Скотт Вальтер

Вальтер Скотт. Собрание сочинений в двадцати томах. Том 11

Вальтер Скотт. Собрание сочинений в двадцати томах. Том 11

Кенилворт

ПРЕДИСЛОВИЕ К «КЕНИЛВОРТУ»

Надеюсь, никакого злословия

по адресу королевы Елизаветы?

«Критик».

Настоящий или только кажущийся успех, которого автор добился в описании жизни королевы Марии, естественно побудил его предпринять подобную же попытку и в отношении «ее сестры и врага», прославленной Елизаветы. Однако он не склонен утверждать, что приступил к этой задаче с теми же чувствами. Сам Робертсон искренне признается, что испытывал предубеждение, с которым всякий шотландец невольно относится к этой теме. А то, что сказано столь свободным от предрассудков историком, не дерзнет отрицать скромный автор исторических произведений. Но он надеется, что влияние предубеждения, столь же естественного для него, как воздух его родной страны, не очень сильно отразилось в характеристике Елизаветы Английской. Я старался изобразить ее одновременно и монархиней высокого ума и женщиной, подвластной бурным страстям, колеблющейся между сознанием своего высокого сана и долга перед подданными, с одной стороны, и привязанностью к вельможе, который хотя бы уже своими внешними качествами вполне заслужил ее милости, — с другой. Интрига романа связана с тем периодом, когда внезапная смерть первой графини Лестер, казалось, открыла тщеславию ее супруга благоприятный случай разделить корону со своей государыней.

Возможно, что клевета, которая крайне редко щадит память высокопоставленных особ, могла обрисовать характер Лестера более мрачными чертами, чем это было в действительности. Но почти единодушно все современники высказывают самые страшные подозрения по поводу смерти несчастной графини, особенно еще и потому, что она произошла как раз в благоприятный момент для удовлетворения честолюбия ее возлюбленного. Если можно доверять «Древностям Беркшира» Эшмоула, то для легенд, обвиняющих Лестера в убийстве своей жены, оснований было более чем достаточно. В следующем отрывке читатель найдет источники, которыми я пользовался при создании сюжета романа:

«К западу от церкви уцелели развалины здания, в старину принадлежавшего (по некоторым сведениям как место заточения или отшельничества) монахам Эбингдона. После упразднения монастырей упомянутое здание, или поместье лорда, было передано, кажется, некоему Оуэну, тогдашнему владетелю Годстоу.

В передней, над камином, я обнаружил герб Эбингдона, гравированный на камне, а именно чашу между четырьмя стрижами, и еще один герб, — а именно, льва, вставшего на дыбы, и несколько митр, выгравированных на самом здании. В упомянутом доме имеется комната, именуемая «Комнатой Дадли», где была умерщвлена жена графа Лестера. Об этом рассказывается так.

Роберт Дадли, граф Лестер, очень красивый мужчина и превосходно сложенный, был главным фаворитом королевы Елизаветы. По общему мнению, передаваемому из уст в уста, будь он холостяком или вдовцом, королева избрала бы его себе в супруги. Желая устранить все препятствия, он приказал или, может быть, лестью и мольбами внушил своей жене скрыться в доме своего слуги Энтони Фостера, который тогда проживал в упомянутом здании. Он поручил также сэру Ричарду Варни (вдохновителю этого замысла) отправиться туда и сперва попытаться отравить ее, а если это не удастся, то расправиться с ней любым другим способом. Это, по-видимому, вполне подтверждается показаниями доктора Уолтера Бэйли, закончившего Нью-Колледж, а затем ставшего профессором медицины в Оксфордском университете. За то, что он не согласился убить графиню с помощью яда, граф пытался лишить его должности. Этот доктор определенно утверждал, что заговорщики в Камноре решили отравить несчастную, невинную женщину перед тем как убить ее. Они пытались сделать это следующим способом.

Видя, что добрая леди в печали и расстройстве чувств (по тому, как с ней обращались, она хорошо понимала, что близится ее смерть), они начали убеждать ее, что ее болезнь происходит от избытка вредных соков, и поэтому советовали ей принимать какое-то зелье; но она, подозревая самое худшее, решительно отказалась. Тогда они без ее ведома послали нарочного к доктору Бэйли и просили убедить ее принимать лекарство по его предписанию, а они уж пришлют зелье ему в Оксфорд. Видя их наглость и понимая, что леди не нуждается в лекарстве, доктор по зрелом размышлении решил, что они сами хотят подмешать что-то в зелье, а посему категорически отклонил их просьбу. Как он впоследствии показал на допросе, он подозревал, что если они отравят ее с помощью этого зелья, то его могут повесить за их преступление. К тому же доктор был твердо убежден, что если не удастся этот план, то ей все равно не миновать их мщения. Так оно и вышло. Упомянутый сэр Ричард Варни (главный вдохновитель этого замысла) по приказу графа в день ее смерти оставался наедине с нею, если не считать еще одного слуги и Фостера, который в этот день нарочно отослал всех ее слуг на рынок в Эбингдоне, за три мили оттуда. Они сперва удушили или удавили ее, а затем сбросили с лестницы и яростно искалечили ее труп. Хотя разнесся слух, что она упала с лестницы случайно (даже не повредив своего головного убора), тем не менее местные жители расскажут вам, что ее перевели из всегдашней спальни в другую, где изголовье находилось вблизи потайной двери.

Они вошли ночью и задушили ее в постели, разбили ей голову, сломали шею и наконец сбросили с лестницы, думая, что все воспримут это как несчастный случай и, таким образом, их преступление останется нераскрытым. Но смотрите, как милость и справедливость божья покарала их и раскрыла тайну убийства леди. Один из участников этого злодеяния был впоследствии арестован за какое-то уголовное преступление в болотах Уэльса и, выразив желание поведать, как было совершено убийство, был тайно убит в тюрьме по приказанию графа. А сэр Ричард Варни, другой участник, умирая в это время в Лондоне, горько рыдал, богохульствовал и признался одному знатному человеку (который потом всем это и рассказал) перед самой смертью, что все дьяволы ада рвут его тело на части. Было замечено также, что и Фостер, прежде отличавшийся гостеприимством и любивший гостей, веселье и музыку, впоследствии отказался от всего этого, предался тоске и мучительным думам (некоторые говорят даже, что он сошел с ума) и в конце концов совсем впал в угнетенное состояние. Также и жена Болда Баттера, родственника графа, незадолго до своей смерти рассказала обо всем этом деле. Нельзя забывать и о следующем обстоятельстве. Как только она была убита, они сразу похоронили ее, еще до того, как коронер успел произвести дознание. Даже сам граф осудил это, как неправильное действие. Узнав об этом, ее отец, или, как я полагаю, сэр Джон Робертсет, помчался туда, заставил вырыть ее тело из могилы в присутствии коронера, который и произвел в дальнейшем полное следствие по этому делу. Но, по общему мнению, граф зажал ему рот, и они между собою сторговались. И добрейший граф, желая показать всему свету, как сильно он любил свою покойную жену и какой скорбью была для его нежного сердца утрата столь добродетельной леди, приказал (хотя все это тем или иным способом было вбито в головы начальства Оксфордского университета) вторично похоронить ее тело с превеликой пышностью и торжественностью в церкви святой Марии в Оксфорде. Надо отметить, что когда доктор Бэбингтон, священник графа, читал надгробное слово, он раза два обмолвился, призывая присутствующих не забывать добродетельную леди, столь злополучно убитую, вместо того чтобы сказать — столь злополучно убившуюся. А граф, после всех убийств и отравлений, сам был отравлен ядом, предназначенным им для других лиц. Говорят, что это сделала его жена в Корнбери-лодже, хотя Бейкер в своей «Хронике» считает, что это произошло в Киллингуорте в 1588 году».[1]

То же самое обвинение было поддержано и распространено автором «Республики Лестера» — сатиры, направленной прямо против графа Лестера и обвинявшей его в самых ужасных преступлениях и, между прочим, в убийстве его первой жены. На это есть указание и в «йоркширской трагедии» — драме, ошибочно приписываемой Шекспиру, где некий булочник, решивший уничтожить всю свою семью, сбрасывает жену с лестницы, причем делает следующий намек на предполагаемое убийство супруги Лестера:

Чтоб смолкла баба — шею ей сверни!

Вот так и поступил один вельможа.

Читатель увидит, что я заимствовал некоторые эпизоды и имена из книги Эшмоула и более ранних источников. Но впервые я познакомился с этими событиями более приятным образом — прочитав некие стихи. В юности бывает время, когда поэзия более властвует над нашим слухом и воображением, нежели в зрелом возрасте. В этот период еще не установившихся вкусов автору очень нравились стихи Микла и Лэнгхорна — поэтов, которые, отнюдь не будучи бездарными в высших таинствах своего искусства, славились мелодичностью стиха, превосходя в этой области большинство других поэтов. Одним из таких произведений Микла, которое особенно нравилось автору, была баллада — или, скорее, нечто вроде элегии — о замке Камнор-холл. Ее, вместе с другими стихами этого поэта, можно найти в «Старинных балладах» Эванса (том IV, стр. 130), где творчество Микла представлено весьма щедро. Первая строфа производила особенно магическое впечатление на слух юного автора, да и сейчас еще ее очарование не совсем исчезло. Впрочем, некоторые другие строфы звучат довольно прозаично.

ЗАМОК КАМНОР-ХОЛЛ

Росою ночь траву покрыла…

Луна сияньем с облаков

И стены замка серебрила

И кроны темные дубов.

Все смолкло в рощах и в долине,

И воцарилась тишина…

И лишь несчастная графиня

Вздыхала в башне у окна:

«О Лестер, вспомни на мгновенье

Все клятвы, данные тобой!

Ужель навеки заточенье

Мне предназначено судьбой?

Сюда верхом, покрытый пылью,

Ты не спешишь уже давно…

И я жива или в могиле —

Тебе отныне все равно.

Где годы жизни незабвенной

И счастье жить с родным отцом?

Муж не терзал меня изменой,

Страх не давил меня свинцом.

С зарей румяной я вставала,

Цветка и птицы веселей,

Как жаворонок, распевала

Весь день в тиши родных полей.

Да, я равняться красотою

С придворной дамой не должна!

Зачем же, граф, была тобою

Из дому я увезена?

Ты уверял, что я прекрасна,

Когда просил моей руки,

Ты плод сорвал рукою властной,

Кругом осыпав лепестки.

Лишилась роза аромата,

И блекнет лилии наряд…

Но тот, кто славил их когда-то,

Один лишь в этом виноват.

Я вижу с болью, как презренье

Любви даровано в ответ:

Вот красоты уничтоженье,

Вот смерть цветка под вихрем бед!

Прелестны дам придворных лица,

Там царство высшей Красоты…

И с нею не дерзнут сравниться

Востока пышные цветы.

Зачем же бросил, граф мятежный,

Ты царство лилий, царство роз,

Чтоб отыскать подснежник нежный,

Который в тихом поле рос?

В глуши деревни я б затмила

Своей красой любой цветок,

Меня б назвал навеки милой

Плененный мною пастушок.

О Лестер, упрекать я вправе!

Не блеск красы тебя прельстил,

А золотой венец тщеславья

Блеснул — и ты меня забыл!

Зачем же ты, едва влюбился

(Какой тебе и мне урок!),

На сельской девушке женился?

Ты в жены взять принцессу мог!

Зачем ты мною восхищался,

Любуясь смятым лепестком?

Зачем на миг любви предался

И навсегда забыл потом?

Проходят поселянки рядом

И мне, склоняясь, шлют привет…

Завидуя моим нарядам,

Они моих не знают бед.

Их счастью нет конца и края,

А я блаженства лишена,

Они смеются — я вздыхаю,

Их жребий скромен — я знатна!

Но выпал мне удел ужасный!..

Как стонет сердце от обид!

Я как цветок, что в день ненастный

Дыханьем ветер леденит.

Жестокий граф! В уединенье

И то нарушен мой покой…

От слуг твоих терплю гоненья,

Они глумятся надо мной.

Вчера под вечер зазвонили

В часовне вдруг колокола,

И взгляды слуг мне говорили:

«Графиня, смерть твоя пришла!»

Крестьяне мирно засыпают,

А я не сплю в тиши ночей…

Никто меня не утешает,

Один лишь разве соловей.

В оцепененье я застыла…

Опять звучат колокола,

Как бы пророча мне уныло:

«Графиня, смерть твоя пришла!»

Так в замке Камнор-холл страдала

Графиня — жертва бед и зла…

Она томилась, и вздыхала,

И слезы горькие лила.

Забрезжило зари мерцанье

На замка сумрачных зубцах…

Раздались вопли и стенанья,

И в них звучал смертельный страх.

И трижды скорбный звон пролился

Над сумраком окрестных сел,

И трижды ворон проносился

Над мрачной башней Камнор-холл.

Завыли псы по всей долине,

И дуб зеленый зашуршал,

И в замке никогда отныне

Никто графини не видал.

Пиры да балы прекратились,

Их блеск в забвенье отошел

С тех пор, как духи поселились

В пустынном замке Камнор-холл.

И замок девушки минуют,

Где каждый камень мхом зацвел,

Они теперь уж не танцуют,

Как раньше, в рощах Камнор-холл.

И путник, проходя, вздыхает:

Удел графини был тяжел!

И он печальный взор бросает

На башни замка Камнор-холл!

Глава 1

Я содержу гостиницу и знаю,

Как надо мне вести дела, клянусь!

Гостей веселых в плуг впрягать

я должен,

Лихих ребят за урожаем слать;

Иль стука цепа не слыхать мне!

«Новая гостиница»

У повествователя есть все основания начинать свой рассказ с описания гостиницы, где свободно сходятся все путешественники и где характер и настроение каждого раскрываются без всяких церемоний и стеснений. Это особенно удобно, если действие происходит в дни старой веселой Англии, когда гости были, так сказать, не только жильцами, но сотрапезниками и собутыльниками — временными сотоварищами хозяина гостиницы, который обычно отличался свободным обращением, привлекательной наружностью и добродушием. Под его покровительством вся компания объединялась, как бы разнохарактерны ни были ее участники, и редко случалось, чтобы, осушая» бочонок в шесть пинт, они не отбрасывали прочь всякую сдержанность, относясь друг к другу и к хозяину с непринужденностью старых знакомых.

Деревня Камнор, в трех или четырех милях от Оксфорда, на восемнадцатом году царствования королевы Елизаветы славилась превосходной гостиницей в старом вкусе, где хозяйничал или, скорее, властвовал, Джайлс Гозлинг, человек приятной наружности, с несколько округленным брюшком. Ему было уже за пятьдесят, в счетах своих он был скромен, в платежах исправен и был обладателем погреба с отличными винами, острого языка и хорошенькой дочки. Со времен старого Гарри Бэйли из харчевни Табард в Саутуорке никто еще не превзошел Джайлса Гозлинга в умении угождать любым гостям. И столь велика была его слава, что побывать в Камноре и не осушить кубок вина в славном «Черном медведе» — значило бы остаться совершенно равнодушным к своей репутации путешественника. Это было равносильно тому, как если бы деревенский парень побывал в Лондоне и вернулся оттуда, не повидав ее величество королеву. Жители Камнора гордились своим хозяином гостиницы, а хозяин был горд своим домом, своим вином, своей дочкой и самим собой.

Во дворе такой гостиницы, именовавшей этого честного человека своим хозяином, и спешился однажды поздно вечером некий путешественник. Он вручил конюху свою лошадь, видимо проделавшую долгий путь, и задал несколько вопросов, вызвавших нижеследующий диалог между служителями славного «Черного медведя»:

— Эй, буфетчик Джон!

— Я тут как тут, конюх Уил, — ответил человек со втулкой, появившись в широкой куртке, холщовых штанах и зеленом переднике из двери, ведущей, по-видимому, в наружный погреб.

— Вот джентльмен спрашивает, есть ли у тебя добрый эль, — продолжал конюх.

— Пропади я пропадом, если нет, — ответствовал буфетчик. — Ведь между нами и Оксфордом всего четыре мили. Ей-ей, если бы мой эль не шарахал по головам студентов, они разом шарахнули бы меня по башке оловянной кружкой.

— Это называется у вас оксфордской логикой? — спросил незнакомец, который уже бросил поводья и подходил к двери гостиницы, где его встретили весьма объемистые очертания фигуры самого Джайлса Гозлинга.

— Вы толкуете о логике, господин гость? — сказал хозяин. — Ну что ж, тогда отсюда следует прямой вывод:

Дай торбу коню,

Мне — вина, и к огню!

— Аминь! Говорю это от чистого сердца, добрейший хозяин, — ответил незнакомец. — Давай-ка сюда кварту своего лучшего канарского вина и любезно помоги мне его распить.

— Ну, сэр путешественнике вами и впрямь что-то приключилось, ежели вы призываете на помощь хозяина, чтобы расхлебать кварту хереса. Вот будь это целый галлон, вам, пожалуй, понадобилась бы моя помощь, и при этом вы могли бы все-таки считать себя изрядным пьянчугой,

— Не бойся за меня, — возразил гость. — Я выполню свой долг, как оно и подобает человеку, очутившемуся в пяти милях от Оксфорда. Ибо я вернулся с полей Марса совсем не для того, чтобы уронить свое достоинство в глазах последователей Минервы.

Пока он это говорил, хозяин с видом сердечного радушия провел гостя в большую низкую комнату, где несколько человек сидели, разбившись на небольшие группы, — одни пили, другие играли в карты, третьи беседовали между собой, а остальные, кому дела предписывали на следующее утро встать пораньше, уже заканчивали свой ужин и советовались с управителем о том, как им лучше разместиться на ночлег.

Прибытие незнакомца привлекло к нему, как всегда это бывает, всеобщее и довольно небрежное внимание, из коего воспоследовали такие выводы. Гость был один из тех, кто, будучи статными и не столь уж уродливыми, тем не менее так далеки от подлинной красоты, что то ли из-за выражения лица, или тона голоса; или походки и манер, в общем, не вызывают особого желания находиться в их обществе. Говорил незнакомец смело, но не очень откровенно, и казалось, что он настойчиво и как можно скорее хочет добиться какой-то степени внимания и уважения, и боится, что ему откажут в ней, если он немедленно не докажет своих прав на нее. Одет он был в дорожный плащ, из-под которого виднелась красивая короткая куртка с кружевами, стянутая кожаным поясом, за который были заткнуты меч и пара пистолетов.

— Вы захватили в дорогу, сэр, все необходимое, — сказал хозяин, поглядывая на оружие. Он поставил на стол слегка подогретое испанское белое сухое вино, заказанное путешественником.

— Да, хозяин. Я убедился в полезности этих предметов, когда мне угрожала опасность. Я не расстаюсь, как ваши современные вельможи, со своей свитой в ту минуту, когда она мне уже не нужна.

— Ах, вот оно что, сэр! — заметил Джайлс Гозлинг. — Вы, стало быть, из Нидерландов, из страны пик и мушкетов?

— Я был наверху и внизу, друг мой, на всех просторах и широтах, далеко и близко. Но я подымаю за твое здоровье стакан твоего винца. Налей-ка и себе стаканчик за мое здоровье, и если оно не достигает превосходной степени, все-таки выпей то, что изготовил сам.

— Не достигает превосходной степени? — воскликнул Джайлс Гозлинг, опустошая стакан и причмокивая губами с невыразимым удовольствием. — Я не знаю ничего более превосходного, и, сколько мне известно, такого вина нет даже и в Вэнтри, в «Трех журавлях». Но если вы найдете лучшее вино в Хересе или на Канарских островах, пусть никогда в жизни я не прикоснусь больше ни к кружке, ни к денежке. Вот, гляньте-ка на свет, и вы увидите, как маленькие пылинки пляшут в золотистой влаге, как в солнечном луче. Но лучше наливать вино десятерым мужикам, чем одному путешественнику. А что, разве вино вашей милости не по вкусу?

— Винцо недурное, хозяин, да и приятное. Но ежели хочешь знать, что такое настоящее вино, так пей его там, где растет виноград. Поверь, что испанцы слишком умны, чтобы посылать сюда самые душистые лозы. Да и это, которое ты считаешь высшим букетом, где-нибудь в Ла-Корунье или в порту святой Марии расценивалось, поди, просто как стакан дерьма. Изволь-ка поездить, хозяин, по белу свету, и тогда познаешь глубокие тайны бочек и кружек.

— Право же, синьор гость, — ответил Джайлс Гозлинг, — если бы я отправился путешествовать только потому, что был недоволен тем, что могу раздобыть у себя на родине, я свалял бы большого дурака. А кроме того, смею вас уверить, есть уйма олухов, которые воротят нос от хорошего вина, а сами всю жизнь торчат в дыму и туманах старой Англии. А поэтому да здравствует мой собственный очаг!

— Это вы так раскидываете своим слабым умишком, хозяин, — возразил незнакомец. — Ручаюсь, что ваши сограждане не придерживаются столь низменного образа мыслей. Среди вас, как я полагаю, есть храбрецы, которые проделали морской поход в Виргинию или по крайней мере побывали в Нидерландах. А ну-ка, побарабаньте дубинкой по своей памяти. Разве у вас в чужих краях нет друзей, о которых вам приятно было бы получить весточку?

— У меня, по правде сказать, нет, сэр, — ответил хозяин, — с той поры как кутилу Робина из Драйсендфорда ухлопали при осаде Брилля. Черт бы побрал тот мушкет, из которого вылетела пуля, ведь более веселого парня у меня за кружкой в полночь никогда не бывало! Но он умер и погребен, и я не знаю больше ни солдата, ни путешественника (а они все товарищи солдату), за которого я бы дал хоть очищенное от кожуры яблочко.

— Вот уж это странно, клянусь мессой. Как! Столько наших английских храбрецов в чужих краях, а вы, особа, по-видимому, здесь значительная, и не имеете среди них ни друга, ни родственника?

— Ну, уж если говорить о родственниках, — ответил Гозлинг, — то есть у меня один такой непутевый родственничек, который уехал отсюда в последний год царствования королевы Марии. Да уж пусть он лучше бы погиб, чем нашелся.

— Не надо так говорить, друг мой, если за последнее время вы не слыхали о нем ничего худого. Многие дикие жеребята превращались потом в благородных коней. А как его зовут, позвольте узнать?

— Майкл Лэмборн, — ответил хозяин «Черного медведя», — это сын моей сестры, да только мало радости вспоминать его имя и родство с ним.

— Майкл Лэмборн! — повторил незнакомец, словно стараясь что-то припомнить. — Позвольте, а не родственник ли вы некоему Майклу Лэмборну, доблестному воину, который так отличился при осаде Венло, что граф Мориц лично благодарил его перед строем всей армии? Говорили, что он английский солдат и не очень знатного рода.

— Вряд ли это был мой племянник, — заметил Джайлс Гозлинг, — ибо тот был не храбрее куропатки на все, что угодно, кроме разных пакостей.

— Ну, знаете ли, многие обретают храбрость на войне, — возразил незнакомец.

— Может быть, и так, — ответил хозяин, — но мне думается, что наш Майкл скорее потеряет там и те крохи храбрости, которые у него вообще когда-то были.

— Майкл Лэмборн, которого я знал, — продолжал путешественник, — всем был хорош: всегда веселый, одет с иголочки, а уж премиленьких девчонок он высматривал прямо-таки с ястребиной зоркостью.

— А наш Майкл, — возразил хозяин, — ходил с видом собаки, которой привязали на хвост бутылку, и носил такую куртку, что каждый лоскут ее словно прощался со всеми остальными.

— Ну, знаете ли, на войне легко подобрать себе превосходное обмундирование, — ответил гость.

— Наш Майк, — сказал хозяин, — скорее подберет себе одежду в лавке старьевщика, стоит только хозяину на минутку отвернуться. А что касается ястребиной зоркости, о которой вы упомянули, то она всегда была направлена на мои плохо лежавшие ложки. Он был подручным буфетчика в этом благословенном доме целую четверть года, и если бы он прожил тут у меня еще три месяца, со всеми своими обсчетами, обманами, ошибками и облапошиваниями, то я преспокойно мог бы снять свою вывеску, запереть на замок дом и отдать ключ на хранение дьяволу.

— Да, но все-таки вы бы малость опечалились, — продолжал путешественник, — если бы я уведомил вас, что беднягу Майка Лэмборна убили, когда он, ведя за собой в атаку свой полк, брал укрепление под Маастрихтом?

— Я бы опечалился? Да это была бы для меня самая желанная весть о нем — я убедился бы тогда, что его не повесили. Но бог с ним, сомневаюсь, чтобы его смерть принесла такую честь его друзьям. А если бы и так, то я скажу вот что, — тут он осушил еще кружку вина, — упокой господи его душу, скажу от чистого сердца.

— Потише, приятель, — ответил путешественник, — не бойтесь, вы еще будете гордиться вашим племянником, особенно если он и был тем самым Майклом Лэмборном, которого я знал и любил почти как самого себя. А не можете ли вы указать мне примету, по которой я мог бы судить — одно и то же это лицо или нет?

— По правде говоря, не могу ничего такого припомнить, — ответил Джайлс Гозлинг, — разве только что у нашего Майка на левом плече было выжжено клеймо в виде виселицы за кражу серебряного бокала у госпожи Снорт из Хогсдитча.

— Ну, уж это вы врете, как отъявленный плут, дядюшка, — сказал незнакомец, откидывая кружева и спуская с плеча рукав своей куртки. — Клянусь нынешним прекрасным денечком, мое плечо такое же гладкое, как и твое собственное.

— Как, Майк… мальчик мой? Майк? — воскликнул хозяин. — Да вправду ли это ты? А я, признаться, так и думаю уж целых полчаса — ведь никто другой не стал бы и вполовину так интересоваться тобой. Но вот что, Майк, если твое плечо так чисто, как ты говоришь, то ты должен признать, что мистер Тонг, палач, был милостив и заклеймил тебя холодным железом.

— Полно, дядюшка, хватит шуточек! Придержи-ка их при себе для приправы своего прокисшего эля, и посмотрим, какой радушный прием ты окажешь родственнику, который скитался по свету восемнадцать лет, видел закат солнца там, где оно встает, и допутешествовался до того, что запад для него стал востоком.

— Ты привез с собой, как я вижу, одно свойство путешественника, Майк, и как раз такое, ради которого не стоило и путешествовать. Я хорошо помню, что среди прочих твоих качеств было одно: нельзя было верить ни одному твоему слову.

— Вот вам, джентльмены, неверующий язычник, — сказал Майкл Лэмборн, обращаясь к свидетелям этой странной встречи дяди с племянником, среди которых, кстати, были и уроженцы этой деревни, знакомые с его юношескими проказами. — Вот уж, можно сказать, заколол мне с подвохом камнорского жирного тельца. Но вот что, дядюшка, я вылез не из мешка с отрубями и не из свиного корыта, и плевать мне, на твое радушие или нерадушие. У меня с собой есть кое-что такое, что заставит принимать меня радушно везде, куда бы я ни явился.

Говоря это, он извлек из кармана довольно тощий кошелек с золотом, вид которого произвел некоторое впечатление на присутствующих. Одни, покачивая головой, стали шептаться друг с другом, а двое или трое из менее щепетильных сразу припомнили, что это их школьный товарищ, земляк и так далее. С другой стороны, двое или трое из степенных, важных посетителей, тоже покачав головой, покинули гостиницу, бормоча про себя, что если Джайлс Гозлинг желает процветать и дальше, он должен немедленно выдворить отсюда своего промотавшегося, безбожного племянника. Гозлинг как будто и сам придерживался того же мнения, ибо даже вид золота произвел на почтенного джентльмена гораздо меньшее впечатление, нежели на обычных представителей его профессии.

— Родственничек Майкл, — сказал он, — спрячь-ка подальше свой кошелек. Сын моей сестры в моем доме не будет платить за ужин и ночлег. Но я полагаю, что вряд ли ты захочешь задерживаться там, где ты слишком хорошо известен.

— По этому вопросу, дядюшка, — возразил путешественник, — я буду сообразовываться с собственными нуждами и удобствами. А тем временем я хотел бы угостить ужином и поднести по прощальной кружке добрым землякам, которые не возгордились и вспомнили Майкла Лэмборна, подручного буфетчика. Если хотите дать мне позабавиться за мои денежки — хорошо, а нет — так отсюда всего две минуты ходу до «Зайца с барабаном», и, смею думать, наши соседи не посетуют, что им придется пройтись туда со мной.

— Ну нет, Майк, — объявил дядя, — раз уж над твоей головой промчались восемнадцать лет и, как я надеюсь, ты малость образумился, ты не можешь уйти из моего дома в такое время и сейчас же получишь все, что тебе ни вздумается заказать. Только хотелось бы мне знать: кошелек, которым ты тут бахвалишься, так ли хорошо добыт, как, по всей видимости, хорошо набит?

— Вот вам Фома неверный, добрые соседи, — сказал Лэмборн, снова взывая к вниманию собравшихся. — Он хочет во что бы то ни стало содрать с безумных проделок своего родственника налипшую на них коросту долгих лет. А что касается золота, так что ж, господа, я был там, где оно растет, и как раз понадобился для сбора. Я был, друг мой, в Новом Свете, в Эльдорадо, где мальчишки играют в камешки алмазами, а бабенки в деревне нанизывают в ожерелья рубины вместо рябины, где черепицы сделаны из чистого золота, а булыжники на мостовой — из самородного серебра.

— Клянусь своим товаром, дружище Майк, — вмешался молодой Лоренс Голдтред, торговец шелком и бархатом из Эбингдона, известный острослов, — это подходящий бережок для торговли. А что же, при таком изобилии золота можно получить там за полотно, креп и ленты?

— Ну, брат, прибыли там несказанные, — ответил Лэмборн, — особенно ежели красивый, молодой купчик сам привозит товар. Дамы в этом климате все — как сдобные булочки, и так как сами они маленько подрумянились на солнышке, то и вспыхивают, как трут, при виде смазливой хари, вроде твоей, где вдобавок и волосы-то на башке почти что огненно-рыжие.

— Я не прочь бы там поторговать, — сказал торговец с легким смешком.

— Так что ж, пожалуйста, — ответил Майкл. — Конечно, если ты по-прежнему такой же ловкий парень, каким был, когда мы с тобой воровали яблоки в саду у аббата. Чуть-чуточку алхимии — и твой дом и земли можно превратить в наличные денежки, а их — в роскошный корабль с парусами, якорями, снастями и всем, что полагается. А там запихни весь свой склад товаров вниз, под люки, нагони на палубу штук пятьдесят лихих ребят, меня поставь командовать ими, и тогда подымай паруса — и айда в Новый Свет!

— Ты открываешь ему секрет, куманек, — сказал Джайлс Гозлинг, — как перегонять (да, я пользуюсь именно этим словом!) его собственные фунты стерлингов в пенсы, а, ткани — в нитки. Послушайся-ка моего глупого совета, сосед Голдтред. Не искушайте моря: оно пожирает все. До чего бы ни довели тебя карты и василиски, тюков твоего отца хватит еще на годик-другой, прежде чем ты докатишься до богадельни. Но у моря бездонная глотка, в одно утро оно может поглотить все богатства Ломбард-стрит с такой же легкостью, как я, скажем, яйцо всмятку и стакан красного вина. А что до Эльдорадо моего родственничка, то разрази меня на месте, если я не уверен в том, что он нашел его в кошельках таких же простаков, как ты сам. Но нечего лезть по этому поводу в бутылку, садись-ка за стол, и добро пожаловать! Вот и ужин, я от души предлагаю его всем, кто хочет принять в нем участие, чтобы отпраздновать возвращение моего подающего надежды племянничка… Я твердо верую в то, что он вернулся совсем другим человеком. Право же, милок, ты так похож на мою бедную сестру, как вообще сын может быть похож на мать.

— Но зато он не так уж похож на старого Бенедикта Лэмборна, ее супруга, — сказал торговец, кивая и подмигивая. — Помнишь, Майк, что ты сказал, когда линейка учителя проехалась по твоему загривку за то, что ты приполз на костылях своего отца? «Умное дитя, — сказал ты, — всегда узнает собственного отца!» Доктор Берчем смеялся тогда до слез, и его слезы спасли тебя от твоих собственных.

— Ну, он потом все-таки отыгрался на мне через много дней, — заметил Лэмборн. — А как поживает этот достойный педагог?

— Умер, — подхватил Джайлс Гозлинг, — и уже давно.

— Точно так, — вмешался приходский псаломщик. — Я как раз сидел у его постели. Он отошел в лучший мир в отличном расположении духа. Morior — mortuus sum vel fui — mori[2] — таковы были его последние слова, и он только еще прибавил: «Я проспрягал свой последний глагол»,

— Что ж, мир праху его, — сказал Майк. — Он мне ничего не должен,

— Нет, конечно, — ответил Голдтред. — И он, бывало, говорил, что с. каждым ударом розги по твоей спине он избавляет палача от труда,

— Казалось бы, учитель совсем не оставил палачу работы, — добавил псаломщик, — но все-таки кое-что выпало и на долю мистера Тонга.

— Voto a dios![3] — заорал Лэмборн, терпение которого в конце концов лопнуло. Он схватил со стола свою огромную широкополую шляпу и водрузил себе на голову так, что упавшие тени придали зловещее выражение испанского браво его глазам и чертам лица, которые и без того не таили в себе ничего приятного. — Слушайте, ребята, все прощается между друзьями, когда все шито-крыто, и я уже достаточно позволил своему почтенному дядюшке, да и вам всем, прохаживаться по поводу всяких моих шалостей в дни несовершеннолетия. Но, милые мои друзья, помните — при мне меч и кинжал, и я, когда нужно, лихо управляюсь с ними. На испанской службе я научился мгновенно вспыхивать, как огонь, там, где дело касается чести, и я не советовал бы вам доводить меня до той крайности, когда могут начаться неприятности.

— А что же бы вы тогда сделали? — поинтересовался псаломщик.

— Да, сэр, что же бы вы тогда сделали? — откликнулся торговец, суетливо ерзая на другом конце стола.

— А полоснул бы каждого из вас по глотке да испортил бы вашу воскресную гнусавую трель, сэр псаломщик, — свирепо заявил Лэмборн. — А вас, мой любезный деятель в области расползающейся бумазеи, загнал бы дубинкой в один из ваших тюков.

— Ну хватит, хватит, — вмешался хозяин. — Я здесь у себя хвастовства не потерплю. Тебе, племянник, лучше не спешить со своими обидами. А вам, джентльмены, не худо бы помнить, что ежели вы находитесь в гостинице, то вы гости хозяина и должны блюсти честь его дома. Ваши дурацкие ссоры, черт их побери, и у меня отшибли весь ум. Вон там сидит мой, как я его называю, молчаливый гость. Он живет у меня уже два дня и покуда ни словом не обмолвился, разве что спросит еду или счет. Хлопот с ним не больше, чем с простым мужиком, по счетам он платит, как принц королевской крови, глянув только на общий итог, и, видимо, не думает об отъезде. Да, это гость драгоценнейший! А я-то, пес паршивый, заставляю его сидеть, словно какого отверженца, вон там, в темном уголке, и даже не попрошу его закусить или отужинать с нами. И если он еще до наступления ночи переберется в «Зайца с барабаном», это будет вполне заслуженная награда за мою невежливость.

Изящно перекинув через левую руку белую салфетку, отложив на мгновение в сторону свою бархатную шапочку и взяв в правую руку свой лучший серебряный кувшин, хозяин подошел к одинокому гостю, упомянутому выше, и тогда взоры всех собравшихся устремились на последнего.

Это был человек лет двадцати пяти или тридцати, ростом несколько выше среднего, одетый просто и прилично, с видом непринужденным, но полным достоинства, указывавшим на то, что его скромная одежда отнюдь не соответствует его высокому положению в обществе. У него был спокойный и задумчивый взгляд, темные волосы и темные глаза. Эти глаза в минуты внезапно вспыхнувшего волнения зажигались каким-то необыкновенным светом, но обычно хранили то невозмутимое спокойствие, которым отличался весь его облик. Жители крохотной деревушки сгорали от неугомонного любопытства разузнать его имя и звание, а также то, зачем он приехал в Камнор, но выяснить пока ничего не удавалось. Джайлс Гозлинг, возглавляющий местную власть и ревностный сторонник королевы Елизаветы и протестантской религии, склонялся уже к тому, чтобы счесть своего гостя иезуитом или священником католической семинарии, которых Рим и Испания в те времена в огромном количестве засылали в Англию для украшения тамошних виселиц. Но вряд ли было возможно таить в душе подобное предубеждение против гостя, который не доставлял никаких хлопот, платил так аккуратно по счетам и, по-видимому, предполагал провести еще довольно значительное время в славном «Черном медведе».

— Паписты, — рассуждал Джайлс Гозлинг, — племя стойкое, похожее на пять пальцев, сжатых в кулак, и мой гость, уж наверно, отыскал бы себе приют у богатого сквайра в Бесселси, или у старого рыцаря в Вуттоне, или в каком ином ихнем римском логове, вместо того чтобы жить в общественном заведения, как подобает всякому настоящему человеку и доброму христианину. А к тому же в пятницу он вовсю приналег на солонину с морковкой, хотя на столе были самые лучшие жареные угри, какие только ловятся в Айсисе.

Честный Джайлс поэтому уверил себя, что его гость не католик, и со всей учтивостью и любезностью стал упрашивать незнакомца хлебнуть винца из прохладного кувшина и удостоить вниманием скромное пиршество, которое он устроил в честь возвращения (и, как он надеялся, исправления) своего племянника. Незнакомец сперва покачал головой, как бы отклоняя приглашение. Но хозяин продолжал настойчиво упрашивать его, приводя в качестве неотразимого довода высокие достоинства своей гостиницы, а также ссылаясь на отрицательное мнение, которое могут составить себе о подобной необщительности добрые жители Камнора.

— Клянусь вам, сэр, — говорил он, — это вопрос моей чести, чтобы люди у меня в гостинице веселились вовсю. А есть ведь у нас в Камноре злые языки (да где их только нет?), которые отпускают всякие нелестные замечания о людях, надвигающих шляпу на брови, в том смысле, что они, дескать, обращают свои взоры к минувшим временам, вместо того чтобы наслаждаться благословенным солнечным светом, ниспосланным нам господом в сладостных взорах нашей верховной повелительницы, королевы Елизаветы, да благословит ее небо и пошлет ей долгие лета жизни!

— Знаете ли, хозяин, — ответил незнакомец, — в том, что человек предается своим собственным мыслям под сенью собственной шляпы, нет же ведь, конечно, никакой измены. Вы прожили на свете вдвое больше меня и должны знать, что есть мысли, которые невольно одолевают нас, и совершенно напрасно говорить им: «Рассейтесь и дайте мне возможность снова стать веселым!»

— Вот уж, право, — возразил Джайлс Гозлинг, — если вас одолевают такие грустные мысли и от них никак нельзя отделаться на нашем простом английском языке, то тогда мы пригласим одного из учеников отца Бэкона из Оксфорда, чтобы отогнать их прочь заклинаниями с помощью логики и древнееврейского языка. А что вы скажете, мой благородный гость, если мы утопим их в великолепном красном море бордо? Право, сэр, извините меня за смелость. Я старый хозяин и люблю маленько поболтать. Такое желчное, меланхолическое настроение совсем не идет вам. Оно не подходит к сверкающим ботфортам, нарядной шляпе, новехонькому плащу и полному кошельку. Провались оно к дьяволу! Оставьте его тем, у кого ноги обмотаны пучками сена, головы покрыты войлочными шапками, куртки тоньше паутины, а в кошельках нет даже и мелкой монетки с крестом, чтобы не дать демону меланхолии затеять там свои пляски. Веселее, сэр! Иначе, клянусь этой бесценной влагой, мы изгоним вас из нашего веселого и радостного сборища в туманы меланхолии и в страну уныния. Вот перед вами компания добрых людей, жаждущих веселья. Не хмурьтесь же на них, как дьявол, созерцающий Линкольн.

— Вы хорошо говорите, почтенный хозяин, — сказал гость с меланхолической улыбкой, которая придавала его лицу какую-то особую привлекательность. — Вы хорошо говорите, мой жизнерадостный приятель, и тот, кто угрюм, как я, не должен мешать веселью счастливых людей. Я готов от всего сердца выпить круговую с вашими гостями, чтобы меня тут не называли человеком, испортившим всем удовольствие от пирушки.

Сказав это, он встал и присоединился к остальной компании. Ободренная руководством и примером Майкла Лэмборна и состоящая преимущественно из личностей, весьма расположенных воспользоваться благоприятным случаем и весело угоститься за счет хозяина, она уже кое в чем перешла за пределы умеренности, как видно было по тону, которым Майкл осведомлялся о своих старых знакомых, и по взрывам хохота, коими встречался каждый ответ. Сам Джайлс Гозлинг был несколько смущен непристойным характером этого веселья, особенно потому, что невольно чувствовал уважение к своему незнакомому гостю. Поэтому он остановился на некотором расстоянии от стола, занятого шумными бражниками, и попытался чем-то вроде защитительной речи оправдать все их вольности.

— Слушая болтовню этих ребят, — сказал он, — вы можете подумать, что все они, как один, живут тем, что орут на дорогах: «Кошелек или жизнь!» Однако завтра же вы можете увидеть, что все это ремесленники, занятые тяжелым трудом, и тому подобное. Одни отрежут вам на дюйм короче материи, другие выплатят вам за прилавком по векселю светленькими кронами. Вот этот торговец шелками заломил шляпу набекрень над своей курчавой головой, которая похожа на косматую спину пса-водолаза, он ходит нараспашку, плащ у него съехал набок, и прикидывается он забиякой и чуть ли не разбойником, А в своей лавке в Эбингдоне он весь, от складной шляпы до блистающих сапог, так же подтянут и безупречен в одежде, как будто его назначили мэром города. Он. так рассуждает об уничтожении изгородей и вылазках на большой дороге, что можно подумать, будто он каждую ночь рыскает где-то между Хаунслоу и Дондоном. А на самом деле вы найдете его спокойно спящим на пуховой постели, причем с одной стороны у него свечка, а с другой — библия, чтобы отгонять прочь нечистую силу.

— А ваш племянник, хозяин, этот самый Майкл Лэмборн, который предводительствует на пире, он что, тоже такой же несостоявшийся разбойник, как и все остальные?

— Ну, тут вы меня малость подловили, — ответил хозяин. — Мой племянник — все-таки мой племянник, и хотя он раньше был отчаянным дьяволом, но Майк, знаете ли, мог исправиться, как некоторые иные, И мне бы не хотелось, чтобы вы думали, что все, что я говорил и говорю про него, святая правда. Я знаю, он любит прихвастнуть, вот я и хотел маленько повыщипать ему перышки. А теперь, сэр, скажите, под каким именем должен я представить своего уважаемого гостя этим молодцам?

— Ну что ж, хозяин, — ответил незнакомец, — вы можете называть меня Тресилианом.

— Тресилиан? — повторил хозяин «Черного медведя». — Имя весьма достойное и, как я полагаю, корнуэллского происхождения. Помните, что говорит южная пословица:

В чьем имени Тре, Пен иль Пол,

Из Корнуэлла тот пришел.

Так, значит, я могу провозгласить: «Высокочтимый мистер Тресилиан из Корнуэлла»?

— Говорите только то, что я вам поручил, хозяин, и тогда вы будете уверены, что не погрешили против правды. В имени может быть одна из этих почтенных приставок, и тем не менее обладатель его мог родиться далеко от горы святого Михаила.

Хозяин не рискнул простереть далее свое любопытство, а сразу представил мистера Тресилиана всей честной компании во главе с племянником. После обмена приветствиями, выпив за здоровье своего нового сотоварища, они продолжали разговор, за которым он их застал, попутно приправляя его беспрерывными тостами.

Глава II

Вы говорите о молодом

синьоре Ланчелоте?

«Венецианский купец»

Вскоре мистер Голдтред, по настоятельной просьбе хозяина и с согласия своего веселого гостя, усладил всю компанию следующей короткой песенкой:

Из всех известных в мире птиц

Сова мне всех милее…

Она пример для многих лиц:

Кто пьет, тем жить светлее.

Когда закат подернут мглой,

Она уж сидит в глуши лесной

И ухает в темь и довольна собой.

Хоть и поздно уже и погода плохая,

За тебя все мы выпьем, сова дорогая!

Я жаворонка не люблю,

Ему до солнца спится…

Но вот сову благословлю:

Всю ночь трубит нам птица.

Хоть ты пьян, вот стакан, только речь разумей,

Не ори до зари, а еще раз налей,

Не моргай, а лакай да гляди веселей!

И хоть поздно уже и погода плохая,

За тебя все мы выпьем, сова дорогая!

— Да, друзья, тут чувствуется известный аромат, — объявил Майкл, когда торговец закончил песню, — и в вас еще не угасли добрые чувства. Но вы прочли мне целый поминальный список старых друзей и к каждому имени пристроили некий зловещий девиз! Итак, силач Уил из Уоллингфорда приказал долго жить?

— Он погиб смертью жирного оленя, — ответил кто-то. — Его подстрелил из лука старик Тэчем, дюжий сторож герцога в парке при замке Доннингтон.

— Да, да, он всегда любил оленину, — продолжал Майкл, — и кружку бордо. Провозглашаю тост в его память. Окажите честь, друзья!

Когда память покойного героя была должным образом почтена, Лэмборн стал расспрашивать о Прайсе из Пэдворта.

— И Прайс из Пэдворта отправился к черту, — сострил торговец. — Ему уж лет десять как даровали бессмертие. А каким способом — про это, сэр, лучше всего знают Оксфордский замок, мистер Тонг да десятипенсовая веревка.

— Как, значит, они вздернули беднягу Прайса? И только за то, что он любил прогулки при лунном свете? Подымем стакан в его память, господа. Все веселые ребята — охотники до лунного света. А что Хел с пером, тот что жил близ Яттендена и носил длинное перо? Забыл я его имя.

— А, Хел Хемпсид! — воскликнул торговец. — Ну, вы, верно, помните, что он разыгрывал из себя джентльмена и все совал свой нос в государственные дела, а потом вдруг влип в какую-то историю по делу герцога Норфолка вот уж года два-три назад, бежал за границу, за ним гнались по пятам с указом об аресте, и с той поры о нем ни слуху ни духу.

— Ну, после этих страшных историй, — сказал Майкл Лэмборн, — вряд ли стоит спрашивать о Тони Фостере. Раз у вас такое изобилие веревок, самострелов, указов об аресте и тому подобных прелестей, вряд ли Тони сумел от всего этого ускользнуть?

— О каком Тони Фостере ты говоришь? — спросил владелец гостиницы.

— Да о том, кого звали Тони Поджигай Хворост, потому что он поднес огоньку, чтобы зажечь костер вокруг Лэтимера и Ридли, когда ветер задул факел у Джека Тонга и никто другой не хотел дать палачу огня ни из дружбы, ни за деньги.

— Тони Фостер жив-здоров, — ответил хозяин. — Но вот что, родственничек, не советую тебе называть его Тони Поджигай Хворост, если не хочешь, чтобы тебя пырнули кинжалом.

— Что? Он стал стыдиться своего прозвища? — воскликнул Лэмборн. — Ну, раньше он, бывало, похвалялся им и говорил, что ему так же приятно видеть жареного еретика, как и жареного быка.

— Да, но это, куманек, было во времена королевы Марии, — ответил хозяин, — когда отец Тони управлял здесь имением аббата из Эбингдона. Но потом Тони женился на чистокровной прецизианке, и поверьте, что он сделался заядлым протестантом.

— И теперь заважничал, стал задирать нос и презирать своих старых друзей, — добавил торговец.

— Значит, дела у него пошли на лад, как пить дать, — сказал Лэмборн. — Как только у кого появятся собственные червонцы, он сейчас же начинает держаться подальше от тех, чьи средства зависят от достояния других людей

— Пошли на лад, да не очень-то! — возразил торговец. — А вы помните Камнор-холл, старый замок около кладбища?

— А как же, я там трижды обворовывал фруктовый сад. Да что из того? Это было жилище старого аббата, когда в Эбингдоне была чума или какая-то другая хворь.

— Да, — подтвердил хозяин, — но это было очень давно. А теперь там распоряжается Энтони Фостер. Он живет в замке с разрешения одного знатного вельможи, который получил церковные земли от королевы. Вот там он и проживает, и ему дела нет до любого бедняка в Камноре, как будто его самого пожаловали в рыцари.

— Нет, — возразил торговец, — тут дело не только в гордости Тони: в доме у него имеется прекрасная леди, и Тони даже солнечному лучу не дозволяет на нее взглянуть.

— Что? — воскликнул Тресилиан, который сейчас впервые вмешался в разговор. — Разве вы не говорили, что Фостер женат, да притом на прецизианке?

— Женат-то он был женат, и на такой заядлой прецизианке, какая когда-либо ела мясо в пост. И жили они с Тони, говорят, как кошка с собакой. Но она умерла, упокой господи ее душу! А у Тони осталась дочка. Вот и думают, что он собирается жениться на этой незнакомке, о которой тут ходят разные толки.

— А почему же? То есть я хочу сказать — почему о ней ходят разные толки? — спросил Тресилиан.

— Откуда мне знать, — ответил хозяин. — Знаю только, что люди говорят, будто она прелестна, как ангел, но никому не известно, откуда она появилась, и каждому желательно разузнать, почему ее так строго держат в клетке. Я-то ее никогда не видел! а вот вы, кажись, видели, мистер Голдтред?

— Видел, видел, старина, — подтвердил торговец. — Вот слушайте: ехал я как-то из Эбингдона… Проезжаю под восточным окном закрытого балкона в старом замке, где измалеваны все старики святые, и всякие легенды, и тому подобное. Поехал я не обычной дорогой, а через парк. Задняя дверь была на запоре, и я решил, что по праву старого товарища могу проехать среди деревьев, там и тени больше — день-то был довольно жаркий, — да и пыли меньше. На мне был камзол персикового цвета, вышитый золотом.

— Каковым одеянием, — вставил Майкл Лэмборн, — ты и хотел блеснуть перед красавицей. Ах ты плут этакий, опять взялся за свои старые проделки!

— Да не в том дело, не в том, — возразил торговец, самодовольно ухмыляясь, — не совсем так. Любопытство, знаешь ли, одолело, да притом и чувство сострадания… Ведь юная особа, бедняжка, с утра до вечера не видит никого, кроме Тони Фостера с его нахмуренными черными бровями, бычьей головой и кривыми ногами.

— А ты хотел предстать перед ней этаким малюткой щеголем в шелковом камзоле, с ножками как у курочки, в козловых сапожках и с круглой ухмыляющейся рожей, на которой словно написано: «Что вам угодно-с?», да вдобавок увенчанный бархатной шляпой с индюшачьим пером и позолоченной брошкой? Эх, мой славный лавочник, у кого хорош товарец, тот и рад его сейчас же напоказ выставить. А ну-ка, джентльмены, пошевелите свои кружки, поднимаю тост за длинные шпоры, короткие сапоги, полные шляпы и пустые черепа!

— Ага, я вижу, ты завидуешь мне, Майк, — объявил Голдтред. — Но ведь такое счастье могло выпасть на долю и тебе, да и любому другому.

— Пошел ты к дьяволу со своей наглостью! — заревел Лэмборн. — Да как ты смеешь сравнивать свою пудинговую морду и тафтяные манеры с джентльменом и солдатом?

— Извините, любезный сэр, — вмешался Тресилиан, — позвольте попросить вас не прерывать этого милейшего малого. Мне кажется, он рассказывает так хорошо, что я готов слушать его до полуночи.

— Вы слишком снисходительны к моим достоинствам, — ответил мистер Голдтред. — Но раз уж я доставляю вам удовольствие, почтеннейший мистер Тресилиан, я продолжу свой рассказ несмотря на все насмешки и остроты сего доблестного воина, который, вероятно, заработал себе в Нидерландах больше колодок, чем крон. Итак, сэр, когда я проезжал под большим расписным окном, бросив поводья на шею своего жеребца-иноходца, отчасти чтобы мне самому удобнее было, отчасти для того, чтобы осмотреть все кругом получше, как вдруг слышу — отворилась решетчатая ставня, и провалиться мне на этом месте, если за ней не стояла красавица, какой я в жизни раньше не видывал. А я ведь видал много хорошеньких девиц и могу судить о них, пожалуй что, и не хуже других.

— Могу я попросить вас описать ее наружность, сэр? — сказал Тресилиан.

— О, сэр, даю вам слово, — ответствовал мистер Голдтред, — она была одета как знатная женщина, очень необычное и приятное платье, которое подошло бы даже самой королеве. На ней было платье из атласа имбирного цвета, который, на мой взгляд, должен стоить около тридцати шиллингов за ярд, и отделанное двумя рядами широких кружев из золота и серебра. А ее шляпа, сэр, право же, самая модная штучка, которую мне приходилось видеть в этих краях, из темно-красной тафты, украшенная скорпионами из веницейского золота, а по краям отделанная золотой бахромой… Клянусь вам, сэр, великолепная, бесподобная выдумка. Что касается юбок, то они были со вставным передом по старой моде…

— Я не об одежде вас спрашиваю, сэр, — прервал его Тресилиан, проявлявший во время рассказа признаки явного нетерпения, — а о наружности — цвете волос, чертах лица…

— Цвет лица-то я не очень запомнил, — ответил торговец. — Но зато я разглядел, что у нее на веере была ручка из слоновой кости с замысловатыми узорами. А что до цвета волос, то опять-таки, каков бы он там ни был, уверяю вас, она была увенчана сеткой из зеленого шелка, окаймленной золотом.

— Память самая торгашеская, — сказал Лэмоорн. — Джентльмен спрашивает его о красоте дамы, а он вам разглагольствует о ее чудесных нарядах и уборах.

— Да говорят же тебе, — с досадой возразил торговец, — у меня не было времени ее рассматривать. И как раз когда я собирался пожелать ей доброго утра и поэтому начал с изящнейшей улыбки…

— Похожей на улыбку обезьяны, скалящей зубы при виде каштана, — подхватил Майкл Лэмборн.

— Как вдруг, откуда ни возьмись, — продолжал Голдтред, не обращая внимания на то, что его прервали, — появился сам Тони Фостер с дубинкой в руке…

— И, надеюсь, проломил тебе башку за твою наглость, — не унимался шутник.

— Ну, это легче сказать, чем сделать, — негодующе возразил Голдтред, — нет, нет, никаких таких проломов не было. Правда, он взмахнул дубинкой и угрожал, что ударит, и спросил, почему я не придерживаюсь проезжей дороги, и всякое такое. Я, конечно, сам двинул бы его как следует по загривку за такие штуки, не будь тут дамы, которая, чего доброго, обмерла бы со страху.

— Пошел ты знаешь куда, трус ты этакий, — рассердился Лэмборн. — Какой же это доблестный рыцарь обращал внимание на испуг дамы, когда ему предстояло уничтожить великана, дракона или волшебника в ее присутствии и для ее же спасения? Но к чему толковать тебе о драконах, когда ты удираешь со всех ног, завидев самую обычную стрекозу? Да, брат, ты упустил редчайший случай!

— Так воспользуйся им сам, задира Майк, — ответил Голдтред. — Вот там и заколдованный замок, и дракон, и дама — все к твоим услугам, если наберешься храбрости.

— Пожалуй, я готов за кварту белого испанского вина, — объявил воин. — Или постой, у меня, черт подери, нехватка белья; хочешь, побьемся об заклад — ты поставишь кусок голландского полотна против вот этих пяти ангелов, что я завтра же явлюсь в замок и заставлю Тони Фостера познакомить меня с прелестной незнакомкой?

— По рукам, — ответил торговец. — И, думаю, что выиграю, хотя ты нахал почище самого дьявола. Заклады пусть хранятся у хозяина, и я, покуда не пришлю полотно, поставлю свою часть золотом.

— Не буду я принимать такие заклады, — возразил Гозлинг. — Утихомирься, куманек, пей спокойно свое вино да брось думать о всяких рискованных затеях. Поверь, что у мистера Фостера рука достаточно сильна, чтобы засадить тебя надолго в Оксфордский замок или познакомить твои ноги с городскими колодками.

— Это значило бы только возобновить старую дружбу, так как голени Майка и городские деревянные колодки прекрасно знакомы друг с другом, — съязвил торговец. — Но он уже не может уклониться от спора, если только не пожелает заплатить неустойку.

— Неустойку! — воскликнул Лэмборн. — Ни за какие коврижки! Плевать хотел я на страшилище Тони Фостера, его гнев для меня — тьфу! — все равно что вылущенный стручок. И, клянусь святым Георгием, я заберусь к его Линдабриде, хочет он этого или нет.

— Я охотно возьму на себя половину вашего заклада, сэр, — сказал Тресилиан, — за право сопровождать вас в этом походе.

— А какая вам с того выгода, сэр? — поинтересовался Лэмборн.

— Да никакой особенной, сэр, — ответил Тресилиан, — разве только я увижу ваше искусство и доблесть. Я путешественник, который жаждет необычайных встреч и необыкновенных приключений, как рыцари былых времен стремились к рискованным похождениям и доблестным подвигам.

— Ну что ж, если вам приятно видеть форель, изловленную прямо руками, — объявил Лэмборн, — пусть кто угодно будет свидетелем моей ловкости — мне все равно. Итак, подымаю стакан за успех моей затеи, а тот, кто не поможет мне в этом тосте — негодяй, и я обрублю ему ноги по самые подвязки.

У кружки, которую Майкл Лэмборн при этом опустошил, было столько предшественниц, что разум сразу зашатался на своем троне. Он произнес два-три нечленораздельных проклятия в адрес торговца, который не без некоторого основания отказался поддержать тост, таивший в себе проигрыш его заклада.

— Ты будешь еще тут рассуждать со мной, мерзавец! — заорал Лэмборн. — В башке у тебя не больше мозгов, чем в спутанном мотке шелка! Клянусь небом, я сейчас разрежу тебя на куски так, что получится пятьдесят ярдов лент и кружев!

Тут Майкл Лэмборн попытался выхватить меч, чтобы привести в исполнение свою отчаянную угрозу, но буфетчик и управитель схватили его и увели в отведенный для него покой, чтоб он там проспался и протрезвился.

Компания расстроилась, и гости стали расходиться. Хозяин был рад этому больше, чем некоторые из гостей, которым очень уж не хотелось расставаться со славным винцом — тем более, что угощали бесплатно — покуда они держались на ногах. Тем не менее их принудили удалиться, и наконец они разошлись, оставив Гозлинга и Тресилиана вдвоем в опустевшей зале.

— Клянусь честью, — сказал хозяин, — не понимаю, что за удовольствие находят знатные вельможи в трате денег на всякие развлечения и разыгрывая роль трактирщиков без предъявления счета. Я редко так поступаю, и всякий раз, клянусь святым Юлианом, это меня бесконечно огорчает. Каждый из этих пустых кувшинов, вылаканных моим племянником и его дружками-пьянчугами, был бы для меня прибылью, а теперь их остается просто списать в расход. Не могу я, положа руку на сердце, постигнуть, ну что приятного в шуме, всякой белиберде, пьяных выходках и ссорах, непристойностях, и кощунстве, и тому подобном, когда при этом теряешь деньги, вместо того чтобы их приобретать. Сколько значительных состояний было погублено так бесплодно, а ведь это ведет к упадку дел у трактирщиков. Кой дьявол, в самом деле, будет платить за выпивку в «Черном медведе», когда ее можно получить задаром у милорда или сквайра?

Тресилиан заметил, что вино несколько помутило даже закаленные мозги хозяина, и это стало ясно главным образом из его ораторских декламаций против пьянства. Поскольку сам он тщательно воздерживался от соприкосновения со стаканом, он решил было воспользоваться моментом откровенности Гозлинга и извлечь из него некоторые дополнительные сведения относительно Энтони Фостера и дамы, которую торговец видел в замке. Но его расспросы только натолкнули хозяина на новую тему декламации — по поводу коварства прекрасного пола, причем для подкрепления собственного глубокомыслия он призвал на помощь всю мудрость Соломона. В конце концов он обрушил свои увещания, смешанные с язвительными упреками, на своих буфетчиков и прислужников, занятых уборкой остатков пиршества и приведением залы в порядок, и в довершение всего, сочетая пример с назиданиями, грохнул об пол поднос, разбив с полдюжины стаканов, и все потому, что пытался показать, как подают в «Трех журавлях» в Вэнтри, слывшей тогда самой лучшей гостиницей в Лондоне. Последний эпизод так образумил его, что он немедленно удалился на ложе отдохновения, превосходно выспался и утром проснулся уже совсем другим человеком.

Глава III

Ручаюсь, будет сыграна игра!

Всегда я весел и всегда рискую.

