенадцать.

— Вот так-то лучше, — сказал я. Перевернул ее руку, разжал ей пальцы и шлепнул три сотни на ладонь. А потом отпустил. Она отшатнулась, стараясь оказаться вне зоны досягаемости, и потерла руку там, где я сжал. Ручки у нее были тоненькими, с розовыми костяшками, хорошо знакомыми с холодной водой и хозяйственным мылом. Она не любила свои руки. Засовывала их в рукава, прятала сзади или под мышками.

— Вы мне синяк посадили, — пожаловалась Моник.

— Потри деньгами.

— Десять, может, двенадцать раз, — снова подтвердила она.

— Расскажи мне о том месте. Что там происходит?

— Вы таки из полиции.

— У меня есть предложение, Моник. Дай мне три сотни, и я расскажу тебе о том, чем я занимаюсь.

Она мрачно улыбнулась:

— Анни иногда нужна была вторая девушка, как хостес. А деньги лишними не бывают.

— У Анни было полно денег?

— Полно? Я не знаю никого, у кого их полно. А если бы так, то кто бы об этом знал в этом городе? Она не возила деньги в банк на броневике, если вы об этом.

Я промолчал.

— Она неплохо зарабатывала, — продолжила Моник, — но с деньгами обращалась по-дурацки. Могла дать их любому, кто ей споет любую небылицу. Ее родителям будет ее не хватать. Как и отцу Маркони. Она вечно давала ему деньги на детей, на миссии и на калек. Я ей все время талдычила, что это глупо, но она не слушала. Вы хоть и не кузен Анни, но слишком легко швыряетесь деньгами для полицейского.

— Мужчины, которых вы там видели… Вам было приказано расспрашивать их и запоминать, что они говорят?

— Я с ними не спала…

— Мне наплевать, чем ты с ними занималась, хоть пила чай с пирожными. Какие тебе были даны инструкции?

Она колебалась, и я выложил на стол еще пять сотен, но придержал пальцами.

— Конечно, я занималась с ними любовью, как и Анни, но все они утонченные мужчины. Со вкусом и культурные.

— Да уж конечно, — хмыкнул я. — Высококультурные и воспитанные.

— Там все записывалось на магнитофон. В прикроватных лампах встроены скрытые выключатели. Мне было приказано заставить их говорить о работе. Это такая тоска — мужчины, рассказывающие о работе, но они всегда рады об этом поговорить, верно? И еще как.

— Записи когда-нибудь в руках держала?

— Нет. Магнитофоны находятся где-то в другой части клиники. — Она покосилась на деньги.

— Было что-то еще. Анни делала не только это.

— Анни была дурой. И смотрите, к чему это ее привело. И к чему приведет меня, если не буду держать рот на замке.

— Ты мне не интересна, — сказал я. — Меня интересует только Анни. Что еще она делала?

— Она подменяла записи. Заменяла их. Иногда делала собственные.

— Она пронесла туда магнитофон?

— Да. Маленький такой, который стоит порядка четырехсот новых франков. Держала в сумочке. Я видела его как-то раз, когда залезла к ней в сумочку, чтобы позаимствовать помаду.

— И что Анни сказала по этому поводу?

— Ничего. Я ей не говорила. И больше к ней в сумочку никогда не лазила тоже. Это ее дела, меня не касаются.

— Этого магнитофона в ее квартире нет.

— Я его не брала.

— А кто тогда взял, по-твоему?

— Я ей не единожды говорила. Я ей тысячу раз твердила.

— Что именно?

Она задумчиво пожевала губу.

— А что, по-вашему, я ей могла сказать, месье кузен Пьер? Что делать магнитофонные записи в таком месте — опасное дело. В доме, принадлежащим таким людям.

— Каким таким?

— В Париже о таком вслух не говорят, но ходят слухи, что дом принадлежит министерству внутренних дел или СВДК, чтобы получать сведения от глупых иностранцев. — Она всхлипнула, но быстро взяла себя в руки.

— Ты любила Анни?

— Я никогда особо не ладила с женщинами, пока не познакомилась с ней. Когда мы встретились, я оставалась почти без денег, было всего франков десять. Я убежала из дома. Сдала вещи в прачечную, а потом умоляла их отменить заказ, потому что мне не хватало денег, чтобы заплатить. Там, где я жила, не было водоснабжения. Анни дала мне денег, чтобы полностью расплатиться — целых двадцать франков, — так что у меня была чистая одежда, чтобы искать работу. И она дала мне первое в жизни теплое пальто. Научила красить глаза. Выслушала меня и дала выплакаться. Говорила, что не надо жить, как она, постоянно меняя мужчин. Она бы поделилась последней сигаретой с незнакомцем. И никогда меня ни о чем не расспрашивала. Анни была ангелом.

— Похоже на то, судя по твоим словам.

— А, знаю я, о чем вы думаете. Считаете, что мы с Анни — пара лесбиянок?

— Некоторые из моих лучших любовниц — лесбиянки, — сказал я.

Моник улыбнулась. Я думал, она расплачется мне в жилетку, но она лишь шмыгнула носом и улыбнулась:

— А я не знаю, были мы парой или нет.

— А это важно?

— Да нет, не важно. Что угодно оказалось бы лучше, чем оставаться там, где я родилась. Родители по-прежнему живы. Только жить с ними — все равно что жить в осаде. Они очень экономно расходуют стиральный порошок, кофе. Из еды — рис, картошка, макароны с крошечными кусочками мяса. Много хлеба. Мясо только для особых случаев, бумажные салфетки — непозволительная роскошь. Лишний свет гасится немедленно, и они скорее напялят пару свитеров, чем включат отопление. В том же доме семьи ютятся в одной комнате, крысы прогрызли в полу огромные дыры — другой еды там для них нет, а туалет один на три семьи, и спуск вечно не работает. Тем, кто живет на верхних этажах, приходится спускаться на два пролета, чтобы воспользоваться краном с холодной водой. И при этом в том же городе меня водили в трехзвездочный ресторан, где выставленной в счет суммы моим родителям хватило бы на год. В «Ритце» один мой знакомый платил девять франков в день за присмотр за своим псом. Это примерно половина пенсии, которая причитается моему отцу по ранению, полученному во время войны. Так что типам вроде вас, швыряющимся деньгами и отстаивающим ракетную программу Французской Республики, ее атомные станции, сверхзвуковые бомбардировщики, атомные подлодки и что там еще вы защищаете, не стоит ждать от меня особого патриотизма.

Она закусила губу и сердито уставилась на меня, вызывая оспорить ее слова. Но я возражать не стал.

— Это вшивый, прогнивший город, — согласился я.

— И опасный, — добавила Моник.

— Да, — сказал я. — Париж именно такой.

Она рассмеялась.

— Париж — такой, как я, кузен Пьер: уже не юный, слишком зависящий от визитеров, приносящих деньги. Париж — как немного перебравшая алкоголя женщина. Слишком громко говорит и считает себя молодой и веселой. Но она слишком много улыбалась чужим мужчинам, а слова «я тебя люблю» слишком легко слетают с ее губ. Все вместе выглядит шикарно, и краски щедро используются, но если приглядеться, то увидишь глубокие морщины.

Она встала, взяла с прикроватной тумбочки спички и прикурила слегка дрожащей рукой. А потом обернулась ко мне.

— У меня были подруги, которые принимали предложения от богатых мужчин, которых они ни за что не могли бы полюбить. И я презирала этих девчонок, не понимая, как можно заставить себя лечь в постель с такими малопривлекательными мужиками. Ну, теперь я это знаю на собственном опыте. — Дым попал ей в глаза. — Это от страха. От страха перестать быть юной девушкой и превратиться в зрелую женщину, чья красота быстро увядает и которая остается одинокой и ненужной в жестоком городе.

Теперь она плакала. Я подошел и тронул ее за руку. В какой-то миг она чуть не уткнулась мне в плечо, но потом я почувствовал, как ее тело напряглось и застыло. Я достал из нагрудного кармана визитку и положил на тумбочку рядом с коробкой шоколада. Моник раздраженно отшатнулась.

— Просто позвони, если захочешь еще поговорить, — сказал я.

— Вы англичанин, — внезапно сказала она. Должно быть, услышала что-то в произношении или построении фразы. Я кивнул. — Это будут чисто деловые отношения, — проговорила она. — Оплата наличными.

— Не будь к себе так сурова, — сказал я. Она промолчала. — И спасибо, — добавил я.

— Сгинь, — ответила Моник.

Глава 17

Первым ехал полицейский фургон, квакая клаксоном. Его сопровождал мотоциклист в сине-белой форме. Он подносил ко рту свисток и периодически свистел. Иногда он ехал впереди фургона, иногда сзади. И махал рукой автомобилистам, словно желал мановением руки задвинуть припаркованные машины на тротуар. Шум стоял оглушительный. Автомобили уступали дорогу, некоторые охотно, другие нехотя, но после пары гудков и свиста заползали, как черепахи, на бордюр, на тротуар или на островки безопасности. За фургоном шла колонна: три автобуса с мобильным резервом, со скучающим видом взирающим на расползающиеся в стороны машины. В хвосте колонны ехала машина с рацией. Луазо проследил взглядом, как колонна удаляется по Фобур-Сен-Оноре. Вскоре машины продолжили движение в обычном режиме. Луазо отвернулся от окна, повернувшись обратно к Марии.

— Он играет в опасные игры, — проговорил он. — Очень опасные. В его доме убили девушку, и Датт дергает за все политические ниточки, чтобы не допустить расследования. Он об этом сильно пожалеет.

Луазо встал и прошелся по комнате.

— Сядь, милый, — сказал Мария. — Не трать зря калории.

— Я Датту не мальчик на побегушках! — рыкнул Луазо.

— А никто тебя таковым и не считает, — сказала Мария. Она никогда не могла понять, почему Луазо склонен все воспринимать как угрозу своему престижу.

— Смерть девушки требует расследования, — пояснил Луазо. — Именно ради такого я и стал полицейским. Я верю, что перед законом все равны. А теперь вот они пытаются связать мне руки. Меня это бесит!

— Не ори, — спокойно проговорила Мария. — Как думаешь, какое впечатление твой ор произведет на твоих же сотрудников?

— Ты права, — сбавил обороты Луазо. Мария любила его. А в такие вот моменты, когда он с готовностью признавал свою неправоту, любила очень сильно. Ей хотелось заботиться о нем, советовать ему и сделать его самым успешным полицейским на свете.

— Ты самый лучший в мире полицейский, — сказала она.

Луазо улыбнулся:

— Хочешь сказать, с твоей помощью мог бы им стать. — Мария покачала головой. — Не спорь. Я всегда знаю, как у тебя голова работает.

Мария улыбнулась в ответ. Он действительно знал. И это было самым жутким в их браке. Они знали друг друга как облупленные. А знать все — значит, не прощать ничего.

— Она была одной из моих девочек, — сообщил Луазо. Мария удивилась. Конечно, у Луазо были женщины, он же не монах, но ее удивило, что он вот так запросто ей об этом говорит.

— Одной из? — Она специально добавила насмешливую интонацию.

— Не строй из себя, Мария. Терпеть не могу, когда ты так вот выгибаешь бровь и говоришь покровительственным тоном. Одной из моих девочек. — Он повторил почти по слогам, чтобы до нее дошло. И выглядел таким напыщенным, что Мария едва не захихикала. — Одна из моих девочек, работающих информаторами.

— А разве не все шлюхи стучат?

— Она была не шлюхой, а очень умной девушкой, снабжавшей первоклассной информацией.

— Признайся, милый, — поддела его Мария, — ты ведь на нее слегка запал, а?

Она вопросительно подняла бровь.

— Ты глупая корова! — вспыхнул Луазо. — Вот к чему приводит обращение с тобой, как с разумным существом!

Мария поразилась ненависти в его голосе. Она ведь всего лишь пошутила, сделала доброжелательное, почти любовное замечание. Ну конечно, Луазо был очарован девушкой, а она была очарована им. И злость Луазо лишь подтверждала, что так оно и есть. Но зачем быть таким жестоким? Зачем специально так больно ранить?

Мария вскочила.

— Я пойду.

Она вспомнила, как Луазо однажды сказал, что Моцарт — единственный, кто его понимает. И давно сделала для себя вывод, что так оно и есть.

— Ты сказала, что хочешь о чем-то спросить.

— Это уже не важно.

— Конечно, важно. Сядь и выкладывай.

Она покачала головой:

— В другой раз.

— Считаешь меня чудовищем, потому что я отказываюсь играть в эти твои женские игры?

— Нет.

Марии незачем было переживать за Луазо. Сам-то он никогда за себя не переживал и редко за кого-то другого. Он сам разломал механизм их брака, а теперь смотрел на него, как на сломанную игрушку, недоумевая, почему не работает. «Бедный Луазо. Мой бедный, милый Луазо. Я-то по крайней мере могу все выстроить заново, а вот ты так и не понял, что такого сделал, что убило наш брак».

— Ты плачешь, Мария? Прости меня. Мне так жаль.

— Я не плачу, а тебе не жаль, — улыбнулась она. — Может быть, в этом-то и была наша проблема.

Луазо покачал головой, но как-то неубедительно.

Мария шла в направлении Фобур-Сен-Оноре. За рулем ее машины сидел Жан-Поль.

— Он довел тебя до слез, — сказал Жан-Поль. — Грязная свинья.

— Я сама себя довела, — возразила Мария.

Жан-Поль обнял ее и прижал к себе. Между ней и Жан-Полем давно все кончилось, но ощущать его объятия было сродни глотку коньяка. Мария перестала себя жалеть и принялась поправлять макияж.

— Отлично выглядишь, — заметил Жан-Поль. — Я бы охотно увез тебя куда-нибудь подальше и занялся с тобой любовью.

Когда-то давным-давно это бы ей польстило, но так же давно она поняла, что на самом деле Жан-Поль крайне редко хочет заниматься любовью с кем бы то ни было, хотя и часто это делает, видит Бог. Но такие слова приятно слышать, особенно после ссоры с бывшим мужем. Мария улыбнулась Жан-Полю, а он взял ее руку в свою широкую загорелую ладонь и повертел во все стороны, как бронзовую скульптуру. Затем спохватился и вцепился в руль. Он был далеко не таким хорошим водителем, как Мария, но она предпочла ехать пассажиром, чем самой садиться за руль. Она откинулась на сиденье и представила, что Жан-Поль и впрямь такой смуглый мачо, каким хочет казаться. Она смотрела на пешеходов, изредка перехватывая завистливые взгляды. Они представляли собой идеальную картинку современного Парижа: скоростное авто, раскованный красавчик Жан-Поль в дорогой одежде, она сама, ухоженная и элегантная. Сейчас она выглядела сексапильной, как никогда прежде. Она положила голову Жан-Полю на плечо. И чувствовала аромат его лосьона и насыщенный звериный запах кожаных сидений. Когда они выехали на площадь Согласия, Жан-Поль переключил скорость, и она щекой почувствовала, как перекатываются мускулы его плеча.

— Ты его спросила? — поинтересовался Жан-Поль.

— Нет. Не смогла. Он был не в том настроении.

— Он вечно не в том настроении, Мария. И никогда не будет в подходящем настроении. Луазо знает, о чем ты хочешь спросить, и специально создает условия, чтобы ты не могла ни о чем спрашивать.

— Луазо вовсе не такой, — возразила Мария. Она никогда прежде об этом не задумывалась. Луазо умен и проницателен. Может, Жан-Поль и прав.

— Послушай, — продолжил Жан-Поль, — весь прошлый год в этом доме на авеню Фош шли оргии, порнографические представления, в том числе и извращенные, показывали порнофильмы и все такое прочее, но ни разу не было никаких сложностей с полицией. Даже когда та девушка умерла, все прошло довольно тихо. Почему так? Да потому, что он под защитой французского правительства. А почему под защитой? Потому что все, что происходит в этом доме, снимается на пленку, фотографируется и записывается для официальных досье.

— Не уверена, что ты прав. Датт намекал на это, но я все же сомневаюсь.

— Ну а я очень даже уверен, — заявил Жан-Поль. — Готов поспорить, что все эти кинопленки и фотографии давно уже лежат в министерстве внутренних дел, и Луазо скорее всего просматривает это все. Наверное, они там устраивают себе закрытый еженедельный просмотр. И наверняка Луазо посмотрел фильм, где мы с тобой, максимум через сутки после того, как он был отснят.

— Ты так думаешь? — Мария вдруг испытала приступ страха, нарастающую, как двухкиловаттная вспышка, панику. Широкая прохладная ладонь Жан-Поля сжала ей плечо. Ей хотелось, чтобы он сжал посильнее. Ударил так, чтобы боль стерла все ее прегрешения. Она представила, как Луазо смотрит фильм в компании других полицейских. Господи, пожалуйста, только не это! Пожалуйста, пожалуйста. Господи! Она думала, что давно уже пережила всю боль от своих глупых выходок, но эта нынешняя боль была куда сильнее прежних.

— Но зачем им сохранять пленку? — спросила Мария, хотя отлично знала ответ.

— Датт отбирает людей, которые могут посещать этот дом. Датт психиатр. И гений…

— …злой гений.

— Может, и злой гений, — не стал спорить Жан-Поль. — Может, и злой, но, собирая определенный круг людей — людей весьма влиятельных, обладающих высоким статусом и дипломатическим весом, — Датт может давать правильные оценки и предсказывать их поведение в той или иной ситуации. Многие шаги французского правительства были предприняты на основе выводов Датта и анализе сексуального поведения.

— Это гадко, — поморщилась Мария.

— Таков современный мир.

— Такова современная Франция, — поправила Мария. — Гнусный тип.

— Он не гнусный, — возразил Жан-Поль. — И не несет ответственности за то, что делают другие. Он их даже не подталкивает. Лично Датт был бы вполне доволен, если бы гости вели себя безукоризненно. Он все равно был бы счастлив записывать и анализировать их поведение.

— Вуайерист.

— Он даже не вуайерист, вот что странно. Именно поэтому он так важен для министерства внутренних дел. И по этой же причине твой бывший и не сможет изъять этот фильм, даже если захочет.

— А ты? — небрежно спросила Мария.

— Будь благоразумна, — сказал Жан-Поль. — Да, я кое-что делаю по мелочи для Датта, но я не его доверенное лицо. И понятия не имею, что с фильмом…

— Иногда их сжигают, — припомнила Мария. — И часто их забирают те, кто на них заснят.

— Тебе никогда не доводилось слышать о копиях?

Надежда Марии увяла.

— Почему ты не попросил отдать этот фильм?

— Потому что ты сама сказала: пусть остается. «Пусть показывают его каждую пятницу». Твои слова.

— Я была пьяна, — смутилась Мария. — И это была шутка.

— Шутка, за которую мы оба дорого расплачиваемся.

Мария фыркнула.

— Тебе просто нравится мысль, что этот фильм смотрят другие. Поскольку именно таким ты хочешь, чтобы тебя видели. Великим любовником… — И прикусила язык. Она чуть было не ляпнула, что этот фильм — единственное документальное подтверждение его гетеросексуальности. Мария прикрыла глаза. — Луазо мог бы заполучить фильм.

Она была уверена, уверена, уверена, что Луазо не видел фильма, но воспоминания о пережитом страхе еще жили в душе.

— Луазо мог бы его забрать, — отчаянно повторила она, страстно желая, чтобы Жан-Поль согласился с ней хоть в этом.

— Но он не станет! — отрезал Жан-Поль. — Не станет, потому что тут замешан я, а твой бывший ненавидит меня всеми фибрами души. Проблема в том, что я отлично понимаю почему. Я тебе не подхожу, Мария. Скорее всего ты бы отлично справилась, только вот дело в том, что Луазо ревнует тебя ко мне. Может, нам стоит на несколько месяцев перестать видеться?

— Наверняка стоит.

— Но я этого не вынесу, Мария.

— А почему нет, черт побери? Мы не влюблены друг в друга. Я всего лишь подходящая компаньонка, и у тебя столько других баб, что ты моего отсутствия и не заметишь. — Она запрезирала себя, даже не успев закончить предложение. Жан-Поль, естественно, тут же вычислил ее мотивы и ответил:

— Дорогая моя крошка Мария! — Он коснулся ее ноги, легонько и без сексуального подтекста. — Ты не такая, как все. Другие — всего лишь глупые телки, развлекающие меня, как предметы декора. Они не женщины. Ты — единственная настоящая женщина, которую я знаю. Ты — женщина, которую я люблю, Мария.

— Месье Датт и сам мог бы забрать фильм, — сказал Мария.

Жан-Поль свернул к бордюру и остановился параллельно припаркованной машине.

— Довольно уже играть в эту игру, Мария.

— Какую игру?

Таксист позади них громко выругался, сообразив, что они не собираются ехать.

— Игру под названием «как-я-ненавижу-Датта»! — отрезал Жан-Поль.

— Но я его действительно ненавижу.

— Он твой отец, Мария.

— Он мне не отец, это всего лишь дурацкая сказка, которую он мне наплел по каким-то своим соображениям.

— А где тогда твой отец?

— Погиб в 1940 году в Буйоне, в Бельгии, во время сражений с немцами. Убит при воздушном налете.

— Сейчас ему было бы столько же лет, сколько Датту.

— Как и миллионам других мужчин! — отрезала Мария. — Это такая идиотская ложь, что не стоит даже споров. Датт рассчитывал, что я ее проглочу, но теперь об этом и не заговаривает. Это дурацкая ложь.

Жан-Поль неуверенно улыбнулся:

— Но зачем?

— Ой, Жан-Поль. Зачем… Ты же знаешь, как работают его гнусные мозги. Я была замужем за важным сотрудником Сюрте. Неужели не видишь, как ему было выгодно, чтобы я считала его своим отцом? Своего рода страховка, вот зачем.

Жан-Полю этот спор уже надоел.

— Значит, он не твой отец. Но я все равно считаю, что тебе стоило бы с ним сотрудничать.

— Каким образом сотрудничать?

— Подкидывать ему информацию.

— А он сможет добыть фильм, если информация будет стоящей?

— Могу у него спросить, — улыбнулся Жан-Поль. — Вот теперь ты мыслишь конструктивно, любовь моя.

Мария кивнула, и машина снова влилась в дорожное движение. Жан-Поль поцеловал ее в лоб. Таксист это увидел и вопреки запрету коротко посигналил. Жан-Поль еще раз поцеловал Марию в лоб, на сей раз более страстно. Огромная Триумфальная арка возвышалась над ними, пока они кружили на площади Звезды, как обмылки в кухонной раковине. Сотни шин скрежетали, борясь с центробежной силой, а потом их вынесло на авеню Гранд-Арме. Поток машин встал на светофоре. Между автомобилями сновал мужчина, собирая деньги и взамен просовывая в окна газету. Его движения напоминали танец с веером. Сигнал светофора сменился, и машины двинулись дальше. Мария развернула газету. Краска еще не высохла и размазалась под большим пальцем. Заголовок гласил: «Исчез американский турист». И опубликована фотография Хадсона, американского исследователя водорода. В газете писали, что он сотрудник фирмы по изготовлению замороженных продуктов и фамилия его Паркс. Именно эту версию выдало американское посольство. Ни имя, ни лицо ничего не говорили Марии.

— Есть что-нибудь интересное? — спросил Жан-Поль. Он был занят дуэлью с «мини-купером».

— Ничего. — Мария попыталась оттереть типографскую краску с пальца. — В это время года ничего и не бывает. Англичане называют его мертвым сезоном.

Глава 18

«Ле-Шьен» представлял собой мечту тусовщика. Темно, душно, все извиваются, как черви в банке. Музыка ввинчивалась в уши, а выпивка дорогущая даже для Парижа. Я сидел в уголке вместе с Бирдом.

— Местечко совсем не в моем вкусе, — заявил Бирд. — Но почему-то мне тут нравится.

Девица в золотом вязанном крючком брючном костюме, протискиваясь мимо нашего столика, наклонилась и чмокнула меня в ухо.

— Дорогуша, давно не видеть, — заявила она, на сем исчерпав свои познания в английском.

— В десяточку, — хмыкнул Бирд. — Просто насквозь видишь, черт подери!

Девица нежно потрепала его по плечу и двинулась дальше.

— У вас и впрямь занимательные друзья, — сказал Бирд. Он перестал критиковать меня и начал рассматривать как социальный курьез, достойный изучения.

— Журналист обязан иметь разные знакомства, — объяснил я.

— Бог мой, конечно! — согласился Бирд.

Музыка внезапно смолкла. Бирд вытер лицо красным шелковым носовым платком.

— Тут как в кочегарке, — заметил он. В клубе стало удивительно тихо.

— Вы были судовым механиком?

— Я окончил артиллерийское училище лейтенантом. А в отставку вышел коммандером. Мог бы стать капитаном первого ранга, случись какая-нибудь маленькая войнушка, контр-адмиралом в случае большой заварухи. Неохота было ждать. Двадцать семь лет морской службы — больше чем достаточно. Повидал на службе всякое, а уж сколько кораблей сменил, даже и не вспомню.

— Должно быть, скучаете по службе?

— Никогда. С чего вдруг? Командовать кораблем — это все равно что управлять маленьким предприятием. Иногда захватывающе, но по большей части скука смертная. Никогда по всему этому не скучал. И даже особо не вспоминал, по правде говоря.

— А разве вы не скучаете по морю, движению, штормам?

— Господи, парень, да вы Джозефа Конрада начитались! Корабли, крейсера в частности, — это здоровенные металлические фабрики, вдобавок дающие в шторм сильный крен. Ничего хорошего в этом нет, старина. На самом деле чертовски неудобно! Морская служба была всего лишь работой, которая вполне меня устраивала. Замечу, что ничего не имею против военно-морского флота, вовсе нет. Наоборот, я многим ему обязан, даже не сомневайтесь, но это всего лишь обычная работа, как любая другая. В профессии моряка нет ничего волшебного.

Раздался треск, когда кто-то постучал по усилителю и поставил очередную запись.

— А вот живопись — это настоящая магия, — продолжил Бирд. — Превращает трехмерное пространство — если вы мастер, то и четырехмерное — в двухмерное.

Он неожиданно кивнул. Загрохотала музыка. Посетители, несколько напрягшиеся и встревожившиеся в момент затишья, снова заулыбались и расслабились, поскольку теперь им не нужно было разговаривать друг с другом.

На лестнице группа людей обнималась и смеялась, как на рекламных снимках. У стойки бара два английских фотографа переговаривались на кокни, а английский писатель пересказывал Джеймса Бонда.

Официант поставил нам на стол четыре стакана со льдом и полбутылки «Джонни Уокера».

— Это еще что? — спросил я.

Официант молча удалился. Двое французов у стойки затеяли спор с английским писателем и опрокинули стул. Звук падения был недостаточно громким, чтобы кто-то обратил внимание. На танцполе девушка в блестящем синтетическом костюме орала на мужчину, прожегшего ее наряд сигаретой. Я услышал, как писатель у меня за спиной говорит:

— Но я всегда просто обожал жестокость. Его жестокость — признак человечности. И пока вы этого не поймете, вы не поймете ничего. — Он сморщил нос и улыбнулся.

Один из французов ответил:

— Он много теряет при переводе на другой язык.

Фотограф прищелкивал пальцами в такт музыке.

— Как и все мы, — сказал писатель и огляделся по сторонам.

— Жуткий гвалт, — буркнул Бирд.

— А вы не слушайте, — порекомендовал я.

— Что? — переспросил Бирд.

Писатель продолжил:

— …Жестокий обыватель в жестоком, но сером… — он помолчал, — но сером мире. — И серьезно кивнул сам себе. — Позвольте прочесть вам Бодлера. У него есть сонет, который начинается…

— Ну и тут птичка захотела выйти из машины, — рассказывал один из фотографов.

— Нельзя ли чуть потише? — обратился к нему писатель. — Я хочу прочитать сонет.

— Заткнись, — бросил через плечо фотограф. — Так вот, птичка захотела выйти из машины…

— Бодлер, — изрек писатель. — Жестокий, мрачный, символичный.

— Оставь это дерьмо при себе, — сказал фотограф, и его приятель рассмеялся.

Писатель положил ему руку на плечо.

— Послушайте, друг мой…

Фотограф без замаха нанес ему точный удар в солнечное сплетение, даже не расплескав рюмку, которую держал. Писатель сложился, как шезлонг, и рухнул на пол. Один из официантов рванулся к фотографам, но споткнулся о неподвижное тело английского писателя.

— Послушайте, — начал Бирд, и проходивший мимо официант развернулся так резко, что опрокинул стоявшие на столике стаканы со льдом и бутылку виски. Кто-то врезал фотографу по голове. Бирд вскочил и негромко веско проговорил: — Вы пролили виски на пол. И, черт побери, вам придется за него заплатить. Это единственное, что вам остается. Чертовы хулиганы!

Официант резко толкнул Бирда, тот улетел спиной вперед на танцпол и исчез под ногами танцующей толпы. Началась драка. Мне прилетел сильный удар по пояснице, но нападавший успел проскочить куда-то дальше. Я прижался спиной к ближайшей стенке, упершись для равновесия правой ступней. Один из фотографов кинулся в мою сторону, но не остановился и проскочил дальше и сцепился с официантом. На ступеньках лестницы тоже началась свалка, а потом пошла всеобщая драка. Все лупили друг друга, девицы верещали, а музыка грохотала еще громче. Какой-то мужчина протолкнул в коридор мимо меня девушку.

— Это англичане драку затеяли, — пожаловался он.

— Да, — согласился я.

— Вы похожи на англичанина.

— Нет, я бельгиец.

Мужчина поспешил следом за девушкой.

Когда я добрался до пожарного выхода, дорогу мне заступил официант. Позади меня не смолкал шум драки, вопли, визги и треск ломающейся мебели. Кто-то врубил музыку на полную громкость.