Что пьяный я сказал, то повторю

И трезвый, тут уж дело без обмана.

«Игорный стол»

— А как чувствует себя ваш родственник, любезный хозяин? — спросил Тресилиан, когда Джайлс Гозлинг впервые появился в зале наутро после пьяной оргии, которую мы описали в предыдущей главе. — Что, он здоров и не отступился ли от своего заклада?

— Как огурчик, сэр. Он вскочил как встрепанный часа два назад и уже побывал бог его знает в каких трущобах у старых друзей. Только что он вернулся и сейчас завтракает — свежие яйца и виноград. Что до его заклада, то предупреждаю по-дружески: не ввязывайтесь вы в это дело или по крайней мере обдумайте хорошенько то, что предлагает вам Майк. А посему советую вам съесть горячий завтрак с бульончиком — это наладит вам пищеварение, а мой племянник с мистером Голдтредом пусть сами разбираются в своих закладах как им заблагорассудится.

— Мне кажется, хозяин, — сказал Тресилиан, — что вы тоже сами не знаете как следует, что вам говорить о своем родственнике. Вы не можете ни ругать, ни хвалить его без некоторых угрызений совести.

— Верно вы сказали, мистер Тресилиан, — ответил Джайлс Гозлинг. — В одно ухо мне хнычет Родственное чувство: «Джайлс, Джайлс, зачем ты хочешь лишить доброго имени собственного племянника? Неужто ты хочешь опорочить сына своей сестры, Джайлс Гозлинг? Неужто хочешь ты опозорить собственное гнездо, обесчестить собственную кровь?» А затем появляется Справедливость и говорит: «Вот самый достойный гость из всех, когда-либо останавливавшихся в славном „Черном медведе“, который никогда не спорил из-за счета (прямо в лицо вам скажу: никогда вы этого не делали, мистер Тресилиан, да и ни к чему вам это), который не знает, зачем он сюда приехал, и, как я вижу, не знает, когда уедет отсюда. И неужели ты, хозяин гостиницы, кто платит уже тридцать лет налоги в Камноре и сейчас занимает должность мэра, неужели ты допустишь, чтобы этот лучший из гостей, этот лучший из людей, этот, я бы сказал, вельможа попал в лапы к твоему племяннику — известному головорезу — и отчаянному забияке, отъявленному игроку в карты и кости и профессору семи дьявольских наук, если только людям даются в них ученые степени? Нет, клянусь небом! Я могу закрыть глаза и позволить ему изловить такого крохотного мотылька, как Голдтред… Но ты, мой гость, ты будешь предупрежден, будешь вооружен советом, стоит только тебе прислушаться к словам твоего честного хозяина».

— Ну что ж, хозяин, я приму во внимание твои советы, — ответил Тресилиан. — Но я не могу отказаться от своей части заклада, раз уж дал слово. И прошу тебя кое-что мне разъяснить. Вот этот Фостер, кто он, и что представляет собою, и почему он окружает такой тайной особу, живущую в его замке?

— По правде говоря, — ответил Гозлинг, — к тому, что вы слышали вчера вечером, я могу добавить лишь очень немногое. Он был одним из папистов королевы Марии, а сейчас — один из протестантов королевы Елизаветы. Он был одним из прихлебателей аббата из Эбингдона, а теперь живет здесь хозяином в замке. Кроме того, он был беден, а теперь богат. Говорят, что в его старинном полуразрушенном замке есть особые комнаты, убранные с такой роскошью, что в них могла бы остановиться сама королева, да благословит ее бог! Одни думают, что он откопал в саду клад, другие — что он за деньги продал душу дьяволу, а третьи говорят, что он надул аббата, заплатив ему церковной утварью, которая была спрятана в старом замке еще со времен Реформации. Как бы то ни было, он теперь богач, и только бог, его собственная совесть да, может быть, еще дьявол знают, как он этого достиг. Держится он как-то угрюмо и замкнуто, раззнакомился со всеми местными жителями, словно он не то хранит какую-то необычайную тайну, не то просто считает, что слеплен из иного теста, чем мы. Мне сдается, что они с моим родичем наверняка рассорятся, если Майк вздумает навязывать ему свое знакомство. И мне очень жаль, что вы, любезнейший мистер Тресилиан, все еще не оставили мысли отправиться туда вместе с моим племянником.

Тресилиан снова подтвердил, что будет действовать с величайшей осторожностью и что хозяину нечего за него бояться. Короче говоря, он расточал бездну всяких уверений, к которым обычно в ответ на советы друзей прибегают те, кто решил идти напролом.

Тем временем путешественник, вняв приглашению хозяина, успел закончить превосходный завтрак, сервированный ему и Гозлингу хорошенькой Сисили, слывшей в гостинице красавицей. В эту минуту в комнату вошел Майкл Лэмборн, герой предыдущего вечера. Его туалет, видимо, стоил ему немалых трудов, ибо он теперь был одет (он успел с дороги переоблачиться) в соответствии с самой последней модой и с необыкновенной заботой о том, чтобы все как нельзя более шло ему к лицу.

— Клянусь честью, дядюшка, — сказал нарядный кавалер, — вчера вы закатили мне мокрый вечерок, но я чувствую, что за ним последовало сухое утро. Я с удовольствием поднял бы за вас стаканчик «ерша». А, да здесь моя миленькая, пухленькая Сисили! Гляди-ка, когда я уехал, ты ведь еще болталась в колыбельке, а сейчас в своей бархатной кофточке экая стройненькая девчоночка под лучами английского солнышка. Ты должна знать своих друзей и родственников, Сисили; поди-ка сюда, деточка, я тебя поцелую и дам тебе свое благословение.

— Не беспокойся о Сисили, куманек, — вмешался Джайлс Гозлинг, — и оставь ее, ради бога, в покое. Хоть твоя мамаша и приходилась сестрой ее отцу, но вам-то вовсе ни к чему быть закадычными друзьями.

— Слушай, дядя, — обиделся Лэмборн, — что я, язычник, что ли, какой, чтобы обижать свою же родню?

— Да я не об обиде, Майк, — ответил дядя, — а так будет вернее. Хоть ты и блестишь, как змея, когда она весной сбрасывает шкуру, но в мой Эдем ты не проползешь. Я со своей Евы глаз не спущу, Майк, и потому оставь, пожалуйста, свои хлопоты. Но ты, однако, парень молодец! Поглядеть на тебя да сравнить с мистером Тресилианом в его скромном дорожном платье — и любой скажет, что ты настоящий джентльмен, а он — подручный буфетчика.

— Э, нет, дядюшка, — возразил Лэмборн, — никто так не скажет, кроме разве ваших деревенских остолопов, которые ничего лучшего и в глаза не видели. А я так скажу, и плевать мне, кто там меня слушает: в настоящем дворянине есть что-то такое, что не у всякого найдется, кто не рожден и воспитан в этом сословии. Не знаю, в чем тут штука. Но хоть я и могу войти в таверну с такой же непринужденностью, так же громко наорать на слуг и буфетчиков, так же с маху опрокинуть кружку, разразиться такими же страшными проклятиями и швырять золото с такой же свободой, как и любая персона в звенящих шпорах и с белыми перьями — я их много повидал, — но пусть меня повесят, если я когда-либо смогу сделать все это с таким же изяществом, хоть я и старался сотни раз. Хозяин сажает меня на нижний край стола и отрезает мне кусок мяса последнему. А буфетчик говорит: «Иду, иду, дружок!» — и никакого тебе больше ни почтения, ни уважения. А черт с ним, плевать на все это — от забот издох и кот! Во мне хватает джентльменства, чтобы сыграть штуку с Тони Поджигай Хворост, на этот раз сойдет и так.

— Значит, вы все-таки хотите навестить своего старого знакомого? — обратился Тресилиан к искателю приключений.

— Да, сэр, — ответил Лэмборн. — Раз заклад поставлен, надо довести игру до конца. Таков закон игроков во всем мире. А вы, сэр, если мне не изменяет память (я, кажется, окунул ее вчера слишком глубоко в бочонок с вином), хотели принять участие в моем походе?

— Я собираюсь сопровождать вас, — сказал Тресилиан, — если вы мне любезно позволите. И я уже вручил свою долю заклада почтеннейшему хозяину.

— Верно, — подхватил Джайлс Гозлинг, — и притом такими красивыми золотыми монетами с Генрихом, какие бросают в вино только знатные господа. Итак, желаю вам успеха, если уж вы непременно жаждете отправиться к Тони Фостеру. Но, по-моему, вам перед уходом следует опрокинуть еще по кружечке. В замке вас, пожалуй, ожидает сухая встреча. А ежели попадете в беду, лучше не хватайтесь за холодное оружие, а пошлите за мной, Джайлсом Гозлингом, мэром города. И я уж как-нибудь с ним слажу, хоть он и высоко задрал свой нос.

Племянник с должным почтением последовал указаниям дядюшки и еще раз хватил что было сил из кружки. При этом он сообщил, что его ум особенно проясняется, когда он с утра освежает себе голову хорошим глотком вина. После чего они двинулись в путь туда, где обитал Энтони Фостер.

Деревня Камнор была красиво расположена на холме, а в прилегающем тенистом парке возвышался старинный замок, занятый сейчас Энтони Фостером. Развалины этого замка, быть может, сохранились и поныне. Парк тогда был полон огромных деревьев, преимущественно древних, могучих дубов, простиравших свои гигантские ветви над высокой стеной, окружавшей все поместье, и это придавало замку сумрачный, уединенный и монастырский облик. Попасть в парк можно было через старинные ворота в наружной стене, двери которых представляли собой два огромных дубовых створа, туго убитых гвоздями, как это бывает в воротах старинных городов.

— Нам придется тут изрядно потрудиться, — заметил Майкл Лэмборн, разглядывая ворота, — если подозрительность хозяина не допустит нас внутрь. А это весьма вероятно, судя по тому, как взволновало его появление около замка приятеля — торговца тканями. Ан нет, — добавил он, толкнув огромные ворота, которые сразу подались, — дверь любезно отворена. Итак, мы в запретной зоне, и других препятствий, кроме слабого сопротивления тяжелой дубовой двери с заржавленными петлями, не имеется!

Они очутились теперь в аллее, затененной вышеупомянутыми древними дубами и окаймленной высокими изгородями из тиса и остролиста. Но их уже много лет не подстригали, и они разрослись в огромные кусты — или, скорее, в карликовые деревья — и теперь нависали своими темными и мрачными ветвями над дорожкой, которую некогда изящно украшали. Сама аллея поросла травой и кое-где загромождена была грудами высохшего хвороста, собранного с деревьев, срубленных по соседству, и сложенного здесь для просушки. Дорожки и аллеи, которые пересекали эту главную магистраль, тоже были завалены и загромождены кучами хвороста и поленьями, а кое-где поросли кустарником и терновником. Помимо того общего впечатления безотрадности, которое возникает, когда мы видим, как создания человеческих рук приходят в запустение и упадок вследствие невнимания и небрежности, когда мы видим, как следы человеческой жизни постепенно стираются под натиском зеленой растительности, — высокие деревья и раскинувшиеся всюду ветви окутывали парк мраком, даже когда солнце сияло в зените, и навевали соответственные мысли на тех, кто туда проник. Это почувствовал даже Майкл Лэмборн, хотя он и чужд был восприятию разных впечатлений, за исключением того, что непосредственно воздействовало на его бешеную натуру.

— В этом лесу темно, как в пасти у волка, — сказал он Тресилиану, пока они медленно шли по пустынной и загроможденной хворостом аллее. В это время показался похожий на монастырь фасад старого замка, со стрельчатыми окнами, кирпичными стенами, заросшими плющом и вьющимися растениями, и с переплетением на крыше труб тяжелой каменной кладки.

— Однако же, — продолжал Лэмборн, — Фостер тоже себе на уме: раз он не очень-то жалует гостей, весьма разумно с его стороны держать свои владения в таком виде, чтобы отбить у любого охоту туда проникнуть. Но если бы он был. тем Энтони, каким я его когда-то знавал, эти могучие дубы уже давно стали бы собственностью какого-нибудь почтенного лесоторговца, а вокруг замка и в полночь было бы светлее, чем сейчас в полдень, а сам Фостер проматывал бы денежки где-нибудь, в укромном уголке в трущобах Уайтфрайерса.

— Разве он был тогда таким расточителем? — спросил Тресилиан.

— Конечно, — ответил Лэмборн, — как и все мы; Не святоша и не скупердяй. Но всего противнее для меня в Тони было то, что он любил развлекаться в одиночку и, как говорят, ворчал, если какая капелькам лилась мимо его мельницы. Я помню, что он один; выдувал такое количество винища, какого я не одолел бы даже с помощью самого заядлого пьянчуги в Беркшире. Вот это, да еще некоторая склонность к суеверию, свойственная его характеру, делало его совершенно невыносимым в приличном обществе. А теперь он зарылся сюда в нору, вполне подходящую для такого хитрого лиса.

— Разрешите спросить, мистер Лэмборн, — сказал Тресилиан, — если вы резко расходитесь во взглядах со своим старым другом, зачем же вы жаждете снова завязать с ним знакомство?

— Разрешите, в свою очередь, спросить вас, мистер Тресилиан, — ответствовал Лэмборн, — зачем вы так жаждете сопровождать меня в этом предприятии?

— Я изложил вам свои побуждения, — сказал Тресилиан, — когда взял на себя долю вашего заклада. Это простое любопытство.

— О-ла-ла! — воскликнул Лэмборн. — Вот как вы, хорошо воспитанные и скрытные джентльмены, хотите воспользоваться нами, у которых душа нараспашку. Ответь я на ваш вопрос, что, дескать, простое любопытство влечет меня в гости к моему старому другу Энтони Фостеру, я уверен, что вы сочли бы это за увертку, и решили, что я задумал какое-то новое дельце. Но я так думаю, что любой ответ сгодится тут мне на потребу.

— А почему, собственно, простое любопытство, — возразил Тресилиан, — не может быть достаточной причиной, чтоб мне отправиться с вами?

— Эх, оставьте, пожалуйста, — ответил Лэмборн. — Вам не так-то легко провести меня, как вы думаете. Я достаточно долго общался с умнейшими людьми нашего времени, чтобы принять мякину за зерно. Вы джентльмен по рождению и по воспитанию — это сразу видно по осанке. Вы человек светский и с безупречной репутацией — об этом говорят ваши манеры, и мой дядюшка это признал. И, однако, вы связываетесь с каким-то беспутным бродягой, как меня тут величают, и, зная, кто я такой, отправляетесь со мной в гости к человеку, которого и в глаза не видали, — и все это из простого любопытства, благодарю покорно! Если тщательно взвесить ваши доводы, то выяснится, что в них не хватает нескольких скрупулов, или вроде того, до чистого веса!

— Если бы даже ваши подозрения были справедливы, — ответил Тресилиан, — то ведь вы не оказываете мне доверия и, стало быть, не можете рассчитывать и на доверие с моей стороны.

— Ах, если дело только в этом, — сказал Лэмборн, — то мои причины все как на ладошке. Покуда у меня есть это золото, — тут он вынул свой кошелек, подбросил его в воздух и ловко поймал, — я заставлю его приносить мне удовольствия. А когда оно кончится, мне понадобится еще. Так вот, если эта таинственная леди из замка-эта прекрасная Линдабрида Тони Поджигай Хворост — и впрямь так обольстительна, как говорят люди, значит есть надежда, что она поможет мне обратить мои червонцы в гроши. А если Энтони опять-таки такой богатый сквалыга, как о том слух идет, то он, чего доброго, окажется для меня философским камнем и снова превратит мои гроши в премиленькие золотые червонцы.

— Замысел, право, хорош, — сказал Тресилиан, — только я не уверен, есть ли надежды на его осуществление.

— Ну, не сегодня, а может быть, даже и не завтра, — согласился Лэмборн. — Покуда я не закину как следует приманку, я не надеюсь поймать старую щуку. Но сегодня утром я знаю о его делах уже немножко больше, чем вчера вечером, и я так использую свои знания, что он подумает, будто я знаю куда больше. Нет-с, без надежды на удовольствие, или поживу, или на то и другое зараз, я бы и шагу не сделал в сторону этого замка, можете не сомневаться. Честное слово, этот поход — дело рискованное. Но раз уж мы здесь, то надо сделать все, что в наших силах.

Пока он рассуждал таким образом, они вошли в большой фруктовый сад, который окружал дом с обеих сторон, хотя запущенные деревья широко разрослись, окутались мхом и, видимо, не отличались обилием плодов. Те, что раньше были подстрижены шпалерами, сейчас на свободе снова разрослись самым причудливым образом, отчасти сохраняя все же те формы, которые им были искусственно приданы. Большая часть сада, некогда представлявшая собою огромные цветники и цветочные клумбы, также являла картину мерзости запустения, за исключением нескольких участков, где земля была вскопана и засажена овощами. Многие статуи, украшавшие сад в былые дни его величия, теперь были сброшены со своих постаментов и разбиты на куски. Огромная оранжерея с каменным фронтоном, украшенным барельефами, изображавшими жизнь и деяния Самсона, представляла собою такое же жалкое зрелище.

Когда они прошли через заброшенный сад и уже были в нескольких шагах от двери дома, Лэмборн умолк. Это обстоятельство было весьма приятно для Тресилиана, так как избавляло его от необходимости как-то ответить на откровенное признание своего спутника касательно чувств и целей, побудивших его двинуться сюда. Лэмборн без стеснения стал колотить в огромную дверь замка, заметив при этом, что в местной тюрьме двери вроде бы полегче. Не раз он принимался стучать снова, пока наконец старый, угрюмого вида слуга не разглядел их через маленькое квадратное отверстие, загражденное железными брусьями, и не спросил, что им нужно.

— Немедленно поговорить с мистером Фостером по неотложному государственному делу, — не задумываясь, ответил Лэмборн.

— Пожалуй, вам трудно будет это доказать, — шепнул Тресилиан своему спутнику, пока слуга пошел передать поручение хозяину.

— Чушь! — возразил искатель приключений. — Ни один солдат не двинулся бы вперед, если бы ему пришлось раздумывать, когда да как можно будет отступить. Только бы нам пробраться внутрь, а дальше все пойдет как по маслу.

Вскоре слуга вернулся и, осторожно отодвинув задвижки и засовы, открыл дверь, через которую они прошли под сводом на квадратный дворик, окруженный зданиями. Напротив свода была другая дверь, которую слуга отворил таким же способом, и провел их в залу с каменным полом, где было очень мало мебели, да и та была самого грубого и старинного покроя. Окна были высокие и широкие, почти до самого потолка, покрытого черным, дубом. Те окна, которые выходили на квадратный дворик, были затемнены окружающими зданиями. Перерезанные массивными каменными переплетами рам и почти сплошь расписанные картинками на религиозные сюжеты и сценами из священного писания, они пропускали очень мало света, да и те лучи, которые проникали внутрь, придавали всему сумрачный и унылый оттенок, вообще свойственный цветным стеклам.

У Тресилиана и его спутника было достаточно времени, чтобы рассмотреть все эти особенности, ибо им пришлось прождать довольно долго, прежде чем явился наконец нынешний хозяин замка. Как ни был Тресилиан подготовлен к тому, чтобы увидеть перед собой зловещую и омерзительную личность, но уродство Энтони Фостера превзошло все его ожидания. Он был среднего роста, сложен крепко, но настолько неуклюже, что казался совершенным уродом. Все его движения напоминали неловкие и нескладные движения хромого и левши одновременно. Его волосы, уходу за которыми люди того времени, как и ныне, посвящали много старания, не были уложены в изящную прическу или зачесаны назад, как обычно изображается на старинных гравюрах и как причесываются аристократы наших дней, а спадали спутанными черными прядями из-под меховой шапки и свисали фантастическими космами, видимо вовсе незнакомыми с гребнем, над его страшными бровями, обрамляя очень своеобразное и неприятное лицо. Его пронзительные черные глаза глубоко запали под широкими, густыми бровями и обычно были устремлены вниз, как будто стыдились своего взгляда и старались скрыть его от взора людского. Иногда, впрочем, желая разглядеть кого-то, он внезапно поднимал их и пристально устремлял на того, с кем разговаривал, и тогда в них отражались и неистовые страсти и сила ума, которая по своей воле могла подавлять или скрывать порывы таящихся в глубине чувств. Черты лица, гармонировавшие с этими глазами и общим обликом, были неправильны и настолько примечательны, что неотразимо запечатлевались в памяти того, кто их хоть раз видел. И вообще Тресилиан не мог отделаться от мысли, что Энтони Фостер, стоящий перед ним, судя по его наружности, вряд ли был человеком, к которому можно было рискнуть явиться незваным и непрошеным гостем. Одет он был в камзол из красновато-коричневой кожи, который часто носили тогда зажиточные крестьяне. За кожаным поясом у него был заткнут справа длинный нож, или кинжал, с рукояткой, а о другой стороны — тесак. Войдя в комнату, он поднял глаза и устремил пристальный взор на обоих гостей. Затем он снова опустил их, как бы отсчитывая свои шаги, по мере того как он медленно продвигался к середине комнаты, и сказал тихим и сдавленным голосом:

— Джентльмены, разрешите попросить вас сообщить мне о цели вашего прихода.

Он, видимо, ожидал ответа от Тресилиана. Справедливо раньше заметил Лэмборн, что величественный вид, говорящий о воспитании и достоинстве, как бы просвечивает сквозь маскарад простого платья. Но ответил ему Майкл — с непринужденной фамильярностью старого друга и тоном, в котором не чувствовалось ни малейшего, сомнения в том, что их ожидает самый сердечный прием.

— Ого! Мой дорогой дружок и приятель Тони Фостер! — воскликнул он, схватив его за руку и встряхнув с такой силой, что крепыш Фостер даже пошатнулся. — Как вы провели все эти долгие годы? Ну что, разве вы совсем забыли своего друга, приятеля и сотоварища детских игр Майкла Лэмборна?

— Майкл Лэмборн! — сказал Фостер, с минуту не сводя с него взора. Затем он опустил глаза и, довольно невежливо выдернув свою руку из дружески сжимавшей ее руки гостя, спросил: — Так, значит, вы Майкл Лэмборн?

— Да, это так же верно, как то, что ты — Энтони Фостер, — ответил Лэмборн.

— Превосходно, — сказал хозяин довольно мрачно — А чего, собственно, Майкл Лэмборн ожидает от своего посещения?

— Voto a dios! — воскликнул Лэмборн. — Я ожидал лучшего приема, чем тот, который нашел здесь.

— Ты, висельник, тюремная крыса, друг палача и его клиентов, — ответствовал Фостер, — как мог ты ожидать радушия от любого человека, чья шея далека от капюшонов Тайберна?

— Может, я и такой, как вы говорите, — сказал Лэмборн, — но если я даже и соглашусь с этим, чтоб не вступать в споры, я все-таки довольно подходящий товарищ для моего старинного друга Энтони Поджигай Хворост, хоть он сейчас каким-то непонятным образом и стал хозяином замка Камнор.

— Вы потише, Майкл Лэмборн, — ответил Фостер. — Вы игрок и живете тем, что рассчитываете свои шансы. Рассчитайте же, сколько у вас шансов на то, что я сейчас возьму да вышвырну вас из этого окна вон в ту канаву.

— Двадцать против одного, что вы этого не сделаете, — возразил неугомонный гость.

— А почему, скажите пожалуйста? — спросил Энтони Фостер, стиснув зубы, сжав губы и как бы стараясь подавить в себе порыв неистового чувства.

— А потому, — хладнокровно ответил Лэмборн, — что вы ни за что на свете меня и пальцем тронуть не посмеете. Я моложе и покрепче вас, во мне двойная доза дьявольской драчливости, хоть и нет, может быть, во мне этой демонской хитрости, которая роет себе под землей пути к своей цели, и прячет петлю под подушкой у людей, и подсыпает мышиного яду в их похлебку, как это мы иной раз видим в пьесах.

Фостер с серьезным видом взглянул на него, затем повернулся и дважды прошелся по комнате тем же самым спокойным и размеренным шагом, как и раньше. Затем внезапно воротился, протянул Майклу Лэмборну руку и сказал:

— Не гневайся на меня, мой славный Майк! Я хотел только проверить, не утратил ли ты свою былую и похвальную откровенность, которую твои завистники и клеветники называли наглым бесстыдством.

— Пусть называют ее как хотят, — сказал Майкл Лэмборн, — это тот груз, который мы должны таскать с собой по белу свету. Ух ты дьявольщина! Говорю тебе, куманек, что моего запаса самоуверенности всегда не хватало для ведения торговли. Я не прочь был прихватывать еще по две-три тонны наглости в каждом порту, куда заходил во время жизненного плавания. Но зато я вышвыривал за борт остатки скромности и щепетильности, чтобы освободить в трюме нужное место.

— Ну, ну, — съязвил Фостер, — что касается щепетильности и скромности, то ты отплыл отсюда с полным грузом. А кто этот кавалер, милый Майк? Такой же развратник и головорез, как ты сам?

— Прошу познакомиться с мистером Тресилианом, забияка Фостер, — ответил Лэмборн, представляя своего друга в ответ на вопрос приятеля. — Познакомься с ним и изволь уважать его, потому что это джентльмен, исполненный самых замечательных достоинств. И хотя он пошел не по моей части — по крайней мере насколько мне известно, — он, тем не менее, питает должное уважение и восхищение к мастерам нашего дела. Ну, когда-нибудь он и сам станет таким же, так оно обычно и бывает. А покуда он еще только неофит, только прозелит и затесывается в компанию знатоков дела, как новичок-фехтовальщик приходит в школу мастеров, чтобы поглядеть, как управляются с рапирой учителя фехтования.

— Ежели он действительно таков, то прошу тебя пройти со мной в другую комнату, любезный Майкл, я должен поговорить с тобой наедине. А пока, сэр, прошу подождать нас в этой зале. Только никуда не уходите отсюда: в этом доме есть особы, которые могут испугаться чужого человека.

Тресилиан согласился, и два героя вышли из комнаты, а он остался один ожидать их возвращения.

Глава IV

Двум господам не следует служить?

Вот юноша — он хочет попытаться!

Раб божий, он и дьяволу послушен…

Он молится, а после зло свершает

И небеса благодарит смиренно.

Старинная пьеса

Комната, в которую хозяин замка Камнор препроводил своего достойного гостя, была побольше той, в которой они вели беседу, и находилась в еще большем запустении. Вдоль стен тянулись огромные дубовые шкафы с полками, которые, видимо, когда-то сверху донизу были заполнены книгами. Многие из них еще сохранились, но были разорваны и измяты, покрыты пылью, без дорогих застежек и переплетов и грудами навалены, как никому не нужный хлам, брошенный на произвол судьбы. Сами шкафы словно подверглись нашествию врагов науки, которые уничтожили множество книг, некогда заполнявших полки. Кое-где полки были вынуты, шкафы поломаны и повреждены и к тому же обвиты паутиной и покрыты пылью.

— Те, кто писал эти книги, — сказал Лэмборн, озираясь кругом, — и не думали о том, в какие лапы попадут их труды.

— И о том, какую полезную службу они мне сослужат, — промычал Фостер. — Повар пользуется ими для чистки оловянной посуды, а лакей уж много месяцев подряд только ими и начищает мне сапоги.

— А я, — сказал Лэмборн, — бывал в городах, где этот ученый товар сочли бы слишком ценным для подобного употребления,

— Брось, брось, — поморщился Фостер. — Все это папистский хлам, все они до одной — из личной библиотеки этого нищего старикашки, эбингдонского аббата. Девятнадцатая часть настоящей евангелической проповеди стоит целой телеги, наполненной таким дерьмом из сточной канавы Рима.

— Помилуй бог, мистер Тони Поджигай Хворост, — промолвил Лэмборн, как бы отвечая ему.

Фостер мрачно нахмурился и ответил:

— Потише ты, дружок Майк! Забудь это прозвище и обстоятельства, с ним связанные, если не желаешь, чтобы наша вновь укрепившаяся дружба погибла внезапной и насильственной смертью.

— Что ж, — сказал Майкл Лэмборн, — ты, бывало, хвастался тем, что помогал отправить на тот свет двух старых еретических епископов.

— Это было тогда, — ответил его приятель, — когда я вкушал еще чашу желчи и отца и пребывал в оковах беззакония. Но теперь, когда я призван в ряды праведников, это прозвище больше не соответствует моему образу жизни и поведению. Мистер Мелхиседек Молтекст сравнил в этом случае обрушившуюся на меня беду с тем, что случилось с апостолом Павлом, который держал одежду тех, кто побивал камнями святого Стефана. Он распространялся на эту тему три воскресенья подряд и приводил в пример поведение весьма достойной особы, тут же присутствовавшей. Он имел в виду, конечно, меня.

— Уж молчал бы ты, Фостер, — рассердился Лэмборн. — Не знаю уж, как там, а меня всегда мороз по коже подирает, когда я слышу, как дьявол закатывает цитаты из священного писания. А кроме того, дружочек, как это у тебя духу хватило порвать с этой удобной старой религией, которую ты сбросил так же легко, как перчатку? Разве я не помню, как ты, бывало, таскал свою совесть на исповедь точнехонько каждый месяц? А когда священник тебе ее отчистит от грязи, отполирует до блеска, да еще мазнет по ней белилами, ты снова бывал готов на самые мерзкие пакости, как ребенок, который всегда готов со всех ног кинуться в грязную лужу, как только на него наденут чистенькое воскресное платьице.

— Не утруждай себя заботами о моей совести, — сказал Фостер. — Эта материя выше твоего понимания, собственной-то совести у тебя никогда и не было. Но перейдем к делу. Скажи, да поскорее, что тебе от меня надо и какие надежды привели тебя сюда.

— Надежда поправить свои делишки, конечно, — ответил Лэмборн, — как выразилась одна старушка, кинувшись в воду с Кингстонского моста. Слушай, вот этот кошелек — все, что осталось от кругленькой суммы, какую всякий не прочь бы иметь в своем кошельке. Ты здесь, видимо, устроился не худо, у тебя есть друзья, говорят даже, что тебе оказывается особое покровительство… Да что ты, брат, выкатил на меня белки, как заколотая свинья? Раз уж попался в сеть, так всем тебя видно. Так вот — известно, что такое покровительство зря не оказывается. Ты должен за это отплачивать услугами, а в этом я и предлагаю тебе свою помощь.

— Ну, а ежели я не нуждаюсь в твоей помощи, Майк? Думаю, что твоя скромность способна допустить такую возможность?

— Иначе говоря, — возразил Лэмборн, — ты хочешь заграбастать сам всю работу и не делиться наградой с другими. Но не будь чересчур жадным, Энтони, от алчности лопается мешок и высыпается зерно. Слушай: когда охотник хочет затравить оленя, он отправляется в лес не с одной собакой. С ним и верная гончая, чтобы гнать раненого оленя по горам и долам, но у него есть и быстроногая борзая, чтобы добить его на месте. Ты гончая, а я борзая, и твоему покровителю может понадобиться помощь обеих собак, и он в состоянии щедро наградить их. Ты отличаешься острой проницательностью, неослабной настойчивостью, упорным и затаенным коварством — в этом ты превосходишь меня. Но я зато храбрее, проворнее, и хитрее и в делах и в разных уловках. В отдельности наши качества не столь совершенны, но соедините их вместе — и мы перевернем мир. Так что ты скажешь — будем охотиться вместе?

— Это подло с твоей стороны… Как ты смеешь совать свой нос в мои дела? — возмутился Фостер. — Впрочем, ты всегда был плохо выдрессированным щенком.

— У вас не будет оснований для таких выражений, если вы не отвергнете мою любезность, — продолжал Майкл Лэмборн. — Но если да, то «проваливай, сэр рыцарь» — как говорится в старинном романе: я либо воспользуюсь вашими советами, либо пойду им наперекор. Я ведь пришел сюда заняться делом, все равно с тобой заодно или против тебя.

— Ну ладно, — сказал Энтони Фостер, — раз уж ты предоставляешь мне такой приятный выбор, лучше я буду тебе другом, чем врагом. Ты прав — я могу избрать тебя для службы господину, у которого хватит денег, чтобы заплатить не только нам обоим, но еще и сотне других. По правде говоря, ты весьма подходишь ему в слуги. Он требует смелости и ловкости — в твою пользу свидетельствуют протоколы здешнего суда. Он требует, чтобы его слуги шли на все — пожалуйста, разве кому когда-нибудь приходило в голову, что у тебя есть совесть? Тот, кто следует за вельможей, должен быть уверен в себе, — а твое чело непроницаемо, как миланское забрало. В одном только я хотел бы, чтобы ты переменился.

— А в чем же, мой драгоценнейший дружок Энтони? — спросил Лэмборн. — Клянусь подушкой Семерых спящих, я не премину немедленно исправиться,

— Да вот ты сам и показываешь образцы того, о чем идет речь, — ответил Фостер. — Твои разговоры носят печать старых времен, и ты то и дело начиняешь их своеобразными проклятиями, от которых так и несет папизмом. Кроме того, твой внешний вид слишком уж непристоен и нескромен, чтобы тебя взяли в свиту его сиятельства, — ведь лорд очень дорожит мнением света. Тебе надобно одеваться как-то иначе, на более степенный и спокойный манер, накидывать плащ на оба плеча, а твой белый воротник должен быть не измят и хорошо накрахмален. Ты должен уширить поля своей шляпы и сузить раздувшиеся штанишки. Ты должен, по крайней мере раз в месяц, посещать церковь или, еще лучше, сходки, клясться только своей честью и совестью, отказаться от своего наглого взгляда и не хвататься за эфес меча, кроме как в тех случаях, когда хочешь всерьез пустить в ход холодное оружие.

— Клянусь нынешним днем, Энтони, ты сошел с ума, — объявил Лэмборн. — Ты изобразил скорее привратника в доме какой-то пуританки, чем спутника честолюбивого вельможи. Ей-ей, человечек, которого ты хочешь сделать из меня, должен носить за поясом молитвенник вместо кинжала, и мужества у него должно хватать лишь на то, чтобы сопровождать какую-нибудь гордячку горожанку на проповедь в церковь святого Антонлина да вступать из-за нее в перебранки с любым тупоголовым ткачом, который будет спорить с ней из-за места у стенки. Тот, кто собирается прибыть ко двору в свите вельможи, должен вести себя совсем по-иному.

— Успокойся, милый мой, — возразил Фостер, — с той поры, как ты знал, английскую жизнь, в ней произошли большие перемены. Есть такие люди, которые нынче пробиваются к цели самым дерзким образом, и в полной тайне, и притом ты не услышишь от них ни одного словечка хвастовства, или проклятья, или неприличной ругани.

— Иначе говоря, — сказал Лэмборн, — они основали торговую компанию — обделывают свои дьявольские делишки без упоминания его имени на вывеске фирмы. Ладно, я тоже постараюсь притворяться как можно лучше. Уж лучше так, чем терять почву под ногами в этом новом мире, раз он уж стал таким, как ты говоришь, щепетильным. Но вот что, Энтони, а как зовут вельможу, на службе у которого я должен превратиться в лицемера?

— Эге, мистер Майкл, вот вы куда метите! — воскликнул Фостер с угрюмой усмешкой. — Ты хочешь разведать мои тайны? А откуда ты знаешь, что действительно есть такое лицо in rerum natura[4] и что я не водил тебя все это время за нос?

— Водил меня за нос! Ты, безмозглый болван! — заорал Лэмборн, нисколько не смутившись. — Да каким бы ты ни считал себя скрытным и таинственным, я берусь через день разглядеть тебя и твои тайны, как ты их называешь, так же ясно, как сквозь засаленный рог старого фонаря на конюшне.

В этот момент их разговор был прерван пронзительным криком из соседней комнаты.

— Клянусь святым эбингдонским крестом, — воскликнул Энтони Фостер, забыв в страхе о своем протестантизме, — я пропал!

С этими словами он со всех ног бросился в комнату, откуда доносился крик, а Майкл Лэмборн последовал за ним. Но чтобы объяснить, что за звук прервал их разговор, нужно возвратиться немного назад.

Выше уже говорилось, что, когда Лэмборн отправился с Фостером в библиотеку, они оставили Тресилиана одного в старинной зале. Его темные глаза проводили их взглядом презрения, часть которого он немедленно обратил и на себя — за то, что даже на мгновение пал так низко, что вступил с ними в тесное знакомство.

«Вот каковы сообщники, Эми, — говорил он сам себе, — к которым твое жестокое легкомыслие, твой безрассудный и не заслуженный мною обман заставили обратиться того, на кого друзья некогда возлагали совсем иные надежды и кто теперь презирает себя, как будет потом презираем всеми за ту подлость, до коей он унизился ради любви к тебе! Но я не брошу погони за тобой, бывшей некогда предметом, моей самой чистой, самой преданной любви, хотя сейчас мне остается только оплакивать тебя. Я спасу тебя от твоего соблазнителя и от тебя самой. Я возвращу тебя твоим родителям и богу. Я не могу заставить яркую звезду снова засиять в небесах, откуда она скатилась, но…

Легкий шум вывел его из задумчивости. Он оглянулся и в красивой, богато одетой даме, которая в эту минуту вошла в комнату через боковую дверь, он сразу узнал предмет своих поисков. Первым его движением при этом было закрыть лицо воротником плаща, пока он не улучит благоприятного момента открыться ей. Но вышло не так, ибо юная леди (ей было не более восемнадцати лет) радостно подбежала к нему и, потянув за край плаща, весело сказала:

— Неужели, мой нежный друг, после того, как я ждала вас так долго, вы являетесь в мое жилище разыгрывать какой-то странный маскарад? Вы обвиняетесь в измене настоящей любви и искренней привязанности и должны отвечать перед судом с непокрытым лицом… Так что же вы скажете — виновны БЫ или нет?

— Увы, Эми! — промолвил Тресилиан тихим и печальным голосом, позволив ей откинуть плащ со своего лица. Звук его голоса и неожиданно представшее перед нею лицо как рукой сняли веселость девушки. Она отшатнулась от него, побледнела как смерть и закрыла лицо руками. Тресилиан и сам был на мгновение охвачен невыразимым волнением. Но, внезапно вспомнив о необходимости воспользоваться случаем, который, может быть, в другой раз уже не представится, он тихо сказал:

— Эми, не бойтесь меня!

— А почему я должна вас бояться? — спросила она, отнимая руки от своего прелестного лица, залившегося румянцем. — Почему я должна бояться вас, мистер Тресилиан? Но зачем вы вторглись ко мне в дом без приглашения, сэр, и зная, что вас тут не ждут?

— В ваш дом, Эми! — воскликнул Тресилиан. — Увы, разве тюрьма — это ваш дом? Тюрьма, которую охраняет один из самых гнусных людей на свете, хоть и менее омерзительный, чем его хозяин!

— Это мой дом, — сказала Эми, — мой, пока я избрала его своим жилищем. Если мне угодно жить в единении, то кто может мне это запретить?

— Ваш отец, сударыня, — ответил Тресилиан, — ваш отец, которому вы разбили сердце и который послал меня за вами со всей той полнотой власти, какую сам он не в силах осуществить. Вот его письмо, написанное в часы, когда он благословлял свои телесные недуги, хоть как-то ослаблявшие ужасные мучения, терзавшие его душу.

— Недуги? Значит, мой отец болен? — воскликнула Эми.

— Он так болен, — ответил Тресилиан, — что даже величайшая ваша поспешность не сможет его излечить. Но все будет мгновенно готово к вашему отъезду, как только вы дадите свое согласие.

— Тресилиан, — промолвила она, — я не могу, я не должна, я не смею покинуть этот дом. Вернитесь к отцу, скажите ему, что я добьюсь разрешения увидеть его не позже, чем через двенадцать часов. Вернитесь, Тресилиан, скажите ему, что я здорова, я счастлива… О, если бы я могла быть уверена, что и он тоже счастлив! Скажите ему, чтобы он не волновался; я приеду, и он сразу забудет все горе, которое Эми ему причинила. Бедная Эми теперь такая знатная дама, что даже выговорить страшно. Ступайте же, милый Тресилиан, я нанесла обиду и вам, но поверьте, что я в силах залечить нанесенные мною раны. Я отняла у вас сердце ребенка, недостойное вас, но я заплачу за эту утрату почестями и богатством.

— И это вы говорите мне, Эми? Вы предлагаете мне роскошь пустого тщеславия взамен душевного спокойствия, которого вы меня лишили? Но пусть так, я пришел сюда не упрекать, а служить вам и освободить вас. Вы не можете скрыть от меня, что вы пленница! Иначе ваше доброе сердце — а у вас ведь было доброе сердце — уже заставило бы вас примчаться к постели отца. Пойдемте со мной, бедная, обманутая, несчастная девушка! Все будет забыто, все будет прощено. Не бойтесь, что я стану докучать вам разговорами о тех обещаниях, которые вы дали мне. Это был лишь сон, но я теперь проснулся. Пойдемте же, ваш отец еще жив, пойдемте, и одно слово любви, одна слеза раскаяния бесследно сотрут память о прошлом!

— Я уже сказала, Тресилиан, — ответила она, — что непременно приеду к отцу, как только мне позволят другие, не менее важные обязанности. Поезжайте и сообщите ему эту новость. Я приеду — и это так же верно, как то, что на небе есть солнце, — как только получу разрешение.

— Разрешение? Разрешение навестить больного отца, который, быть может, уже на краю смерти! — порывисто воскликнул Тресилиан. — Но разрешение от кого? От мерзавца, который под личиной дружбы нарушил ответный долг гостеприимства и похитил тебя из отцовского дома?

— Не клевещи на него, Тресилиан! Меч того, о ком ты говоришь, не менее остер, чем твой, нет, он еще острее, несчастный! Самые великие подвиги, совершенные тобой на войне и в мирное время, не достойны сравниться с его подвигами, так же как твое скромное происхождение не может равняться с тем кругом, в котором вращается он. Оставь меня! Ступай и передай мое поручение отцу. А когда он в следующий раз пришлет мне весточку, пусть выбирает более подходящего посланца.

— Эми, — спокойно ответил Тресилиан, — ты не выведешь меня из терпения своими упреками. Но ответь мне только одно, чтобы я мог принести хоть луч утешения моему старому другу: этот сан, которым ты похваляешься, неужели ты делишь его с ним?, Разве он обладает уже правами мужа, чтобы властвовать над твоими поступками?

— Прекрати свои низменные, неприличные речи! — воскликнула она. — Я не снизойду до ответа ни на один вопрос, унижающий мое достоинство.

— Теперь мне все ясно, раз ты отказалась ответить на мой вопрос, — сказал Тресилиан. — Слушай же, несчастная! Я облечен всей властью твоего отца приказывать тебе, и я спасу тебя от позора греха и скорби, даже вопреки тебе самой, Эми!

— Ты смеешь грозить мне силой! — закричала девушка, отступая от него и напуганная решимостью, сверкавшей в его глазах и движениях. — Не угрожай мне, Тресилиан, я располагаю средствами отразить насилие!

— Но я думаю, у тебя нет особого желания воспользоваться ими в таком мерзостном деле? — спросил Тресилиан, — Своей волей, своей чуждой всякого влияния, свободной и естественной волей, Эми, ты не могла избрать этот удел рабства и бесчестья. Тебя околдовали какой-то волшбой, поймали в ловушку, обманом связали какой-то вынужденной клятвой! Но я снимаю с тебя очарование: Эми, во имя твоего достойнейшего, доведенного до отчаяния отца, я приказываю тебе следовать за мной!

Произнеся это, он подошел к ней и протянул руку, как бы желая схватить ее. Но она отшатнулась от него и пронзительно вскрикнула. Этот крик, как было упомянуто выше, заставил вбежать в залу Лэмборна и Фостера.

Последний сразу же воскликнул:

— Огонь и хворост, что тут такое происходит?

Затем, обратившись к девушке, он добавил тоном, в котором звучали просьба и приказ одновременно:

— Господи ты боже мой, сударыня, как вы очутились здесь? Удалитесь, удалитесь немедленно, это вопрос жизни и смерти. А вы, друг мой, кто бы вы ни были, оставьте этот дом. Убирайтесь прочь, прежде чем рукоятка моего кинжала и ваша башка не познакомились друг с другом. Меч наголо, Майк, и избавь нас от этого негодяя!

— Нет, клянусь душой, — ответил Лэмборн. — Он пришел сюда вместе со мной, и, по закону старых вояк, я не причиню ему вреда, по крайней мере до следующей встречи. Но вот что, мой друг из Корнуэлла, вы принесли сюда с собой корнуэллский ветерок— ураган, как его называют в Индии. Отойдите, удалитесь, или мы отведем вас к мэру Хэлгевера скорее, чем встретятся Дадмен с Рэмхедом.[5]

— Прочь от меня, подлая душа! — крикнул Тресилиан. — А вы, сударыня, прощайте! Последние искры жизни, которые еще теплятся в груди вашего отца, угаснут, когда я поведаю ему о том, что видел здесь.

Он ушел, а девушка тихо промолвила ему вслед:

— Тресилиан, не будьте опрометчивы, не говорите худого обо мне!

— Вот это другое дело, — сказал Фостер. — Прошу вас, миледи, удалиться в свою комнату. А мы уж сами подумаем, как нам за это отвечать. Прошу вас поторопиться!

— Я вам на подчиняюсь, сэр, — сказала девушка.

— Нет, должны, прелестная особа, — возразил Фостер. — Простите за вольность, но, клянусь своей кровью и ногтями, любезничать сейчас не время. Вы должны отправиться в свою комнату. Майк, последи за этим назойливым хлыщом и, ежели желаешь себе добра, присмотри за тем, чтоб он немедленно убрался из замка, а я покуда вразумлю эту своевольную леди. Обнажи свой меч, дружок, и следуй за ним!

— Я пойду за ним, — сказал Майкл Лэмборн, — и прослежу, чтобы он убрался из пределов Фландрии. Но причинить вред тому, с кем я утром вместе пил, — это совершенно против моей совести.

И, сказав это, он вышел из залы.

Тресилиан между тем быстрыми шагами шел по первой попавшейся дорожке, которая, как он думал, должна была вывести его из диких зарослей той части парка, в которой располагались владения Фостера. Но поспешность и волнение сбили его с пути, и вместо того, чтобы пойти по аллее, ведущей к деревне, он пошел по какой-то другой. Он шел по ней торопливо, не разбирая дороги, и она привела его к противоположной части парка, где в стене оказалась дверь, ведущая в открытое поле.

Тресилиан на мгновение остановился. Для него было безразлично, какой дорогой уйти из этого столь отвратительного для него места. Но дверь, видимо, была заперта, и пройти через нее было невозможно.

«Надо все-таки попытаться, — сказал он себе. — Единственная возможность вернуть эту утраченную, эту бедную, эту все еще нежно любимую и глубоко несчастную девушку заключается теперь в обращении ее отца к попранным законам его графства. Надо поспешить, чтобы сообщить ему эту душераздирающую весть».

Ведя такую беседу с самим собой, Тресилиан подошел к двери, чтобы посмотреть, нельзя ли ее как-нибудь открыть, или перелезть через стену. Вдруг он заметил, что кто-то вложил в дверь ключ снаружи. Ключ повернулся, дверь отворилась, и вошел человек, закутанный в дорожный плащ, в шляпе с большими полями и длинным пером. Он остановился ярдах в четырех от Тресилиана, жаждавшего как можно скорее уйти отсюда. Оба воскликнули одновременно, один с отвращением, другой с изумлением: «Варни!» и «Тресилиан!»

— Что вам здесь надо? — резко спросил незнакомец после того, как очнулся от своего изумления. — Что вам надо здесь, где ваше присутствие и непрошено и нежелательно?

— Нет, Варни, — возразил Тресилиан. — Ответьте-ка мне лучше, зачем здесь вы? Неужели вы явились сюда справлять свое торжество над поруганной невинностью, как коршун или ворон прилетает пожрать ягненка, у которого он до того выклевал глаза? Или вы явились, чтобы встретиться с заслуженным отмщением от руки честного человека? Меч из ножен, собака, и защищайся!

Тресилиан выхватил шпагу, но Варни положил руку на эфес своей шпаги и сказал:

— Ты с ума сошел, Тресилиан. Я признаю, что обстоятельства против меня. Но заверяю тебя любой клятвой, которую мог бы произнести священник или поклясться человек, мисс Эми Робсарт не потерпела от меня никакого урона. И, право же, мне не хотелось бы причинить и тебе вред в таком деле. Ты ведь знаешь, как я владею оружием.

— Я слышал твои слова об этом, Варни, — ответил Тресилиан. — Но теперь мне, пожалуй, нужны доказательства получше.

— Ты их сейчас получишь, если клинок и рукоять меня не подведут!» — воскликнул Варни.

Правой рукой он выхватил шпагу, левую обернул плащом и напал на Тресилиана с такой стремительностью, которая, казалось, давала ему в первое мгновение преимущество в схватке. Но это преимущество длилось недолго. С решимостью отомстить в Тресилиане сочетались твердость руки и верность глаза. Поэтому Варни, попав в трудное положение, решил воспользоваться своей большой физической силой и сойтись с противником вплотную. Для этого он рискнул дать Тресилиану проткнуть его плащ, обвитый вокруг руки, и, прежде чем тот сумел высвободить свой застрявший клинок, он сошелся с ним вплотную, отведя назад свою шпагу, чтобы немедленно покончить с противником… Но Тресилиан был наготове и, быстро выхватив кинжал, ловко отпарировал удар, который иначе оказался бы для него роковым. В последующей схватке он проявил такое мастерство, что вполне мог подтвердить догадку о своем происхождении из Корнуэлла, уроженцы которого — мастера сражаться на мечах и рапирах, и, если бы вновь были воскрешены античные олимпийские игры, они могли бросить вызов любому бойцу в Европе. Варни, плохо рассчитав свой удар, упал на землю так внезапно и стремительно, что его шпага отлетела на несколько шагов, и, прежде чем он сумел снова подняться, шпага его противника уже была приставлена к его горлу.

— Сейчас же дай мне возможность увезти отсюда жертву твоего предательства, — произнес Тресилиан, — или ты видишь это благословенное солнце в последний раз!

Пока Варни, слишком ошеломленный и помрачневший, чтобы дать ответ, пытался как-то встать на ноги, его противник медленно отвел назад руку со шпагой и уже готов был привести в исполнение свою угрозу. Но в этот миг его сзади схватил за руку Майкл Лэмборн, который, привлеченный звоном клинков, подоспел на помощь как раз вовремя, чтобы спасти Варни жизнь.

— Ну, ну, приятель, — сказал Лэмборн, — хватит, ты уже малость переборщил. Убери-ка свою лисичку да припустим-ка отсюда побыстрее. Черный медведь уж, поди, взревел там, заскучав по нас.

— Пошел прочь, мерзавец! — воскликнул Тресилиан, высвобождаясь от хватки Лэмборна. — Как ты смеешь становиться между мною и моим врагом?

— Мерзавец! Мерзавец! — повторил Лэмборн. — На это я отвечу холодной сталью, когда стакан вина смоет память о нашей совместной утренней попойке. А покуда, видишь ли, братец, катись прочь, лупи, лети — нас тут двое против одного.

Так оно и было. Варни уже успел схватить свой меч, и Тресилиан понял, что было бы просто безумием в этих условиях продолжать стычку дальше. Он вынул кошелек, взял оттуда два золотых червонца и швырнул их Лэмборну.

— Вот тебе, негодяй, твоя утренняя плата. Теперь ты не сможешь говорить всем, что был моим проводником сюда бесплатно. Варни, прощай! Мы встретимся в другой раз, когда нам никто не помешает.

Сказав это, он повернулся и вышел через дверь в стене.

Варни, видимо, собирался или хотел обрести силу (ибо при падении он жестоко ушибся) последовать за ушедшим противником. Но он лишь бросил вслед ему мрачный, зловещий взгляд и затем обратился к Лэмборну:

— Ты приятель Фостера, дружище?

— Закадычные друзья, как рукоятка с клинком, — ответил Майкл Лэмборн.

— Вот тебе золотая монета. Ступай за этим молодчиком, проследи, в какую нору он зароется, и потом дай знать сюда в замок. Да смотри, плут ты этакий, будь осторожен и молчалив, если тебе дорога твоя глотка.

— Все понятно, — ответил Лэмборн. — Я могу идти по следу, — что твоя собака-ищейка.

— Тогда убирайся, — сказал Варни, вкладывая меч в ножны. Затем, повернувшись спиной к Майклу Лэмборну, он медленно пошел к замку. Лэмборн на минутку задержался, чтобы собрать золотые монеты, которые его недавний спутник так презрительно швырнул ему, и, положив их в кошелек вместе с мздой, полученной от Варни, пробормотал себе под нос:

— Я толковал тем олухам об Эльдорадо. Клянусь святым Антонием, для нашего брата нет на свете Эльдорадо лучше нашей доброй старой Англии! Ей-ей, тут прямо золотые дожди льются! Лежат себе червонцы на травке, так густо, как капли росы, а ты знай себе собирай! Ну, ежели я не отхвачу свою долю этих сверкающих капелек росы, пусть мой меч растает, как сосулька!

Глава V

Знал он жизнь

Так тонко, как моряк свой компас

знает.

Ему всегда Полярную звезду

Указывала стрелка, и по ветру

Чужих страстей свой парус

ставил он.

«Обманщик», трагедия

Энтони Фостер все еще был занят спором со своей красавицей гостьей, которая презрительно встречала все его уговоры и требования удалиться в свои покои. Внезапно у двери замка послышался свист.

— Вот мы и попались, — сказал Фостер. — Это сигнал твоего властителя, а что я скажу ему о суматохе, которая тут началась, ей-ей не знаю. Какая зловещая звезда привела сюда этого висельника, негодяя Лэмборна? Он словно с виселицы черт его знает как сорвался и явился сюда мне на погибель.

— Молчите, сударь, — воскликнула леди, — и откройте ворота своему хозяину! Милорд, дорогой милорд! — воскликнула она, бросаясь ко входу. И вдруг добавила тоном, в котором слышалось острое разочарование:

— Фу! Да это только Ричард Варни!

— Да, сударыня, — сказал Варни, входя в залу и отдав девушке почтительный поклон, на который она беззаботно ответила небрежным и недовольным кивком. — Это только Ричард Варни… Но даже первое серое облачко, когда оно слегка озаряется на востоке, радует нас, ибо возвещает приход благословенного солнца.

— Как! Милорд приедет сюда сегодня вечером? — спросила девушка с веселым оживлением, в котором, однако, чувствовалась тревога. Энтони Фостер услышал эти слова и тоже повторил вопрос. Варни ответил девушке, что милорд собирается навестить ее, и хотел добавить еще какие-то любезности, но она, подбежав к двери залы, громко позвала:

— Дженет, Дженет, сейчас же иди ко мне в комнату!

Затем, оборотившись к Варни, она спросила, не дал ли ему милорд еще каких-либо поручений.

— Вот это письмо, уважаемая леди, — сказал он, вынимая из-за пазухи небольшой сверток, завернутый в ярко-алый шелк, — ас ним и подношение властительнице его любви.

С лихорадочной поспешностью девушка бросилась развязывать шелковый шнурок, которым был перевязан сверток, но ей никак не удавалось быстро распутать узел, и она опять стала громко звать Дженет:

— Принеси мне нож… ножницы… что-нибудь, чем бы разрезать этот противный узел!

— Не пригодится ли мой скромный кинжал, уважаемая леди? — спросил Варни, подавая ей небольшой клинок изумительной работы, который висел у него на поясе в ножнах из турецкой кожи.

— Нет, — сэр, — возразила леди, отводя в сторону предложенное ей оружие, — не стальной кинжал разрубит узел моей преданной любви.

— Однако он их много разрубал, этих узлов, — промычал Энтони Фостер сквозь зубы, бросив взгляд на Варни.

Тем временем узел распутала своими чистенькими и проворными пальчиками не кто иной, как Дженет, скромно одетая, хорошенькая девушка, дочь Энтони Фостера, которая прибежала, услышав настойчивый зов своей госпожи. Из свертка было мгновенно извлечено ожерелье из восточного жемчуга вместе с надушенной записочкой. Бросив рассеянный взгляд на ожерелье, леди передала его своей прислужнице, а сама стала читать или, вернее, пожирать глазами то, что было написано на бумаге.

— Право слово, миледи, — сказала Дженет, с восхищением разглядывая жемчужную нитку, — даже дочери Тира, и те не носили лучших жемчугов. К тому же и надпись: «Для еще более прелестной шейки!» Да тут каждая жемчужина стоит целой усадьбы.

— Каждое слово этой драгоценной записки, девочка, стоит всего ожерелья. Однако пойдем-ка ко мне в уборную, мы должны принарядиться: сегодня вечером приедет милорд. Он просит меня быть с вами любезной, мистер Варни, а его желание — для меня закон. Я приглашаю вас позавтракать у меня сегодня, и вас тоже, мистер Фостер. Распорядитесь, чтобы все было в порядке и сделаны необходимые приготовления к вечернему приему милорда.

С этими словами она вышла из комнаты.

— Она уже важничает, — сказал Варни, — и так удостаивает нас своим присутствием, словно уже делит с ним его высокий сан. Что ж, не худо заранее прорепетировать роль, к которой предназначает нас судьба. Орленок должен приучаться глядеть на солнце, перед тем как воспарить к нему на окрепших крыльях.

— Если манера держать надменно голову, — подхватил Фостер, — защитит ее глаза от ослепительного блеска, то, уверяю вас, эта девица не опустит своего гребешка. Скоро она воспарит так, что я до нее и не досвищусь, мистер Варни. Ей-ей, она уже и сейчас плевать на меня хочет.

— Сам ты в этом виноват, тупой, неизобретательный олух, — ответствовал Варни. — Ты только и умеешь подчинять, что с помощью бесхитростной, грубой силы. Неужели ты не можешь сделать замок для нее приятным, придумать развлечения — музыку и разные другие забавы? Живешь ты тут рядом с кладбищем, и нет у тебя в башке догадки ну хоть напугать своих бабенок привидениями, чтобы они вели себя прилично?

— Зачем вы так говорите, мистер Варни! — взмолился Фостер. — Живых я не боюсь, но я не шучу и не забавляюсь с моими мертвыми соседями на кладбище. Ей-богу, надо духу набраться, чтобы жить так близко от него. Достойнейший мистер Холдфорт, проповедник в церкви святого Антонлина, натерпелся тут страху, когда в последний раз пришел меня навестить.

— Придержи-ка свой суеверный язык! — ответил Варни. — Но, раз уж речь зашла о посетителях, говори, плут, без всяких увиливаний, как это Тресилиан оказался у задней двери?

— Тресилиан! — воскликнул Фостер. — А кто такой Тресилиан? Я никогда не слыхивал этого имени.

— Ах ты негодяй, да это тот самый корнуэллский грач, которого старый сэр Хью Робсарт прочит в мужья своей хорошенькой Эми. Вот распаленный любовью болван и притащился сюда искать свою прелестную беглянку. Надо с ним быть поосторожнее: он вбил себе в голову, что его обидели, а он не такой уж смирный барашек, чтоб просто сидеть здесь, блеять да хвостиком повиливать. Хорошо еще, что он ничего не знает о милорде, и думает, что все дело только во мне. Но как, дьявол его побери, он сюда попал?

— Да, как вам известно, с Майклом Лэмборном, — ответил Фостер.

— А кто такой Майкл Лэмборн? — спросил Варни. — Господи боже ты мой, да ты бы уж лучше прямо прибил над дверью ветку плюща и приглашал бы каждого встречного и поперечного поглазеть на то, что должен хранить как зеницу ока…

— Эх, эх, вот, право, вельможная награда за мои услуги вам, мистер Ричард Варни, — заныл Фостер. — Разве не сами вы поручили мне подыскать для вас человека с острым мечом и неразборчивой совестью? А уж как я-то старался найти для вас подходящего человечка! Ведь, благодарение небу, среди моих знакомых нет подобных молодцов. И вдруг, словно по соизволению свыше, этот долговязый прохвост, который, при всех своих качествах, самый что ни на есть подозрительный молодчик, какого только можно пожелать, сам с беспредельной наглостью является ко мне возобновить знакомство. И я вежливо принимаю его, думая доставить вам удовольствие. А теперь, нате вам пожалуйста, какую благодарность я заслужил за то, что унизился до разговоров с ним!

— Так как же он, — возразил Варни, — будучи твоим собственным подобием, за исключением разве твоего теперешнего лицемерия, лежащего тонким слоем на твоем грубом, жестоком сердце, как позолота на ржавом железе, как же он, говорю я, привел сюда с собой этого благочестивого, вздыхающего Тресилиана?

— Клянусь небом, они пришли вместе, — сказал Фостер. — И Тресилиан, видит небо, улучил минутку покалякать с нашей хорошенькой жеманницей, покуда я в другой комнате беседовал с Лэмборном.

— Безмозглый болван! Теперь нам крышка! — воскликнул Варни. — Как только ее вельможный возлюбленный покидает ее, она сейчас же начинает тосковать по отцовскому дому. Стоит этому душеспасительному дурню свистнуть, и курочка упорхнет на старый насест. А тогда мы пропали!

— Не бойтесь, хозяин, — возразил Энтони Фостер, — она не ахти как склонна подаваться на его манок. Как только она его увидала, так и взвизгнула, будто ее гадюка ужалила.

— Очень хорошо. А не можешь ли ты разузнать через дочку, о чем они там говорили, любезный Фостер?

— Я вам прямо скажу, мистер Варни, — заявил Фостер, — моя дочь не должна быть связана с нашими замыслами или пойти одним путем с нами. Этот путь годится для меня, ибо мне ведомо, как замаливать свои грехи. Но я не желаю подвергать погибели душу своего ребенка ни ради вашего удовольствия, ни ради удовольствия милорда. Я могу сам бродить среди ловушек и волчьих ям, я человек, умудренный жизненным опытом, но я не пущу туда свою бедную овечку.

— Эх ты, подозрительный глупец! Мне, как и тебе, ни к чему, чтобы твоя девчонка с ребячьей мордочкой впутывалась в мои дела или отправлялась в ад под ручку с папашей. Но стороной-то ты мог узнать от нее хоть что-нибудь.

— Я и узнал, мистер Варни, — ответил Фостер, — и она сказала, что ее госпожу зовут домой к больному отцу.

— Прекрасно! — заметил Варни. — Это уже кое-что, заслуживающее внимания, и я этим воспользуюсь. Но от Тресилиана эту местность надо избавить. Я даже не стал бы никого затруднять по этому поводу, он ненавистен мне, как ядовитейшее зелье… Да, его присутствие здесь для меня хуже всякой отравы. И я сегодня отделался бы от него, да вот нога у меня подвернулась. И, по правде говоря, не подоспей на помощь твой приятель, я бы уже сейчас точно знал, куда мы с тобой прямехонько шествуем, в рай или в ад.

— И вы можете этак рассуждать о подобном риске! — ужаснулся Фостер. — У вас, мистер Варни, твердокаменное сердце. Что до меня, то, если бы я не надеялся прожить много лет и иметь впереди время для великого покаяния, я не шагал бы бок о бок с вами.

— Ну, ты проживешь так же долго, как Мафусаил, — сказал Варни, — и накопишь тьму богатств, как Соломон. Ты будешь каяться так истово, что больше прославишься своим раскаянием, чем своими подлыми делишками — это уж как пить дать. Но все это прекрасно, а с Тресилиана нельзя спускать глаз. Твой головорез отправился выслеживать его. Дело идет о нашем с тобой будущем, Энтони.

— Да, да, — мрачно подтвердил Фостер, — вот каково связываться с тем, кто не знает священного писания даже настолько, чтобы понимать, что работник заслуживает платы. А на меня, как всегда, сваливаются все заботы и весь риск.

— Риск? А что же это за риск такой, позвольте вас спросить? — поинтересовался Варни. — Этот молодчик шатается тут по вашим владениям или вламывается к вам в дом, и, если вы примете его за грабителя или браконьера, разве не вполне естественно приветствовать его холодной сталью или горячим свинцом? Ведь и цепной пес набрасывается на тех, кто подберется слишком близко к его конуре, а кто его за это упрекнет?

— Да, у меня собачья работа и собачья плата, — промолвил Фостер. — Себе вы, мистер Варни, захватили прекрасные земли из этого старого монастырского владения, а у меня только и есть, что жалкая аренда этого здания под началом у вас, да вы вдобавок можете отобрать ее у меня, когда вам вздумается.

— А ты очень хотел бы превратить свою временную аренду в пожизненную? Что ж, оно, может статься, так и получится, Энтони Фостер, если ты как следует заслужишь ее'. Но не торопись, любезный Энтони: заслужить ее можно вовсе не тем, что ты предоставишь на время две-три комнаты этого старого дома, чтобы держать там премиленькую райскую птичку милорда, да и не тем, что будешь запирать все двери и окна, чтоб не дать ей упорхнуть. Ты не забудь, что чистый годовой доход замка и угодьев оценивается в семьдесят девять фунтов, пять шиллингов и пять с половиной пенсов, не считая стоимости леса. Смотри, брат, будь разумным, важные к тайные услуги могут принести тебе не только все это, но и кое-что получше. А теперь пусть придет твой прислужник и стащит с меня сапоги. Распорядись, чтобы нам приготовили обед, да не забыли по кружке твоего лучшего вина. Я должен навестить эту пташечку превосходно одетым, с невозмутимым видом и в веселом настроении.

Они расстались, а в полдень, когда в то время обедали, они вновь сошлись за столом. Варни был облачен в блистательный наряд придворного той поры, и даже Энтони Фостер несколько улучшил свой внешний вид, если вообще одежда способна приукрасить столь отвратительную наружность.

Эта перемена не ускользнула от внимания Варни. Когда обед был закончен, скатерть убрали и они остались вдвоем побеседовать втихомолку, Варни сказал, разглядывая хозяина;

— Ты весел, как щегленок, Энтони, вот-вот начнешь насвистывать джигу. Но, прошу простить меня, это повлечет за собой твое исключение из сообщества ревностных сапожников, чистосердечных ткачей и благочестивых булочников Эбингдона, которые оставляют свои печи холодными, покуда их мозги накаляются добела.

— Отвечать вам в возвышенном духе, мистер Варни, — возразил Фостер, — означало бы, извините за выражение, метать бисер перед свиньями. Поэтому я буду говорить с вами светским языком, которому научил вас тот, кто является владыкой мира, и из которого вы умеете извлекать немалую пользу.

— Говори что хочешь, почтенный Тони, — ответил Варни, — потому что и твое нелепое вероисповедание и твои омерзительные делишки в равной мере могут придать смаку этой кружке аликанте. Твой разговор завлекателен и едок и заткнет за пояс икру, сушеные бычачьи языки и прочую пряную снедь, которая придает вкус славному вину.

— Ну, тогда скажите, — продолжал Фостер, — не лучше ли было бы нашему доброму милорду и господину держать у себя на службе и при входе в дом людей приличных, богобоязненных, которые выполняли бы его волю и соблюдали собственную выгоду спокойно, без шума и крика, чем набирать себе на службу в дом и в свиту таких отъявленных развратников и отчаянных головорезов, как Тайдсли, Киллигру, да еще этого Лэмборна, которого вы заставили меня отыскивать для вас, и тому подобных личностей с надписью «виселица» на лбу и «убийца» на правой руке — ужас и грозу всех мирных людей и стыд и позор доброму имени милорда?

— Успокойтесь, любезный мистер Энтони Фостер, — ответил Варни. — Тот, кто охотится на разную дичь, должен держать разных соколов — как ближнего, так и дальнего полета. Путь, избранный милордом, не из легких, и ему следует позаботиться, чтобы на всякий случай иметь верных соратников, готовых выполнить любые невручения. Ему нужны изящные придворные, такие, как я, чтобы блеснуть при дворе, да которые сразу клали бы руку на эфес, заслышав хоть одно непочтительное слово о милорде…

— Да, да, — перебил Фостер, — и нашептывали бы разные словечки на ушко красотке, к которой ему самому подойти неудобно.

— А затем, — продолжал Варни, не обращая внимания на то, что его перебили, — ему нужны адвокаты, знающие, тонкие советники, для заключения его контрактов — настоящих, прошлых и будущих, и изыскания путей для приобретения всяких там церковных земель, общинных угодий и разрешений на монополии. Ему нужны и врачи, которые умеют приправить вино или лекарственное зелье. Ему нужны и волхвователи, вроде Ди и Аллана, для вызова заклинаниями дьявола. Ему нужны и яростные головорезы, которые готовы были бы схватиться не на жизнь, а на смерть даже с самим сатаной. А пуще всего, не в обиду другим будь сказано, ему нужны такие благочестивые, невинные пуританские души, как ты, почтенный Энтони, которые бросают вызов дьяволу и в то же время спокойненько творят свои дьявольские дела.

— Неужели вы хотите сказать, мистер Барни, — ужаснулся Фостер, — что наш добрый милорд и господин, которого я считал воплощенным благородством, пользуется, чтобы возвыситься, такими низкими и греховными средствами, как это вы сейчас описали?

— Перестань, — сказал Варни, — и не гляди на меня таким скорбным взором. В ловушку ты меня не заманишь, и я вовсе не в твоей власти, как ты воображаешь своим слабым умишком, потому что я без боязни перечисляю тебе все орудия, пружины, винты, блоки и опоры, с помощью которых великие люди достигают высот в смутные времена. Ты сказал, что наш добрый лорд — воплощение благородства? Аминь, да будет так. Но тем более ему нужны не очень разборчивые в средствах слуги, которые, зная, что его падение сокрушит и раздавит их, должны пойти на любой риск, всей кровью и мозгом, душой и телом стараясь удержать его на высоте. Это я говорю тебе, потому что плевать мне на то, кто об этом знает или не знает.

— Верно вы говорите, мистер Варни, — подхватил Энтони Фостер. — Предводитель определенной группы похож на шлюпку на волнах. Она не сама поднимается, а ее вздымает вал, который несет ее вперед.

— Ты склонен к метафорам, почтенный Энтони, — усмехнулся Варни. — Этот бархатный кафтан превратил тебя в оракула. Мы отправим тебя в Оксфорд для получения докторской степени. Ну, а кстати, привел ли ты в порядок все, что было прислано из Лондона, и обставил ли западные комнаты так, чтобы это понравилось милорду?

— В них можно принимать и короля в день венчания, — ответил Энтони, — и заверяю вас, что госпожа Эми сидит там гордая и веселая, как будто она царица Савская.

— Тем лучше, любезный Энтони, — сказал Варни. — Наше будущее благополучие зиждется на ее хорошем отношении к нам.

— Тогда мы возводим свое здание на песке, — возразил Энтони Фостер. — Предположим, что она появится при дворе во всей славе и пышности своего вельможного супруга. Какими же глазами будет она смотреть на меня, своего, так сказать, тюремщика, который держит ее здесь против ее воли, заставляя ползать гусеницей по замшелой стене, когда ей хотелось бы порхать пестрой бабочкой в придворном саду?

— Да не бойся ты ее гнева, чудак, — успокоил его Варни. — Я докажу ей, что все, что ты сделал, пошло на пользу и милорду и ей самой. И когда она вылупится из скорлупы и побежит, ей придется признать, что именно нам она обязана своим возвышением.

— Будьте осторожны, мистер Варни, — предупредил Фостер, — вы можете тут жестоко ошибиться. Вас она приняла сегодня довольно холодно и, думаю, глядит на нас с вами весьма косо.

— Эх, не понимаешь ты ее, Фостер, совсем не понимаешь. Она же связана со мной всеми узами, которые могут соединить ее с тем, кто способен удовлетворить ее чувства любви и тщеславия. Кто вырвал безвестную Эми Робсарт, дочь захудалого, ополоумевшего рыцаря, невесту полупомешанного, меланхолического энтузиаста Эдмунда Тресилиана из ее низкой доли и открыл ей возможности самой блистательной судьбы в Англии, а может быть, даже и в Европе? Так вот, мой милый, это был я. Как я тебе уже часто говорил, я дал им возможность встречаться тайно. Это я стоял на страже в лесу, покуда он охотился за ланью. Это меня и поныне клянет вся ее семья, как соучастника ее бегства. Да живи я там у них по соседству, мне пришлось бы носить рубаху из материи покрепче голландского полотна, а не то мои ребра познакомились бы с испанской сталью. Кто передавал их письма? Я. Кто развлекал старого рыцаря и Тресилиана? Я. Кто устроил их побег? Это я. Короче говоря, это я, Дик Варни, сорвал эту хорошенькую маргариточку в укромном уголке и приколол к самой блистательной шляпе в Британии.

— Так-то это так, мистер Варни, — возразил Фостер, — но, может, она думает, что если дело и дальше будет зависеть от вас, цветок окажется прикрепленным к шляпе так слабо, что первое же дуновение изменчивого вихря страстей снова сбросит бедную маргаритку в безвестность?

— Она должна понимать, — сказал Варни с улыбкой, — что истинная преданность, которую я питаю к милорду, моему хозяину, сперва заставляла меня воздерживаться от того, чтобы советовать ему жениться. И тем не менее я все-таки посоветовал ему жениться, когда увидел, что она не успокоится без… священного таинства или обряда, как ты там это именуешь, Энтони?

— Она разъярена на вас еще и за другое, — пояснил Фостер, — и я говорю вам об этом, чтобы вы вовремя поостереглись. Она вовсе не желает скрывать свое великолепие в тусклом фонаре этой древней обители, но жаждет блистать самой сиятельной графиней в Англии.

— Вполне естественно и очень верно, — согласился Варни. — А мне-то что до этого? Пусть себе блистает в фонаре или там в хрустале, как угодно милорду, я не возражаю.

— Она полагает, что вы держите весло с одного борта лодки, мистер Варни, — продолжал Фостер, — и можете грести или не грести, как вам заблагорассудится. Словом, таинственность и загадочность, которые ее окружают, она относит за счет ваших тайных советов милорду и моего строгого надзора. Потому-то она любит нас обоих так же, как приговоренный к смерти — своего судью и тюремщика.

— Ей придется полюбить нас покрепче, прежде чем она покинет эти места, Энтони, — заверил его Варни. — Если я по весьма серьезным основаниям советовал ему придержать ее здесь на некоторое время, то я могу также посоветовать показать ее миру в полном блеске величия. Но надо просторе ума сойти, чтобы так поступить, раз я доверенное лицо милорда, а она мой враг. Ты при случае доведи это обстоятельство до ее сознания, Энтони, а я уж постараюсь замолвить ей за тебя словечко и поднять в ее мнении твою репутацию. Ты мне, я тебе — эта пословица пригодна во всем мире. Мадам должна знать, кто ей друзья, и соображать, что они могут стать ей могущественными врагами. А покуда следи за ней в оба, но со всей видимостью уважения, на какую только способна твоя грубая шкура. Этот угрюмый взгляд и бульдожья хватка — великолепнейшая штука. Тебе бы следовало воздать за них благодарность небесам, да и милорду не мешает. Чуть только нужно сотворить что-нибудь жестокое или бессердечное, ты делаешь это так, как будто оно проистекает от твоей естественной настойчивости и упрямства, а вовсе не по приказу, а милорд избегает всяких неприятностей. Но постой! Кто-то стучится в ворота. Выгляни-ка в окно да никого сюда не впускай. Сегодня вечером нам здесь мешать не должны.

— Это тот, о ком мы говорили до обеда, — сказал Фостер, взглянув в окно, — это Майкл Лэмборн.

— А, давай, давай его сюда, непременно! — воскликнул Варни. — Он явился сообщить кое-что о своем приятеле. Нам весьма важно знать каждый шаг Эдмунда Тресилиана. Впусти его, говорю я, но не сюда. Я сейчас приду к вам в библиотеку аббата.

Фостер ушел, а Варни, оставшись один, начал расхаживать взад и вперед по комнате в глубоком раздумье, скрестив руки на груди. Наконец он дал волю своим размышлениям в бессвязной речи, которую мы несколько дополнили и упорядочили, чтобы его монолог был более понятен читателям.

— Верно, — сказал он, внезапно остановившись и опершись правой рукой о стол, за которым они сидели, — этот подлый плут проник в самые глубины моего страха, и мне не удалось скрыть их от него. Она не любит меня… О, если б и я ее не любил! Но какой же я осел, что старался привлечь ее на свою сторону, когда благоразумие твердило мне, что я должен быть лишь верным ходатаем за милорда! И эта роковая ошибка отдала меня ей во власть гораздо в большей степени, нежели умному человеку следует быть во власти даже самой лучшей из размалеванных дочерей Евы. С того часа, как я совершил этот погибельный промах, я уже не могу смотреть на нее без страха, ненависти и страстной любви, так странно сплетенных между собою, что теперь я и сам не знаю, что доставило бы мне больше радости, если бы это, конечно, зависело от меня, — овладеть ею или погубить ее. Но она не покинет этого убежища, покуда я не уверюсь, каковы у нас с нею шансы в обоюдной борьбе. Интересы милорда, а стало быть, и мои собственные — ибо если падет он, то за ним последую и я, — требуют, чтобы этот брак сохранялся в тайне. А кроме того, я вовсе не собираюсь протягивать руку, чтобы помочь ей вскарабкаться на трон величия, а она потом, усевшись поплотнее, наступит мне ногой на шею. Я должен пробудить в ней чувство или посредством любви, или посредством страха, и — кто знает? — вдруг я еще смогу вкусить сладчайшую и наилучшую месть за ее прежнее презрение. О, это был бы высший образец придворного искусства! Пусть только мне удалось бы хоть раз стать ее советником, пусть только она поведает мне хоть одну свою тайну, любой пустяк, хоть о разорении птичьего гнездышка — и тогда, красавица графиня, ты в моей власти!

Он опять молча прошелся взад и вперед, остановился, налил бокал вина и выпил, словно желая смирить в себе волнение. Затем, пробормотав сквозь зубы: «А теперь сердце на замок, а чело — ясное и неомраченное», — он вышел из комнаты.

Глава VI

Росою ночь траву покрыла…

Луна сияньем с облаков

И стены замка серебрила

И кроны темные дубов.

Микл[6]

Четыре комнаты, расположенные в западном крыле старого замка Камнор, были убраны необыкновенно роскошно. Эта работа была выполнена всего за несколько дней до того, как началось наше повествование. Мастерам, присланным из Лондона, не было разрешено покидать замок до окончания работ, и они превратили эту часть замка из заброшенной и полуразрушенной монастырской обители почти во дворец. Во всем соблюдалась строжайшая тайна: работники приходили и уходили ночью, и были приняты все меры, чтобы избежать назойливого любопытства поселян, которые могли бы наблюдать и строить разные догадки о переменах, происходивших во владениях их некогда жившего весьма скромно, а ныне богатого соседа Энтони Фостера. Необходимая скрытность была осуществлена столь удачно, что за пределы замка не просочилось ничего, кроме смутных и неопределенных слухов, которые, правда, распространялись и повторялись, но особенного доверия к себе не внушали.

В описываемый вечер вновь отделанная анфилада была впервые озарена огнями, да так, что их блеск можно было различить чуть ли не за пять-шесть миль, если бы не дубовые ставни, тщательно закрепленные болтами и замками и завешенные длинными шелковыми и бархатными шторами с золотой бахромой, которые не пропускали наружу ни малейшей полоски света.

Главных комнат, как уже говорилось, было четыре, и они следовали одна за другой. Подняться в них можно было по широкой лестнице, необычайно длинной и высокой, которая приводила к двери передней, похожей на галерею. Этой комнатой аббат иногда пользовался как залой для совещаний, но теперь она была очень красиво обита превосходно отполированным темно-коричневым деревом, доставленным, как говорили, из Вест-Индии и отшлифованным в Лондоне с превеликими трудностями и изрядным ущербом для столярных инструментов. Темный цвет этой отделки несколько смягчался многочисленными свечами в серебряных канделябрах, развешанных по стенам, и шестью огромными картинами в дорогих рамах работы лучших художников того времени. Массивный дубовый стол, стоявший в дальнем углу комнаты, служил для вошедшей тогда в моду игры в триктрак. В другом конце находилось возвышение для музыкантов и певцов, которых иногда приглашали для большей пышности приемов.

Из передней можно было пройти в небольшую столовую, способную ослепить взоры вошедшего богатством убранства. Стены, еще недавно столь голые и мрачные, были теперь закрыты занавесями из небесно-голубого бархата с серебром. Резные стулья были из черного дерева с подушками под цвет занавесей, а место серебряных канделябров, освещавших переднюю, здесь заняла огромная люстра из того же драгоценного металла. Пол был покрыт испанским ковром, где цветы и плоды были изображены столь ярко и естественно, что на такое великолепное изделие человеческих рук страшно было даже ступить. Дубовый стол уже был покрыт превосходной скатертью, и на него был поставлен довольно большой переносный буфетик с открытыми дверцами, причем видны были полки, уставленные фарфоровым столовым сервизом. Посредине стола стоял судок итальянской работы — красивый и изящный столовый прибор фута в два вышиной, представлявший собой фигуру великана Бриарея, сто серебряных рук которого предлагали гостям различные сорта пряностей для приправы.

Третья комната называлась гостиной. Она была Увешана великолепными гобеленами, изображавшими падение Фаэтона. Фландрские ткачи в те времена увлекались классическими сюжетами. Главной мебелью здесь было высокое кресло, поднятое ступеньки на две от пола и настолько широкое, что на нем можно было поместиться вдвоем. Оно было увенчано балдахином, который, как и подушки, боковые занавеси и подножие, был сделан из алого бархата, вышитого мелким жемчугом. В верхней части балдахина помещались две короны, напоминающие короны графа и графини. Табуреты, покрытые бархатом и несколько подушек, разбросанных по полу на мавританский манер и украшенных вышитыми арабесками, заменяли в этой комнате стулья. Здесь же находились различные музыкальные инструменты, приборы для вышивания и другие предметы для развлечения дам в свободное время. Помимо малых подсвечников, гостиная освещалась четырьмя высокими свечами из чистого воска. Каждую из них держала статуя вооруженного мавра, который в левой руке держал круглый серебряный отполированный до блеска щит, помещавшийся между грудью и свечой, ярко отражавшейся в нем, как в хрустальном зеркале.

Спальная комната, завершавшая эту великолепную анфиладу, была убрана не столь изысканно, но не менее богато. Две серебряные лампы, наполненные ароматным маслом, струили по тихой комнате и приятный запах и дрожащий сумеречный свет. На полу лежал такой толстый ковер, что не слышно было даже самой тяжелой поступи; на постели с пуховой периной было покрывало из шелка с золотом, из-под которого виднелись батистовые простыни и одеяла, белые, как ягнята, некогда отдавшие свое руно для их изготовления. Занавеси из голубого бархата, отороченного алым шелком, были вышиты золотом, и на них были изображены эпизоды из истории любви Амура и Психеи. На туалете стояло превосходное венецианское зеркало в серебряной филигранной раме, а рядом — золотая чаша на случай, если вздумалось бы ночью чего-нибудь выпить. У изголовья висели пара пистолетов и кинжал в золотой оправе. Это было оружие, которое в те времена предлагалось ночью знатным гостям — скорее, видимо, в знак уважения, нежели для защиты от какой-то опасности. Следует упомянуть и о том, что делало еще более чести нравам того времени, а именно: в маленькой нише, озаренной свечой, перед аналоем из резного черного дерева лежали две бархатные подушечки для колен, отделанные золотом в стиле убранства ложа. Эта ниша была раньше молельней аббата, но распятие убрали и вместо него на аналой положил» два молитвенника в богатых переплетах с серебряными застежками. Такой спальне можно было позавидовать. Туда не доносилось ни единого звука, кроме вздохов ветра в ветвях дубов парка, и сам Морфей с удовольствием избрал бы ее себе для отдыха. К спальне примыкали два гардероба, или две туалетные комнаты, как их теперь именуют, снабженные всем необходимым и убранные в том великолепном стиле, который мы уже описали. Следует добавить, что часть соседнего флигеля была занята кухней и служебными помещениями для личной прислуги высокого и богатого вельможи, для коего и были предназначены все эти великолепные приготовления. Божество, ради которого украшали этот храм, было вполне достойно всех затрат и трудов. Оно сидело в вышеописанной гостиной, озирая довольным взглядом вполне естественного и невинного тщеславия всю роскошь и великолепие, столь внезапно созданные ради него. Так как ее пребывание в замке Камнорхолл именно и было причиной тайны, соблюдавшейся во время приготовления к открытию этих зал, то были приняты тщательные меры, чтобы она до вступления во владение ими никоим образом не узнала, что происходит в этой части старинного здания, и чтобы ее не увидели работники, занятые украшением этих помещений. Ее препроводили поэтому в тот вечер в ту часть здания, которую она раньше никогда не видела и которая показалась ей, по сравнению со всем остальным, волшебным дворцом. А когда она впервые все осмотрела и устроилась в этих великолепных комнатах, в ней вспыхнула дикая, неудержимая радость деревенской красавицы, которая внезапно очутилась среди роскоши, превзошедшей ее самые смелые желания, и в то же время — острое чувство любви в сердце, знающем, что все чудеса, окружающие ее, — дело рук великой волшебницы Любви.

И вот графиня Эми (ибо до этого титула она возвысилась благодаря своему тайному, но священному союзу с самым могущественным графом Англии) быстро пробежала по всем комнатам, восхищаясь каждым новым доказательством вкуса своего возлюбленного и мужа, и ее восхищение возрастало при мысли о том, что все, на что падал ее взор, было непрерывным доказательством его пылкой и преданной любви.

— Как красивы эти занавеси! А эти картины — они как живые! Какие украшения на серебряной посуде — словно все испанские галеоны были захвачены на морских просторах, чтобы доставить сюда это серебро! Ах, Дженет! — все время восклицала она, обращаясь к дочери Энтони Фостера, своей прислужнице, которая с таким же любопытством, но с несколько менее бурной радостью спешила не отстать от своей госпожи. — Ах, Дженет! Какое счастье думать, что все эти прелестные вещи собраны здесь его любовью, его любовью ко мне! И сегодня вечером, в этот самый вечер, темнеющий с каждой минутой, я смогу отблагодарить его за любовь, создавшую этот немыслимый рай, больше чем за все чудеса, которые в нем скрыты.

— Сперва следует вознести благодарность господу, — возразила хорошенькая пуританка. — Он даровал вам, миледи, доброго и любезного супруга, любовь которого сделала для вас так много. Я тоже внесла сюда свой скромный вклад. Но если вы будете так дико метаться из комнаты в комнату, все усилия и труды моих щипцов для завивки исчезнут, как узоры на заиндевелом окне, когда солнышко уже высоко в небе.

— Ты это верно говоришь, Дженет, — сказала юная и прелестная графиня, внезапно оборвав свое восторженно-триумфальное шествие и оглядывая себя с ног до головы в большом зеркале, какого она раньше и в жизни-то не видывала и каких мало найдешь даже во дворце королевы. — Ты это верно говоришь, Дженет! — продолжала она, увидев с вполне извинительным самодовольством отражение в благородном зеркале таких прелестей, которые редко появлялись перед его гладко отполированной поверхностью. — Я больше похожа на молочницу, чем на графиню, особенно с этими пылающими щеками, с этими темными локонами, которые ты привела в порядок, а они разметались во все стороны, как побеги неподстриженной виноградной лозы. Мои брыжи натерли мне шею, и они открывают шею и грудь больше, чем допускает приличие. Пойдем, Дженет, мы будем приучаться к светским обычаям. Пойдем в гостиную, девочка, ты уложишь мои непокорные локоны и замкнешь в кружева и батист грудь, которая вздымается слишком высоко.

Они пошли в гостиную, и графиня весело опустилась на груду мавританских подушек и, полусидя-полулежа, то погружалась в собственные мысли, то прислушивалась к болтовне своей служанки.

В этой позе, с выражением томности и ожидания на прелестном, одухотворенном лице, она казалась воплощением такой красоты, что вы могли бы объехать, все моря и земли и не найти ничего подобного. Бриллиантовый венец на темных волосах не затмевал своим блеском лучей ее карих глаз, оттененных не очень темными изящно очерченными бровями и длинными ресницами. Быстрые движения, волнение ожидания и удовлетворенное тщеславие заставили вспыхнуть румянцем ее лицо, которое иногда порицали за некоторую бледность (красота, как и искусство, всегда находит суровых критиков). Молочно-белые жемчужины ее ожерелья, только что полученного в знак любви от супруга, не могли сравниться белизною с ее зубами и цветом кожи, — только на шее от радостного волнения кое-где проступили пунцовые пятна.

— Ну, дай же отдых своим неутомимым пальчикам, Дженет, — сказала она прислужнице, которая Усердно приводила в порядок ее волосы и платье, — Дай им отдых, говорят тебе. Прежде чем приедет милорд, я должна увидеться с твоим отцом, да заодно и с мистером Ричардом Варни, которого милорд так ценит за его заслуги. Но я могу сказать о нем такое, от чего он сразу лишится расположения милорда.

— Ах, не делайте вы этого, милостивая леди! — возразила Дженет. — Предоставьте его божьей воле. Бог наказывает всех злодеев в угодное ему время. Но вы-то не становитесь Варни поперек дороги. Ведь он имеет такое влияние на милорда, что мало кто из его противников добивался успеха.

— А от кого ты это услыхала, моя благоразумнейшая Дженет? — спросила графиня. — И зачем это мне иметь дело с такой низменной личностью, как Варни, раз я жена его господина и покровителя?

— Ну что ж, ваша милость, вам лучше знать, — ответила Дженет Фостер. — Но я слышала, как отец говорил, что он предпочтет встретиться с голодным волком, чем рискнет противодействовать планам Варни. И он часто предупреждал меня, чтобы я остерегалась вступать с ним в какие-либо сношения.

— Твой отец сказал тебе правильно, девочка, — ответила леди, — и он желает тебе добра. Жаль только, что его лицо и манеры мало соответствуют его истинным намерениям, а я думаю, что намерения у него все-таки добрые.

— Не сомневайтесь в этом, миледи, — откликнулась Дженет. — Не сомневайтесь, что отец желает всем добра, хотя он человек простой и по его грубому лицу нельзя судить о его сердце.

— Я не сомневаюсь в этом, девочка моя, хотя бы ради тебя. Но все-таки у него такое лицо, что невольно вздрогнешь, когда взглянешь. Я думаю, что даже твоя матушка, Дженет, — да оставь же наконец в покое эту кочергу! — вряд ли могла смотреть на него без содрогания.

— Если и так, госпожа, — ответствовала Дженет Фостер, — то у моей маменьки нашлись бы заступники. Да ведь и вы, миледи, задрожали и покраснели, когда Варни привез письмо от милорда.

— Вы дерзите, сударыня! — воскликнула графиня, подымаясь с подушек, где она сидела почти в объятиях своей прислужницы. — Знай, что дрожать иной раз заставляет то, что не имеет ничего общего со страхом. Однако, Дженет, — добавила она, сразу переходя опять на свой добродушный и доверительный тон, — поверь, что я постараюсь относиться к твоему отцу хорошо, тем более, милочка, что ты его дочь. Увы! Увы! — продолжала она, и внезапная печаль омрачила ее черты, а глаза наполнились слезами. — Я тем более должна сочувствовать твоему доброму сердцу, что мой собственный бедный отец не знает ничего о моей судьбе и говорят, что он лежит больной, полный горести о моем недостойном поведении! Но я скоро утешу его — весть о моем счастье и моих успехах возвратит ему молодость. А чтобы я могла скорее обрадовать его, — тут она утерла слезы, — я должна быть сама веселой. Милорд не должен застать меня бесчувственной к его доброте или печальной, когда он внезапно явится к своей отшельнице после столь долгой разлуки. Развеселись, Дженет, близится ночь, и милорд должен вскоре приехать. Позови сюда отца, позови и Варни. Я не таю против них обиды, и, хотя имею причины быть недовольной ими обоими, пусть пеняют на себя, если жалоба на них дойдет до графа из моих уст. Зови их сюда, Дженет.

Дженет Фостер повиновалась, и через несколько минут в гостиную вошел Варни с изящной учтивостью и безоблачным взором образцового придворного, который умеет под маской наружной вежливости скрывать собственные чувства и глубоко проникать в душу других людей. За ним приковылял и Энтони Фостер. Его обычный угрюмый и грубый вид обозначился как-то еще резче из-за неуклюжей попытки скрыть смесь тревоги и неприязни, с которыми он взирал на особу, до тех пор строго им охраняемую, а ныне представшую перед ним в великолепном одеянии и окруженную столь многими знаками внимания и любви своего супруга. Неловкий поклон, который он отвесил скорее не самой графине, а в честь графини, походил на признание. Это был поклон преступника судье, когда он и признает свою вину и умоляет о прощении. Это была одновременно и наглая и растерянная попытка защиты или оправдания, и признание в вине, и мольба о снисхождении.

Варни, который по праву благородства крови вошел в комнату впереди Энтони Фостера, знал лучше, что следует сказать, и высказал это с большей уверенностью и с более тонким изяществом.

Графиня приветствовала его с выражением сердечности, что, казалось бы, означало полное прощение всему тому, в чем он мог быть виноват перед нею. Она поднялась с места, сделала к нему два шага, протянула руку и сказала:

— Мистер Ричард Варни, вы привезли сегодня такие хорошие вести, что удивление и радость, боюсь, заставили меня забыть наказ милорда моего супруга — принять вас со всеми знаками уважения. Вот вам, сэр, моя рука, и помиримся.

— Я недостоин коснуться ее, — ответил Варни, преклонив колено, — разве только как подданный касается руки государя.

Он прикоснулся губами к этим прелестным тонким пальчикам, так богато унизанным кольцами и драгоценными перстнями. Затем он встал и со всем изяществом и учтивостью предложил подвести ее к креслу под балдахином, но она отказалась.

— Нет, любезный мистер Ричард Варни, я не займу этого места, пока милорд сам не возведет меня сюда. Сейчас я только тайная графиня и не хочу пользоваться преимуществами своего сана, пока не получу на это разрешения того, кому им обязана.

— Надеюсь, миледи, — сказал Фостер, — что, выполняя приказания милорда вашего супруга по поводу вашего заточения здесь и прочее и тому подобное, я не вызвал вашего неудовольствия, поскольку лишь выполнял свой долг в отношении вашего и моего господина. Ибо небо, как говорит священное писание, дало мужу превосходство и власть над женой — кажется, так или что-то вроде этого.

— Для меня сейчас это такой приятный сюрприз, мистер Фостер, — ответила графиня, — что я не могу порицать суровой преданности, которая не допускала меня в эти залы, пока они не стали выглядеть по-новому и так пышно.

— Да, госпожа, — подтвердил Фостер, — все это обошлось во много золотых монет. А чтобы не было потрачено больше, чем это совершенно необходимо, я оставляю вас до приезда милорда с любезнейшим мистером Ричардом Варни, который, думается мне, хочет передать вам что-то на словах от вашего высокоблагородного лорда и супруга. Дженет, за мной, посмотрим, все ли в порядке.

— Нет, мистер Фостер, — возразила графиня, — мы хотим, чтобы ваша дочь осталась здесь, в нашей комнате, — в некотором отдалении, конечно, если Варни имеет сообщить мне нечто от моего мужа.

Фостер отвесил неуклюжий поклон и удалился с таким видом, как будто его раздражают огромные траты, ушедшие на то, чтобы превратить его жилище из жалкого, полуразрушенного сарая в азиатский дворец. Когда он вышел, его дочь взяла свое вышивание и притулилась в дальнем углу комнаты, а Ричард Варни, с невероятно смиренной любезностью, выбрал себе самый низкий стул, какой только мог найти, пододвинул его к груде подушек, на которую опять опустилась графиня, уселся и в глубочайшем молчании устремил взор на землю.

— Мне кажется, мистер Варни, — сказала графиня, увидев, что он не склонен начать разговор, — вы должны сообщить мне что-то по поручению милорда моего супруга. Так я по крайней мере поняла мистера Фостера и поэтому приказала девушке отойти. Если я ошибаюсь, то опять подзову ее поближе. Она не так уж искусно владеет иглой в стежке и вышивании крестиком, и за ней нужно присматривать.

— Сударыня, — ответил Варни, — Фостер понял меня не совсем верно. Я должен — нет, просто обязан — поговорить с вами не от имени вашего достойного супруга, а о нем самом, моем постоянном и благородном покровителе.

— Тема весьма приятная, сэр, — сказала графикя, — будь то о нем или от его имени. Но, пожалуйста, покороче, ибо я ожидаю, что вот-вот он должен прибыть сюда.

— Итак, коротко, сударыня, — согласился Варни, — и смело, ибо мои доводы требуют и быстроты и храбрости. Вы видели здесь сегодня Тресилиана?

— Да, сэр, но что с того? — ответила графиня довольно резким тоном.

— Меня, сударыня, это не касается, — смиренно ответствовал Варни. — Но неужели вы думаете, уважаемая графиня, что ваш супруг выслушает это с таким же спокойствием?

— А почему бы нет? Посещение Тресилиана было тягостным и горестным только для меня, потому что он привез известие о болезни моего дорогого отца.

— О болезни вашего отца, сударыня! — воскликнул Варни. — Значит, он заболел внезапно, совершенно внезапно. Ведь гонец, которого я послал по настоянию милорда, нашел доброго рыцаря на охотничьем поле, и он, как обычно, весело кричал «ату его! ату его!» своим гончим. Я полагаю, что Тресилиан просто выдумал все это. У него, сударыня, как вы знаете, есть некоторые основания стараться омрачить ваше теперешнее счастье.

— Вы несправедливы к нему, мистер Варни, — пылко возразила графиня, — вы к нему очень несправедливы. Он самый честный, самый откровенный, самый добрый человек на свете. Если не считать высокочтимого милорда, я не знаю никого, кому ложь была бы так отвратительна, как Тресилиану.

— Умоляю простить меня, сударыня, — сказал Варни. — Я не хотел быть несправедливым к этому джентльмену. Я не знал, как задевает вас все, что говорится о нем. Но в иных случаях люди скрывают правду ради высокой и честной цели. Если бы правду говорили всегда и в любых обстоятельствах, то на свете житья бы не стало.

— У вас совесть придворного, мистер Варни, — ответила графиня, — и ваша правдивость, мне думается, не помешает вашей карьере в свете, каков он есть на самом деле. Но что до Тресилиана, я должна отдать ему должное, ибо поступила с ним нехорошо, и вы знаете это лучше, чем кто-либо другой. Совесть Тресилиана другого рода, свет, о котором вы говорите, никаким соблазном не в силах совлечь его с пути истины и чести. Он не станет жить с запятнанным именем, как горностай не зароется в нору хищного хорька. За это мой отец любил его, за это и я любила бы его… если бы могла. И в данном случае у него были, как ему казалось, весьма основательные причины увезти меня отсюда — ведь он не знал, что я замужем, и за кем, — и я охотно верю, что он сильно преувеличил вести о нездоровье отца, а потому ваши добрые новости могут быть ближе к истине.

— Поверьте, сударыня, что так оно и есть, — подхватил Варни. — Я отнюдь не притязаю на роль безоговорочного защитника этой самой нагой добродетели, именуемой истиной. Я могу согласиться, чтобы на ее прелести было наброшено легкое, прозрачное одеяние, хотя бы ради приличия. Но вы составили себе о моем уме и сердце худшее мнение, нежели вам следовало бы иметь о том, кого милорд удостаивает чести называть своим другом, если вы предполагаете, что я могу сознательно и бесцельно преподносить вашей милости ложь, которую так легко изобличить, да еще там, где дело идет о вашем счастье.

— Мистер Варни, — сказала графиня, — я знаю, что милорд ценит вас и считает, что вы верный и надежный кормчий в морях, где он отважился пуститься в опасное плавание. Не думайте поэтому, что я хотела сказать вам колкость, говоря правду в защиту Тресилиана. Я, как вы хорошо знаете, выросла в деревне, и простая сельская искренность мне милее придворной лести. Но, кажется, в ином кругу мне придется изменить и мои вкусы.

— Справедливо, сударыня, — согласился Варни с улыбкой. — И хотя вы сейчас шутите, не худо было бы, чтобы всерьез ваша речь уже теперь сообразовалась бы с вашими целями. Придворная дама — возьмите вы самую благородную, самую добродетельную, самую безупречную из тех, что окружают трон королевы, — она ведь воздержится сказать правду или то, что она считает правдой, в похвалу отвергнутого поклонника при подчиненном и доваренном лице своего благородного супруга.

— А почему бы мне, — сказала графиня, покраснев от нетерпения, — не отдать должное достоинствам Тресилиана перед другом моего мужа, или перед самим мужем, или, наконец, перед целым светом?

— И с той же откровенностью, — подхватил Варни, — ваша милость сегодня вечером скажет благородному милорду вашему супругу, что Тресилиан обнаружил ваше местопребывание, столь тщательно скрываемое от всех, и что он имел с вами беседу?

— Безусловно, — ответила графиня. — Первым делом я и расскажу ему об этом, все от начала до конца, каждое слово Тресилиана и каждое мое в ответ ему. Я выскажу все, не стыдясь, ибо упреки Тресилиана, менее справедливые, нежели он полагал, все же не лишены основания. Я буду говорить с болью в душе, но я скажу все, все.

— Как вам угодно, — ответил Варни, — но думаю, что было бы хорошо, раз ничто не вынуждает вас к подобной откровенности, избавить себя от этой боли, благородного милорда — от беспокойства, а мистера Тресилиана, о котором ведь не позабудут, — от опасности, которая может потом ему угрожать.

— Не вижу я тут никаких ужасных последствий, — спокойно ответила леди, — если не приписывать благородному милорду недостойных мыслей, которые, как я уверена, никогда не гнездились в его великодушном сердце.

— Я далек от этой мысли, — возразил Варни. И затем, после минутного молчания, он добавил с откровенной или наигранной простотой, столь отличной от его мягкой учтивости:

— Так вот, госпожа, я докажу вам, что придворный осмелится сказать правду, как и всякий другой, когда дело идет о благе тех, кого он уважает и любит, да, хотя бы это влекло за собой угрозу опасности для него самого.

Он умолк, как бы ожидая приказания или по крайней мере позволения продолжать. Но леди хранила молчание, и он начал говорить снова, правда с большой осторожностью:

— Бросьте вокруг себя взгляд, благородная леди, — сказал он, — и обратите внимание на заграждения, окружающие это место, на строжайшую тайну, препятствующую восхищенному взору увидеть самую блистательную жемчужину Англии. Посмотрите, с какой суровостью ограничены ваши прогулки, как любое ваше движение подчинено мановению этого грубого мужика Фостера. Подумайте обо всем этом и решите сами — в чем тут причина.

— Желание милорда, — ответила графиня. — Других причин я искать и не собираюсь.

— Да, это его желание, — согласился Варни, — и это желание возникает из его любви, достойной существа, которое ее внушило. Но тот, кто обладает сокровищем и дрожит за него, часто тревожно-подозрителен, в соответствии с тем, как он ценит это сокровище, и жаждет утаить его от алчных вожделений других лиц.

— К чему все эти разговоры, мистер Варни? — осведомилась леди. — Вы хотите заставить меня поверить, что милорд ревнив. Ну, допустим, что так. Но тогда я знаю лекарство от ревности.

— Вот как, сударыня? — с интересом подхватил Варни.

— Да, да, — продолжала она. — И вот оно — всегда говорить милорду правду, хранить перед ним свои мечты и мысли чистыми, как это полированное зеркало. И если он заглянет в мое сердце, он должен увидеть там только свое собственное отражение.

— Я умолкаю, сударыня, — смиренно объявил Варни. — Но так как у меня нет причин печалиться о Тресилиане, который с удовольствием исторг бы из меня окровавленное сердце, если бы, конечно, сумел это сделать, я легко готов примириться с участью, угрожающей этому джентльмену в случае, если вы откровенно поведаете о том, как он дерзнул проникнуть в ваше уединение. Вы, знающая милорда получше, чем я, можете сами судить, оставит ли он это оскорбление неотомщенным.

— О нет, если бы мне только могла прийти в голову мысль, что я стану причиной гибели Тресилиана, — возразила графиня, — я, уже причинившая ему столько горя, я бы, может быть, и молчала. Но какой в этом был бы толк, раз его уже видел Фостер да, вероятно, и еще кое-кто? Нет, нет, Варни, оставьте свои уговоры. Я все расскажу милорду и умолю его простить безумство Тресилиана, да так, что благородное сердце милорда склонится скорее к тому, чтобы помочь ему, а отнюдь не покарать.

— Вы судите обо всем гораздо лучше меня, сударыня, — ответил Варни, — особенно ежели вы собираетесь испробовать крепость льда, прежде чем ступить на него, упомянув имя Тресилиана в разговоре с милордом и посмотрев, как он к этому отнесется. Ведь Фостер и его слуга в лицо-то Тресилиана не знают, а я легко могу объяснить им под благовидным предлогом появление незнакомца.

Леди с минуту помолчала, а затем ответила:

— Вот что, Варни, если действительно это правда и Фостер еще не знает, что человек, которого он видел, это — Тресилиан, то признаюсь, что мне не хотелось бы, чтобы он узнал что-то о нем. Он держится ужасно сурово, и я вовсе не хочу, чтобы он был судьей или членом тайного совета в моих личных делах.

— Ну, это вздор! — воскликнул Варни. — Какое отношение имеет этот грубый мужлан к вашей милости? Не больше, чем цепной пес, стерегущий его двор. Ежели он противен вашей милости, я рад буду заменить его управителем, более для вас приятным.

— Мистер Варни, — сказала графиня, — прекратим этот разговор. Жаловаться на прислужников, которыми милорд окружил меня, я буду ему самому. Тише! Я слышу стук копыт. Он приехал! Он приехал! — воскликнула она, прыгая от восторга.

— Вряд ли это он, — заметил Варни. — Разве только вы способны расслышать топот его коня через наглухо замкнутые бойницы.

— Не удерживайте меня, Варни, мой слух тоньше вашего. Это он!

— Но, сударыня, сударыня, — тревожно восклицал Варни, все время пытаясь заградить ей путь, — смею думать, что сказанное мною по смиренному долгу преданности не обернется для меня гибелью! Надеюсь, что мой искренний совет не будет истолкован мне во вред? Умоляю вас…

— Довольно! Довольно! — прервала его графиня. — Не цепляйтесь за мое платье, вы забываетесь, стараясь удержать меня. Успокойтесь, о вас я и не думаю.

В этот момент двери широко распахнулись, и мужчина величественного вида, закутанный в длинный темный дорожный плащ, вошел в комнату.

Глава VII

…Это он.

Плывущий смело под придворным

ветром.

Он изучил приливы и отливы,

Он мели знает и водовороты.

Разгневанный любому страшен он,

Он, улыбаясь, радует любого.

Сияет он как радуга, хотя

Его цвета, быть может, так же

зыбки.

Старинная пьеса

На лице графини еще остались следы неудовольствия и смятения, вызванные борьбой с упорством Варни, но они сразу сменились выражением искренней радости и любви. Она бросилась в объятия вошедшего незнакомца и, прильнув к его груди, воскликнула:

— Наконец-то! Наконец ты приехал!

При виде своего хозяина Варни весьма тактично удалился, и Дженет собиралась последовать его примеру, но госпожа сделала ей знак остаться. Дженет продолжала стоять в углу, готовая выполнить любое распоряжение.

Тем временем граф, который принадлежал к высшим кругам знати, отвечал своей возлюбленной такой же пылкой нежностью, но, когда она попыталась снять с него плащ, сделал вид, что сопротивляется.

— И все-таки я сниму его, — сказала она. — Я должна удостовериться, сдержал ли ты данное мне слово и явился ко мне Великим Графом, как тебя называют, а вовсе не так, как раньше, простым кавалером.

— Ты такая же, как и все, Эми, — сказал граф, уступая ей в этом шуточном состязании. — Драгоценности, перья и шелка для них значат больше, чем человек, которого они любят. Как много тупых лезвий выглядит роскошно в бархатных ножнах!

— Но этого не могут сказать про тебя, благородный граф, — ответила Эми, когда плащ упал на пол и лорд предстал перед ней в дорожном костюме вельможи. — Ты прекрасная, испытанная сталь, чье внутреннее достоинство вполне заслуживает своих внешних украшений, хотя и презирает их. Не думай, что Эми способна любить тебя сильнее в этом великолепном одеянии, чем тогда, когда отдала свое сердце тому, кто в лесах Девона был облачен в красновато-коричневый плащ.

— И ты тоже, — заметил граф, изящно и величественно подведя свою прекрасную графиню к парадному креслу, приготовленному для них, — ты тоже, любовь моя, оделась в платье, приличествующее твоему сану, хотя оно не в силах возвысить в моих глазах твою красоту. Что ты думаешь о наших придворных вкусах?

Молодая женщина бросила искоса взгляд в большое зеркало, когда они проходили мимо, и сказала:

— Не знаю почему, но просто не могу думать о себе, когда гляжу на твое отражение. Садись сюда, — промолвила она, когда они подошли к креслу, — и дай мне налюбоваться на тебя.

— Хорошо, моя любимая, — отозвался граф, — если ты разделишь мое кресло со мною.

— Нет, не так, — возразила графиня. — Я сяду на скамеечку у твоих ног, чтобы созерцать все очарование твоего величия и узнать наконец, как одеваются вельможи.

И с чисто ребяческим любопытством, не только извинительным, но и вполне понятным при ее юности и сельском воспитании, да еще смешанным со стыдливым чувством нежнейшей супружеской любви, она принялась рассматривать с ног до головы и восхищаться благородным обликом и богатым одеянием того, кто представлял собою гордость и украшение двора английской королевы-девственницы, двора, прославленного как великолепными придворными, так и мудрыми советниками. С любовью глядел граф на свою прелестную юную супругу, и ему приятно было ее ничем не сдерживаемое восхищение. В темных глазах и благородных чертах графа сейчас отражались чувства более мягкие и нежные, чем тот повелительный и настойчивый облик, который обычно придавал ему широкий лоб и пронзительный блеск темных глаз. Он с улыбкой слушал ее наивные вопросы о различных орденах, украшавших его грудь.

— Вышитая лента, как ты ее называешь, вокруг моего колена, — сказал он, — это английский орден Подвязки, награда, которой гордятся даже короли. А вот звезда к ней, а вот и Георгий с брильянтами, драгоценный камень этого ордена. Ты ведь слышала о короле Эдуарде и графине Солсбери…

— О, я знаю всю эту историю, — промолвила графиня, слегка краснея, — и знаю, как дамская подвязка стала самым гордым знаком отличия английского рыцарства.

— Совершенно верно, — ответил граф, — и этот почетнейший орден я удостоился получить одновременно с тремя самыми благородными сотоварищами — герцогом Норфолком, маркизом Нортхэмптоном и графом Рэтлендом. Я был низшим из всех четырех по рангу, но что из того? Тот, кто карабкается вверх по лестнице, должен начинать с первой ступеньки.

— А это прекрасное ожерелье, так богато украшенное, с драгоценным камнем в виде овцы посредине, — спросила юная графиня, — что означает эта эмблема?

— Это ожерелье, — ответил граф, — с двумя мушкетами, скрепленными этими пластинками, которые должны изображать кремни, высекающие огонь, и поддерживать драгоценный камень, о котором ты спрашиваешь, — это знак благородного ордена Золотого Руна, некогда принадлежавшего Бургундскому дому. С этим благороднейшим орденом, моя Эми, связаны высокие привилегии. Даже сам король Испании, унаследовавший ныне почести и владения Бургундии, не может судить кавалера Золотого Руна иначе, как в присутствии и с согласия всего великого капитула этого ордена.

— Так этот орден связан с жестоким королем Испании? — спросила графиня. — Увы, мой благородный лорд, зачем же вы оскверняете свою благородную грудь ношением подобной эмблемы? Вспомните о временах несчастнейшей королевы Марии, когда этот самый Филипп властвовал вместе с нею над Англией, и о кострах, сложенных для наших самых благородных, самых мудрых и самых святых прелатов и пастырей церкви. И неужели вы, кого называют знаменосцем истинной протестантской веры, соглашаетесь носить эмблему и знаки отличия такого римского деспота, как испанский король?

— Ах, успокойся, милочка, — возразил граф. — Мы, распуская свои паруса по ветру придворного успеха, не всегда можем поднимать на мачте наши любимые флаги и далеко не всегда можем отказаться плыть под неприятными для нас вымпелами. Поверь, что я не перестаю быть добрым протестантом, несмотря на то, что по политическим соображениям должен был принять почесть, предложенную мне Испанией, то есть этот высший рыцарский орден. А кроме того, он, собственно говоря, принадлежит Фландрии, и Эгмонт, Вильгельм Оранский и другие преисполнены гордостью, видя его на английской груди.

— Ну что ж, милорд, вам виднее, как поступить, — ответила графиня. — А вот еще это ожерелье… Какой стране принадлежит эта прелестная драгоценность?

— Очень бедной, милочка, — ответил граф. — Это орден святого Андрея, вновь введенный последним Иаковом Шотландским. Он был пожалован мне, когда считали, что молодая вдова из Франции и Шотландии охотно выйдет замуж за английского барона. Но свободная корона английского пэра стоит брачной короны, зависящей от настроения женщины, властвующей лишь над жалкими скалами и болотами севера.

Графиня молчала, как будто последние слова графа пробудили в ней какие-то горестные мысли, от которых нельзя отделаться. Видя, что она молчит, ее супруг продолжал:

— А теперь, моя красавица, твое желание исполнилось. И ты увидела своего покорного слугу в дорожном облачении. Ибо мантии вельмож и короны пэров уместны только в дворцовых залах.

— Да, но теперь, — ответила графиня, — мое исполненное желание породило, как обычно, еще одно.

— Могу ли я отказать тебе в чем-нибудь? — откликнулся любящий супруг.

— Я хотела, чтобы мой граф посетил это тайное и уединенное жилище в своем придворном наряде, — продолжала графиня. — А теперь мне кажется, что я ужасно хочу побывать в одной из его дворцовых зал и увидеть, как он входит туда, одетый в то самое простое коричневое платье, в котором он покорил сердце бедной Эми Робсарт.

— Это желание легко исполнить, — сказал граф. — Если ты этого хочешь, простое коричневое платье будет надето завтра же.

— Но поеду ли я с тобой в один из твоих замков, чтобы увидеть там, как великолепие твоего жилища будет согласоваться с крестьянской одеждой?

— Вот что, Эми, — сказал граф, озираясь кругом, — разве эти комнаты не убраны с подобающей роскошью? Я отдал приказ не щадить затрат, и, мне кажется, он выполнен точно. Но если ты скажешь мне, чего еще тут не хватает, я сейчас же отдам распоряжение.

— Ну вот, милорд, теперь вы насмехаетесь надо мной, — ответила графиня. — Роскошь этих богатых зал превосходит и мое воображение и мои достоинства. Но разве не должна ваша жена, любимый мой, когда-нибудь, вероятно очень скоро, быть возвышена до почета, который связан не с трудами мастеров, украсивших ее комнаты, не с шелками и драгоценностями, которыми украшает ее ваша щедрость, но с таким почетом, который дает ей законное место среди знатных женщин, как признанной супруге благороднейшего графа Англии?

— Когда-нибудь? — повторил ее супруг. — Да, Эми, дорогая, когда-то этот день наступит, и поверь, что я жажду его не меньше, чем ты. С каким наслаждением ушел бы я от государственных дел, от забот и треволнений тщеславия, чтобы жить с достоинством и почетом в своих обширных владениях с тобой, моя любимая Эми, с моим другом и спутником жизни! Но, Эми, время для этого еще не наступило, и дорогие для меня, но тайные свидания — это все, что я пока могу предложить самой прелестной и самой любимой женщине на свете!.

— Но почему же это сейчас невозможно? — настаивала графиня самым нежным и вкрадчивым голосом. — Почему это не может свершиться немедленно— этот полный, неразрывный союз, к которому, как вы говорите, вы сами стремитесь и который предуказан нам и божескими и человеческими законами? Ах, если бы вы хоть вполовину желали этого так, как вы говорите, кто или что могло бы стать преградой вашему желанию при всем вашем могуществе и всесилии?

Взгляд графа омрачился.

— Эми, — начал он, — ты говоришь о том, чего сама не понимаешь. Мы, придворные мученики, похожи на тех, кто карабкается на песчаную гору. Мы не смеем остановиться, пока не найдем твердой точки опоры и отдыха на какой-нибудь выдавшейся вперед скале. Если мы остановимся раньше, мы начнем скользить вниз под давлением собственной тяжести и обратимся в предмет всеобщих насмешек. Я стою высоко, но недостаточно твердо, чтобы действовать по собственной воле. Объявить во всеуслышание о своем браке сейчас — означало бы собственными руками приблизить свою гибель. Но поверь, что я скоро достигну такого предела, когда смогу предаться тому, к чему мы оба стремимся. А пока что не отравляй мне блаженства этих мгновений, желая того, что сейчас недостижимо. Скажи-ка лучше, все ли тебе здесь нравится? Как ведет себя по отношению к тебе Фостер? Полагаю, что с полным уважением, а иначе ему придется очень и очень пожалеть об этом.

— Иногда он напоминает мне о необходимости этой уединенности, — со вздохом ответила девушка, — но ведь это напоминает мне о ваших желаниях, и потому я скорее обязана ему за это, нежели склонна бранить его.

— Я рассказал тебе о суровой необходимости, властвующей над нами, — возразил граф. — Фостер как будто бы нрава довольно угрюмого, но Варни ручается головой за его верность и преданность. Но если у тебя есть причины пожаловаться на его поведение, то он за это поплатится.

— Нет, жаловаться мне не на что, — ответила графиня. — Он выполняет свои обязанности, как ваш верный слуга. А его дочь Дженет — самая добрая и лучшая подруга моего уединения; ее прецизианский вид так идет к ней.

— Вот как? — заметил граф. — Тот, кто приятен тебе, не должен остаться без награды. Поди-ка сюда, девица!

— Дженет, — сказала графиня, — подойди к милорду.

Дженет, которая, как мы уже сказали, тихонько удалилась в уголок, чтобы не мешать беседе лорда и леди, подошла поближе. Она сделала почтительный реверанс, и граф не мог удержаться от улыбки при виде разительного несоответствия между подчеркнутой простотой ее платья вместе с церемонной скромностью ее взора и ее миловидной мордочкой с черными глазками, которые так и смеялись, несмотря на все старания их владелицы придать себе серьезный вид.

— Я весьма обязан вам, хорошенькая девица, за то, что миледи так довольна вашими услугами. — И, сказав это, граф снял с пальца дорогое кольцо, вручил его Дженет Фостер и добавил: — Носите его на память о ней и обо мне.

— Мне очень приятно, милорд, — скромно ответила Дженет, — что моими жалкими услугами я угодила миледи. Стоит минутку побыть рядом с ней, и так и хочется ей чем-то услужить. Но мы, члены общины достойного мистера Холдфорта, мы не стремимся, как легкомысленные дочери этого света, унизывать золотом свои пальцы или носить камешки на шее, подобно суетным женам Тира и Сидона.

— Ах вот что! Вы суровый проповедник прецизианского братства, премиленькая мисс Дженет! — воскликнул граф. — Кажется, и ваш отец — верный член этой же общины. Тем больше вы мне оба нравитесь. Я знаю, что в вашей общине за меня молятся и мне желают добра. Вы вполне можете обойтись без украшений, госпожа Дженет, так как у вас изящные пальчики и белая шейка. Но вот тут нечто такое, при виде чего ни паписты, ни пуритане, ни латитудинарии, ни прецизианцы не вытаращат глаз и не разинут рта. Возьмите это, девочка, и истратьте их на что угодно.

Говоря это, он положил ей в руку пять больших золотых монет с изображением Филиппа и Марии.

— Я не приняла бы и этого золота, — сказала Дженет, — если бы не надеялась так воспользоваться им, чтобы принести всем нам благословение.

— Поступи как тебе нравится, прелестная Дженет, — ответил граф, — и я буду рад. И, пожалуйста, пусть они там поторопятся с вечерней трапезой.

— Я просила мистера Варни и мистера Фостера отужинать с нами, милорд, — сказала графиня, когда Дженет вышла, чтобы исполнить приказание графа. — Вы согласны?

— Как и со всем, что ты делаешь, моя милая Эми, — ответил ее супруг. — Мне особенно приятно, что ты оказываешь им эту честь, потому что Ричард Варни беззаветно предан мне и он постоянный участник моего тайного совета. А сейчас я по необходимости должен относиться с большим доверием к этому Энтони Фостеру.

— Я хотела попросить у тебя что-то в подарок и рассказать один секрет, — начала графиня дрожащим голосом.

— Отложим и то и другое до завтра, моя радость, — возразил граф. — Я вижу, уже открыли двери в столовую. Я мчался сюда сломя голову, и бокал вина будет сейчас весьма кстати.

С этими словами он повел свою прелестную супругу в соседнюю комнату, где Варни и Фостер приняли их с изъявлением глубочайшего почтения, первый — по обычаю двора, а второй — по уставу своей общины. Граф отвечал на их приветствия с небрежной любезностью человека, давно привыкшего к таким знакам уважения, а графиня — с церемонной тщательностью, которая свидетельствовала о том, что ей все это было внове.