— Я тут выйду, — сказал я официанту.

— Нет, — возразил он. — Никто никуда не уйдет.

Ко мне быстро проскользнул невысокий мужчина. Я отшатнулся, решив, что сейчас меня ударят в плечо, но тот лишь дружески меня хлопнул. Шагнув вперед, он вырубил официанта двумя жесткими ударами карате.

— Чертовски грубые они тут все, — сообщил он, перешагивая через валяющегося парня. — Особенно официанты. Будь они чуток повежливей, может, тогда и посетители вели себя получше.

— Да, — согласился я.

— Пошли отсюда, — сказал Бирд. — Нечего здесь отираться. Держитесь ближе к стене и следите за тылом. Эй! — крикнул он мужчине в порванном вечернем костюме, пытающемуся открыть запасный выход. — Толкай щеколду вверх, парень, и одновременно ослабь паз. Нечего нам тут болтаться, не хочу покалечить слишком многих, к тому же это моя рабочая рука.

Мы вышли в темный проулок. Недалеко от выхода стояла машина Марии.

— Садитесь! — позвала она.

— Ты была там? — спросил я.

— Ждала Жан-Поля, — кивнула она.

— Ладно, вы двое поезжайте, — сказал Бирд.

— А как же Жан-Поль? — обратилась ко мне Мария.

— Уезжайте, вы оба, — повторил Бирд. — А с ним все будет нормально.

— Может, вас подвезти? — спросила Мария.

— Нет, я, пожалуй, вернусь туда и посмотрю, как там Жан-Поль.

— Вас там убьют, — сказала Мария.

— Не могу оставить там Жан-Поля одного, — объяснил Бирд. — И вообще пора ему перестать болтаться по такого рода заведениям и ложиться пораньше спать. Утреннее освещение — единственное подходящее для написания картин. Жаль, что я никак не могу ему это втолковать.

Бирд поспешил обратно в клуб.

— Его там убьют, — вздохнула Мария.

— Очень сомневаюсь, — хмыкнул я, и мы уселись в «ягуар».

По улице торопливо шли двое мужчин в плащах и фетровых шляпах.

— Они из уголовной полиции, — сказала Мария. Один из них махнул ей, и она открыла окно. Наклонившись, он приветственно коснулся края шляпы.

— Я ищу Бирда, — сказал он Марии.

— Зачем? — поинтересовался я, но Мария уже рассказывала, что это тот мужчина, который только что ушел.

— Уголовная полиция. Я должен арестовать его за убийство Энни Казинс. У меня есть данные под присягой свидетельские показания.

— О Господи! — воскликнула Мария. — Уверена, он невиновен. Он совершенно не агрессивный!

Я оглянулся на дверь, но Бирд уже исчез внутри помещения. Полицейские двинулись за ним. Мария снова завела мотор, мы сползли с тротуара, объехали мотоцикл и выехали на бульвар Сен-Жермен.

Небо было звездным, воздух теплым. Приезжие к этому времени уже рассредоточились по всему Парижу и бродили по нему, очарованные, влюбленные, оживленные, веселые, готовые к самоубийству, воинственные, опустошенные. В чистых хлопчатобумажных брюках, заляпанных вином свитерах, бородатые, лысые, очкарики, загорелые. Угреватые девочки в мешковатых штанах, гибкие датчане, упитанные греки, коммунисты-нувориши, безграмотные писатели, будущие директора — всех их имел Париж этим летом. И Париж мог оставить их себе.

— Как-то ты не вызвал у меня особого восхищения, — заявила Мария.

— Почему это?

— Не сказала бы, чтоб ты поспешил на помощь леди.

— Еще бы знать, кто там были леди.

— Ты просто спасал собственную шкуру.

— Ну, она у меня всего одна осталась, — пояснил я. — Остальные я пустил на абажуры.

Удар по почкам оказался чертовски болезненным. Староват я стал для подобных экзерсисов.

— Твое время развлечений кончается, — сообщила Мария.

— Не будь такой злой. Это не самое подходящее настроение, чтобы просить об услуге.

— Откуда ты знаешь, что я собралась просить об услуге?

— Я умею предсказывать по потрохам, Мария. Когда ты неверно перевела мои откровения после инъекции Датта, то спасала ты меня не за красивые глазки.

— Думаешь? — улыбнулась она. — А может, я тебя спасла для того, чтобы затащить к себе в постель?

— Нет, причина была иной. У тебя явно какие-то проблемы с месье Даттом, и ты думаешь — скорее всего напрасно, — что я могу тебе в этом помочь.

— С чего ты это взял?

В этом конце бульвара Сен-Жермен движение было менее интенсивным. Мы миновали испещренный осколками бомб фасад Военного министерства и свернули к реке. Площадь Согласия представляла собой огромное бетонное поле, залитое светом, как съемочная площадка.

— Ты как-то странно о нем говоришь. А еще в ту ночь, когда он меня допрашивал, ты постоянно перемещалась так, чтобы оказаться между ним и мной. Думаю, ты уже тогда решила использовать меня как защиту от него.

— «Самоучитель по психиатрии», том три.

— Том пять. Там, где описание набора «сам-себе-нейрохирург».

— Луазо хочет тебя видеть сегодня вечером. Он сказал, ты будешь просто счастлив ему помочь в каком-то деле.

— А чем он занят? Выпускает себе кишки? — поинтересовался я.

Она кивнула:

— Авеню Фош. Будет ждать тебя в полночь на углу.

Она остановилась у кафе «Блан».

— Пойдем выпьем кофе, — предложил я.

— Нет. Мне надо домой.

Я вылез из машины, и она уехала. На террасе сидел Жан-Поль и потягивал кока-колу. Он помахал мне рукой, и я направился к нему.

— Вы были сегодня в «Ле Шьен»? — спросил я.

— Неделю там не был, — сообщил он. — Собирался сегодня, но передумал.

— Там случилась драка. Бирд там был.

Жан-Поль скорчил рожицу, но интереса не проявил. Я заказал выпить и сел. Жан-Поль уставился на меня.

Глава 19

Жан-Поль смотрел на англичанина и размышлял, зачем тот искал его. Это ведь не совпадение. Жан-Поль ему не доверял. Ему показалось, что на дороге мелькнула машина Марии буквально перед тем, как англичанин уселся тут. Что эти двое затевают? Жан-Поль отлично знал, что женщинам доверять нельзя. Они поглотят тебя, сожрут, лишат сил и уверенности в себе и ничего не дадут взамен. Сама суть женщин делала их его… может, «врагами» — это слишком сильно сказано? Жан-Поль решил, что нет, «врагами» в самый раз. Они отнимали его мужественность и при этом требовали все больше и больше физической любви. «Ненасытные» — вот самое им определение. Другой вариант — что его сексуальные умения не на высоте — даже не рассматривался. Нет. Просто женщины похотливы и сладострастны и, если посмотреть правде в глаза, ущербны. Вся его жизнь — бесконечное старание удовлетворить похоть женщин, которые ему встречались. А если ему вдруг это не удавалось, они смеялись над ним и унижали. Женщины всегда хотели его унизить.

— Вы видели Марию сегодня? — спросил Жан-Поль.

— Буквально минуту назад. Она подбросила меня сюда.

Жан-Поль улыбнулся, но комментировать не стал. Значит, вот как обстоят дела. Ну, по крайней мере англичанин не осмелился ему солгать. Должно быть, прочитал в его глазах, что он нынче не в том настроении, чтобы терпеть шутки.

— Как продвигается работа? — поинтересовался я. — Критики доброжелательно отнеслись тогда к выставке вашего друга?

— Критики считают невозможным отделить современное искусство от подростковой беременности, детской преступности и роста насильственных преступлений, — сказал Жан-Поль. — Они думают, что, поддерживая унылый, скучный предметно-изобразительный тип живописи, давно устаревший и неоригинальный, таким образом они поддерживают верность флагу, дисциплине, порядочности и ответственному отношению к мировому превосходству.

Я ухмыльнулся:

— А что насчет тех, кому нравится современная живопись?

— Люди, покупающие современную живопись, зачастую заинтересованы лишь в том, чтобы попасть в среду молодых художников. Как правило, это богатые выскочки, боящиеся, что их сочтут старыми обывателями, а на деле подтверждающие, что так оно и есть, попадаясь на уловку хитроумных оппортунистов, пишущих современные — ну очень современные — полотна. И покупкой картин обеспечивают себе и дальше приглашения на богемные вечеринки.

— Значит, настоящих художников нет?

— Очень мало. А скажите, английский и американский — это один и тот же язык? В точности одинаковый? — спросил Жан-Поль.

— Да, — ответил я.

Жан-Поль взглянул на меня.

— Мария очень вами увлечена. — Я промолчал. — Презираю женщин.

— Почему?

— Потому что они презирают друг друга. Обращаются друг с другом с жестокостью, с какой никогда не относятся друг к другу мужчины. И у них никогда не бывает подруг, в которых они могут быть уверены, что те не предадут.

— По-моему, довольно веский довод для мужчин быть добрыми с ними.

Жан-Поль улыбнулся. Он был уверен, что это шутка.

— Полиция арестовала Бирда за убийство, — сказал я.

Жан-Поль не удивился.

— Я всегда считал его убийцей.

Я оторопел.

— Все они убийцы, — продолжил Жан-Поль. — Убийцы по роду деятельности. Бирд, Луазо, Датт. Даже вы, мой друг, — все вы убийцы, если работа того потребует.

— О чем вы говорите? Кого убил Луазо?

— Он убил Марию. Или вы думаете, она всегда была такой? Вероломной, растерянной и живущей в постоянном страхе перед всеми вами?

— Но вы не убийца?

— Нет, — сказал Жан-Поль. — При всех моих недостатках я не убийца… если только вы не имеете в виду… — он помедлил, а потом тщательно выговорил английское слово, — lady-killer, сердцеед.

Жан-Поль улыбнулся и надел темные очки.

Глава 20

В полночь я прибыл на авеню Фош.

На углу узенькой аллеи за домами стояли четыре сверкающих мотоцикла и четыре полисмена в шлемах, очках и коротких черных кожаных куртках. Они стояли неподвижно, как умеют стоять только полицейские: не настороженно, ожидая какого-нибудь происшествия, не поглядывая на часы и не переговариваясь, а просто стояли с таким видом, будто только они и имеют право здесь находиться. За полицейскими виднелся темно-зеленый «Ситроен ДС 19», принадлежащий Луазо. А еще дальше красные барьеры и прожекторы обозначали часть дороги, откуда эвакуировали все автомобили. У барьеров толпились еще полицейские. Я заметил, что это не дорожная полиция, а молодые крепкие копы с суетливыми руками, теребившими то кобуру пистолета, то ремни, то дубинки, проверяя, все ли готово.

За барьером двадцать широкоплечих мужиков работали отбойными молотками. Грохот стоял оглушительный, словно взвод автоматчиков стрелял длинными очередями. Генератор издавал ровный гул. Ближайший ко мне работник отбойного молотка приподнял инструмент и перенес на размякший на солнце участок асфальта. Он врубил молоток, и металлический кончик глубоко вонзился в асфальт, и большой кусок мостовой с шелестом отвалился в сторону, на уже разрытый участок. Человек приказал напарнику продолжать, а сам повернулся к нам, вытирая взмокший лоб синим платком. Под рабочим комбинезоном оказалась чистая рубашка с шелковым галстуком. Это был Луазо.

— Тяжелая работенка, — сказал он.

— Хотите проникнуть в подвал?

— Да, но в подвал дома Датта, — ответил мне Луазо. — Мы пробиваем ход в подвал соседнего дома, а оттуда уже проделаем лаз в подвал Датта.

— А почему бы вам просто не попросить этих людей? — ткнул я пальцем в дом, позади которого шли дорожные работы. — Почему просто не попросить их вас впустить?

— Я так не работаю. Стоит мне попросить об одолжении, я раскрою карты. Мне уже противно то, что вы в курсе. — Он снова промокнул лоб. — По правде говоря, я чертовски уверен, что завтра буду все отрицать.

Отбойные молотки снова загрохотали, и асфальтовая пыль взметнулась золотистой пыльцой в свете прожекторов, как на сказочной иллюстрации, только вот от влажной почвы пахло смертью и бактериями, как в разбомбленном городе.

— Пошли, — сказал Луазо. Мы миновали три здоровенных автобуса, набитых полицейскими. Большинство дремало, надвинув кепи на глаза. Двое уплетали хрустящие сандвичи, несколько человек курили. На нас они даже не взглянули. Полицейские расслабленно сидели, ничего не видя и ни о чем не думая, как отдыхают между боями опытные бойцы.

Луазо привел меня к четвертому автобусу с темно-синими оконными стеклами, от корпуса которого шел толстый кабель и змеей исчезал в люке. Луазо провел меня в салон мимо часового. Внутри автобуса находился ярко освещенный командный центр. Двое полицейских сидели за радиопередатчиком и телетайпом. В задней части стойку с автоматами МАТ-49 охранял полицейский в форменной фуражке, означавшей, что это офицер.

Луазо уселся за стол и достал бутылку кальвадоса и пару стаканов. Плеснув щедрую порцию, он придвинул один стакан мне. Понюхал содержимое своего, чуть отхлебнул, будто дегустируя, потом выпил залпом и обратился ко мне:

— Мы наткнулись на старую мостовую буквально под поверхностью. Городская инженерная служба не знала, что она тут есть. Это нас и затормозило, иначе мы к этому времени уже были бы в подвале, и все было бы готово для вас.

— Все было бы готово для меня? — повторил я.

— Да, — кивнул Луазо. — Я хочу, чтобы вы вошли в дом первым.

— Почему?

— По многим причинам. Вы знаете, где там что, знаете, как выглядит Датт. Вы не очень похожи на копа — особенно когда рот открываете, — и вы можете о себе позаботиться. И если что-то случится с первым туда вошедшим, то предпочтительно не с одним из моих парней.

Луазо позволил себе мрачно ухмыльнуться.

— А настоящая причина?

Луазо сделал жест раскрытой ладонью, будто ставя между нами экран или перегородку.

— Я хочу, чтобы вы сделали телефонный звонок из дома. Открытый звонок в полицию, который оператор в префектуре зарегистрирует. Естественно, мы войдем сразу за вами следом, это нужно всего лишь для составления официального протокола.

— Липового, вы хотите сказать? — хмыкнул и. — Вся затея ради составления липового протокола?

— Ну, это с какой колокольни посмотреть, — ответил Луазо.

— С моей колокольни мне как-то не очень хочется огорчать префектуру. В том же здании находится Служба общей информации, а у них есть досье на нас, иностранцев. Стоит мне позвонить в полицию, и это тут же окажется в моем досье, и когда я в следующий раз приду за видом на жительство, они захотят депортировать меня за аморальное поведение и бог знает за что еще. И я больше никогда не получу разрешения на проживание.

— А вы делайте так, как все иностранцы делают, — порекомендовал Луазо. — Берите билет второго класса туда и обратно до Брюсселя каждые девять дней. Тут есть чужестранцы, которые живут во Франции лет двадцать и по-прежнему так делают, вместо того чтобы убивать пять часов в префектуре ради получения вида на жительство.

Он поднял руку, будто прикрывая глаза от солнца.

— Очень смешно, — сказал я.

— Не переживайте, — ухмыльнулся Луазо. — Я не могу допустить, чтобы вы поведали всей префектуре, что Сюрте наняла вас на работу. Просто окажите мне услугу, и я позабочусь о том, чтобы у вас не было никаких проблем с префектурой.

— Премного благодарен, — сказал я. — А вдруг кто-то будет поджидать меня по ту сторону лаза? Что, если один из сторожевых псов Датта вцепится мне в глотку? Тогда что?

Луазо с деланным ужасом изобразил, что у него перехватило дыхание. Выдержав паузу, он произнес:

— Ну, тогда вас порвут на кусочки.

И рассмеялся, резко опустив ладонь, как нож гильотины.

— Что вы рассчитываете там найти? — поинтересовался я. — У вас тут десятки копов, свет, грохот. Думаете там, в доме, не встревожились?

— А вы думаете, они встревожатся? — серьезно спросил Луазо.

— Кто-то наверняка, — ответил я. — Ну, по крайней мере самые сообразительные смекнут, что что-то не так.

— Самые сообразительные?

— Да бросьте вы, Луазо! — рассердился я. — Там наверняка есть куча народу, достаточно близкого к вашему департаменту, чтобы распознать тревожные сигналы.

Он кивнул и пристально взглянул на меня.

— Вот оно что! — хмыкнул я. — Вам было приказано действовать именно так. Ваш департамент не смог предупредить своих людей, но по крайней мере может подать им сигнал всем этим шумом.

— Дарвин называл это естественным отбором, — заявил Луазо. — Самые сообразительные сбегут. Вы наверняка можете предсказать мою реакцию, но по крайней мере я прикрою эту лавочку и поймаю пару-тройку не самых хитрых клиентов. Еще кальвадоса?

Он долил стаканы.

Я не дал согласия пойти, но Луазо знал, что я соглашусь. В случае отказа Луазо вполне мог сделать мое дальнейшее пребывание в Париже весьма некомфортным.

Прошло еще добрых полчаса, прежде чем они пробились в подвал под аллеей, и еще минут двадцать ковыряли лаз в дом Датта. Последнюю часть лаза проделывали аккуратно, вынимая кирпичи по одному, а двое сотрудников компании по установке охранной сигнализации простукивали стену на предмет сигнальной проводки.

Прежде чем лезть в дыру, я напялил полицейский комбинезон. Мы находились в подвале, примыкающем к подвалу дома Датта. Помещение освещали лампочки, временно подключенные к основной электросети. Голая лампа освещала лицо Луазо, осунувшееся и серое от кирпичной пыли, сквозь которую ручейки пота пробили розовые дорожки.

— Мой помощник пойдет сразу за вами, на случай если вам понадобится прикрытие. Если на вас кинутся собаки, он станет стрелять. Но только если вам будет грозить реальная опасность, поскольку стрельба переполошит весь дом.

Помощник Луазо мне кивнул. Круглые стекла его очков сверкнули в свете лампочки, и я увидел в них отражение двух крошечных Луазо и нескольких сотен сложенных позади меня бутылок вина. Парень проверил, заряжен ли карабин, хотя я лично видел, как буквально пять минут назад он вставил свежую обойму.

— Как только войдете в дом, сразу отдайте ему комбинезон. Не вздумайте брать оружие и проверьте еще раз, нет ли при вас каких-либо компрометирующих документов, потому что когда мы туда вломимся, то, возможно, нам придется вас арестовать вместе с остальными, а какой-нибудь особо ретивый полицейский вздумает вас обыскать. Так что если в ваших карманах нет ничего лишнего…

— У меня микропередатчик в пломбу вмонтирован.

— Выкиньте.

— Шутка.

Луазо лишь хмыкнул.

— АТС в префектуре уже включили, — он на всякий случай сверился с часами, — так что вам придется пошевеливаться.

— Вы сообщили префектуре?

Я знал, что между этими двумя структурами идет жесткое соперничество, и было весьма сомнительно, что Луазо ввел их в курс дела.

— Скажем так, у меня есть друзья в дежурной части, — сказал Луазо. — Мы будем отслеживать ваш звонок из автобуса по нашей линии.

— Понял.

— Разбираем последние кирпичи, — раздался приглушенный голос из соседнего подвала. Луазо легонько стукнул меня по спине, и я полез в маленькую дыру, проделанную в стене его людьми.

— Возьмите это. — Луазо протянул мне серебряную перьевую ручку, толстую и грубо сделанную. — Это газовый пистолет. Стрелять с расстояния четыре метра или меньше, но и не ближе одного, иначе могут глаза пострадать. Оттяните вот так защелку и отпустите. Заведете в паз — поставите на предохранитель. Но не думаю, что вам стоит это делать.

— Не стоит, — согласился я. — Терпеть не могу находиться в безопасном положении.

Я вылез в подвал и двинулся вверх по лестнице.

Дверь на служебный этаж была замаскирована под панель. Помощник Луазо шел за мной. Вообще-то предполагалось, что он останется в подвале, но это не моя забота — следить за дисциплиной сотрудников Луазо. К тому же парень с пушкой вполне мог пригодиться.

Я прошел в дверь.

В одной из моих детских книжек была фотография глаза мухи, увеличенного в пятнадцать тысяч раз. Огромная хрустальная люстра, висевшая, сверкая и позвякивая, над большой парадной лестницей, живо напомнила мне этот глаз. Я шагал по начищенному до зеркального блеска деревянному полу, а люстра следила за мной. Я приоткрыл высокую позолоченную дверь и осторожно заглянул за нее. Бойцовский ринг исчез, как и металлические стулья. Помещение напоминало аккуратный музейный зал: идеально, но безжизненно. Все огни ярко горели, в зеркалах отражались нимфы и обнаженные фигуры, изображенные на панно и золотой лепнине.

Я прикинул, что люди Луазо аккурат сейчас пролезают через лаз в подвале, но не стал звонить по телефону, стоявшему в алькове. Вместо этого я прошел через зал и поднялся по лестнице. Помещения, которые Датт использовал как кабинеты — и где мне вкололи инъекцию, — были заперты. Я пошел по коридору, проверяя все комнаты. Это все были спальни, в основном незапертые, и все пустовали. По большей части обставлены в стиле рококо, с широченными кроватями с шелковыми пологами на четырех столбах и четырьмя или пятью зеркалами по углам.

— Вам лучше бы позвонить, — сказал помощник Луазо.

— Как только я позвоню в префектуру, этот рейд окажется официально зарегистрированным. По-моему, нам лучше сперва еще немного оглядеться.

— Думаю…

— Не говорите, что вы думаете, и я не стану напоминать, что вы должны были оставаться внизу за стенкой.

— Ладно.

Мы с ним на цыпочках поднялись по небольшой лестнице, шедшей от первого этажа ко второму. Должно быть, люди Луазо уже истомились от нетерпения. Выйдя на лестничную площадку, я осторожно выглянул из-за угла в коридор. Потом осторожно проверил повсюду. Мог бы и не осторожничать — дом был совершенно пуст.

— Позовите сюда Луазо, — велел я.

Люди Луазо рассыпались по всему дому, простукивая панели и пытаясь найти потайные комнаты. Никаких следов документов или пленок. На первый взгляд казалось, что тут вообще нет никаких секретов, только вот сам дом был сплошной загадкой: странные камеры с жуткими пыточными инструментами, комнаты, сделанные как копия роскошного салона «роллс-ройса», всевозможные странные приспособления для половых актов, даже кровати специфические.

«Глазки» и внутренняя телевизионная сеть предназначались лично для месье Датта и его «научных методов». Мне было интересно, сколько же специфических пленок он собрал и куда утащил, поскольку самого месье Датта нигде видно не было. Луазо грязно выругался.

— Наверняка кто-то предупредил дражайшего месье Датта о нашем приходе! — бушевал он.

Луазо пробыл в доме уже минут десять, когда вдруг откуда-то с третьего этажа громко и настойчиво принялся звать своего помощника. Мы поднялись наверх и увидели, что Луазо склонился к металлической штуковине, похожей на египетскую мумию. Приспособление по форме и размеру грубо напоминало человеческое тело. Луазо натянул хлопковые перчатки и осторожно ощупывал объект.

— Дай-ка диаграмму Казинс, — приказал он помощнику.

Тот откуда-то извлек лист бумаги, оказавшийся патологоанатомической диаграммой, где были красным указаны раны на теле Энни Казинс, с подписанным аккуратным почерком указанием длины и глубины каждого пореза.

Луазо открыл металлическую конструкцию.

— Оно самое, — сказал он. — Так я и думал.

Внутри конструкции, достаточно широкой, чтобы вместить человека, из стенок торчали лезвия ножей точно в тех местах, что и раны на диаграмме. Луазо принялся раздавать приказы, и комната вдруг оказалась битком набита людьми с сантиметрами, белой пудрой и фотокамерами. Луазо отступил в сторону, чтобы не путаться под ногами.

— По-моему, это называется «железная дева», — сказал он. — Читал о них в каких-то школьных журналах.

— Что могло заставить ее залезть в эту чертову штуку? — спросил я.

— Вы наивны, — хмыкнул Луазо. — Когда я был еще молодым полицейским, у нас было так много случаев поножовщины со смертельным исходом в борделях, что пришлось ставить по полицейскому в дверях каждого публичного дома. Каждого посетителя обыскивали, любое найденное оружие отбирали, помечали мелом и возвращали на выходе. Я гарантирую, что никто не мог пройти мимо копа, и тем не менее девушек продолжали резать, иногда насмерть.

— Как такое могло быть?

— Девушки — проститутки — сами тайком проносили ножи. Вы никогда не поймете женщин.

— Не пойму, — кивнул я.

— Я тоже, — ответил Луазо.

Глава 21

Суббота выдалась солнечной, свет искрился и сиял, как бывает только на полотнах импрессионистов и в Париже. Бульвар был весь залит солнцем, и пахло свежим хлебом и темным табаком. Даже Луазо улыбался. Он галопом взлетел по ступенькам к моей комнате в 8.30 утра. Я удивился: доселе он не удостаивал меня визитом. Ну, во всяком случае, когда я был дома.

— Не надо стучать. Входите.

По радио одна из пиратских станций транслировала классическую музыку. Я выключил звук.

— Извините, — сказал Луазо.

— Полицейский везде как дома в этой стране, — хмыкнул я.

— Не злитесь. Я ж не знал, что вы будете в шелковом халате кормить канарейку. Прямо в стиле Ноэла Коуарда. Если я опишу эту сценку, как типично английскую, меня обвинят в преувеличении. Вы разговаривали с канарейкой, — изрек Луазо. — Вы действительно с ней разговаривали!

— Проверяю свои шуточки на Джо, — ответил я. — Но можете не разводить церемоний, приступайте к потрошению комнаты. Что ищете на сей раз?

— Я уже извинился. Что еще я могу сделать?

— Можете покинуть мое обшарпанное, но очень дорогое жилище и держаться от меня подальше. А еще можете прекратить совать свой толстый палец в мой запас кофейных бобов.

— А я надеялся, вы меня кофе угостите. Он у вас легкой обжарки, такого во Франции практически не найдешь.

— У меня много всякого-разного, чего во Франции практически не найдешь.

— К примеру, возможность сказать полицейскому «проваливай»?

— Типа того.

— Ну, в таком разе не прибегайте к ней, пока мы с вами не выпьем кофе, даже если мне придется купить его внизу.

— Ух ты! Теперь я точно знаю, что вам что-то до зарезу надо. Только когда копу что-то от тебя нужно, он согласится заплатить за чашку кофе.

— Нынче утром у меня хорошие новости.

— Восстанавливают публичную казнь?

— Наоборот. — Луазо не отреагировал на мою подначку. — Произошла небольшая стычка среди моего руководства, и на данный момент друзья Датта проиграли. Мне дано разрешение найти Датта и его коллекцию пленок любым угодным мне способом.

— И когда выдвигается бронетанковая колонна? Каков план? Вертолеты и огнеметы вперед, и кто загорится ярче всех, тот и есть носитель жестянок с пленками?

— Вы слишком сурового мнения о французской полиции. Полагаете, мы бы могли работать, как ваши «бобби» в остроконечных шлемах и с деревянными палочками в руках? Позвольте вам сообщить, мой друг, что мы б тогда не продержались и двух минут. Я отлично помню банды, орудовавшие в моем детстве. Отец был полицейским. А лучше всего я помню Корсику. Там были настоящие бандиты: организованные, вооруженные, и они практически контролировали весь остров. Они безнаказанно убивали жандармов. Убивали полицейских и открыто хвастались этим в барах. И в конечном итоге нам пришлось действовать жестко: отправили туда несколько отрядов Республиканской гвардии и устроили небольшую заварушку. Может, это и жестоко, но другого способа не было. На кону стояли доходы со всех парижских борделей. Они дрались и использовали все мыслимые и немыслимые грязные трюки. Это была настоящая война.

— Но вы выиграли войну.

— Это была последняя война, которую мы выиграли, — с горечью сказал Луазо. — С тех пор мы воевали в Ливане, Сирии, Индокитае, Мадагаскаре, Тунисе, Марокко, Суэце и Алжире. Да, война на Корсике была последней, где мы победили.

— Ладно. Это ваши проблемы. Я-то каким боком в ваших планах?

— Как я уже говорил, вы чужак, и никто не примет вас за полицейского, вы отлично говорите по-французски и можете о себе позаботиться. Но самое главное — вы не из тех людей, которые начнут рассказывать, от кого получают инструкции. Будете молчать даже под давлением.

— Звучит так, будто вы полагаете, что Датт может еще лягнуть разок-другой.

— Такие, как он, умудряются лягнуть разок-другой, даже если болтаются на веревке с петлей на шее. Я никогда не был склонен недооценивать людей, с которыми имею дело, потому что обычно, оказавшись зажатыми в угол, они становятся убийцами. И если я вдруг об этом забуду, это один из моих парней рискует словить пулю в лоб, не я. Так что я очень бдителен, из чего плавно вытекает, что у меня в подчинении умелая, надежная, верная команда.

— Ладно, — сказал я. — Допустим, найду я Датта. Дальше что?

— Мы не может допустить повторения прошлого фиаско. И теперь Датт будет готов еще лучше. Я хочу получить все его записи. Я хочу их получить, потому что они — постоянная угроза для очень многих людей, включая людей в правительстве моей страны. Я хочу эти пленки, потому что ненавижу шантаж и ненавижу шантажистов. Они — худшие представители криминального дна.

— Но пока ведь никакого шантажа не было, верно?

— Я не собираюсь дожидаться, пока свершится очевидное. Я хочу, чтобы все это барахло было уничтожено. Я не хочу услышать о том, что оно было уничтожено. Я хочу уничтожить это собственноручно.