Пиршество, предложенное столь избранному обществу, по изобилию и изысканности вполне соответствовало великолепию залы, в коей оно было сервировано, но все обошлось без слуг. Присутствовала одна Дженет, готовая услужить каждому, но стол действительно был уставлен всеми блюдами, каких только можно было пожелать, и почти никакой помощи не требовалось. Граф с супругой сидели на верхнем конце стола, а Варни и Фостер, как им полагалось по рангу, ниже солонки. Последний, вероятно перепугавшись, что ему пришлось попасть в совершенно непривычное общество, за все время ужина не произнес ни единого звука, а Варни с величайшим тактом и находчивостью поддерживал разговор, не переходя границ, но и не давая ему угаснуть, и ему удалось привести графа в самое лучшее расположение духа. Этот человек был так щедро одарен природой для исполнения роли, которую ему довелось играть, будучи, с одной стороны, сдержанным и осторожным, а с другой — находчивым, остроумным и изобретательным, что даже сама графиня, при всем своем предубеждении к нему за очень многое, подпала под власть его ораторского искусства и наслаждалась им. На этот раз она склонна была даже присоединиться к похвалам, которые граф в изобилии расточал своему любимцу. Наконец настал час отдыха. Граф и графиня удалились в свои покои, и в замке до утра воцарилась полная тишина.

На следующее утро ни свет ни заря Варни вступил в исполнение своих обязанностей камергера и шталмейстера, хотя он, собственно говоря, состоял только в последней должности в этой великолепной свите вельможи, где рыцари и дворяне знатного происхождения были вполне довольны, играя роли слуг, как, впрочем, и сами вельможи, игравшие подобные же роли при королевском дворе. Эти обе должности были хорошо знакомы Варни, отпрыску старинной, но несколько захудалой дворянской семьи, ставшему пажом графа в более ранний период его жизни, где было много неясного. Оставшись верным ему в трудных испытаниях, Варни удалось впоследствии оказать графу весьма важные услуги во время его стремительного и блистательного движения ввысь, к успеху. Таким образом, в Варни скрестились взаимные интересы, основанные на теперешних и прежних заслугах, и это открыло ему путь к неограниченному доверию графа.

— Помоги-ка мне надеть более простое дорожное платье, Варни, — сказал граф, сбрасывая с себя утренний халат с цветочками, вышитыми шелком, и подбитый собольим мехом, — да уложи все эти цепи и кандалы (тут он указал на лежавшие на столе ожерелья различных орденов) в ларцы и шкатулки. Я чуть шею не сломал вчера вечером из-за этой тяжести. Теперь я уж почти совсем решил, что они больше не должны натирать мне шею. Это узы, изобретенные подлецами, чтобы держать в оковах дураков. А как ты думаешь, Варни?

— По правде говоря, милорд, — изрек в ответ его прислужник, — я думаю, что золотые цепи не похожи ни на какие другие. Чем они тяжелее, тем желаннее.

— И, несмотря на это, Варни, — ответил его хозяин, — я почти совсем пришел к мысли, что они не должны больше приковывать меня ко двору. Что может принести мне дальнейшая служба и более высокие почести, кроме высокого положения и огромных владений? А это все у меня уже есть. Что привело моего отца на плаху, как не его неумение ограничивать свои желания правами и разумом? Я уже, знаешь ли, пускался иной раз в рискованные авантюры, из которых потом еле вывернулся. Нет, я уже почти твердо решил больше не искушать судьбу в морских просторах, а сидеть себе спокойненько на берегу.

— И собирать ракушки с помощью господина Купидона? — поинтересовался Варни.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросил граф несколько более поспешно, чем можно было ожидать.

— Вот что, милорд, — объявил Варни, — не сердитесь на меня. Если ваша милость счастливы с женщиной столь редкой красоты, что ради того, чтобы безмятежно наслаждаться ее обществом, вы готовы охотно расстаться со всем тем, чему была до того посвящена ваша жизнь, то от этого, может быть, и пострадает кое-кто из ваших ничтожных слуг. Но ваши благодеяния вознесли меня столь высоко, что у меня всегда найдется достаточно средств вести жизнь бедного дворянина, не роняя достоинства, приличествующего тому высокому положению, которое он занимал в семействе вашей милости.

— Ты все-таки, видимо, недоволен, что я собираюсь прекратить опасную игру, которая может закончиться нашей общей гибелью?

— Кто? Я, милорд? — удивился Варни. — Да нет у меня никаких причин сожалеть об уходе вашей светлости от светской жизни. Не Ричард же Варни навлечет на себя гнев ее величества и насмешки придворных, когда изящнейшая ткань, созданная милостями монархини, развеется и растает, как тают утром узоры мороза на стекле. Я хотел бы только, чтобы вы, милорд, все тщательно обдумали, прежде чем предпримете шаг, коего уже назад не вернешь, и не забыли о своей славе и счастье на пути, который вы предполагаете избрать.

— Тогда продолжай, Варни, — предложил граф. — Говорю тебе, ничто еще окончательно не решено и я взвешу все доводы и соображения с обеих сторон.

— Ну что ж, тогда, милорд, мы предположим, что шаг сделан, чело нахмурилось, смех прозвенел и стон прозвучал. Вы удалились, скажем, в один из самых отдаленных ваших замков, так далеко от двора, что уже не слышно там ни рыданий ваших друзей, ни ликования ваших врагов. Предположим также, что ваш счастливый соперник удовлетворится (впрочем, это весьма сомнительно!) тем, что обкорнает и пообрежет ветви могучего дерева, столь долго затмевавшего ему солнце, и не будет настаивать, чтобы его вырвали прочь с корнями. Превосходный финал! Бывший первый вельможа Англии, властвовавший над армией и надзиравший за действиями парламента, превратился теперь в сельского магната. Он охотится с собаками и соколами, распивает густой эль с местными помещиками и собирает своих людей по приказу главного шерифа…

— Варни, воздержись от дальнейшего! — воскликнул граф.

— Нет-с, милорд, вы уж должны позволить мне завершить мою картинку с натуры. Сассекс управляет Англией… Здоровье королевы слабеет… Необходимо установить права престолонаследия… Открываются возможности для честолюбия столь блистательного, что и во сне никому не снилось. А вы слышите обо всем этом, сидя у пылающего огонька, под сенью вашего камина. И тогда вы начинаете соображать, с небес каких надежд вы низверглись на землю и в какое ничтожество впали. И все это только для того, чтобы иметь возможность созерцать глазки своей прелестной супруги чаще, чем раз в две недели.

— Послушай, Варни, — прервал его граф, — довольно об этом. Я не сказал, что шаг, на который меня толкает стремление к свободе и покою, будет предпринят поспешно, без должного внимания к нуждам общества. Будь свидетелем, Варни, что я подавляю свое желание удалиться в частную жизнь не потому, что я влеком честолюбием, а потому, что мне надо сохранить такое положение, в котором я лучше всего в должный час могу быть полезным своей стране. Поскорее отдай приказ седлать лошадей. Я, как и раньше, надену плащ ливрейного лакея и поеду с вещами. А ты будешь на этот день господином, Варни; не упусти из виду ничего, что могло бы усыпить подозрение. Мы будем в седле раньше, чем все в доме проснутся. Я только пойду проститься с миледи и сразу же буду готов тронуться в путь. Я обуздываю желания своего бедного сердца и наношу рану сердцу, еще более для меня дорогому. Но патриот должен победить во мне супруга.

Произнеся эту речь печальным, но твердым тоном, он вышел из комнаты.

«Я рад, что ты удалился, — таков был ход мыслей Варни, — а то еще, хоть я и навидался людских безумств, я расхохотался бы тебе прямо в лицо. Тебе, вероятно, скоро наскучит твоя новая игрушка, лакомый кусочек размалеванной дочери Евы, — тут я тебе не помеха. Но тебе никогда не наскучит твоя старая игрушка — честолюбие. Ведь, карабкаясь на гору, милорд, ты должен волочить за собой Ричарда Варни, и если он способен подхлестывать тебя, чтоб ты лез все выше и выше, что ему должно быть весьма выгодно, то, поверь, он не пощадит ни хлыста, ни шпор. А что до вас, моя красавица, которая так жаждет стать графиней, то лучше вам не преграждать мне путь, иначе при новой схватке я припомню вам и старые счеты. Ты будешь господином, — так, кажется, он сказал? Клянусь, он скоро может обнаружить, что в этих словах больше правды, чем он думает. И вот тот, кто, по мнению стольких умных людей, способен тягаться в политических делах с Берли и Уолсингемом, а в делах военных — с Сассексом, становится учеником своего же собственного слуги, и все это ради карих глаз, из-за бело-розовой плутовки — так рушится в бездну честолюбие! Однако же если чары смертной женщины могут служить оправданием того, что у политического деятеля башка закружилась, то это оправдание сидело по правую руку от милорда в благословенный вчерашний вечер. Ну что ж, пусть события движутся вперед своим ходом — либо он возвеличит меня, либо я сам сделаю себя счастливым. А что до этого нежного создания, то ежели оно не разболтает о своей встрече с Тресилианом, а я так думаю, что она не осмелится, ей тоже придется поладить со мною, чтобы скрыть тайну и действовать сообща, несмотря на все ее презрение ко мне. Однако надобно идти в конюшню. Ну что ж, милорд, сейчас я собираю вашу свиту. Но скоро может наступить время, когда мой шталмейстер будет собирать ее в путь для меня. Кем был Томас Кромвель? Сыном простого кузнеца, а умер лордом, правда на эшафоте, но это было характерно для того времени. А кем был Ралф Сэдлер? Простым писцом Кромвеля, а пережил восемнадцать великих лордов. Via![7] Я могу править рулем не хуже, чем они».

С такими мыслями он вышел из комнаты.

Тем временем граф вернулся в спальню, чтобы наскоро проститься с прелестной графиней. Он боялся даже остаться с нею наедине, чтобы не выслушивать ее настойчивых просьб, от которых ему было так трудно уклоняться, но которые он, после недавнего разговора со своим шталмейстером, решил ни в коем случае не удовлетворять.

Он нашел ее в белом шелковом халате, опушенном мехом. Ее босые ножки были наскоро всунуты в туфли, распущенные волосы выбивались из-под ночного чепчика. Она блистала лишь собственной красотой, которая казалась еще более могущественной, а отнюдь не поблекшей, от печали, владевшей ею в мгновения наступающей разлуки.

— Ну, да хранит тебя господь, моя самая любимая и самая прелестная! — прошептал граф, едва высвобождаясь из ее объятий, чтобы опять и опять сжать ее в своих, и снова распрощаться с нею, и снова вернуться и расцеловать ее, и еще раз сказать ей: «Прощай!» — Солнце вот-вот взойдет над голубым горизонтом, мне нельзя больше медлить. С восходом я уже должен быть на десять миль отсюда.

Вот какими словами он наконец нашел в себе силы прервать их свидание перед разлукой.

— Значит, ты не хочешь исполнить моей просьбы? — спросила графиня. — Ах, недостойный рыцарь! Ужели когда-нибудь дама, босая, в ночных туфлях, прося милости у славного рыцаря, получала отказ?

— Все, чего бы ты ни попросила, Эми, все я исполню, — ответил граф. — За исключением, — добавил он, — того, что может погубить нас обоих.

— Ну хорошо, — сказала графиня. — Не буду я больше настаивать, чтобы меня признали в той роли, которая заставила бы всю Англию завидовать мне, то есть в роли супруги моего славного и благородного мужа, первого любимца среди английских вельмож. Позволь мне лишь поделиться тайной с моим дорогим отцом! Позволь мне положить конец его горестям из-за таких недостойных слухов обо мне. Говорят, что он болен, мой славный, старый, добрый отец!

— Говорят? — нетерпеливо прервал ее граф. — Кто это говорит? Разве Варни не сообщил сэру Хью все, что мы смеем сейчас поведать ему, о вашем счастье и благополучии? И разве он не рассказал вам, что славный старый рыцарь в добром здравии и расположении духа предается сейчас своим излюбленным обычным занятиям? Кто посмел внушить вам иные мысли?

— О нет, никто, милорд, никто! — возразила графиня, несколько встревоженная тоном, каким был задан этот вопрос. — Но все-таки, милорд, мне хотелось бы собственными глазами удостовериться, что мой отец здоров.

— Успокойся, Эми! Сейчас тебе пока нельзя еще видеться с отцом или с кем-то из его дома. Не говоря уже о том, что было бы крайне неразумно разглашать тайну большему числу людей, нежели того требует необходимость, сейчас достаточным основанием для сохранения тайны является этот корнуэллец, этот Треванион, или Тресилиан, или как там его зовут, который наведывается в дом старого джентльмена и должен поэтому знать все, что там известно.

— Милорд, — возразила графиня, — я этого не думаю. Мой отец известен как человек достойный и уважаемый. Что же касается Тресилиана, то, если мы можем простить себе все то зло, что мы ему причинили, я готова прозакладывать графскую корону, которую мне предстоит в один прекрасный день разделить с вами, что он не способен платить злом за зло.

— И все-таки, Эми, я ему не доверяю, — упрямствовал ее супруг. — Клянусь честью, не доверяю я ему — и все! По мне, пусть о нашей тайне лучше дьявол пронюхает, чем этот Тресилиан!

— А почему же это, милорд? — спросила графиня, даже вздрогнув слегка от решительного тона, которым все это было произнесено. — Позвольте узнать, почему вы так худо думаете о Тресилиане?

— Сударыня, — объявил граф, — одна моя воля уже должна была быть для вас достаточной причиной. Но если вам нужно нечто большее, то посудите сами, как этот Тресилиан настроен и с кем он в союзе. Высокого мнения о нем держится этот Рэдклиф, этот Сассекс, в борьбе с которым я едва-едва удерживаю свои позиции в глазах нашей подозрительной властительницы. А если он добьется передо мной такого преимущества, Эми, получив сведения о нашем браке, прежде чем Елизавета будет к этому должным образом подготовлена, я навсегда лишусь ее милостей, я, может быть, даже потеряю сразу все — и почет и богатство, потому что ведь в ней есть черты характера ее отца, Генриха, и стану жертвой, и, быть может, даже кровавой жертвой, ее оскорбленного и ревнивого чувства.

— Но почему же, милорд, — продолжала настаивать графиня, — вы так худо толкуете о человеке, о котором знаете так мало? Все, что вам известно о Тресилиане, вы знаете от меня. А именно я и уверяю вас в том, что он ни в коем случае не разгласит вашей тайны. Если я поступила с ним дурно ради вас, милорд, то тем более я теперь забочусь о том, чтобы вы отдали ему должное. Вы рассердились, как только я заговорила о нем. Что же вы сказали бы, если б узнали, что я с ним виделась?

— Если это так, — вымолвил граф, — вам бы лучше держать это свидание в тайне, как нечто, высказанное на исповеди. Я не стремлюсь никого погубить, но тот, кто сунет свой нос в мои личные дела, пусть бережется. Медведь[8] не допустит, чтобы кто-нибудь преградил ему его грозное шествие!

— И вправду грозное! — прошептала графиня, страшно побледнев.

— Ты больна, моя крошка, — сказал граф, стараясь поддержать ее в своих объятиях. — Лучше тебе снова прилечь, нельзя вставать так рано. Есть у тебя еще какие-нибудь просьбы, не затрагивающие моей чести, моего благополучия и моей жизни?

— Нет, никаких, мой повелитель и возлюбленный, — пролепетала графиня. — О чем-то еще я хотела вам сказать, но вы разгневались, и я все забыла

— Отложи это до нашей следующей встречи, милочка, — сказал граф с нежностью, снова обнимая ее. — Воздержись только от просьб, которые я не могу и не смею исполнить. А если все остальное, что ты пожелаешь, не будет выполнено с буквальной точностью, то это уж будет такое желание, которого не в силах удовлетворить даже сама Англия со всеми своими заморскими владениями.

С этими словами он наконец распростился с женой. У лестницы он получил от Варни широкий плащ с ливреей и шляпу с полями и закутался так, что его нельзя было узнать. Во дворе его и Варни ждали оседланные лошади. А накануне вечером уже отправились в путь двое-трое слуг, посвященных в тайну лишь настолько, чтобы знать или догадываться об интриге графа с красивой дамой в этом замке, хотя ее имя и звание были им неизвестны.

Энтони Фостер сам держал поводья графского жеребца, крепкого и выносливого, а его старик слуга держал за уздечку более нарядного и породистого коня, на котором в качестве господина должен был воссесть Ричард Варни.

Однако, когда граф подошел к ним, Варни выступил вперед, чтобы взять под уздцы лошадь хозяина, не давая Фостеру оказать графу эту услугу, которую он, видимо, считал своей привилегией. Фостер бросил на него злобный взгляд за подобное вмешательство, лишавшее его возможности услужить графу, но уступил Варни место. Ничего не заметив, граф вскочил на лошадь и, забыв, что в роли слуги он должен был следовать за мнимым господином, выехал, погруженный в свои мысли, из четырехугольного двора, махнув несколько раз рукой в ответ на прощальные приветствия платком, которые графиня посылала ему из окна своей комнаты.

Когда его стройная фигура исчезла под темными сводами ворот, Варни пробормотал: «Вот вам превосходная политика — слуга впереди господина!» А когда граф совсем скрылся, он улучил момент перемолвиться словечком с Фостером.

— Ты бросаешь на меня такие угрюмые взгляды, Энтони, — сказал он, — как будто я лишил тебя прощального кивка милорда. Но зато я побудил его оставить тебе на память кое-что получше за твою верную службу. Взгляни-ка сюда! Кошелек с таким замечательным золотом, какое вряд ли когда-нибудь бренчало между большим и указательным пальцами скряги. Ну-ка, брат, пересчитай их, — добавил он, в то время как Фостер с угрюмым видом взял золото, — да приобщи к ним то, что он вчера вечером так любезно дал на память Дженет!

— Что такое? Что такое? — взволнованно заговорил Фостер. — Разве он дал Дженет золота?

— Конечно, чудак ты этакий, а почему бы и нет? Разве ее уход за прелестной госпожой не заслуживает награды?

— Она его не возьмет, — решительно сказал Фостер. — Она должна вернуть его. Я знаю, что он влюбляется в девичьи личики хотя и пылко, да ненадолго. Его любовь непостоянна, как луна.

— Ну, знаешь, Фостер, ты попросту с ума спятил. Неужели ты надеешься на такое счастье, что милорд удостоит Дженет своим милостивым взглядом? Да кто, черт подери, заслушается дрозда, когда рядом распевает соловей?

— Дрозд ли, соловей ли, для птицелова все одно. А вы-то сами, мистер Варни, — небось мастак наигрывать на дудочке, чтобы завлечь резвых птичек в его сети. Не желаю я совсем такого дьявольского предпочтения для Дженет, какое вы уже устроили не одной несчастной девушке. А, вы смеетесь? Нет, я спасу от когтей сатаны хоть одну ее из своей семьи, можете быть спокойны. Она вернет назад это золото.

— Да, или же отдаст тебе на хранение, Тони, это ничуть не хуже, — возразил Варни. — Ну ладно, а теперь я должен сообщить тебе кое-что поважнее. Наш лорд возвращается ко двору не в очень-то приятном для нас расположении духа.

— Что вы имеете в виду? — спросил Фостер. — Уж не наскучила ли ему его миленькая игрушечка, его забава? Он заплатил за нее королевскую цену и, бьюсь об заклад, уже жалеет о своей покупке.

— Ни чуточки, Тони, — ответил шталмейстер. — Он в ней души не чает и готов ради нее расстаться со двором. А тогда — прощай надежды, владения и спокойное житье. Церковные земли отберут, и хорошо еще, Тони, если нас не потащат отчитываться перед казной.

— Тогда мы пропали, — пробормотал Фостер, меняясь в лице от тревожных предчувствий, — и все из-за женщины! Будь это ради спасения души — еще куда ни шло! Нет, иногда мне хочется отшвырнуть от себя все земное и стать одним из беднейших прихожан нашей общины.

— Ты на это способен, Тони, — заметил Варни, — но, думаю, что дьявол вряд ли уверует в твою вынужденную бедность и ты кругом будешь в накладе. А вот послушайся-ка моего совета, и Камнор-холл останется за тобой. Ни слова о том, что Тресилиан был здесь, ни слова, пока я тебя не предупрежу.

— А почему, позвольте узнать? — подозрительно спросил Фостер.

— Олух ты этакий! — воскликнул Варни. — При теперешнем настроении милорда это лучший способ утвердить его в решении удалиться от двора, чуть он узнает, что его леди преследуют подобные призраки, да еще в его отсутствие. Он сам захочет стать драконом, стерегущим золотое яблочко, и тогда, Тони, ты можешь убираться прочь. Умный да внемлет! А теперь — прощай! Я должен скакать за ним!

Он повернул коня, вонзил в него шпоры и исчез под сводом вслед за лордом.

— Сам бы ты убрался прочь или сломал себе шею, сводник проклятый! — пробормотал Фостер. — Но я должен плясать под его дудку, потому что выгода у нас одна и он вертит надменным графом, как хочет. Все-таки Дженет должна отдать мне эти золотые монеты: они будут отложены на дела богоугодные. Я замкну их особо в крепкий ларец, покуда не приищу им должное употребление. Дуновение тлетворного вихря не должно коснуться Дженетона должна остаться чистой, как ангел, чтоб молиться богу за отца. Мне нужны ее молитвы, я на опасном пути. О моем образе жизни уже ходят самые дикие слухи. Прихожане посматривают на меня косо, а когда мистер Холдфорт говорил, что лицемер подобен гробу повапленному, который внутри завален костями мертвецов, он вроде как посмотрел прямо на меня. Римская вера была удобнее, Лэмборн верно говорил. Человеку надо только было следовать предуказанным путем — перебирать четки, слушать мессу, ходить к исповеди да получать отпущение грехов. А эти пуритане идут более трудным и тернистым путем. Но я попробую — буду каждый раз читать библию целый час перед тем, как открою свой железный сундук.

Тем временем Варни устремился за своим хозяином и вскоре догнал его. Лестер ожидал его у задних ворот парка.

— Ты зря теряешь время, Варни, — сказал граф. — А оно не ждет. Только в Вудстоке я смогу в безопасности переодеться, а до этого моя поездка сопряжена с опасностями.

— Туда всего лишь два часа быстрой езды, милорд, — ответил Варни. — Что до меня, то я задержался лишь для того, чтобы еще раз напомнить ваши приказания об осторожности и сохранении тайны этому Фостеру и узнать, где обретается джентльмен, которого я предложил бы в свиту вашего сиятельства вместо Треворса.

— Ты думаешь, что он подходит для моей передней? — спросил граф.

— Как будто бы да, милорд, — ответил Варни. — Но если ваше сиятельство соблаговолит поехать дальше один, я могу вернуться в Камнор и доставить его к вашему сиятельству в Вудсток, прежде чем вы встанете завтра утром.

— Да, как тебе известно, я уже сейчас сплю там, -сказал граф. — И, пожалуйста, не щади лошадиной шкуры, чтобы утром ты был при мне, когда я буду вставать.

Сказав это, он пришпорил лошадь и помчался дальше. А Варни поехал назад в Камнор, минуя парк, по большой дороге. Он спешился у двери славного «Черного медведя» и выразил желание побеседовать с мистером Майклом Лэмборном. Эта достойная личность не преминула предстать перед своим новым хозяином, но на этот раз с видом довольно унылым.

— Ты потерял след своего дружка Тресилиана, — сказал Варни. — Я вижу это по твоей виноватой харе. Так вот каково твое проворство, бесстыжий! Ты плут!

— Черт его раздери совсем! — воскликнул Лэмборн. — Уж как я за ним охотился! Я выследил, что он укрылся здесь у моего дядюшки, прилип к нему, как пчелиный воск, видел его за ужином, наблюдал, как он шел к себе в комнату, и presto![9] На следующее утро он уже исчез, и даже сам конюх не знает куда.

— Ты, очевидно, вкручиваешь тут мне, любезный, — прошипел Варни. — Если так, то, клянусь, тебе придется раскаяться.

— Сэр, и самая лучшая собака может дать промашку, — заныл Лэмборн. — Ну какая мне выгода с того, что этот молодчик вдруг испарился неведомо куда? Спросите хозяина, Джайлса Гозлинга, спросите буфетчика и конюха, спросите Сисили и кого угодно в доме, как я не спускал с Тресилиана глаз, покуда он не отправился спать. Ей-ей, не мог же я торчать у него всю ночь, как сиделка, когда увидел, что он спокойненько улегся в постельку. Ну, сами посудите, разве я виноват?

Варни действительно порасспросил кое-кого из домашних и убедился, что Лэмборн говорит правду. Все единодушно подтвердили, что Тресилиан уехал внезапно и совершенно неожиданно рано утром.

— Но не скажу ничего худого, — заметил хозяин. — Он оставил на столе в своей комнате деньги для полной оплаты по счету и даже еще на чай слугам. Это уже вроде бы и ни к чему: он, видимо, сам оседлал своего мерина, без помощи конюха.

Убедившись, что Лэмборн вел себя вполне честно, Варни начал говорить с ним о его будущей судьбе и о том, как он хочет устроиться, намекнув при этом, что он, Варни, дескать, уразумел из слов Фостера, что Лэмборн не прочь поступить в услужение к вельможе.

— Ты бывал когда-нибудь при дворе? — спросил он.

— Нет, — ответил Лэмборн, — но, начиная с десятилетнего возраста, я не меньше раза в неделю вижу во сне, что я при дворе и моя карьера обеспечена.

— Сам будешь виноват, если твой сон окажется не в руку, — сказал Варни. — Ты что, без денег?

— Хм! — промычал Лэмборн. — Я люблю всякие удовольствия.

— Ответ вполне достаточный, да к тому же без обиняков, — похвалил его Варни. — А знаешь ли ты, какие качества требуются от приближенного вельможи, значение которого при дворе все возрастает?

— Я сам представлял их себе, сэр, — ответил Лэмборн. — Ну вот, например: зоркий глаз, рот на замке, быстрая и смелая рука, острый ум и притупившаяся совесть.

— А у тебя, я полагаю, — заметил Варни, — ее острие давно уже притупилось?

— Не могу припомнить, сэр, чтобы оно было когда-либо особенно острым, — сознался Лэмборн. — Когда я был юнцом, у меня случались кое-какие заскоки, но я их маленько поистер из памяти о жесткие жернова войны, а что осталось — выбросил за борт в широкие просторы Атлантики.

— А, значит, ты служил в Индии?

— И в восточной и в западной, — похвастался кандидат на придворную должность, — на море и на суше. Я служил португальцам и испанцам, голландцам и французам и на собственные денежки вел войну с шайкой веселых ребят, которые утверждали, что за экватором не может быть мирной жизни.[10]

— Ты можешь хорошо послужить мне, и милорду, и самому себе, — помолчав, сказал Варни. — Но запомни: я знаю людей. Отвечай правду: можешь ты быть верным слугой?

— Ежели бы вы и не знали людей, — сказал Лэмборн, — я счел бы своим долгом ответить — да, без всяких там прочих штучек, да еще поклясться при сем жизнью и честью и так далее. Но так как мне кажется, что вашей милости угодна скорее честная правда, чем дипломатическая ложь, я отвечаю вам, что могу быть верным до подножия виселицы, да что там — до петли, свисающей с нее, если со мной будут хорошо обращаться и хорошо награждать — не иначе.

— К твоим прочим добродетелям ты можешь, без сомнения, добавить, — сказал Варни издевательским тоном, — способность в случае необходимости казаться серьезным и благочестивым.

— Мне ничего не стоило бы сказать — да, — ответил Лэмборн, — но, говоря начистоту, я должен сказать — нет. Ежели вам нужен лицемер, можете взять Энтони Фостера. Его с самого детства преследует нечто вроде призрака, который он называет религией, хотя это такой сорт благочестия, который всегда оборачивался для него прибылью. Но у меня нет таких талантов.

— Ладно, — сказал Варни. — Если нет в тебе лицемерия, то есть ли у тебя здесь хоть лошадь в конюшне?

— Как же, сэр! — воскликнул Лэмборн. — Да такая, что потягается с лучшими охотничьими лошадками милорда герцога в скачке через изгороди и канавы. Когда я маленько промахнулся на Шутерс-хилл и остановил старика скотовода, карманы которого были набиты поплотнее его черепной коробки, мой славный гнедой конек вынес меня прочь из беды, несмотря на все их крики и улюлюканья.

— Тогда седлай его сейчас же и поедешь со мной, — приказал Варни. — Оставь свое платье и вещи на хранение хозяину. А я определю тебя на службу, где если сам не приложишь стараний, то не судьбу вини, а пеняй на себя.

— Сказано превосходно и по-дружески! — воскликнул Лэмборн. — Я буду готов в одно мгновение. Эй, конюх, седлай, болван, мою лошадку, не теряя ни секунды, если тебе твоя башка дорога. Прелестная Сисили, возьми себе половину этого кошелька в утешение по случаю моего неожиданного отъезда.

— Нет, уж это к дьяволу! — вмешался ее отец. — Сисили не нуждается в таких знаках внимания от тебя. Убирайся прочь, Майк, и ищи себе милость божью, если можешь, хотя не думаю, чтобы ты отправился туда, где она тебя ожидает.

— Позволь-ка мне взглянуть на твою Сисили, хозяин, — попросил Варни. — Я много наслышан о ее красоте.

— Это красота загорелой смуглянки, — возразил хозяин. — Она может устоять против дождя и ветра, но мало пригодна, чтобы понравиться таким вельможным критикам, как вы. Она у себя в комнате и не может предстать пред светлые очи такого придворного кавалера, как мой благородный гость.

— Ну, бог с ней, добрый хозяин, — согласился Варни. — Лошади уже бьют копытами. Счастливо оставаться!

— А мой племянник едет с вами, позвольте спросить? — осведомился Гозлинг.

— Да, намерен как будто, — ответил Варни.

— Ты прав, совершенно прав, — сказал хозяин, — говорю тебе, ты совершенно прав, родственничек. Лошадка у тебя бойкая, смотри только ненароком не угоди в петлю. А уж если ты непременно хочешь достигнуть бессмертия посредством веревки, что весьма вероятно, раз ты связался с этим джентльменом, то заклинаю тебя найти себе виселицу как можно дальше от Камнора. Засим вверяю тебя твоей лошади и седлу.

Шталмейстер и его новый слуга тем временем вскочили на лошадей, предоставив хозяину извергать свои зловещие напутствия наедине сколько ему вздумается. Они поехали сначала быстрой рысью, и это мешало их беседе, но когда они стали подниматься на крутой песчаный холм, разговор возобновился.

— Ты, стало быть, доволен, что будешь служить при дворе? — спросил Варни.

— Да, уважаемый сэр, ежели вам подходят мои условия так, как мне подходят ваши.

— А каковы твои условия? — поинтересовался Варни.

— Ежели я должен зорко следить за интересами моего покровителя, он должен глядеть сквозь пальцы на мои недостатки, — объявил Лэмборн.

— Ага, — сказал Варни, — значит, они не слишком бросаются в глаза, чтобы ему переломать о них ноги?

— Верно, — согласился Лэмборн. — Далее, ежели я помогаю травить дичь, мне должны предоставить глодать косточки.

— Это разумно, — признал Варни. — Сначала старшим, потом тебе.

— Правильно, — продолжал Лэмборн. — Остается добавить только одно. Ежели закон и я поссоримся, мой покровитель должен вызволить меня из тенет. Это самое главное.

— И это разумно, — подхватил Варни, — если, конечно, ссора произошла на службе у хозяина.

— О жалованье и прочем таком я уже не говорю, — добавил Лэмборн. — Я должен рассчитывать на всякие секретные награды.

— Не бойся, — успокоил его Варни. — У тебя будет достаточно платьев, да и денег тоже вполне хватит на всякие твои развлечения. Ты поступаешь в Дом, где в золоте, как говорится, купаются по уши.

— Вот это мне по душе, — обрадовался Майкл Лэмборн. — Остается только, чтобы вы сообщили мне имя моего хозяина.

— Меня зовут мистер Ричард Варни, — ответил его спутник.

— Но я имею в виду, — сказал Лэмборн, — имя того благородного лорда, к кому на службу вы хотите меня определить.

— Ты что, мерзавец, слишком важная персона, чтобы называть меня господином? — запальчиво прикрикнул на него Варни. — Ты у меня можешь дерзить другим, а наглости по отношению к себе я, знаешь ли, не потерплю.

— Прошу прощения у вашей милости, — присмирел Лэмборн. — Но вы, кажется, на дружеской ноге с Энтони Фостером. А мы теперь с Энтони тоже друзья.

— Я вижу, ты хитрый плут, — смягчился Варни. — Так заруби себе на носу: я действительно собираюсь ввести тебя в свиту вельможи. Но ты будешь находиться всегда при мне и должен выполнять мои распоряжения. Я его шталмейстер. Скоро ты узнаешь его имя. Перед этим именем дрожит Государственный совет, оно управляет королевством.

— С таким талисманом вполне можно производить магические заклинания, — заметил Лэмборн, — ежели кто хочет отыскать тайные клады!

— Если подойти к делу с умом, то да, — согласился Варни. — Но запомни: если сам полезешь творить заклинания, то можешь вызвать дьявола, который разорвет тебя на мелкие кусочки!

— Все ясно, — объявил Лэмборн. — Я не преступлю должных границ.

Тут путешественники, закончив разговор, опять помчались вперед и вскоре въехали в королевский парк в Вудстоке. Это старинное владение английской короны тогда сильно отличалось на вид от того, чем оно было, когда в нем обитала красавица Розамунда и оно служило ареной для тайных и весьма непозволительных любовных интрижек Генриха II. Оно еще меньше похоже на то, чем стало в нынешние времена, когда замок Бленхейм напоминает о победе Марлборо и не в меньшей степени о гении Ванбру, хотя при жизни его осуждали люди, значительно уступавшие ему по тонкости вкуса. Во времена Елизаветы это было старинное, весьма запущенное здание, давно уже не удостаивавшееся чести быть королевской резиденцией, вследствие чего последовало совершенное обнищание окрестных деревень. Жители их, однако, несколько раз подавали прошения королеве о том, чтобы она хоть изредка удостаивала их чести лицезреть ее царственный лик. По этому самому делу, по крайней мере на первый взгляд, благородный лорд, которого мы уже представили читателям, и посетил Вудсток.

Варни и Лэмборн, не стесняясь, проскакали галопом прямо во двор старинного полуразрушенного здания. Там можно было видеть в то утро сцену величайшего переполоха, которого здесь не видывали за два последних царствования. Челядь графа, ливрейные лакеи и другие слуги то входили, то выходили из дома с наглым шумом и ссорами, ведьма обычными для их должности. Слышались лошадиное ржание и собачий лай, так как лорд, по долгу осмотра и обследования замка и всех угодий, был, конечно, снабжен всем необходимым для того, чтобы позабавиться охотой в парке, по слухам — одном из древнейших в Англии и изобиловавшем оленями, которые уже давно бродили там в полной безопасности. Несколько деревенских жителей, в тревожной надежде на благоприятные последствия этого столь редкого посещения, слонялись по двору, ожидая выхода великого человека. Всех их взволновало внезапное прибытие Варни. Послышался шепот: «Графский шталмейстер!», и они не замедлили попытаться снискать его расположение, снимая шапки и предлагая подержать уздечку и стремя любимого слуги и приближенного графа.

— Держитесь где-нибудь подальше, судари мои, — надменно заявил Варни, — и дайте прислужникам сделать свое дело.

Уязвленные горожане и крестьяне отошли по этому знаку назад. А Лэмборн, который неотступно следил за поведением своего начальника, отверг предложенные услуги еще более неучтиво:

— Отойдите прочь, мужичье, чтоб всем вам провалиться на этом месте, и пусть эти мерзавцы лакеи исполнят что им полагается!

Они передали своих лошадей слугам и вошли в дом с надменным видом, вполне естественным для Варни благодаря привычке и сознанию своей высокородности. Лэмборн же вовсю старался подражать ему. А несчастные жители Вудстока перешептывались между собою:

— Ну и ну! Избави бог нас от всех этих самодовольных щеголей! А если и хозяин похож на слуг, то ну их всех к дьяволу! Туда им и дорога!

— Помолчите, добрые соседи! — вмешался судебный пристав. — Держите язык за зубами. Потом все узнаем. Но никого никогда в Вудстоке не будут так радостно встречать, как добродушного старого короля Гарри! Он, бывало, уж если хлестнет кого плетью своей королевской рукой, так потом отсыплет ему горсть серебряных грошей со своим изображением, чтобы пролить елей на раны.

— Да будет мир его праху! — откликнулись слушатели. — Долгонько ждать нам, покуда кого-то из нас отхлещет королева Елизавета!

— Как знать, — возразил пристав. — А пока — терпение, дорогие соседи! Утешимся мыслью, что мы заслуживаем такого внимания руки ее величества!

Тем временем Варни, за которым по пятам следовал его новый прислужник, направился в залу, где лица, более значительные и важные, чем собравшиеся во дворе, ожидали появления графа, еще не покидавшего своей комнаты. Все они приветствовали Варни с большей или меньшей почтительностью, в соответствии с собственной должностью или неотложностью дела, которое привело их на утренний прием графа. На общий вопрос: «Когда выйдет граф, мистер Варни?» — он коротко отвечал в таком роде: «Не видите, что ли, моих сапог? Я только что вернулся из Оксфорда и ничего не знаю», и тому подобное, пока тот же вопрос не был задан более громко персоной более значительной. Тогда последовал ответ: «Я спрошу сейчас у камергера, сэра Томаса Коупли». Камергер, выделявшийся среди других серебряным ключом, ответил, что граф ожидает только возвращения мистера Варни, с которым хочет перед выходом побеседовать наедине. Посему Варни поклонился всем и отправился в покои лорда.

Послышался ропот ожидания, длившийся несколько минут и заглушенный наконец распахнутыми дверями. Вошел граф, впереди которого шли камергер и управитель имением, а сзади — Ричард Варни. В благородной осанке и величественном взгляде графа не было и следа той наглости и нахальства, которые были столь характерны для его слуг. Его обращение с людьми, правда, бывало различным, в зависимости от звания тех, с кем он говорил, но даже самый скромный из присутствующих имел право на свою долю его милостивого внимания. Вопросы, задаваемые графом о состоянии имения, о правах королевы, о выгодах и невыгодах, которыми могло бы сопровождаться ее временное пребывание в королевской резиденции Вудстока, свидетельствовали, по-видимому, о том, что он самым серьезным образом изучил прошение жителей, желая содействовать дальнейшему развитию города.

— Да благословит господь его благородную душу! — сказал пристав, пробравшись в приемную. — Он выглядит немного бледным! Ручаюсь, что он провел целую ночь, читая нашу памятную записку. Мистер Тафьярн, который потратил шесть месяцев на ее составление, сказал, что потребуется неделя, чтобы в ней разобраться. А смотрите-ка, граф добрался до самой сути в каких-нибудь двадцать четыре часа!

Засим граф пояснил, что он будет стремиться убедить государыню останавливаться в Вудстоке во время ее поездок по стране, чтобы город и окрестности могли пользоваться теми же преимуществами ее лицезрения и ее милости, как и при ее предшественниках. Кроме того, он выразил радость, что может быть вестником ее благосклонности к ним, заверив, что для увеличения торговли и поощрения достойных горожан Вудстока ее величество решила устроить в городе рынок для торговли шерстью.

Эта радостная весть была встречена громкими изъявлениями восторга не только избранных особ, допущенных в приемную, но и толпы, ожидавшей на дворе.

Права корпорации были вручены графу на коленях местными властями, вместе с кошельком золота, который граф передал Варни, а тот, в свою очередь, уделил из него некоторую толику Лэмборну, в качестве задатка на новом месте.

Вскоре после этого граф и его свита сели на лошадей, чтобы возвратиться ко двору королевы. Их отъезд сопровождался такими громкими кликами: «Да здравствуют королева Елизавета и благородный граф Лестер!», что эхо разнеслось по всей старинной дубовой роще. Любезность и учтивость графа засияли отраженным светом и на его приближенных, так же как их надменное поведение до этого бросало тень и на их господина. И, сопровождаемые восклицаниями: «Да здравствует граф и его доблестная свита!», Варни и Лэмборн, каждый на приличествующем ему месте, гордо проехали по улицам Вудстока.

Глава VIII

Х о з я и н. Я вас слушаю,

мистер Фентон. И, уж во

всяком случае, ваша тайна

останется при мне.

«Виндзорские насмешницы».

Теперь необходимо вернуться к подробностям событий, которые сопровождали и даже вызвали внезапное исчезновение Тресилиана из «Черного медведя» в Камноре. Читатель помнит, что этот джентльмен после встречи с Варни возвратился в караван-сарай Джайлса Гозлинга, где заперся в своей комнате, потребовал перо, чернила и бумагу, попросив, чтобы его в этот день больше не беспокоили. Вечером он снова появился в общей комнате, где Майкл Лэмборн, исполняя поручение Варни, все время за ним следил. Майкл сделал попытку возобновить знакомство и выразил надежду, что Тресилиан не питает к нему недружественных чувств за его, Лэмборна, участие в утренней схватке.

Но Тресилиан отвел его домогательства хотя и вежливо, но весьма твердо.

— Мистер Лэмборн, — сказал он, — я полагаю, что вполне достаточно вознаградил вас за время, потраченное из-за меня. Я знаю, что под вашей маской какой-то дикой тупости у вас хватит здравого смысла понять меня, когда я говорю откровенно, что предмет нашего временного знакомства исчерпан и в дальнейшем между нами не должно быть ничего общего.

— Voto![11] — воскликнул Лэмборн, одной рукой крутя свои бакенбарды, а другой хватаясь за эфес шпаги. — Ежели бы я думал, что этим вы намерены оскорбить меня…

— То вы, без сомнения, отнеслись бы к этому рассудительно, — прервал его Тресилиан, — и так, видимо, вы и поступите. Вы прекрасно отдаете себе отчет в том, какое между нами расстояние, и не потребуете от меня дальнейших объяснений. Доброй ночи!

Сказав это, он повернулся к своему бывшему спутнику спиной и начал беседовать с хозяином. Майкла Лэмборна так и подмывало завязать ссору, но его гнев излился лишь в нескольких бессвязных проклятиях и восклицаниях, а затем он смирился и утих под властью превосходства, которое более сильные духом люди внушают личностям вроде него. В задумчивом молчании он пристроился где-то в углу, пристально следя за каждым движением своего недавнего спутника. Он теперь испытывал к нему чувство личной вражды и собирался отомстить, выполняя приказание своего нового хозяина Варни. Наступил час ужина, за ним последовало и время удалиться на покой. Тресилиан, как и все прочие, отправился спать в свою комнату.

Он лег в постель, но вскоре вереница печальных мыслей, не дававшая ему уснуть, была внезапно прервана скрипом двери, и в комнате замерцал свет. Бесстрашный Тресилиан вскочил с постели и схватился за свой меч, но не успел он выхватить его из ножен, как знакомый голос произнес:

— Не спешите с вашей рапирой, мистер Тресилкан. Это я, ваш хозяин, Джайлс Гозлинг.

Тут ночной гость приоткрыл фонарь, до сих пор испускавший лишь слабое мерцание, и перед взором удивленного Тресилиана предстал сам добродушный хозяин «Черного медведя».

— Что это еще за представление, хозяин? — рассердился Тресилиан. — Неужто вы поужинали так же весело, как и вчера, и теперь лезете не в свою комнату? Или полночь у вас в гостинице считается подходящим временем для всяких маскарадов?

— Мистер Тресилиан, — ответил хозяин, — я знаю свое место и время не хуже любого другого веселого хозяина гостиницы в Англии. Но вот тут мой паскудный пес родственничек, который следит за вами, как кот за мышью. А вы сами поругались и подрались то ли с ним, то ли с кем другим, и боюсь, что дело будет худо.

— Ты, знаешь ли, совсем спятил, милый мой, — сказал Тресилиан. — Пойми, что твой родич не заслуживает моего гнева. А кроме того, почему ты думаешь, что я с кем-то поссорился?

— Ах, сэр, — был ответ, — у вас на скулах были красные пятна, и я понял, что вы только что дрались. Это так же верно, как то, что сочетание Марса и Сатурна предвещает беду. А когда вы воротились, пряжки вашего пояса оказались спереди, шагали вы быстро и пошатывались, и по всему было видно, что ваша рука и эфес вашей шпаги недавно находились в тесном общении.

— Ну хорошо, любезный хозяин, если мне и пришлось вытащить шпагу из ножен, то почему же это обстоятельство заставило тебя вылезть из теплой постели в такое позднее время? Ты видишь, что беда миновала.

— По правде говоря, это-то мне и сомнительно. Энтони Фостер — человек опасный. При дворе у него могущественные покровители, которые уже поддерживали его в трудное время. А тут еще мой родственничек… да я уж говорил вам, что он за птица. И если эти два давнишних закадычных дружка снова свели знакомство, я не хотел бы, мой достойный гость, чтоб это все шло за ваш счет. Даю вам честное слово, что Майкл Лэмборн весьма подробно выспрашивал у моего конюха, куда и в какую сторону вы поедете. Вот я и хочу, чтобы вы припомнили, не сделали ли вы или не сболтнули чего-то такого, за что вас могут подстеречь на дороге и захватить врасплох.

— Ты честный человек, хозяин, — сказал Тресилиан после недолгого размышления, — и я буду с тобой откровенен. Если злоба этих людей обращена против меня, что весьма вероятно, то это потому, что они подручные негодяя, гораздо более могущественного, чем они сами.

— Вы разумеете мистера Ричарда Варни, не так ли? — спросил хозяин. — Он был вчера в Камнорском замке и хоть и старался проникнуть туда тайно, но его заметили и сообщили мне.

— О нем я и говорю, хозяин.

— Тогда, бога ради, достойный мистер Тресилиан, поберегитесь! — воскликнул честный Гозлинг. — Этот Варни — защитник и покровитель Энтони Фостера, который подчинен ему и получил по его милости в аренду это здание и парк. А сам Варни получил во владение большую часть земель Эбингдонского аббатства, а среди них и замок Камнор, от своего хозяина, графа Лестера. Говорят, что он вертит им как хочет, хотя я считаю графа слишком благородным вельможей, чтобы пользоваться им для таких темных делишек, о которых тут ходят слухи. А граф вертит как хочет (то есть в хорошем и подобающем смысле) королевой, да благословит ее господь! Теперь видите, какого вы себе нажили врага!

— Ну что ж, так уж вышло, ничего не поделаешь, — сказал Тресилиан.

— Боже ты мой, так надо же что-то предпринять! — волновался хозяин. — Ричард Варни… Он тут пользуется таким влиянием на милорда и может предъявить так много давних и тяжелых для всех претензий от имени аббата, что люди боятся даже произнести его имя, а уж о том, чтобы выступить против него, не может быть и речи. Вы сами можете судить об этом по разговорам, которые тут велись вчера вечером. О Тони Фостере чего только не говорилось, а о Ричарде Варни — ни слова, хотя все считают, что он-то и есть ключ к тайне, связанной с миленькой девчонкой. Но, быть может, вы все это лучше меня знаете. Бабы хоть сами и не носят шпаги, зато часто служат поводом для того, чтобы лезвия мечей перекочевывали из своих ножен воловьей кожи в другие — из плоти и крови.

— Я действительно знаю побольше, чем ты, об этой бедной, несчастной даме, любезный хозяин. И сейчас я настолько лишен друзей и дружеских советов, что охотно прибегну к твоей мудрости. Я расскажу тебе всю эту историю, тем более что хочу обратиться к тебе с просьбой, когда рассказ мой будет окончен.

— Добрейший мистер Тресилиан, — сказал хозяин, — я всего лишь простой трактирщик и вряд ли способен помочь хорошим советом такому человеку, как вы. Но я выбился в люди, не обвешивая и не заламывая несусветных цен, и можете быть уверены, что я человек честный. Стало быть, если я и не сумею помочь вам, я по крайней мере не способен злоупотребить вашим доверием. А потому говорите мне все начистоту, как сказали бы своему родному отцу. И уж не сомневайтесь, что мое любопытство (не хочу отрицать того, что свойственно моей профессии) в достаточной степени сочетается с умением хранить чужую тайну.

— Я не сомневаюсь в этом, хозяин, — ответил Тресилиан. И покуда его слушатель застыл в напряженном ожидании, он на мгновение задумался, как начать свое повествование,

— Мой рассказ, — наконец начал он, — для полной ясности должен начаться несколько издалека. Вы, конечно, слышали, любезный хозяин, о битве при Стоуке и, может быть, даже о старом сэре Роджере Робсарте, который в этой битве храбро сражался за Генриха Седьмого, деда королевы, и разбил графа Линкольна, лорда Джералдина с его дикими ирландцами, а также фламандцев, которых прислала герцогиня Бургундская для участия в восстании Лэмберта Симнела?

— Помню и то и другое, — отвечал Джайлс Гозлинг. — Об этом десятки раз в неделю распевают там, у меня внизу, за кружкой эля. Сэр Роджер Робсарт из Девона… Ах, да это тот самый, о котором еще до сих пор поется песенка:

Он был цветком кровавым Стоука,

Когда был Мартин Суорт убит.

Не дрогнул в битве он жестокой,

В бою был тверд он, как гранит.[12]

Да, там был и Мартин Суорт, о котором я слышал от деда, и о храбрых немцах под его командой, в разрезных камзолах и причудливых штанах, с лентами над чулками. А вот песня о Мартине Суорте, я тоже ее помню;

Мартин Суорт с друзьями,

Седлайте, седлайте коней!

Мартин Суорт с друзьями,

Седлайте коней поскорей![13]

— Верно, дорогой хозяин, об этом дне говорили долго. Но если вы будете распевать так громко, то разбудите несколько большее количество слушателей, чем мне нужно для того, чтобы посоветоваться о своих делах.

— Прошу извинения, мой достойный гость, — сказал хозяин, — я забыл, где я. Когда мы, веселые старые рыцари втулки, вспоминаем какую-нибудь старинную песню, наше благоразумие сразу испаряется.

— Итак, хозяин, мой дед, как и некоторые другие корнуэллцы, был горячим приверженцем Йоркского дома и сторонником Симнела, принявшего титул графа Уорика, а все графство, которое впоследствии сочувствовало восстанию Перкина Уорбека, называло его герцогом Йоркским. Мой дед сражался под знаменами Симнела и был взят в плен в отчаянной схватке под Стоуком, где в боевых доспехах погибло большинство предводителей этой несчастливой армии. Добрый рыцарь, которому он сдался, сэр Роджер Робсарт, спас его от немедленной мести короля и отпустил без всякого выкупа. Но он не мог защитить его от других бедствий, возникших в результате его опрометчивости. Это были тяжелые штрафы, которые совершенно разорили его, — так Генрих стремился ослабить своих врагов. Добрый рыцарь делал все, что мог, для смягчения участи моего предка. Их дружба стала впоследствии такой тесной, что мой отец вырос как названый брат и ближайший друг нынешнего сэра Хью Робсарта, единственного сына сэра Роджера, унаследовавшего его честный, благородный и гостеприимный нрав, хотя он не может равняться с ним воинскими подвигами.

— Я слышал о добром сэре Хью Робсарте, — прервал его хозяин, — и даже довольно часто. Его охотник и верный слуга Уил Бэджер говаривал мне, бывало, о нем сотни раз в этом самом доме. Что, дескать, это рыцарь веселого нрава и любит гостеприимство и открытый для гостей стол, не так, как по нынешней моде, когда камзолы до того расшиты золотыми кружевами, что хватило бы целый год прокормить дюжину здоровых молодчиков и мясом и элем, да еще дать им захаживать раз в неделю в заведение для поддержки благосостояния трактирщиков.

— Если вам случалось видеться с Уилом Бэджером, хозяин, — сказал Тресилиан, — вы, конечно, достаточно наслушались о сэре Хью Робсарте. Я добавлю только, что гостеприимство, коим славитесь вы, нанесло изрядный ущерб его состоянию. Впрочем, это не так существенно, ибо у него только одна дочь, которой он должен его завещать. Здесь начинается и мое участие в этой истории. После смерти моего отца, вот уж несколько лет назад, добрый сэр Хью пожелал сделать меня своим постоянным сотоварищем. Было время, впрочем, когда я чувствовал, что неудержимая страсть доброго рыцаря к охоте отрывает меня от занятий наукой, где я мог рассчитывать на успех. Но вскоре я перестал жалеть о потере времени на эти сельские развлечения, к которым принуждали меня благодарность и наследственная дружба. Поразительная красота мисс Эми Робсарт, превращавшейся из ребенка в женщину, не могла не затронуть того, кто волею судьбы постоянно был рядом с нею. Короче говоря, хозяин, я полюбил ее, и ее отец знал об этом.

— И, без сомнения, преградил вам путь, — подхватил трактирщик. — Всегда уж так случается. Видимо, так произошло и у вас, судя по вашему тяжелому вздоху.

— Нет, хозяин, тут вышло иначе. Моя любовь встретила полное одобрение благородного сэра Хью Робсарта. Но вот его дочь отнеслась к ней с холодным равнодушием.

— Значит, она оказалась более опасным врагом из них двоих, — заметил трактирщик. — Боюсь, что ваша любовь была недостаточно пылкой.

— Эми относилась ко мне с уважением, — продолжал Тресилиан, — и оставляла мне надежду на то, что со временем оно может превратиться в более теплое чувство. Между нами, по настоянию ее отца, было даже заключено соглашение о браке, но, по ее убедительной просьбе, церемония была отложена на год. В течение этого времени в тех местах вдруг объявился Ричард Варни и, пользуясь какими-то своими отдаленными семейными связями с сэром Хью Робсартом, стал проводить много времени у него в доме и наконец чуть ли не совсем у него поселился.

— Это не могло предвещать ничего хорошего месту, избранному им в качестве своей резиденции, — сказал Гозлинг.

— Конечно нет, клянусь распятием! — воскликнул Тресилиан. — Вслед за его появлением возникли всякие недоразумения и неблагополучия, но так странно, что сейчас я затрудняюсь ясно представить себе их постепенное вторжение в семью, дотоле такую счастливую. Некоторое время Эми Робсарт принимала знаки внимания этого Варни с равнодушием, с каким обычно принимается простая галантность. Затем последовал период, когда она, казалось, относилась к нему с неодобрением и даже с отвращением. А затем между ними возникло какое-то весьма странное сближение. Варни отбросил всю эту манерность и галантность, с которой он вначале относился к ней, а Эми, в свою очередь, перестала выказывать ему плохо скрываемое отвращение. Между ними возникли отношения интимности и доверия, что мне уже совсем не нравилось. Я стал подозревать, что они тайно встречаются, ибо присутствие других их как-то стесняло. Многие подробности, которых я в то время не замечал (ибо полагал, что ее сердце столь же невинно, как и ее ангельский лик), теперь вспоминаются мне, и я мало-помалу убеждаюсь, что между ними был тайный сговор. Но что толковать о них — факты говорят сами за себя. Она бежала из отцовского дома, Варни исчез вместе с нею. А сегодня — сегодня я видел ее в качестве его любовницы, в доме его подлого прислужника Фостера. А сам Варни, закутанный в плащ, явился к ней через потайной вход в парк.

— Так вот в чем причина вашей ссоры! Мне думается, что следовало бы раньше удостовериться, что красотка действительно желала, да и заслуживала! вашего вмешательства,

— Хозяин, — возразил Тресилиан, — мой отец (а таковым я считаю для себя сэра Хью Робсарта) замкнулся в своем доме, снедаемый печалью, или, если он немного, оправился, тщетно пытается скачкой по полям и лесам заглушить в себе воспоминание о дочери, воспоминание, которое зловеще преследует его. Я не могу вынести мысли о том, что он будет жить в тоске и печали, а Эми — в позоре. Я решился отыскать ее, в надежде, что мне удастся убедить ее вернуться домой. Я нашел ее, и, увенчается моя попытка успехом или нет, я твердо решил отплыть с морской экспедицией в Виргинию.

— Не будьте столь опрометчивы, дорогой сэр, — посоветовал ему Джайлс Гозлинг, — и не впадайте в отчаяние из-за того, что баба — я скажу коротко — всегда баба и меняет своих любовников, как моток лент, когда ей только ни взбредет в голову. Но прежде чем мы займемся дальнейшим исследованием этого вопроса, позвольте спросить: какие подозрения привели вас именно сюда, к нынешнему местопребыванию этой дамы, или, скорее, к месту ее заточения?

— Последнее будет вернее, хозяин, — сказал Тресилиан. — Так вот, я явился в эти места, зная, что Варни — владелец большей части земель, некогда принадлежавших эбингдонским монахам. А визит вашего племянника к своему старому дружку Фостеру дал мне возможность убедиться, что я был прав.

— А каковы теперь ваши планы, достойный сэр? Простите, конечно, что я задаю такие вопросы.

— Я собираюсь, хозяин, завтра снова побывать у нее и побеседовать более подробно, чем сегодня. Если мои слова не произведут на нее никакого впечатления, значит, она действительно стала совсем другой.

— Как хотите, мистер Тресилиан, — сказал трактирщик, — но этого вам делать не следует. Леди, насколько я понимаю, уже отвергла ваше вмешательство в ее дела.

— К сожалению, да, — признался Тресилиан. — Этого я отрицать не могу.

— Так по какому же тогда праву идете вы наперекор ее желаниям, как бы позорны ни были они для нее и для ее семьи? Я не ошибусь, если скажу, что ее нынешние покровители, под защиту которых она отдалась, без малейшего колебания отвергнут ваше вмешательство, даже если бы вы были ее отцом или братом. А как отринутый любовник, вы рискуете, что вас отшвырнут прочь силой, да еще с презрением. Вы не можете обратиться за помощью к суду и потому гоняетесь за отражением в воде и, простите за откровенность, легко можете плюхнуться вниз и пойти ко дну.

— Я обращусь к графу Лестеру, — возразил Тресилиан, — с жалобой на подлые поступки его любимца. Граф заискивает перед суровой и строгой сектой пуритан. Чтобы не ронять своего достоинства, он не посмеет отказать в моей просьбе, даже если он лишен понятий о чести и благородстве, приписываемых ему молвой. И, наконец, я обращусь к самой королеве!

— Если Лестер, — начал хозяин, — вздумает защищать своего слугу (а говорят, что он многое доверяет Варни), то обращение к королеве может их обоих образумить. Ее величество в таких делах весьма строга (надеюсь, эти речи не сочтут изменой!) и скорее, говорят, простит десяток придворных, влюбившихся в нее, чем одного из них за предпочтение, оказанное другой женщине. Мужайтесь же, мой добрый гость! Если вы повергнете к подножию трона прошение от имени сэра Хью, усугубленное рассказом о нанесенных и вам обидах, любимчик граф скорее рискнет прыгнуть в Темзу в самом глубоком месте, нежели защищать Варни в такого рода деле. Но, чтобы рассчитывать на успех, вам надобно заняться деловой стороной вопроса. Вместо того чтобы оставаться здесь и фехтовать с конюшим и членом Тайного совета, да еще подвергаться опасности, что тебя вот-вот ткнут кинжалом в бок его наймиты, вам надлежит поспешить в Девоншир, написать прошение от имени сэра Хью Робсарта да постараться раздобыть побольше, друзей, которые могли бы походатайствовать за вас при дворе.

— Вы это правильно говорите, хозяин, — ответил Тресилиан. — Я воспользуюсь вашим советом и уеду завтра рано утром.

— Нет-с, уезжайте сегодня, сэр, до рассвета, — возразил хозяин. — Никогда я так усердно не молил бога о прибытии гостя, как теперь — о вашем благополучном отъезде. Моему родственничку суждено, видимо, быть повешенным, и я вовсе не хочу, чтобы причиной тут было убийство моего уважаемого гостя. Лучше спокойно ехать в темноте, чем днем бок о бок с головорезом, говорит пословица. Поторопитесь, сэр, я забочусь о вашей же безопасности. Ваша лошадь и все прочее готово, а вот вам и счет.

— Этого хватит с избытком, — сказал Тресилиан, вручая хозяину золотую монету, — а остальное отдай своей дочке, хорошенькой Сисили, и слугам.

— Они останутся довольны вами, сэр, — уверил его Гозлинг. — А дочь моя отблагодарила бы вас поцелуем, но в такой час она не может выйти на порог и проводить вас.

— Не дозволяйте гостям слишком вольно обращаться с вашей дочкой, любезный хозяин, — посоветовал Тресилиан.

— О нет, сэр, мы держим их в должных границах. Но меня не удивляет, что вы вдруг воспылали к ним ревностью. А кстати, могу я узнать, как приняла вас вчера в замке красавица?