— А предположим, я не хочу быть в этом замешанным?

Луазо выставил ладонь.

— Первое, — загнул он палец. — Вы уже замешаны. Второе. — Он загнул следующий. — Вы работаете на некий британский правительственный департамент, насколько я понимаю. И они там очень рассердятся, если вы упустите шанс получить выгоду от этого дела.

Полагаю, я не совладал с лицом.

— Ой, да это моя работа — знать подобное, — отмахнулся Луазо. — Третье. Мария решила, что вам можно верить, а я, несмотря на то что она иногда садится в лужу, склонен верить ее суждениям. В конце концов, она сотрудник Сюрте.

Луазо загнул четвертый палец, но ничего не сказал. Просто улыбнулся. У многих улыбка или смех — признак смущения, молчаливое желание снизить напряжение. Улыбка Луазо была спокойной и уверенной.

— Ждете, что я начну вам угрожать всякой всячиной, если вы откажетесь мне помогать? — Он пожал плечами и снова улыбнулся. — Тогда вы сможете обернуть мои слова насчет шантажа против меня же и преспокойно откажете в помощи. Но я не стану угрожать. Вы можете поступать так, как сочтете нужным. Я очень мирный парень.

— Для полицейского.

— Ага, — согласился Луазо. — Очень мирный для полицейского.

И это было правдой.

— Ладно, — после продолжительного молчания сказал я. — Но не поймите превратно мои мотивы. Чисто для протокола: мне очень нравится Мария.

— А вы серьезно думаете, что меня это разозлит? Сколько же в вас викторианского: играть по правилам, закусив губу и сохраняя лицо. Во Франции мы живем не так. Жена другого — это дичь. Подвешенный язык и ловкость — это козыри. Благородные помыслы — джокер.

— Предпочитаю свой стиль.

Луазо посмотрел на меня и улыбнулся своей медленной ленивой улыбкой.

— Я тоже.

— Луазо. — Я внимательно посмотрел на него. — Эта клиника Датта — она действительно под крылом вашего министерства?

— Уй, только вы еще не начинайте! Он заставил половину Парижа думать, что работает на нас.

Кофе был все еще горячим. Луазо взял чашку с полки и налил себе.

— Он никакого отношения к нам не имеет. Он преступник. Преступник с хорошими связями, но всего лишь преступник.

— Луазо, — сказал я. — Вы не можете держать под арестом Бирда по обвинению в убийстве той девочки.

— Почему это?

— Потому что он этого не делал, вот почему. Я был в клинике в тот день. Стоял в холле и видел, как девушка выбежала и умерла. И слышал, как Датт сказал: «Привезите сюда Бирда». Это была подстава.

Луазо взял шляпу.

— Хороший кофе.

— Это подстава. Бирд невиновен.

— Это вы так говорите. Но, предположим, убийство совершил Бирд, а Датт специально для вас солгал? Предположим, я вам скажу, что нам известно, что Бирд там был? Это бы сняло все подозрения с Квана, верно?

— Возможно. Если услышу личное признание из уст Бирда. Устроите мне свидание с Бирдом? Это мое условие.

Я думал, Луазо станет возражать, но он кивнул:

— Договорились. Не знаю, чего вы за него переживаете. Он же преступник, уж я-то в этом разбираюсь.

Я ничего не ответил, потому что у меня мелькнула неприятная мысль, что он прав.

— Ну хорошо, — сказал Луазо. — Птичий рынок, завтра в 11 утра.

— Завтра воскресенье, — напомнил я.

— Вот и отлично, по воскресеньям во Дворце правосудия куда спокойней. — Он снова улыбнулся. — Хороший кофе.

— Все так говорят, — буркнул я.

Глава 22

Довольно приличным кусок этого острова на Сене занимает закон в том или ином виде. На Иль-де-ля-Сите находятся префектура и суды, муниципальная и уголовная полиция, камеры предварительного заключения и полицейская столовая. В будние дни на ступеньках кишмя кишат юристы в черных облачениях, с пластмассовыми папками в руках снующие во все стороны, как испуганные тараканы. Но в воскресенье во Дворце правосудия царила тишина. Арестованные спали допоздна, а конторы пустовали. Единственным движением был тоненький ручеек туристов, с пиететом взиравших на возвышавшуюся каменную громаду Сен-Шапель, фотографируя и поражаясь ее несравненной красоте. Снаружи, на площади Луи-Лепин, сотни птичек в клетках чирикали на солнышке, а на деревьях сидели стайки диких птиц, привлеченных рассыпанным зерном и суматохой. Там продавали просо, измельченную скорлупу каракатиц, блестящие новенькие деревянные клетки, колокольчики, качели и зеркальца. Старики просеивали зерно в морщинистых руках, принюхивались, обсуждали качество и разглядывали на свет, как хорошее бургундское вино.

К тому времени, как я явился на встречу с Луазо, на птичьем рынке уже было полно народа. Я поставил машину напротив ворот Дворца правосудия и пошел прогуляться по рынку. С глухим прерывистым звоном часы пробили одиннадцать. Луазо стоял возле клеток с надписью «Перепелка на разведение». Заметив меня, он помахал рукой.

— Погодите минутку.

Он взял коробочку, маркированную «фосфорсодержащие витамины» и прочитал название: «Бисквиты для птиц».

— Это я тоже возьму, — сказал Луазо.

Женщина за прилавком сказала:

— Саксонский меланж очень хороший. Дорогой, конечно, но самый лучший.

— Пол-литра, — попросил Луазо.

Женщина взвесила, аккуратно завернула и завязала кулечек.

Луазо сказал:

— Я его не видел.

— Почему?

Я зашагал рядом с ним по рынку.

— Его перевели. Я не могу выяснить, ни кто распорядился о переводе, ни куда его перевели. Клерк в регистратуре сказал, что в Лион, но это не может быть правдой.

Луазо остановился напротив старой тележки с зеленым просом.

— Почему?

Луазо ответил не сразу. Он взял веточку проса и понюхал.

— Его перевели. По чьему-то приказу сверху. Возможно, они хотят, чтобы им занимался определенный следователь, который все сделает так, как ему велят. А может, просто убрали его подальше до конца официального расследования.

— А вы не думаете, что его перевели, чтобы спокойно приговорить?

Луазо махнул высокой женщине за прилавком. Та медленно направилась к нам.

— Я вас за взрослого держу, — хмыкнул Луазо. — Вы ж не ждете от меня ответа на это, а? Одну веточку, — сказал он женщине. И покосился на меня. — А лучше две веточки. Канарейка моего приятеля не очень здорово выглядела, когда я ее видел в последний раз.

— С Джо все в порядке, — заявил я. — Отстаньте от него.

— Как скажете, — ухмыльнулся Луазо. — Но если он еще похудеет, то пролезет сквозь прутья клетки.

Я оставил последнее слово за ним. Луазо расплатился за просо и двинулся между рядами новых пустых клеток, проверяя прутья и постукивая по деревянным панелям. На рынке продавали самых разных птичек. Их кормили зерном, веточками, давали воду и скорлупу каракатиц для клюва. Коготки у всех подстрижены, и никакие хищные птицы им тут не угрожали. Но пели лишь птички, свободно сидевшие на ветках.

Глава 23

Домой я вернулся около полудня. А в двенадцать тридцать зазвонил телефон. Звонила Моник, соседка Энни Казинс.

— Вам лучше бы поскорей приехать, — сказала она.

— Зачем?

— Мне не разрешили отвечать по телефону. Тут мужик сидит. И не хочет мне ничего объяснять. Он спрашивал Анни, но ничего мне не говорит. Вы приедете?

— Ладно, — сказал я.

Глава 24

Было время обеда. На открывшей мне дверь Моник красовалось неглиже с оторочкой из страусовых перьев.

— Англичане высадили десант, — хихикнула она. — Вы заходите, а то старая грымза обязательно станет подслушивать, если будем разговаривать здесь.

Моник распахнула дверь и пригласила меня в тесную комнатушку, заставленную бамбуковой мебелью и столами. На туалетном пластиковом столике четыре вращающихся зеркальца, флакончики духов и куча косметических принадлежностей. Кровать не застелена, покрывало скатано в рулон и засунуто под подушки. Моник прошла к окну и раздвинула ставни, открывшиеся с громким стуком. Солнечный свет залил комнату, отчего вся обстановка оказалась словно в дымке. На столе валялась розовая оберточная бумага. Девушка вынула из нее сваренное вкрутую яйцо, облупила и откусила кусочек.

— Ненавижу лето, — сообщила она. — Зануды, парки и открытые машины, из-за которых спутываются волосы, тухлая холодная еда, смахивающая на объедки. И солнце, старающееся заставить тебя чувствовать себя виноватой за то, что сидишь дома. А я люблю сидеть дома. Люблю поваляться в кровати. Это ж не грех — любить поваляться?

— Как только представится случай, непременно это проверю на себе. Где он?

— Ненавижу лето.

— Ну так пожми руку Санта-Клаусу, — порекомендовал я. — Где он?

— Пойду приму душ. А вы сядьте и подождите. А то одни вопросы.

— Да, — сказал я. — Вопросы.

— Не знаю, откуда вы берете все эти вопросы. Должно быть, вы очень умный.

— Ага, — согласился я.

— Лично я, если честно, даже не знала бы, с чего начать. Единственные вопросы, которые я задаю: «Ты женат?» и «Что ты будешь делать, если я забеременею?». И даже на них никогда не получаю правдивого ответа.

— В том и сложность с вопросами. Лучше придерживайтесь ответов.

— Ой, да я знаю все ответы.

— Ну, значит, тебе задали все вопросы.

— Ага, задали, — согласилась Моник.

Она сбросила неглиже и мгновение постояла голой, прежде чем исчезнуть в ванной. Выражение ее глаз было насмешливым и весьма недобрым.

Потом из ванной донесся плеск и ахи-охи, и она наконец выплыла оттуда в хлопковом платье и теннисках на босу ногу.

— Вода холодная, — коротко бросила она. Направилась прямиком через комнату к входной двери, вышла в подъезд и свесилась через перила. — Вода ледяная, ты, тупая корова! — завизжала она в лестничный колодец.

Откуда-то снизу донесся голос старой карги:

— Количество воды не рассчитано на десять человек в каждой квартире, грязная ты шлюшка!

— В отличие от тебя у меня есть то, что хотят мужчины, старая ты вобла!

— И ты охотно им даешь, — прокаркала в ответ карга. — Чем больше, тем лучше!

— Тьфу! — Моник, прищурившись, тщательно прицелилась и плюнула в лестничный колодец. Должно быть, старая карга это предвидела, поскольку я услышал победный каркающий смех.

Моник вернулась ко мне.

— Ну и как мне оставаться чистой, если вода ледяная? Всегда ледяная.

— Анни жаловалась на воду?

— Бесконечно. Но ей не хватало наглости, чтобы добиться результатов. А я злая. Если грымза не обеспечит мне горячую воду, я ее в могилу сведу, суку старую. Впрочем, я отсюда все равно съезжаю, — сказала она.

— Куда переезжаешь? — поинтересовался я.

— К своему постоянному ухажеру. На Монмартр. Жуткий район, но там квартира побольше этой, к тому же он меня хочет.

— А чем он зарабатывает на жизнь?

— Работает по клубам. Он — вы только не смейтесь — фокусник. У него есть отличный фокус: сажает певчего кенара в клетку, а потом делает так, что кенар исчезает. Зрелище фантастическое. Знаете, как он это проделывает?

— Нет.

— Клетка складная. Это легко, клетка специальная. Только птичка оказывается раздавленной. Когда он делает так, что птица снова появляется, то это другая канарейка. Просто фокус на самом деле, а зрители не подозревают, что он каждый раз убивает птичку, показывая свой фокус.

— А ты догадалась.

— Да. Догадалась сразу, как впервые увидела. Он подумал, что я такая умная, раз догадалась, но сколько там стоит канарейка? Франка три, максимум четыре. Умно, да? Согласитесь, что это умно.

— Умно, — сказал я. — Только я люблю канареек больше, чем фокусников.

— Ну и глупо, — рассмеялась Моник, не поверив моим словам. — Он называет себя «Удивительный граф Сзелл».

— Значит, станешь графиней?

— Это его сценический псевдоним, дурачок. — Она взяла крем для лица. — А я буду всего лишь очередная дурочка, которая живет с женатым мужчиной.

Она намазала лицо кремом.

— Где он? — наконец спросил я. — Где этот мужик, который, по твоим словам, сидел здесь?

Я был готов услышать, что она все это придумала.

— В кафе на углу. Ничего с ним там не случится. Читает себе свою американскую газету. С ним все в порядке.

— Пойду с ним поговорю.

— Подождите меня. — Она стерла ваткой излишки крема и улыбнулась. — Я хорошо выгляжу?

— Отлично выглядишь, — ответил я.

Глава 25

Кафе располагалось на бульваре Сен-Мишель, в самом центре левобережья. Снаружи на ярком солнце сидели студенты. Волосатые и серьезные, они приехали из Мюнхена и Лос-Анджелеса, уверенные, что Хемингуэй и Лотрек доселе живы и однажды в каком-нибудь кафе на левом берегу они с ними непременно встретятся. Но найдут они лишь других молодых людей, выглядящих в точности, как они сами, и с этим печальным открытием они вернутся к себе домой в Баварию или Калифорнию и станут коммерсантами или клерками. А пока они сидели тут, в культурном горниле, где бизнесмены становятся поэтами, поэты — алкоголиками, алкоголики — философами, а до философов доходит, насколько лучше быть бизнесменом.

Хадсон. У меня отличная память на лица. Я увидел Хадсона тут же, едва мы свернули за угол. Он сидел в одиночестве за столиком, держа перед лицом газету, с интересом разглядывая посетителей. Я окликнул его:

— Джек Персиваль! Какой сюрприз!

Американский ученый-ядерщик удивился, но для любителя подыграл весьма неплохо. Мы подсели к нему. Спина у меня все еще побаливала после драки в дискотеке. Пришлось довольно долго ждать, пока нас обслужат, потому что в глубине кафе было полно народу, наглухо прикрывшихся газетами и, видимо, ковырявших в носу, вместо того чтобы есть. Наконец мне удалось привлечь внимание официанта.

— Три больших кофе со сливками, — заказал я.

Хадсон не произнес ни слова, пока не принесли кофе.

— Как насчет юной леди? — Хадсон кидал в кофе кубики сахара с таким видом, будто у него шок. — Я могу говорить?

— Конечно. У нас с Моник нет никаких секретов друг от друга. — Я наклонился к девушке и понизил голос: — Это все очень конфиденциально, Моник.

Она с довольным видом кивнула.

— Есть в Гренобле маленькая фирма по производству пластмассовых бус. Кое-кто из держателей обычных акций продал свои акции фирме, которую этот вот джентльмен и я в той или иной степени контролируем. И на следующем собрании совета акционеров мы…

— Прекрати, — сказала Моник. — Терпеть не могу разговоры о работе.

— Ну тогда погуляй пока, — с понимающей улыбкой даровал я ей свободу.

— Не купишь мне сигарет? — попросила она.

Я купил у официанта пару пачек и завернул в сотенную купюру. И Моник радостно поскакала по улице с ними в руке, как щенок с вкусной косточкой.

— Речь не о производстве бус, — сказал Хадсон.

— Нет никакого производства, — ответил я.

— О! — Он нервно рассмеялся. — Предполагалось, что я должен был связаться с Энни Казинс.

— Она мертва.

— Я это уже выяснил.

— У Моник?

— Вы — Т. Дэвис? — неожиданно спросил он.

— Самый что ни на есть. — Я передал ему удостоверение личности.

Неопрятный постоянно улыбающийся мужчина ходил от столика к столику, доставая заводные игрушки и ставя их на стол. Он расставлял их повсюду, пока на каждом не оказалось по двигающейся механической игрушке, прыгающей среди ножей, салфеток и пепельниц. Хадсон взял конвульсивно дергающегося игрушечного скрипача.

— Для чего это?

— На продажу, — ответил я.

Он кивнул и поставил игрушку на стол.

— Как и всё.

Он вернул мне удостоверение.

— Выглядит вроде нормально, — сказал он. — Впрочем, я в любом случае не могу вернуться в посольство, это они мне весьма доходчиво втолковали, так что вверяю себя вам. По правде говоря, это все выше моего разумения.

— Продолжайте.

— Я крупный специалист в области создания водородных бомб и отлично осведомлен обо всех работах, которые ведутся в рамках ядерной программы. Мне даны инструкции передать ряд сведений о последствиях выпада радиоактивных осадков некоему месье Датту. Насколько я понял, он как-то связан с красным правительством Китая.

— И зачем вы должны это сделать?

— Я думал, вы в курсе. Тут такая неразбериха. Несчастная девушка погибла. Такая трагедия. Я как-то раз с ней встречался. Такая молоденькая, вот беда-то. Я полагал, они дали вам исчерпывающие сведения. Вы — единственный, кого мне назвали. Ну, кроме нее, я имею в виду. И конечно, я действую по приказу правительства США.

— С чего вдруг правительство США возжелало, чтобы вы кому-то передали сведения о радиоактивных осадках? — спросил я.

Хадсон поерзал на плетеном стуле, пока тот не затрещал, как старый артритный сустав, потом придвинул к себе пепельницу.

— Все началось с ядерных испытаний на атолле Бикини, — ответил он. — На Комиссию по атомной энергии тогда обрушился шквал критики из-за опасности радиоактивных осадков, их воздействия на флору и фауну. КАЭ нужны были проверенные данные и систематические испытания на местах, чтобы доказать, что опасность далеко не так велика, как кричали алармисты. Должен вам сказать, что эти алармисты были чертовски правы. Грязная бомба примерно в двадцать пять мегатонн может создать зону смертельной радиации в пятнадцать тысяч квадратных миль. Чтобы там выжить, придется сидеть под землей несколько месяцев, чтобы не сказать год, а то и больше.

Если начнется война с КНР, а я даже думать об этом боюсь, то нам придется использовать радиоактивные осадки как оружие, потому что только десять процентов населения Китая живет в крупных — численностью в четверть миллиона человек — городах. В США же в крупных городах проживает больше половины населения. Таким образом, Китай с его разбросанным по территории населением можно победить только при помощи радиоактивных осадков… — Он помолчал. — Но победить возможно. Наши эксперты утверждают, что примерно полмиллиарда китайцев живут в сельской местности. Ветры там преимущественно западные. Четыреста бомб убьют пятьдесят миллионов прямым тепловым воздействием, сто миллионов серьезно пострадают, хотя в госпитализации нуждаться не будут, но триста пятьдесят миллионов умрут от принесенных ветрами радиоактивных осадков.

КАЭ занизила результаты воздействия осадков в своих отчетах о ядерных испытаниях — на Бикини и так далее. И теперь воинствующая часть китайских военных ученых пользуется отчетами США для доказательства, что Китай может пережить ядерную войну. Мы не может отозвать эти отчеты или заявить, что они неверные, даже самую малость подтасованы, так что я приехал сюда, чтобы передать верные сведения китайским ученым. Вся эта операция началась восемь месяцев назад. Потребовалось много времени, чтобы внедрить эту девочку, Энни Казинс, в нужное место.

— В клинику, поближе к Датту.

— Именно. Изначально планировалось, что она познакомит меня с этим Даттом, а я заявлю, что я — американский ученый, у которого есть совесть.

— Типичное изобретение ЦРУ, насколько я понимаю.

— Думаете, совестливые ученые — вымерший вид?

— Не важно, что я думаю. А вот Датт на такое вряд ли купится.

— Если вы собираетесь сейчас поменять план…

— План изменился, когда убили девушку. Это беда. И теперь я могу довести дело до конца только своим способом.

— Хорошо, — сказал Хадсон и замолчал.

Позади меня мужчина с рюкзаком заявил:

— Флоренция. Нам не понравилась Флоренция.

— Нам Триест не понравился, — заметила какая-то девушка.

— Да, — сказал мужчина с рюкзаком. — Моему приятелю в прошлом году Триест не понравился.

— Мой связной в Париже не знает, что вы здесь, — внезапно произнес я, пытаясь прощупать Хадсона. Но он воспринял это совершенно спокойно.

— Надеюсь, что не знает. Все это задумывалось как сверхсекретная операция. Мне страшно не хотелось обращаться к вам, но больше мне тут не к кому идти.

— Вы остановились в отеле «Лотти».

— Откуда вы знаете?

— Название указано на штампе вашей «Tribune» большими синими буквами.

Он кивнул.

— Вы сейчас же направитесь в отель «Министэр». Не забирайте вещи из «Лотти». Купите зубную щетку или что там вам еще надо по дороге в «Министэр».

Я ждал возражений, но Хадсон вполне доброжелательно включился в игру.

— Я вас понял. Каким именем мне назваться?

— Пусть будет Поттер.

Он кивнул.

— Будьте готовы мгновенно убраться оттуда. И, Хадсон, не звоните никуда и не пишите никаких писем. Вы поняли, о чем я? Потому что я могу стать жутко подозрительным в отношении вас.

— Хорошо.

— Я посажу вас в такси, — сказал я и поднялся.

— Уж пожалуйста, от их метро я с ума схожу.

Я вышел с ним на улицу и направился к стоянке такси. Неожиданно Хадсон завернул в оптику. Я последовал за ним.

— Спросите у него, могу я присмотреть себе очки? — попросил Хадсон.

— Покажите ему очки, — сказал я продавцу.

Тот водрузил на прилавок коробку, полную черепаховых оправ.

— Ему нужно будет подбирать, — сказал он. — Если нет рецепта, нужно подбирать.

— Нужен рецепт или придется подбирать, — перевел я Хадсону.

Тот вытащил понравившуюся оправу.

— Стекла без диоптрий, — попросил он.

— С какой стати мне держать стекла без диоптрий? — изумился продавец.

— Зачем ему держать обычные стекла? — перевел я Хадсону.

— Ну тогда самые слабые, — заявил американец.

— Самые слабые, — сказал я продавцу. Тот вставил стекла буквально в один миг. Хадсон водрузил очки на нос, и мы снова направились к стоянке такси. Американец близоруко озирался и немного нервничал.

— Маскировка, — сказал он.

— Я так и подумал.

— Из меня вышел бы хороший шпион, — заявил Хадсон. — Я частенько об этом думал.

— Угу, — согласился я. — Что ж, вот ваше такси. Я с вами свяжусь. Переселяйтесь из «Лотти» в «Министэр». Я написал на визитке имя, меня там знают. Постарайтесь не привлекать к себе внимания. Сидите в номере.

— А где такси? — спросил Хадсон.

— Если снимете чертовы очки, то, может, и увидите.

Глава 26

Я помчался к Марии. Когда она открыла дверь, на ней были бриджи и пуловер с круглым воротом.

— Я собиралась уходить, — сказала она.

— Мне нужно встретиться с Даттом, — заявил я.

— А мне-то ты зачем это говоришь?

Отодвинув ее, я прошел в дом и закрыл дверь.

— Где он?

Мария иронично улыбнулась, обдумывая язвительный ответ.

Я схватил ее за руку и сильно стиснул.

— Не морочь мне голову, Мария. Я не в том настроении. И поверь, могу ударить.

— Не сомневаюсь.

— Ты рассказала Датту, что Луазо готовит рейд в дом на авеню Фош. В тебе нет ни лояльности, ни преданности — ни Сюрте, ни Луазо. Ты с такой легкостью раздаешь информацию, как игрушку из коробки.

— А я думала, ты хотел сказать, раздаю с такой же легкостью, как сексуальную благосклонность, — снова улыбнулась она.

— Может быть.

— А ты помнишь, что я храню твои секреты и никому их не выдаю? Никто не знает, что на самом деле ты наболтал, когда Датт вколол тебе препарат.

— Пока никто. Подозреваю, ты приберегла это для чего-то особенного.

Мария замахнулась на меня, но я отодвинулся за пределы досягаемости. Пару мгновений она стояла с искаженным от злости лицом.

— Ты неблагодарный ублюдок! — воскликнула она. — Первый настоящий ублюдок в моей жизни!

Я кивнул.

— Нас не так много в окрестностях. Неблагодарный за что? — поинтересовался я. — За твою верность? Это твой мотив? Верность?

— Может, ты и прав, — спокойно признала она. — Я никому не верна. Одинокая женщина становится жутко циничной. И только Датт это понимает. И мне не хотелось, чтобы Луазо его арестовал. — Она посмотрела на меня. — Поэтому и по ряду других причин.

— Назови мне хоть одну причину из этого ряда.

— Датт — один из старших сотрудников СВДК, это одна причина. Если Луазо сцепится с ним, то Луазо проиграет.

— С чего ты взяла, что Датт — сотрудник СВДК?

— Об этом многим известно. Луазо в это не верит, но это правда.

— Луазо в это не верит потому, что у него все в порядке со здравым смыслом. Я проверил Датта. Он никогда не имел никакого отношения ни к какой французской спецслужбе. Но отлично понимал, насколько ему полезно, чтобы люди так думали.

Мария пожала плечами:

— Я знаю, что это правда. Датт работает на Службу внешней документации и контрразведки.

Я схватил ее за плечи.

— Мария, послушай. Пойми ты наконец, что он жулик. У него нет диплома психиатра, он сроду не имеет никакого отношения к французскому правительству, кроме как дергает за веревочки своих высокопоставленных приятелей и убеждает даже людей вроде тебя, работающих на Сюрте, что он крупный чин в СВДК.

— И чего ты хочешь? — спросила она.

— Я хочу, чтобы ты помогла мне найти Датта.

— Помогла? — сказала она. — Это что-то новенькое. Ты вламываешься сюда и начинаешь чего-то требовать. Приди ты с просьбой о помощи, возможно, я восприняла бы это более благожелательно. Что тебе надо от Датта?

— Мне нужен Кван. Он убил девушку в клинике в тот день. Я хочу его найти.

— Это не твое дело — его разыскивать.

— Ты права. Это дело Луазо, но он за то убийство арестовал Бирда и продолжает держать его под арестом.

— Луазо не стал бы держать в тюрьме невиновного. Ха, ты представления не имеешь, как он носится с идеей святости закона и все такое.

— Я британский агент, — сказал я. — Ты это уже знаешь, так что я не сообщаю тебе ничего нового. Бирд тоже.

— Ты уверен?

— Нет, не уверен. И в любом случае мне бы все равно этого не сказали. Он не относится к тем лицам, с кем я могу официально контактировать. Это всего лишь мое предположение. Думаю, Луазо приказали арестовать Бирда за убийство независимо от того, есть доказательства его вины или нет. Поэтому Бирд обречен, если я не передам Квана в руки Луазо.

Мария кивнула.

— Твоя мать живет во Фландрии. Датт будет в своем доме где-то там поблизости, верно? — Мария снова кивнула. — Я хочу, чтобы ты отвезла одного американца к твоей матери и ждала там моего звонка.

— У нее нет телефона.

— Да брось ты, Мария! — сказал я. — Я проверил твою мать. Есть у нее телефон. А еще я созвонился со своими людьми тут, в Париже. Они доставят в дом твоей матери кое-какие документы. Бумаги понадобятся, чтобы пересечь границу. Что бы я ни говорил, не ходи к Датту без них.

Мария кивнула:

— Я помогу. Помогу тебе прищучить этого мерзкого Квана. Ненавижу его.

— А Датта ты тоже ненавидишь?

Она изучающе посмотрела на меня.

— Иногда. Но по-другому. Видишь ли, я его внебрачная дочь. Может, это ты тоже проверил?

Глава 27

Дорога была прямой. Ее не интересовали ни география, ни геология, ни история. Заляпанное пятнами машинного масла скоростное шоссе привлекало детей и разделяло соседей, проходило прямо посередине маленьких деревушек. В принципе логично, дорога и должна быть прямой, но при этом она и навязчива тоже. Аккуратные дорожные знаки, с названиями деревушек и указанием времени мессы, а затем мимо мелькают пыльные фасады домов с редкими признаками наличия жизни. В Ле Шато я свернул с основной магистрали и поехал по проселочным дорогам. Завидев впереди указатель «Плезир», я притормозил. Именно сюда мне и надо.

Главная улица деревеньки казалась вышедшей из романов Зейна Грея, с толстым слоем пыли от проходящего транспорта, только никто тут не останавливался. Улицы достаточно широкие, чтобы машины могли ехать в четыре ряда, но движения практически нет. Плезир — это путь в никуда. Разве что случайно заблудившийся путешественник, свернувший не на ту дорогу в Сен-Квентине, может попытаться проехать через Плезир в надежде снова выбраться на шоссе Париж — Брюссель. Сколько-то там лет назад, когда строили это шоссе, тут проходили тяжелые самосвалы, но ни разу ни один не остановился в Плезире.

День был жаркий. Даже знойный. Четыре шелудивых дворняги налопались отбросов и теперь дрыхли посреди дороги. Во всех домах, выглядевших серыми и пыльными под жарким полуденным солнцем, почти не оставлявшим тени, ставни закрыты наглухо.

Я остановился у заправки, очень старой. Ручная помпа еле держалась на бетонной стойке. Я вылез из машины и постучал в гаражную дверь, но никто не отозвался. Единственным наличествующим транспортным средством был старый трактор, стоявший в нескольких ярдах от меня. На другой стороне улицы лошадь, привязанная к ржавому остову какого-то сельскохозяйственного орудия, отгоняла хвостом мух. Я потрогал трактор — двигатель был еще теплым. Тогда я снова постучал в дверь гаража, но единственным ответом осталось помахивание лошадиного хвоста. Тогда я направился дальше по улице, шагая по раскаленным камням. Одна из дворняг, без левого уха, лениво почесалась и отползла в тенек под трактор. Когда я проходил мимо, она неохотно рыкнула и продолжила спать дальше. Из окна, заставленного горшками с аспидистрой, на меня пялились кошачьи глаза. Над окном я прочитал едва различимую на потемневшем от времени дереве надпись «Кафе». Дверь оказалась тугой и открывалась со скрипом. Я зашел внутрь.