— По правде говоря, она имела вид сердитый и смущенный. Мало надежд, что она уже отступилась от своих горестных заблуждений.

— В таком случае, сэр, я не понимаю, зачем вам разыгрывать роль доблестного паладина по отношению к бабенке, которая вас и знать-то не хочет, да еще навлекать на себя гнев любимца королевского фаворита? Он не менее опасен, чем драконы, с которыми странствующие рыцари сражались в старинных романах.

— Такое предположение для меня просто оскорбительно, хозяин, глубоко оскорбительно, — возразил Тресилиан. — Я отнюдь не стремлюсь вернуть себе любовь Эми. Моя мечта — возвратить ее отцу, и тогда все, что мне предстоит совершить в Европе, а может быть, и в целом мире, исчерпано и закончено.

— Гораздо умнее было бы хватить кубок хересу да забыть ее навеки! — воскликнул трактирщик. — Но двадцатипятилетний и пятидесятилетний смотрят на эти вещи различными глазами, особенно когда одни зенки впихнуты в череп юного кавалера, а другие — в череп старика трактирщика. Мне жаль вас, мистер Тресилиан, но я не вижу, чем могу вам помочь.

— Только одним, хозяин, — ответил Тресилиан. — Следите за всеми, кто проживает в замке. Вы это можете легко выполнить, не навлекая на себя ничьих подозрений, — ведь новости всегда стекаются к трактирной стойке. И, пожалуйста, обо всем письменно сообщайте мне, но только через того, кто вручит вам как условный знак вот этот перстень. Взгляните, это вещь ценная, и я охотно подарю его вам.

— Ах нет, сэр, — возразил хозяин, — не нужно мне никакого вознаграждения. Но пристало ли мне, которого все тут знают, впутываться в такое темное и опасное дело? Какой мне от этого интерес?

— Для вас и для любого отца в стране, который хотел бы спасти свою дочь из тенет позора, греха и несчастья, не может быть на свете большего интереса.

— Да, сэр, — согласился хозяин, — сказано превосходно! И мне от всего сердца жаль добродушного старого джентльмена, который растратил свое состояние на гостеприимство, чтобы поддержать честь Англии. А теперь его дочь, которой как раз бы и стать ему опорой на старости лет и тому подобное, украдена таким хищником, как этот самый Варни. И хоть вы играете тут ну просто роль безумца, я готов с вами за компанию стать сумасшедшим и помочь вам в вашей благородной попытке вернуть старику его дитя, если только мои сведения смогут вам хоть как-то пригодиться. И раз уж я буду верно служить вам, прошу и вас оказать мне доверие и не выдавать меня. Худая будет репутация у «Черного медведя», если пойдут разговоры, что владелец его замешан в таких делах. У Варни вполне достаточные связи и знакомства в судах, чтобы низвергнуть мою благородную эмблему с шеста, где она так мило качается, отобрать мой патент и разорить меня вчистую — от чердака до погреба.

— Не сомневайтесь в моем умении хранить тайну, хозяин, — сказал Тресилиан. — Кроме того, я вечно буду помнить об услуге, оказанной вами, и риске, которому вы подвергаетесь. Помните же, что это кольцо будет для вас безошибочным знаком. А теперь прощайте! Ведь вы сами мудро советовали мне, чтобы я особенно здесь не задерживался.

— Тогда следуйте за мной, сэр гость, — сказал трактирщик, — но шагайте так осторожно, словно у вас под ногами яйца, а не дощатый пол. Никто не должен знать, когда и как вы уехали.

Как только Тресилиан был готов к отбытию, хозяин с помощью потайного фонаря вывел его по длинным, извилистым переходам во двор, а оттуда провел к уединенной конюшне, куда уже заранее поставил его лошадь. Затем он помог ему прикрепить к седлу небольшой чемодан с вещами, открыл калитку, обменялся с гостем сердечным рукопожатием и, подтвердив свое обещание следить за всем, что происходит в замке Камнор, наконец расстался с Тресилианом, который пустился теперь в свое одинокое путешествие.

Глава IX

И хижину себе он отыскал,

Какую взять никто не пожелал.

Там горн пылал… Рукою напряженной

Он бил по наковальне раскаленной,

И разлетались искры от огня,

Покуда он подковывал коня,

Гей, «Тривил»

Сам путешественник, так же как и Джайлс Гозлинг, сочли желательным, чтобы Тресилиана в окрестностях Камнора не видел никто из жителей, случайно вставших рано. Поэтому трактирщик указал ему путь, складывающийся из различных дорожек и тропинок, по которым он должен был последовательно пройти и которые, если точно соблюсти все повороты и извивы, должны были вывести его на большую дорогу в Марлборо.

Но такого рода указания, как и вообще всякие советы, гораздо легче давать, нежели выполнять. Запутанная дорога, ночная тьма, незнакомая местность, а также печальные и недоуменные мысли, одолевавшие его, — все это настолько замедлило путешествие, что утро застало его еще в долине Белого коня, памятной всем по победе, некогда одержанной над датчанами, К тому же его собственная лошадь потеряла переднюю подкову, и возникла угроза, что из-за охромевшего животного путешествие может прерваться. Поэтому первым делом он стал расспрашивать встречных о жилище кузнеца, но мало чего добился от двух крестьян, довольно тупых и угрюмых, которые спозаранку спешили на работу и дали ему лишь весьма короткие и невразумительные ответы. Желая, чтобы его товарищ по путешествию как можно меньше страдал от приключившегося с ним несчастья, Тресилиан спешился и повел лошадь под уздцы к какой-то деревушке, где рассчитывал либо найти, либо узнать что-то о местопребывании ремесленника, столь ему необходимого. По длинной и покрытой грязью тропинке он наконец добрел до нужного места. Оно оказалось лишь скоплением пяти-шести жалких лачуг, у дверей которых хлопотали, начиная свои дневные труды и заботы, хозяева, убогий вид коих вполне соответствовал их жилищам. Одна из хижин, однако, показалась ему получше, а старуха, подметавшая свой порог, не столь грубой, как ее соседи. К ней-то и обратил Тресилиан свой часто повторяемый вопрос — есть ли здесь по соседству кузнец, и нет ли места, где можно было бы дать лошади отдых и покормить ее? Старуха очень странно взглянула на него и ответила:

— Кузнец! А есть ли здесь кузнец? Да на что он тебе, паренек?

— Подковать лошадь, уважаемая, — ответил Тресилиан. — Извольте взглянуть сами — она потеряла переднюю подкову.

— Мистер Холидей! — вместо ответа закричала старуха. — Мистер Эразм Холидей, идите-ка сюда да поговорите, пожалуйста, вот тут с человеком.

— Favete linguis,[14] — ответил голос изнутри хижины. — Сейчас я выйти не могу, Гаммер Сладж, ибо пребываю в сладчайших мгновениях своих утренних трудов.

— Нет уж, прошу вас, добрый мистер Холидей, выйдите, пожалуйста. Здесь какой-то человек хочет пройти к Уэйленду Смиту, а я не шибко-то хочу показывать ему дорогу к дьяволу.

— Quid mihi cum caballo?[15] — возразил ученый муж изнутри. — Я полагаю, что в округе имеется лишь один умный человек и без него, видите ли, нельзя подковать лошади!

Тут появился и сам почтенный педагог. О его профессии можно было судить по одежде. Высокая, тощая, неуклюжая, сгорбленная фигура была увенчана головой с гладкими черными волосами, уже подернутыми сединой. Его лицо отличалось обычным властным выражением, которое, как я полагаю, Дионисий перенес с трона на школьную кафедру и завещал в наследство всем представителям этой профессии. Черное холстяное одеяние, похожее на рясу, было перехвачено в талии поясом, на котором вместо ножа или иного оружия висел внушительный чернильный прибор. С другой стороны наподобие деревянной шпаги Арлекина была заткнута розга. В руке он держал истрепанный том, в чтение которого был только что глубоко погружен.

Увидев перед собой такого человека, как Тресилиан, он, гораздо лучше, чем сельские жители, понимая, кто перед ним стоит, снял свою шапочку и приветствовал его следующими словами:

— Salve, domine. Intelligisne linguam Latinam?[16]

Тресилиан призвал на помощь все свое знание латыни и ответил:

— Linguae Latin? baud penitus ignarus, venia tua, domine eruditissime, vernaculam libentius loquor.[17]

Ответ по-латыни произвел на учителя такое же действие, какое, по слухам, масонский знак производит на членов братства лопатки. Он сразу проявил немалый интерес к ученому путешественнику, с большим вниманием выслушал его рассказ об усталой лошади и потерянной подкове и затем торжественно объявил:

— Проще всего, почтеннейший, было бы сказать вам, что здесь, на расстоянии мили от этих tuguria,[18] живет самый лучший faber ferrarius, то есть искуснейший кузнец, когда-либо прибивавший подкову к лошадиному копыту. И скажи я это, я уверен, что вы сочли бы себя compos voti,[19] или, как именует это простой народ, ваше дело было бы в шляпе.

— Я по крайней мере получил бы, — сказал Тресилиан, — прямой ответ на простой вопрос, чего, видимо, довольно трудно добиться в этой местности.

— Это значит попросту послать грешную душу к дьяволу, — захныкала старуха, — то есть если послать живого человека к Уэйленду Смиту.

— Тише, Гаммер Сладж, — загремел педагог, — pauca verba,[20] Гаммер Сладж, займитесь своей пшенной кашей, Гаммер Сладж, curetur jentaculum,[21] Гаммер Сладж, сей джентльмен — не предмет для вашей болтовни.

Затем, обратившись к Тресилиану, он продолжал прежним напыщенным тоном:

— Итак, почтеннейший, вы действительно считали бы себя felix bis terque,[22] если бы я указал вам жилище упомянутого кузнеца?

— Сэр, — ответил Тресилиан, — в этом случае я имел бы все, что мне сейчас нужно, а именно лошадь, способную унести меня… за пределы вашей учености.

Последние слова он пробормотал про себя.

— О coeca mens mortalium![23] — воскликнул ученый муж. — Хорошо было сказано Юнием Ювеналом: «Numinibus vota exaudita malignis!»[24]

— Ученый магистр, — сказал Тресилиан, — ваша эрудиция настолько превосходит мои скромные умственные способности, что вы должны извинить меня, если я отправлюсь в другое место за сведениями, которые я способен лучше усвоить.

— Ну вот, опять, — возразил педагог. — Как охотно бежите вы от того, кто хочет наставить вас на путь истинный! Справедливо сказал Квинтилиан…

— Прошу вас, сэр, оставим пока Квинтилиана и отвечайте мне кратко и по-английски, если, конечно, ваша ученость соблаговолит до этого снизойти, есть ли здесь место, где можно было бы покормить лошадь, покуда ее подкуют.

— Эту любезность, сэр, — ответил учитель, — я охотно могу оказать вам, и хотя в нашей бедной деревушке (nostra paupera regna) и нет настоящей hospitium,[25] как называет ее мой тезка Эразм, однако, поскольку вы достаточно начитаны или по крайней мере слегка затронуты образованием, я приложу все свое влияние на добрую хозяйку дома, чтоб она угостила вас тарелочкой пшенной каши — весьма питательное блюдо, для коего я не сыскал латинского названия, а ваша лошадка получит свою долю в коровьем хлеву — охапку свеженького сенца, каковое у доброй старушки Сладж имеется в изобилии, так что про ее корову можно сказать, что она foenum habet in cornu,[26] а если вы соизволите удостоить меня удовольствием вашего общества, пиршество не будет стоить вам ne semissem quidem,[27] ибо Гаммер Сладж премного обязана мне за труды, положенные мною на ее многообещающего наследника Дикки, которого я с превеликим трудом заставил пройти основы грамматики.

— Да воздаст вам за это господь, мистер Эразм, — подхватила добрая Гаммер, — и сделает так, чтобы крошка Дикки стал хорошим грамматиком. А что до всего прочего, то, если джентльмен согласен остаться, завтрак будет на столе раньше, чем вы успеете выжать кухонное полотенце. И не такая уж я злыдня, чтобы требовать денежки за лошадиную и человечью еду.

Памятуя о состоянии своей лошади, Тресилиан, в общем, не нашел ничего лучшего, как принять приглашение, изложенное столь ученым образом и подтвержденное столь гостеприимно. Втайне он надеялся, что добрейший педагог, исчерпав все прочие темы для беседы, может быть и соблаговолит рассказать ему, как найти кузнеца, о котором было говорено. Итак, он вошел в хижину, сел за стол с ученым магистром Эразмом Холидеем, ел с ним его пшенную кашу и целых полчаса выслушивал его полные учености рассказы о своей жизни, прежде чем удалось заставить его перейти к другой теме. Читатель охотно извинит нам изложение всех подробностей, коими он усладил Тресилиана. Можно будет ограничиться следующим отрывком.

Он родился в Хогснортоне, где, согласно народной поговорке, свиньи играют на органе. Эту поговорку он толковал аллегорически, в смысле стада Эпикура, одной из откормленных свинок которого считал себя Гораций. Свое имя Эразм он заимствовал частично от своего отца — сына прославленной прачки, которая стирала белье великого ученого, пока он пребывал в Оксфорде. Задача была довольно трудная, ибо он был обладателем всего двух рубашек и, как она говорила, «одной приходилось стирать другую». Остатки одной из этих camiciae,[28] похвалялся мистер Холидей, все еще хранились у него, так как бабушка, к счастью, удержала ее для покрытия неоплаченного счета. Но он полагал, что была еще более важная и решающая причина, почему ему дано было имя Эразм, — а именно тайное предчувствие матери, что в младенце, подлежащем крещению, таится скрытый гений, который когда-нибудь позволит ему соперничать в славе с великим амстердамским ученым. Фамилия учителя служила ему такой же темой бесконечных рассуждений, как и его христианское имя. Он склонен был думать, что носил имя Холидей[29] quasi lucus a non lucendo,[30] потому что устраивал весьма мало праздников своим ученикам. Так, например, — говаривал он, — классическое наименование школьного учителя есть Ludi Magister,[31] ибо он лишает мальчиков их игр. Но, с другой стороны, он считал, что могло быть и другое объяснение, а именно его поразительное искусство устраивать всякие торжественные зрелища, танцы на темы из баллад о Робине Гуде, майские празднества и тому подобные праздничные развлечения. Он уверял Тресилиана, что на такие выдумки у него был самый подходящий и изобретательный мозг во всей Англии. Хитроумие по этой части сделало его известным многим знатным особам в стране и при дворе и особенно благородному графу Лестеру.

— И хотя сейчас он, занятый государственными делами, вероятно забыл обо мне, — добавил он, — но я уверен, что если уж ему понадобится устроить праздничек для развлечения ее милости королевы, то гонцы немедленно помчатся разыскивать скромную хижину Эразма Холидея. Тем временем, parvo contentus,[32] я слушаю, как мои ученики делают морфологический и синтаксический разбор, и убиваю остальное время, достопочтенный сэр, с помощью муз. А в письмах к иностранным ученым я всегда подписываюсь Эразм Диес Фаустус и под этим титулом удостоился отличий, оказываемых ученым. В доказательство могу привести ученого Дидриха Бакершока, который посвятил мне, именуя меня таким образом, свой трактат о букве тау. Словом, сэр, я человек счастливый и широко известный.

— Да продлится ваше счастье на долгие времена, — сказал путешественник. — Но позвольте спросить, пользуясь вашим ученым слогом: «Quid hoc ad Iphycli boves?»[33] Какое все это имеет отношение к подковке моего бедного коня?

— Festina lente,[34] — возразил ученый муж, — сейчас мы и перейдем к сему предмету. Надо вам сказать, что года два-три назад в этих местах объявился некто, именовавший себя доктором Добуби, хотя он, быть может, никогда не подписывался даже Magister artium,[35] разве только ради своего голодного брюха. А если и была у него ученая степень, то дал ее ему дьявол. Ибо он был тем, кого простонародье именует белым магом, колдуном и тому подобное. Я замечаю, дорогой сэр, ваше нетерпение. Но если человек не рассказывает по-своему, какие у вас основания ожидать, то он начнет рассказывать по-вашему?

— Ладно, многоученый сэр, рассказывайте по-своему, — ответил Тресилиан, — только будем двигаться побыстрее, ибо времени у меня очень мало.

— Итак, сэр, — продолжал Эразм Холидей с раздражающей невозмутимостью, — не стану утверждать, что этот самый Деметрий, — ибо так он подписывался за границей, — был настоящим колдуном, но несомненно одно — он выдавал себя за члена мистического ордена розенкрейцеров, ученика Гебера (ex nomine cujus venit verbum vernaculum, gibberish[36] — тарабарщина). Он лечил раны, смазывал целебной мазью оружие вместо самой раны, предсказывал будущее по линиям руки, находил краденое с помощью сита и овечьей шерсти, знал, где собирать марену и семена папоротника, которые делают человека невидимкой, намекал, что скоро, дескать, откроет панацею, то есть универсальный лечебный эликсир, и хвастался, что может превращать хороший свинец в скверное серебро.

— Иначе говоря, — заметил Тресилиан, — он был шарлатан и самый обыкновенный обманщик. Но какое это имеет отношение к моему коню и потерянной им подкове?

— Терпение, почтеннейший, — ответил словоохотливый ученый муж, — вы скоро это поймете. Итак, patientia,[37] высокоуважаемый, каковое слово, по мнению нашего Марка Туллия, означает difficilium rerum diurna perpessio.[38] Этот самый Деметрий Добуби, как я уже сказал, сначала действовал среди простого народа, а затем стал пользоваться славой и inter magnates — среди знатных особ страны, и весьма возможно, что и сам бы возвысился, если бы, как гласит молва, — я-то сам этого не утверждаю, — дьявол в одну темную кочку не предъявил своих прав и не унес бы Деметрия, которого с той поры никто никогда не видел и ничего о нем не слышал. Вот мы и подошли к medulla[39] — к самой сути моего рассказа. У этого доктора Добуби был слуга, этакий жалкий змееныш, который помогал ему вздувать горн, поддерживать в нем пламя, смешивать лекарственные зелья, чертить геометрические фигуры, зазывать пациентов et sic de coeteris.[40] Так вот, почтеннейший, после столь странного исчезновения доктора, поразившего ужасом всю округу, этот жалкий шут решил, что, как говорится у Марона, «Uno avulso, non deficit alter».[41] И как подмастерье после смерти или удаления на покой хозяина продолжает его дело, так и этот Уэйленд взялся за опасное ремесло своего покойного хозяина. Но, глубокоуважаемый сэр, хотя люди вообще склонны внимать притязаниям этих недостойных личностей, которые в действительности не что иное, как простые saltim banqui и charlatani,[42] хотя они и выдают себя за опытных и умелых докторов медицины, но претензии этого жалкого шута, этого Уэйленда, были слишком уж грубой подделкой. Не было ни одного самого простого сельского жителя, деревенщины, который не был бы готов обратиться к нему, пользуясь мыслью Персия, хотя бы даже в самых косноязычных выражениях:

Diluis helleborum, certo compescere puncto

Nescius examen? Vetat hoc nature medendi.[43]

Я передал эту мысль, хоть и не совсем удачно, следующим образом:

Ты чемерицу в снадобье всыпаешь,

Хоть сколько надо зерен — сам не знаешь.

Но так ведь долг врача ты нарушаешь.

Помимо того, худая слава хозяина и его странная, непонятная гибель, или по крайней мере внезапное исчезновение, удерживали любого, за исключением самых отчаянных смельчаков, от попыток обращаться за советом и помощью к слуге. Посему жалкий червяк поначалу чуть не подох с голода. Но дьявол, услужающий ему со времен смерти Деметрия, или там Добуби, навел его на новую мысль. Этот плут, то ли по дьявольскому наущению, то ли по времени обучения в юности, подковывает лошадей лучше, чем любой человек, живущий между нами и Исландией. И вот он бросил свою практику на двуногой и неоперенной породе, именуемой человечеством, и полностью предался ковке лошадей.

— Вот как? А где же он проживал все это время? — заинтересовался Тресилиан. — И хорошо ли подковывает лошадей? Покажите скорее, где его жилище.

Педагогу не понравилось, что его прервали, и он воскликнул:

— О coeca mens mortalium! Хотя что я, ведь я это уже цитировал! Как хотелось бы, чтобы классики дали мне могучее средство останавливать тех, кто неудержимо стремится к собственной гибели. Прошу вас, — добавил он, — выслушайте хоть, что это за человек, прежде чем подвергнуть себя опасности…

— И не берет денег за работу, — вмешалась в беседу почтенная особа, которая стояла тут же, как бы завороженная отменными фразами и учеными изречениями, которые столь бегло струились из уст ее всезнающего жильца, мистера Холидея. Но это вмешательство еще больше не понравилось педагогу.

— Тише, Гаммер Сладж! — прикрикнул он. — Знайте свое место, если вам так угодно. Suiflamina,[44] Гаммер Сладж, и позвольте мне изъяснить эту материю нашему уважаемому гостю. Сэр, — продолжал он, вновь обращаясь к Тресилиану, — эта старушка говорит правду, хоть и своим грубым языком. Да, действительно этот faber ferrarius, или кузнец, ни от кого не берет денег.

— А это верный знак, что он снюхался с сатаной, — сказала госпожа Сладж. — Ведь добрый христианин никогда не откажется от платы за свой труд.

— Старуха опять попала в точку, — подтвердил педагог. — Rem acu tetigit[45] — она ткнула концом иглы прямо в цель. Этот Уэйленд действительно не берет денег. Да и сам он никому не показывается.

— Но этот сумасшедший — таковым я его считаю, — сказал путешественник, — искусен ли он в своем ремесле?

— О, сэр, в этом отдадим дьяволу должное. Сам Мульцибер со всеми своими циклопами вряд ли мог бы превзойти его. Но уверяю вас, что неразумно просить совета или помощи у того, кто совершенно явно состоит в связи с отцом зла.

— Все же я собираюсь попытаться, добрый мистер Холидей, — объявил Тресилиан, вставая. — Лошадь моя, вероятно, уже сыта. Позвольте поблагодарить вас за угощение и попросить показать мне жилище этого человека, чтобы я мог продолжать свое путешествие.

— Да, да, покажите уж вы ему, мистер Эразм, — сказала старуха, которой, вероятно, уже хотелось избавиться от гостя. — Пусть идет, раз дьявол его тянет.

— Do manus,[46] — сказал ученый муж. — Я подчиняюсь, но беру весь мир в свидетели, что изъяснил этому почтенному джентльмену тот огромный ущерб, который он нанесет своей душе, если станет сообщником сатаны. И сам я не пойду с нашим гостем, а лучше пошлю своего ученика. Ricarde! Adsis, nebulo.[47]

— Ан нет, уж как хотите, — возразила старуха. — Можете, если желаете, послать в геенну огненную собственную душу, а мой сынок на такое дело и с места не тронется. Только удивляюсь я вам, господин учитель, как это вы предлагаете маленькому Дикки такое поручение!

— Что вы, любезная Гаммер Сладж, — ответствовал наставник. — Рикардус дойдет лишь до вершины холма и укажет незнакомцу перстом на жилище Уэйленда Смита. Не тревожьтесь, ничего худого с ним не случится. Утром он постился, прочел главу из семидесяти толковников, и, кроме того, у нас был урок по греческому Новому завету.

— А я, — подхватила мамаша, — зашила веточку волшебного вяза в воротник его курточки, с той поры как этот мерзкий вор начал в наших местах выделывать свои штуки над людьми и бессловесными тварями.

— А так как я сильно подозреваю, что он часто захаживает к этому колдуну для собственного развлечения, он вполне может еще разок сходить туда или куда-то около этого места: и нам угодит и незнакомцу поможет. Ergo, heus, Ricarde! Adsis, queeso, mi didascule![48]

Наконец ученик, заклинаемый столь нежно, спотыкаясь, ввалился в комнату. Это был очень странного вида, неуклюжий, уродливый постреленок. Судя по малому росту, ему можно было дать лет двенадцать-тринадцать, хотя на самом деле ему было, очевидно, года на два больше. Растрепанные рыжие вихры на голове, загорелое лицо, усыпанное веснушками, курносый носик, огромный подбородок, зоркие серые глаза, смотревшие по сторонам как-то весьма забавно, как будто он косил, хоть и не очень сильно. Глядя на этого человечка, невозможно было удержаться от смеха, особенно когда Гаммер Сладж, хватая его в объятия и целуя несмотря на то, что он, в ответ на ее ласки, всячески вырывался и брыкался, восклицала: «Жемчужинка ты моя бесценная, красота ты моя неописанная!»

— Ricarde, — сказал наставник, — ты должен немедленно (то есть profecto[49]) отправиться на вершину холма и показать этому господину мастерскую Уэйленда Смита.

— Утречком это самое милое дело, — заявил мальчуган, причем он говорил довольно чисто, лучше, чем Тресилиан мог от него ожидать. — А почем знать, вдруг дьявол унесет меня, прежде чем я вернусь?

— И очень даже просто, — опять вмешалась госпожа Сладж. — Вам бы дважды подумать, господин учитель, прежде чем посылать моего бесценного красавчика по такому делу. Ей-ей, не для таких штук я насыщаю ваше брюхо и одеваю ваше бренное тело.

— Фу, фу, nugae,[50] любезнейшая Гаммер Сладж, — возмутился педагог. — Заверяю вас, что сатана, если тут дело идет о сатане, не тронет на нем и волоска. Дикки может прочитать pater[51] наилучшим образом и способен побороться со злым духом… — Eumenides, Stygiumque nefas.[52]

— Да и я уж говорила, что зашила веточку рябины ему в воротник, — продолжала старуха. — Это поможет делу лучше, чем вся ваша ученость, вот что я скажу. Но как бы там ни было, худо это — искать дьявола или его подручных.

— Милый мальчик, — сказал Тресилиан, который по ехидной усмешке Дикки понял, что тот склонен скорее поступать по собственной воле, чем по велениям старших, — я дам тебе серебряную монетку, если ты, мой милый, проводишь меня к этой кузнице.

Мальчик бросил на него хитрый взгляд, означавший согласие, и вдруг заорал:

— Мне вести вас к Уэйленду Смиту? Эх, дяденька, разве я не сказал, что дьявол может унести меня вот так же, как коршун (тут он посмотрел в окно) уносит сейчас одного из бабушкиных цыплят?

— Коршун! Коршун! — в свою очередь, завопила старуха и в страшном волнении, забыв обо всем, помчалась на помощь к цыплятам так стремительно, как только ее могли нести одряхлевшие ноги.

— Давайте теперь, — сказал мальчишка Тресилиану, — хватайте свой малахай, выводите лошадку да выкладывайте обещанную серебряную монету.

— Нет, погоди, погоди, — заволновался наставник, — sufflamina, Ricarde![53]

— Сами вы погодите, — отрезал Дикки, — и подумайте, какой ответ дать бабушке за то, что вы отправили меня к дьяволу с поручением.

Учитель, сознавая всю тяжесть возложенной на него ответственности, засуетился в страшной спешке, чтобы схватить постреленка и удержать его дома. Но Дикки выскользнул из его рук, ринулся прочь из лачуги и мигом домчался до вершины соседнего холма. Тем временем наставник, отчаявшись по долгому опыту догнать ученика, прибегнул к самым медоточивым эпитетам из латинского словаря, дабы уговорить его вернуться. Но лентяй был глух ко всем mi anime, corculum meum[54] и прочим классическим нежностям, он продолжал плясать и прыгать на вершине холма, как эльф при лунном свете, и различными знаками приглашал своего нового знакомца Тресилиана следовать за собой.

Путешественник, не теряя времени, вывел коня и помчался вдогонку за своим бесенком проводником. Ему все-таки удалось чуть ли не насильно всунуть в руку бедному покинутому педагогу вознаграждение за оказанное гостеприимство, что немного смягчило ужас, испытываемый им от предстоящей встречи со старой леди, владелицей жилища. Она, видимо, вскоре и состоялась, ибо, прежде чем Тресилиан и его проводник двинулись дальше, они услышали вопли, издаваемые надтреснутым женским голосом, перемешанные с классическими заклинаниями мистера Эразма Холидея. Но Дикки Сладж, равно глухой к голосу материнской нежности и наставнического авторитета, бежал себе да бежал спокойненько перед Тресилианом и только бросил на бегу замечание, что, дескать, ежели они доорутся до хрипоты, то могут пойти и полизать горшок из-под меда, так как он, Дикки, вчера вечером слопал весь мед и даже все медовые соты…

Глава X

Войдя, они хозяина застали,

Он был усердным поглощен трудом…

Они к уродцу карлику попали

С глазами впалыми, с худым лицом,

Как будто год сидел он под замком,

«Королева фей»

— Далеко ли мы еще от жилища этого кузнеца, мой милый мальчик? — спросил Тресилиан своего юного проводника.

— Как это вы меня называете? — откликнулся мальчишка, искоса поглядывая на него своими острыми серыми глазенками.

— Я назвал тебя милым мальчиком; разве это тебе обидно?

— Нет, но будь здесь с вами моя бабка да учитель Холидей, вы могли бы все вместе пропеть одно местечко из старой песни:

Нас тут пока

Три дурака!

— А зачем это, малыш? — спросил Тресилиан.

— А затем, — ответил уродливый постреленок, — что только вы трое называете меня милым мальчиком. Бабушка-то моя делает это потому, что маленько ослепла от старости и совсем уж слепа от родственных чувств. Мой учитель, бедный Домини, делает это, чтобы подлизаться к ней да получить тарелку пшенной каши погуще, а еще и уголок у огня потеплее. А вот почему вы меня называете милым мальчиком, это уж вам самому лучше знать.

— Ну, если ты не милый, то наверняка хитрющий мальчуган. А как зовут тебя другие ребята?

— Чертенок! — мгновенно ответил мальчишка. — Но, как бы то ни было, я предпочитаю свою собственную уродливую мордемондию, чем любую ихнюю дубовую башку, где мозгов-то, поди, не больше, чем у летучей мыши.

— Стало быть, ты не боишься кузнеца, которого собираешься повидать?

— Мне бояться его? — удивился мальчишка. — Да если бы он был даже дьяволом, как думают в народе, я и то бы его не боялся. Он, правда, со странностями, но такой же дьявол, как, например, вы. А это я не всякому скажу.

— А мне ты почему это говоришь, дорогой мой? — спросил Тресилиан.

— А потому, что вы не из таких гостей, каких мы тут видим каждый день, — возразил Дикки. — И хотя я уродлив, как смертный грех, я вовсе не хочу, чтобы меня за осла принимали, особенно потому, что мне еще придется попросить вас об одолжении.

— А что это за одолжение, мой мальчик, которого я не должен называть милым? — спросил Тресилиан.

— Ну, если я попрошу сейчас, — объявил мальчишка, — вы мне откажете. Подожду уж, пока мы встретимся при дворе.

— При дворе, Ричард? Ты собираешься быть при дворе? — изумился Тресилиан.

— Фу-ты ну-ты, да вы такой же, как и все остальные, — огорчился мальчишка. — Бьюсь об заклад, что вы думаете: «А что такому злосчастному драчуну и озорнику делать при дворе?» Нет-с, за Ричарда Сладжа не беспокойтесь, он себя еще покажет! Недаром я здесь главный петух в курятнике! Я еще такое устрою, что мой острый ум заставит всех позабыть о моей безобразной харе.

— А что скажут твоя бабушка и твой наставник, Домини Холидей?

— А пусть говорят, что хотят, — отрезал Дикки. — У одной хватает делов считать своих цыплят, а другой занят поркой своих учеников. Я уж давно расплевался бы с ними да показал пятки этой дрянной деревушке, если бы учитель не пообещал, что я приму участие в следующем же зрелище, которое ему поручат устроить. А говорят, что здесь вскорости будут большие придворные празднества.

— И где же это, дружок? — осведомился Тресилиан.

— А в каком-то замке далеко на севере, — ответил его проводник, — от Беркшира у черта на рогах. Но старичок Домини твердит, что они без него не обойдутся. И, может быть, он и прав, потому что устраивал уже много красивых праздников. Он ведь вовсе не такой дурак, как вы думаете, если берется за знакомое дело. Он может извергать из себя фонтаны стихов, как заправский актер, но, видит бог, если вы попросите его украсть гусиное яйцо, то гусак его заклюет.

— Так, значит, тебе предстоит играть какую-то роль в его следующем празднестве? — спросил Тресилиан, заинтересовавшись смелыми высказываниями мальчишки и его меткой оценкой людей.

— Совершенно верно, — ответил Ричард Сладж. — Так он мне обещал. А нарушит свое слово — ему же будет хуже. Ведь стоит мне только закусить удила да устремить свой взор в долину, и я стряхну его с себя так, что у него все косточки затрещат. А впрочем, я не хочу ему вреда, — добавил он, — ведь старый нудный дурень потратил немало труда, чтобы выучить меня всему, чему мог. Но хватит об этом, вот мы и у дверей кузницы Уэйленда.

— Ты шутишь, дружок, — возразил Тресилиан. — Здесь кругом только голая вересковая степь да ряд камней в виде круга, с огромным камнем посредине. Все это похоже на корнуэллский курган.

— Так вот этот большой плоский камень посредине поверх других и есть прилавок Уэйленда Смита, куда вы должны положить деньги, — уверял мальчишка.

— Что за чушь ты городишь! — воскликнул путешественник, начиная гневаться на мальчишку и злиться на себя за то, что доверился такому безмозглому проводнику.

— Вот что, — продолжал Дикки с усмешкой. — Вы должны привязать свою лошадь вон к тому камню, где кольцо, затем свистнуть три раза и положить для меня вашу серебряную монетку на тот плоский камень, выйти из круга, сесть с западной стороны, вон под теми кустами, и постараться не смотреть ни направо, ни налево целых десять минут или даже больше, покуда будет слышаться стук молота. А как он замолкнет, прочитайте молитву длиной такую, сколько нужно, чтобы сосчитать до ста, или прямо считайте до ста — это все одно, а затем возвращайтесь в круг. Вы увидите, что ваши деньги исчезнут, а ваша лошадь будет подкована.

— Деньги-то исчезнут непременно, — сказал Тресилиан, — а вот что до остального… Слушай-ка, мальчуган, я ведь не твой учитель, но если ты начнешь тут разыгрывать свои штуки со мной, я возьму на себя часть его обязанностей и отлуплю тебя как следует.

— Только когда поймаете: — крикнул мальчишка и сейчас же помчался по вереску с такой быстротой, что Тресилиану в тяжелых ботфортах догнать его было совершенно невозможно. Особенно раздражало его то, что мальчишка отнюдь не стремился развить наивысшую скорость, как те, кто спасается от страшной опасности или перепуган до смерти, а все время держался такого темпа, что Тресилиан вновь и вновь возгорался желанием погнаться за ним, и когда преследователь уже полагал, что вот-вот схватит его, мальчишка опять припускал вперед со скоростью ветра, причем дико метался из стороны в сторону и откалывал такие зигзаги, что все время оказывался почти там, где начал свой бег.

Все это длилось до тех пор, пока Тресилиан в изнеможении не остановился, готовый уже отказаться от преследования и на все лады проклиная зловредного постреленка, который заставил его проделывать такие нелепые штуки. А тем временем мальчишка, взобравшись на пригорок прямо перед ним, начал размахивать длинными худыми руками, бить в ладоши, указывать на него костлявыми пальцами и корчить самые дикие и уродливые гримасы с таким несусветным выражением издевательства на харе, что Тресилиану невольно пришло на ум, уж не настоящий ли перед ним чертенок. Разъяренный донельзя и в то же время еле удерживаясь от смеха при виде фантастических ужимок и жестикуляции мальчишки, корнуэллец вернулся к своей лошади и вскочил в седло, чтобы продолжить погоню за Дикки в более благоприятных обстоятельствах.

Как только мальчишка увидел всадника на лошади, он заорал, что не след ему калечить своего белоногого коня и что он сам подойдет к нему при условии, что господин не будет давать рукам воли.

— Не буду я тут с тобой рассуждать об условиях, мерзкий уродец! — крикнул Тресилиан. — Вот сейчас ты будешь у меня в лапах!

— Эге-ге, мистер путешественник, — возразил мальчишка, — здесь рядом такая трясина, которая может засосать и утопить всю конницу королевиной гвардии. Я махну туда да погляжу, куда вы двинетесь. Вы всласть наслушаетесь крика выпи и кряканья диких уток, прежде чем схватите меня за шиворот без моего согласия, это уж будьте спокойны!

Тресилиан бросил вокруг себя взгляд и по виду местности за холмом понял, что мальчишка, пожалуй, говорит правду. Тогда он решил заключить мир со столь легконогим и хитроумным противником.

— Сойди оттуда, озорник! — сказал он. — Брось гримасничать и подойди ко мне. Я не трону тебя, даю слово джентльмена.

Мальчишка с полным доверием отнесся к этому приглашению. Весело приплясывая, он спустился с горушки, не сводя, однако, глаз с Тресилиана, который, снова спешившись, стоял с уздечкой в руке в полном изнеможении, еле-еле сумев отдышаться после своих бесплодных усилий. Зато ни одной капли пота не видно было на усыпанном веснушками лбу мальчугана, похожем на кусок выцветшего пергамента, туго натянутого на верхней части высохшего черепа.

— Скажи, пожалуйста, — промолвил Тресилиан, — зачем ты, зловредный чертенок, так ведешь себя со мной? На кой дьявол ты тут плетешь мне всякие нелепости и хочешь, чтоб я тебе поверил? Покажи-ка мне лучше без шуток, где эта кузница, и я дам тебе столько денег, что ты накупишь себе яблок хоть на целую зиму.

— Если бы вы даже дали мне целый фруктовый сад, — ответил Дикки Сладж, — я не смогу указать вам более правильного пути. Положите серебряную монету на плоский камень, свистните три раза, а сами спрячьтесь с западной стороны в зарослях дрока. Я буду сидеть рядом и охотно разрешаю вам открутить мне голову, если через две минуты вы не услышите, что кузнец приступил к работе.

— Меня так и подмывает поймать тебя на слове, — сказал Тресилиан, — если ты заставишь меня еще раз вытворять такие нелепости ради собственной забавы. Ну ладно уж, я выполню твои магические действия. Ну вот, смотри, я привязываю лошадь к этому высокому камню. Теперь ты говоришь, что надо положить сюда серебряную монету и трижды свистнуть — так, кажется?

— Да, только вам надо свистать погромче, чем неоперившийся дроздок, — съязвил мальчишка, когда Тресилиан, положив куда надо деньги и краснея за свое идиотское поведение, слегка присвистнул. — Погромче надо свистать, ведь кто знает, где сейчас этот кузнец? Он, быть может, в конюшне французского короля— откуда я знаю!

— Как же ты только что сказал, что никакой он не дьявол? — удивился Тресилиан.

— Человек он или дьявол, — возразил Дикки, — но выходит, что вызвать его сюда к вам должен я.

И тут он издал такой резкий и пронзительный свист, что у Тресилиана прямо в голове загудело.

— Вот это я называю свистнуть, — добавил Дикки, трижды повторив свой условный сигнал. — А теперь прячьтесь, прячьтесь скорее, не то Белоножка сегодня подкована не будет.

Гадая, каков может быть финал всего этого балагана, и в то же время надеясь на некий реальный результат, раз мальчишка с такой доверчивостью отдался ему во власть, Тресилиан позволил увести себя подальше от камней в заросли дрока к какой-то груде хвороста и там уселся. Но вдруг ему пришло в голову, что вся эта затея придумана, чтобы украсть его лошадь, поэтому он крепко держал мальчишку за шиворот в качестве заложника, обеспечивающего ее неприкосновенность.

— Теперь сидите тихо и слушайте, — шепнул ему Дикки. — Скоро вы услышите стук молота, выкованного совсем не из земного железа, а из камня, запущенного сюда с луны.

Тресилиан и впрямь услышал легкий стук кузнечного молота. Необычность такого звука в столь пустынном месте невольно заставила его вздрогнуть. Но, взглянув на мальчугана и поняв по лукавому и насмешливому выражению его мордочки, что озорник наслаждался его легким испугом, он уверился, что все это заранее придуманная хитроумная затея, и твердо решил узнать, кто и для чего сыграл с ним эту шутку,

Поэтому он пребывал в полной неподвижности, пока молот продолжал стучать ровно столько времени, сколько нужно, чтобы прибить подкову. Но как только стук прекратился, Тресилиан, вместо того чтобы выждать положенное время, назначенное его проводником, с мечом в руке вскочил с места, обежал вокруг зарослей и лицом к лицу столкнулся с человеком в кожаном переднике, но при этом фантастически облаченным в медвежью шкуру мехом вверх, и в такой же шапке, которая почти совершенно скрывала его покрытое сажей и копотью лицо.

— Назад, назад! — заорал на Тресилиана мальчишка. — Или вас разорвут на куски. Кто видел его — тому несдобровать!

И действительно, невидимый кузнец (сейчас, впрочем, полностью обозримый) поднял в воздух свой молот с явной целью вступить в бой.

Но когда мальчишка увидел, что никакие его мольбы и угрозы кузнеца, по-видимому, не заставят Тресилиана отступиться от своего намерения и что он, наоборот, отразил удар молота обнаженным мечом, он закричал кузнецу:

— Уэйленд, не трогай его, а то тебе будет худо! Это настоящий, храбрый джентльмен.

— Стало быть, ты предал меня, Флибертиджиббет! — рявкнул кузнец. — Это тебе, брат, будет худо!

— Кто бы ты ни был, — промолвил Тресилиан, — от меня тебе не угрожает никакой опасности. Объясни только, что все это значит и почему ты занимаешься своим ремеслом таким таинственным образом?

Однако кузнец, обернувшись к Тресилиану, воскликнул угрожающим тоном:

— Кто задает вопросы Стражу Хрустального дворца света, Властелину Зеленого льва, Всаднику Алого дракона? Прочь отсюда! Удались, прежде чем я призову Тальпака с его огненным копьем, чтобы поразить, сокрушить и уничтожить!

Эти слова он произносил с неистовой жестикуляцией, делая страшное лицо и размахивая своим молотом.

— Сам ты молчи, мерзкий обманщик, со своей цыганской тарабарщиной! — с презрением ответил Тресилиан. — Ты сейчас же отправишься со мной к ближайшему судье, а не то я проломлю тебе башку.

— Прошу тебя, потише, мой добрый Уэйленд! — вмешался мальчик. — Я тебе говорю, что нахальством и наглостью ты ничего не добьешься, — тут нужны мир и согласие!

— Вот что, ваша милость, — сказал кузнец, опуская молот и переходя на более любезный и смиренный тон, — когда бедняк свершает свою ежедневную работу, предоставьте ему делать ее на свой собственный лад. Ваша лошадь подкована, кузнецу заплачено, чего вам еще тут ломать голову? Садитесь на коня и продолжайте свое путешествие!

— Нет, дружок, ошибаешься, — ответил Тресилиан. — У каждого есть право сорвать маску с лица обманщика и шарлатана. А твой образ жизни наводит на подозрение, что ты и то и другое вместе.

— Если вы полны такой решимости, сэр, — сказал кузнец, — то мне остается только применить для защиты силу. Но этого мне не хотелось бы делать по отношению к вам, мистер Тресилиан. Не потому, что я боюсь вашего оружия, а потому, что знаю вас как достойного, доброго и образцового джентльмена, который скорее окажет помощь, чем причинит вред бедняку в нужде.

— Вот это сказано превосходно, Уэйленд, — снова вмешался мальчик, с тревогой следивший за исходом беседы. — Но пошли-ка лучше в твою берлогу, дяденька. Стоять да болтать на свежем воздухе будет, знаешь ли, вредно для твоего здоровья.

— Правильно, бесенок, — согласился кузнец. И, подойдя к другой заросли дрока, что поближе к камням и напротив той, где недавно скрывался его посетитель, он нащупал потайную дверь, искусно замаскированную в кустах, поднял ее и, спустившись под землю, исчез из глаз своих собеседников. Хоть ему и любопытно было знать, что произойдет дальше, Тресилиан с минуту колебался, пойти ли ему за кузнецом туда, где, может быть, скрыто разбойничье логово, — особенно когда он услышал голос кузнеца из недр земли:

— А ты, Флибертиджиббет, давай спускайся последним, да не забудь только закрепить дверь.

— Ну что же, встреча с Уэйлендом Смитом считается законченной? — ехидно шепнул мальчуган с хитрой усмешкой, словно заметив нерешительность Тресилиана.

— Пока что нет, — твердо ответил Тресилиан, И, стряхнув с себя мгновенную слабость духа, он стал спускаться по узкой лестнице, ведущей вниз от входа, а за ним полез и Дикки Сладж, который плотно прихлопнул потайную дверь, полностью закрыв доступ дневному свету. Спускаться пришлось, впрочем, только на несколько ступенек, а дальше вы попадали в некий коридор, длиной в несколько ярдов, в конце коего мерцал какой-то зловещий красноватый отблеск. Добравшись до этого места, все еще с обнаженным мечом в руке, Тресилиан увидел, что, повернув налево, они с бесенком, который следовал за ним, не отставая ни на шаг, очутились в небольшом, квадратном сводчатом помещении, где стоял горн с пылающим каменным углем. От удушливого дыма здесь можно было бы легко задохнуться, если бы кузница посредством какого-то скрытого отверстия не сообщалась с наружным воздухом. Свет, струившийся от раскаленного угля и от лампы, подвешенной на железной цепи, позволял рассмотреть, что, кроме наковальни, мехов, щипцов, молотов, целой груды готовых подков и других принадлежностей кузнечного ремесла, здесь были еще и печи, перегонные кубы, тигли, реторты и другие предметы алхимического искусства. Фантастическая фигура кузнеца и уродливая, но все же своеобразная мордочка мальчишки, озаренные тусклым и неясным светом пламени из горна и угасающей лампы, очень подходили ко всей этой таинственной атмосфере и в тогдашний век суеверия могли произвести сильное впечатление на многих храбрецов.

Но природа одарила Тресилиана крепкими нервами, а его воспитание, разумное уже с самого начала, было впоследствии достаточно тщательно усовершенствовано научными занятиями, чтобы он поддался каким-то иллюзорным страхам. Озираясь кругом он снова спросил у мастера, кто он и каким образом ему довелось узнать его имя.

— Извольте припомнить, ваша милость, — сказал кузнец, — что годика три назад, в канун святой Люции, в некий замок в Девоншире явился странствующий фокусник и показывал свое искусство в присутствии одного достойного рыцаря и целого знатного сборища. И вот, хоть здесь и темновато, а по лицу вашей милости я вижу, что моя память меня не обманывает.

— Ты уже сказал вполне достаточно, — вымолвил Тресилиан, отвернувшись и как бы желая скрыть от оратора вереницу печальных воспоминаний, которую тот невольно пробудил своей речью.

— Фокусник, — продолжал кузнец, — так здорово разыгрывал свою роль, что крестьянам и весьма простоватым джентльменам его искусство казалось чуть ли не волшебством. Но там была еще одна девица лет пятнадцати или около того, с прелестнейшим личиком на свете, и когда она увидела все эти чудеса, ее розовые щечки побледнели, а ясные глазки маленько помутились.

— Молчи, говорю я тебе, молчи! — еле выговорил Тресилиан.

— Не в обиду будь сказано вашей милости, — не унимался кузнец, — но у меня есть причины помнить, как вы, дабы рассеять страхи девицы, снизошли до того, чтобы разъяснить ей, как все эти ловкие штуки делаются, и тем привели в немалое смущение бедного фокусника, разоблачив перед всеми тайны его искусства так умело, как будто сами были одним из братьев его ордена. А девица-то и вправду была так прекрасна, что любой мужчина, чтобы заполучить ее улыбку, готов был…

— Ни слова больше о ней, заклинаю тебя! — воскликнул Тресилиан. — Я хорошо помню вечер, о котором ты говоришь, — один из немногих счастливых вечеров в моей жизни.

— Стало быть, ее больше нет, — сказал кузнец, по-своему истолковав вздох Тресилиана. — Ее больше нет — юной, прелестной и такой любимой! Прошу прощения у вашей милости, мне следовало бы стукнуть молотом по другой теме. Я вижу, что невзначай забил гвоздь в самое больное место.

В этих словах слышалось грубое, но неподдельное чувство, и это сразу расположило Тресилиана к бедному ремесленнику, о котором он склонен был сначала судить весьма сурово. Ничто не может скорее привлечь сердце несчастного, нежели подлинное или даже кажущееся участие к его горю.

— Помнится, — сказал Тресилиан после минутного молчания, — что ты был в те дни веселым малым, способным развлекать людей песнями, сказками и игрой на скрипке, а не только своими ловкими фокусами. Почему же я встречаю тебя здесь усердным ремесленником, который трудится в таком мрачном обиталище, да еще в такой необычайной обстановке?

— Историю мою рассказать недолго, — ответил мастер, — но вашей милости лучше бы присесть, покуда будете слушать.

Сказав это, он придвинул к огню трехногий стул и взял другой для себя. Дикки Сладж, или Флибертиджиббет, как его именовал кузнец, притащил к ногам кузнеца скамеечку, сел на нее и уставился ему прямо в лицо. Мордочка мальчугана, озаренная мерцанием углей в горне, выражала напряженнейшее любопытство.

— А ты тоже, — сказал ему кузнец, — должен узнать краткую историю моей жизни. На мой взгляд, ты это в полной мере заслужил. Да по правде говоря, уж лучше все это сейчас рассказать, чем предоставить тебе потом разнюхать все самому. Ведь матушке природе никогда еще не доводилось запихивать более проницательный ум в шкатулочку более неказистого вида. Итак, сэр, если мой скромный рассказ может доставить вам удовольствие, он к вашим услугам. Но не желаете ли вы испить кружечку живительной влаги? Позвольте заверить вас, что даже в этой жалкой келье у меня найдется небольшой запасец.

— Ах, не до этого сейчас, — сказал Тресилиан. — Продолжай свой рассказ, времени у меня очень мало.

— У вас не будет причины сожалеть о задержке, — возразил кузнец, — потому что ваша лошадка тем временем будет накормлена получше, чем утром, и будет бежать порезвее.

Тут мастер вышел и через несколько минут вернулся обратно. А мы здесь тоже немного отдохнем, чтобы рассказ начался уже в следующей главе.

Глава XI

Милорд, он очень ловок, не солгу!

(Об этом все поведать не могу,

Хоть я ему порою помогаю.)

Весь этот путь от краю и до краю,

Ведущий в Кентербери-городок,

Совсем легко он вымостить бы мог

И серебром и золотом чистейшим.

Пролог слуги каноника.

«Кентерберийские рассказы»

Мастер начал свой рассказ следующими словами:

— С детства меня обучили ремеслу кузнеца, и я знал свое дело не хуже любого другого чумазого и черномазого молодчика в кожаном переднике, причастного к сему благородному таинству. Но мне надоело отзванивать молотом мелодии по железным наковальням, и я отправился гулять по свету, где свел знакомство с неким прославленным фокусником, пальцы которого уже утратили гибкость, нужную для всяких ловких штук, и потому он искал себе в подмогу подмастерья, чтобы обучить его благородному таинству. Я прослужил у него шесть лет, покуда не достиг высокого мастерства. Сошлюсь на вашу милость, а ваше мнение неоспоримо — разве я не изучил этого ремесла в совершенстве?

— Великолепнейшим образом, — подтвердил Тресилиан, — но не будь многословен.

— Вскоре после представления у сэра Хью Робсарта в присутствии вашей милости, — продолжал мастер, — я пристрастился к театру и выступал вместе с лучшими актерами в «Черном быке», «Глобусе», «Фортуне» и на других сценах. Не знаю, как оно получилось, но в тот год была такая пропасть яблок, что мальчишки с двухпенсовой галереи только раз надкусят яблочко и сразу шварк огрызком в первого попавшегося актера на сцене. Мне это все надоело, и я отказался от своего пая в товариществе, подарил свою рапиру приятелю, сдал котурны в гардероб — и только меня в театре с тех пор и видели!

— Прекрасно, дружок, — похвалил его Тресилиан, — а какое же было следующее ремесло?

— Я стал не то сотоварищем, не то слугой человека с превеликим искусством, но с малыми деньгами. Он занимался ремеслом медикуса…

— Иначе говоря, — прервал его Тресилиан, — ты был шутом у шарлатана.

— Смею надеяться, что чем-то побольше этого, любезный мистер Тресилиан, — ответил кузнец. — Но, по правде говоря, наша практика носила, в общем-то, случайный характер, и лекарства, которые я вначале изучал для блага лошадей, часто применялись потом и для лечения людей. Зародыши всех болезней — одни и те же, и если скипидар, деготь, смола и бычье сало, смешанные с куркумой, мастиковой смолой и головкой чесноку, могут излечить лошадь, пораненную гвоздем, я не вижу причин, почему бы этой смеси не быть целебной и для человека, проткнутого рапирой. Но в практике, да и в искусстве, мой хозяин значительно превосходил меня и брался за дела весьма опасные. Он был не только смелым и дерзким врачом-практиком, но также, если нужно, алхимиком и астрологом, читавшим по звездам и предсказывавшим будущее по гороскопу, генетлически, как он сам говаривал, или еще как-то иначе. Он был человек ученый, умел извлекать эссенцию из лекарственных трав, превосходный химик, неоднократно делавший попытки обратить ртуть в твердое тело, и считал, что находится на верном пути к открытию философского камня. У меня случайно сохранились его записки по этому предмету, и если ваша честь разберется в них, я уверую, что вы превзошли не только всех, кто читал их, но и того, кто их написал.

Он дал Тресилиану пергаментный свиток, испещренный сверху, и снизу, и на полях символами семи планет, самым занятным образом перемешанными с кабалистическими знаками и отрывками на греческом и еврейском языках. В середине помещены были латинские стихи какого-то кабалистического автора, написанные столь отчетливо, что даже царивший кругом полумрак не помешал Тресилиану прочесть их. Вот этот текст:

Si fixum solvas, iaciasque volare solutum,

Et volucrem figas, facient te vivere tutum;

Si pariat ventum, valet auri pondere centum;

Ventus ubi vult spirat. — Capiat qui capere potest.[55]

— Должен сознаться, — сказал Тресилиан, — что из всей этой тарабарщины я улавливаю только смысл последних слов, которые, видимо, означают: «Лови, кто может поймать!»

— Это и есть, — продолжал кузнец, — тот самый принцип, которым руководствовался мой достойный друг и хозяин, доктор Добуби, пока, одолеваемый собственной фантазией и уверовавший в свое великое искусство в алхимии, он не начал, обманывая себя самого, тратить деньги, полученные от обмана других людей. И вот он отыскал или построил себе, черт его там знает, эту тайную лабораторию, в которую стал уединяться от своих пациентов и учеников. А они, конечно, полагали, что его длительные и таинственные отлучки из обычного местопребывания в городке Фэррингдоне вызваны усиленными занятиями мистическими науками и сношениями с миром невидимых существ. Меня он тоже пытался одурачить. Хоть я ему особенно и не противоречил, но он видел, что я знаю слишком много о его тайнах, чтобы дальше быть ему безопасным сотоварищем. А тем временем его добрая — или, вернее, недобрая — слава все возрастала, и многие прибегали к его помощи в полной уверенности, что он колдун. И его предполагаемые знания в области тайных наук привлекали к нему даже лиц, слишком могущественных, чтобы их назвать открыто, и для целей, слишком опасных, чтобы о них упоминать. Люди проклинали его и угрожали ему, а меня, скромного помощника в его ремесле, прозвали подпоркой дьявола. И как только я осмеливался показаться на деревенской улочке, на меня сразу обрушивался целый град камней. Наконец мой хозяин внезапно исчез. Он обманул меня, сказав, что удаляется в свою лабораторию, и запретил мне тревожить его в течение двух дней. Когда назначенный срок прошел, я забеспокоился и отправился в эту пещеру. Тут я увидел, что огонь погас, все реторты и склянки разбросаны как попало, а мне оставлена записка от ученого Добуби, как он любил себя величать. В ней говорилось, что мы больше никогда не встретимся, что он оставляет мне в наследство свои алхимические аппараты и пергамент, который сейчас у вас в руках. Он настойчиво советовал мне попробовать разгадать тайну этого пергамента, ибо это, дескать, обязательно приведет меня к открытию философского камня.

— И что ж, ты последовал этому мудрому совету? — спросил Тресилиан.

— Нет, ваша милость, — ответил кузнец. — Будучи по натуре своей осторожным и подозрительным, да еще зная, с кем имею дело, я, прежде чем отважиться развести огонь, решил тщательно обследовать пещеру, И в конце концов обнаружил маленький бочонок с порохом, старательно запрятанный под очагом. Конечно, стоило мне только начать великое дело превращения металлов, как вся пещера со всем своим добром превратилась бы в груду развалин и стала бы мне и бойней и могилой. Это излечило меня от страсти к алхимии, и я с охотой вернулся бы к своему честному молоту и наковальне. Но кто бы привел подковывать свою лошадь к подпорке дьявола? А тем временем я свел знакомство с этим славным Флибертиджиббетом, который как раз оказался тут же в Фэррингдоне со своим учителем, мудрым Эразмом Холидеем. Я завоевал расположение мальчика тем, что научил его некоторым фокусам, которые так нравятся детишкам в его годы. Обдумав и обсудив все как следует, мы решили, что, раз я не могу заняться своим ремеслом обычным способом, не стоит ли мне попробовать раздобыть себе работу среди этих невежественных крестьян, воспользовавшись их глупыми страхами и суевериями. И вот благодаря Флибертиджиббету, который распустил обо мне такую молву, у меня работы хватает с избытком. Но это дело рискованное, и я боюсь, что в конце концов прослыву тут чародеем. А потому я все жду благоприятного случая расстаться с этой пещерой. Только мне нужно покровительство какого-нибудь всеми уважаемого лица, которое могло бы защитить меня от ярости черни на случай, если меня вдруг узнают.

— А хорошо ли тебе знакомы дороги в этой местности? — спросил Тресилиан.

— Я мог бы проехать по всем ним в полночь, не заплутавшись, — ответил Уэйленд Смит, принявший теперь это имя.

— Но у тебя нет лошади, — напомнил Тресилиан.

— Прошу прощения, — возразил Уэйленд. — У меня есть лошаденка не хуже тех, на каких ездят иомены. Да, я и забыл сказать вам, что это лучшая часть наследства, оставленного мне медикусом, если не считать двух-трех его заветнейших врачебных секретов, которые я разведал без его ведома и против его желания.

— Тогда поди умойся и побрейся, — предложил Тресилиан, — да постарайся переменить одежду и выбрось ко всем чертям эти фантастические лохмотья. Так вот, если ты не будешь особенно болтлив и будешь мне предан, то сможешь некоторое время сопутствовать мне, покуда тут не позабудутся твои проделки. Ты обладаешь, как мне кажется, ловкостью и храбростью, а у меня такое дело, что может понадобиться и то и другое.

Уэйленд Смит с удовольствием принял это предложение и во всеуслышание объявил о своей преданности новому хозяину. Через несколько минут он переоделся, подстриг бороду, пригладил свои космы и так далее — словом, произвел такие разительные перемены в своей наружности, что Тресилиан не удержался от шутки, что, дескать, теперь ему не ахти как нужен покровитель, ибо вряд ли кто из старых знакомых сумеет его узнать.

— Мои должники-то не будут мне платить, — покачал головой Уэйленд, — а вот уж кредиторов самого разного толка провести будет не так-то легко. И, по правде говоря, я считаю себя в безопасности только под защитой знатного и видного джентльмена, такого вот, как ваша милость.

Сказав это, он повел Тресилиана к выходу из пещеры. Затем он заорал, призывая бесенка, который через мгновение появился с конской сбруей. Уэйленд закрыл и тщательно замаскировал потайную дверь, попутно заметив, что она еще может впоследствии пригодиться, да и инструменты тоже ведь чего-то стоят. На свист хозяина примчалась лошадка, которая спокойно паслась на выгоне и была приучена к такому зову. Пока он взнуздывал ее для дороги, Тресилиан тоже подтянул подпругу у своей лошади, и через несколько минут оба были готовы вскочить в седло,

Тут подошел Сладж пожелать им доброго пути.

— Ты собираешься покинуть меня, старый приятель, — сказал мальчишка. — Стало быть, конец всем нашим играм в прятки с этими трусливыми олухами, которых я приводил сюда, чтобы их битюгов подковывал сам дьявол со своими чертенятами?

— Совершенно верно, — ответил Уэйленд Смит. — Лучшие друзья, Флибертиджиббет, должны расстаться. Но ты, малыш, — единственное существо в долине Белого коня, которое мне жаль здесь покинуть.

— Ну, я не навек с тобой прощаюсь, — утешил его Дикки Сладж. — Ты же будешь на этих празднествах, не так ли, и я там буду. Ведь если учитель Холидей не возьмет меня с собой, то, клянусь дневным светом, которого мы совсем не видели в той темной яме, я сам туда явлюсь.

— Ну и хорошо, — одобрил Уэйленд. — Но только, ради бога, не поступай как-нибудь опрометчиво.

— Ты, кажется, принимаешь меня за ребенка — за обычного ребенка, и внушаешь мне, что опасно ходить без поводка. Но прежде чем вы отъедете от этих камней на милю, вы по безошибочному признаку убедитесь, что я бесенок почище, чем вы думаете. И я устрою так, что вы — если, конечно, сумеете воспользоваться положением — извлечете себе и пользу из моих проделок.

— Что ты еще задумал, малыш? — поинтересовался Тресилиан.

Но Флибертиджиббет в ответ только ухмыльнулся, совершил какой-то весьма замысловатый прыжок, пожелал им обоим доброго пути, посоветовав как можно скорее убраться подальше от этого места, и в заключение сам показал им пример, умчавшись домой с такой же необычайной стремительностью, с какой раньше парализовал все попытки Тресилиана поймать его.

— Догонять его бесполезно, — сказал Уэйленд Смит. — Ведь если ваша милость не искусник в охоте на жаворонков, то мы его никогда не изловим. А кроме того, зачем нам это нужно? Лучше поскорей убраться отсюда, как он советует.

Они вскочили на лошадей. Тресилиан пояснил своему проводнику, в каком направлении он намерен двигаться дальше, и они поехали вперед крупной рысью.

Проехав около мили, Тресилиан заметил своему спутнику, что его лошадь бежит более резво, нежели рано утром.

— Теперь вы убедились? — улыбнулся Уэйленд. — Это мой маленький секрет. К овсу я подмешал нечто такое, что часиков на шесть избавит вашу милость от необходимости пришпоривать ее. Да, не зря изучал я медицину и фармакопею!

— Надеюсь, — забеспокоился Тресилиан, — твои снадобья не причинят моему коню вреда?

— Не больше, чем кобылье молоко, которое он сосал еще жеребенком, — успокоил его кузнец. Он стал пространно описывать редкостные достоинства своего зелья, как вдруг его прервал взрыв такой оглушительной силы, как будто от подведенной мины взлетел на воздух крепостной вал осажденного города. Лошади вздрогнули, а всадники пребывали в неменьшем удивлении. Они обернулись посмотреть, откуда раздался этот громовой раскат, и над тем самым местом, которое только что покинули, увидели огромный столб черного дыма, восходивший к ясному, голубому небу,

— Мое обиталище разрушено! — воскликнул Уэйленд, сразу поняв причину взрыва. — Угораздило же меня, дурака, проболтаться о добрых намерениях доктора в отношении моего замка в присутствии этого Флибертиджиббета, источника всяких зловредных каверз. Как это я не догадался, что он давно уже лелеет мысль устроить себе такую чудесную забаву? Но теперь прибавим ходу, ибо этот грохот сейчас же соберет сюда уйму зевак.

Тут он пришпорил свою лошадь, Тресилиан тоже перешел на более быстрый аллюр, и они помчались вперед.

— Так вот в чем был смысл обещанного нам чертенком безошибочного признака! — сказал Тресилиан. — Замешкайся мы там еще малость, и нам пришлось бы убедиться, что это знак любви и мщения одновременно.

— Он бы предупредил нас, — возразил кузнец. — Я видел, как он все время оглядывался, желая удостовериться, что мы отъехали достаточно далеко. Он настоящий дьяволенок на разные пакости, но дьяволенок не зловредный. Слишком долго рассказывать вашей чести, как я впервые с ним познакомился и сколько всяких шуток он со мной сыграл. Но от него я видел и много добра, особенно в смысле привлечения заказчиков. Величайшим наслаждением для него было смотреть, как они сидят там за кустами и дрожат мелкой дрожью, слушая грохот моего молота. Я так думаю, что матушка природа, вложив двойную порцию мозгов в его безобразную голову, дала ему при этом способность развлекаться, видя чужие горести, как, впрочем, предоставила и им удовольствие посмеиваться над его уродством.

— Возможно, что и так, — согласился Тресилиан. — Те, кто чувствует себя отрешенным от людей каким-то особым своеобразием наружности, если и не питают ненависти к большинству человечества, то по крайней мере не прочь иногда насладиться их несчастьями и бедами.

— Но в Флибертиджиббете есть что-то такое, за что ему можно простить все его озорные забавы. Уж если он привязался к кому-то, он будет ему предан до конца. Зато он, конечно, всегда готов отхватывать самые злые шутки с чужими. Я уже говорил, что имею причины утверждать это.

Тресилиан что-то не пожелал продолжать разговор на эту тему, и они поехали дальше по направлению к Девонширу без особых приключений. Наконец они спешились во дворе гостиницы в городе Марлборо, впоследствии давшем свое имя величайшему полководцу (за исключением одного!), когда-либо рождавшемуся на свет в Британии. Здесь путешественникам сразу довелось убедиться в справедливости двух старых пословиц, а именно: «Худые вести мчатся как ветер» и «Себе похвалу подслушаешь редко».

Двор гостиницы являл собою зрелище величайшей суматохи и волнения, так что они едва-едва добились, чтобы хоть какой-нибудь конюх или мальчишка позаботились об их лошадях. Все были возбуждены каким-то слухом, передававшимся из уст в уста, но путники не сразу смогли в нем разобраться. Наконец они уразумели, что эта новость весьма близко касается их самих.

— Вам угодно узнать, в чем дело, хозяин? — ответил наконец на неоднократные вопросы Тресилиана главный конюх. — Да я и сам-то мало что знаю. Вот тут сейчас проехал всадник, который сказал, что дьявол унес одного парня, который прозывался Уэйлендом Смитом и жил примерно в трех милях от долины Белого коня в Беркшире, унес нынешним благословенным утром во вспышках пламени и клубах дыма, Да еще взрыл до основания место, где было его жилище, около древней площадки с высокими камнями, и взрыл так чистенько, словно вспахал его для посева.

— Ну что ж, — вмешался какой-то старик фермер, — вот и очень жаль, потому что этот Уэйленд Смит, не знаю, был он там закадычным дружком дьявола или нет, только он здорово распознавал всякие лошадиные хворобы, и, как пить дать, кишечные глисты теперь распространятся у нас повсюду: ведь сатана-то не дал ему сроку оставить нам свою тайну.

— Это вы правильно говорите, Гаффер Граймсби, — согласился с ним конюх. — Я сам как-то водил лошадь к Уэйленду Смиту — ведь он был получше всех здешних кузнецов.

— Ты разве видел его? — спросила госпожа Элисон Крейн, или, как ее тут попросту называли, Журавлиха,[56] — хозяйка гостиницы с эмблемой этой птицы на вывеске. Она удостаивала чести именовать мужем хозяина упомянутого заведения, жалкого вида личность, с внешностью ничтожного пигмея, коего шатающаяся походка, длинная шея, стремление всегда соваться не в свое дело и умение вечно находиться у супруги под башмаком, по-видимому, послужили причиной для создания знаменитой английской старинной песенки:

Живет у хозяйки одной

Журавель хромой и ручной.

При данных обстоятельствах он повторно прочирикал вопрос своей супруги:

— Ты видел дьявола, конюх Джек, слышишь ты?

— Ну и что с того, что я его видел, мистер Крейн? — ответил конюх Джек вопросом на вопрос. Как и все остальные домочадцы, он питал столь же мало уважения к своему хозяину, как и его хозяйка.

— Да нет, ничего, конюх Джек, — ответил кроткий мистер Крейн. — Только если ты видел дьявола, мне вроде кажется, что я хотел бы узнать, каков он собой на вид?

— Вы это когда-нибудь узнаете, мистер Крейн, — объявила его подруга жизни. — А покуда перестаньте заниматься улучшением своих манер, а займитесь-ка делом, не теряя времени на праздную болтовню. Но и вправду, конюх Джек, я и сама бы рада узнать, каков собою был этот молодчик.

— Так что, сударыня, — ответил конюх более почтительным тоном, — каков он собой — сказать не могу, да и никто другой не сможет, а я его и в глаза не видал.

— А как же ты поручение-то свое исполнил, — спросил Гаффер Граймсби, — ежели ты его и в глаза не видел?

— А я попросил школьного учителя записать мне на бумажке болезнь лошадки, — ответил конюх Джек, — да и пошел туда, а в проводники взял самого уродливого мальчугана на свете, какого когда-либо вырезали из липового корня на потеху детишкам.

— Ну и что же это было? Вылечил он твою лошадь, конюх Джек? — посыпались вопросы из толпы, окружившей конюха.

— Да откуда я знаю, что это было? — отвечал конюх. — Только на запах и вкус — а я осмелел да и сунул в рот кусочек величиной с горошину, — оно вроде нашатырного спирта и можжевельника, смешанного с уксусом. Но никогда еще нашатырь и можжевельник не вылечивали никого так быстро. Боюсь я, что ежели Уэйленд Смит тю-тю, то кишечный глист еще пуще расплодится в лошадях и рогатом скоте.

Гордость своим искусством, которая, конечно, не в меньшей степени влияет на людей, чем любая иная гордость, тут вдруг так взыграла в Уэйленде Смите, что, несмотря на явную опасность быть узнанным, он не мог удержаться, чтобы не подмигнуть Тресилиану и не улыбнуться с таинственным видом, как бы торжествуя при столь несомненном доказательстве своих ветеринарных способностей. Тем временем общий разговор продолжался.

— Пусть будет лучше так, — заявил весьма серьезный господин в черном, приятель Гаффера Граймсби, — пусть лучше все мы погибнем от бедствий, ниспосланных нам господом, чем пойдем лечиться к Дьяволу.

— Что верно, то верно, — сказала госпожа Журавлиха, — и я только диву даюсь, как это конюх Джек готов был погубить свою душу, чтобы вылечить лошадиные кишки.

— Ваша правда, хозяйка, — согласился конюх! Джек, — да только лошадь-то была хозяина. А будь она ваша, я так смекаю, что вы бы ни в грош меня не ставили, кабы я забоялся дьявола, когда бедную тварь уж так проняло. А что до прочего, то пусть за этим приглядывают попы. Каждому свое, как говорив: пословица: попу — молитвенник, а конюху — скребница.

— Я присягнуть готова, — сказала госпожа Журавлиха, — что конюх Джек говорит как добрый христианин и верный слуга, который не пожалеет на хозяйской службе ни тела, ни души. Однако дьявол унес, его как раз вовремя; ведь констебль округа нынче, утром уж приезжал сюда за стариком Гаффером Пинниуинксом, допросчиком ведьм, и оба поехали в долину Белого коня допрашивать Уэйленда Смита и пытать его. Я сама помогала Пинниуинксу точить его клещи и шило и видала предписание на арест от судьи Блиндаса.

— Вздор, вздор! Дьявол только насмеялся бы над Блиндасом и его предписанием, да в придачу еще над констеблем и охотником за ведьмами, — проворчала старая госпожа Крэнк, прачка-папистка. — Телу Уэйленда Смита шило Пинниуинкса все равно, что раскаленный утюг батистовым брыжам. Но скажите; соседушка, разве дьявол имел над вами такую власть, чтобы утаскивать у вас из-под носа ваших кузнецов и других искусников, когда все это было и у добрых аббатов из Эбингдона? Клянусь богоматерью, нет! У них были священные свечи, а их святая вода, мощи и бог его знает что еще могли отгонять самых злых духов. А подите-ка попросите пастора-еретика сделать то же самое. Нет, наши были прелюбезные люди.

— Вот уж верно, госпожа Крэнк, — подхватил конюх. — Так Симкинс из Саймонберна и ляпнул, когда поп чмокнул его женушку. Они, говорит, прелюбезные люди.

— Замолчи ты, змей злоязычный! — прикрикнула на него госпожа Крэнк. — Пристало ли такому еретику конюху, как ты, вдаваться в такой предмет, как католические священники?

— По правде говоря, нет, сударыня, — ответствовал деятель по части овса. — И раз уж вы сами нынче не такой предмет, чтоб им вдаваться, сударыня, что бы там ни было когда-то в ваши времена, я так смекаю, что лучше бы нам оставить их в покое.

Вслед за этим обменом саркастическими замечаниями госпожа прачка Крэнк разверзла свою глотку и вылила на конюха Джека целый ушат отборнейших ругательств, а Тресилиан со своим спутником тем временем незаметно улизнул в дом.

Как только они вошли в комнату для высоких гостей, куда их соизволил препроводить сам супруг Журавлихи, и отправили своего достойного и услужливого хозяина за вином и закуской, Уэйленд Смит пустился вовсю разглагольствовать о своих заслугах.

— Видите, сэр, — сказал он Тресилиану, — что я вам тут не побасенки плел, что, дескать, я, владеющий великими тайнами ремесла кузнец, или mareshal, как нас более почетно именуют французы. Эти собаки конюхи — кстати, лучшие судьи в таких случаях — прекрасно знают цену моим медикаментам. Беру вас в свидетели, уважаемый мистер Тресилиан, что лишь глас клеветы и длань злостного насилия могли принудить меня расстаться с положением, где я был в равной мере и полезен и высокочтим.

— Рад быть свидетелем, друг мой, но отложу выслушивание твоих историй на более подходящее время, — ответил Тресилиан, — если, конечно, ты не сочтешь уместным для своей доброй славы подвергнуться, подобно своему бывшему жилищу, некоей метаморфозе с помощью языков пламени. Но ты видишь теперь, что даже твои лучшие друзья считают тебя не чем иным, как простым колдуном.

— Да простит им господь, — вздохнул кузнец, — тем, кто путает ученое искусство с недозволенным законами волшебством! А я так скажу, что человек может быть искусен, как самый лучший коновал, когда-либо копавшийся в лошадином брюхе, или даже более того, а во всем остальном быть ну просто чуть повыше обычных людей и, уж во всяком случае, не колдуном.

— Упаси боже! — согласился Тресилиан. — Но сейчас помолчи-ка немного. Видишь, сюда идут хозяин с помощником, который, сдается мне, что-то уж больно мал ростом.

Все в гостинице, включая и самое госпожу Журавлиху, и впрямь так были заинтересованы и взволнованы рассказом об Уэйленде Смите, а также вновь поступавшими, разнообразными и еще более удивительными вариантами этого эпизода, притекавшими со всех сторон, что хозяин в своем благородном рвении угодить гостям не сумел заполучить иной подмоги, кроме как от мальчугана лет двенадцати, подручного буфетчика, по имени Самсон.

— Хотел бы я, — сказал он в свое извинение, ставя на стол бутылку хереса и обещая немедленно вслед за этим подать и еду, — хотел бы я, чтобы дьявол унес и мою жену и все мое семейство заместо этого Уэйленда Смита, который, смею сказать после всего слышанного, гораздо меньше их заслуживал чести, оказанной ему сатаной.

— Согласен с тобой, приятель, — подхватил Уэйленд Смит, — и, раз ты так рассуждаешь, я готов выпить за твое здоровье,

— Я, конечно, не стою за тех, кто знается с дьяволом, — сказал хозяин, хватив за здоровье Уэйленда воспламеняющий бодрость глоток хереса, — но я… Вы пили когда-нибудь лучший херес, господа? Так вот что я скажу: лучше иметь дело с целым десятком обманщиков и негодяев, таких, как вот этот Уэйленд Смит, чем с одним дьяволом во плоти, который завладел всем — и домом, и очагом, и постелью, и столом.

Здесь дальнейшие подробности злоключений бедняги были прерваны пронзительным визгом его подруги, завопившей из кухни, и он мгновенно заковылял туда, попросив у гостей прощения. Как только он исчез, Уэйленд Смит в самых разящих эпитетах, какие только возможны в языке, выразил свое предельное презрение к простофиле, прозябающему под жениным башмаком. Он дал также понять, что, не будь лошадей, нуждавшихся в отдыхе и корме, он посоветовал бы достойнейшему мистеру Тресилиану лучше сразу тронуться в дальнейший путь, нежели платить по счету, предъявленному таким трусливым, замордованным, обабившимся мямлей, как Гаффер Крейн. Появление огромного блюда с превосходным студнем из телячьих ножек и свиной грудинкой несколько смягчило негодование кузнеца, а вскоре оно и совсем исчезло при виде отличного каплуна, зажаренного так деликатно, что капельки сала поблескивали на нем, по выражению Уэйленда, как майская роса на лилии. И тотчас же Гаффер Крейн и его почтенная супруга превратились в его глазах в весьма старательных, услужливых и любезных хозяев.

По обычаям тех времен хозяин и слуга сидели за одним столом, и последний с сожалением заметил, что Тресилиан почти не притронулся к еде. Уэйленд припомнил боль, которую причинил ему, упомянув о девице, в обществе коей впервые его увидел. Но, боясь касаться этой скользкой темы, он решил приписать воздержность Тресилиана в еде другой причине.

— Эта еда, поди, слишком груба для вашей милости, — начал Уэйленд, в то время как ножки и крылышки каплуна мгновенно исчезали благодаря его неутомимым усилиям. — Но если бы вы так же долго, как я, пробыли в темнице, которую Флибертиджиббет вознес в небесные стихии и где я еле осмеливался варить себе пищу, чтобы снаружи не увидали дыма, вы бы сочли отменного каплуна более желанным лакомством.

— Если тебе он нравится, друг мой, — ответил Тресилиан, — и прекрасно. Однако, если можно, поторопись с едой, ведь в этих местах ты не можешь чувствовать себя в полной безопасности. Да и мои обстоятельства заставляют нас неуклонно двигаться вперед.

Дав лошадям лишь необходимый отдых, они быстро промчались до Брэдфорда, где и остановились на ночлег.

На заре они снова тронулись в путь. Чтобы не утомлять читателя излишними подробностями, скажем только, что путешественники без особых приключений проехали графства Уилтшир и Сомерсет и около полудня на третий день после отъезда Тресилиана из Камнора прибыли в резиденцию сэра Хью Робсарта, именуемую Лидкот-холл и расположенную на границе графства Девоншир.

Глава XII

Увы! Из замка вашего цветок

В другие башни ураган увлек.

Джоанна Бейли,

«Семейная история»

Древний замок Лидкот-холл был расположен близ деревушки Лидкот и примыкал к дремучему и обширному Эксмурскому лесу, изобиловавшему дичью, где в силу старинных прав, принадлежавших семейству Робсартов, сэр Хью мог свободно предаваться своей любимой забаве — охоте. Старый замок представлял собою низкое, весьма почтенного вида здание. Оно занимало огромное пространство, окруженное глубоким рвом. Подступы к нему и подъемный мост защищались кирпичной восьмиугольной башней, так увитой плющом и другими вьющимися растениями, что трудно было даже понять, из чего она построена. Углы этой башни были увенчаны башенками, причудливо отличавшимися друг от друга по форме и величине. Они поэтому резко отличались от однообразных каменных перечниц, которые используются для этой же цели в современной готической архитектуре. На одной из этих башенок, четырехугольной, были установлены часы. Но сейчас они стояли, и это обстоятельство весьма удивило Тресилиана, ибо добродушный старик рыцарь, среди других своих невинных причуд, всегда очень волновался и беспокоился о том, чтобы узнать точное время. Это весьма свойственно тем, кто, располагая огромным количеством этого блага, чувствует, что оно ложится на них тяжелым грузом. Именно так иной раз видишь лавочников, которые забавляются пересчитыванием своих товаров, когда на них нет никакого спроса. Чтобы попасть во двор старого замка, нужно было пройти под аркой, увенчанной вышеупомянутой башней. Но подъемный мост был опущен, и одна створка окованных железом дверей была как будто ненароком открыта. Тресилиан промчался через мост, въехал во двор и начал громко звать слуг по именам. Сначала ему отвечало только эхо да вой собак из конур, расположенных около здания, внутри рва. Наконец появился старый Уил Бэджер, любимый слуга рыцаря, исполнявший должности его телохранителя и главного ловчего. Узнав Тресилиана, крепкий, закаленный в походах охотник страшно обрадовался.

— Да сохранит вас господь, мистер Эдмунд! — воскликнул он. — Вы ли это живьем во плоти передо мной? Теперь вы сможете помочь сэру Хью, а то у нас — то есть у меня, у священника и у мистера Мамблейзена — ум за разум заходит, чего бы еще такое для него придумать.

— Значит, сэру Хью стало хуже со времени моего отъезда, Уил? — осведомился Тресилиан.

— Здоровье — нет, ему даже получше, — ответил слуга. — Но он вроде как не в себе. Ест и пьет он как обычно, а вот спать не спит, или, вернее, не бодрствует, а всегда вроде как бы в сумерках — ни во сне, ни наяву. Госпожа Суайнфорд думает, что это паралич. А я — нет, нет, сударыня, сказал я, это сердце и только сердце.

— Но разве его ничем нельзя развлечь? — спросил Тресилиан.

— Совсем забыл он о своих забавах, — вздохнул Уил Бэджер. — Ни разу не играл ни в триктрак, ни в гусек, ни разу даже не заглянул с мистером Мамблейзеном в эту большую книгу о земледелии. Я тут как-то даже остановил часы — думал, что, может, он не услышит боя, так хоть опомнится. Вы же знаете, мистер Эдмунд, как он точнехонько следил за временем. Но он даже и словечка не сказал, так я теперь хочу опять завести всю эту музыку. Я еще набрался храбрости, да и наступил на хвост Бангею — вы ведь знаете, как мне досталось бы за это в былые времена. А теперь он обратил на визг бедной дворняги не больше внимания, чем на уханье совы в каминной трубе. Стало быть, я уж тут ничего поделать не могу.

— Ты доскажешь мне все остальное в доме, Уил. А пока отведи этого человека в людскую, и пусть с ним там обращаются повежливее. Он — знаток всяких искусств.

— Искусство белой или черной магии он знает, или что там, — проворчал Уил Бэджер, — но я бы хотел, чтобы он был знатоком такого искусства, которое бы нам помогло. Эй, буфетчик Том, позаботься о знатоке искусств! Да приглядывай за ним, паренек, чтобы он не стащил у тебя ложек, — добавил он шепотом буфетчику, появившемуся в окне первого этажа. — Я знавал ребят с такой же честной рожей, а они были знатоками в подобных делах.

Затем он проводил Тресилиана в гостиную первого этажа и пошел по его просьбе узнать, в каком состоянии находится хозяин дома. Ведь внезапное возвращение любимого друга и предполагаемого зятя могло серьезно взволновать старика. Он сейчас же вернулся и сказал, что сэр Хью дремлет в кресле, но что мистер Мамблейзен уведомит мистера Тресилиана, как только сэр Хью проснется.

— Счастье еще, если он вас узнает, — сказал охотник. — Он ведь забыл даже все собачьи имена в своре. Так с недельку назад мне почудилось, что ему вроде бы получше. «Оседлай мне старого Гнедого, — вдруг говорит он, осушив, как обычно, на ночь свой большой серебряный кубок, — да собери завтра собак у Хейзлхерстского холма». Мы все так обрадовались и утром выехали с ним, и он доехал до засады, как всегда, только ни слова не сказал, окромя как, что ветер с юга и что собаки пойдут по следу. Но, прежде чем спустили псов, он стал озираться кругом, словно вдруг проснулся, да как повернет лошадь и припустит обратно в замок, — а нам хоть что хошь делай, охоться сколько угодно или что там.

— Печальную ты историю рассказываешь, Уил. — сказал Тресилиан. — Но да поможет нам бог, ибо помощи от людей мы уже не дождемся.

— Значит, вы не привезли нам никаких новостей о молоденькой госпоже Эми? Да нечего и спрашивать — по лицу сразу все видно. Всегда я надеялся, что уж если кто может и захочет ее вызволить оттуда, так это вы. А теперь все кончено, все пропало. Но если уж когда этот Варни попадется мне на расстоянии выстрела, я всажу в него зазубренную стрелу. Клянусь в том солью и хлебом!

При этих словах открылась дверь и вошел мистер Мамблейзен — сморщенный, тощий пожилой джентльмен со щечками, похожими на зимнее яблочко, и с седыми волосами, упрятанными в маленькую шапочку в виде конуса или, скорее, в виде корзиночки с земляникой, какие выставляют на своих витринах лондонские торговцы фруктами. Он был слишком привержен к афоризмам, чтобы тратить слова на простое приветствие. Посему, кивнув Тресилиану и обменявшись с ним рукопожатием, он знаком предложил ему проследовать в залу, где обычно пребывал сэр Хью. Уил Бэджер без всякого приглашения поплелся за ними, с тревогой ожидая, не очнется ли его хозяин от своей апатии после приезда Тресилиана.

В длинной зале с низким потолком, изобильно увешанной всякими принадлежностями для охоты и лесными трофеями, у массивного камина, над которым висели меч и доспехи, несколько потускневшие от небрежного обращения, сидел сэр Хью Робсарт кз Лидкота. Это был тучный человек внушительных размеров, который удержался в умеренных границах лишь благодаря тому, что постоянно был в стремительном движении. Тресилиану показалось, что летаргия, во власти которой был его старый друг, еще увеличила за время его недолгого отсутствия тучность старика. Во всяком случае, она явно помутила живость его взгляда, который сперва медленно последовал за мистером Мамблейзеном к большому дубовому столу, где лежал раскрытый увесистый том, а затем, как бы в нерешительности, остановился на незнакомце, вошедшем с ним. Приходский священник, седой старичок, бывший исповедником уже во времена королевы Марии, с книгой в руках сидел в другом углу комнаты. Он также с печальным видом кивнул Тресилиану и отложил книгу в сторону, чтобы посмотреть, какое действие его прибытие произведет на убитого горем старца.

Пока Тресилиан, глаза которого мгновенно наполнились слезами, все ближе подходил к отцу своей нареченной, к сэру Хью как будто возвратилось сознание. Он тяжело вздохнул, как бы пробуждаясь от оцепенения. Легкая судорога пробежала по его лицу, он безмолвно открыл объятия, и когда Тресилиан бросился к нему, он прижал его к своей груди.

— Есть еще что-то, ради чего стоит жить, — были первые его слова, и тут он дал волю своим чувствам в бурных рыданиях. Одна за другой катились слезы по его загорелым щекам и длинной седой бороде.

— Не думал я, что придется мне благодарить господа за слезы моего хозяина, — сказал Уил Бэджер. — И вот теперь так и получилось, хоть я и сам чуть ли не готов плакать вместе с ним.

— Я не буду задавать тебе никаких вопросов, — вымолвил старик, — никаких вопросов, нет, нет, Эдмунд. Ты не нашел ее, или нашел такою, что лучше бы ей не жить.

Будучи не в силах что-нибудь ответить, Тресилиан закрыл лицо руками.

— Довольно… Довольно! Но не плачь о ней, Эдмунд. Это у меня есть причины плакать, ибо она была моей дочерью. А у тебя все причины радоваться, что сна не стала твоей женой. Боже милостивый! Ты лучше знаешь, что есть благо для нас. Я каждый день, ложась спать, молился о том, чтобы брак Эми и Эдмунда свершился. Но если бы так случилось, к моей горечи прибавилась бы еще и желчь.

— Утешьтесь, мой друг, — вмешался священник, обращаясь к сэру Хью, — не может быть, что дитя всех наших надежд и нашей любви была бы падшим созданием, как вы хотите ее представить,

— Ах нет, — нетерпеливо ответил сэр Хью, — я был неправ, открыто называя ее низкой тварью, которой она стала. Для этого при дворе есть новое название, я знаю. Для дочери старого девонширского мужлана большая честь стать любовницей веселого придворного, да при этом любовницей Варни, того самого Варни, деду которого помог мой отец, когда тот разорился после битвы… битвы… где был убит Ричард… Выскочило из головы! И я знаю, что никто из вас мне не поможет…

— Битва при Босворте, — подсказал мистер Мамблейзен, — между Ричардом Горбуном и Генри Тюдором, дедом ныне здравствующей королевы, Primo Henrici Septimi,[57] в тысяча четыреста восемьдесят пятом году post Christum natum[58].

— Да, именно так, — подтвердил старик, — это знает каждый ребенок. Но моя бедная голова забывает все, что должна помнить, и помнит только то, что была бы рада забыть. Мой мозг помутился, Тресилиан, почти сразу, как ты уехал, да и теперь он еще как-то нетверд.

— Вашей милости, — предложил добродушный священник, — лучше бы удалиться в свои покои и попытаться хоть ненадолго заснуть. Доктор оставил вам успокаивающее лекарство, а наш великий врачеватель повелел нам пользоваться земными средствами, дабы мы могли укрепиться и с твердостью переносить испытания, которые он нам ниспошлет.

— Верно, верно, старый дружище, — сказал сэр Хью, — и мы перенесем наши испытания мужественно. Что мы утратили — только женщину. Взгляни, Тресилиан, — тут он вынул спрятанную на груди длинную прядь шелковистых волос, — взгляни на этот локон! Говорю тебе, Эдмунд, что в ту самую ночь, когда она исчезла, она, как обычно, пришла пожелать мне доброй ночи, и обняла меня, и была как-то особенно нежна со мною. А я, старый осел, все держал ее за этот локон, пока она не взяла ножницы и не отрезала его, и он остался у меня в руке. И это все, что мне осталось от нее навеки!

Тресилиан не в силах был ответить, хорошо понимая, какие противоречивые чувства бушевали в груди несчастной беглянки в тот злополучный миг. Священник собирался было заговорить, но сэр Хью прервал его.

— Я знаю, что вы хотите сказать, господин священник. Но в конце концов ведь это лишь прядь женских волос, а из-за женщины в безгрешный мир пришли позор, грех и смерть. Наш ученый мистер Мамблейзен тоже может сказать вам разные мудрые слова о ничтожестве женщин.

— C'est l'homme, — сказал мистер Мамблейзен, — qui se bast, et qui conseille.[59]

— Верно, — подхватил сэр Хью, — и поэтому будем держать себя как люди, обладающие мужеством и мудростью. Тресилиан, добро пожаловать, как будто ты привез лучшие вести. Но мы уже долго говорим, что-то в горле пересохло. Эми, налей кубок вина Эдмунду, а другой для меня.

Затем, внезапно вспомнив, что он обращается к той, кто не может его слышать, он покачал головой и сказал священнику:

— Это горе для моего поврежденного разума то же, что церковь в Лидкоте для нашего парка. Мы можем ненадолго заблудиться среди чащи кустарников, но с конца каждой аллеи мы всегда видим старую серую колокольню и могилы моих предков. Хотел бы и я завтра же отправиться в этот путь!

Трееилиан и священник стали вдвоем настаивать, чтобы измученный донельзя старик удалился на покой, и наконец им это удалось. Тресилиан оставался у его изголовья, пока не увидел, что сон наконец смежил старику глаза, и тогда он вернулся, чтобы посоветоваться со священником, какие шаги следует предпринять в таких печальных обстоятельствах.

Они не могли не допустить на это совещание мистера Майкла Мамблейзена. И они пригласили его тем более охотно, что, помимо надежд, возлагаемых ими на его проницательный ум, они знали его как великого друга молчаливости, и не приходилось и сомневаться в том, что он сохранит тайну. Это был старый холостяк из хорошей семьи, но со скромными средствами, и он находился в отдаленном родстве с семейством Робсартов. В силу этого он и удостаивал замок Лидкот своим пребыванием уже в течение последних двадцати лет. Его общество было приятно сэру Хью главным образом потому, что Мамблейзен обладал большими знаниями, и хотя они относились лишь к геральдике и генеалогии, вместе с кое-какими отрывочными сведениями по истории, это было именно то, что могло пленить старого рыцаря. Удобно было также, что у него был друг, к которому всегда можно было обратиться, когда его собственная память, и притом довольно часто, изменяла ему, подводя его в смысле всяческих имен и дат. Во всех подобных случаях мистер Майкл Мамблейзен всегда с должной краткостью и скромностью приходил на помощь. И действительно, в делах, касавшихся современной жизни, он нередко помогал советом, которому стоило последовать, хотя этот совет и бывал иной раз выражен в форме туманного изречения, заимствованного из области геральдики. Как говаривал Уил Бэджер, он уже вспугивал дичь, покуда другие еще путались в кустах.

— Тяжелое время пережили мы тут с добрым рыцарем, — начал священник. — Я не испытывал таких страданий с той поры, как был оторван от своего возлюбленного стада и вынужден был предать его на растерзание римским волкам.

— Это было в Tertio Mariae,[60] — вставил мистер Мамблейзен.

— Во имя неба, — продолжал священник, — скажите, провели ли вы свое время более плодотворно, чем мы? Удалось ли вам хоть что-то узнать о несчастной девице, столько лет бывшей величайшей Радостью этого ныне погруженного в уныние дома, а теперь ставшей нашим глубочайшим несчастьем? Не обнаружили ли вы по крайней мере ее местопребывание?

— Да, — сказал Тресилиан. — Известна вам деревня Камнор, близ Оксфорда?

— Конечно, — ответил священник. — Это было убежище монахов из Эбингдона.

— Коих герб, — добавил мистер Майкл, — я видел над камином в передней. Это митра с крестом между четырьмя стрижами.

— Там она и живет, — продолжал Тресилиан, — эта несчастная девушка, у негодяя Варни. Если бы не одно нелепое обстоятельство, мой меч обрушил бы месть за все наши обиды и за ее горе на его ничтожную голову.

— Благодарение господу, удержавшему твою руку от греха кровопролития, опрометчивый юноша! — возразил священник. — Сказано господом: «Мне отмщение и аз воздам!» Лучше подумать, как вызволить ее из тенет позора, раскинутых этим негодяем.

— В геральдике они именуются laquei amori, или lacs d'amour,[61] — заметил Мамблейзен.

— Вот тут-то мне и нужна ваша помощь, друзья, — сказал Тресилиан. — Я исполнен решимости обвинить этого негодяя, у самого подножия трона, в обмане, обольщении и нарушении законов гостеприимства. Королева выслушает меня, хотя бы сам граф Лестер, покровитель мерзавца, стоял по правую руку от нее.

— Ее величество, — произнес священник, — дает блистательный пример целомудрия своим подданным и, несомненно, воздаст должное этому похитителю, так недостойно отплатившему за гостеприимство. Но не лучше ли вам сперва обратиться к графу Лестеру и потребовать у него справедливого суда над своим слугой? Если он согласится, вы избежите риска обрести себе в нем могущественного противника, а это, конечно, произойдет, если вы начнете с того, что обвините перед королевой его конюшего и главного любимца.

— Нет, не по душе мне ваш совет, — возразил Тресилиан. — Я не могу ходатайствовать за дело моего благородного покровителя, за дело несчастной Эми перед кем бы то ни было, за исключением моей законной монархини. Лестер, говорите вы, благороден. Пусть так, но он лишь подданный, как и мы с вами, и я не пойду к нему с жалобой, если у меня есть лучшая возможность. Я все-таки, конечно, обдумаю то, что вы сказали. Но я нуждаюсь в вашей помощи, чтобы убедить добрейшего сэра Хью сделать меня своим уполномоченным и доверенным лицом в этом деле, ибо ведь от его имени я должен говорить, а не от своего собственного. Раз уж она так сильно изменилась, что могла по уши влюбиться в этого ничтожного, развратного придворного, он должен по крайней мере поступить с ней по справедливости, какая еще осталась в его власти.

— Лучше бы она умерла coelebs[62] и sine prole,[63] — сказал Мамблейзен, на этот раз с необычной для него живостью, — чем разделить per pale[64] благородный герб Робсартов с гербом такого злодея!

— Если ваша цель, в чем я не сомневаюсь, — сказал священник, — спасти, насколько это еще возможно, репутацию несчастной молодой женщины, вы должны, повторяю, обратиться сначала к графу Лестеру. Он такой же абсолютный властитель в своем доме, как королева в своем королевстве, и если он объявит Варни, что такова его воля, ее честь не подвергнется столь публичному обсуждению.

— Вы правы, вы совершенно правы! — воскликнул Тресилиан. — Спасибо, что вы указали мне на то, что я второпях упустил. Никогда не думал, что мне придется искать милости у Лестера. Но я готов даже стать на колени перед надменным Дадли, если бы это могло стереть хоть одну темную черточку позора с этой горемычной девушки. Значит, вы поможете мне получить от сэра Хью Робсарта необходимые полномочия?

Священник заверил его, что окажет ему помощь, а знаток геральдики тоже кивнул в знак согласия.

— Вы должны быть готовы засвидетельствовать в случае необходимости сердечное гостеприимство, оказанное нашим добрым покровителем этому обманщику и предателю, а также усилия, затраченные им для обольщения его несчастной дочери.

— Сперва, — сказал священник, — мне как-то казалось, что ей не очень нравится его общество. Но в последнее время я часто видел их вместе.

— Seiant[65] в гостиной, — добавил Майкл Мамблейзен, — и passant[66] в саду.

— Я как-то случайно натолкнулся на них, — сказал священнослужитель, — в южном лесу, в один прекрасный весенний вечер. Варни был закутан в темно-коричневый плащ, так что лица его я не видел. Услышав шорох листьев, они быстро разошлись в разные стороны, но я видел, как она обернулась и долго глядела ему вслед.

— С затылком в позиции reguardant,[67] — подхватил знаток геральдики. — А в самый день ее бегства, в канун святого Остина, я видел конюха Варни, облаченного в его ливрею. Он держал коня своего хозяина и верховую лошадку мисс Эми, уже взнузданных и оседланных proper[68] — это все было за стеной кладбища.

— А теперь я нахожу ее запертой в клетке, в его тайном, уединенном жилище, — сказал Тресилиан. — Негодяй пойман на месте преступления! И я был бы рад, если бы он вздумал отрицать свою вину, тогда я мог бы воткнуть доказательства прямо в его лживую глотку! Но я должен готовиться в путь. Прошу вас, господа, уговорить моего покровителя дать мне полномочия, необходимые, чтобы действовать от его имени.

— Он слишком пылок, — сказал священник. — И я молю бога, чтобы он даровал ему терпение, потребное для надлежащей расправы с Варни.

— Терпение и Варни, — сказал Мамблейзен, — это геральдика еще худшая, чем металл на металле. Он более обманчив, чем сирена, более хищен, чем грифон, более ядовит, чем крылатый дракон, и более жесток, чем поднявшийся на дыбы лев.

— Однако я сильно сомневаюсь, — заметил священник, — можем ли мы законно просить сэра Хью Робсарта, в его теперешнем состоянии, дать документ, передающий кому бы то ни было его родительские права по отношению к мисс Эми.

— Вашему преподобию нечего сомневаться, — перебил его Уил Бэджер, вошедший в комнату. — Готов жизнь свою прозакладывать, что он, когда проснется, будет совсем другим человеком, чем был эти тридцать дней.

— Ах, Уил, — вздохнул священник, — неужели ты так уверовал в лекарство доктора Диддлема?

— Ни чуточки, — ответил Уил. — Хозяин даже ни капельки его и не попробовал, его все выпила служанка. А вот тут есть один джентльмен — он приехал с мистером Тресилианом, — так тот дал сэру Хью такое зелье, что стоит двадцати других. Я так ловко с ним малость потолковал и разведал, что лучшего кузнеца и знатока лошадиных да псовых хворей и не видывал. А такой никогда не навредит христианину.

— Кузнец? Ах ты нахальный конюх! По какому праву, я спрашиваю? — воскликнул священник, полный изумления и негодования, и сразу встал. — Да кто поручится за этого нового врача?

— Что до права, то как угодно вашему преподобию, это я дал ему право. А что до поручительства, то я так думаю, что неужто, прослужив двадцать пять лет в этом доме, я не могу поручиться за лекарство для скотины или человека. Это я-то, который может и влить нужную дозу, и дать пилюли, и пустить кровь, и налепить пластырь, если надо, хоть бы и себе самому.

Советники семейства Робсартов сочли нужным незамедлительно поставить об этом в известность Тресилиана, который столь же мгновенно вызвал к себе Уэйленда Смита и спросил у него (впрочем, наедине), по какому праву дерзнул он прописать какое-то лекарство сэру Хью Робсарту.

— Видите ли, — начал кузнец, — ваша милость изволит припомнить, как я рассказывал вам, что пронкк в тайны моего хозяина — я имею в виду ученого доктора Добуби — поглубже, чем ему хотелось бы. А на деле половина его злобы и вражды ко мне проистекала не только потому, что я слишком глубоко проник в его тайны, а еще и потому, что некоторые понимающие особы, и в частности одна премиленькая молоденькая вдовушка из Эбингдона, предпочли мои предписания его собственным.

— Ты это фиглярство брось, мой милый! — строгим тоном сказал Тресилиан. — Если ты тут вздумал шутки шутить с нами или, что еще хуже, учинил какой-нибудь вред здоровью сэра Хью Робсарта, ты найдешь себе могилу в недрах оловянного рудника!

— Я слишком мало осведомлен о великой arcanum,[69] чтобы превращать руду в золото, — спокойно ответил Уэйленд. — Но да рассеются ваши опасения, мистер Тресилиан! Я вполне ясно понял, что за болезнь у доброго старика из того, что поведал мне мистер Уильям Бэджер. Надеюсь, у меня достаточно знаний, чтобы прописать больному самую пустяковую дозу мандрагоры, а это, вместе со сном, который должен затем последовать, и есть все то, в чем нуждается сэр Хью Робсарт, чтобы успокоить свой расстроенный мозг.

— Хочу верить, что ты поступаешь со мной честно, Уэйленд! — сказал Тресилиан.

— Самым честным и благородным образом, как покажут дальнейшие события, — подтвердил кузнец. — А какая мне выгода нанести вред бедному старику, которому помогаете вы? Вы, кому я обязан тем, что Гаффер Пинниуинкс не терзает сейчас мою плоть и мускулы своими проклятыми клещами и не втыкает мне в каждую родинку на теле свое острое шило (да отсохнут руки у того, кто его выковал!), чтобы доказать, что я маг и колдун. Я надеюсь стать одним из скромных слуг в свите вашей милости и хочу только, чтобы вы судили о моей преданности по тому исходу, который принесет нам сон нашего добрейшего рыцаря.

Уэйленд Смит предсказал все совершенно правильно. Успокаивающее лекарство, приготовленное его искусством и влитое больному в рот уверенной рукой Уила Бэджера, повлекло за собой самые благоприятные последствия. Больной спал долгим, здоровым сном. И когда бедный старик проснулся, в нем еще не совсем прояснились мысли, да и телом он был еще слаб, но сознание уже было гораздо более светлым, чем раньше. Он не сразу согласился на предложение своих друзей, чтобы Тресилиан поехал ко двору и попытался вернуть ему дочь и, если еще не поздно, избавить ее от позора.

— Оставьте ее в покое, — сказал он, — она как ястреб, летящий по ветру. Я даже и не свистнул бы, чтобы вернуть ее.

Но, хотя он некоторое время и упорствовал, все повторяя этот довод, наконец его убедили, что его долг — следовать влечению естественного чувства, и он согласился, что все усилия, какие только возможны, должны быть предприняты Тресилианом в пользу его дочери. Посему он подписал доверенность, составленную священником по собственному разумению. Ибо в те времена простоты нравов священники часто бывали советниками своей паствы в области юриспруденции так же, как и в области евангелия.

Все было готово ко второму отъезду Тресилиана через сутки после его возвращения в Лидкот-холл. Но одно существенное обстоятельство было все-таки забыто, и о нем ему первым напомнил мистер Мамблейзен.

— Вы направляетесь ко двору, мистер Тресилиан, — сказал он. — Так благоволите же помнить, что цвета вашего герба должны быть argent[70] и or[71] — никакие другие оттенки приниматься в расчет не будут.

Это замечание было столь же верным, сколь и ошеломительным. Являясь с прошением ко двору, без наличных денег обойтись даже в золотые дни Елизаветы было так же невозможно, как и в любой последующий период времени. А этого блага было не много у обитателей замка Лидкот. Сам Тресилиан был совсем беден, а доходы милейшего сэра Хью Робсарта уже были поглощены и даже истрачены заранее ввиду его гостеприимного образа жизни. В конце концов оказалось необходимым, чтобы знаток геральдики, возбудивший этот вопрос, сам бы его и разрешил. Мистер Майкл Мамблейзен так и сделал, извлекши откуда-то мешок с деньгами, содержащий около трехсот фунтов золотом и серебром, причем монеты были самой разной чеканки. Это были двадцатилетние сбережения, которые он теперь, не говоря ни слова, отдал своему покровителю, чей кров и защита дали ему возможность осуществить эти скромные накопления. Тресилиан принял их, не колеблясь ни минуты. Они обменялись лишь взаимным рукопожатием, которое выразило радость обоих: одного — пожертвовавшего всем, чем он мог, для такой высокой цели, и другого — увидевшего, как внезапно и совершенно неожиданно отпало такое важное препятствие на пути к успеху предстоящей ему поездки.

Когда на следующее утро Тресилиан готовился к отъезду, Уэйленд Смит пожелал переговорить с ним. Выразив надежду, что Тресилиан остался доволен действием его лекарства на здоровье сэра Хью Робсарта, он добавил, что хотел бы отправиться вместе с ним ко двору. Именно об этом Тресилиан и сам уже подумывал. Острота ума, сообразительность и находчивость, проявленные Уэйлендом во время путешествия, заставляли думать, что его помощь могла бы быть весьма полезной. Но все-таки Уэйленду угрожала опасность попасть в лапы правосудия. Тресилиан напомнил ему об этом, не преминув упомянуть, кстати, о клещах Пинниуинкса и о предписании судьи Блиндаса. Эти имена Уэйленд встретил презрительной усмешкой.

— Вот что, сэр! — сказал он. — Я переменил облачение кузнеца на одежду слуги. Но не в этом даже дело, а вот взгляните-ка на мои усы. Сейчас они свисают вниз. А стоит мне закрутить их торчком да выкрасить одному мне известным составом — и тут сам дьявол обознается!

Он подкрепил эти слова соответственными манипуляциями и меньше чем через минуту, закрутив усы и взлохматив волосы, предстал уже совсем в ином облике. Но Тресилиан все еще пребывал в нерешимости, принять ли его к себе на службу, и тогда кузнец стал настаивать еще упорнее.

— Вам обязан я и жизнью и тем, что остался цел и невредим, — убеждал он. — И я очень хотел бы рассчитаться с вами хоть частью своего долга, особенно когда узнал от Уила Бэджера, за какое опасное дело ваша милость берется. Я не могу, правда, претендовать на то, чтобы, считаться, что называется, храбрецом, одним из тех лихих забияк, которые впутываются в раздоры своих господ с мечом и щитом. Нет, я скорее принадлежу к тем, кто предпочитает конец пиршества началу потасовки. Но я знаю, что в этих обстоятельствах я могу служить пашей милости получше, чем любой из таких головорезов, и мой ум стоит целой сотни их рук.

Но Тресилиан все-таки колебался. Не так уж много знал он об этом странном человеке и теперь размышлял, в какой степени может ему довериться, чтобы сделать из него для себя полезного помощника в данных неотложных обстоятельствах. Но, прежде чем он пришел к какому-то решению, во дворе послышался конский топот и мистер Мамблейзен и Уил Бэджер вбежали в комнату, перебивая друг друга.

— Приехал слуга на самой красивой лошадке, которую я когда-либо видел, — вырвался вперед Уил Бэджер.

— У него на рукаве серебряный герб — огненный дракон с обломком кирпича в пасти, под графской короной, — подхватил мистер Мамблейзен. — Он привез письмо, запечатанное такой же печатью.

Тресилиан взял письмо, адресованное: «Его светлости мистеру Эдмунду Тресилиану, нашему любезному родичу». А дальше следовало: «Скачи, скачи, скачи что есть сил, что есть сил, что есть сил».

Он распечатал письмо и нашел там такой текст:

«Мистер Тресилиан, наш добрый друг и родственник!

Мы сейчас чувствуем себя столь худо, да и другие обстоятельства наши столь затруднительны, что мы желаем собрать вокруг себя тех друзей, на любовь и доброту коих мы можем больше всего полагаться. Среди них мы считаем нашего славного мистера Тресилиана одним из первых и ближайших друзей и по его доброй воле и по его способностям. А посему мы просим вас со всей возможной скоростью прибыть в наше скромное жилище, в замок Сэйс, что близ Дептфорда, где мы будем подробнее советоваться с вами о делах, кои не полагаем возможным доверить бумаге. Посылаем вам свой сердечный привет и остаемся любящим родственником к вашим услугам

Рэтклиф, граф Сассекс».

— Сейчас же приведи сюда гонца, Уил Бэджер, — сказал Тресилиан. И, когда гонец вошел, он воскликнул: — А, это ты, Стивенс? Как поживает милорд?

— Худо, мистер Тресилиан, — ответил тот, — и потому нужно, чтобы кругом него были хорошие друзья,

— Но что за болезнь у милорда? — с беспокойством спросил Тресилиан. — Я и не предполагал, что он болен.

— Не знаю, сэр, — ответил посланец, — только что он шибко болен. Пиявки уже не помогают, и многие из домашних подозревают злой умысел. Колдовство или даже что-нибудь похуже.

— А какие симптомы? — спросил Уэйленд Смит, сразу выступив вперед.

— Чего такое? — переспросил гонец, не понимая вопроса.

— Что у него болит? — объяснил Уэйленд. — Какие, признаки болезни? Гонец взглянул на Тресилиана, как бы желая узнать, следует ли отвечать на вопросы незнакомца, и, получив утвердительный ответ, быстро перечислил: постепенный упадок сил, обильный пот ночью, потеря аппетита, обмороки и тому подобное.

— Вместе с острой резью в желудке, — добавил Уэйленд, — и легкой лихорадкой.

— Верно, — сказал удивленный гонец,

— Я знаю, как возникает эта болезнь, — сказал кузнец. — И знаю ее причину. Ваш хозяин поел манны святого Николая. Но я знаю и лекарство, мой бывший господин не сможет утверждать, что я зря столько времени проболтался в его лаборатории.

— Да ты что, в своем уме? — нахмурился Тресилиан. — Речь идет об одном из знатнейших вельмож Англии. Опомнись, это не предмет для шуток.

— Упаси боже! — сказал Уэйленд. — Я просто говорю, что знаю его болезнь и могу его вылечить. Вспомните, что я сделал для сэра Хью Робсарта.

— Мы немедленно двинемся в путь, — объявил Тресилиан. — Сам бог призывает нас.

И вот, быстро изложив новый повод своего мгновенного отъезда, хотя и не упоминая ни о подозрениях Стивенса, ни о заверениях Уэйленда, Тресилиан сердечно распрощался с сэром Хью и его домочадцами в Лидкот-холле, которые напутствовали его своими молитвами и благословениями, и вместе с Уэйлендом и слугой графа Сассекса быстро поскакал по направлению к Лондону.

Глава XIII

У вас, я знаю, есть теперь мышьяк,

И купорос, и киноварь, и соли…

Все знаю! Этот малый, капитан,

Потом алхимиком искусным станет

И, может быть (почти наверняка!),

Откроет миру философский камень.

«Алхимик»

Тресилиан и его спутники гнали своих лошадей вовсю. Однако перед отъездом он спросил кузнеца, не предпочтет ли тот миновать Беркшир, где некогда сыграл столь значительную роль. Но Уэйленд ответил, что не видит в этом особой необходимости. Он использовал короткое время, которое они пробыли в Лидкот-холле, чтобы преобразиться самым удивительным способом. Дикие заросли его бороды сменились теперь крохотными усиками на верхней губе, закрученными на военный манер. Портной из деревушки Лидкот, получив приличную мзду, проявил чудеса искусства под руководством самого заказчика и совершенно изменил наружность Уэйленда, сбросив с него лет этак двадцать. Раньше, весь замурзанный сажей и копотью, заросший волосами, согбенный под тяжестью своих трудов и вдобавок обезображенный диковинным, фантастическим одеянием, он казался человеком лет пятидесяти. Но теперь, в красивой ливрее слуги Тресилиана, с мечом на боку и со щитом на плече, он выглядел веселым, бойким прислужником, которому можно было дать лет тридцать — тридцать пять — самый расцвет человеческой жизни. Его грубые, дикие ухватки тоже преобразились в быстроту, остроту и развязную непринужденность взглядов и поступков.

На вопрос Тресилиана, пожелавшего узнать причину столь необыкновенной и радикальной метаморфозы, Уэйленд в ответ пропел два стиха из только что появившейся комедии, которая, по мнению более благосклонных критиков, свидетельствовала, что автор ее не лишен таланта. Мы с удовольствием приведем здесь этот куплет, который звучал примерно так:

Бан, бан, Ка… Калибан,

Новый тебе хозяин дан!

Хотя Тресилиан и не мог в точности припомнить этих стихов, они все же напомнили ему, что Уэйленд в свое время был актером — обстоятельство, которое само по себе превосходно объясняло ту быстроту, с каковой он сумел осуществить столь полное преобразование своего внешнего вида. Сам кузнец был уверен, что его облик совершенно изменился, и даже сожалел, что им не придется побывать в месте, некогда служившем ему убежищем.

— В этой одежде, — сказал он, — и под покровительством вашей милости я отважился бы встретиться с самим судьей Блиндасом, даже во время судебной сессии. Хотел бы я также знать, что сталось с чертенком, который, погодите, еще покажет всем, где раки зимуют, ежели только сумеет сорваться с привязи да удрать от своей бабуси и своего учителя. Да и разрушенная пещера! — продолжал он. — Чего бы я не дал, чтобы взглянуть на опустошение, которое взрыв такой изрядной дозы пороха произвел среди реторт и склянок доктора Деметрия Добуби. Бьюсь об заклад, что слава обо мне будет жить в долине Белого коня еще долго после того, как тело мое превратится в прах. И не один еще олух привяжет к кольцу свою лошадь, положит на камень серебряный грош да как свистнет, словно матрос во время штиля, призывая Уэйленда Смита появиться и подковать ему лошадку. Но его конь успеет издохнуть, прежде чем кузнец откликнется на зов.

Именно в этом отношении Уэйленд действительно оказался настоящим пророком. Легенды возникают так легко, что смутное предание о его необыкновенном искусстве в кузнечном ремесле еще и поныне живо в долине Белого коня. Ни предание о победе Альфреда, ни предание о прославленном Пьюзи Хорне не сохранились в Беркшире так хорошо, как необычайная легенда об Уэйленде Смите.

Путешественники так спешили, что останавливались только для того, чтобы покормить лошадей и дать им отдых, И так как многие места, через которые они проезжали, были под покровительством графа Лестера или его приближенных, они сочли разумным скрывать свои имена и цель своего путешествия. В этом отношении помощь Уэйленда Смита (мы будем так называть его, хотя настоящее его имя было Ланселот Уэйленд) оказалась весьма полезной. Он испытывал особое удовольствие, ловко отражая все попытки что-нибудь о них выведать, и забавлялся, наводя любопытных владельцев таверн и гостиниц на ложный след. Во время их краткой поездки он пустил в обращение три различных и совершенно нелепых слуха. Во-первых, что Тресилиан был лордом-губернатором Ирландии, который прибыл тайно, чтобы узнать распоряжения королевы касательно крупного бунтовщика Рори Ога Мак-Карти Мак-Магона. Во-вторых, что Тресилиан был агентом Monsieur,[72] приехавшим ходатайствовать о заключении брака с Елизаветой. И, наконец, в третьих, что он — герцог Медина, прибывший инкогнито, чтобы уладить ссору между Филиппом II и Елизаветой.

Тресилиан приходил в ярость и доказывал кузнецу, что могут возникнуть разные неприятности, и, в частности, на них из-за этих небылиц начнут обращать особое внимание. Но Уэйленд успокоил его (да и кто бы мог устоять против такого довода?), заверив, что общее внимание привлечено к его, Тресилиана, внешнему виду, что вызывает необходимость придумать какую-нибудь совершенно необычайную причину для столь поспешного и таинственного путешествия. Постепенно они приблизились к столице, и тут было такое стечение всякого рода незнакомых лиц, что их появление уже не привлекало внимания и не вызывало расспросов; и наконец они въехали в Лондон.

Тресилиан собирался ехать прямо в Дептфорд, где пребывал сейчас лорд Сассекс, желавший быть поближе ко двору. А двор тогда находился в Гринвиче, излюбленной резиденции Елизаветы, чтимой всеми как место ее рождения. Но все же краткое пребывание в Лондоне было необходимо, и его пришлось еще продлить из-за настоятельных просьб Уэйленда Смита, который жаждал получить разрешение на прогулку по городу.

— Тогда бери свой меч и щит и следуй за мной, — сказал Тресилиан. — Я сам собираюсь прогуляться, и мы отправимся вместе.

Он сказал это потому, что совсем не был уверен в преданности своего нового слуги и опасался потерять его в столь важный момент, когда борьба соперничающих партий при дворе Елизаветы достигла такого ожесточения. Уэйленд охотно согласился с подобной мерой предосторожности, о причине которой он, видимо, догадывался. Он только попросил, чтобы его хозяин заглянул с ним в разные лавчонки химиков и аптекарей на Флит-стрит, какие ему понадобятся, чтобы сделать там необходимые покупки. Тресилиан согласился и, повинуясь велению своего спутника, заходил с ним подряд в четыре-пять лачок, и заметил, что Уэйленд покупал в каждой из них одно-единственное снадобье, впрочем — в различных дозах. Лекарства, нужные ему вначале, достать было легко, но последующие найти было уже труднее. Тресилиан заметил притом, что не раз Уэйленд, к великому удивлению торговцев, возвращал предложенные ему мази и травы и требовал, чтобы ему обменяли их на нужные сорта, угрожая пойти искать их в другом месте. Но одно снадобье достать было почти невозможно. Одни аптекари прямо заявляли, что никогда и в глаза его не видели, другие отрицали самое его существование, разве что в воображении сумасшедших алхимиков. Большинство пыталось удовлетворить покупателя, предлагая ему некую замену, которая немедленно отвергалась Уэйлендом, и тогда они начинали уверять, что оно обладает всеми необходимыми качествами. Вообще же все они проявляли некоторое любопытство, стараясь выведать, зачем оно ему понадобилось. Один старый тощий аптекарь, которому кузнец задал обычный вопрос в таких выражениях, какие Тресилиан не мог ни понять, ни запомнить, откровенно ответил, что подобного лекарства в Лондоне нет, если случайно оно не найдется у еврея Иоглана.

— Так я и думал, — сказал Уэйленд. И, как только они вышли из лавки, он заявил Тресилиану:

— Прошу прощения, сэр, но никакой мастер не может работать без своих инструментов. Мне надо непременно пойти к этому Иоглану. И обещаю, что если это и задержит вас здесь дольше, чем вам позволяет время, вы, однако же, будете вознаграждены тем, что я совершу с помощью этого редкостного лекарства. Позвольте мне, — добавил он, — пойти впереди, так как надо свернуть с широкой улицы, и мы пойдем вдвое скорее, если указывать путь буду я.

Тресилиан согласился и, следуя за кузнецом налево по переулку, ведущему к реке, обнаружил, что его проводник движется с большой скоростью и, по-видимому, превосходно знает город. Они шли через лабиринт улочек, дворов и тупиков, пока наконец Уэйленд но остановился посреди очень узкого переулка, в конце которого виднелась Темза, туманная и сумрачная. На заднем плане перекрещивались saltierwise,[73] как сказал бы мистер Мамблейзен, мачты двух лихтеров, ожидавших прилива. В лавчонке, у которой он остановился, не было, как нынче, стеклянного окна, а жалкий парусиновый навес окружал нечто вроде нынешних сапожных ларьков, причем передняя часть помещения была открыта на манер современных будок, где продается рыба. Оттуда появился маленький смуглолицый человечек, полная противоположность еврею по внешнему виду, ибо у него были очень мягкие волосы и совсем не было бороды, и с величайшей учтивостью осведомился у Уэйленда, что ему угодно. Как только тот назвал лекарство, еврей вздрогнул и на лице его отразилось изумление.

— А что же ваша высокопревосходительность хочет сделать с этим зельем, которого уж тут, мейн гот, не поминали лет сорок, как я здесь аптекарем?

— Мне не поручено отвечать на такие вопросы, — возразил Уэйленд. — Я только хочу знать, есть ли у тебя то, что мне нужно, а если есть, то продашь его или нет.

— Ай, мейн гот, об чем речь, конечно есть, а об том, чтоб продать, — ведь я аптекарь и продаю всякие зелья.

Говоря это, он достал какой-то порошок и продолжал:

— Но вы заплатите за это много денег. Что я имею, идет на вес золота, да, чистого золота, в шесть раз больше. Оно с горы Синай, где нам были даны наши священные скрижали, и растение цветет только раз в сто лет.