Полдюжины посетителей стояли у барной стойки. Они молчали, и у меня возникло ощущение, что они следили за мной с того момента, как я вылез из машины. Все уставились на меня.

— Красного вина, — сказал я.

Старуха за стойкой, не моргая, смотрела на меня. Она даже не шевельнулась.

— И бутерброд с сыром, — добавил я. Бабка не шевелилась еще добрую минуту, потом медленно взяла бутылку, сполоснула стакан и налила мне вина. Все это она проделала, не сходя с места. Я повернулся и оглядел помещение. Посетителями были в основном сельскохозяйственные рабочие, на их обуви налипли комья земли, а в лица въелась застарелая грязь. Столик в углу занимали трое мужчин в костюмах и белых рубашках. Хотя обеденное время давно миновало, у них были заткнуты за воротник салфетки, они поглощали сыр с хлебом, щедро запивая красным вином. Они продолжали есть — единственные в зале, кто не обращал на меня внимания, кроме еще одного мускулистого парня, сидевшего в дальнем конце, водрузив ноги на стул. Он спокойно и уверенно раскладывал пасьянс. Я наблюдал, как он достает из колоды очередную карту, с бесстрастностью компьютера разглядывает ее и кладет лицом вверх на мраморный стол. Я наблюдал за ним где-то с минуту, но он так и не поднял глаз.

Помещение было темным. Слабые лучи света пробивались сюда лишь через заросли на подоконнике. На мраморных столах лежали круглые подставки с рекламой аперитива. Подставки были изрядно замызганными. В баре, покрытом темным лаком, теснились бутылки, а над ним виднелись часы, показывавшие 3.37 какого-то давно забытого дня. На стенах висели старые календари, сломанный стул аккуратно сложен под окном, а половицы скрипели при малейшем движении. Несмотря на жаркий день, трое мужчин придвинули стулья к холодной печке в центре зала. Печка потрескалась, и холодная зола высыпалась на пол. Один из них выбил об нее трубку. Из трубки посыпался пепел, как пески времени.

— Я ищу месье Датта, — сообщил я присутствующим. — Где здесь его дом?

Никто не отреагировал. Снаружи послышался испуганный собачий визг. Из угла доносилось ровное шлепанье карт по столу. Других звуков не было.

— У меня для него важные сведения, — продолжил я. — И я знаю, что он живет где-то здесь, в этой деревне.

Я оглядел присутствующих, ища на их лицах хотя бы проблеск понимания. Ничего. На улице собаки затеяли драку, сопровождающуюся разными звуками: низким рычанием и внезапным визгом боли.

— Это Плезир? — спросил я.

Ответа не последовало. Тогда я обратился к женщине за стойкой:

— Это деревня Плезир?

Она криво улыбнулась.

— Еще графин красного! — сказал один из мужчин в белых рубашках.

Бабка за стойкой взяла литровую бутылку, налила вино в графин и передвинула графин по стойке. Мужчина, просивший вина, подошел к бару, с салфеткой, заткнутой за воротник, и вилкой в руке. Схватив графин за горлышко, он вернулся за стол, налил себе вина и сделал большой глоток. Он откинулся на спинку стула, посмотрел мне в глаза и позволил вину стечь в глотку. Собаки снова передрались.

— Они становятся злобными, — сказал мужчина. — Похоже, пора избавиться от одной из них.

— Избавьтесь от всех, — сказал я. Он кивнул.

Я допил вино.

— Три франка, — сказала женщина.

— А где бутерброд с сыром?

— Мы продаем только вино.

Я бросил три новых франка на стойку. Мужчина в углу закончил раскладывать пасьянс и собрал потрепанную колоду. Потом допил вино, встал, подошел к стойке и водрузил на нее пустой стакан и засаленную колоду, прикрыв сверху двумя двадцатифранковыми купюрами. Потом вытер руки о рабочую куртку и какое-то время смотрел на меня. Глаза его были внимательными и настороженными. Затем он направился к двери.

— Так вы скажете мне, где дом месье Датта? — снова спросил я женщину.

— Мы только продаем вино. — Она сгребла мелочь.

Я вышел под жаркое полуденное солнце. Мужчина, раскладывавший пасьянс, неторопливо шел к трактору. Высокий, более упитанный и куда более сообразительный, чем аборигены, лет тридцати. Идет, как кавалерист. Дойдя до заправки, он тихонько свистнул. Дверь мгновенно открылась, и оттуда вышел заправщик.

— Десять литров.

Заправщик кивнул. Он сунул заправочный пистолет в бак, включил помпу и начал качать бензин. Я наблюдал за ними с близкого расстояния, но они не обращали на меня внимания. Когда стрелка показала десять литров, заправщик перестал качать и водрузил заправочный пистолет на место.

— До завтра, — сказал высокий мужчина. Расплачиваться он не стал. Забросил ногу через сиденье трактора и завел двигатель. Мотор громко зарокотал. Тракторист слишком быстро тронулся с места, и большие колеса какое-то мгновение буксовали, прежде чем вцепиться в мостовую, а потом трактор покатил прочь, оставляя за собой голубой дымный хвост. Одноухий пес снова проснулся от этих звуков и палящего солнца и понесся по дороге, лая на тракторные колеса. Высокий тракторист нагнулся в седле, как следопыт апачи, и огрел пса палкой по единственному уху. Пес взвыл и прекратил погоню. Остальные собаки тоже утомились, жара вытянула из них энергию. Теперь они лишь изредка взлаивали.

— Я хочу доехать до дома Датта, — сказал я заправщику. Тот смотрел вслед трактору.

— Он никогда не научится, — сказал он. Пес прохромал обратно в тенек у заправки. Заправщик повернулся ко мне. — Некоторые собаки такие. Необучаемые.

— Если я поеду к Датту, мне потребуется двадцать литров лучшего бензина.

— Есть только один сорт.

— Мне понадобится двадцать литров, если вы будете любезны указать мне дом Датта.

— Вам лучше залить полный, — сказал заправщик и впервые посмотрел мне в глаза. — Вам ведь понадобится ехать обратно, верно?

— Верно, — согласился я. — Заодно проверьте масло и воду.

Я достал из кармана десять франков.

— Это вам, — сказал я. — За беспокойство.

— Аккумулятор я тоже проверю.

— Я порекомендую вас туристическим фирмам, — сказал я. Он кивнул. Затем взял заправочный пистолет и залил бак, открыл капот и протер тряпкой аккумулятор.

— Все в норме, — сообщил он.

Я заплатил ему десять франков.

— Колеса проверите?

Он пнул одно из них.

— Сойдет. Вам всего лишь дальше по дороге. Последний дом перед церковью. Они вас ждут.

— Спасибо. — Я постарался скрыть удивление.

По прямой дороге тащился автобус, взметая клубы пыли. Он остановился возле кафе. Пассажиры высыпали наружу, чтобы посмотреть. Водитель забрался на крышу автобуса и спустил оттуда несколько коробок и ящиков. Одна женщина держала живую курицу, вторая — птичью клетку. Они одернули платья и потянулись.

— Еще визитеры, — заметил я.

Заправщик покосился на меня, а потом мы оба уставились на автобус. Пассажиры закончили разминать затекшие конечности и снова поднялись на борт. Автобус двинулся дальше, оставив на дороге лишь четыре коробки и клетку. Я посмотрел на кафе и заметил глаза в окне. Быть может, это кот следил за птичкой в клетке. Такой вот особенный кот.

Глава 28

Дом оказался последним на этой улице, если, конечно, можно назвать улицей бесконечные стены и заборы. Я остановился у ворот. Ни таблички, ни звонка. Присматривавший позади дома за двумя привязанными козами ребенок уставился на меня, а потом убежал. У дома росла небольшая рощица, наполовину скрывающая большой серый бетонный блок: неразрушимый вклад вермахта в европейскую архитектуру.

Проворная маленькая женщина торопливо подошла к воротам и открыла. Дом оказался высоким и узким, и не сказать, чтобы красивым, но умело расположенным на примерно двадцати акрах. Справа огород заканчивался двумя теплицами. За домом виднелся небольшой парк, где статуи прятались за деревьями, как играющие в пятнашки серые каменные дети, а в середине тянулись ровные ряды фруктовых деревьев, огораживая место, где едва виднелось хлопавшее на легком ветерке развешанное белье.

Я медленно проехал мимо грязного бассейна, где качались на воде пляжный мяч и несколько оберток от мороженого. У самой поверхности мельтешили мошки. Вокруг бассейна стояла садовая мебель: кресла, скамейки и стол с порванным зонтом. Женщина, пыхтя, шла рядом с моей машиной. Я ее узнал: та самая, что вкатила мне укол. Я остановил машину на вымощенном дворике, женщина распахнула боковую дверь в дом и провела меня через просторную кухню. По пути она закрыла газовый кран, выдвинула ящик, достала оттуда белый передник и повязала на талии, не замедляя шага. Полы центрального входа были выложены каменными плитами, стены выбелены, а на них висели мечи, щиты и древние знамена. Мебели мало: дубовый сундук, несколько старых стульев, столы с большими вазами со свежесрезанными цветами. В конце холла оказалась бильярдная. Там горел свет, и блестящие разноцветные шары лежали на зеленом сукне, как на картине в стиле поп-арт.

Маленькая женщина поспешала впереди меня, открывая двери и пропуская меня, каждый раз перебирая большую связку ключей, запирала каждую дверь, потом обгоняла меня и снова поспешала впереди. Наконец она привела меня в гостиную. Та оказалась уютной и изысканной в отличие от мрачной суровости остальной части дома. Четыре роскошных дивана с цветочной обивкой, растения, безделушки, античные ларцы, полные античной посуды. Фотографии в серебряных рамках, пара странных современных полотен, выполненных в первичной цветовой гамме, изогнутый бар, отделанный позолоченной жестью и пластиком. На полках за баром стояли бутылки, а на стойке рядком стояла всякая необходимая утварь: шейкеры, фильтры, ведерки для льда.

— Счастлив видеть вас, — произнес месье Датт.

— Это хорошо.

Он поощрительно улыбнулся:

— Как вы меня нашли?

— Одна птичка напела.

— Чертовы птички, — все так же улыбаясь, сказал Датт. — Но это не важно. Скоро ведь открытие охотничьего сезона, не так ли?

— Возможно, вы и правы.

— Почему бы вам не присесть? Позвольте угостить вас выпивкой. Сегодня чертовски жарко, даже не припоминаю такого.

— Не вздумайте ничего затевать, — сказал я. — Сюда явятся мои парни, если я задержусь тут слишком долго.

— Ну что у вас за грубые мысли. Все же полагаю, что ваш ум в основе своей весьма гибок. Но не бойтесь, вас тут не собираются кормить отравленной пищей или что-то в этом роде. Наоборот, я надеюсь доказать вам, насколько ошибочна ваша оценка моей скромной персоны. — Он потянулся к хрустальным графинам. — Как насчет скотча?

— Ничего, — отказался я. — Совсем ничего.

— Вы правы.

Датт подошел к окну. Я последовал за ним.

— Ничего, — повторил он. — Совсем ничего. Мы оба с вами аскеты.

— Говорите за себя. Лично я люблю периодически слегка потакать своим желаниям.

Окна выходили во внутренний двор. Заросшие плющом стены подчеркивали четкую геометрию белых ставней. Там стояла голубятня, и белые голуби вышагивали туда-сюда по булыжникам.

У ворот раздался гудок, и во внутренний двор въехала большая машина «скорой помощи» марки «Ситроен». На боку под красным крестом шла надпись «Клиника „Паради“». Машина была вся в пыли, как после долгой поездки. Из-за руля выбрался Жан-Поль и надавил на клаксон.

— Это моя «скорая», — сообщил Датт.

— Да, и за рулем Жан-Поль.

— Он хороший мальчик.

— Давайте я вам скажу, что мне надо, — настаивал я.

Датт отмахнулся.

— Я знаю, зачем вы приехали. Не надо ничего объяснять.

Он снова расположился в кресле.

— Откуда вы знаете, что я не приехал вас убить? — поинтересовался я.

— Дорогой мой! Вопрос о насилии даже не стоит, и по многим причинам.

— Например?

— Во-первых, вы не из тех людей, которые легко прибегают к насилию. Вы прибегаете к жестким мерам лишь тогда, когда можете просчитать все последствия и точно знаете, какую пользу это вам принесет. Во-вторых, мы с вами примерно в равных весовых категориях, вы и я.

— Угу, примерно как рыба-меч и рыбак. Только один сидит, прикрепленный к стулу, а второго тащат по океану за крючок во рту.

— И который из них я?

— За этим я и приехал, чтобы выяснить.

— Так приступайте, сэр.

— Позовите Квана.

— О чем это вы?

— О том самом. Позовите Квана. К.В.А.Н.А. Позовите его сюда.

Датт передумал насчет выпивки. Он плеснул себе вина и принялся медленно потягивать.

— Не стану отрицать, что он здесь, — изрек Датт наконец.

— Так почему бы его не позвать?

Он нажал на звонок, и появилась горничная.

— Позовите месье Квана, — приказал Датт.

Старуха неспешно удалилась и вернулась уже с Кваном. На китайце были серые фланелевые штаны, рубашка с открытой шеей и пара грязных белых теннисных тапочек. Он налил себе в баре большой стакан «перье» и плюхнулся в кресло, свесив одну ногу через подлокотник.

— Ну? — обратился он ко мне.

— Я привез вам на беседу одного американского эксперта по водородной бомбе.

Кван нисколько не удивился.

— Петти, Барнс, Бертрам или Хадсон?

— Хадсон.

— Прекрасно, он лучший.

— Мне это не нравится, — заявил Датт.

— А это и необязательно, — сказал я. — Если Кван с Хадсоном хотят немного поболтать, к вам это никакого отношения не имеет. — И обратился к Квану: — Сколько вам нужно времени на разговор?

— Два часа. Максимум три. А если у него с собой бумаги, то даже меньше.

— Думаю, бумаги у него с собой, — сообщил я. — Он хорошо подготовился.

— Мне это не нравится, — пожаловался Датт.

— Успокойтесь! — отрезал Кван и повернулся ко мне. — Вы работаете на американцев?

— Нет, просто выступаю от их имени. Разовая операция.

Кван кивнул:

— Логично. Они не захотели светить одного из своих.

Я от злости закусил губу. Понятно, что Хадсон действовал по инструкции, а не по собственной инициативе. И по этому плану подставляли меня, чтобы ЦРУ не пришлось светить своих людей. Хитрые сволочи. Ладно, как говорится, «улыбаемся и машем» — и попытаемся извлечь из всего этого что-нибудь полезное.

— Верно, — подтвердил я.

— Значит, торговаться вы не будете?

— Мне за это не платят, — хмыкнул я, — если вы это имеете в виду.

— Сколько вы хотите? — устало спросил Кван. — Только особо не увлекайтесь.

— Обсудим после того, как вы пообщаетесь с Хадсоном.

— Какое поразительное проявление доверия, — сказал Кван. — Датт расплатился с вами за тот неполный комплект документов, что вы позволили нам забрать?

— Нет.

— Ну, раз уж мы выложили карты на стол, я так понимаю, на самом деле никакая оплата вам не нужна.

— Совершенно верно, — подтвердил я.

— Хорошо. — Кван снял ногу с подлокотника и потянулся к ведерку со льдом. Прежде чем плеснуть себе виски, он придвинул мне телефон.

Мария ждала моего звонка у телефона.

— Приведи сюда Хадсона, — сказал я. — Дорогу ты знаешь.

— Да, — ответила Мария. — Дорогу я знаю.

Глава 29

Кван вышел, чтобы подготовиться к встрече с Хадсоном, а я снова уселся на жесткий стул. Датт заметил, как я скривился.

— У вас боли в позвоночнике?

— Да, — сказал я. — На дискотеке заработал.

— По мне, так эти современные танцы слишком уж энергичны, — заметил Датт.

— Этот танец для меня тоже оказался слишком энергичным, — хмыкнул я. — У партнерши были стальные кулаки.

Датт встал на колени у моих ног, снял с меня ботинок и принялся сильными пальцами щупать пятку. Ощупал лодыжку, цокая языком, словно она как-то неправильно слеплена. А потом неожиданно сильно надавил на пятку.

— Ага, — сказал он, но его слова потонули в моем вопле боли. Кван распахнул дверь и заглянул к нам.

— У вас тут все нормально? — поинтересовался он.

— У него был мышечный спазм, — сказал Датт. И пояснил мне: — Это акупунктура. Я сниму вам боль в спине.

— Уй, не надо, если после этого я останусь калекой на всю жизнь.

Кван удалился обратно к себе. Датт еще раз осмотрел мою ногу и объявил, что она готова.

— Это должно снять боль в спине, — сказал он. — Посидите спокойно полчасика.

— Стало легче, — признал я.

— Не удивляйтесь, — пожал плечами Датт. — Китайцы практикуют это искусство на протяжении столетий. Ваш случай несложный. Всего лишь мышечная боль.

— Вы практикуете акупунктуру? — поинтересовался я.

— Не то чтобы очень, но она всегда меня интересовала, — ответил Датт. — Тело и разум. Взаимодействие двух противоположных сил: тела и разума, эмоций и логики, двойственность натуры. Я всегда хотел открыть что-то новое о человеке. — Он вернулся в кресло. — Вы простой. Не поймите превратно, это не критика, а скорее восхищение. Простота — наиболее востребованное качество как в искусстве, так и в природе. Но ваша простота подталкивает вас видеть мир только в черно-белом цвете. Вы не одобряете мои изыскания в области человеческих мыслей и образа действий. Вы пуританин по сути, и ваши англосаксонские корни вынуждают вас считать греховным слишком глубокое копание внутри себя.

— Но вы копаетесь не в себе, а в других.

Он откинулся на спинку и улыбнулся:

— Мой дорогой, причина, по которой я собираю информацию, составляю досье, делаю магнитофонные и видеозаписи, копаюсь в личных секретах многих высокопоставленных персон, двоякая. Во-первых, потому что высокопоставленные люди правят судьбой мира, и мне нравится чувствовать, что я в некоторой степени могу влиять на этих людей. Во-вторых, я посвятил свою жизнь изучению человечества. Я люблю людей. Я не питаю на их счет никаких иллюзий, это верно, но от этого только становится легче их любить. Я не устаю поражаться странной изощренной работе их сложного разума, их рациональности и предсказуемости слабостей и неудач. Вот почему я так заинтересовался сексуальным аспектом моих исследований. Когда-то я думал, что лучше всего понимаю моих друзей, когда вижу их за азартной игрой: их жадность, доброта или страх настолько очевидны во время игры. Тогда я был молод. Жил в Ханое и каждый день видел одни и те же лица в одних и тех же клубах. И они мне очень нравились. Важно, чтобы вы поверили в это.

Он пристально посмотрел на меня.

— Верю, — пожал я плечами.

— Они мне очень нравились, и я хотел лучше их понимать. Лично меня азартные игры никогда не привлекали: скучно, однообразно и тривиально. Но они высвобождали глубочайшие эмоции. Я получал куда больше от наблюдения за поведением игроков, чем от игры. И тогда я начал составлять досье на всех моих друзей. Без всякого злого умысла. Наоборот, исключительно с целью лучше их понять и полюбить их больше, чем прежде.

— И как, получилось?

— В некотором смысле. Конечно, были и разочарования, но человеческие неудачи гораздо привлекательнее успеха — вам любая женщина это подтвердит. Вскоре я сообразил, что алкоголь может предоставить больше информации для досье, чем азартные игры. Азартные игры выявляли лишь страх и враждебность, а вот алкоголь выявлял слабости. Лишь когда человек начинает сам себя жалеть, в его броне появляется брешь. Посмотри, как человек пьян, и узнаешь о нем очень многое. Я говорил это многим юным девушкам: посмотри, как ведет себя твой мужчина, когда пьян, и узнаешь, какой он. Хочет натянуть покрывало на голову или выйти на улицу и поднять восстание? Хочет, чтобы его приласкали, или совершить изнасилование? Ему все кажется смешным или, наоборот, угрожающим? Думает, что весь мир втайне над ним потешается, или готов обнять первого встречного и кричать о своей любви к миру?

— Да, это хорошая подсказка.

— Но имелись куда лучшие способы достичь глубин подсознания, и я захотел не только понимать людей, но также и попытаться внушать им определенные мысли. Если бы мне удалось заполучить человека со слабостью и уязвимостью пьяного, но без провалов в памяти и притупления мозгов, как бывает у пьяных, то тогда у меня появился бы шанс реально улучшить качество моих досье. И тогда я прибегнул к помощи женщин. Ведь у них был доступ к моим друзьям в их самый уязвимый момент — посткоитальной грусти. Я решил, что секс — это ключ к человеческим стремлениям, а состояние после секса — самое уязвимое. Так развивались мои методы.

Я расслабился, когда Датт полностью увлекся своим повествованием. Он сидел в этом доме и предавался размышлениям о своей жизни и о том, что привело его к этому моменту наивысшей власти, которой он теперь так наслаждался. Его невозможно было остановить, как часто случается со сдержанными людьми, которых внезапно пробивает на откровения.

— Теперь у меня уже восемьсот досье, и во многих из них содержится анализ поведения, которым мог бы гордиться любой психиатр.

— У вас есть квалификация для занятий психиатрией?

— А она вообще у кого-нибудь есть?

— Нет, — сказал я.

— Вот именно. Ну, скажем, я несколько лучше подкован, чем большинство людей. Я знаю, что можно сделать, потому что делал это. Делал восемь сотен раз. Без помощи штата сотрудников мне не удалось бы достичь таких объемов. Возможно, качество было бы повыше, делай я все сам, но девушки были жизненно важным элементом всей операции.

— Девушки действительно составляли досье?

— Мария могла бы, если бы проработала со мной подольше. Та девушка, которая умерла — Анни Казинс, — тоже была достаточно умна, но характером не вышла для такой работы. Одно время я работал только с девушками, имеющими диплом юриста, инженера или бухгалтера, но очень трудно найти девушек такой квалификации, обладающих еще и сексуальной привлекательностью. С наиболее тупыми девицами я вынужден был использовать магнитофон, но те, у которых хватало мозгов понять, выдавали отличные результаты.

— Девушки не скрывали, что умны?

— Сначала скрывали. Я думал — так же, как и вы сейчас, — что мужчины будут бояться и относиться с подозрением к умной женщине, только, видите ли, это не так. Наоборот, мужчинам нравятся умные женщины. Почему мужчина жалуется: «Моя жена меня не понимает!», когда сбегает к другой женщине? Да потому, что ему не секс нужен, а чтобы было с кем поговорить.

— А что, поговорить с коллегами, например, он не может?

— Может, но он их боится. Коллеги готовы его подсидеть и выслеживают его слабости.

— В точности как ваши девушки.

— Именно, только он этого не понимает.

— Но в конечном итоге все же понимает, не так ли?

— А к этому моменту ему уже наплевать — терапевтический аспект этих отношений ему уже очевиден.

— Вы шантажом принуждаете его к сотрудничеству?

Датт пожал плечами:

— Мог бы, возникни в этом хоть раз необходимость. А она ни разу не возникла. После того как я и мои девочки полгода изучали человека, мы становились ему необходимы.

— Не понимаю.

— Вы не понимаете, — терпеливо пояснил Датт, — потому что продолжаете считать меня каким-то злобным монстром, питающимся кровью своих жертв. — Датт поднял руки. — То, что я делаю для этих людей, пошло им на пользу. Я трудился денно и нощно, проводил бесконечные сеансы, чтобы помочь им понять самих себя: их мотивы, их чаяния, их слабые и сильные стороны. Девочки тоже были достаточно умны, чтобы помогать и поддерживать. Все люди, кого я изучал, становятся более сильными личностями.

— Станут, — поправил я. — Это то, что вы им обещаете.

— Иногда, но не всем.

— Но вы старались усилить их зависимость от вас. Использовали ваши навыки, чтобы вынудить этих людей думать, что они в вас нуждаются.

— Вы придираетесь. Все психиатры вынуждены так поступать. Именно это и означает слово «перенос».

— Но у вас есть над ними власть. Фильмы и магнитофонные записи показывают, какой тип власти вам нужен.

— Ничего они не показывают. Фильмы и все прочее ничего для меня не значат. Я ученый, а не шантажист. Я лишь использовал сексуальную активность моих пациентов как кратчайший путь к пониманию, какого рода расстройством они, вероятнее всего, страдают. Мужчина сильно раскрывается в постели с женщиной. Это важный элемент облегчения. И это распространяется на все виды деятельности пациента. Он испытывает облегчение в беседе со мной, а это высвобождает его сексуальные аппетиты. Более свободная и разнообразная сексуальная активность, в свой черед, вызывает желание поговорить со мной подольше.

— И он с вами разговаривает.

— Конечно, разговаривает. Он становится все более и более свободным и все более уверенным.

— Но вы — единственный, кому он может похвастаться.

— Не похвастаться, а рассказать. Он желает поделиться своей новой, более насыщенной и лучшей жизнью, которую построил.

— Которую вы построили для него.

— Некоторые пациенты были настолько любезны, чтобы сказать, что до прихода в мою клинику жили лишь на десять процентов от своего потенциала, — Датт самодовольно улыбнулся. — Это очень важная часть работы — показать человеку, какой властью он обладает над собственным разумом, если у него хватит мужества ею воспользоваться.

— Звучит как рекламное объявление на задней странице журнала. Из той категории, что втиснуты между рекламой крема от угрей и биноклей для вуайеристов.

— Honi soit qui mal y pense.[4] Я знаю, что делаю.

— Верю, что так оно и есть, — сказал я, — но мне это не нравится.

— Уточняю специально для вас, — поспешно добавил он. — Я ни в коем случае не фрейдист. Все считают меня фрейдистом, потому что делаю упор на секс. Я вовсе не из его последователей.

— Полученные результаты опубликуете? — поинтересовался я.

— Выводы — возможно. Но не истории болезни.

— Так ведь именно истории болезни — важный фактор, — заметил я.

— Для некоторых людей, — сказал Датт. — Потому-то я так тщательно их прячу!

— Луазо пытался их заполучить.

— Но на несколько минут опоздал. — Датт налил себе немного вина, оценил на свет и чуточку отпил. — Многие хотят заполучить мои досье, но я их хорошо охраняю. Здесь весь квартал под наблюдением. Я узнал о вашем приезде, как только вы остановились у деревенской заправки.

Старуха тихонько постучала в дверь и зашла.

— По деревне едет машина с парижскими номерами. Вроде как мадам Луазо.

Датт кивнул:

— Скажи Роберту, пусть поставит на «скорую» бельгийские номера, и все документы должны быть готовы. Жан-Поль может ему помочь. Хотя нет, по зрелому размышлению, не надо просить Жан-Поля. Мне кажется, они не очень ладят. — Старуха промолчала. — Да, пока на этом все.

Датт подошел к окну, и тут же раздался скрип колес по гравию.

— Это машина Марии, — сказал Датт.

— И ваша местечковая мафия ее не задержала?

— Они здесь не для того, чтобы задерживать людей, — пояснил Датт. — И не берут деньги за въезд. Они здесь для моей защиты.

— Это вам Кван сказал? А может, эти охранники тут для того, чтобы не дать вам уйти?

— Ха! — фыркнул Датт. Но я понял, что заронил зерно сомнения в его голову. — Жаль, что она не привезла с собой мальчика.

— Тут распоряжается Кван, — не отступал я. — Он не спросил вашего согласия, прежде чем ответить на мое предложение привезти сюда Хадсона.

— У каждого из нас своя сфера ответственности, — сказал Датт. — Все, что касается разных технических сведений — вроде тех, что может дать Хадсон, — это епархия Квана. — И внезапно вспыхнул от злости. — И вообще, с какой стати я должен вам это объяснять?!

— Я думал, вы объясняете себе, — спокойно ответил я.

Датт резко сменил тему:

— Как считаете, Мария сообщила Луазо, где я нахожусь?

— Уверен, что нет, — сказал я. — Ей многое придется ему объяснять при следующей встрече. В частности, почему она предупредила вас о готовящемся рейде.

— Это верно, — кивнул Датт. — Луазо далеко не дурак. Одно время я думал, вы из его людей.

— А теперь?

— А теперь я думаю, вы его жертва. Или скоро ею станете.

Я промолчал.

— На кого бы вы ни работали, — продолжил Датт, — вы одиночка. И у Луазо нет никаких оснований вас любить. Он ревнует вас к Марии — она ведь вас обожает, это ясно. Луазо делает вид, что охотится на меня, но настоящий его враг — вы. У Луазо проблемы в его конторе, и, возможно, он решил, что может сделать из вас козла отпущения. Он навещал меня пару недель назад, хотел, чтобы я подписал одну бумагу, касающуюся вас. Паутина лжи, конечно, но очень умело состряпанная из полуправды и способная вам сильно навредить. Нужна была только моя подпись. Я отказался.

— Почему вы не подписали?

Датт сел напротив меня и посмотрел прямо в глаза.

— Не потому, что вы мне симпатичны. Я вас едва знаю. А потому, что я вколол вам тот препарат, когда заподозрил в вас агента-провокатора, подосланного Луазо. Если я применю к человеку медикаменты, он становится моим пациентом. Я несу за него ответственность. Это мое железное правило: даже если один из моих пациентов совершил убийство, он может прийти и мне рассказать. Строго конфиденциально. Именно так строятся мои отношения с Кваном. Я вынужден так выстраивать отношения с моими пациентами. Но Луазо не желает этого понимать. Я вынужден. — Он неожиданно поднялся и добавил: — Выпейте, и теперь я настаиваю. Это еще что?