— Не знаю уж там, как часто его собирают на горе Синай, — ответил Уэйленд, разглядывая врученное ему вещество с видом величайшего презрения, — но ставлю свой меч и щит против твоего длиннополого лапсердака, что дерьмо, которое ты мне предлагаешь заместо того, что я прошу, можно собирать в любой день недели во рву Алеппского замка.

— Вы грубый господин, — сказал еврей. — А у меня лучшего и нету, а если есть, то я не продам без рецепта врача, или скажите, зачем оно вам нужно.

Кузнец кратко ответил ему на каком-то языке, причем Тресилиан не мог понять ни слова, а еврей был повергнут в величайшее изумление. Он уставился на Уэйленда так, как глядят на некоего неизвестного и незаметного незнакомца, в котором вдруг узнали могучего героя или грозного властелина.

— Святой Илия! — воскликнул он, когда оправился от первого ошеломляющего изумления. Затем, перейдя от прежних подозрений и замкнутости к предельному подобострастию, он отвесил Уэйленду нижайший поклон и стал умолять войти в его жалкое жилище и, перешагнув через убогий порог, тем самым осчастливить его.

— Не выпьете ли чашечку с бедным евреем Захарией Иогланом? Не желаете ли токайского? Не попробуете ли Лакрима? Не хотите ли…

— Твои предложения звучат для меня оскорбительно, — прервал его Уэйленд. — Сделай мне то, чего я от тебя требую, и прекрати дальнейшие разговоры.

Получив такой отпор, сын Израиля взял связку ключей и с большими предосторожностями открыл ларец, который, видимо, охранялся строже, чем другие шкатулки с лекарствами, стоявшие рядом. Далее он выдвинул секретный ящичек со стеклянной крышкой, где хранилось немного черного порошка. Это снадобье и было предложено им Уэйленду со знаками величайшего почтения, хотя на лице еврея выражение скупости и беспокойства при виде того, как Уэйленд пересыпал себе порошок, все время вступало в решительную схватку с выражением почтительнейшего подобострастия, которое он стремился, изобразить.

— Весы у тебя есть? — спросил Уэйленд.

Еврей показал на весы, которыми обычно пользовался в лавке, но сделал это с таким смущенным видом, с такой нерешительностью и даже страхом, что все это не могло ускользнуть от зоркого взгляда кузнеца.

— Тут нужны другие весы, — строго сказал Уэйленд. — Разве тебе неизвестно, что священные предметы утрачивают свою силу, если их взвешивать на неверных весах?

Еврей опустил голову, извлек из окованной сталью шкатулки великолепные весы и, устанавливая их, произнес:

— С ними я произвожу собственные опыты. Они покачнутся, если положить на них даже один волосок из бороды первосвященника.

— Эти годятся, — кивнул кузнец. Он отвесил себе две драхмы черного порошка, тщательно завернул их и положил в свой кошелек вместе с другими снадобьями. Затем он осведомился у еврея о цене, но тот отвечал, качая головой и кланяясь:

— Что там цена! Нет, с таких, как вы, не берут ничего. Но вы еще раз зайдете к бедному еврею, правда? Вы посмотрите его лабораторию, где он, да поможет ему бог, иссох, как увядшая тыква святого пророка Ионы. Вы пожалеете его и покажете, как сделать хоть маленький шаг на великом пути?

— Тише! — ответил Уэйленд, таинственно прикладывая палец к губам. — Может, мы и встретимся. Ты уже превзошел то, что твои раввины называют шамайм — общее сотворение. А посему бди и молись, ибо до нашей встречи ты должен еще постигнуть Альхагест Эликсир Самех.

И, слегка кивнув в ответ на почтительные поклоны еврея, он с важным видом пошел по переулку. Тресилиан последовал за ним, и первое замечание его по поводу увиденной сцены заключалось в том, что Уэйленд обязан был заплатить еврею за снадобье, какое бы оно ни было.

— Мне ему платить? — воскликнул кузнец. — Пусть враг рода человеческого отплатит мне, если я это сделаю. Если бы только я не боялся, что ваша милость рассердится, я бы еще вытянул из него одну-две унции золота в обмен на точно такое же количество кирпичного порошка.

— Советую тебе не заниматься подобным плутовством, покуда ты у меня в услужении, — заметил Тресилиан.

— Разве я не сказал, — ответил кузнец, — что только по этой причине я и воздержался? Вы называете это плутовством? Да у того несчастного скелета богатства достанет, чтобы вымостить талерами весь переулок, где он живет. Да при этом он и не заметит, что у него из железного сундука что-то пропало. А еще жаждет раздобыть себе философский камень! А кроме того, он ведь хотел надуть бедного слугу, за которого меня сперва принял, всучив мне дерьмо, не стоящее и пенни. Око за око, как сказал Дьявол угольщику. Если его негодное лекарство стоило моих добротных крон, то мой настоящий кирпичный порошок, во всяком случае, стоит его добротного золота.

— Насколько я знаю, — сказал Тресилиан, — так бывает у евреев и аптекарей. Но пойми, что такие шарлатанские штуки, творимые одним из моих слуг, унижают мое достоинство, и я этого не допущу. Надеюсь, ты закончил свои покупки?

— Да, сэр, — ответил Уэйленд. — С этими снадобьями я сегодня же приготовлю настоящий орвиетан. Это благородное зелье так редко найдешь в подлинном и сильно действующем виде в здешних областях Европы, потому что нет тут одного редкого и драгоценного вещества, которое я только что раздобыл у Иоглана.[74]

— А почему ты не купил все в одной лавке? — поинтересовался Тресилиан. — Мы почти целый час потеряли, бегая от одного прилавка к другому.

— Сейчас я вам объясню, сэр, — ответил Уэйленд. — Ни один человек не должен знать моей тайны, а ее долго не удержишь, если покупать все снадобья у одного аптекаря.

Они вернулись затем в свою гостиницу — знаменитую «Красавицу дикарку». Пока слуга лорда Сассекса приготовлял им лошадей, Уэйленд, раздобыв у повара ступку, заперся в отдельной комнате, где начал смешивать, отвешивать и пробовать в различных дозах купленные им лекарства с такой быстротой и ловкостью, которые изобличали в нем большого искусника в аптекарском деле.

К тому времени, когда снадобье Уэйленда было изготовлено, лошади были уже оседланы. Через час всадники прискакали к нынешнему жилищу лорда Сассекса. Это был замок Сэйс, что близ Дептфорда, который раньше в течение долгого времени принадлежал роду Сассексов, но уже более века назад перешел во владение старинного и уважаемого семейства Эвелинов. Нынешний представитель этого древнего рода принимал глубокое участие в судьбе графа Сассекса и охотно предоставил ему самому и его многочисленной свите гостеприимство в своем доме. В замке Сэйс впоследствии жил прославленный мистер Эвелкн, сочинение коего «Лес» и поныне служит учебным руководством для английских лесоводов, а его жизнь, манеры и принципы, описанные в его «Воспоминаниях», равным образом должны были бы служить руководством для любого английского джентльмена.

Глава XIV

Да, это новость редкая, дружище!

Тут два быка схватились на траве

Из-за телушки. Как падет один -

Долина успокоится и стадо,

Столь равнодушное к их ярым спорам,

Щипать траву начнет себе спокойно.

Старинная пьеса

Замок Сэйс охранялся, как осажденная крепость. Подозрительность в те времена дошла до того, что пешая и конная стража несколько раз останавливала и допрашивала Тресилиана и его спутников по мере их приближения к жилищу больного графа. И действительно, высокие милости, которые расточала Сассексу королева Елизавета, и его всем известное соперничество с графом Лестером привлекали к нему всеобщее внимание. В описываемый период все старались угадать: он или Лестер в конце концов одержит верх в борьбе за влияние на королеву.

Елизавета, как и многие другие женщины, любила управлять, опираясь на враждующие партии и поддерживая равновесие между двумя противоборствующими стремлениями. При этом она сама решала — на чью сторону склонить весы, в зависимости от интересов государства или даже следуя своим женским прихотям (ибо и она не была выше этой слабости). Утонченно лавировать, не открывать своих карт, сталкивать враждующие интересы, одергивать того, кто решил, что он один снискал ее милости, играя на его опасениях, что другому доверяют (если уж не любят) больше, чем ему, — вот уловки, которыми она пользовалась в течение всего своего царствования, и это давало ей возможность, довольно часто впадая в грех фаворитизма, все же предотвращать его тлетворное влияние на страну и правительство. Двое вельмож, соперничавших тогда в соискании ее милостей, притязали на это весьма по-разному. Но можно сказать, что граф Сассекс, в общем, был более полезен королеве, а Лестер был дороже женщине. Сассекс был, как тогда говорили, «любимец Марса». Он сослужил королеве хорошую службу в Ирландии и Шотландии, особенно во время большого восстания на севере в 1569 году, которое в значительной мере было подавлено благодаря его военным талантам. Поэтому его, естественно, окружали и заискивали перед ним те, кто желал отличиться на военном поприще. Кроме того, граф Сассекс был более древнего и почтенного происхождения, чем его соперник. Он соединял в своем лице семейства Фиц-Уолтеров и Рэтклифов, а герб Лестера был запятнан позором его деда — жестокого министра Генриха VII, да вряд ли лучше обстояло дело и с его отцом, несчастным Дадли, герцогом Нортумберлендским, казненным в Тауэр-хилле 22 августа 1553 года. Однако фигура, черты лица и приятные манеры — столь грозное оружие при дворе, где властвует женщина, — давали Лестеру более чем достаточное преимущество, чтобы противостоять военным заслугам, знатности рода и откровенной смелости графа Сассекса. В глазах двора и всей страны он был большим любимцем Елизаветы, хотя она (такова была ее обычная политика) никогда этого не выказывала столь решительно, чтобы уверить его в окончательной победе над своим соперником. Поэтому болезнь Сассекса пришлась Лестеру весьма кстати, но она породила в обществе разные слухи и подозрения. Приверженцев первого из графов терзали зловещие предчувствия, а друзья второго тешили себя сладостными надеждами на возможный исход этой болезни. А пока что — ибо в те давние времена возможность решить спор посредством оружия никогда не упускалась — сторонники обоих вельмож, поддерживавших своего покровителя, даже появляясь при дворе, были хорошо вооружены и постоянно нарушали спокойствие королевы своими частыми и шумными ссорами, которые вспыхивали иной раз чуть ли не в самом дворце. Эти предварительные замечания необходимы, чтобы читатель понял смысл последующих событий.

Когда Тресилиан прибыл в замок Сэйс, он нашел там множестве приверженцев графа Сассекса, а также друзей, явившихся помочь ему во время болезни. Все они были вооружены, и на всех лицах читалась глубокая тревога, как будто они ожидали немедленного и яростного нападения со стороны противоположной партии. Один из слуг ввел Тресилиана в переднюю, а другой пошел доложить графу о его прибытии. В передней было только двое джентльменов из свиты Сассекса. Они разительно отличались друг от друга своей одеждой, наружностью и манерами. Старший из них, человек, по-видимому, знатный и в цвете лет, был одет весьма скромно и на военный лад. Он был приземист и крепок, несколько неуклюж, и на лице его читался только здравый смысл и ни следа живости или фантазии. Младший, которому, казалось, было лет двадцать с небольшим, был одет в один из самых ярких нарядов, какие в то время носили знатные люди. На нем был малиновый бархатный плащ, богато украшенный кружевом и шитьем, на голове — такая же шапочка, трижды обвитая золотой цепью с медальоном. Прическа его напоминала ту, какую носят некоторые современные франты, — то есть волосы были зачесаны наверх бобриком. В ушах у него блестели серебряные серьги с крупными жемчужинами. У молодого человека было очень красивое лицо, и он был превосходно сложен. Черты его были одушевлены жизнью и выразительно говорили о твердости и решимости, с одной стороны, и пылкости и предприимчивости — с другой, о способности мыслить и быстроте соображения.

Оба этих джентльмена сидели рядом на скамейках почти в одинаковых позах. Каждый был погружен в собственные мысли, безмолвно глядя на противоположную стену. По взгляду старшего было понятно, что он видел перед собой стену, увешанную плащами, оленьими рогами, щитами, старинным оружием, алебардами и тому подобными предметами, обычными для утвари того времени; во взгляде младшего джентльмена отражалась игра фантазии. Он предавался своим мечтам, и казалось, что пустое пространство между ним и стеной было сценой театра, на которой его воображение расположило своих dramatis personae[75] и рисовало ему картины, весьма далекие от того, что ему могло представляться сейчас в действительности.

При входе Тресилиана оба вскочили со своих мест и приветствовали его радостно и сердечно — особенно младший.

— Добро пожаловать, Тресилиан! — воскликнул юноша. — Твоя философия оторвала тебя от нас, когда в этом доме можно было надеяться удовлетворить свое честолюбие. Но эта философия благородная, ибо она возвращает нам тебя, когда здесь можно встретить только всякие беды.

— Разве милорд так серьезно болен? — спросил Тресилиан.

— Мы опасаемся самого худшего, — ответил старший джентльмен, — и считаем, что тут действуют самые подлые средства.

— Ну, что вы, — возразил Тресилиан. — Лорд Лестер — человек честный.

— Зачем же ему такие прислужники, какими он себя окружил? — спросил младший кавалер. — Тот, кто вызывает из ада дьявола, может сам быть честным, но он все-таки отвечает за пакости, учиняемые лукавым.

— И вы только одни здесь, друзья мои, — поинтересовался Тресилиан, — когда милорду пришлось так худо?

— Нет, нет, — возразил старший. — Здесь и Трейси, и Маркем, да и еще кое-кто. Но мы несем дежурство только по двое. Некоторые очень устали и спят на верхнем балконе.

— А другие, — подхватил младший, — отправились на пристань в Дептфорде присмотреть себе кораблик, чтобы сложиться и купить его на остатки своих деньжат. Как только все будет кончено, мы положим нашего благородного лорда в зеленую могилку, расправимся, если подвернется случай, с теми, кто ускорил его кончину, а затем отплывем в Индию с тяжелыми сердцами и легковесными кошельками.

— Может быть, и я поступлю так же, — сказал Тресилиан, — как только покончу тут с одним делом при дворе.

— У тебя дела при дворе! — воскликнули оба в один голос. — И ты отправишься в Индию!

— Послушай, Тресилиан, — продолжал юноша. — Разве ты не обручен и не избавлен от ударов судьбы, которые гонят людей в море, когда их ладья охотно бы устремилась в гавань? А что сталось с прелестной Индамирой, равной по верности и красоте моей Аморете?

— Не говори о ней! — вздохнул Тресилиан, отвернувшись.

— Ах, вот как обстоит дело! — сказал юноша, дружески беря его за руку. — Ну, не бойся, я не буду касаться свежей раны. Но это новость неожиданная и печальная. Неужели никто из наших славных и веселых друзей не избегнет кораблекрушения в этой внезапной буре, утратив и удачу и счастье? Я надеялся, что по крайней мере ты, дорогой Эдмунд, достиг пристани. Впрочем, правильно говорит другой мой любезный друг, твой тезка:

Кто колесо фортуны созерцает,

Царящее над смертных всех судьбой.

Тот совершенно ясно понимает:

Изменчивость тут тешится игрой

И к гибели влечет людей порой.

Старший джентльмен поднялся со скамьи и, пока младший с пафосом произносил эти строки, нетерпеливо шагал взад и вперед по комнате. Когда тот закончил, он закутался в плащ, снова разлегся на скамье и проворчал:

— Меня, право, удивляет, Тресилиан, что ты потакаешь глупым выходкам этого юнца. Если бы небесная кара обрушилась на добродетельный и почтенный дом милорда, провались я на месте, если не сочту, что это — наказание за дурацкие, хныкающие, детские стишки, занесенные к нам мистером Уолтером Острословом и его друзьями. Они так и сяк коверкают самым неуклюжим и бессмысленным образом наш честный, простой английский язык, который господь бог дал нам для выражения наших мыслей!

— Блант вообразил себе, — со смехом подхватил его приятель, — что дьявол соблазнял Еву стихами и что мистическое значение древа познания относится единственно лишь к искусству отбивать рифмы и скандировать гекзаметры.

В эту минуту вошел камердинер графа и сообщил Тресилиану, что милорд требует его к себе.

Тресилиан увидел, что лорд Сассекс лежит на постели одетый, но очень ослабевший, и был поражен тем, как болезнь изменила его. Граф принял его весьма дружественно и сердечно и спросил, как дела с его сватовством. Тресилиану удалось пока уклониться от расспросов и перевести разговор на здоровье графа, причем он с удивлением заметил, что признаки болезни во всех подробностях совпадают с предсказаниями Уэйленда. Он не преминул поэтому сразу же поведать Сассексу всю историю своего приближенного и добавил, что есть надежда вылечить его болезнь. Граф слушал, с недоверчивым видом, пока не было упомянуто имя Деметрия. Тогда он вдруг позвал своего секретаря и велел подать ему шкатулку с важными бумагами.

— Достаньте отсюда, — сказал он, — запись допроса этого мерзавца повара и внимательно проверьте, не упоминается ли там имя Деметрия.

Секретарь сразу же нашел нужное место и прочел: «И допрошенный показал, что помнит, как приготовлял соус к вышеуказанному осетру, отведав коего, благородный лорд заболел. Он положил туда обычные приправы и пряности, а именно…»

— Пропустите всю эту чушь, — перебил его граф, — и посмотрите, не покупал ли он припасов у знахаря по имени Деметрий?

— Так оно и есть, — ответил секретарь. — «И он добавил, что с тех пор не видел помянутого Деметрия».

— Это согласуется с рассказом твоего молодца, Тресилиан, — сказал граф. — Зовите его сюда.

Представ перед графом, Уэйленд с твердостью и ясностью повторил свой рассказ.

— Возможно, — сказал граф, — что ты подослан теми, кто начал это дело, чтобы его завершить. Но помни: если твое искусство мне повредит, тебе придется худо.

— Это было бы суровой карой, — ответил Уэйленд, — ведь и действие лекарств и человеческая жизнь — все зависит от бога. Но я готов рискнуть. Я не так уж долго прожил под землей, чтобы страшиться могилы.

— Ну, раз ты так уверен в себе, — возразил Сассекс, — я тоже попробую пойти на риск. Ученые светила уже не могут мне помочь. Расскажи, как принимать это лекарство.

— Сейчас, — отозвался Уэйленд. — Но я хочу выговорить себе одно условие. Раз я беру на себя всю ответственность за лечение, пусть никакому другому врачу не будет позволено в него вмешиваться.

— Это справедливо, — согласился граф. — А теперь приготовь свое лекарство.

Пока Уэйленд выполнял приказание графа, его слуги, по указанию лекаря, раздели своего хозяина и уложили в постель.

— Предупреждаю вас, — объявил врач, — что первым действием этого лекарства будет глубокий сон, и в это время в комнате должна царить полная тишина. Иначе могут произойти самые печальные последствия. Я сам буду наблюдать за графом с одним из его камердинеров.

— Пусть все уйдут, кроме Стэнли и этого славного малого, — распорядился граф.

— Я тоже останусь, — вмешался Тресилиан. — Я хочу видеть, какое действие произведет это лекарство.

— Хорошо, дружок, — сказал граф. — А теперь начнем наш опыт. Но сперва позовите сюда моего секретаря и камердинера.

Когда указанные лица явились, граф продолжал:

— Будьте свидетелями, господа, что наш достойный друг Тресилиан ни в коей мере не ответствен за действие лекарства. Я принимаю его по своей доброй воле и свободному выбору, ибо верю, что это лекарство нежданно послано богом, дабы излечить меня от нынешнего недуга. Передайте мой привет моей благородной и великой государыне. Скажите, что я жил и умер ее верным слугой и желаю всем, окружающим ее трон, той же верности сердца и решимости преданно служить ей с большим успехом, нежели это было дано судьбой бедному Томасу Рэтклифу.

Он скрестил на груди руки и на минуту или две предался молчаливой молитве. Затем он взял зелье и на мгновение устремил на Уэйленда взгляд, который, казалось, проникал до глубины души. Но кузнец ничуть не смутился, и на его лице не отразилось ни малейшего волнения.

— Тут нечего бояться, — сказал Сассекс Тресилиану и без всяких колебаний проглотил лекарство.

— Я попрошу теперь вашу милость улечься спать, да поудобнее. А вы, господа, ведите себя тихо и безмолвно, как если бы вы присутствовали у смертного одра вашей родной матери.

Камердинер и секретарь удалились, приказав запереть все двери и запретив всякий шум в доме. Некоторые из приближенных графа вызвались дежурить в прихожей, но и комнате больного остались только Стэнли, Уэйленд и Тресилиан. Предсказание кузнеца оказалось верным. Графа сразу объял сон, и притом такой глубокий, что наблюдавшие за ним начали беспокоиться, как бы он из-за слабости не скончался, не пробудившись от своей летаргии.

Сам Уэйленд Смит был весьма озабочен и время от времени слегка притрагивался к вискам графа, особенно следя за его медленным и глубоким дыханием, которое в то же время было очень ровным и спокойным.

Глава XV

Вы олухи, болваны, а не слуги!

Ни рвенья, ни почтенья, ни старанья.

Где тот осел, кого вперед я выслал?

«Укрощение строптивой»[76]

Хуже всего люди выглядят и чувствуют себя на рассвете после бессонной ночи. Даже самая пышная красавица поступит мудро, если после бала, прерванного лучами зари, скроется от восхищенных взоров своих поклонников. Так оно и было, когда бледный, неприветливый свет озарил лица тех, кто всю ночь дежурил в зале замка Сэйс, и смешал свои холодные, голубоватые лучи с красновато-желтым дымным отблеском угасающих ламп и факелов. Юный кавалер, упомянутый в предыдущей главе, вышел на несколько минут, чтобы узнать, кто стучится в ворота. Вернувшись, он был так поражен унылым и зловещим видом своих товарищей по дежурству, что невольно воскликнул:

— Черт возьми, друзья, вы так похожи на сов! Наверно, когда взойдет солнышко, я увижу, как вы, ослепленные им, упорхнете и угнездитесь где-нибудь в зарослях плюща или на шпиле разрушенной Церкви.

— Придержи свой язык, дурачок, — рассердился Блант, — придержи свой язык. Разве теперь время для зубоскальства, когда здесь, за стеной, может быть, умирает воплощенная сила и мужество Англии?

— А вот ты и лжешь, — возразил юноша.

— Я лгу? — воскликнул Блант и вскочил с места. — Я лгу? И ты смеешь мне это говорить?

— Да, ты солгал, глупый ворчун, — ответил юноша. — Солгал вот здесь, сейчас, на этой скамейке, разве не так? А сам-то ты разве не вспыльчивый дурень? Ну чего ты так сразу разъярился и разорался? А я хоть и люблю и уважаю милорда не меньше тебя или кого другого, скажу, что если небо возьмет его от нас, то вся сила и мужество Англии с ним не умрут.

— Вот оно что! — усмехнулся Блант. — Значительная часть ее уцелеет, конечно, в твоем лице.

— А другая часть — в тебе, Блант, и в храбром Маркеме, и в Трейси, и во всех нас. Но я лучше всех воспользуюсь талантом, которым нас одарило небо.

— А как же это, расскажи, — не унимался Блант. — Открой нам свою тайну приумножения таланта.

— Извольте, господа, — отвечал юноша. — Вы подобны плодородной земле, не приносящей урожая потому, что ей не хватает удобрения. Но во мне живет неугомонный дух, который заставит мои скромные способности трудиться, чтобы догнать его. Мое честолюбие будет постоянно заставлять мой мозг работать, уверяю вас.

— Дай бог, чтобы оно не свело тебя с ума, — ухмыльнулся Блант. — Что до меня, то если мы потеряем нашего благородного лорда, я прощусь и с двором и с лагерем. У меня пятьсот акров паршивой земли в Норфолке, и туда я и махну и сменю изящные придворные туфли на деревенские сапожищи, подбитые гвоздями.

— Какое омерзительное превращение! — воскликнул его противник. — У тебя уже и сейчас настоящий сельский вид — твои плечи сгорбились, как будто ты держишься за рукоятки плуга. Ты пропитался запахом земли, вместо того чтобы издавать благоухание, как подобает придворному кавалеру. Клянусь богами, что ты хочешь улизнуть отсюда, чтобы хорошенько поваляться на стоге сена. Единственным оправданием тебе будет, если ты поклянешься на эфесе своего меча, что у тамошнего фермера смазливая дочка.

— Прошу тебя, Уолтер, — вмешался еще один из его товарищей, — оставь свои шуточки: они здесь не ко времени и совершенно неуместны. Скажи-ка лучше, кто это сейчас стучался в ворота?

— Доктор Мастере, врач ее величества, присланный сюда по ее особому приказу, чтобы узнать, как здоровье графа, — ответил Уолтер.

— Ах, вот что! — воскликнул Трейси. — Это определенный знак ее расположения. Если граф выкарабкается, он еще потягается с Лестером. Мастерс сейчас у милорда?

— Ни-ни, — ответствовал Уолтер. — Он уже на полпути обратно в Гринвич, и притом в превеликой обиде.

— Разве ты его не впустил? — воскликнул Трейси.

— Да ты совсем рехнулся? — заревел Блант.

— Я отказал ему наотрез, Блант, как ты бы отказался дать пенни слепому нищему, и с таким же упрямством, с каким ты, Трейси, отказываешься принять своих заимодавцев.

— На кой дьявол ты пустил его к воротам? — обратился Блант к Трейси.

— В его годы это пристойнее, чем в мои, — ответил Трейси. — Но теперь он окончательно погубил нас всех. Останется милорд жив или нет, ему не видать больше милостивого взгляда королевы.

— И возможностей возвышать своих соратников, — заметил юный щеголь с презрительной улыбкой. — Тут-то и сокрыта рана, которую нельзя трогать. Мои любезнейшие, я выражал свои сожаления о милорде не так громко, как вы. Но если дело дойдет до того, чтобы послужить ему, то тут я никому из вас не уступлю. Если бы эта ученая пиявка вползла сюда, то не ясно ли, что между ним и медиком Тресилиана разгорелась бы такая свара, что не только спящий, но даже и мертвые бы пробудились? Я знаю, каким шумом сопровождаются раздоры докторов.

— А кто примет на себя вину в нарушении приказа королевы? — спросил Трейси. — Ведь доктор Мастерс, несомненно, явился лечить графа по приказу ее величества.

— Я виноват и возьму вину на себя, — объявил Уолтер.

— Тогда прощайся с мечтами об успехе при дворе, — сказал Блант, — и, несмотря на все твои похвальбы и честолюбие, ты вернешься в свой Девоншир младшим в роде, будешь сидеть в нижнем конце стола, разрезать жаркое по очереди со священником, следить, чтобы собаки были накормлены, и подтягивать помещику подпруги, когда он соберется на охоту.

— Нет, тому не бывать, — возразил юноша, весь вспыхнув, — покуда в Ирландии и в Нидерландах еще идут войны и покуда в океане еще полно неисследованных просторов. На богатом Западе еще много неведомых стран, а в Британии полно смельчаков, готовых отправиться открывать их. Пока до свидания, друзья. Выйду во двор проверить часовых.

— У этого мальчишки, ей-ей, прямо ртуть в жилах, — сказал Блант, глядя на Маркема.

— У него она в мозгу и в крови, — согласился Маркем, — и это или возвысит его, или погубит. Но, захлопнув дверь перед Мастерсом, он оказал графу хоть и дерзкую, но настоящую услугу. Ведь этот лекарь Тресилиана утверждал, что разбудить графа означает для него смерть. А Мастерс разбудил бы даже самих Семерых Спящих, если бы полагал, что они спят не в соответствии с медицинскими предписаниями.

Утро уже близилось к концу, когда Тресилиан, усталый и не спавший всю ночь, сошел вниз с радостным известием, что граф проснулся сам и почувствовал большое облегчение. Он весело разговаривал, взор его оживился — все говорило о том, что в его здоровье произошла резкая перемена к лучшему. Тресилиан распорядился, чтобы двое или трое из его свиты доложили графу о ночных событиях, и дал указание о смене караула у спальни графа.

Когда графу Сассексу рассказали о том, что королева присылала к нему врача, он сначала улыбнулся, узнав об отпоре, который тот получил от пылкого юноши. Но, опомнившись, граф приказал своему конюшему Бланту немедленно сесть в лодку и вместе с Уолтером и Трейси отправиться во дворец в Гринвиче, чтобы выразить королеве благодарность и объяснить причину, почему он не смог воспользоваться помощью мудрого и ученого доктора Мастерса.

— Ко всем чертям! — ворчал Блант, спускаясь с лестницы. — Если бы он послал меня к Лестеру с вызовом на дуэль, я бы выполнил его поручение не худо. Но отправиться к нашей всемилостивейшей государыне, где все слова надо либо золотить, либо подсахаривать, — это уж такая тонкая кондитерская стряпня, что мой неотесанный английский ум становится в тупик! Пойдем-ка, Трейси, да и ты тоже, мистер Уолтер Острослов, причина всей этой суматохи. Посмотрим, сумеет ли твой изобретательный ум, который так и блистает, так и искрится всякими фейерверками, помочь простому человеку и вызволить его из беды какой-нибудь хитроумной штукой.

— Не бойся, не бойся! — воскликнул юноша. — Я уж как-нибудь помогу тебе. Дай вот только схожу за плащом.

— Да он на тебе, — возразил Блант. — Мальчишка совсем ошалел.

— Нет, нет, это старая хламида Трейси, — ответил Уолтер. — Я пойду с тобой ко двору только в обличье джентльмена.

— Ну, знаешь, — фыркнул Блант, — твое щегольство способно ослепить разве что взоры какого-нибудь жалкого прислужника или носильщика.

— Это я знаю, — сказал юнец. — Но я решил надеть свой собственный плащ, да-с, и почистить свой камзол, прежде чем тронусь с места.

— Ну ладно, — согласился Блант. — Сразу поднял шум из-за камзола и плаща. Поскорее, ради бога!

И вскоре они плыли по величественному лону широкой Темзы, над которой уже во всем своем великолепии сияло солнце.

— Во всей вселенной нет ничего, — сказал Уолтер Бланту, — что сравнилось бы с солнцем на небе и с Темзой на земле.

— Первое будет светить нам до самого Гринвича, — сказал Блант, — а вторая доставила бы нас туда гораздо скорее, будь сейчас время прилива.

— И это все, о чем ты думаешь, о чем заботишься, в чем полагаешь смысл Короля Стихий и Королевы Рек — помочь таким трем жалким ничтожествам, как ты, я и Трейси, совершить никому не нужную поездку для какой-то придворной церемонии?

— Ей-богу, я не навязывался с этим поручением, — возразил Блант, — и готов извинить солнце и Темзу за труды по доставке меня туда, куда я вовсе не хочу ехать и где со мною в награду за мои труды обойдутся как с собакой. Клянусь честью, — добавил он, всматриваясь вдаль с носа лодки, — мне кажется, едем-то мы напрасно. Глядите-ка, королевская барка у причала. Ее величество, видимо, собирается проехаться по реке.

Так оно и было. Королевская барка с гребцами в богато украшенных ливреях и с развевающимся английским флагом стояла у широкой лестницы, ведущей вверх от реки. Ее окружали еще несколько лодок для тех придворных из свиты, коим не надлежало быть непосредственно при особе королевы. Телохранители с алебардами, самые рослые и красивые молодцы в Англии, охраняли проход от ворот дворца до реки. Все, казалось, было готово к выходу королевы, хотя еще было раннее утро.

— Ей-ей, это не предвещает нам ничего хорошего, — ворчал Блант. — Верно, какое-нибудь несчастье заставляет ее величество двинуться в путь в такое неурочное время. Мой совет — немедля воротиться назад и доложить графу о том, что мы видели.

— Доложить графу о том, что мы видели! — воскликнул Уолтер. — А что же мы видели, кроме лодки и людей в ярко-красных куртках с алебардами? Давайте исполним его поручение и расскажем ему, что ответила королева.

Говоря это, он направил лодку к пристани рядом с главной, куда сейчас приставать не подобало. Он выскочил на берег, а его осторожные, робкие приятели неохотно последовали за ним. Когда они приблизились к воротам дворца, один из караульных офицеров сказал им, что войти нельзя, так как ее величество сейчас появится. Они сослались на имя графа Сассекса, но на офицера оно не произвело должного впечатления. Он объявил, что под страхом увольнения должен совершенно точно выполнять отданный ему приказ.

— Говорил я вам, — сказал Блант. — Прошу тебя, любезный мой Уолтер, сядем в лодку и вернемся.

— Сначала я увижу, как выйдет королева, — спокойно возразил юноша.

— Ты сошел с ума, вконец рехнулся, клянусь мессой! — воскликнул Блант.

— А ты, — ответил Уолтер, — вдруг перетрусил. Когда-то я видел, как ты здорово дрался с десятком косматых ирландцев. А теперь ты мигаешь, и моргаешь, и пускаешься наутек в страхе перед нахмуренным взором красавицы.

В эту минуту ворота распахнулись, оттуда церемониальным маршем вышли привратники, а впереди и сбоку шла вооруженная охрана. За нею в толпе придворных шла сама Елизавета, но так, что и она могла обозревать все вокруг и ее было видно со всех сторон. Королева была в расцвете женственности и в полном блеске того, что в монархине можно было назвать красотой, а в низших слоях общества было бы сочтено лишь величественной осанкой, соединенной с необычайным и властным лицом. Она опиралась на руку лорда Хансдона, который благодаря своему родству с ней со стороны матери нередко удостаивался подобных знаков дружеского расположения.

Молодой кавалер, о коем мы уже так часто упоминали, вероятно, никогда не находился в такой близости от монархини, и он стал протискиваться вперед через ряды телохранителей, чтобы получше воспользоваться представившимся случаем. Товарищ, проклиная его безрассудство, тянул его назад, пока Уолтер нетерпеливо не вырвался от него. Нарядный плащ живописно повис у него на одном плече. Это вполне естественное движение сразу обнаружило всю красоту его стройной фигуры. Сняв шапку, он устремил на королеву пристальный взгляд, исполненный почтительного любопытства и скромного, но в то же время пылкого обожания, который весьма шел к его красивому лицу. Стражники, пораженные его парадным одеянием и благородной наружностью, пропустили его поближе к королеве, куда обычные зеваки не допускались. Таким образом, дерзкий юнец вдруг оказался прямо перед королевой. А взор ее никогда не оставался равнодушным к тому обожанию, которое она заслуженно вызывала в своих подданных, а также к красивой наружности своих придворных. Она тоже, приблизившись к юноше, устремила на него проницательный взгляд, где удивление его смелостью, по-видимому, не оставляло места недовольству. Вдруг совершенно пустячный случай заставил ее обратить на него еще большее внимание. Ночь была дождливая, и там, где стоял молодой человек, осталась лужица грязи, затруднявшая королеве проход. Она остановилась в нерешимости. Тогда ловкий юнец, сдернув с плеч свой плащ, разостлал его над грязью, чтобы она могла пройти посуху. Елизавета взглянула на молодого человека, который сопроводил свою изящную любезность глубоким поклоном, в свою очередь покраснела, кивнула головой, быстро прошла вперед и вошла в барку, не промолвив ни слова.

— Пойдем-ка отсюда, сэр Хлыщ, — проворчал Блант. — Твой нарядный плащ, как видно, придется сегодня отдать в чистку. Право, если ты хотел сделать из него коврик для ног, то лучше бы тебе напялить ветхую хламиду Трейси, где уж и не разберешь, какого она цвета.

— Этот плащ, — сказал юноша, подымая и складывая его, — никогда не будет отдан в чистку, покуда он в моем владении.

— Ну, это недолго продолжится, если ты не научишься быть побережливее. Ты скоро будешь разгуливать in cuerpo,[77] как говорится у испанцев.

Тут их разговор был прерван одним из представителей вооруженной охраны.

— Меня послали, — сказал он, внимательно оглядев их, — к джентльмену без плаща или в запачканном грязью плаще. Это, кажется, вы, сэр? — обратился он к Уолтеру. — Будьте любезны последовать за мной.

— Он сопровождает меня, — вмешался Блант, — меня, конюшего благородного графа Сассекса.

— Я вам ничего не могу сказать по этому поводу, — ответил посланец. — Я получил приказ непосредственно от ее величества, и он относится только к этому джентльмену,

С этими словами он удалился, уводя с собой Уолтера. Остальные продолжали стоять на месте. Глаза Бланта прямо полезли на лоб от изумления. Наконец он дал выход своему чувству, воскликнув:

— Ну кому же, дьявол его раздери, могло бы это прийти в голову?

И, с недоуменным видом покачав головой, он побрел к своей лодке, погрузился в нее и вернулся в Дептфорд.

Юный кавалер тем временем был препровожден к пристани, причем телохранитель оказывал ему величайшее почтение. Было от чего возгордиться человеку в таком скромном положении, как он. Посланец усадил Уолтера в одну из легких лодочек, готовых отплыть для эскорта королевской барки. Она шла уже вверх по реке, подгоняемая приливом, на который Блант жаловался своим друзьям еще во время их поездки из Дептфорда,

Два гребца начали, по мановению телохранителя, работать веслами с таким усердием, что скоро доставили легкий челнок к корме королевской барки, где Елизавета в обществе нескольких дам и вельмож сидела под балдахином. Она поглядывала на лодку, где уже уселся юный искатель приключений, переговаривалась с окружавшими ее лицами и, кажется, смеялась. Наконец один из придворных, явно по приказу королевы, сделал лодке знак подойти борт о борт, и юноше было предложено перейти из челнока на барку, что он и выполнил с изяществом и ловкостью, и очутился на носу барки, откуда был переправлен на корму, прямо к королеве. Челнок сейчас же отошел от барки. Юноша выдержал взгляд ее величества с неменьшим достоинством, хотя его самообладание было слегка поколеблено некоторым смущением. Запачканный плащ все еще висел у него на руке, и это послужило для королевы вполне естественным предлогом начать разговор.

— Вы испортили сегодня из-за нас нарядный плащ, молодой человек. Мы благодарим вас за услугу, хотя вы оказали ее нам несколько необычным, я бы сказала — смелым образом.

— Служа государыне, — ответил юноша, — долг каждого подданного быть смелым.

— Боже ты мой, отлично сказано, милорд! — воскликнула королева, обращаясь к важного вида лицу, которое сидело подле нее и ответствовало ей важным наклоном головы и неясным бормотанием. — Ну-с, молодой человек, ваша рыцарская доблесть не останется без награды. Идите к смотрителю гардероба, а он получит приказ снабдить вас одеянием взамен испорченного на нашей службе. У тебя будет плащ новейшего покроя, даю тебе в этом свое королевское слово.

— С позволения вашей милости, — нерешительно сказал Уолтер, — конечно, не смиренному слуге вашего величества оценивать ваши щедрые дары, но если бы мне дозволено было выбирать…

— Ты бы, конечно, предпочел золото, — прервала его королева. — Нехорошо, юноша! Стыдно сказать, но в нашей столице соблазны для расточительного безумия столь разнообразны, что давать золото юнцам — все равно что подбрасывать дрова в огонь и наделять их средствами для собственной гибели. Если мне суждено еще жить и править дальше, я воздвигну преграду этим нечестивым излишествам. Впрочем, ты, может быть, беден, — добавила она, — или твои родители в нужде. Если желаешь, пусть это будет золото, но ты должен будешь отчитаться передо мной, как ты его истратил.

Уолтер терпеливо ожидал, пока королева закончит свою речь, а затем скромно уверил ее, что золото еще в меньшей степени составляет предмет его мечтаний, чем одеяние, предложенное ему ее величеством.

— Как, мальчик мой! — воскликнула королева. — Ни золота, ни одежды? Чего же ты тогда хочешь?

— Только позволения, государыня, — если только я прошу не о слишком высокой чести, — позволения носить плащ, оказавший вам эту ничтожную услугу.

— Позволения носить свой собственный плащ — так что ли, глупый мальчишка? — спросила королева.

— Он уже больше не мой, — возразил Уолтер. — Как только ножка вашего величества коснулась его, он стал мантией, достойной монарха, но слишком богатой для его прежнего владельца.

Королева снова покраснела и попыталась смехом скрыть свое легкое и не лишенное некоторой приятности удивление и смущение.

— Вы слыхали что-либо подобное, милорды? Чтение рыцарских романов вскружило юнцу голову. Надо узнать, откуда он, чтобы благополучно доставить его к его друзьям. Ты кто такой?

— Я из свиты графа Сассекса, с позволения вашей милости, посланный сюда вместе с его конюшим с поручением к вашему величеству.

Приветливое до сей поры выражение лица Елизаветы мгновенно превратилось в строгое и надменное.

— Милорд Сассекс, — сказала она, — научил нас, как относиться к его поручениям с тем уважением, с которым он отнесся к нашим. Не далее как сегодня утром мы послали к нему нашего придворного врача, притом в самое неурочное время, полагая, что болезнь лорда гораздо опаснее, чем мы раньше думали. Ни при одном дворе в Европе нет человека, более сведущего в этой священной и полезнейшей науке, чем доктор Мастерс, и он явился от нас к нашему подданному. И что же? Он нашел ворота замка Сэйс под охраной людей с заряженными пушками, как будто дело происходит на границе с Шотландией, а не в ближайшем соседстве с нашим двором. Когда же он потребовал от нашего имени доступа к графу, ему было в этом решительно отказано. За подобное пренебрежение к доброте, в коей было слишком много снисходительности, мы не примем, по крайней мере сейчас, никаких извинений. А в них, вероятно, и заключается поручение милорда Сассекса?

Это было сказано таким тоном и с таким видом, что друзья лорда Сассекса, слышавшие это, невольно вздрогнули. Но тот, к кому была обращена эта речь, не дрожал. Несмотря на гнев королевы, он, улучив благоприятную минуту, сказал с величайшей почтительностью и скромностью:

— Осмелюсь доложить вашему всемилостивейшему величеству, что граф Сассекс не поручал мне передать вам своих извинений.

— В чем же тогда ваше поручение, сэр? — спросила королева с яростью, которая, наряду с более благородными свойствами, была разительной чертой ее характера. — В попытке оправдаться? Или, упаси боже, в попытке бросить нам вызов?

— Государыня, — ответил молодой человек, — милорд Сассекс знал, что это оскорбление почти равняется измене, и он не мог придумать ничего лучшего, как отыскать виновного и передать его в руки вашего величества, уповая на ваше милосердие. Благородный граф крепко спал, когда прибыла ваша всемилостивейшая помощь, ибо он принял особое лекарство, предписанное ему его собственным врачом. И его светлость ничего не знал о том недостойном отказе, с которым встретилось лицо, столь любезно посланное вашим величеством, до той минуты, как он сегодня утром пробудился от сна.

— А кто же тогда из его челяди, отвечай во имя неба, осмелился отвергнуть мое распоряжение, не допустив даже моего собственного врача к тому, кого я послала его лечить? — с изумлением спросила королева.

— Государыня, виновный перед вами, — ответил Уолтер с низким поклоном. — Я один во всем виноват, и милорд совершенно справедливо послал меня сюда искупить мою вину, за которую он так же ответствен, как сновидения спящего могут отвечать за поступки бодрствующего.

— А, так это ты, ты сам не пустил моего посланца и моего врача в замок Сэйс? — воскликнула королева. — Откуда же такая дерзость в том, кто так предан… то есть чьи внешние манеры выказывают преданность своей государыне?

— Ваше величество, — ответил юноша, который, несмотря на напускную строгость, уловил, что в выражении лица королевы не сквозило неумолимости, — мы в нашей стороне говорим, что врач во время лечения — полный властелин своего пациента. Так вот, мой благородный хозяин был тогда во власти лекаря, советы которого ему очень помогли. А тот решительно запретил в ту ночь тревожить больного, ибо это могло быть опасно для его жизни.

— Твой хозяин, очевидно, доверился какому-то обманщику и шарлатану, — предположила королева.

— Не знаю, государыня, но только сейчас, сегодня утром, он проснулся свежий и полный сил после первого сна за много часов.

Тут вельможи переглянулись, скорее с целью узнать, что другие думают об этой новости, нежели обменяться мыслями о том, что произошло. А королева быстро ответила, даже не пытаясь скрыть своего удовольствия:

— Честное слово, я рада, что ему лучше. Но ты был уж слишком дерзок, отказав доктору Мастерсу в доступе к графу. Разве ты не знаешь, что в священном писании сказано: «Во множестве советов есть безопасность»?

— Да, государыня, — согласился Уолтер, — но от ученых людей я слышал, что здесь говорится о безопасности врачей, а не пациентов.

— Клянусь честью, дитя мое, ты меня ловко поддел, — засмеялась королева, — ибо я не так уж сильна в еврейском языке. А что скажете вы, лорд Линкольн? Правильно ли мальчуган толкует этот текст?

— Слово — безопасность, всемилостивейшая государыня, — сказал епископ Линкольн, — так переведено, пожалуй несколько поспешно, еврейское слово, которое…

— Милорд, — перебила его королева, — мы сказали, что мы забыли еврейский язык. А ты, юноша, как тебя зовут и откуда ты родом?

— Мое имя Роли, всемилостивейшая королева, я младший сын в большой, но почтенной семье из Девоншира.

— Роли? — переспросила Елизавета, словно что-то припоминая. — Мы, кажется, что-то слышали о вашей службе в Ирландии.

— Я имел счастье служить там, государыня, — отвечал Роли. — Но вряд ли слух об этом мог дойти до ушей вашей милости.

— Они слышат дальше, чем ты думаешь, — заметила королева довольно милостиво. — Мы слышали о юноше, который отстоял переправу на Шэнноне против целой орды диких ирландских бунтовщиков, покуда река не покраснела от их крови и его собственной.

— Возможно, я и пролил немножко крови, — сказал юноша, потупив взор, — но я исполнял свой долг на службе вашего величества.

Королева немного помолчала, а затем быстро произнесла:

— Вы очень юны, чтобы так хорошо сражаться и так хорошо говорить. Но вы не должны избегнуть наказания за возврат Мастерса. Бедняга на реке простудился, ведь наш приказ пришел к нему, когда он только что вернулся с визитов в Лондоне, и он счел долгом своей чести и совести немедленно снова отправиться в путь. Так заметь себе, мистер Роли: смотри никогда не снимай этого запачканного плаща, это будет тебе наказанием. О дальнейших моих повелениях ты узнаешь потом. А теперь, — добавила она, подавая ему золотую булавку в виде шахматной фигурки, — я жалую тебе вот это: будешь носить ее на воротнике.

Роли, которого природа, видимо, одарила инстинктивным искусством придворного обращения, каковое постигается многими лишь после долгого опыта, преклонил колено и, принимая дар, поцеловал королеве руку. Он знал, может быть, лучше, чем любой из окружавших ее придворных, как сочетать преданность, требуемую королевой, с поклонением ее красоте. Его первая попытка сочетать эти оба момента оказалась весьма удачной — она вполне удовлетворила и тщеславие и властолюбие Елизаветы.

Хозяин Уолтера, граф Сассекс, тоже весьма выгадал от того приятного впечатления, которое Роли произвел на Елизавету при первой же встрече.

— Милорды и миледи, — сказала королева, оглядывая свою свиту, — мне думается, что, раз мы уже здесь, на реке, не худо было бы отменить наше первоначальное решение посетить город и сделать приятный сюрприз графу Сассексу, навестив его. Он болен и, несомненно, страдает при мысли, что навлек на себя наше неудовольствие, от коего он уже избавлен благодаря откровенному признанию этого дерзкого юнца. Как вы полагаете? Не актом ли милосердия будет доставить ему такое утешение, как благодарность королевы, премного обязанной ему за его верную службу, которую, вероятно, лучше его не исполнял никто?

Легко понять, что никто из тех, к кому была обращена эта речь, возразить не осмелился.

— Ваша милость, — произнес епископ Линкольн, — есть воздух, коим мы дышим.

Военные тут же заверили, что лик монархини есть точильный камень для меча воина, а государственные деятели были того мнения, что свет, струящийся от лица королевы, есть маяк, озаряющий путь ее советников. Дамы единодушно заявили, что никто из английских вельмож не заслуживает такого внимания повелительницы Англии, как граф Сассекс, оставляя, впрочем, в неприкосновенности права графа Лестера, — так выразились наиболее дальновидные особы, на что Елизавета не обратила никакого внимания. А посему барке было приказано доставить свой царственный груз в Дептфорд — ближайший и наиболее удобный пункт сообщения с замком Сэйс, дабы королева могла проявить свою королевскую и материнскую заботливость, лично осведомившись о здоровье графа Сассекса.

Роли, острый ум которого предугадывал и предвидел важные последствия, возникающие из самых ничтожных причин, поспешил испросить у королевы позволения отправиться вперед на легком челноке и возвестить графу о королевском визите. Он высказал при этом остроумное соображение, что радостная неожиданность может худо повлиять на его здоровье, поскольку самые крепкие и благотворные лекарства могут иногда оказаться роковыми для тех, кто пребывал в состоянии длительного изнурения от болезни.

Но то ли королева сочла слишком большой дерзостью со стороны столь молодого придворного вмешиваться со своим непрошеным мнением, то ли в ней снова заговорило чувство ревности при известии, что граф держит около себя вооруженную охрану, но она в резкой форме посоветовала Роли не лезть со своими советами, покуда его не спрашивают, и повторила свой приказ причалить в Дептфордской пристани. Она добавила при этом:

— Мы лично удостоверимся, какого рода свиту держит при себе милорд Сассекс.

«Тогда да смилуется над нами бог! — сказал себе юный придворный. — Светлых-то сердец вокруг графа много, а вот светлых голов мало, а он сам слишком болен, чтоб отдать нужные распоряжения. Бланта мы, конечно, застигнем за утренним завтраком из ярмутских сельдей и эля, а Трейси будет поглощать свои омерзительные черные пудинги и запивать их рейнвейном. А эти уэльские увальни, Томас Раис и Эван Эванс, будут трудиться над своей похлебкой из порея с поджаренными ломтиками сыра. А она, говорят, не переносит грубой пищи, дурных запахов и крепких вин. Хоть бы догадались покурить розмарином в большой зале! Но ладно, vogue la galere![78] Выражение, означающее примерно «будь что будет!». Теперь надо все предоставить случаю. Счастье очень улыбнулось мне сегодня утром. Думаю, что за испорченный плащ я попал в милость при дворе. Да улыбнется оно и моему славному покровителю!»

Королевская барка вскоре причалила в Дептфорде, и, под громкие клики толпы, обычно возникавшие в ее присутствии, королева под балдахином отправилась в сопровождении свиты в замок Сэйс, куда отдаленный гул толпы донес первое известие о ее прибытии. Сассекс, который в это время совещался с Тресилианом о том, как вернуть себе расположение разгневанной, как он полагал, королевы, был несказанно изумлен, узнав о ее немедленном прибытии. Не то чтобы он не знал об обычае королевы навещать своих любимых вельмож, здоровых или больных, но внезапность известия не оставляла времени для приготовлений к такому приему, который, как ему было хорошо известно, любила королева. А грубость и беспорядок, царившие в его военной свите, да еще усугубленные его недавней болезнью, лишали графа всякой возможности оказать королеве должный прием.

Проклиная в душе судьбу, которая так внезапно осчастливила его высочайшим визитом, он поспешил вниз вместе с Тресилианом, бурную и увлекательную историю которого он до этого внимательно слушал.

— Мой достойный друг, — сказал он, — ты вправе ожидать от меня любой поддержки, какую я могу оказать тебе в деле обвинения Варни из чувства справедливости и благодарности. События вскоре покажут, стою ли я еще чего-нибудь во мнении государыни или действительно мое вмешательство в твои дела может скорее повредить, нежели помочь тебе.

Говоря это, Сассекс торопливо облекался в подбитую соболями мантию, стараясь придать себе самый пристойный вид перед тем, как предстать перед взором королевы. Но никакие поспешные усилия не могли изгладить ужасных следов долгой болезни с его лица, черты которого природа одарила скорее энергией, нежели красотой. Помимо того, он был невысок ростом, и хотя отличался широкими плечами, атлетическим сложением и способностью совершать воинские подвиги, все же его присутствие в мирной зале не представляло особой приятности для женщин. Эти личные особенности ставили Сассекса, вообще весьма уважаемого и почитаемого королевой, в весьма невыгодное положение по сравнению с Лестером, который отличался особым изяществом манер и красотой.

Как ни спешил граф, он встретил королеву уже в большой зале и сразу заметил, что лоб ее нахмурен. Ее ревнивый взор усмотрел военный строй вооруженных людей и свиты, заполнивших весь замок, и первые же ее слова показали, что она очень недовольна:

— Что это, королевский гарнизон, лорд Сассекс, что тут так много пик и алебард? Или мы по ошибке миновали замок Сэйс и высадились у лондонского Тауэра?

Лорд Сассекс поспешил принести свои извинения.

— В них нет надобности, — сказала она. — Милорд, мы намерены как можно скорее прекратить ваши раздоры с другим важным лордом из нашей свиты и притом запретить этот варварский и опасный обычай окружать себя вооруженной и даже разбойничьего вида свитой. Совсем рядом с нашей столицей, более того — в непосредственном соседстве с нашей королевской резиденцией, вы готовитесь начать друг с другом междоусобную войну! Мы рады видеть вас в добром здоровье, милорд, хотя и без помощи ученого врача, которого мы посылали к вам. Извинений не надо. Мы знаем, как было дело, и мы распекли за это юного дикаря Роли. Кстати, милорд, мы скоро избавим вас от него и возьмем его к себе в свиту. В нем есть нечто заслуживающее лучшего общества, нежели он может найти среди ваших весьма воинственных последователей.

На это предложение Сассекс, хотя и не уясняя себе, как оно могло вдруг прийти королеве в голову, мог только ответить поклоном и выразить свое согласие. Затем он стал упрашивать ее позавтракать у него, но успеха не имел. После нескольких любезностей, более холодных и обычных, нежели можно было ожидать после такой чести, как ее личное посещение, королева покинула замок Сэйс, унося с собой волнение и суматоху и оставляя позади сомнение и тревогу.

Глава XVI

Позвать сюда обоих! Пусть они -

И обвиняемый и обвинитель -

Лицом к лицу, нахмурясь друг

на друга,

Откроют нам все помыслы свои.

Они горды, неукротимы в споре,

Как пламя пылки, глухи словно

море.

«Ричард II»[79]

— Завтра мне приказано прибыть ко двору, — сказал Лестер, обращаясь к Варни, — как полагают, для встречи с лордом Сассексом. Королева собирается примирить нас. Это — прямое следствие посещения ею Сэйсского замка, чему ты, конечно, не придаешь особого значения.

— Я утверждаю, что не в этом дело, — сказал Варни. — Более того — я знаю от лица хорошо осведомленного, который многое слышал сам, что Сассекс скорее проиграл, чем выиграл, от этого посещения. Войдя в лодку, королева сказала, что Сэйсский замок похож на казарму, а запах в нем — как в больнице. «Или даже как в одном из трактиров Бараньего переулка», — сказала графиня Рэтленд, которая всегда остается добрым другом вашего сиятельства. А тут еще плеснул своим святым веслом и лорд Линкольн, намекнув, что лорда Сассекса следует извинить за то, что хозяйство в его доме ведется так безалаберно и старомодно, поскольку он еще не женат.

— А что на это сказала королева? — быстро спросил Лестер.

— Она отнеслась к этому строго, — ответил Варни, — и заметила, что милорду Сассексу жена совсем не нужна и милорду епископу нечего и заводить речей на эту тему. «Браки, конечно, разрешаются, — сказала она, — но я никогда нигде не читала о том, что они совершаются по приказу».

— Ей не нравятся ни браки, ни разговоры о них среди духовенства, — заметил Лестер.

— Да и между придворными тоже, — подхватил Варни, но, заметив, что Лестер изменился в лице, он сейчас же добавил:

— Все бывшие там дамы, все как одна, потешались над тем, как лорд Сассекс ведет свое хозяйство, и сравнивали с этим тот прием, который, конечно, будет устроен для ее величества лордом Лестером.

— Ты собрал много сведений, — сказал Лестер, — но забыл или пропустил самое главное. Она добавила еще одно светило к тем блистательным спутникам, которых с величайшим удовольствием заставляет вращаться вокруг себя.

— Ваша светлость имеет в виду Роли, этого девонширского юнца, — ответил Варни, — рыцаря Плаща, как его называют при дворе.

— Он, чего доброго, может стать в один прекрасный день даже кавалером ордена Подвязки — так мне думается, — произнес Лестер. — Он быстро продвигается. Она услаждается с ним чтением стишков и тому подобной чепухой. Я охотно и по своей доброй воле готов отказаться от своей части ее скоропреходящих милостей, но не допущу, чтобы меня оттеснил грубиян Сассекс или этот новый выскочка. Я слышал, что Тресилиан сейчас при Сассексе и тот весьма к нему благоволит. Я пощадил бы его, но он сам лезет на рожон. А Сассекс, кстати, почти совсем поправился.

— Милорд, — ответил Варни, — ухабы встречаются на самой гладкой дороге, особенно когда она идет в гору. Болезнь Сассекса была для нас даром небес, и я возлагал на нее большие надежды. Он действительно выздоровел, но не стал от этого для вас более грозным, чем до своей болезни, когда он не раз терпел поражения в борьбе с вашей милостью. Не теряйте мужества, милорд, и все будет прекрасно.

— Я никогда не терял мужества, сэр, — возразил Лестер.

— Не теряли, конечно, — согласился Варни, — но оно вам часто изменяло. Тот, кто хочет залезть на дерево, милорд, должен хвататься за ветви, а не за лепестки…

— Ну ладно, ладно, — нетерпеливо прервал его Лестер. — Я понимаю тебя. Я не утрачу мужества, и оно меня не подведет. Подготовь свиту к выезду, позаботься, чтобы она превзошла своим блеском не только неотесанных приспешников Рэтклифа, но и приближенных всех других вельмож и придворных. Пусть она будет вооружена, но так, чтоб это не бросалось в глаза, чтобы оружие было скорее для вида, чем для дела. А сам держись поближе ко мне — ты можешь мне понадобиться.

Сассекс и его свита готовились к предстоящей встрече не менее тщательно, чем Лестер.

— Твоя жалоба, обвиняющая Варни в обольщении девушки, — сказал граф Тресилиану, — сейчас уже у королевы в руках. Я передал ее через надежного человека. Думаю, что твое дело увенчается успехом: ведь оно зиждется на справедливости и чести, а Елизавета — образец того и другого. Но не знаю, как все это получится. У Цыгана (так Сассекс обычно именовал своего смуглого соперника) хватит времени на болтовню с ней в эти праздничные времена мира. Будь война на носу — я стал бы ее любимцем. Но солдаты, как их щиты и клинки из Бильбао, в мирное время выходят из моды, а вместо них господствуют атласные рукава и рапиры для фехтования. Что ж, мы должны быть веселы, раз такова мода. Блант, позаботился ли ты, чтобы наша свита приукрасилась? Впрочем, в этих игрушках ты смыслишь не больше меня. Ты охотнее командовал бы отрядом копьеносцев.

— Милорд, — объявил Блант, — Роли был здесь и взял на себя эти хлопоты. Ваша свита будет блистать, как майское утро. Другое дело, чего все это будет стоить! Денег, истраченных на содержание десяти современных лакеев, хватило бы на целый лазарет для ветеранов.

— Сейчас нам не до денежных расчетов, Николас, — возразил граф. — Я весьма обязан Роли за его заботы. Думаю, однако, что он помнит, что я старый солдат, и не перехватит лишку во всех этих сумасшедших тратах.

— Ничего не знаю, — проворчал Блант. — Но тут полно добрых родственников и друзей вашей светлости. Они толпами наехали сюда, чтобы сопровождать вас ко двору, где, думается мне, мы не ударим лицом в грязь перед Лестером, как бы он там пи пыжился.

— Дай им строжайшее указание, — закончил Сассекс, — чтоб они не ввязывались в ссоры — разве только, если на них нападут. Это все головы горячие, а я вовсе не желаю, чтобы Лестер торжествовал надо мной из-за их неблагоразумия.

Граф Сассекс очень торопился, и Тресилиану наконец с трудом удалось улучить минутку и выразить свое удивление, что дело сэра Хью Робсарта уже дошло до вручения жалобы королеве.

— По мнению друзей юной леди, — сказал он, — следовало сперва обратиться за справедливостью к Лестеру, так как проступок совершен его подчиненным. И я вам говорил о том же.