Дверь распахнулась, и вошла Мария, а за ней следом Хадсон и Жан-Поль. Мария улыбалась, но взгляд прищуренных глаз был напряженным. Старый пуловер и бриджи заляпаны грязью и вином. Она выглядела сдержанной, элегантной и богатой. Мария вошла тихо и настороженно, как принюхивающаяся кошка, когда движется крадучись, готовая мгновенно отреагировать на первые же признаки опасности или чужаков. Мария протянула мне пакет с документами: три паспорта, один для меня, другой для Хадсона, третий для Квана. В пакете были еще бумаги, деньги, визитки и конверты, которые могли подтвердить мою новую личность. Я не глядя сунул их в карман.

— Жаль, что ты не привезла мальчика, — сказал Марии Датт. Она не ответила. — Что будете пить, друзья мои? Может быть, аперитив?

Затем обратился к женщине в белом фартуке:

— За ужином нас будет семеро, но месье Хадсон и месье Кван будут есть отдельно, в библиотеке. А теперь проводите месье Хадсона в библиотеку, месье Кван ждет его там.

— И дверь оставьте приоткрытой, — вежливо попросил я.

— И дверь оставьте приоткрытой, — повторил Датт.

Хадсон улыбнулся и покрепче зажал под мышкой портфель. Он посмотрел на Марию и Жан-Поля, кивнул и молча удалился. Я встал и подошел к окну, размышляя, будет ли женщина в фартуке ужинать с нами, но тут увидел старый трактор, припаркованный вплотную к машине Марии. Тракторист сидел в нем. Во дворе было полно места, и трактору не было необходимости подпирать обе машины, блокируя выезд.

Глава 30

— Почитайте великих мыслителей восемнадцатого века, — вещал Датт, — и вы поймете, как французы и сейчас относятся к женщинам.

Суп уже доели, и маленькая женщина, переодевшаяся в форму горничной, собирала посуду.

— Не складывайте тарелки одну на другую, — громко шепнул ей Датт. — Так они бьются. Сходите два раза. Хорошо обученная горничная никогда не ставит тарелки одну на другую.

Он налил каждому из нас по бокалу белого вина.

— Дидро считал женщин всего лишь куртизанками, Монтескье называет их красивыми детишками. Для Руссо они существовали как дополнение к мужским удовольствиям, а для Вольтера они не существовали вовсе.

Он пододвинул к себе блюдо с копченым лососем и взял длинный нож.

Жан-Поль понимающе улыбался. Он нервничал больше, чем обычно: теребил накрахмаленную манжету, из-под которой как бы случайно виднелись часы «Картье», и поглаживал кружок пластыря, прикрывающий порез на подбородке.

— Франция — страна, где мужчины приказывают, а женщины подчиняются, — сказала Мария. — «Она мне нравится» — самый большой комплимент от мужчины, на который может рассчитывать женщина. При этом имеется в виду, что она подчиняется. И почему Париж называют женским городом? Только проститутка может сделать там серьезную карьеру. Потребовалось две мировые войны, чтобы француженки получили право голоса.

Датт кивнул. Он вынул из лосося кости и срезал двумя ударами ножа твердую часть, полил рыбу маслом и начал резать ломтиками. Первую порцию он подал Марии. Та ему улыбнулась.

В точности как не портят складки дорогой костюм, так и морщинки не портили лицо Марии, скорее добавляя ей привлекательности, чем наоборот. Я смотрел на нее и пытался ее понять. Вероломна она, или ее используют? Или и то, и другое, как с большинством из нас?

— Все это к тебе относится, Мария, — сказал Жан-Поль. — Ты женщина, обладающая богатством, положением в обществе, умом… — Помолчав, он добавил: — И красотой…

— Я рада, что ты добавил красоту, — по-прежнему улыбаясь, ответила Мария.

Жан-Поль посмотрел на Датта и меня.

— Вот вам иллюстрация моей точки зрения. Даже Мария скорее предпочтет красоту мозгам. Когда мне было восемнадцать — десять лет назад, — я хотел дать женщинам, которых любил, то, что хотел бы для себя: уважение, восхищение, хорошую еду, содержательную беседу и даже знание. Но женщины такие вещи презирают. Они хотят только страсти, жарких чувств. Слушать постоянно одни и те же слова восхищения. Не хотят они и хорошей еды — у женщин скверный вкус, — а умные разговоры их утомляют. Хуже того — такие разговоры отвлекают внимание от них самих. Женщины хотят мужчин достаточно властных, чтобы придать им уверенности, и в то же время не настолько умных, чтобы женщины не могли их перехитрить. Им нужны мужчины с многочисленными недостатками, чтобы можно было их прощать. Мужчины с мелкими житейскими проблемами — женщины превосходно разбираются в житейских мелочах. И отлично помнят всякую ерунду. В их жизни не бывает случаев, от конфирмации до восемнадцати лет, чтобы они не могли припомнить до мелочей, во что они были одеты.

Он осуждающе посмотрел на Марию.

Мария засмеялась.

— По крайней мере последняя часть твоей тирады абсолютно верная.

— Ты помнишь, во что была одета на конфирмацию? — поинтересовался Датт.

— Белое шелковое платье с высоким корсажем, закрытые белые шелковые башмачки и хлопчатобумажные перчатки, которые я терпеть не могла! — выпалила Мария.

— Превосходно! — рассмеялся Датт. — Хотя, должен заметить, ты слишком суров к женщинам, Жан-Поль. Взять хотя бы ту девушку, Анни, что работала на меня. У нее было великолепное образование, глубочайшие знания.

— Конечно, — сказала Мария. — Женщины с высшим образованием с таким трудом находят работу, что любой, достаточно просвещенный, чтобы нанять женщину, может требовать от них высочайшей квалификации.

— Именно, — кивнул Датт. — Большинство девушек, работавших на меня, были просто блестящими специалистами. Но, что куда важнее, глубоко увлеченными целью исследования. Только представьте себе, что ситуация потребовала бы вовлечения мужчин в сексуальные отношения с пациентами. Вопреки распространенному мнению о неразборчивости мужчин, если бы дошло до дела, они выдали бы мне кучу пуританских причин, почему не могут этого сделать. А девушки понимали, что это важнейшая часть их отношений с пациентами. Одна из девушек была математическим гением, но при этом сногсшибательной красавицей. Просто поразительно.

— И где этот математический гений сейчас? — поинтересовался Жан-Поль. — Я бы весьма оценил ее советы. Быть может, смог бы усовершенствовать технику обращения с женщинами.

— Не смог бы, — равнодушно и без эмоций сказала Мария. — Твоя техника слишком совершенна. Познакомившись с женщиной, ты сперва льстишь до предела, а потом, когда решаешь, что время пришло, начинаешь подспудно подрывать ее веру в себя. Довольно умно и вроде бы сочувственно отмечаешь ее изъяны, пока она не начинает думать, что ты, должно быть, единственный мужчина, снизошедший до нее, ущербной. Ты уничтожаешь женщину, медленно разрушая, потому что ненавидишь.

— Нет, — возразил Жан-Поль. — Я люблю женщин. Даже слишком их люблю, чтобы отказаться от многих ради женитьбы на одной.

Он рассмеялся.

— Жан-Поль считает своим долгом быть в распоряжении всех женщин от пятнадцати до пятидесяти лет, — спокойно сказала Мария.

— Значит, ты скоро выйдешь за пределы моих интересов, — огрызнулся Жан-Поль.

Свечи почти догорели, и теперь их свет сквозь бледно-желтое вино золотом сиял на лицах и потолке.

Мария отпила вина. Все молчали. Она поставила рюмку на стол и посмотрела Жан-Полю в глаза.

— Мне тебя жаль, Жан-Поль.

Горничная принесла рыбное блюдо и подала всем. Камбала «Дьепская» с густым креветочным соусом и присыпанная петрушкой и грибами. Нежный аромат рыбы смешивался с запахом горячего масла. Горничная удалилась, понимая, что ее присутствие мешает разговору. Мария отпила еще немного вина, поставила рюмку и снова посмотрела на Жан-Поля.

Тот не улыбнулся. Когда она заговорила, голос ее стал медовым, вся горечь ушла во время паузы.

— Когда я говорю, что мне тебя жаль, Жан-Поль, с твоей бесконечной чередой любовниц, ты волен надо мной посмеяться. Но позволь сказать вот что: краткость твоих отношений с женщинами является следствием твоей недостаточной гибкости. Ты не способен адаптироваться, меняться, расти над собой, радоваться ежедневно новому. Твои запросы не меняются и становятся все у́же. Все должны приспосабливаться к тебе, и никогда наоборот.

По этой же причине рушатся браки — мой рухнул как минимум наполовину по моей вине. Два человека становятся постоянными в своих привычках, как овощи. И антитезой этому является любовь. Я влюбилась в тебя, Жан-Поль. А быть влюбленным значит впитывать новые идеи, новые ощущения, запахи, вкусы, новые танцы. Даже воздух кажется иным. Именно поэтому неверность так ранит. Жена, заключенная в унылом, безжизненном мирке брака, неожиданно обретает свободу через любовь, и ее муж в ужасе при виде этих перемен. Ибо точно так же, как я почувствовала себя на десять лет моложе, мой муж показался мне на десять лет старше.

— И так ты теперь воспринимаешь меня? — уточнил Жан-Поль.

— Именно. Теперь смешно вспоминать, что когда-то я переживала из-за того, что ты моложе меня. Ты совсем не моложе. Ты ретроград. Теперь, когда я больше тебя не люблю, я могу это сказать. Ты ретроград в двадцать восемь лет, а я юная девушка в тридцать два.

— Сука.

— Бедный мой малыш. Не сердись. Подумай о том, что я тебе говорю. Смотри на вещи шире. Смотри на вещи шире и найдешь то, чего так сильно хочешь: как быть вечно молодым.

Жан-Поль посмотрел на нее. Он был не настолько зол, как я ожидал.

— Может, я и узколобый самовлюбленный дурак, — сказал он. — Но когда я встретил тебя, Мария, то действительно полюбил. Пусть это и продлилось едва неделю, но для меня это было по-настоящему. Единственный раз за всю жизнь я действительно поверил, что способен на что-то сто́ящее. Ты была старше, но мне это нравилось. Я хотел, чтобы ты показала мне выход из того дурацкого лабиринта той жизни, которую я вел. Ты очень умная, и я думал, ты сможешь указать мне хорошие, правильные жизненные цели. Но ты меня подвела. Как все бабы, ты оказалась слабовольной и нерешительной. Ты можешь быть верной лишь ненадолго тому, кто окажется в этот миг рядом с тобой. Ты в жизни ни разу не приняла объективного решения. На самом деле ты никогда по-настоящему не хотела быть сильной и свободной. Ты ни разу не сделала ни одного решительного поступка, который исходил бы от тебя самой. Ты марионетка, Мария, и у тебя множество кукловодов, и они дерутся за право управлять тобой.

Последние слова были резкими и горькими, и он пристально смотрел на Датта.

— Дети, дети, — пожурил Датт. — Мы так хорошо все сидели!

Жан-Поль улыбнулся натянутой улыбкой кинозвезды.

— Выключите ваше обаяние, — сказал он Датту. — Вечно вы обращаетесь со мной снисходительно.

— Если я чем-то обидел… — Датт не закончил предложение и обвел взглядом гостей, выразительно подняв брови, будто сама по себе такая мысль — сущий нонсенс.

— Вы думаете, что можете управлять мной по своему усмотрению, — сказал Жан-Поль. — Думаете, можете обращаться со мной, как с ребенком. Ну так вы ошибаетесь. Без меня вы огребли бы кучу неприятностей. Не сообщи я вам о том, что Луазо готовит рейд на клинику, вы бы сейчас были в тюрьме.

— Может, да, а может, нет, — ответил Датт.

— Ой, да знаю я, что вы хотите, чтобы все о вас думали, — продолжил Жан-Поль. — Знаю, вам нравится, чтобы люди считали, что вы связаны с СВДК и другими секретными службами, но нам-то хорошо известна правда. Я вас спас. Дважды. Один раз с Анни, второй раз с Марией.

— Если меня вообще кто-то спас, то это Мария, — возразил Датт.

— Ваша драгоценная доченька годится лишь для одного, — ухмыльнулся Жан-Поль. — К тому же она вас ненавидит. Заявила мне, что вы злой и гнусный. Вот так она хотела вас спасти, пока я не убедил ее все же вам помочь!

— Ты так обо мне сказала? — спросил Датт Марию, но прежде чем она успела раскрыть рот, жестом остановил ее. — Нет, не отвечай. Я не имею права задавать тебе такой вопрос. Все мы в порыве гнева говорим слова, о которых потом сожалеем.

Он улыбнулся Жан-Полю:

— Успокойся, друг мой, и выпей еще вина.

Датт наполнил бокал Жан-Поля, но тот его не взял. Датт указал на бокал горлышком бутылки.

— Пей. — Он взял бокал и протянул Жан-Полю. — Выпей и скажи, что эти черные мысли — не то, что ты на самом деле думаешь о старике Датте, который так много для тебя сделал.

Жан-Поль сердито отмахнулся. Возможно, ему не понравились слова Датта, что он ему чем-то обязан. Он швырнул полный бокал через всю комнату и выбил бутылку из рук Датта. Та покатилась по столу, роняя рюмки, как кегли, и заливая светлой жидкостью скатерть и столовые приборы. Датт встал, неловко вытирая жилет салфеткой. Жан-Поль тоже вскочил. Единственным слышным звуком было бульканье вытекающего из бутылки вина.

— Мерзавец! — воскликнул Датт. — Ты осмелился напасть на меня в моем собственном доме! Ты ничтожество! Оскорбляешь меня в присутствии гостей и ударил, когда я предложил тебе вина! — Он отряхнулся и швырнул влажную салфетку на стол в знак того, что обед окончен. Столовые приборы печально звякнули. — Тебе нужно преподать урок, — сказал Датт. — И ты его получишь, здесь и сейчас.

До Жан-Поля наконец дошло, какое осиное гнездо он разворошил в душе Датта. Лицо его стало решительным и жестким, но не надо быть психологом-любителем, чтобы понять: если бы он мог повернуть время вспять, то непременно исправил бы сценарий.

— Не трогайте меня, — сказал Жан-Поль. — У меня тоже есть опасные друзья, как и у вас, и мы можем вас уничтожить, Датт. Я все о вас знаю, о той девушке, Анни Казинс, и почему ее надо было убить. Вы не все знаете об этом деле. И есть еще много чего, о чем полиция очень захочет узнать. Только троньте меня, вы, старая жирная свинья, и сдохнете, как та девчонка. — Он оглядел нас всех. Лоб его взмок от напряжения и тревоги. Он выдавил мрачную ухмылку. — Только троньте меня, только попробуйте!..

Датт ничего не сказал, остальные тоже молчали. Жан-Поль продолжал бормотать, пока не выдохся.

— Я вам нужен, — заявил он Датту наконец.

Но Датт в нем больше не нуждался, и все в комнате это отлично понимали.

— Роберт! — гаркнул Датт.

Не знаю, прятался ли Роберт в шкафу или в трещине пола, но появился он очень быстро. Роберт оказался тем самым трактористом, ударившим одноухого пса. Высокий и плечистый, как и Жан-Поль. Но на этом сходство и заканчивалось: Роберт казался сделанным из тикового дерева, а Жан-Поль — из папье-маше.

За Робертом стояла женщина в белом фартуке. Теперь, когда они были рядом, фамильное сходство бросалось в глаза: Роберт явно приходился сыном этой женщине. Он подошел к Датту и вытянулся перед ним, как солдат при награждении. Старуха осталась в дверях, твердо сжимая дробовик 12-го калибра. Довольно потрепанное старье, приклад обожженный и грязный, вокруг дула ржавчина, будто его макали в лужу. Обычно такие штуковины держат в сенях деревенского дома для отстрела кроликов и крыс. Небрежно сделанное оружие массового производства, безвкусное и лишенное стиля. Меньше всего мне хотелось оказаться пристреленным из такой штуки. Поэтому я сидел тихо, очень-очень тихо.

Датт кивком указал на меня, и Роберт быстро обыскал меня, негрубо, но умело.

— Ничего.

Он перешел к Жан-Полю. В кармане Жан-Поля обнаружился автоматический маузер калибра 6.35. Роберт понюхал его, выщелкнул обойму, высыпал патроны себе на ладонь и передал пистолет, обойму и патроны Датту. Датт взял их с таким видом, будто это нечто вроде вируса, и нехотя сунул в карман.

— Уведи его, Роберт, — велел Датт. — От него тут слишком много шума. Не терплю, когда кричат.

Роберт кивнул, повернулся к Жан-Полю, двинул подбородком и издал цоканье, каким подгоняют лошадей. Жан-Поль тщательно застегнул пиджак и направился к двери.

— Можно подавать мясную перемену, — сказал Датт женщине.

Та улыбнулась, скорее из уважения, чем из-за того, что ей смешно, и, пятясь, вышла, не опуская ружья.

— Выведи его, Роберт, — повторил Датт.

— Может, вы так не считаете, — уверенно сказал Жан-Поль, — но вы увидите…

Что он хотел сказать, осталось тайной, поскольку Роберт тихонько вытолкнул его из комнаты и закрыл дверь.

— Что ты с ним сделаешь? — спросила Мария.

— Ничего, дорогая, — ответил Датт. — Но он становится все более утомительным. Ему нужно преподать урок. Мы должны его припугнуть… для общего блага.

— Ты его убьешь? — сказала Мария.

— Нет, дорогая.

Датт стоял у камина и ободряюще улыбался.

— Убьешь, я это чувствую.

Датт повернулся к нам спиной и принялся играть с часами на каминной полке. Потом нашел ключ и стал их заводить. Раздалось громкое щелканье.

— Они его убьют? — обратилась ко мне Мария.

— Думаю, да.

Она подошла к Датту и схватила его за руку.

— Ты не должен этого делать! Это же ужасно. Пожалуйста, не надо. Пожалуйста, отец, не делай этого, если любишь меня.

Датт по-отечески обнял ее, но промолчал.

— Он чудесный человек, — продолжила Мария. Она говорила о Жан-Поле. — Он никогда бы тебя не предал. Скажи же ему, — повернулась она ко мне, — что он не должен убивать Жан-Поля.

— Вы не должны его убивать, — послушно повторил я.

— Вам следует быть более убедительными. — Датт потрепал Марию по плечу. — Если наш друг сможет назвать, каким другим способом можно гарантировать его молчание, возможно, я и соглашусь.

Он подождал, но я молчал.

— Вот именно.

— Но я люблю его, — сказал Мария.

— Это ничего не меняет. Я не представитель Бога на земле, у меня нет ни нимба, ни изречений, чтобы ими делиться. Он помеха. Не мне, а тому, во что я верю. Он помеха, потому что глупый и злобный. Я убежден, Мария, что окажись на его месте ты, я сделал бы то же самое.

Мария перестала просить. Она обрела то самое ледяное спокойствие, которое бывает у женщин перед тем, как они пустят в ход свои когти.

— Я люблю его.

Что в переводе означало, что его нельзя ни за что наказывать, кроме неверности. Она посмотрела на меня.

— Это ты виноват, что я оказалась здесь.

Датт вздохнул и вышел из помещения.

— И это по твоей вине он в опасности, — продолжила она.

— Ладно, — сказал я. — Вини меня в чем хочешь. На моей душе пятна не видны.

— Ты можешь их остановить? — спросила она.

— Нет, — ответил я. — Это кино не того жанра.

Ее лицо исказилось, словно в глаза попал сигарный дым. Дым был густым, и она начала плакать. Она не устраивала шоу, когда тщательно следят, чтобы не потекла тушь, и аккуратно вытирают слезы в уголках глаз платочком, одновременно следя в зеркало за процессом. Она рыдала с перекошенным ртом, кожа на лице сморщилась, как подожженная картина. Жуткое зрелище и жуткий звук.

— Он умрет, — проговорила она странно тоненьким голоском.

Я не знаю, что случилось. Не знаю, шевельнулась ли Мария до того, как грянул выстрел, или после. Так же, как не знаю, действительно ли Жан-Поль набросился на Роберта, как Роберт потом нам сказал. Но я находился сразу позади Марии, когда она открыла дверь. Калибр 45 — это большая пушка. Первая пуля угодила в кухонный стол, пробив дыру в столешнице и разнеся полдюжины тарелок. Они еще падали, когда грохнул второй выстрел. Я слышал, как Датт кричит насчет тарелок, и увидел, как Жан-Поль крутанулся, как волчок. Он рухнул на стол, упершись рукой в столешницу, и с ненавистью посмотрел на меня, кривясь от боли, щеки раздулись, как будто его вот-вот вырвет. Он схватился за свою белую рубашку и рванул ее из штанов. Дернул с такой силой, что пуговицы разлетелись по всей комнате. Он сжал в руке подол и начал засовывать рубашку в рот, будто исполнял трюк «как проглотить мою белую рубашку». Или как проглотить мою рубашку в розовых крапинках. Или мою розовую рубашку, красную и, наконец, темно-красную рубашку. Но ему так и не удалось выполнить этот трюк до конца. Рубашка выпала у него изо рта, и кровь хлынула на подбородок, окрасив зубы в розовый цвет, стекая по шее и заливая рубашку. Он опустился на колени, как для молитвы, но рухнул лицом в пол и умер, не издав ни звука. Он лежал, прижавшись ухом к полу, будто прислушивался к цокоту копыт, уносивших его в мир иной.

Он был мертв. Из 45-го калибра трудно ранить. Ты либо мажешь, либо разносишь человека в клочки.

Наследие, которое оставляют нам мертвецы, — это фигура в полный рост, лишь отдаленно похожая на живой оригинал. Окровавленное тело Жан-Поля лишь слабо походило на него: тонкие губы плотно сжаты, и едва заметный кусочек пластыря на подбородке.

Роберт был ошарашен. Он в ужасе пялился на пистолет. Я шагнул к нему и забрал оружие.

— Вам должно быть стыдно, — сказал я, и Датт повторил за мной.

Внезапно распахнулась дверь, и в кухню зашли Хадсон с Кваном. Они посмотрели на труп Жан-Поля — месиво из крови и кишок. Никто не произнес ни слова, ждали моей реакции. Я вспомнил, что оружие теперь у меня.

— Я забираю Хадсона и Квана. Мы уезжаем.

Через открытую дверь я видел в библиотеке на столе документы, фотографии, карты и искореженные растения с наклейками.

— О нет, никуда вы не едете, — сказал Датт.

— Я должен вернуть Хадсона в целости и сохранности, потому что это часть сделки. Сведения, которые он передал Квану, должны быть доставлены китайскому правительству, иначе не стоило и огород городить. Поэтому Квана я тоже должен забрать.

— Думаю, он прав, — сказал Кван. — В его словах есть смысл.

— Откуда вы знаете, в чем есть смысл, а в чем нет? — возразил Датт. — Это я организовываю ваше перемещение, а не этот дурак. Как мы можем ему доверять? Он же признал, что работает на американцев.

— В этом есть смысл, — повторил Кван. — Сведения Хадсона подлинные. Это я точно могу сказать. Они сходятся с тем, что я почерпнул из того неполного комплекта документов, что вы передали мне на той неделе. Если американцы хотят, чтобы я получил эти сведения, то им надо, чтобы я доставил их домой.

— Вы что, не понимаете, что они могут захватить вас для допроса? — сказал Датт.

— Чушь! — вмешался я. — Я мог устроить это в Париже в любой момент, вместо того чтобы тащить Хадсона в эту дыру.

— Они наверняка поджидают по дороге, — заявил Датт. — Через пять минут вас могут убить и прикопать. Здесь, в этой глухомани, никто ничего не услышит и не увидит, где вас закопают.

— Я рискну, — сказал Кван. — Если он смог протащить Хадсона во Францию по фальшивым документам, сможет и меня отсюда вывезти.

Я покосился на Хадсона, опасаясь, как бы тот не проболтался, что я ничего подобного не делал. Но тот мудро молчал, и Кван вроде успокоился.

— Поехали с нами, — сказал Хадсон, и Кван согласно кивнул. Похоже, в этом помещении только двое ученых друг другу доверяли.

Мне не хотелось оставлять тут Марию, но она лишь махнула рукой со словами, что с ней все будет нормально. Она не отрывала глаз от тела Жан-Поля.

— Накрой его, Роберт, — велел Датт.

Роберт достал из шкафа скатерть и прикрыл тело.

— Поезжай, — повторила мне Мария и опять расплакалась. Датт обнял ее и прижал к себе. Хадсон с Кваном собрали свои бумажки, затем я, по-прежнему не опуская пистолет, сделал им знак выйти и последовал за ними.

Когда мы шли через холл, появилась старуха с заставленным подносом в руках.

— Есть еще курица по-охотничьи, — объявила она.

— Да здравствует спорт, — сказал я.

Глава 31

В гараже мы взяли грузовичок — крошечный серый металлический фургончик, потому что на дорогах Франции полно таких фургончиков. Мне приходилось постоянно переключать скорость, поскольку двигатель оказался маломощным, а маленькие фары едва доставали до изгородей. Ночь стояла холодная, и я завидовал мрачным водителям «мерседесов» и «ситроенов», с ревом обгонявших нас, слегка сигналя, лишь чтобы обозначить обгон.

Кван казался вполне довольным тем, что положился на мои способности вывезти его из Франции. Он откинулся на жестком сиденье, скрестил руки на груди и прикрыл глаза, будто проводил какой-то восточный ритуал медитации. Периодически он ронял пару слов. В основном просил закурить.

Переход границы был по большей части чистой формальностью. Парижский офис мог собой гордиться — три качественных британских паспорта, хотя фотография Хадсона была слегка размытой, больше двадцати пяти фунтов мелкими купюрами (французскими и бельгийскими), несколько счетов и чеков, соответствующих каждому паспорту. Когда мы миновали границу, я вздохнул свободнее. Мы с Луазо заключили сделку, и он гарантировал, что проблем не будет, но после пересечения границы я все же испытал облегчение.

Хадсон лежал на старых покрывалах на заднем сиденье. Вскоре он начал похрапывать. И тогда Кван заговорил:

— Мы поедем в отель, или вы пожертвуете одним из своих агентов, чтобы меня спрятать?

— Это Бельгия, — ответил я. — Ехать тут в отель — все равно что ехать в полицейский участок.

— Что с ним будет?

— С агентом? — Я немного помедлил. — Отправят на пенсию. Не повезло, конечно, но все равно ему грозит отставка.

— Из-за возраста?

— Да.

— И у вас есть тут кто-нибудь получше?

— Вы же понимаете, что мы не можем это обсуждать, — сказал я.

— У меня не профессиональный интерес, — пояснил Кван. — Я ученый. Чем занимаются британцы во Франции или Бельгии, мне совершенно не интересно. Но если мы подставляем этого человека, я обязан обеспечить его работой.

— Ничего вы ему не обязаны! — отрезал я. — Что вы, к черту, себе вообразили? Он задействован, потому что это его работа. В точности как моя работа — вывезти вас. И я делаю это в виде одолжения. Так что ничего вы никому не должны, забудьте. Лично для меня вы что-то вроде пакета.

Кван глубоко затянулся, затем вынул сигарету изо рта длинными изящными пальцами и потушил в пепельнице. Я представил, как он убивает Энни Казинс. Страсть или политика? Он стряхнул с пальцев остатки табака, как пианист, исполняющий пассаж.

Мы ехали мимо деревенских домов с плотно закрытыми ставнями, подвески грохотали на неровной мостовой, а яркоглазые коты разбегались в свете фар. Одного, самого нерасторопного, размазало по дороге, как чернильное пятно. И каждое следующее колесо усугубляло эту маленькую трагедию, которую обнаружат утром.

Я гнал грузовичок на предельной скорости. Стрелки на приборной панели не двигались, а мотор звучал ровно. Ничего не менялось, кроме периодических коротких очередей летящего из-под колес гравия или неожиданного запаха асфальта, или сигнала обгоняющего автомобиля.

— Мы рядом с Ипром, — сказал Кван.

— Это был Ипрский выступ, — ответил я.

Хадсон попросил сигарету. Должно быть, он проснулся некоторое время тому назад.

— Ипр, — проговорил Хадсон, прикуривая сигарету. — Это не то место, где шло крупное сражение Первой мировой?

— Одно из крупнейших, — сказал я. — Практически нет ни одной английской семьи, у которой там не погиб родственник. Возможно, там погибла и часть самой Британии.

Хадсон посмотрел в заднее стекло грузовичка.

— Подходящее место для смерти, — заметил он.

Глава 32

Над Ипрским выступом предрассветное небо было черным и становилось все ниже и темнее, как потолки у Бульдога Драммонда.[5] Это был мрачный регион, похожий на плохо освещенный армейский склад, тянущийся на многие мили. Местность пересекали дороги — узенькие бетонные полоски, не намного шире тропинок в саду, и возникало ощущение, что, свернув на обочину, попадешь в бездонную трясину. Тут легко ездить кругами, а еще легче вообразить, что уже ездишь по кругу. Через каждые несколько ярдов мелкие зелено-белые таблички указывали путь к воинским захоронениям, где выстроились как на параде белые надгробия. Здесь всю землю пропитала смерть, но неопрятные маленькие фермы продолжали ее возделывать, сажая капусту прямо до надгробия «Рядовой из Вест-Райдинга. Имя известно только Богу». Живые коровы и мертвые солдаты делили одну и ту же землю и не ссорились. Сейчас вечнозеленые растения изгородей гнулись под тяжестью красных ягод, будто из земли выступал кровавый пот. Я остановил машину. Впереди был Пашендейль, пологий склон.

— В какую сторону лицом стояли ваши солдаты? — спросил Кван.

— По склону вверх, — ответил я. — Они продвигались вверх по склону, с шестьюдесятью фунтами на спине, под пулеметным огнем.

Кван открыл окно и выкинул окурок на дорогу. В окно ворвался порыв холодного ветра.

— Холодно, — заметил Кван. — Когда ветер стихнет, пойдет дождь.

Хадсон снова приник к окну.

— Ух ты! Еще видны траншеи! — И покачал головой, не услышав ответа. — Должно быть, им это казалось вечностью.

— Для многих это и стало вечностью, — сказал я. — Они по-прежнему лежат здесь.

— В Хиросиме погибло куда больше людей, — заметил Кван.

— Я не меряю смерть цифрами, — ответил я.

— Ну, тогда жаль, что вы были слишком осторожны, чтобы уронить вашу атомную бомбу на немцев или итальянцев! — отрезал Кван.

Я завел мотор, чтобы немного прогреть салон, но Кван открыл дверцу и вышел на бетонную дорогу. Казалось, он не замечает ни холодного ветра, ни дождя. Он взял комок блестящей, тяжелой, как глина, земли, характерной для этого региона, рассмотрел, потом разломал и швырнул не глядя в капустные грядки.

— У нас тут встреча с другой машиной? — спросил он.

— Да.

— Вы были абсолютно уверены, что я поеду с вами.

— Да, — подтвердил я. — Был. Это логично.

Кван кивнул.

— Можно еще сигарету?

Я дал.

— Мы слишком рано приехали, — пожаловался Хадсон. — Это лучший способ привлечь к себе внимание.

— Хадсон примеряет на себя роль секретного агента, — пояснил я Квану.

— Не понимаю вашего сарказма, — обиделся Хадсон.

— Ну, это обыкновенное старомодное невезение, Хадсон, — сказал я. — Потому что вы ввязались в это дело.

Над выступом неслись серые облака. На горизонте там и сям виднелись неподвижные, несмотря на ветер, ветряные мельницы — как кресты, поджидающие, когда кого-нибудь прибьют к ним гвоздями. С холма спускался автомобиль с зажженными фарами.

Они опоздали на тридцать минут. Два человека на «рено», отец с сыном. Они не представились. Вообще-то они даже старались не показывать лица. Старший вышел из машины, подошел ко мне, сплюнул на дорогу и прокашлялся.

— Вы двое — в ту машину. Американец остается в этой. С парнем не разговаривать. — Он рассмеялся трескучим невеселым смехом. — Вообще-то со мной тоже не разговаривайте. В бардачке лежит карта. Убедитесь, что это то, что вам надо. — Он схватил меня за руку. — Парень поедет на грузовичке и бросит его где-нибудь у голландской границы. Американец останется в машине. Их там встретят. Все улажено.

— Ехать с вами — это одно дело, — сказал мне Хадсон, — но ехать черт знает куда с мальчишкой — совсем другое. Думаю, я сам найду…

— Даже не мечтайте! — отрезал я. — Мы будем действовать строго по инструкции. Зарубите себе на носу.

Хадсон кивнул.

Мы вылезли из машины, а паренек медленно обошел нас по дуге, будто отец велел ему не показывать лицо. В салоне «рено» было тепло и уютно. Я залез в бардачок и обнаружил там не только карту, но и пистолет.

— Никаких отпечатков! — крикнул я пареньку. — Убедитесь, чтоб не осталось ничего лишнего, ни конфетных оберток, ни носовых платков.

— Да, и никаких особых сигарет, которые делают лично для меня в одном из дорогущих магазинов на Джермайн-стрит. — Фламандец саркастически хмыкнул. — Знает он все это.

Мужчина говорил с таким сильным акцентом, что его с трудом можно было понять. Я подумал, что обычно он говорит на фламандском и французский ему непривычен. Он снова сплюнул на дорогу, затем устроился на водительском сиденье рядом с нами.

— Он хороший мальчик, — сказал мужчина, — и знает, что нужно делать.

К тому времени, как он завел двигатель «рено», грузовичок уже исчез из виду.

Я добрался до самого сложного этапа нашего путешествия.

— Вы делали записи? — неожиданно спросил я Квана. Он молча посмотрел на меня. — Да поймите вы, я должен знать, есть ли при вас что-то, что придется уничтожить в случае чего. О коробке с документами, что дал вам Хадсон, мне известно. — Я побарабанил по ней. — Кроме нее, еще есть что-нибудь?

— Маленький блокнотик, приклеенный к ноге. Тоненькая книжица. При обыске ее не найдут.

Я кивнул. Имелись заботы и поважнее.

Машина мчалась по узким бетонкам. Вскоре мы свернули на основное шоссе, шедшее на север, к Остенде. Чересчур обильно удобренный Ипрский выступ остался позади. Мимо нас быстро мелькали и так же быстро исчезали из памяти устрашающие названия: Тайне-Кот, Сен-Жюльен, Вестерок, Пилкем, Полькапелль.[6] Прошло пятьдесят лет, и даже те женщины, что оплакивали бессчетных погибших, тоже уже умерли. Время и телевидение, замороженные продукты и транзисторные радиоприемники залечили раны и заполнили пустоты, когда-то казавшиеся невосполнимыми.

— Что происходит? — спросил я водителя. Он был из тех людей, которых надо спрашивать, сам не скажет.

— Его люди, — он мотнул головой на Квана, — хотят, чтобы он был в Остенде. Сегодня в двадцать три часа в гавани. Я покажу на карте города.

— В гавани? Что происходит? Его сегодня возьмут на борт?

— Меня о таком в известность не ставят, — ответил водитель. — Мне велено лишь привезти вас к себе на встречу с вашим куратором, а затем в Остенде, к его куратору. Все это чертовски утомительно. Жена думает, мне платят за то, что это опасно, а я ей все твержу, что мне платят за то, что это чертовски скучно. Устали? — Я кивнул. — Мы хорошо едем. Одно тут преимущество — движения в такую рань практически нет. И грузового транспорта тоже, если не ехать через город.

— Тихо тут, — сказал я. В небе вились стайки птиц, выискивая еду в тусклом утреннем свете, их тельца ослабели в ночном холоде.

— Очень мало полиции, — продолжил водитель. — Машины едут в основном по главным магистралям. Скоро дождь пойдет, а велосипедисты дождя не любят. Это первый дождь за две недели.

— Да перестаньте вы волноваться, — сказал я. — С вашим мальчиком все будет в порядке.

— Он знает, что делать, — согласился водитель.

Глава 33

Фламандцу принадлежал отель неподалеку от Остенде. Машина свернула в крытый проезд, ведущий на мощеный внутренний двор. Пока мы парковались, заквохтали пара кур и взвыл пес.

— Здесь трудно делать что-то втайне, — заметил водитель.

Он был невысокий и коренастый, с желтоватой кожей, которая казалась всегда грязной, что бы он с ней ни делал. Широкая переносица образовывала прямую линию со лбом, забрало средневекового шлема. Рот маленький, а губы он плотно сжимал, чтобы не показывать испорченные зубы. Вокруг рта шрамы, которые обычно получают, когда вылетают через лобовое стекло. Он улыбнулся, желая показать мне, что это скорее шутка, чем извинение, и шрамы сложились в рисунок, напоминающий натянутую сетку для волос.

Боковая дверь отеля открылась, оттуда вышла женщина в черном платье с белым фартуком и уставилась на нас.

— Они приехали, — сообщил ей мужчина.

— Вижу, — ответила она. — Багажа нет?

— Багажа нет, — подтвердил мужчина. Похоже, женщине требовались какие-никакие объяснения, словно мы были мужчиной с девушкой, желающими снять двойной номер.

— Им надо отдохнуть, ma jolie môme,[7] — сказал мужчина.

Женщина никак не походила на красивого ребенка, но комплимент на некоторое время ее умиротворил.

— Комната номер четыре, — сказала она.

— Полиция была?

— Да.

— Теперь они не вернутся до ночи, — пояснил нам мужчина. — А может, и вовсе не придут. Это скорее из-за налогов, чем криминала.

— Не расходуйте всю горячую воду, — сказала женщина.

Мы последовали за ней через желтую облупленную боковую дверь в холл отеля. Там была регистрационная стойка, сделанная из небрежно окрашенного твердого картона, и полка с висевшими на ней восемью ключами. Линолеум с рисунком в крупную клетку, задумывавшийся как мраморные плиты. Он загибался по углам, а у двери на него поставили что-то горячее, и остался идеальный круг.

— Фамилии? — мрачно спросила женщина, будто собиралась вписать нас в журнал регистрации.

— Не спрашивай, — сказал мужчина. — А они не будут интересоваться нашими.

Он улыбнулся, будто пошутил, и с тревогой глянул на жену, надеясь, что она поддержит шутку. Та пожала плечами, сняла с полки ключ и очень аккуратно положила на конторку, чтобы ее нельзя было обвинить, что она сердится.

— Им понадобится два ключа, Сибил.

Женщина зыркнула на него.

— Они заплатят за комнаты, — сказал он.

— Мы заплатим, — подтвердил я. Снаружи начался дождь. Он стучал по окнам и барабанил в дверь, будто хотел войти.

Женщина грохнула на конторку второй ключ.

— Это тебе следовало взять ту машину и бросить ее! — гневно заявила она. — А Рик привез бы этих двоих сюда.

— Это важный этап, — возразил мужчина.

— Ты ленивая свинья! Если машину объявили в розыск и Рика в ней остановят, посмотрим тогда, какой этап важнее!

Мужчина ничего не ответил, но и на меня не глядел. Он взял ключи и повел нас наверх по скрипучей лестнице.

— Осторожней с перилами. Их еще не доделали.

— Здесь все недоделано, — буркнула женщина. — Весь дом сделан наполовину.

Он провел нас в комнаты. Тесные и скорее унылые, сияющие желтым пластиком и пахнущие быстросохнущей краской. Я слышал через стену, как Кван задернул занавеску, снял пиджак и повесил на плечики в шкафу. Потом зафырчал водопровод — Кван наполнял раковину. Хозяин по-прежнему болтался рядом со мной, будто ждал чего-то. Я приложил палец к глазу и указал на комнату Квана. Мужчина понятливо кивнул.

— Машина будет готова в двадцать два часа. Отсюда до Остенде недалеко.

— Хорошо, — сказал я, надеясь, что он наконец уйдет, но тот продолжал стоять.

— Мы жили в Остенде, — сказал он. — Жена хочет туда вернуться. Там кипела жизнь, а в сельской местности для нее слишком тихо. — Он повертел сломанную дверную задвижку. Она была покрашена, но не починена. Он соединил обе части, а потом отпустил.

Я посмотрел в окно. Оно выходило на юго-запад, туда, откуда мы приехали. Дождь все шел, на дороге появились лужи, поля развезло, и там гулял ветер. Внезапные порывы ветра опрокинули цветочные горшки под распятием, и бежавшая по канавам вода была ярко-красной от почвы, которую откуда-то несла.

— Я не мог позволить мальчику везти вас, — сказал мужчина. — Я за вас отвечаю. — Он с силой потер лицо, словно надеялся заставить мозги лучше работать. — Тот, другой, не так важен для успеха всего дела. А эта часть жизненно важна. — Он посмотрел в окно. — Этот дождь нам необходим, — добавил он, желая услышать, что я с ним согласен.

— Вы все правильно сделали, — сказал я.

Он подобострастно кивнул, словно я дал ему на чай десять фунтов, а потом улыбнулся и попятился к двери.

— Я знаю, что правильно.

Главе 34

Мой куратор прибыл в одиннадцать утра. С кухни доносился запах готовки. Большой черный «хамшер» въехал во внутренний двор и остановился. Из него вылез Бирд.

— Ждите, — сказал он водителю.

На Бирде было короткое твидовое пальто и кепка в тон. Ботинки в грязи, а штанины завернуты, чтобы не испачкать. Он поднялся прямиком в мою комнату, что-то буркнул фламандцу, и тот испарился.

— Так это вы — мой куратор?

— В яблочко! — Он снял кепку и кинул на кровать. Волосы его были взъерошены. Бирд раскурил трубку. — Чертовски рад вас видеть! — Глаза его блестели, а рот был твердо сжат, как у коммивояжера, протягивающего рекламный проспект.

— Вы из меня дурака сделали, — пожаловался я.

— Да ладно, не обижайтесь, старина. Об этом даже речи быть не может. Вы отлично поработали. Луазо сказал, вы за меня горячо заступались. — Он коротко улыбнулся, поймал свое отражение в зеркале над раковиной и пригладил растрепанные волосы.

— Я сказал ему, что вы не убивали девушку, если вы об этом.

— А, ну… — Он казался смущенным. — Очень мило с вашей стороны.

Бирд вынул трубку изо рта и провел языком по зубам.

— Чертовски мило, но, откровенно говоря, старина, убил ее я.

Должно быть, я не сумел скрыть удивления.

— Неприятное дело, конечно, но она нас сдала. Всех до единого. Они подобрали к ней ключик.

— Деньги?

— Нет, не деньги. Мужчина. — Бирд выбил трубку в пепельницу. — Она была падкой на мужиков. Жан-Поль ее приручил. Вот почему женщины не годятся для такой работы, благослови их Господь. Мужики всегда обманщики, а? Девушки вечно на это покупаются. Впрочем, не нам жаловаться, верно? Лично я бы не хотел, чтобы они были другими.

Я молчал, и Бирд продолжил:

— Первоначальный план был выставить Квана эдаким восточным Джеком-потрошителем. Это давало нам возможность задержать его, разговорить и при необходимости убрать. Но планы изменились. Планы часто меняются, чем доставляют нам массу проблем, верно?

— Жан-Поль вам больше проблем не доставит. Он мертв.

— Наслышан.

— Это тоже вы организовали?

— Бросьте, не будьте таким ехидным. Хотя я понимаю ваши чувства. Признаюсь, я прошляпил это дело. Хотел провернуть все быстро, чисто и безболезненно. Но теперь поздно разводить сантименты и переживать.

— Переживать, — повторил я. — Если это действительно вы убили девушку, то как вам удалось выбраться из тюрьмы?

— Постановка. Французская полиция постаралась. Дали мне шанс исчезнуть, договорились с бельгийцами. Очень охотно сотрудничают. Еще бы им не сотрудничать, если в трех милях от их берега торчит китайское судно. Они не могут взять его на законных основаниях. Это пиратская радиостанция. Прикиньте, что будет, если все выплывет наружу. Я даже думать об этом не хочу.

— Да уж. Понятно. И что дальше?

— А теперь все перешло на правительственный уровень, старик. За пределами досягаемости мелких сошек вроде нас с вами.

Он подошел к окну и уставился на грязь и капустные кочерыжки. По земле стелилась белая дымка, как газовая атака.

— Посмотрите, какой свет, — сказал Бирд. — Вы только гляньте. Он просто божественный, но при этом его можно уловить и запечатлеть. Разве вам не хочется взяться за кисть?

— Нет, — ответил я.

— Ну а мне хочется. Художника прежде всего интересует форма, именно о ней говорят в первую очередь. Но все на свете есть лишь отражение падающего света. Не будет света — не будет и форм, как я всегда говорю. Свет — единственное, что должно заботить художника. Все величайшие художники это понимали: Пьеро делла Франческа, Эль Греко, Ван Гог. — Он перестал смотреть на дымку и повернулся ко мне, сияя от удовольствия. — Или Тёрнер. Тёрнер больше всех, возьмите любое его полотно… — Он перестал говорить, но не перестал смотреть на меня. Я не задавал вслух вопросов, но он все равно услышал. — В живописи моя жизнь. Я бы делал что угодно, лишь бы иметь достаточно денег, чтобы писать картины. Это пожирает меня. Возможно, вам не понять, что может сделать искусство с человеком.

— Думаю, начинаю улавливать, — сказал я.

Бирд пристально посмотрел на меня.

— Рад это слышать, старина.

Он достал из портфеля коричневый конверт и положил на стол.

— Хотите, чтобы я доставил Квана до корабля?

— Да, таков план. Кван здесь, и мы бы хотели, чтобы он оказался на борту. Датт тоже постарается попасть на борт, что нас вполне устраивает, но это не так важно. Доставьте Квана до Остенде. Встретьтесь там с его куратором — майором Ченом — и передайте ему с рук на руки.

— А что насчет девушки, Марии?

— Внебрачная дочка Датта работает на два фронта. Одержима мыслью о том фильме, где она снята с Жан-Полем, и делает все, чтобы его заполучить. Датт непременно воспользуется этим фактором, попомните мои слова. Он использует ее, чтобы перевести свои записи.

Бирд разорвал конверт.

— А вы попытаетесь ей помешать?

— Не я, старик. Не мое дело эти досье, да и не ваше тоже. Как только Кван окажется в Остенде, забудьте обо всем прочем. Как только Кван окажется на борту, мы скажем вам, куда уходить.

Он отсчитал некоторую сумму в бельгийских франках и протянул мне карточку прессы, удостоверение личности, аккредитив и два телефонных номера, куда звонить в случае проблем.

— Распишитесь вот здесь, — сказал он.

Я подписался на квитанциях.

— Эти досье — добыча Луазо, — добавил Бирд. — Предоставьте это ему. Хороший парень этот Луазо.

Бирд непрерывно перемещался, как боксер в легком весе на первом раунде. Он взял квитанции, подул на них и помахал в воздухе, чтобы высушить чернила.

— Вы меня использовали, Бирд, — сказал я. — Вы направили Хадсона ко мне с шитой белыми нитками историей. И вам было наплевать, что во мне могут проковырять дыру, если план в целом прокатит.

— Так решил Лондон, — спокойно поправил меня Бирд.

— Что, все восемь миллионов жителей?

— Главы наших департаментов, — терпеливо пояснил он. — Лично я возражал. — По всему миру люди противятся тому, что считают плохим делом, но все же совершают скверные поступки, если ответственность можно взвалить на коллективное решение.

Бирд полуобернулся к окну, чтобы полюбоваться туманом.

— Нюрнбергский процесс показал, что на кого бы ты ни работал, будь то «Кока-кола», корпорация «Смерть» или Генеральный штаб вермахта, ответственность за свои поступки несешь ты сам, — сказал я.

— Должно быть, я пропустил эту часть Нюрнбергского процесса, — беспечно отмахнулся Бирд. Он убрал квитанции в портмоне, взял кепку с трубкой и направился мимо меня к двери.

— Ну так позвольте освежить вам память. — Когда он поравнялся со мной, я аккуратно схватил его за грудки левой рукой и легонько нанес удар правой. Не больно, но обидно. Он отшатнулся, поправил пальто и узелок галстука, который исчез под воротником рубашки.

Бирду доводилось убивать, возможно, много раз. Такие вещи оставляют определенный след в глазах, и у Бирда это было. Он провел рукой по задней части воротничка. Я ждал, что он достанет нож или гарроту, но Бирд лишь поправил рубашку.

— Вы слишком циничны, — сказал Бирд. — Мне следовало ожидать, что вы сломаетесь. — Он посмотрел на меня. — Циники — это разочаровавшиеся романтики. Они продолжают искать кого-нибудь, кем могли бы восхищаться, но так никогда и не находят. Вы это перерастете.

— Не хочу я это перерастать, — буркнул я.

Бирд мрачно усмехнулся. Потер кожу в том месте, куда я его ударил. А потом заговорил, все еще касаясь пальцами лица:

— Никто из нас не хочет.

На этом он кивнул и вышел.

Глава 35

После ухода Бирда я обнаружил, что не могу заснуть, но мне было слишком уютно, чтобы шевелиться. Я слушал, как по деревне едут грузовики: треск переключателя скоростей, когда они доезжали до угла, скрип тормозов на перекрестках и восходящие ноты, когда водитель видел, что дорога пустая, и прибавлял скорость, и наконец плеск, когда они въезжали в лужу у знака «Осторожно, дети». Каждые несколько минут очередной грузовик съезжал с магистрали, зловещая чужеродная сила, которая никогда не останавливалась и казалась враждебной обитателям деревни. Я взглянул на часы. Пять тридцать. В отеле царила тишина, лишь дождь легонько стучал в окно. Ветер вроде бы перестал, но мелкий дождик продолжал моросить, как бегун на длинные дистанции, обретший второе дыхание. Я долго лежал без сна, обдумывая ситуацию. Внезапно я услышал в коридоре мягкие шаги. Потом возникла пауза, и я увидел, как дверная ручка тихо поворачивается.

— Вы спите? — негромко окликнул меня Кван.

Интересно, подумал я, а не разбудил ли его мой разговор с Бирдом? Стенки тут тонкие. Кван зашел в комнату.

— Я бы хотел выкурить сигаретку. Не могу уснуть. Я спускался вниз, но там никого нет. И машины тоже нет.

Я протянул ему пачку «Плейерс». Он открыл ее, достал сигарету и прикурил. Похоже, уходить он не спешил.

— Не могу заснуть, — повторил он, уселся в обитое искусственным материалом кресло и принялся смотреть на дождь за окном. На раскинувшемся ландшафте ничто не шевелилось. Мы довольно долго сидели молча, потом я спросил:

— Когда вы впервые встретились с Даттом?

Казалось, он был рад поговорить.

— Во Вьетнаме, в 1954 году. Вьетнам тогда был сушим кошмаром. Французские поселенцы все еще находились там, но уже начали понимать неизбежность поражения. Не важно, какой у них опыт, но проигрывать французы так и не научились. Вы, британцы, проигрывать умеете. В Индии вы показали, что вам кое-что известно об искусстве компромисса, а французы так ничему и не научились и не научатся. Они знали, что им придется уйти, и поэтому все сильнее злобствовали. Становились все больше и больше одержимыми. Они твердо вознамерились не оставлять ничего: ни больничного покрывала, ни доброго слова.

В начале пятидесятых Вьетнам был китайской Испанией. Итог был совершенно очевиден, и наши партийные товарищи считали делом чести отправиться туда. Это значит, что партия высоко нас ценила. Я вырос в Париже и владею французским в совершенстве. Я мог свободно передвигаться. Я работал на одного старика по фамилии де Буа. Он был чистокровным вьетнамцем. Большинство членов партии брали вьетнамские имена, невзирая на свое происхождение, но де Буа подобная ерунда не интересовала. Таким уж он был человеком. Сам член партии с детских лет, советник компартии. Чисто политик, никакой военщины. Я был его секретарем — это большая честь. Он использовал меня, как мальчика на побегушках. Видите ли, я ученый, у меня неподходящий для военного склад ума, но это было почетно.

Датт жил в небольшом городке. Мне было приказано связаться с ним. Мы хотели наладить контакт с буддистами в том регионе. Они были отлично организованы, и нам тогда говорили, что они нам симпатизируют. Позже война стала более определенной — Вьетконг против американских марионеток, — но в ту бытность вся страна представляла собой сборище разных группировок и фракций, и мы пытались их объединить. Единственным общим у них была ненависть к колонизаторам, точнее, к французским колонизаторам. Французы сами сделали за нас нашу работу. Датт был своего рода мягкотелым либералом, но имел определенное влияние на буддистов — был чем-то вроде гуру, и они уважали его за знания. И, что куда более важно для нас, он не был католиком.

Так что я оседлал велосипед и крутил педали все шестьдесят километров до Датта, но город — не самое подходящее место, куда стоило появляться с винтовкой, так что в паре миль от городка, где обретался Датт, я остановился в маленькой деревушке. Деревушка была такой крохотной, что даже названия не имела. Разве не удивительно, что деревушка может быть настолько маленькой, чтобы не иметь названия? Я остановился и оставил ружье у молодого парня. Он был одним из наших. Коммунист. Ну, в той степени, в какой человек может быть коммунистом, живя в деревушке без названия. С ним была его сестра. Невысокая девушка с бронзовой, почти красной кожей. Она все время улыбалась и пряталась за спину брата, выглядывая оттуда, чтобы разглядеть мое лицо. Лица китайцев-хань тогда там были еще непривычным зрелищем. Я отдал ему винтовку — старый хлам, оставшийся еще со времен японской оккупации. Я из него ни разу и не стрелял. Они помахали мне, и я поехал дальше.

Датта я нашел.

Он угостил меня манильской сигарой с бренди и длинной лекцией по истории демократических правительств. Потом мы выяснили, что жили в Париже по соседству, и немного об этом поболтали. Я хотел, чтобы он поехал со мной к де Буа. Для меня это было долгое путешествие, но я знал, что у Датта есть старая машина, что означало, если я уговорю его поехать со мной, мне не придется крутить педали в обратную сторону. К тому же я устал с ним спорить и хотел, чтобы старик де Буа с ним дискутировал, благо между ними было много общего. Я ученый, у меня иная подготовка, так что я не силен был в тех спорах, в которые втягивал меня Датт.

Он поехал. Мы сунули велосипед на заднее сиденье его старого «паккарда» и двинулись на запад. Стояла ясная лунная ночь, и скоро мы доехали до той деревушки без названия.

— Я знаю эту деревушку, — сказал Датт. — Иногда гуляю до нее пешком. Там есть фазаны.

Я сказал ему, что гулять так далеко от города опасно. Он улыбнулся и ответил, что нет никакой опасности для доброжелательного человека.

Я понял, что что-то неладно, едва мы остановились, потому что в обычных условиях кто-нибудь обязательно прибежал бы если не улыбнуться, то посмотреть. Стояла мертвая тишина. Пахло обычным гнилым мусором и горящим деревом, как во всех деревнях, но не раздавалось ни звука. Даже ручей молчал, а за деревней рисовые поля сверкали под луной, как пролитое молоко. Ни собак, ни кур. Все исчезли. Там были только люди из Сюрте. Винтовку нашли. Кто знает, кто ее обнаружил: информатор, враг или староста. Улыбчивая девушка тоже там была. Мертвая. Ее обнаженное тело было покрыто маленькими круглыми ожогами, которые оставляет зажженная сигарета. Два человека поманили Датта. Он вышел из машины. На меня они особо внимания не обращали, лишь сбили с ног ударом пистолета. А вот Датта они начали пинать ногами. Они били его, и били, и били. Потом они передохнули, выкурили по «Голуаз» и снова начали его бить. Оба были французами, не старше двадцати, а Датт уже тогда был немолод. Но они беспощадно били его ногами. Он кричал. Сомневаюсь, что они сочли нас за членов Вьетминя. Они прождали несколько часов, пока кто-нибудь явится за винтовкой, а когда мы остановились поблизости, схватили нас. Они даже не спросили нас о винтовке. Они били его, потом помочились на него, рассмеялись, закурили по очередной сигарете, сели в свой «ситроен» и уехали.

Я не очень пострадал. Я всю жизнь прожил с «не тем цветом» кожи и знал, что делать, когда тебя пинают ногами. А Датт не знал. Я втащил его в машину — он потерял много крови и был тяжелым. Он уже тогда был полным. «Куда вы хотите, чтобы я вас отвез?» — спросил я. В городе был госпиталь, и я отвез бы его туда. Но Датт сказал: «Отвези меня к товарищу де Буа». Я все время в разговоре с Даттом произносил слово «товарищ», но сам Датт, возможно, впервые произнес его тогда. Пинок в живот может очень быстро и доходчиво объяснить, кто на самом деле тебе товарищ. Датт был зверски избит.

— Похоже, сейчас он уже оправился, — заметил я. — Если не считать хромоты.

— Сейчас он оправился, если не считать хромоты, — подтвердил Кван. — И если не считать того, что с тех пор он не может иметь дело с женщинами.

Кван пристально посмотрел на меня, ожидая реакции.

— Это многое объясняет, — сказал я.

— Неужели? — с издевкой бросил Кван.

— Нет. Какое он имеет право отождествлять бандитизм с капитализмом?

Кван не ответил. На кончике сигареты повисла длинная колбаска пепла, и он прошел через комнату, чтобы стряхнуть ее в раковину.

— Почему он считает себя вправе совать нос в жизнь других людей и предоставлять вам результаты?

— Вы дурак, — улыбнулся Кван, прислонившись к раковине. — Мой дед родился в 1878 году. В тот год в Китае умерли от голода тринадцать миллионов человек. Мой второй брат родился в 1928-м. В тот год пять миллионов китайцев умерли от голода. Мы потеряли двадцать миллионов в японско-китайской войне, и во время Великого похода националисты убили два с половиной миллиона. Мы не страна и не партия. Мы целая цивилизация и движемся вперед со скоростью, которой доныне не знала история. Сравните наш промышленный рост и Индии. Нас невозможно остановить.

Я ждал продолжения, но он замолчал.

— И что? — просил я.

— А то, что нам не нужны клиники, чтобы изучать ваши глупости и слабости. Нам совершенно не интересны ваши мелкие психические отклонения. То, чем себя развлекает Датт, не представляет ни малейшего интереса для моего народа.

— Тогда зачем вы его поощряли?

— Ничего подобного мы не делали. Весь этот бизнес он финансировал из собственного кармана. Мы никогда ему не помогали или приказывали. Не брали мы и эти его пресловутые досье. Нас это не интересует. Он был нам добрым другом, но, как любой европеец, он далек от наших проблем.

— Вы просто использовали его, чтобы досадить нам.

— Это я признаю. Мы не мешали ему создавать проблемы. А с чего бы? Возможно, мы и использовали его довольно бессердечно, но революция должна использовать так каждого.

Он вернул мне пачку сигарет.

— Оставьте себе, — сказал я.

— Очень любезно с вашей стороны, тут еще осталось десять штук.

— Не так уж много для семисот миллионов, — сказал я.

— Это верно, — согласился он и прикурил следующую сигарету.

Глава 36

Меня разбудила хозяйка в половине десятого.

— Пора принять ванну и поесть, — сказала она. — Муж предпочитает выехать пораньше, иногда сюда заглядывают полицейские за выпивкой. И будет лучше, если вы в этот момент уже уйдете.

Думаю, она заметила мой взгляд в сторону соседней комнаты.

— Ваш коллега уже встал, — сообщила она. — Ванная комната в конце коридора. Я там положила мыло, а горячей воды в это время суток вполне достаточно.

— Спасибо, — поблагодарил я. Она молча вышла.

Ели мы в основном в тишине. На ужин подали копченую ветчину, форель «меньер» и пирог с начинкой из рисового пудинга. Фламандец сидел напротив и жевал хлеб, запивая вином, чтобы составить нам компанию за ужином.

— Сегодня командую я.

— Хорошо, — сказал я. Кван кивнул.

— Нет возражений? — спросил меня фламандец. Он не хотел демонстрировать Квану, что главный тут я, поэтому представил все как договоренность между друзьями.

— Меня устраивает, — сказал я.

— Меня тоже, — подтвердил Кван.

— У меня есть для вас пара шарфов и теплых шерстяных свитеров. Встреча с его куратором назначена на пристани. Скорее всего вас вывезут на лодке.

— Не меня, — возразил я. — Я сразу возвращаюсь назад.

— Нет, — сказал фламандец. — Насчет этого даны очень четкие указания. — Он потер лицо, чтобы собраться с мыслями. — Вы перейдете под командование его куратора, майора Чена, в точности как вот он сейчас подчиняется моим приказам.

Кван бесстрастно смотрел на него.

— Думаю, вы им понадобитесь на тот случай, если они встретят береговую охрану или рыболовецкий патруль, короче, что-то неожиданное. Эти предосторожности нужны только в территориальных водах. Вы скоро узнаете, нужно ли что-то их куратору.

— Это все равно что зайти в рефрижератор проверить, выключается ли свет, — хмыкнул я.

— Они наверняка что-то придумали, — сказал фламандец. — Лондон должен…

Он осекся и снова потер лицо.

— Все нормально, — успокоил я. — Он знает, что мы представляем Лондон.

— Кажется, Лондон считает, что все пройдет хорошо.

— Ну просто бальзам на мою душу, — фыркнул я.

Мужчина хихикнул.

— Да, — сказал он, — да.

И принялся снова тереть лицо, пока на глазах не выступили слезы.

— Думаю, теперь я сгорел, — проговорил он.

— Боюсь, что так, — подтвердил я. — Это ваша последняя работа на нас.

Он кивнул.

— Мне будет не хватать этих денег, — грустно сказал он. — Именно тогда, когда с их помощью мы бы могли так много сделать.

Глава 37

Мария постоянно думала о смерти Жан-Поля. Это выбило ее из колеи, и теперь ее мысли клонились в одну сторону, как человек с тяжелым чемоданом в руке. Ей приходилось все время контролировать раздрай в собственных мыслях.

— Какая тяжелая утрата, — произнесла она вслух.

Еще с детства у Марии завелась привычка разговаривать сама с собой. И постоянно смущалась, когда кто-то заставал ее, высказывающей вслух свои мысли и желания. Мать не обращала на это внимания. Не важно, что ты разговариваешь сама с собой, говорила она, важно лишь, что именно ты говоришь. Мария попыталась взглянуть со стороны на свою нынешнюю дилемму. И начала анализировать вслух. Сущий идиотизм. Вообще вся ее жизнь — нечто вроде пантомимы, но что ей придется гнать загруженную карету «скорой помощи» через Северную Францию — такого она не могла вообразить даже при самом буйном полете фантазии. «Скорую помощь», набитую восемьюстами досье и порнофильмами. Ей почти хотелось рассмеяться. Но только почти.

На повороте дороги машину повело, и Марии пришлось ее выравнивать, но один из ящиков упал и повлек за собой следующий. Мария протянула руку и поправила жестяные коробки, сложенные на аккуратно заправленной койке. Коробки позвякивали, но ни одна не упала. Она любила водить машину, но тащиться на этой древней развалюхе по разбитым проселочным дорогам Северной Франции было совсем не весело. Ей приходилось избегать основных магистралей. Мария знала — нутром чувствовала, — которые из них будут патрулировать. Она знала, что дорожные патрули выполнят приказ Луазо перехватить Датта, его досье, фильмы и магнитофонные записи, Марию, Квана и англичанина или любого из них, кто попадется. Ее пальцы в третий раз пробежались по приборной панели. Она включила «дворники», выругалась, выключила их, нащупала дроссель, затем зажигалку. Где-то должен был быть тумблер, регулирующий эту чертову оранжевую подсветку, из-за которой ящики, коробки и жестянки отражались в ветровом стекле. Ехать с таким отражением было опасно, но останавливаться Мария не хотела! Времени у нее хватало, просто она не желала задерживаться. Не хотела останавливаться, пока не покончит со всем этим делом. А потом можно будет остановиться, отдохнуть, а может, и снова сойтись с Луазо. Мария покачала головой. Она вовсе не была уверена, что хочет снова сойтись с Луазо. Куда лучше думать о нем вот так, абстрактно. Представлять его среди гор грязной посуды, с дырявыми носками, одиноким и печальным. Но если посмотреть мрачной правде в глаза, то он вовсе не одинокий и печальный. А самодостаточный, несгибаемый и удручающе довольный своей холостяцкой жизнью. Это неестественно, но быть полицейским само по себе неестественно.

Она вспомнила, как познакомилась с Луазо. В деревушке в Перигоре. На ней было жуткое розовое хлопчатобумажное платье, которое ей продала подруга. Много лет спустя она снова там побывала, в надежде, что его призрак будет сопровождать ее там и что каким-то чудесным образом до него дойдет, и он вернется к ней, и они будут снова по уши влюблены друг в друга, как в былые времена. Но возвращаясь в прошлое, обнаруживаешь, что ты там чужой. Люди, официантки, музыка, танцы — все новое и незнакомое, и тебя никто не помнит.

Чертова тяжеленная машина! Подвески и рулевое управление тугие, как у грузовика. За машиной, видимо, не следили, резина совсем лысая. Когда она проезжала через деревни, колеса с трудом цеплялись за мостовую. Деревушки были старыми и серыми, с парой-тройкой ярких вывесок с надписью «Пиво» или «Фритюр». В одной деревушке бросились в глаза яркие вспышки сварки — деревенский кузнец трудился в ночи. Мария услышала раздавшийся сзади настойчивый сигнал быстрой машины. Она ушла вправо, и мимо проревел синий «лендровер», сверкнув фарами и благодарно бибикнув. Синяя мигалка на крыше осветила призрачным светом темный ландшафт и исчезла. Мария притормозила — она не ожидала встретить на этой дороге полицейский патруль и осознала вдруг, что у нее сердце выпрыгивает из груди. Она выудила сигареты из глубокого кармана замшевого пальто, но когда поднесла пачку ко рту, сигареты высыпались ей на колени. Она поймала одну и сунула в рот. Теперь она ехала медленно, лишь вполглаза следя за дорогой. Пламя зажигалки горело слишком сильно и дрожало. Она отрегулировала его, и тут впереди, на горизонте, мелькнули куда более яркие вспышки. Штук шесть или семь. Маленькие огненные шарики, как ограждение у могилы Неизвестного солдата. Дорога стала черной и гладкой, как водная поверхность глубокого озера, но это никак не могла быть вода, дождя не было неделю. Мария представила, как вода поглотит «скорую», если она не остановится. Но не остановилась. Под передними колесами плеснуло. Мария представила, как над ней смыкаются темные воды, и вздрогнула. Это вызвало у нее приступ клаустрофобии. Она открыла окно, и ее окатило запахом красного вина. Сквозь вспышки пламени виднелись горящие лампы и огни фар. Чуть дальше группа людей толпилась у небольшого здания, стоявшего поперек дороги. Сперва она подумала, что это пост таможенного контроля, но потом увидела, что это вовсе не здание. Огромный виновоз завалился на бок и перекрыл дорогу, из разошедшихся швов хлестало вино. Передняя часть машины зависла над кюветом. За разбитыми стеклами вспыхивали огоньки, а мужчины пытались вытащить водителя. Мария затормозила. Полицейский, отчаянно мотая головой, велел ей прижаться к обочине.

— Быстро вы, — сказал он. — У нас тут четверо погибших и один раненый. Ноет, но, думаю, у него лишь царапины.

Подскочил еще один полицейский.

— Сдайте задом к машине, и мы его загрузим.

Первым порывом Марии было уехать, но она сумела взять себя в руки.

— Приедет еще одна «скорая», — сказал она, затянувшись сигаретой. Ей хотелось убраться отсюда до появления настоящей «скорой».

— Зачем это? — изумился полицейский. — Сколько пострадавших вам назвали по телефону?

— Шесть, — солгала Мария.

— Нет, один раненый и четверо погибших, — возразил полицейский. — Водитель легковушки ранен, четверо в автоцистерне умерли мгновенно. Два водителя и два автостопщика.

У дороги полицейские складывали обувь, сломанное радио, карты, одежду и полотняную сумку. Причем выкладывали все строго по прямой линии.

Мария вышла из машины.

— Дайте мне взглянуть на автостопщиков.

— Да мертвые они, — сказал полицейский. — Уж поверьте, я знаю.

— Дайте мне взглянуть. — Мария посмотрела на дорогу, опасаясь появления «скорой».

Полицейский направился к лежавшей посреди дороги куче. Там из-под брезента, который полицейские патрули возили специально для таких случаев, торчали четыре пары ног. Полицейский приподнял край брезента. Мария посмотрела вниз, готовая увидеть изломанные останки англичанина и Квана, но увидела бородатых юнцов в джинсе. У одного из них на лице застыла ухмылка. Мария в сердцах отшвырнула сигарету.

— Говорил же я вам, — сказал полицейский. — Мертвые они.

— Раненого я оставлю следующей «скорой», — сказала Мария.

— Чтобы он ехал с четырьмя жмуриками? Не в этой жизни! — отрезал полицейский. — Его заберете вы.

Красное вино по-прежнему лилось на дорогу. Раздался скрежет металла, когда кабину разрезали гидравлическими ножницами, чтобы извлечь водителя.

— Послушайте, — в отчаянии сказала Мария, — у меня утренняя смена. Я не смогу уехать, если придется регистрировать пострадавших. Вторая «скорая» возражать не будет.

— Милашка, а ты особым рвением не страдаешь! — хмыкнул полицейский.

— Пожалуйста, — похлопала ресницами Мария.

— Нет, дорогуша, никак нельзя. Раненого заберешь ты. На жмуриках не настаиваю, раз, как ты говоришь, сюда едет вторая. Я ее дождусь. Но раненый тут не останется. — Он протянул ей маленький узелок. — Его личные вещи, не потеряй.

— Нет, я не говорю по-французски! — громко сказал кто-то на английском. — И отпустите меня уже, могу и сам доковылять, спасибо.

Полисмен, пытавшийся дотащить парня, отпустил его и смотрел, как тот осторожно залезает в «скорую» через заднюю дверь. Второй полицейский залез перед ним и смахнул с койки жестяные коробки.

— Тут полно хлама. — Он поднял коробку с фильмом и принялся рассматривать.

— Это медицинские записи, — сказала Мария. — О переводе пациентов в другие клиники, документация, отснятая на пленку. Утром я отвезу их в другие клиники.

Английский турист — высокий парень в черной шерстяной рубашке и розовых полотняных штанах — растянулся на койке.

— То, что доктор прописал, — довольно проговорил он.

Полицейский тщательно закрыл заднюю дверь. Мария услышала, как он говорит:

— Ну что же, жмуры пусть пока тут полежат. Вторая «скорая» их найдет. А сами займемся пробками. Ну и ночка! Авария, блокпосты, поиск контрабанды, а потом еще попросят поработать сверхурочно пару часиков!

— Пусть «скорая» уедет, — сказал второй полицейский. — Оно нам надо, чтоб она сообщила, что мы покинули место аварии до приезда второй «скорой».

— Ленивая сучка! — сказал первый и треснул кулаком по крыше «скорой». — Ладно, можете ехать.

Мария обернулась на сиденье и поискала выключатель внутреннего света. Нашла и выключила оранжевую лампу. Полицейский заглянул в окно.

— Смотри не перетрудись! — бросил он.

— Полицейский! — Мария выплюнула это слово как ругательство, и полицейский аж отшатнулся, пораженный глубиной ее ненависти.

— Проблема с вами, медиками, в том, — проговорил он тихо и зло, — что вы считаете только себя единственными нормальными людьми на земле.

Мария не смогла придумать ничего в ответ и просто поехала дальше. Позади нее англичанин произнес:

— Извините, что доставил неприятности.

Говорил он по-английски, надеясь, что интонация передаст смысл слов.

— Все нормально, — ответила Мария.

— Вы говорите по-английски! — возрадовался парень. — Это здорово!

— Нога болит? — Мария старалась говорить профессиональным тоном.

— Ерунда. Просто упал, когда бежал по дороге в поисках телефона. Это правда смешно: четыре трупа и совершенно целый я, если не считать сбитого при падении колена.

— А ваша машина?

— Ей каюк. Дешевенькая, «форд-англиа». Движок был в салоне, когда я ее видел в последний раз. Конец ей. Водитель грузовика не виноват. Бедолага. И не моя вина тоже, разве что я ехал слишком быстро. Я всегда гоняю, мне все об этом говорят. Но я не мог ничего сделать. Он ехал прямо посередине дороги. Тяжелые грузовики часто так ездят по дорогам с выпуклым профилем. Я его не виню. Надеюсь, он тоже не очень на меня сердится.

Мария не ответила. Она надеялась, что парень уснет и она сможет спокойно обдумать создавшуюся ситуацию.

— Вы не могли бы закрыть окно? — попросил он.

Мария прикрыла окно, оставив все же небольшую щелочку. У нее снова начинался приступ клаустрофобии, и она локтем ткнула оконную ручку, в надежде незаметно для парня приоткрыть окно пошире.

— А вы были резкой с полицейскими, — заметил парень.

Мария согласно хмыкнула.

— А почему? Не любите полицейских?

— Вышла замуж за одного.

— Да ладно! — Парень немного поразмыслил. — А вот я никогда не был женат. Жил, правда, с одной пару лет…

Он замолчал.

— И что произошло? — спросила Мария. Ей было наплевать, ее куда больше занимала дорога. Сколько впереди блокпостов? Насколько тщательно они будут проверять документы и груз?

— Она меня бортанула, — сказал парень.

— Бортанула?

— Ну, отвергла. А вы?

— Полагаю, мой меня тоже бортанул.

— И вы стали водителем «скорой», — с юношеским простодушием изрек парень.

— Да, — расхохоталась Мария.

— С вами все в порядке? — озабоченно спросил парень.

— В полном, — сказала Мария. — Но ближайший приличный госпиталь находится за границей, в Бельгии. Так что когда будем пересекать границу, ложитесь и стоните погромче, изобразите тяжелораненого. Все понятно?

Мария специально взяла восточнее, вокруг леса Сен-Мишель, через Ватиньи и Синьи-ле-Пти. Она намеревалась пересечь границу с провинцией Эно.

— А если граница перекрыта? — спросил парень.

— Предоставьте это мне.

Мария свернула на узкую дорожку, возблагодарив высшие силы, что не начался дождь. В этой части мира после получасового дождя грязь развезет так, что ни проехать, ни пройти.

— Вы ясно знаете обходные пути, — прокомментировал парень. — Живете где-то поблизости?

— Моя мать живет.

— А отец нет?

— Он тоже, — рассмеялась Мария.

— С вами все в порядке? — снова спросил парень.

— Это вы пострадавший, — напомнила Мария. — Ложитесь и спите.

— Простите, что беспокою, — извинился парень.

«Простите, что дышу», — подумала Мария. Англичане вечно извиняются.

Глава 38

Короткий пляжный сезон в больших отелях практически закончился. Кое-где ставни уже закрыты, а официанты просматривают объявления в поисках работы на зиму. Дорога змеилась мимо гольф-клуба и военного госпиталя. Большие белые дюны, сияющие в свете луны, как алебастровые храмы, соседствовали с серыми дотами вермахта. Между песчаными точками и бетонными кубами козодои охотились за мотыльками и прочими насекомыми. Красные огни Остенде теперь были ближе, и желтые трамваи дребезжали вдоль дороги, через мост мимо Королевского яхт-клуба, где белоснежные яхты с тщательно убранными парусами дремали, покачиваясь, как чайки, на серой воде.

— Виноват, — сказал я. — Думал, они прибудут раньше.

— Для полицейского ждать — привычное дело, — ответил Луазо. Он пошел прочь по гальке и кустикам травы, осторожно перешагивая через ржавые рельсы и обходя мусор и брошенные кабели. Убедившись, что он исчез из поля зрения, я двинулся обратно по набережной. Море подо мной мягко шуршало, как аквариум со змеями, потрескивали снасти четырех старых рыболовецких судов.

Я подошел к Квану.

— Он опаздывает, — сказал я.

Кван ничего не ответил. За ним, намного дальше, на пирсе, огромный мостовой кран загружал грузовое судно. Прожекторы крана освещали порт. Может, их человек заметил Луазо и испугался? С назначенного времени встречи прошло уже пятнадцать минут. Согласно инструкции ждать можно всего четыре минуты, а потом следует вернуться через двадцать четыре часа. Но я тянул резину. Инструкции придуманы исполнительными людьми, сидящими в чистых офисах в чистых рубашках. Я остался ждать. Казалось, Кван не замечает течения времени или, точнее, наслаждается ожиданием. Он терпеливо стоял, не переминаясь с ноги на ногу, не согревая руки дыханием, и не курил. Когда я подошел к нему, он не выгнул вопросительно бровь, не пожаловался на холод, даже не глянул на часы. Он просто смотрел на воду. Лишь слегка покосился на меня, желая убедиться, что я не собираюсь снова заговорить, и опять уставился на воду.

— Дадим ему еще десять минут, — сказал я. Кван посмотрел на меня. Я направился по набережной обратно.

Желтые огни фар свернули с основной дороги немного быстрее, чем надо, и раздался треск, когда машина зацепила боком одну из бочек, сложенных возле заправочной станции «Fina». Фары приближались, включенные на всю мощь. Кван оказался залит светом, как снеговик, и лишь пара футов отделяла его от проволочного забора, окружавшего кучу песка. Кван прыжком метнулся в сторону, краем пальто на миг закрыв свет фары. Заскрежетали тормоза, и двигатель замер. Неожиданно стало тихо, слышен был только плеск воды у мола. Когда я вышел из-за бочек, Кван посасывал большой палец. Оказывается, нас чуть не сбила «скорая помощь».

Из нее вышла Мария.

— Что происходит? — вопросил я.

— Я — майор Чен, — сообщила Мария.

— Вы? — Кван явно ей не поверил.

— Ты — майор Чен, куратор Квана здесь? — изумился я.

— Ради того, в чем все мы заинтересованы, да, я.

— Это еще что за ответ? — сказал я.

— Ну, каким бы он ни был, придется довольствоваться им, — сказала Мария.

— Прекрасно, — сказал я. — Он весь твой.

— Я с ней не пойду, — заявил Кван. — Она пыталась меня задавить. Вы же сами видели.

— Я достаточно хорошо ее знаю и могу сказать, что она не очень-то старалась.

— Что-то ты не демонстрировал такой уверенности пару минут назад, когда сиганул в сторону, думая, что я задавлю тебя, — сказала Мария.

— Уверенность из серии улыбаться, сорвавшись в пропасть, чтобы показать, что сам прыгнул?

— Вроде того. — Мария наклонилась и легонько чмокнула меня в щеку, но я отказывался успокаиваться.

— Где твой связной?

— Дело вот в чем…

Мария пыталась потянуть время, но я схватил ее за руку и сжал.

— Не тяни время! — рявкнул я. — Ты сказала, что куратор — это ты. Так бери Квана и займись делом.

Она бесстрастно взглянула на меня. Я встряхнул ее.

— Они должны быть там, — сказала она. — На катере.

Мария указала куда-то вдоль мола. Мы уставились в темноту. Небольшой катер вошел в круг света, образованного огнями торгового судна, и развернулся к нам.

— Они захотят перегрузить ящики из «скорой».

— Не спеши, — сказал я. — Забери сперва свою плату.

— Откуда ты знаешь?

— Это же очевидно, — пожал я плечами. — Ты приволокла сюда досье Датта, пользуясь своей изворотливостью, своим знанием обходных путей и методов работы полиции, а если бы дело стало совсем дрянь, то воспользовалась бы своим влиянием на бывшего мужа. Ради чего? А взамен Датт отдаст твое досье, фильм и все прочее. Я прав?

— Да, — сказала она.

— Ну так пусть сами и перегружают.

Моторка подошла ближе. Это был быстроходный катер, на корме которого стояли четверо мужчин в спасательных жилетах. Они смотрели на нас, но не потрудились ни помахать, ни окликнуть. Когда катер причалил, один из них спрыгнул на пирс и быстро намотал причальный конец на кнехт.

— Ящики! — крикнул им я. — Ваши бумаги здесь!

— Сперва груз, — сказал первым спрыгнувший на пирс моряк.

— Отдайте мне ящики, — сказал я. Моряки посмотрели на меня и на Квана. Один из людей на борту сделал жест рукой, и остальные взяли с палубы две жестяные коробки, запечатанные красными печатями, и передали им моряку на суше. Тот принес их нам, поднявшись по ступенькам.

— Помогите мне с ящиками, — сказала Мария китайскому моряку.

Я по-прежнему крепко держал ее за руку.

— Иди в «скорую» и запрись в ней изнутри, — велел я.

— Но ты сказал, чтобы я…

Я грубо подтолкнул ее к «скорой».

Я следил за Марией взглядом, но краем глаза заметил справа движение. Какой-то человек шел ко мне вдоль «скорой». Одной рукой он держался за машину, похлопывая ладонью по красному кресту, словно пробовал, просохла ли краска. Я дал ему приблизиться на расстояние вытянутой руки и, не поворачиваясь, выбросил вперед ладонь, хлестнув его по лицу. Человек, моргнув, отступил. Я чуть подался к нему и несильно шлепнул по щеке.

— Прекратите! — вскричал он по-английски. — Какого черта вы делаете?!

— Вернитесь в машину, — велела ему Мария и пояснила: — Он безвреден. Дорожная авария. Потому мне и удалось так легко миновать блокпосты.

— Вы сказали, мы едем в госпиталь в Остенде, — сказал парень.

— Не лезь не в свое дело, сынок, — сказал я. — Ты в опасности, даже если будешь помалкивать. А откроешь рот — и ты покойник.

— Я куратор, — настойчиво повторила Мария.

— Кто ты? — Я одарил ее подбадривающей улыбкой, но задним числом понял, что Мария сочла ее издевательской. — Ты ребенок, Мария, и даже представления не имеешь, что тут происходит. Убирайся в машину. Твой бывший ждет в конце мола. Если при тебе будут все эти коробки, когда он тебя арестует, возможно, тебе же будет проще.

— Вы его слышали? — обратилась Мария к Квану и моряку. — Забирайте документы и меня. Он сдал нас полиции.

Она говорила спокойно, но от истерических ноток ее явно отделяло от силы полтона.

Моряк не шелохнулся, а Кван на нее даже не взглянул.

— Вы слышали его? — в отчаянии повторила она. Никто не ответил. Со стороны яхт-клуба шла весельная лодка. Весла ритмично поднимались и опускались, с всплеском входя в воду. Звук напоминал женский плач, перемежающийся со всхлипами.

— Ты не понимаешь, что происходит, — повторил я. — Задача этого моряка — доставить Квана на их корабль. И еще ему дан приказ забрать меня. Он может также попробовать забрать документы. Но он не станет менять план из-за твоих воплей, что Луазо поджидает тебя, чтобы арестовать. Вообще-то это отличный повод отчалить немедленно, потому что нельзя навлекать неприятности на их высшее руководство. В нашей работе так дела не делают.

Я жестом велел Квану спускаться на катер, и моряк придержал ему металлический трап. Я легонько ущипнул Марию за руку.

— Я ведь могу тебя ударить так, чтобы лишить сознания, Мария, если ты так настаиваешь, — улыбнулся я, но не шутил никоим образом.

— Не могу я встречаться с Луазо. Не с этими досье на руках.

Она распахнула водительскую дверь и плюхнулась на сиденье. Уж лучше она встретится с Даттом, чем с Луазо. Ее трясло. Паренек произнес:

— У меня такое чувство, что я создал вам ворох проблем. Мне очень жаль.

— Да перестаньте вы все время извиняться! — услышал я слова Марии.

— Идите в катер, — сказал я моряку. — Полиция будет здесь с минуты на минуту. Некогда грузить коробки.

Он стоял в футе от трапа, а я уже встал на ступеньку. Моряк пожал плечами и запрыгнул на борт. Я отвязал конец, и кто-то запустил мотор. Вода забурлила, и катер, подчиняясь рулю, галсами понесся по воде.

По мосту мелькнул луч фонаря. Я не знал, раздавался ли при этом свист. За шумом мотора ничего не было слышно. Неожиданно луч фонаря осветил водительскую дверь «скорой». Катер сильно накренился, когда мы вышли из гавани в открытое море. Я глянул на китайского рулевого. Он не выглядел испуганным, впрочем, даже если бы и выглядел, я бы все равно этого не понял. Я отвернулся. Фигуры на набережной стали маленькими и плохо различимыми. Я посмотрел на часы. Два десять ночи. Удивительный граф Сзелл только что убил очередную канарейку, они ведь стоят всего три франка, от силы четыре.

Глава 39

В трех милях от Остенде море было спокойным, и над поверхностью висел туман. Казалось, на прохладном утреннем воздухе остывал бездонный котел с похлебкой. Из тумана выплыло судно Датта. Это была обшарпанная посудина водоизмещением примерно в десять тысяч тонн. Старая грузовая калоша со сломанной грузовой стрелой на корме. Одно крыло мостика повреждено во время какого-то давно забытого происшествия, а на сером корпусе, обшарпанном и облупленном, виднелись длинные ржавые потеки от якорной трубы до ватерлинии. Судно долго стояло на якоре в Па-де-Кале. Самой странной частью была радиомачта, раза в три выше обычной, и свежая надпись «Радио Джанин» десятифутовыми белыми буквами на борту.

Двигатели молчали, посудина не двигалась, но течение разбивалось о нарисованные цифры на форштевне, и якорная цепь стонала, когда судно дергалось, как ребенок, уставший сидеть у матери на руках. На палубе никого не было видно, но, когда мы подошли ближе, я заметил блик в рулевой рубке. К борту крепился уродливый металлический трап, более похожий на пожарную лестницу. На уровне воды ступеньки заканчивались широкой площадкой, к которой мы и причалили. Датт жестом пригласил нас подняться на борт.

Пока мы поднимались по металлическому трапу, Датт крикнул сверху:

— Где они?

Никто ему не ответил, даже головы никто не поднял.

— Где пакеты с документами, моя работа? Где это все?

— Есть только я, — ответил я.

— Я же сказал вам… — заорал Датт на одного из моряков.

— Это было невозможно, — сказал ему Кван. — Полиция висела у нас на хвосте. Нам повезло, что мы успели выбраться.

— Досье очень важны, — сказал Датт. — Вы хоть девочку-то дождались? — Никто не ответил. — Так дождались или нет?

— Ее почти наверняка схватила полиция, — ответил Кван. — Они были совсем рядом.

— А мои документы? — спросил Датт.

— Такое случается, — равнодушно ответил Кван.

— Бедная Мария, — сказал Датт. — Бедная моя дочь.

— Вас волнуют только ваши досье, — спокойно произнес Кван. — До девушки вам дела нет.

— Мне до всех есть дело, — возразил Датт. — Даже до англичанина. Я беспокоюсь обо всех вас!

— Вы дурак, — сказал Кван.

— Я сообщу об этом, когда мы доберемся до Пекина.

— И каким же образом? — поинтересовался Кван. — Скажете, что отдали бумаги девушке и поставили мою безопасность в зависимость от нее, потому что вам не хватило смелости самому выполнить ваши обязанности куратора? Вы позволили ей изображать майора Чена, чтобы самому спокойно удрать, в одиночку и без помех. Вы дали ей пароль, и я могу лишь догадываться, какие тайны вы еще ей выдали, и теперь вам хватает наглости жаловаться, что ваши дурацкие исследования не доставили вам сюда на борт.

Кван улыбнулся.

Датт отвернулся от нас и пошел внутрь. Внутри судно выглядело лучше, чем снаружи, и хорошо освещалось. Ровно гудели генераторы, а где-то в глубине судна раздался звук закрывающейся металлической двери. Датт пинком открыл дверь и хлопнул по выключателю. Свет удивительным образом зажегся. С крыла мостика свесился мужчина и посмотрел на нас, но Датт жестом велел ему возвращаться к работе. Он начал подниматься вверх по трапу, я последовал за ним, но Кван остался внизу.

— Я голоден, — сказал он. — И наслушался достаточно. Я иду вниз есть.

— Хорошо. — Датт даже не оглянулся.

Он открыл дверь в то, что когда-то было капитанской каютой, и жестом пригласил меня войти. В каюте было тепло и уютно. Небольшая койка была смята, на ней недавно кто-то лежал. На письменном столе валялись кипы бумаг, несколько конвертов, стояли высокая стопка виниловых пластинок и термос. Датт открыл шкафчик над столом, вынул две чашки, налил в них кофе из термоса и затем плеснул бренди в две коньячные рюмки. Я положил в кофе два кусочка сахара, влил туда же бренди, проглотил горячую смесь и буквально ощутил, как возрадовались мои сосуды.

Датт предложил мне сигарету.

— Это ошибка, — сказал он. — Дурацкая ошибка. Вы когда-нибудь допускали дурацкие ошибки?

— Это одно из направлений моих редких приступов бурной деятельности. — Я жестом отказался от сигареты.

— Шут, — хмыкнул Датт. — Я был совершенно уверен, что Луазо не станет ничего предпринимать против меня. У меня есть связи, и я имею власть над его женой. Я был абсолютно уверен, что он ничего мне не сделает.

— Это единственная причина, по которой вы втравили в это дело Марию?

— Откровенно говоря, да.

— Ну, тогда мне жаль, но вы просчитались. Лучше бы вы не вмешивали сюда Марию.

— Моя работа была почти завершена. Такие дела не могут длиться вечно. — Он просветлел. — Но и года не пройдет, как мы повторим эту же операцию снова.

— Очередное психологическое исследование с участием скрытых камер и магнитофонов и доступных женщин, чтобы влиять на западных мужчин? Очередной большой дом со всеми наворотами в фешенебельном районе Парижа? — поинтересовался я.

— Или в фешенебельном районе Буэнос-Айреса, Токио, Вашингтона или Лондона, — кивнул Датт.

— Сомневаюсь, что вы настоящий марксист, — сказал я. — Вы просто жаждете падения Запада. Марксисты по крайней мере тешат себя идеей объединения пролетариев всех стран, но вы, китайские коммунисты, взращиваете агрессивный национализм как раз тогда, когда мир достаточно повзрослел, чтобы отринуть его.

— Ничего я не жажду, а лишь записываю, — возразил Датт. — Но ведь можно сказать, что для Западной Европы, сохранением которой вы так обеспокоены, лучше реальная бескомпромиссная мощь китайского коммунизма, чем распад Запада на мелкие государства, ведущие междоусобные войны. Франция, к примеру, очень быстро скользит именно в этом направлении. Что она сохранит на Западе, если запустит свои атомные бомбы? Мы же завоюем и сохраним. Только мы можем создать реальный мировой порядок, базирующийся на семистах миллионах приверженцев.

— Сущий «1984», — хмыкнул я. — Вообще все ваше построение отдает Оруэллом.

— Оруэлл был наивным простаком, — заявил Датт. — Мелкобуржуазное ничтожество, перепуганное реалиями социальной революции. Бесталанный человек, и прозябал бы в безвестности, не разгляди в нем реакционная пресса мощное орудие пропаганды. Они сделали из него гуру, провидца, мудреца. Но все их усилия обернутся против них самих, потому что в конечном итоге Оруэлл станет величайшим союзником коммунистов за всю историю. Он призывал буржуазию следить за излишней воинственностью, фанатизмом, влиянием на умы, организованностью, в то время как семена разрушения сеялись ее собственной неадекватностью, апатией, бессмысленным насилием и банальной жаждой удовольствий. Их гибель в надежных руках — их собственных. А переустройство — наше дело. Мои собственные записи станут основой нашего контроля над Европой и Америкой. Наш контроль будет базироваться на удовлетворении их собственных самых насущных желаний. И со временем появится новый вид европейцев.

— История — это вечное алиби, — сказал я.

— Прогресс возможен, только если умеешь извлекать уроки из истории.

— Не верьте этому. Прогресс — это результат безразличия к истории.

— Вы настолько же циничны, насколько невежественны, — заявил Датт с таким видом, будто совершил открытие. — Постарайтесь познать себя, мой вам совет. Познайте самого себя.

— Я уже и так знаю достаточно ужасных людей, — ответил я.

— Вам жаль людей, которые посещали мою клинику. Это потому, что на самом деле вы жалеете себя. Но эти люди не заслуживают вашего сочувствия. Рационализм — их гибель. Рационализм — это аспирин для умственного здоровья, и, как с настоящим аспирином, передозировка может стать фатальной.

Они порабощают себя, погружаясь все глубже и глубже в болото всяких табу. Но при этом каждая стадия погружения описывается как величайшая свобода. — Датт мрачно рассмеялся. — Вседозволенность — это рабство. Но такова всегда была история. Ваша пресыщенная, перекормленная часть света сравнима с древними городами-государствами Ближнего Востока. За стенами орды кочевников поджидают случая наброситься на богатых, декадентствующих горожан. И кочевники, в свой черед, захватят города, потом осядут в них, постепенно станут мягкотелыми, и другие свирепые глаза будут пристально следить за ними из голой каменной пустыни, дожидаясь своего часа. Так жестокие, сильные амбициозные, идеалистичные народы Китая следят за перезревшими Европой и Соединенными Штатами. Они принюхиваются, и до них доносится запах переполненных мусорных баков, праздных рук и извращенных умов, ищущих необычных и извращенных удовольствий, они чуют запах насилия, порожденного не голодом, а скукой, запах продажной власти и едкой плоти фашизма. Они принюхиваются, мой друг. К вам!

Я ничего не сказал, а просто ждал. Датт, потягивая кофе с бренди, поднял на меня взгляд.

— Снимите куртку.

— Я не остаюсь.

— Не остаетесь? — фыркнул Датт. — И куда же вы пойдете?

— Обратно к Луазо. И вы пойдете со мной.

— Силу примените? — Он насмешливо поднял руки, изобразив капитуляцию.

Я покачал головой:

— Вы сами знаете, что должны вернуться. Или хотите оставить все ваши досье на причале, меньше чем в четырех милях отсюда?

— А вы мне их отдадите?

— Ничего не могу обещать, — сказал я, — но знаю, что вам надо вернуться. Альтернативы нет.

Я налил себе еще кофе и жестом предложил ему.

— Да, — рассеянно проговорил Датт. — Налейте.

— Вы не из тех людей, кто может оставить позади часть себя. Я вас знаю, месье Датт. Вы бы еще пережили, если бы ваши документы уплыли в Китай, а вы попали в руки Луазо, но никак не наоборот.

— Ждете от меня, что я сам сдамся Луазо?

— Я знаю, что сдадитесь. Или будете сожалеть всю оставшуюся жизнь. Будете вспоминать свою работу и свои записи — и миллион раз пожалеете. Конечно, вам следует вернуться со мной. Луазо ведь человек, а человеческая деятельность — ваша специальность. У вас есть высокопоставленные друзья, и вас будет сложно обвинить в нарушении закона…

— Во Франции это довольно слабая защита.

— Остенде находится в Бельгии. Бельгия не признает Пекин. Луазо орудует здесь с молчаливого согласия властей. И его вам будет легко вовлечь в дискуссию. Луазо не нужен политический скандал, связанный с попыткой насильственного вывоза человека из страны…

— А вы скользкий тип. Очень скользкий, — заметил Датт. — И все равно риск слишком велик.

— Ну, как хотите. — Я допил кофе и отвернулся.

— Я буду дураком, если вернусь за документами. А здесь Луазо до меня не дотянуться. — Он встал, подошел к барометру и сказал: — Растет.

Я промолчал.

— Это моя идея — создать центр на судне пиратского радио. Нам тут не грозит никакая проверка, и мы не подпадаем под юрисдикцию ни одной страны мира. Фактически на борту этого судна мы нация в себе, как любая другая пиратская радиостанция.

— Это так, здесь вы в безопасности, — согласился я и встал. — Мне не следовало всего этого говорить. Это вообще не мое дело. Моя работа закончена.

Я застегнул куртку, мысленно возблагодарив того фламандца за теплый свитер.

— Вы меня презираете? — В голосе Датта прозвучала злая нотка.

Я шагнул к нему и взял его руку в свою.

— Нет, — сочувственно проговорил я. — Ваши суждения так же верны, как и мои. Более того, только вы можете оценить свою работу и свою свободу.

Я крепко пожал ему руку стандартным ободряющим жестом.

— Моя работа имеет огромную ценность, — сказал он. — Можно сказать, это прорыв. Кажется, некоторые мои исследования имеют…

Теперь он очень хотел убедить меня в важности его работы.

Но я мягко выпустил его руку, кивнул, улыбнулся и развернулся к выходу.

— Мне пора. Квана я сюда доставил, моя задача выполнена. Может быть, один из ваших матросов доставит меня в Остенде?

Датт кивнул. Я направился к выходу. Мне до смерти надоела эта игра, и я пытался понять, действительно ли мне так уж хочется взять этого больного старика и сдать его на милость французских властей. Говорят, решимость мужчины читается по развороту его плеч. Возможно, Датт увидел мое безразличие.

— Погодите, — окликнул он меня. — Я вас провожу.

— Хорошо, — сказал я. — Это даст вам время подумать.

Датт лихорадочно оглядел каюту. Облизнул губы и пригладил волосы ладонью. Перелистал какие-то бумаги, сунул парочку в карман и собрал кое-какие вещи.

Датт взял с собой довольно странный набор: пресс-папье с гравировкой, полбутылки бренди, дешевый блокнот и, наконец, старую чернильную ручку, которую осмотрел, протер и тщательно закрыл, прежде чем сунуть в карман жилета.

— Я сам вас отвезу, — сказал он. — Как думаете, Луазо позволит мне хотя бы пролистать мои досье?

— Я не могу решать за Луазо, — сказал я. — Но знаю, что он месяцами пытался выбить разрешение на рейд в ваш дом на авеню Фош. Он направлял рапорт за рапортом, излишне горячо доказывая, что вы представляете угрозу безопасности Франции. Знаете, какой ответ он получил? Что вы — «Икс»,[8] что вы старой крови. Что вы — политехник из правящего класса, элита Франции. Что вы на ты с его министром и половину кабинета министров зовете «товарищ». Что вы привилегированная особа, неприкасаемая и недоступная для него и его людей. Но он настаивал и в конечном счете показал им, кто вы такой на самом деле, месье Датт. А теперь он, возможно, хочет, чтобы они заплатили по счетам. Я бы сказал, Луазо может воспользоваться случаем подлить немного яда в их кровеносную систему. Захотеть устроить им нечто весьма запоминающееся, чтобы они не забывали этого, когда в следующий раз решат устроить ему обструкцию и прочитать нотацию или в сотый раз переспросить, не ошибается ли он. Разрешит ли он вам заглянуть в ваши досье? — Я улыбнулся. — Да он скорее всего будет на этом настаивать!

Датт кивнул, взял трубку старого телефона и быстро заговорил на каком-то китайском диалекте. Я обратил внимание на его широкие белые пальцы, похожие на корни какого-то растения, никогда не видевшие солнца.

— Вы, несомненно, правы, — сказал он. — Я должен быть там, где мои труды. Мне вообще не следовало с ними расставаться.

Он рассеянно побродил по каюте, потом взял доску от «Монополии».

— Вы должны пообещать мне одну вещь. — Он положил игру обратно. — Моя девочка. Вы проследите, чтобы с ней все было хорошо?

— С ней все будет хорошо.

— Вы об этом позаботитесь? Я скверно с ней обошелся.

— Да.

— Я ведь ей угрожал, знаете. Угрожал досье на нее и тем фильмом. В общем-то в этом не было особой необходимости, но меня больше заботила моя работа. Это ведь не преступление — переживать за свою работу, да?

— Смотря какая работа.

— Смею заметить, я давал ей деньги. И машину ей тоже я подарил, — сказал Датт.

— Легко расставаться с тем, что тебе не нужно, — ответил я. — И богачи, когда дают кому-то деньги, должны быть твердо уверены, что они не пытаются таким образом что-то купить.

— Я скверно с ней обошелся. — Датт кивнул сам себе. — А еще мальчик, мой внук.

Я быстро спустился по железным ступенькам. Надо было убраться с судна прежде, чем Кван заметит, что происходит. Хотя я сомневался, что Кван попытался бы нас остановить. Если Датта не будет, то единственным докладом в Пекин будет доклад Квана.

— Вы оказали мне услугу, — проговорил Датт, запуская двигатель катера.

— Это верно, — ответил я.

Глава 40

Англичанин велел ей запереться в «скорой». Она попыталась, но пока пальцы нащупывали запор, ее замутило от страха. На миг она представила себя в заключении, вздрогнула и отбросила эту мысль. Она снова попыталась запереть дверцу, но безуспешно. Паренек-англичанин с поврежденным коленом перегнулся через нее и запер дверь. Она открыла окно, судорожно пытаясь подавить приступ клаустрофобии. Она прикрыла глаза и уперлась лбом в прохладный руль. Что она наделала? Все казалось таким правильным в изложении Датта: если она привезет ему сюда большую часть досье и пленок, то он будет тут ждать с ее досье и тем фильмом. Честный обмен, он сказал. Она тронула замок коробки, доставленной с судна. Надо полагать, нужные ей документы внутри, но внезапно ей стало все равно. Моросящий дождик падал на ветровое стекло, образовывая крошечные линзы, сквозь которые было видно множество перевернутых вверх дном катеров.

— С вами все в порядке? — спросил парень. — Вы скверно выглядите.

Она ничего не ответила.

— Послушайте, мне бы хотелось знать, что тут вообще происходит. Знаю, я доставил вам кучу проблем и все такое, но…

— Оставайтесь в машине и ничего не трогайте, — сказала Мария. — И никому не позволяйте ничего тут трогать. Обещаете?

— Хорошо, обещаю.

Облегченно вздохнув, она отперла дверь и вышла на свежий солоноватый воздух. Машина стояла у самой кромки воды, и Мария осторожно ступала по неровной гальке. Вдоль всего причала из всех дверей и складов высыпали люди. Не обычные люди, а в беретах и коротких сапогах. Они двигались неторопливо и почти все с автоматами. Ближайшая к ней группа вышла на освещенную часть причала, Мария увидела нашивки десанта и испугалась. Она отошла к задней двери «скорой» и заглянула внутрь. Парень посмотрел на нее поверх металлических коробок и жестянок с пленками. Улыбнувшись, он кивком заверил ее, что ничего не тронет. Почему ее вообще волнует, будет он что-то трогать или нет? От ближайшей группы десантников отделился человек в гражданской одежде — черной кожаной куртке и старомодной фетровой шляпе. Не успел он сделать и шага, как Мария узнала Луазо.

— Мария, это ты?

— Да, я.

Он поспешил к ней, но буквально в двух шагах остановился. Она думала, он ее обнимет. Хотела повиснуть на нем и почувствовать, как он неловко похлопывает ее по спине — его обычный способ утешать ее при всяких невзгодах.

— Тут полно народу, — сказала она. — Спецназ?

— Да, армейский, — ответил Луазо. — Десантный батальон. Бельгийцы оказывают мне полное содействие.

Мария возмутилась. Это он таким образом намекал, что она сама никогда не оказывала ему полного содействия.

— Целый батальон бельгийских десантников, чтобы арестовать меня? А ты, часом, не перестарался слегка?

— Там стоит корабль, и нам неизвестно, сколько людей на борту. Датт может решить забрать бумаги силой.

Он старался оправдаться, как мальчишка, заранее выпрашивающий деньги на карманные расходы. Мария улыбнулась и повторила:

— А ты не перестарался?

— Перестарался, — согласился Луазо, но не улыбнулся. Потому что искаженная правда — не повод для гордости. Но в данном случае его больше всего заботило, чтобы не было никаких ошибок. Пусть лучше он будет выглядеть дураком-перестраховщиком, чем провалит все дело.

Они несколько минут просто стояли, глядя друг на друга.

— Документы в «скорой»? — спросил Луазо.

— Да. И фильм с моим участием тоже.

— А запись англичанина? Тот допрос, который ты переводила, когда его накачали наркотиками?

— И это там. Зеленая жестянка. Номер В четырнадцать. — Она тронула его за руку. — Что ты намерен делать с записью англичанина?

О своей она спрашивать не решилась.

— Уничтожу. Не нужна она, и у меня нет оснований ему вредить.

— А еще это часть вашей с ним договоренности, — обвиняющим тоном добавила Мария.

Луазо кивнул.

— А моя пленка?

— Ее я тоже уничтожу.

— А разве это не идет вразрез с твоими принципами? Разве уничтожение улик — не самый смертный грех для полицейского?

— Не существует в этой сфере никакого свода правил, что бы там ни утверждали церковь, политики и юристы. Полиция, правительство, армия — это всего лишь группы людей. И каждый человек должен следовать велению своей совести. Человек не должен подчиняться беспрекословно, иначе он уже не человек вовсе.

Мария вцепилась в него обеими руками и представила себе на мгновение, что ей никогда не придется его отпускать.

— Лейтенант! — окликнул Луазо.

Один из десантников щелкнул каблуками и быстро двинулся вдоль кромки воды.

— Мне придется тебя арестовать, — тихо сказал Луазо Марии.

— Мои документы на переднем сиденье «скорой», — торопливо проговорила она, пока лейтенант не успел подойти.

— Лейтенант, — приказал Луазо. — Я хочу, чтобы забрали из «скорой» все коробки и перенесли их в ангар. Кстати, заодно пересчитайте и пометьте мелом. И пусть их постоянно охраняют. Может быть попытка захвата.

Лейтенант козырнул, с любопытством покосившись на Марию.

— Пошли, Мария. — Луазо повернулся и направился к ангару.

Мария поправила прическу и двинулась за ним.

Это была деревянная развалюха, построенная во время Второй мировой войны. Длинный, плохо освещенный коридор тянулся по всей длине хибары, а оставшаяся часть была поделена на четыре небольшие и неудобные клетушки. Мария в третий раз поправляла макияж. На сей раз она решила сначала нарисовать как следует один глаз, а потом заняться вторым.

— Сколько еще ждать? — спросила она. Голос ее звучал чуть прерывисто, поскольку в этот момент она рисовала подводку на правом глазу.

— Еще часок, — ответил Луазо. В дверь постучали, и вошел лейтенант-десантник. Он быстро глянул на Марию, а потом откозырял Луазо.

— У нас возникли некоторые проблемы с изъятием коробок из «скорой».

— Проблемы? — переспросил Луазо.

— Там какой-то псих с поврежденной ногой. Орет, брыкается и выталкивает солдат, которые пытаются разгрузить машину.

— Вы что, не можете с ним справиться?

— Конечно, могу, — ответил офицер-десантник, и Луазо уловил в его голосе нотку раздражения. — Просто я не знаю, что это за сопляк.

— Я подобрала его по дороге, — сообщила Мария. — Он пострадал в дорожной аварии. Я велела ему присматривать за коробками, когда вышла из машины. Я не думала… он никакого отношения к этому не имеет… он просто пострадавший.

— Просто пострадавший, — повторил Луазо лейтенанту. Тот улыбнулся. — Отвезите-ка его в больницу.

— В больницу, — повторила Мария. — Всему свое место.

— Слушаюсь, господин инспектор. — Лейтенант подчеркнуто энергично козырнул Луазо, желая показать, что женский сарказм ему безразличен. Он одарил Марию неодобрительным взглядом и вышел.

— У тебя появился очередной новообращенный. — Мария хихикнула, рассматривая накрашенный глаз и слегка развернув лицо, чтобы другой глаз не отражался в зеркале. Голову она держала высоко, чтобы не портить овал лица. Она слышала, как солдаты тащат коробки по коридору. — Есть хочу, — сказала она через некоторое время.

— Могу послать за едой, — ответил Луазо. — У солдат полный грузовик кофе, колбасы и какой-то жареной дряни.

— Кофе и сосиску.

— Принесите два сладких кофе и несколько бутербродов с колбасой, — приказал Луазо юному часовому.

— Капрал ушел взять себе кофе, — сказал солдат.

— Ничего, я присмотрю за коробками, — хмыкнул Луазо.

— Он присмотрит за коробками, — бесстрастно сказала Мария зеркалу.

Солдат покосился на нее, но Луазо кивнул, и тот развернулся, чтобы сходить за кофе.

— Оружие можете оставить мне, — сказал Луазо. — Вряд ли вы сможете нести кофе с этой болтающейся на шее штукой, а я не хочу, чтобы оружие валялось в коридоре.

— Я справлюсь и с кофе, и с автоматом, — с вызовом ответил десантник и перебросил автомат через плечо, показывая, как именно он справится.

— Вы отличный солдат, — похвалил Луазо.

— Я мигом, — сказал десантник.

Луазо крутанулся на вращающемся стуле, побарабанил пальцами по расшатанному столу, а потом крутанулся в другую сторону. Он наклонился к окну. Стекло запотело, и он протер дырочку, чтобы видеть берег. Он обещал англичанину ждать. И сожалел об этом. Ожидание нарушило весь график, к тому же он испытывал некоторую неловкость, торча тут с Марией. Не мог же он отправить ее в местный полицейский участок, так что было очевидно, что ей придется сидеть тут вместе с ним. Ничего не поделать, но ситуация от этого легче не становилась. Он не мог возразить англичанину. Тот предложил сдать ему документы и китайского куратора. Более того: англичанин сказал, что если Луазо подождет, то он вытащит Датта с той посудины и доставит на набережную. Луазо фыркнул. Не было Датту никакого резона покидать пиратскую радиостанцию. Там он в полной безопасности, за пределами трехмильной зоны, и отлично это понимает. Все прочие пиратские радиостанции тоже там болтались в полной безопасности. Датту нужно лишь настроиться на волну любого из них, чтобы в этом убедиться.

— Ты простыл? — спросила Мария, по-прежнему изучая накрашенный глаз.

— Нет.

— А похоже, что да. У тебя нос заложен. Сам знаешь, это верный признак, что ты простудился. Это все из-за открытого окна в спальне. Я тебе сто раз говорила.

— А я все мечтал, чтоб перестала.

— Как скажешь. — Мария поскребла в коробочке с тушью, потом плюнула туда. Она смазала левый глаз, стерла с него краску и теперь выглядела забавно асимметричной: один глаз густо накрашен, второй девственно чист. — Мне жаль. Правда, жаль.

— Все будет хорошо, — сказал Луазо. — Я найду какой-нибудь выход.

— Я люблю тебя, — сказала она.

— Может быть.

Лицо его было серым от усталости, а глаза запали, как бывало обычно, когда он сильно недосыпал. Они всегда занимали одно и то же место в ее душе, Луазо и отец. Но сейчас она вдруг увидела Луазо таким, каким он был на самом деле. Никакой не супермен, а мужчина средних лет, уязвимый и беспощадно требовательный к себе. Мария отложила коробочку туши и подошла к нему.

— Я люблю тебя, — повторила она.

— Знаю, что любишь. И я счастливчик.

— Пожалуйста, помоги мне, — сказала Мария.

И Луазо обалдел, потому что даже представить себе не мог, что она когда-нибудь попросит у него помощи. Мария тоже была ошарашена не меньше, потому что сроду бы не подумала, что когда-нибудь попросит у него помощи.

Луазо прижался носом к окну, в котором трудно было что-то разглядеть из-за отражений. Он снова протер дырочку на запотевшем стекле и сказал:

— Помогу.

Мария тоже протерла для себя дырочку и посмотрела на берег.

— Чертовски долго он за кофе ходит, — проговорил Луазо.

— Вон англичанин, — сообщила Мария. — И Датт.

— Будь я проклят! — воскликнул Луазо. — Он все-таки его приволок!

Дверь в хибару распахнулась, и по коридору разнесся голос Датта.

— Вот они! — восторженно восклицал он. — Все мои документы. Разноцветные наклейки означают год, буквы и цифры — закодированные имена. — Датт гордо постучал по коробкам. — А где Луазо? — поинтересовался он у англичанина, медленно шагая вдоль ряда коробок и жестянок, ласково поглаживая их и читая буквенные коды.

— Вторая дверь, — ответил англичанин, протискиваясь мимо коробок.

Мария тотчас поняла, что́ ей нужно делать. Жан-Поль сказал, что она ни разу в жизни не приняла ни одного самостоятельного решения. Это была не истерика и не всплеск эмоций. Ее отец стоял в дверях, держа в руках жестянки с пленками и баюкая их, как младенца. И улыбался той улыбкой, которую она помнила с детства. Он стоял, как канатоходец, готовящийся шагнуть с платформы на натянутый канат. На сей раз ему понадобится весь его дар убеждения и умение манипулировать людьми, но Мария нисколько не сомневалась, что он наверняка преуспеет. Даже профессионал Луазо не устоит перед спокойными, вкрадчивыми методами Датта, ее кукловода. Она знала, как устроены мозги Датта, и могла предсказать, каким оружием он воспользуется: будет давить на то, что он ее отец и дед ребенка Луазо. Воспользуется всей той властью, что имеет над очень многими людьми. Использует все свои возможности. И победит.

Датт улыбнулся и протянул руку.

— Старший инспектор Луазо, — сказал он. — Думаю, что смогу оказать огромную помощь вам — и Франции.

Мария тихо открыла сумочку. Никто не смотрел в ее сторону.

Луазо указал на стул. Англичанин сделал шаг в сторону и быстро осмотрел помещение. К этому моменту ее рука уже сжала рукоятку и бесшумно сняла предохранитель. Она выпустила сумочку, и та накрыла пистолет, как чайная баба.

— Местоположение судна четко обозначено вот на этой карте, — сказал Датт. — Мне казалось, мой долг притвориться, что я им помогаю.

— Секундочку, — устало произнес Луазо.

Англичанин первым сообразил, что происходит, и метнулся к сумочке. А потом понял и Датт, когда увидел пистолет. Мария жала на курок снова и снова настолько быстро, насколько могла. Луазо схватил ее за шею, а англичанин ударил ее под руку. Она выронила сумочку. Датт за дверью воевал с замком, чтобы не дать им погнаться за ним. Но не справился и побежал прочь по коридору. Раздался звук открывающейся внешней двери. Мария вывернулась и погналась за Даттом, по-прежнему сжимая пистолет. Все орали. Позади нее Луазо крикнул:

— Лейтенант, остановите этого человека!

Должно быть, солдат, несший поднос с кофе, услышал крик Луазо, а может, увидел несшихся с пистолетами в руках Марию с англичанином. Но, как бы там ни было, среагировал он мгновенно. Отбросив поднос, он мигом перебросил оружие со спины, и над берегом разнесся грохот автоматной очереди практически одновременно за звоном бьющихся чашек. По всему берегу загрохотали выстрелы. Выпушенные Марией пули погоды уже не делали.

Попадание в голову из скорострельного оружия легко распознать: в воздухе над головой Датта образовалось кровавое облачко, и его вместе со всеми пленками и бумагами буквально вышибло с причала, как мячик для гольфа.

— Вон там! — указал Луазо.

Мощные прожекторы, которыми орудовали солдаты, высветили мешанину кинолент, магнитофонных пленок и бумаг, покрывавших водную поверхность, как водоросли в Саргассовом море. На поверхность поднялся большой пузырь воздуха, пачка порнографических фотографий рассыпалась веером и медленно поплыла прочь. Посреди всего этого плавал Датт, и на какой-то миг возникло ощущение, что он жив, когда тело медленно перевернулось в воде и согнутая рука взметнулась в воздух, как у плывущего кролем. На секунду мне показалось, что он смотрит на нас. В его пальцах застряли пленки. Солдаты дернулись.

— Он просто перевернулся, только и всего, — сказал Луазо. — Тела мужчин плавают лицом вниз, женщин — вверх. Подцепите его крюком за воротник. Это не призрак, а всего лишь труп. Труп преступника.

Один из солдат попытался подцепить тело штыком, но лейтенант его остановил.

— Если тело окажется истыкано штыками, они скажут, что это мы сделали. Что мы его пытали.

Луазо повернулся ко мне и передал маленькую пленку в кассете.

— Это ваше. Ваша исповедь, насколько я понимаю, хотя я ее и не прослушивал.

— Спасибо, — поблагодарил я.

— Как договаривались, — пожал плечами Луазо.

— Да, как договаривались.

Тело Датта к этому моменту погрузилось глубже и еще сильнее запуталось в пленках.

Мария уже убрала пистолет, а может, вообще выбросила. Луазо не смотрел на нее. Он полностью сосредоточился на теле Датта — даже чересчур сосредоточился, поэтому выглядело не очень убедительно.

— Это твоя «скорая», Мария? — спросил я. Она кивнула.

Луазо все слышал, но не обернулся.

— Не самое подходящее для нее место. Она чертовски мешает. Переставь ее. — Я обернулся к бельгийскому офицеру. — Дайте ей переставить машину.

— Как далеко? — спросил офицер. Мозги у него работали, как у Луазо. Луазо, похоже, прочитал мои мысли и ухмыльнулся.

— Все в порядке, — сказал он. — Женщина может идти.

Лейтенант явно обрадовался прямому приказу.

— Есть! — Он серьезно козырнул Луазо и направился к «скорой».

Мария тронула Луазо за руку.

— Я поеду к маме. И к сыну.

Он кивнул. Ее лицо с одним накрашенным глазом выглядело странно. Улыбнувшись, Мария пошла за офицером.

— Почему вы это сделали? — спросил Луазо.

— Я не мог вам этого позволить, — пожал плечами я. — Вы бы себе никогда этого не простили.

Светало. Золотистая заря осветила море, а птицы уже приступили к поискам пищи. На берегу серебристые чайки выискивали моллюсков, оставленных приливом, уносили их за дюны и бросали на бетонные бункеры. Некоторые моллюски падали в песок, другие разбивались о старые доты, и кое-какие падали на бетон и оставались целыми. Последних серебристые чайки подбирали опять и бросали снова и снова. Верх бункеров был весь покрыт осколками раковин, поскольку в конечном итоге разбивались все моллюски. Далеко в вышине целенаправленно летела одинокая птица, держа курс прямо, как световой луч. Дальше по берегу среди дюн бесцельно бродил ежик, к чему-то принюхиваясь. Он рылся в земле и следил за игрой чаек. Ежик охотно полетел бы выше и дальше, чем любая птица, если бы знал как.

Примечания

1

От фр. Poule — цыпочка. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Разговорное название грибкового заболевания стопы.

3

Одеяние осужденных инквизицией. — Примеч. ред.

4

«Пусть стыдно будет тому, кто об этом подумает плохо». Девиз ордена Подвязки.

5

Британский вымышленный персонаж. Считается прототипом Джеймса Бонда.

6

Места боев и воинских захоронений на Ипре.

7

Моя красивая детка. (фр.)

8

Так называют учащихся и выпускников знаменитой французской Политехнической школы.

Content

Лен Дейтон
В Париже дорого умирать

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Главе 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Примечания