— Тогда нечего было и обращаться ко мне. — надменно ответил Сассекс. — Не меня надо было приглашать в советчики, если дело шло об униженной мольбе перед Лестером. Я удивляюсь тебе, Тресилиан. Ты, человек чести и мой друг, хочешь действовать таким низменным способом! Если ты и сказал это мне, то я, конечно, тебя не понял — очень уж это на тебя не похоже.

— Милорд, — сказал Тресилиан, — сам я предпочитаю путь, избранный вами. Но друзья этой несчастнейшей леди…

— Ах, друзья, друзья! — перебил его Сассекс. — Пусть не вмешиваются: мы сами знаем, как лучше действовать. Теперь самое время нагромождать обвинения против Лестера и его приспешников. А твое королева сочтет тяжким обвинением. Но, во всяком случае, жалоба лежит перед нею.

Тресилиан не мог отделаться от мысли, что, стремясь одолеть своего соперника, Сассекс сознательно избрал путь очернения Лестера, не отдавая себе ясно отчета в том, лучший ли это способ для достижения успеха. Но сделанного не воротишь, и Сассекс уклонился от дальнейших рассуждений на эту тему, отпустил своих приближенных и отдал такой приказ:

— Всем быть готовыми к одиннадцати часам! Я должен быть во дворце в присутствии ее величества ровно в полдень!

Между тем как вельможи-соперники тщательно готовились к встрече в присутствии королевы, сама Елизавета не без тревоги ожидала, что может воспоследовать из столкновения двух столь легко воспламеняющихся умов. Каждого поддерживала мощная и многочисленная свита, а надежды и стремления большинства придворных явно или тайно разделились между ними. Вооруженная охрана была наготове, и в подкрепление ей по Темзе из Лондона были подброшены дополнительные отряды. Был оглашен королевский указ, строго запрещавший вельможам любого ранга приближаться к дворцу с вооруженной свитой. Шепотом передавали даже, что главный шериф графства Кент получил тайное предписание привести в боевую готовность часть вверенного ему войска.

Знаменательный час, к которому все так тщательно готовились, наконец наступил. Сопровождаемые многочисленной и блистательной свитой друзей и соратников, графы-соперники ровно в полдень въехали во двор гринвичского дворца.

То ли по предварительному соглашению, то ли по намеку, что так угодно королеве, Сассекс со своей свитой прибыл из Дептфорда по воде, а Лестер — сухим путем. Поэтому они въехали во дворец с противоположных сторон. Это незначительное обстоятельство создало Лестеру в глазах толпы определенное преимущество. Кавалькада его всадников казалась более многочисленной и внушительной, нежели сторонники Сассекса, поневоле шедшие пешком. Графы не обменялись никаким приветствием, хотя пристально глядели друг на друга, вероятно ожидая, что соперник первый проявит любезность; но ни один не хотел начать. Почти в самый момент их прибытия раздался звон дворцового колокола, ворота открылись, и графы въехали в сопровождении тех лиц из своей свиты, коих ранг дозволял им эту возможность, йомены и слуги низшего разряда остались во дворе, и враждующие партии окидывали друг друга взглядами, полными ненависти и презрения, как бы нетерпеливо ожидая повода к схватке или удобного предлога напасть друг на друга. Но их сдерживали строгие приказы их начальников, а кроме того, им внушало невольное уважение присутствие большого отряда хорошо вооруженной королевской стражи.

Тем временем наиболее достойные представители свиты прошли за своими графами по высоким передним и первым залам дворца. Они двигались единой рекой — как два потока, которые принуждены течь по одному руслу, но стараются не смешивать свои воды. Обе группы инстинктивно держались на разных сторонах высоких зал, стараясь избежать соприкосновения, которое поневоле ненадолго возникло в узких дверях при входе. Затем открылись двухстворчатые двери в верхнем конце длинной галереи, выходившей в аудиенц-залу, и пронесся шепот, что королева уже там. Оба графа медленно и величаво двигались ко входу. За Сассексом шли Тресилиан, Блант и Роли, а за Лестером — Варни. Гордость Лестера принуждена была соблюсти придворные, церемонии, и, с учтивым поклоном, он пропустил вперед своего соперника, который раньше, чем он, стал пэром. Сассекс тоже церемонно поклонился и вошел в аудиенц-залу. Тресилиан и Блант пытались последовать за ним, но их не пустили. Привратник с черным жезлом объяснил им, что ему строго приказано допускать сегодня только определенных лиц. Роли, видя, что произошло с его товарищами, тоже отступил назад. Но привратник сказал ему: «Вы, сэр, можете войти!» И тогда Роли вошел в залу.

— За мной, Варни, — сказал Лестер, остановившийся на мгновение, чтобы посмотреть, как будет принят Сассекс. Затем он собирался уже войти, как вдруг Варни, разряженный в пух и прах, был, как ранее Тресилиан и Блант, остановлен привратником.

— Что случилось, мистер Бойер? — спросил Лестер. — Разве вам неизвестно, кто я такой и что это мой друг и приверженец?

— Ваша светлость простит меня, — твердо ответил Бойер, — мне дан точный приказ, и я должен неукоснительно выполнять свой долг.

— Ты подхалим и негодяй! — воскликнул Лестер, весь вспыхнув. — Ты наносишь мне оскорбление, только что пропустив сюда одного из приближенных лорда Сассекса.

— Милорд, — возразил Бойер, — мистер Роли недавно вступил на службу к ее величеству, и ему я приказывать не могу!

— Негодяй ты, неблагодарный негодяй! — крикнул Лестер. — Но тот, кто создал, может и погубить. Недолго придется тебе похваляться своей властью!

Эту угрозу он произнес вслух, вопреки своей обычной политике осторожности, а затем вошел в залу и отдал почтительный поклон королеве. Елизавета, одетая более пышно, чем обычно, и окруженная вельможами и министрами, чья храбрость и мудрость обессмертили ее царствование, принимала приветствия своих подданных. Она милостиво ответила на поклон своего любимца, поглядывая то на него, то на Сассекса, словно собираясь что-то сказать, как вдруг Бойер, в ярости от оскорбления, публично нанесенного ему Лестером при исполнении его обязанностей, выступил вперед с черным жезлом в руке и опустился перед королевой на одно колено.

— Что такое, Бойер? — спросила Елизавета. — Ты не очень удачно выбрал время для своих любезностей.

— Всемилостивейшая государыня, — ответил он, и всех придворных охватила дрожь при виде такой дерзости, — я пришел спросить: должен ли я при исполнении своих обязанностей подчиняться приказам вашего величества или графа Лестера, который публично угрожал мне своим гневом и позволил себе в отношении меня неподобающие выражения только потому, что я, точно выполняя приказание вашего величества, отказался впустить вместе с ним одного из его приближенных?

Дух Генриха VIII мгновенно пробудился в его дочери, и она повернулась к Лестеру с таким грозным видом, что и его и всех его сторонников объял ужас.

— Черт возьми, милорд, — таково было бурное начало, — что это значит? Мы были о вас доброго мнения и приблизили вас к своей особе, но не для того, чтобы вы заслоняли солнце нашим другим верным подданным. Кто дал вам право оспаривать наши приказы или проверять их исполнителей? Я хочу, чтобы при этом дворе, да и во всем этом королевстве, была только одна властительница — и никакого властелина. Смотрите, чтобы Бойер не подвергся неприятностям за преданное выполнение своего долга! Иначе, клянусь как христианка и венчанная королева, вы мне за это головой ответите. Ступайте, Бойер, вы действовали как честный человек и верный подданный. Смотритель дворца нам здесь не нужен!

Бойер поцеловал протянутую ему королевой руку и отошел на свое место, сам удивляясь собственной смелости. Улыбка торжества зазмеилась на устах сторонников Сассекса, а приближенные Лестера, казалось, смутились. Сам любимец королевы стоял с весьма униженным видом и не осмелился произнести ни слова в свое оправдание.

Тут он поступил мудро, ибо политика Елизаветы заключалась в том, чтобы унизить его, но отнюдь но подвергнуть опале, и посему было вполне разумно промолчать, не противореча и не возражая ей, и, таким образом, склониться перед ее властью. Достоинство королевы было сохранено, а женщина сразу же почувствовала всю силу кары, которую она наложила на своего любимца. Ее проницательный взор уловил также радостные взгляды, которыми втихомолку обменялись сторонники Сассекса, а в ее планы отнюдь не входило отдать решительное предпочтение той или иной партии.

— То, что я говорю милорду Лестеру, — продолжала она, помолчав, — относится и к вам, милорд Сассекс. Неужели нельзя не затевать драки при дворе во главе своей группы?

— Мои сторонники, всемилостивейшая государыня, — возразил Сассекс, — действительно затевали драки, защищая вас, в Ирландии, Шотландии и с мятежными графами там, на севере. Мне неизвестно, что…

— Вы затеваете споры со мной, милорд? — прервала его королева. — Я полагаю, что вам следовало бы поучиться у лорда Лестера скромности и молчанию, по крайней мере — в минуты нашего гнева. Послушайте, милорд, мой дед и мой отец весьма мудро запретили вельможам этой просвещенной страны разъезжать с такой буйной свитой. Неужели вы думаете, что если я ношу чепец, то их скипетры в моих руках превратились в прялку? Ни один — слышите? — христианский король не превзойдет в решимости бороться с возмущением двора, притеснением народа и нарушением мира в государстве дерзкими и заносчивыми вельможами ту, кто сейчас говорит с вами. Лорд Лестер и вы, милорд Сассекс, я приказываю вам стать друзьями, или, клянусь своей короной, вы обретете врага, слишком могущественного для вас обоих.

— Государыня, — ответил граф Лестер, — вам, высшему источнику чести, лучше знать, что подобает моей чести. Я вручаю ее в ваше распоряжение и добавлю только, что мои теперешние взаимоотношения с лордом Сассексом возникли не по моей вине и у него не было причин считать меня своим врагом, пока он не учинил мне неслыханной обиды.

— Что до меня, государыня, — сказал граф Сассекс, — то я не выхожу из повиновения вашей воле. Но я был бы рад, если бы милорд Лестер изъяснил, чем я, как он говорит, обидел его. Ведь мой язык никогда не произнес ни одного слова, за которое бы я не согласился немедленно выступить в бой — пешим или верхом на коне.

— А что до меня, — подхватил Лестер, — то, повинуясь воле моей всемилостивейшей государыни, моя рука всегда будет готова подтвердить мои слова, так же как рука любого, кто подписывается именем Рэтклиф.

— Милорды, — сказала королева, — подобные речи в нашем присутствии неуместны. Если вы не можете держать себя в границах приличия, то мы найдем способ вас усмирить. Я хочу, милорды, чтобы вы подали друг другу руки и забыли свою нелепую вражду.

Оба соперника неохотно взглянули друг на друга, но ни один не захотел сделать первый шаг во исполнение воли королевы.

— Сассекс, — промолвила Елизавета, — я прошу вас. Лестер, я вам приказываю.

Но она произнесла эти слова так, что просьба прозвучала как приказ, а приказ — как просьба. Они продолжали стоять безмолвно и упрямо, пока она не возвысила голос; и теперь в тоне ее слышались нетерпение и непререкаемый приказ.

— Сэр Генри Ли, — сказала она офицеру охраны, — отдайте страже приказание быть в готовности и немедленно снарядить барку в путь. Лорды Сассекс и Лестер, еще раз прошу вас подать друг другу руки, иначе, черт возьми, тот, кто откажется это сделать, отведает похлебки в нашем Тауэре, прежде чем снова увидит наше лицо. Я собью спесь с вашей гордости. До того как мы расстанемся, даю вам в этом свое королевское слово!

— Можно вынести заточение, — сказал Лестер, — но лишиться лицезрения вашего величества — значит утратить сразу и свет и жизнь. Вот вам моя рука, Сассекс.

— А вот моя, — ответил Сассекс, — искренне и честно. Но…

— Нет, клянусь честью, ни слова больше, — сказала королева. — Вот так будет лучше, — добавила она, взглянув на них более милостиво. — Когда вы, пастыри народа, объединитесь для его защиты, проистечет благо для стада, коим мы управляем. Знаете, милорды, скажу вам откровенно, ваши безумные выходки и раздоры приводят к диким беспорядкам среди ваших слуг. Лорд Лестер, есть ли в вашей свите джентльмен по имени Варни?

— Да, всемилостивейшая государыня, — ответил Лестер. — Я представил его вам, и он удостоился чести поцеловать вашу царственную руку, когда вы последний раз были в Нонсаче.

— Внешне он выглядит довольно привлекательно, — заметила королева, — но, по-моему, не настолько, чтобы заставить девицу из знатной семьи пожертвовать своим добрым именем ради его прекрасных глаз и стать его возлюбленной. Но так оно и вышло. Этот ваш молодец соблазнил дочь славного старика, девонширского рыцаря, сэра Хью Робсарта из замка Лидкот, и она бежала с ним, как отверженная, из родительского дома… Милорд Лестер, вы худо чувствуете себя? Вы так смертельно побледнели!

— Нет, государыня, — ответил Лестер, но невероятные усилия потребовались ему, чтобы произнести эти слова.

— Да нет, вы, конечно, больны, милорд, — торопливо сказала Елизавета, быстро подходя к нему с видом весьма озабоченным. — Позовите Мастерса, позовите сюда нашего придворного врача. Да где же эти медлительные болваны? Из-за их нерасторопности мы теряем гордость нашего двора. Но возможно ли, Лестер, — продолжала она, глядя на него с нежностью, — неужели боязнь впасть в немилость так сильно на тебя подействовала? Не сомневайся ни на миг, благородный Дадли, я не буду упрекать тебя за безумство твоего приближенного — тебя, чьи помыслы, как мы знаем, весьма далеки от этого. Тот, кто хочет достигнуть высоты орлиного гнезда, милорд, тому все равно, кто ловит коноплянок у подножия стремительной кручи.

— Видел? — шепнул Сассекс Роли. — Ему явно помогает сам дьявол. Все, что заставило бы другого пойти ко дну на глубину в десять футов, ему, видимо, только облегчает плавание. Если бы мой приближенный поступил так…

— Тише, милорд, — ответил Роли, — ради бога, тише. Подождите перемены прилива — сейчас как раз переломный момент.

Острая проницательность Роли не обманула его. Замешательство Лестера было столь велико и он так явно не мог с ним совладать, что Елизавета, бросив на него удивленный взгляд и не получая членораздельного ответа на свои, столь необычные для нее, знаки милости и внимания, бросила быстрый взгляд на придворных; видимо, прочитав на их лицах нечто согласующееся с ее собственными, вдруг вспыхнувшими подозрениями, она резко сказала:

— Может быть, во всем этом таится больше, чем мы видим… или чем вы, милорд, желаете, чтобы мы видели. Где этот Варни? Кто знает, где он?

— Как угодно было вашему величеству, — вмешался Бойер, — это тот самый, перед кем я сейчас закрыл дверь аудиенц-залы.

— Как угодно мне? — резко повторила Елизавета, которая в этот момент пришла в такое настроение, что ей вряд ли могло быть что-нибудь угодно. — Мне не угодно не только, чтобы кто-то нахально врывался сюда в моем присутствии, но и чтобы вы не пускали сюда того, кто пришел оправдаться от взведенного на него обвинения.

— С позволения вашего величества, — ответил смущенный привратник, — если бы я знал, как вести себя в подобном случае, я бы остерегся…

— Вам следовало бы доложить нам, чего он хочет, господин привратник, и получить наши указания. Вы полагаете себя могущественной персоной, ибо мы только что отчитали из-за вас некоего вельможу. Так знайте же, что вы для нас не более чем замок на наших дверях. Немедленно приведите сюда этого Варни. Есть еще какой-то Тресилиан, упомянутый в этом прошении. Пусть они оба предстанут перед нами.

Приказание было выполнено, и Тресилиан и Варни появились в зале. Первый взгляд Варни бросил на Лестера, второй — на королеву. В глазах королевы он уловил признаки близящейся грозы, но из унылого вида своего покровителя он не мог извлечь для себя указаний, каким курсом вести свой корабль к решающей схватке. Затем он увидел Тресилиана и сразу понял всю опасность своего положения. Но Варни был в такой же степени дерзок и сообразителен, как хитер и неразборчив в средствах. В грозящий гибелью момент он оказался умелым кормчим и полностью отдал себе отчет в тех выгодах, которые сумеет получить, если вызволит Лестера из беды, а также в той страшной бездне, которая, разверзнется перед ним, если ему это не удастся.

— Верно ли, что вы, любезнейший, — сказала королева, устремив на него пронзительный взгляд, который способны были вынести лишь немногие, — что вы соблазнили и навлекли позор на молодую, знатную и воспитанную девицу, дочь сэра Хью Робсарта из Лидкот-холла?

Варни преклонил колено и с видом глубочайшего раскаяния подтвердил, что «между ним и мисс Эми Робсарт действительно имели место некоторые любовные взаимоотношения».

Лестер весь вспыхнул от негодования, когда услышал такое признание своего подчиненного. На мгновение им овладела решимость выступить вперед и, прощаясь навсегда с двором и милостью королевы, поведать всю историю своего тайного брака. Но он взглянул на Сассекса, и мысль о торжествующей улыбке, которая зазмеится на его губах при таком признании, наглухо запечатала его собственные уста.

«Не теперь, во всяком случае, — подумал он, — и не в присутствии королевы доставлю я ему такое великолепное торжество».

И, крепко сжав губы, он стоял, полный самообладания и твердый духом, вслушиваясь в каждое слово Варни и полный решимости скрывать до конца тайну, от которой зависело его блистательное положение при дворе. Между тем королева продолжала допрос Варни.

— Любовные взаимоотношения! — повторила она его последние слова. — Какие же это взаимоотношения, негодник ты этакий? Почему было не попросить руки этой девицы у ее отца, раз ты полюбил ее по честному и по-хорошему?

— С позволения вашего величества, — ответил Варни, все еще стоя на коленях, — я не осмелился сделать это, ибо отец обещал ее руку некоему знатному и благородному джентльмену. Я отдаю ему справедливость, хотя знаю, что он ненавидит меня. Это — мистер Эдмунд Тресилиан, которого я сейчас вижу в этой зале.

— Ах, вот как! — воскликнула королева. — А какое имели вы право заставить эту простодушную дурочку нарушить контракт, заключенный ее достойным отцом, из-за ваших любовных взаимоотношений, как вы их дерзко и самоуверенно именуете?

— Государыня, — ответил Варни, — бесполезно оправдываться своей чисто человеческой слабостью перед судьей, которому она неведома, или любовью — перед той, кто никогда не уступала страсти…

Тут он примолк на мгновение, а затем добавил очень тихо и робко:

— Внушаемой ею всем другим!

Елизавета сделала вид, что нахмурилась, но невольно улыбнулась и ответила:

— Ты удивительно наглый плут. Ты женат на этой девушке?

Лестера волновали такие сложные и болезненно-острые чувства, что ему казалось, будто вся его жизнь зависит от ответа Варни. А тот, после минутной, на этот раз уже подлинной нерешительности, ответил:

— Да!

— Ах ты негодяй, лживый негодяй! — воскликнул Лестер, придя в ярость. Но он не в силах был добавить ни слова к фразе, которую начал с таким неистовым пылом.

— Нет, милорд, — вмешалась королева, — мы оградим, с вашего разрешения, этого человека от вашего гнева. Мы еще не закончили с ним разговора. Так вот, знал ли ваш хозяин, лорд Лестер, о вашей проделке? Говори правду, приказываю тебе, и я сама поручусь за твою безопасность, кто бы тебе ни угрожал.

— Всемилостивейшая государыня, — сказал Варни, — если говорить правду, как на духу, то милорд-то и был всему причиной.

— Ах ты подлец, ты хочешь предать меня? — крикнул Лестер.

— Продолжай, — быстро сказала королева, обращаясь к Варни, залившись румянцем, со сверкающими глазами, — продолжай. Здесь не повинуются ничьим приказам, кроме моих.

— Они всесильны, государыня, — ответил Варни, — и от вас не может быть тайн. Но мне не хотелось бы, — добавил он, озираясь кругом, — говорить о делах моего господина в присутствии чужих ушей.

— Отойдите в сторону, милорды, — приказала окружающим королева. — А ты продолжай. Какое отношение имеет граф к твоей мерзкой интриге? Только смотри, милейший, не клевещи на него!

— Я далек от стремления опорочить своего благородного покровителя, — возразил Варни, — но вынужден признать, что какое-то глубокое, всепоглощающее, хотя и тайное чувство недавно овладело им, отвлекло его от домашних забот, которыми прежде он занимался с такой священной тщательностью, и дало нам возможность совершать разные проступки, которые, как вот в этом случае, отчасти позорят и его самого. Без этого я не имел бы ни возможности, ни досуга совершить проступок, навлекший на меня его немилость — самую тяжелую, какую только возможно, если не считать, конечно, еще более ужасного гнева вашего величества.

— И только в этом смысле, и ни в каком ином, причастен он к твоей вине? — спросила Елизавета.

— Конечно, государыня, ни в каком ином, — подтвердил Варни. — Но с тех пор, как с ним что-то стряслось, он уже сам не свой. Взгляните на него, государыня, как он бледен, как весь дрожит. Как все это непохоже на его обычные манеры, полные величия! А почему, скажите, ему бояться вашего величества? Ах, государыня, все началось с той минуты, как он получил этот роковой пакет!

— Какой пакет и откуда? — живо спросила королева.

— Откуда, государыня, не могу догадаться. Но я его приближенный и знаю, что он с той поры носит вокруг шеи идущий до самого сердца локон, на котором подвешен крохотный золотой медальон в форме сердца. Когда граф один, он с ним разговаривает, не расстается с ним даже во сне… Никакой язычник не поклоняется так усердно своему идолу!

— Ты плут, сующий нос не в свои дела, если ты так подглядываешь за своим господином, — сказала Елизавета, покраснев, но не от гнева, — да вдобавок и болтун, если рассказываешь о его безумствах. А какого цвета локон, о котором ты тут мелешь какую-то чепуху?

Варни ответил:

— Поэт, государыня, назвал бы его нитью из золотой ткани, сотканной Минервой. Но мне кажется, что он светлее даже чистейшего золота и скорее, пожалуй, похож на последний солнечный луч на закате тихого весеннего дня.

— Ну, знаете, вы сами поэт, мистер Варни, — с улыбкой сказала королева. — Но я не могу с такой быстротой улавливать ваши редкостные метафоры. Взгляните на этих дам, есть ли, — тут она приумолкла, стараясь принять совершенно равнодушный вид, — есть ли среди них такая, у кого цвет волос напоминает этот локон? Не любопытствуя, конечно, насчет любовных тайн лорда Лестера, я хотела бы все-таки узнать, какие локоны похожи на нить из ткани Минервы или… как это вы сказали… на последние лучи майского солнца.

Варни обвел взглядом залу. Его взор переходил с одной дамы на другую, пока наконец не остановился на самой королеве, но с выражением глубочайшего благоговения.

— В этой зале, — произнес он, — я не вижу локонов, достойных подобных сравнений, если только не там, куда я не дерзаю поднять свои взоры.

— Что такое, наглец вы этакий! — рассердилась королева. — Вы осмеливаетесь намекать…

— О нет, ваше величество, — ответил Варни, прикрывая глаза рукой, — но меня ослепили лучи майского солнца.

— Довольно, хватит, — сказала королева, — ты просто сумасшедший.

И, резким движением отвернувшись от него, она пошла туда, где стоял Лестер.

Во время диалога королевы с Варни в зале, как бы по мановению жезла восточного мага, воцарилась атмосфера напряженного любопытства вместе с надеждами, опасениями и страстями, всегда волнующими придворные круги. Все застыли на местах и перестали бы даже дышать, если бы это позволили законы природы. Все было накалено до предела, и Лестер, видя, как кругом желают или страшатся его триумфа или опалы, забыл то, что ему было раньше внушено любовью, и сейчас не думал ни о чем, кроме успеха или позора, зависящих от одного кивка Елизаветы и преданности Варни. Он быстро вернул себе самообладание и приготовился сыграть свою роль в предстоящей сцене. Судя по взглядам, которые бросала на него королева, он понял, что слова Варни, что бы он ни говорил, оказались к его выгоде. Елизавета недолго томила его неизвестностью. Ее более чем милостивое обращение к нему определило его триумф в глазах его соперника и всего английского двора.

— У вас этот Варни — весьма болтливый слуга, милорд, — сказала она. — Хорошо, что вы не посвящаете его ни во что такое, что могло бы повредить вам в нашем мнении. Поверьте мне, он непременно бы проболтался.

— Но промолчать перед вашим величеством было бы изменой, — подхватил Лестер, изящно преклонив одно колено. — Я хотел бы, чтобы мое сердце было обнажено перед вами больше, чем это мог бы сделать язык любого слуги.

— Неужели, милорд, — сказала Елизавета, бросая на него нежные взоры, — в вашей жизни нет ни одного уголка, который вы не желали бы скрыть завесой? Ага, я вижу, что этот вопрос вас смутил. Но ваша королева знает, что она не должна слишком глубоко вдумываться в причины, заставляющие ее подданных верно служить ей. Иначе она увидела бы то, что могло бы — или по крайней мере должно было бы — ее разгневать.

Успокоенный ее последними словами, Лестер разразился целым потоком выражений глубокой и страстной преданности, которые в ту минуту, быть может, и не были совершенно лицемерными. Противоречивые чувства, владевшие им раньше, уступили место яростной стремительности, с помощью которой он решил удержаться в положении любимца королевы. Никогда еще он не казался Елизавете таким красноречивым, таким красивым, таким привлекательным, как теперь, когда, стоя на коленях, он заклинал ее лучше отобрать от него все его достояние, но только оставить ему право именоваться ее слугой.

— Возьмите от несчастного Дадли, — воскликнул он, — все то, чем сделали его ваши милости, и прикажите ему снова стать джентльменом-бедняком, каким он был, когда лучи вашего величества впервые засияли для него. Оставьте ему лишь плащ и меч, но позвольте гордиться тем, что он по-прежнему пользуется — и никогда не утрачивал ни словом, ни делом — расположением своей обожаемой королевы и повелительницы!

— Нет, Дадли, — промолвила королева, одной рукой поднимая его, а другую протягивая ему для поцелуя, — Елизавета не забыла, что, когда вы были бедным дворянином, лишенным своих наследственных прав, она была такой же бедной принцессой и в борьбе за нее вы тогда поставили на карту все, что вам осталось в дни опалы, — вашу жизнь и честь. Встаньте, милорд, и отпустите мою руку. Встаньте и будьте тем, кем вы были всегда, — украшением нашего двора и опорой нашего трона. Ваша властительница бывает вынуждена иногда бранить вас за оплошности, но она всегда признает ваши заслуги. Беру бога в свидетели, — добавила она, обратясь к присутствующим, которые, волнуемые различными чувствами, следили за этой занятной сценой, — беру бога в свидетели, господа, что никогда ни один монарх не имел, по-моему, более верного слуги, чем я в лице этого благородного графа.

Одобрительный шепот пронесся среди приверженцев лестерской группы, а друзьям Сассекса ответить было нечем. Они стояли, потупив взор, смущенные и уязвленные таким открытым и полным торжеством своих противников. После публичного признания его вновь любимцем королевы Лестер первым делом спросил, каковы будут ее указания в отношении проступка Варни.

— Хотя этот молодчик, — сказал он, — заслуживает только моего гнева, я все же хотел бы вступиться…

— Верно, мы совсем о нем забыли, — согласилась королева. — Это худо с нашей стороны, ибо мы оказываем справедливость самым низким нашим подданным, так же как и самым знатным. Мы довольны, милорд, что вы первый нам об этом напомнили. Где же Тресилиан, обвинитель? Пусть он войдет сюда.

Тресилиан явился и отдал почтительный поклон., В его наружности, как о том было говорено выше, таилось изящество и даже благородство, и это не ускользнуло от зоркого взора Елизаветы. Она внимательно посмотрела на него. Он стоял перед нею без всякого смущения, но с видом глубочайшей меланхолии.

— Могу лишь пожалеть этого джентльмена, — сказала она Лестеру. — Я осведомлялась о нем, и вид его подтверждает то, что я уже слышала: он ученый и солдат, в нем хорошо сочетаются глубины образованности и владение оружием. Мы, женщины, милорд, прихотливы в выборе. Если судить по внешности, то между вашим приближенным и этим джентльменом нет никакого сравнения. Но Варни — мастер красно говорить, а это, по правде говоря, весьма сильно действует на наш слабый пол. Послушайте, мистер Тресилиан: потерянная стрела — не то что сломанный лук. Ваша верная любовь, как мне кажется, была встречена плохо. Но вы человек ученый и знаете, что Уже со времен Троянской войны на свете встречаются вероломные Крессиды. Забудьте, мой добрый сэр, эту легкомысленную леди, заставьте вашу любовь взглянуть на все оком мудрости. Мы говорим это, пользуясь больше сочинениями ученых людей, нежели собственным опытом. Ведь мы по своему положению и собственной воле весьма далеки от глубоких знаний в области столь пустых игрушек нелепой страсти. Что ж касается отца этой особы, то мы можем уменьшить его горе, дав его зятю такое положение, чтобы он мог достойным образом содержать свою супругу. Да и ты сам, Тресилиан, не будешь забыт. Останься при нашем дворе, и ты увидишь, что верный Троил может всегда рассчитывать на нашу милость. Подумай о том, что говорит этот архиплут Шекспир. Чума его возьми, его проказы приходят мне на ум, как раз когда я должна думать о другом. Постой, как это там у него?

Твоей была Крессида волей неба…

Но узы неба смяты и разъяты,

И нынче более тугим узлом

Она себя связала с Диомедом.

Лорд Саутгемптон, вы улыбаетесь. Вероятно, из-за своей скверной памяти я порчу стихи вашего актера. Но довольно, не будем больше говорить об этих диких безумствах.

Но у Тресилиана был такой вид, как будто он хотел, чтобы его выслушали, — что, впрочем, не мешало ему сохранять все признаки глубочайшей почтительности, — и королева нетерпеливо добавила:

— Чего же он еще хочет? Не может же девица выйти замуж за вас обоих. Она сделала свой выбор, может быть и не самый удачный, но она жена Варни и обвенчана с ним.

— Если это так, то моя жалоба умолкнет, всемилостивейшая государыня, — сказал Тресилиан, — а вместе с жалобой — и моя месть. Но я уверен, что слова этого Варни — отнюдь не лучшее ручательство за истину.

— Если бы подобное сомнение было высказано в другом месте, — начал было Варни, — то мой меч…

— Твой меч! — презрительно прервал его Тресилиан. — С позволения ее величества, мой меч покажет тебе…

— Замолчите вы оба, наглецы! — воскликнула королева. — Или вы забыли, где находитесь? Все это проистекает из вашей вражды, милорды, — продолжала она, глядя на Лестера и Сассекса. — Ваши приближенные действуют в том же духе и начинают свои ссоры и раздоры при моем дворе и даже в моем присутствии, прямо как какие-нибудь Матаморы. Заметьте себе, господа: того, кто заговорит о том, чтобы обнажить меч не ради меня или Англии, я, клянусь честью, закую в железо по рукам и ногам!

Затем, помолчав минуту, она добавила более мягким тоном:

— Но я все-таки должна рассудить этих дерзких и буйных наглецов. Лорд Лестер, ручаетесь ли вы своей честью, — конечно, насколько вам известно все это, — что ваш слуга говорит правду, утверждая, будто он женат на этой самой Эми Робсарт?

Это был удар прямо в цель, и он чуть было не сразил Лестера. Но он уже зашел слишком далеко, чтобы отступать, и, после минутного колебания, ответил:

— Насколько я знаю… да нет, с полной достоверностью… она — обвенчанная по закону жена.

— Ваше величество, — опять вмешался Тресилиан, — могу я все-таки узнать, когда и при каких обстоятельствах этот предполагаемый брак…

— Потише, любезный, — прервала его королева, — скажите пожалуйста, предполагаемый брак! Да разве вам не довольно того, что прославленный граф подтвердил правильность слов своего слуги? Но ты — лицо пострадавшее (или по крайней мере считаешь себя таковым), и ты заслуживаешь снисхождения. На досуге мы разберемся во всем этом повнимательнее. Лорд Лестер, полагаю, что вы помните о нашем желании побывать в вашем замечательном замке Кенилворт на следующей неделе. Пожалуйста, попросите нашего доброго и высокочтимого друга графа Сассекса поехать туда вместе с нами.

— Если благородный граф Сассекс, — сказал Лестер, поклонившись своему сопернику с самой непринужденной и изящной любезностью, — окажет честь моему скромному жилищу, я сочту это за еще одно доказательство дружеского расположения, которое, как угодно вашему величеству, мы должны испытывать друг к другу.

Сассекс был в большем замешательстве.

— Ваше величество, — сказал он, — я буду лишь помехой в вашем веселье — ведь я еще не совсем оправился от тяжелой болезни.

— Неужели вы действительно были так больны? — спросила Елизавета, посмотрев на него более пристально. — И верно, вы как-то изменились, и меня это очень огорчает. Но не падайте духом: мы сами позаботимся о здоровье столь нужного нам слуги, кому мы столь многим обязаны. Мастерс предпишет вам курс лечения. А чтобы мы сами могли видеть, что он точно выполняется, вы должны сопровождать нас в этой поездке в Кенилворт.

Это было сказано тоном, не допускающим возражений, и в то же время так ласково, что Сассексу, как ни хотел он уклониться от поездки в гости к своему сопернику, не оставалось ничего иного, как низко поклониться королеве в знак повиновения ее воле и тоном неуклюжей любезности, смешанной со смущением, принять приглашение Лестера. Пока графы обменивались учтивостями, королева сказала лорду-казначею:

— Милорд, мне кажется, что облик каждого из этих двух благородных пэров напоминает два знаменитых классических потока: один — темный и печальный, другой — светлый и благородный. Мой старый учитель Эшем пожурил бы меня за то, что я забыла имя автора. Кажется, это Цезарь. Посмотрите, какое величавое спокойствие царит, на челе благородного Лестера, в то время как Сассекс обращается к нему, хотя и покорствуя нашей воле, но с явной неохотой.

— Боязнь утратить вашу милость, — ответил лорд-казначей, — и есть, может быть, источник этого различия, которое не ускользнуло (а что вообще может ускользнуть?) от взора вашего величества.

— Такая боязнь была бы даже вредна для меня, милорд, — возразила королева. — Оба близки и дороги нам, и мы беспристрастно будем пользоваться их почетной службой на благо государства. Но сейчас мы прервем их дальнейшую беседу. Лорды Сассекс и Лестер, еще одно слово. Тресилиан и Варни — ваши приближенные; позаботьтесь, чтобы они сопровождали вас в Кенилворт. И раз они оба — Парис и Менелай — будут вблизи, мы хотим, чтобы там предстала перед нами и прекрасная Елена, чье непостоянство вызвало все эти раздоры. Варни, твоя жена должна быть в Кенилворте, готовая появиться в любую минуту по моему приказу. Лорд Лестер, мы полагаем, что вы лично присмотрите за этим.

Граф и его приближенный низко поклонились и снова подняли голову, не смея взглянуть ни на королеву, ни друг на друга. Обоим в этот момент казалось, что сети и тенета, сплетенные их собственной ложью, вот-вот сомкнутся над ними. Однако Елизавета не обратила внимания на их замешательство и продолжала:

— Лорды Сассекс и Лестер, нам вскоре необходимо ваше присутствие на Тайном совете, где будут обсуждаться весьма важные вопросы. Мы затем отправимся в увеселительную поездку по Темзе, а вы, милорды, будете нас сопровождать. Да, кстати, еще одно. Сэр рыцарь Запачканного Плаща (тут она любезно улыбнулась Уолтеру Роли), не забудьте, что вы должны сопровождать нас в нашей поездке. Вас снабдят необходимыми средствами для приведения в порядок вашего гардероба.

Так окончилась эта знаменитая аудиенция, где, как и во всей остальной своей жизни, Елизавета проявила себя как своенравная и капризная представительница своего пола, в сочетании с разумом и дипломатическим тактом, в чем ни один мужчина и ни одна женщина на свете никогда не могли ее превзойти,

Глава XVII

Итак, путь избран! Парус

распускайте,

Бросайте лот, измерьте глубину…

Будь, шкипер, у руля: у берегов

Здесь много мелей, скал, и там

Сирена…

Она, как гордость, к гибели влечет.

«Кораблекрушение»

За короткое время между окончанием аудиенции и заседанием Тайного совета Лестер успел ясно понять, что в это утро он собственной рукой решил свою судьбу.

«Теперь уже для меня невозможно, — размышлял он, — после того как я, перед лицом всех наиболее чтимых людей в Англии, подтвердил (хотя и двусмысленной фразой) правильность утверждения Варни, опровергнуть или отречься от него. Это грозит мне не только утратой положения при дворе, но и страшным гневом обманутой королевы, а также негодованием и презрением моего соперника и всех моих товарищей».

Все это вихрем проносилось в его голове, и он представлял себе трудности, которые неизбежно перед ним возникнут, если он будет и впредь хранить тайну, важную для его безопасности, могущества и чести. Он был похож на человека, идущего по льду, готовому подломиться под ним, и спасение которого заключается только в твердом и решительном движении вперед. Милость королевы, ради которой он принес столько жертв, следовало теперь удержать любыми средствами, во что бы то ни стало. Это была единственная щепка, за которую он мог уцепиться во время бури. Сейчас предстояла задача не только сохранить, но и усилить расположение королевы. Он или должен стать любимцем Елизаветы, или ему грозит полное крушение всего — благосостояния и почета. Все другие соображения в настоящий момент должны быть отброшены. Он гнал прочь навязчивые мысли, рисовавшие ему облик Эми, и твердил себе, что еще придет время подумать, как выбраться наконец из этого лабиринта. Ведь кормчий, увидев у носа корабля Сциллу, не должен в эту минуту думать о более отдаленных опасностях Харибды.

В таком настроении граф Лестер занял в этот день свое кресло в Тайном совете Елизаветы. А когда дела были закончены, он в том же состоянии духа занял почетное место рядом с ней во время увеселительной поездки по Темзе. И никогда еще так ярко не проявлялись его способности замечательного политического деятеля и его умение быть безупречным придворным.

Случилось так, что на Совете в этот день происходило бурное обсуждение дела несчастной Марии, которая уже седьмой год мучительно переживала свое заточение в Англии. На Совете высказывались мнения и в пользу злополучной монархини. Их настойчиво поддерживали Сассекс и некоторые другие лица, основываясь на международном праве и нарушении гостеприимства, в большей степени, чем это могло бы быть, даже в смягченной форме и с оговорками, приятно для слуха королевы. Лестер с большой страстностью и красноречием отстаивал противоположное мнение. Он подчеркнул необходимость продолжать строжайшее ограничение деятельности шотландской королевы как меру, весьма важную для безопасности королевства и особенно священной особы Елизаветы. Он утверждал, что тончайший волосок с ее головы должен быть в глазах лордов предметом более глубокого беспокойства, чем жизнь и судьба ее соперницы, которая, предъявив тщетные и несправедливые притязания на английский трон, была теперь даже в лоне родной страны постоянной надеждой и подстрекательством для всех врагов Елизаветы и в Англии и за границей. Он кончил тем, что попросил извинения у их светлостей, если в ораторском увлечении задел кого-то из присутствующих. Но безопасность королевы — это была тема, которая всегда могла вывести его из рамок обычной сдержанности в споре.

Елизавета слегка побранила его за то преувеличенное значение, которое он совершенно напрасно придавал ее личным интересам. Однако она признала, что если небесам было угодно сочетать в единое целое ее интересы с благом ее подданных, то она только выполняет свой долг, принимая меры самозащиты, диктуемые обстоятельствами. И если Совет в своей великой мудрости выскажет мнение, что следует продолжать строжайшие кары в отношении особы ее несчастной шотландской сестры, она полагает, что они не очень посетуют на нее, если она потребует, чтобы графиня Шрусбери обращалась с Марией с предельной добротой, совместимой с мерами строгой охраны. После того как это положение было высказано, Совет был распущен.

Никогда еще с такой готовностью и предупредительностью не расступались все перед «милордом Лестером», как в то время, когда он проходил через многолюдные залы, чтобы спуститься к реке и взойти на борт барки ее величества. Никогда еще голоса привратников не звучали громче, возглашая: «Дорогу, дорогу благородному графу!» Никогда еще эти слова не повторялись с большей быстротой и почтительностью. Никогда еще более тревожные взоры не обращались к нему в надежде удостоиться милостивого взгляда или хотя бы даже просто быть узнанными, а сердца многих более скромных его сторонников учащенно бились, колеблясь между желанием поздравить его и страхом показаться назойливыми перед тем, кто стоял неизмеримо выше их. Весь двор считал исход сегодняшней аудиенции, ожидавшейся с таким волнением и тревогой, решающим триумфом Лестера. Все были уверены, что звезда соперничающего с ним спутника если и не совсем затмилась его блеском, то, во всяком случае, должна отныне вращаться где-то в более темных и отдаленных небесных сферах. Так полагал двор и все придворные, от высших до низших, и соответственно с этим они и вели себя.

С другой стороны, и Лестер никогда еще не отвечал на всеобщие приветствия с такой готовностью и снисходительной любезностью, никогда еще не стремился с таким усердием собрать (по словам того, кто в эту минуту стоял невдалеке от него) «золотые мнения от самых разнообразных людей».

У графа, любимца королевы, для всех находился поклон или по крайней мере улыбка, а иногда и приветливое слово. Большинство из них было обращено к придворным, имена коих уже давно канули в реку забвения. Но иные были обращены к тем, чьи имена звучат для нашего слуха как-то странно, когда связываются с самыми обычными эпизодами из повседневной жизни, над которой их высоко вознесла признательность потомства. Вот некоторые образцы разговоров Лестера:

— Доброе утро, Пойнингс! Как поживают ваша жена и красавица дочка? Почему их не видно при дворе?..

— Адаме, ваша просьба отклонена. Королева не будет больше даровать права на монополии, но, может быть, мне удастся помочь вам в каком-то другом деле…

— Мой добрый олдермен Эйлфорд, ходатайство города касательно Куинхайта будет уважено, если мое скромное влияние сможет сыграть хоть какую-то роль…

— Мистер Эдмунд Спенсер, что касается вашего ирландского прошения, то я охотно помог бы вам из любви к музам. Но ведь ты же обозлил лорда-казначея!

— Милорд, — сказал поэт, — если позволите объяснить…

— Приходи ко мне, Эдмунд, — сказал граф, — только не завтра и не послезавтра, а как-нибудь на Днях. А, Уил Шекспир, буйный Уил! Ты снабдил моего племянника Филиппа Сиднея любовным зельем. Он теперь просто не может спать без твоей поэмы «Венера и Адонис» под подушкой! Мы повесим тебя, как самого истинного чародея в Европе. Слушай, ты, шутник сумасшедший, я ведь не забыл о твоем деле относительно патента и о деле с медведями.

Актер поклонился, а граф кивнул и двинулся вперед — так рассказали бы об этом в те времена. В наше время, пожалуй, можно было бы сказать, что бессмертный почтил смертного. Следующий, кого приветствовал фаворит, был один из его самых ревностных приверженцев.

— Ну как, сэр Фрэнсис Деннинг, — шепнул он в ответ на его восторженные поздравления, — эта улыбка укоротила твое лицо на целую треть по сравнению с сегодняшним утром. А, мистер Бойер, вы скрылись где-то сзади и думаете, что я затаил на вас зло? Сегодня утром вы лишь исполнили свой долг, и если я когда-нибудь вспомню, что произошло между нами, это пойдет вам на пользу.

Затем к графу подошел, приветствуя его всякими фантастическими ужимками, некий человек в странном камзоле из черного бархата, причудливо отделанном малиновым атласом. Длинное петушиное перо на бархатной шапочке, которую он держал в руке, и огромные брыжи, накрахмаленные до предела тогдашней нелепой моды, вместе с резким, живым и надменным выражением лица изобличали, по-видимому, тщеславного и легкомысленного щеголя, не очень-то умного. А жезл в руке и напускная важность, казалось, должны были означать, что он чувствует себя лицом официальным, и это несколько умеряло его природную живость. Румянец, игравший скорее на остром носу, чем на впалых щеках этой личности, свидетельствовал, кажется, больше о «веселой жизни», как тогда говорили, чем о застенчивости, а манера, с которой он обратился к графу, весьма укрепляла в этом подозрении.

— Добрый вечер, мистер Роберт Лейнем, — сказал Лестер, желая, видимо, пройти без дальнейших разговоров.

— У меня есть просьба к вашей светлости, — объявил человечек, дерзко следуя за графом.

— Что же это, любезный мистер хранитель дверей комнаты Совета?

— Клерк дверей комнаты Совета, — промолвил мистер Роберт Лейнем, подчеркнуто исправляя ошибку графа.

— Ладно, называй свою должность как хочешь, милый мой, — ответил граф. — Что тебе от меня нужно?

— Очень мало, — ответствовал Лейнем, — только чтобы ваша светлость оставались для меня, как и раньше, милостивым лордом и разрешили мне принять участие в летней поездке в ваш великолепнейший и несравненнейший замок Кенилворт.

— Зачем это, любезный мистер Лейнем? — поинтересовался граф. — У меня, знаешь ли, должно быть много гостей.

— Не настолько много, — ответил проситель, — чтобы ваша светлость не нашла возможным уделить вашему старому прислужнику угол и кусок хлеба. Подумайте, милорд, как необходим мой жезл, чтобы отпугивать всех тех шпионов, которые иначе охотно будут играть в жмурки с почтенным Советом и отыскивать замочные скважины и щели в дверях комнаты Совета, делая тем самым мой посох столь же необходимым, как хлопушка в лавке мясника.

— Мне думается, что ты нашел засиженное мухами сравнение для почтенного Совета, мистер Лейнем, — сказал граф. — Но не пытайся оправдываться. Приезжай в Кенилворт, если желаешь. Там будет, кроме тебя, уйма всяких шутов, и ты придешься весьма кстати.

— Ну, ежели там будут шуты, милорд, — весело отозвался Лейнем, — то, даю слово, я уж поохочусь за ними. Никакая борзая не любит так гоняться за зайцем, как я люблю подымать и травить шутов. Но у меня есть еще одна не совсем обычная просьба к вашей милости.

— Говори и дай мне пройти, — сказал граф. — Я думаю, что сейчас уже выйдет королева.

— Мой добрый лорд, мне ужасно хотелось бы прихватить с собой свою сожительницу.

— Что, что, нечестивый негодяй? — удивился Лестер.

— Нет, милорд, то, что я говорю, согласуется с Церковными правилами, — возразил не краснеющий — или, скорее, беспрестанно краснеющий — проситель. — у меня есть жена, любопытная, как ее прабабушка, скушавшая яблочко. Взять ее с собой я не могу, ибо ее величество издала строжайший приказ, чтобы дворцовые служители не брали на праздники жен и не наводняли двор бабьем. Но вот о чем я прошу вашу светлость: пристройте ее к какому-нибудь маскараду или праздничному представлению, так сказать, в переодетом виде. Раз никому не будет известно, что это моя супруга, то никакого греха тут не получится.

— Дьявол побери вас обоих! — воскликнул Лестер, не в силах удержаться от ярости, так как эти слова опять ему многое напомнили. — Что ты пристал ко мне с такой ерундой?

Испуганный клерк дверей Совета, ошеломленный взрывом негодования, коего он был невольной причиной, выронил свой жезл из рук и воззрился на разъяренного графа с бессмысленным выражением изумления и страха, и это заставило Лестера мгновенно вновь прийти в себя.

— Я только хотел проверить, хватает ли у тебя смелости, подобающей твоей должности, — быстро сказал он. — Приезжай в Кенилворт и прихватывай с собой, если желаешь, хоть самого дьявола.

— Моя жена, сэр, уже играла роль черта в одной мистерии во времена королевы Марии, но нам не худо бы получить малую толику на покупку разных вещиц.

— Вот тебе крона, — сказал граф, — и убирайся прочь. Уже ударили в большой колокол.

Мистер Роберт Лейнем с изумлением глядел на вызванную им бурю, а затем сказал себе, нагибаясь, чтобы поднять свой жезл:

«Благородный граф сегодня шибко не в духе. Те, кто дает кроны, надеются, что мы, остроумцы, будем закрывать глаза на их дикие выходки. Но, клянусь честью, если бы они не платили, чтобы умилостивить нас, мы бы показали им, где раки зимуют!»

Лестер быстро шел дальше, забыв о любезностях, которые он до того так щедро расточал, и спеша пробиться через толпу придворных. Он остановился в маленькой гостиной, куда вошел на минуту, чтобы перевести дух в уединении, вдали от любопытных глаз.

«Что со мной творится, — сказал он себе, — если меня так терзают слова подлого проходимца, болвана с гусиными мозгами. Совесть, ты ищейка, чье рычание сразу заставляет нас встрепенуться, если мы заслышим слабый шорох крысы или мыши, равно как и поступь льва. Разве не могу я одним решительным ударом избавиться от этого гнетущего бесчестного положения? Что, если я брошусь к ногам Елизаветы и, сознавшись во всем, отдамся во власть ее милосердия?»

Он предавался этим мыслям, как вдруг отворилась дверь и вбежал Варни.

— Благодарение богу, милорд, что я вас разыскал! — воскликнул он.

— Благодарение дьяволу, ты его пособник, — ответил граф.

— Благодарите кого вам вздумается, милорд, — продолжал Варни, — но поспешите на берег. Королева уже в барке и спрашивает, где вы.

— Иди и скажи, что я внезапно заболел, — ответил Лестер. — Ей-богу, не в силах я больше все это выносить.

— Есть все основания сказать это, — с горечью ожесточения произнес Варни, — ибо ваше место, да, кстати, и мое — я ведь как ваш шталмейстер должен сопровождать вашу светлость — все это уже занято на королевской барке. Новый любимчик Уолтер Роли и наш старый знакомый Тресилиан были приглашены занять наши места, как только я кинулся разыскивать вас.

— Ты сам дьявол, Варни, — быстро произнес Лестер. — Но сейчас командуешь ты — я следую за тобой.

Варни ничего не ответил и пошел вперед из дворца к реке, а его господин как бы машинально следовал за ним. Вдруг, оглянувшись, Варни сказал тоном, звучащим довольно фамильярно, если не повелительно:

— Что такое, милорд? Ваш плащ висит на одном плече, подвязки распустились… Позвольте мне…

— Ты болван, Варни, и притом негодяй, — сказал Лестер, отталкивая его и отвергая помощь слуги. — Так будет лучше, сэр. Когда понадобится ваша помощь при одевании — ладно уж, а сейчас вы нам не требуетесь.

Сказав это, граф сразу принял повелительный вид, а с ним к нему вернулось и самообладание. Он привел свою одежду в еще более дикий беспорядок, прошел мимо Варни с видом властителя и хозяина и теперь уже сам пошел вперед к реке, а Варни поплелся сзади.

Барка королевы готовилась отчалить. Места, отведенные Лестеру на корме, а его шталмейстеру на носу, были уже заняты. Но при приближении Лестера произошла заминка, как будто гребцы предвидели, что в составе участников поездки могут произойти некоторые изменения. Пятна гнева, однако, вспыхнули на щеках королевы, когда холодным тоном, которым сильные мира сего пытаются скрыть внутреннее волнение в разговоре с теми, перед кем было бы унижением выказать его, она произнесла ледяные слова:

— Мы уже ждем, лорд Лестер!

— Ваше величество, всемилостивейшая государыня, — сказал Лестер, — вы, умеющая прощать столько слабостей, которых никогда не знало ваше собственное сердце, можете лучше всех сострадать душевному волнению, поразившему сейчас и голову и ноги. Я предстал перед вами как подозреваемый и обвиняемый подданный. Но ваша доброта пробила облака клеветы и вернула мне мою честь. Удивительно ли — хотя мне это весьма неприятно, — что мой шталмейстер нашел меня в таком состоянии, которое еле-еле позволило мне добрести за ним сюда, где один взгляд вашего величества (увы, гневный взгляд!) способен помочь мне так, как не сумел бы и сам Эскулап.

— Что такое? — быстро спросила Елизавета, глядят на Варни. — Милорд нездоров?

— Что-то вроде обморока, — пояснил находчивый? Варни, — как изволите видеть, ваше величество. Милорд так спешил, что я даже не успел помочь ему привести в порядок его платье.

— Ничего, ничего, — сказала Елизавета, пристально всматриваясь в благородные черты и осанку Лестера, который казался ей еще привлекательнее от урагана противоположных чувств, недавно бушевавших в нем. — Освободите милорду место. А ваше место, мистер Варни, уже занято. Вам придется перейти в другую лодку.

Варни поклонился и отошел в сторону.

— А вам тоже, юный рыцарь Плаща, — добавила она, взглянув на Роли, — вам тоже придется перейти в лодку наших фрейлин. А Тресилиан и так уж очень жестоко пострадал от женских капризов, не стоит мне огорчать его еще и отменой своих приказаний.

Лестер уселся в барке рядом с королевой. Роли встал, чтоб удалиться, а Тресилиан хотел было в порыве совершенно неуместной любезности уступить свое место приятелю. Но Роли, который уже чувствовал себя совершенно в родной стихии, бросил на него предостерегающий взгляд, и Тресилиан сразу понял, что такое пренебрежение королевской милостью может быть истолковано превратно. Он молча сел, а Роли низко поклонился и, с видом полной покорности судьбе, сделал движение, чтобы выйти из барки.

Один из придворных вельмож, любезнейший лорд Уиллоуби, уловил на лице королевы нечто, показавшееся ему сожалением о действительной или мнимой обиде, нанесенной Роли.

— Негоже нам, старикам царедворцам, — сказал он, — заслонять солнечный свет юным кавалерам. С разрешения ее величества, я лишу себя на час-другой того, что ее подданные ценят превыше всего, а именно присутствия ее величества, и буду грустно бродить при свете звезд, ненадолго расставшись с блистательными лучами Дианы. Я займу место в лодке фрейлин, даруя этому юному кавалеру час обещанного ему блаженства.

Полушутя-полусерьезно королева ответила:

— Если вы так стремитесь покинуть нас, милорд, нам остается только смириться с печальной неизбежностью. Но каким бы старым и опытным вы себя ни считали, мы не доверяем вам заботу о наших молоденьких фрейлинах. Ваш почтенный возраст, милорд (это было сказано с улыбкой), больше подходит к летам лорда-казначея, который следует за нами в третьей лодке, и его жизненный опыт может быть полезен даже лорду Уиллоуби.

Лорд Уиллоуби, скрыв досаду, тоже улыбнулся. Затем он засмеялся, смутился, отдал поклон и перешел в лодку лорда Берли. Лестер, который старался отвлечься от тяготивших его дум, наблюдая за всем, что происходит кругом, не преминул отметить себе этот эпизод. Но когда лодка отошла от берега, когда с соседней лодки раздались звуки музыки, когда с берега донеслись крики толпы и все это напомнило ему, в каком ужасном положении он находится, он огромным усилием воли оторвал свои мысли и чувства от всего на свете, кроме необходимости сохранить милость своей повелительницы. И он блеснул своим талантом очаровывать и пленять с такой силой, что королева, с одной стороны, увлеченная его красноречием, а с другой — тревожась за его здоровье, шутливо приказала ему наконец немного помолчать, боясь, как бы эти бурные порывы не слишком утомили его.

— Милорды, — объявила она, — издав на время указ о безмолвии нашего милого Лестера, мы призовем теперь вас на совет по вопросу об охоте. Сейчас, в минуты веселья и музыки, его обсуждать удобнее, чем во время серьезного рассмотрения наших дел. Кто из вас, милорды, — продолжала она с улыбкой, — знает что-нибудь о прошении Орсона Пиннита, как он сам себя именует, сторожа наших королевских медведей? Кто хочет замолвить за него слово?

— С позволения вашего величества, я, — сказал граф Сассекс. — Орсон Пиннит был стойким воином до того, как его так изувечили кинжалы ирландского клана Мак-Донах. И я надеюсь, что ваша милость будет, как всегда, доброй государыней для своих добрых и верных слуг.

— Ну конечно, — сказала королева, — такой мы и хотим быть, особенно для наших бедных солдат и матросов, рискующих жизнью за пустяковое жалованье. Мы скорее отдадим, — продолжала она с блистающим взором, — вон тот наш дворец под госпиталь для них, чем допустим, чтобы они называли свою королеву неблагодарной. Но дело не в этом, — и тут ее голос, зазвучавший было патриотическим порывом, вновь вернулся в русло веселого и непринужденного разговора, — ибо в прошении Орсона Пиннита говорится еще и о другом. Он жалуется, что из-за безумного увлечения театрами и особенно — стремления увидеть пьесы некоего Уила Шекспира (о котором, милорды, вероятно все мы кое-что слышали) благородная забава медвежьей травли постепенно приходит в упадок. Люди рвутся скорее поглядеть, как эти плуты актеры в шутку убивают друг друга, чем смотреть, как наши королевские собаки и медведи всерьез сшибаются в кровавых схватках. Что вы на это скажете, лорд Сассекс?

— Ну, видите ли, всемилостивейшая государыня, — ответил Сассекс, — чего можно ожидать от такого старого солдата, как я, в защиту потешных боев, когда их сравнивают с серьезными битвами. Но, право же, я не желаю зла Уилу Шекспиру. Он лихой мастер биться на дубинках и коротких мечах, хотя, как мне говорили, он слегка прихрамывает. Он, говорят, здорово дрался с егерями старого сэра Томаса Люси из Чарлкота, когда забрался в его парк с оленями и принялся целоваться с дочкой сторожа…

— Пощадите, лорд Сассекс! — взмолилась Елизавета, прерывая его. — Дело уже слушалось в Совете, и мы не хотим преувеличивать вину этого молодца. Поцелуев не было, и ответчик фактически доказал это. Но что вы скажете, милорд, о его теперешней деятельности в театре? Вот в чем загвоздка, а не в его прежних ошибках, браконьерстве в парках и прочих глупостях, о которых вы говорите.

— Поверьте, государыня, — возразил Сассекс, — что я, как уже сказал, вовсе не желаю ничего худого этому сумасшедшему охотнику. Некоторые из его развратных стишков (прошу вашу милость извинить меня за такое выражение) все звенят у меня в ушах, как призыв: «Седлай коней!» Но все это просто шуточки Да прибауточки, ни смысла, ни серьезности в этом нет, как ваша милость уже изволили справедливо заметить. Что такое десяток бездельников с ржавыми рапирами и разбитыми щитами, изображающих пародию на настоящее сражение, по сравнению с королевской забавой — медвежьей травлей, где часто присутствовали и ваше величество и ваши венценосные предшественники в нашем великом королевстве, славящемся во всем крещеном мире несравненными английскими мастифами и отважными медвежатниками. Сомневаюсь, чтобы те и другие исчезли, если даже люди будут толпами валить в театры, чтобы слушать, как бездельники актеры во всю силу своих легких изрыгают бессмысленные, напыщенные тирады, вместо того чтобы тратить свои пенсы на поощрение самых лучших картин войны, какие только можно показать в мирное время, а именно — на поощрение забав в медвежьих садках. Там можно увидеть, как медведь с налитыми кровью глазами поджидает в засаде нападения пса, словно коварный военачальник, который строит свою защиту так, чтобы заманить нападающего в опасное место. И вот сэр Мастиф, как смелый боец, яростно кидается вперед, чтобы вцепиться в горло врагу. И вот тут-то сэр Бурый и дает ему хороший урок, показывая, что ожидает тех, кто в своей беззаветной храбрости пренебрегает правильными военными маневрами. Схватив его в объятия, он прижимает его к своей груди, как силач борец, пока ребра не затрещат, как пистолетные выстрелы. А тут другой мастиф, такой же смелый, но более ловкий и смышленый, хватает Бурого за нижнюю губу и повисает на нем мертвой хваткой, а тот истекает кровью и слюной и безуспешно пытается стряхнуть с себя пса. А тут…

— Ну, милорд, клянусь честью, — прервала его королева со смехом, — вы изобразили все это так увлекательно, что если бы даже мы никогда не видели медвежьей травли — а мы их повидали много и надеемся с божьей помощью увидеть еще, — ваших слов вполне достаточно, чтобы ясно представить себе медвежий садок. Но, позвольте, кто еще хочет сказать что-нибудь об этом? Лорд Лестер, что скажете вы?

— Могу я считать, что мне позволено снять намордник, ваше величество? — спросил Лестер.

— Конечно, милорд, то есть если вы расположены принять участие в нашей беседе, — ответила Елизавета — Хотя, вспоминая ваш герб с медведем и суковатой палкой, я думаю, что нам бы лучше выслушать менее пристрастного оратора.

— Нет, честное слово, государыня, — сказал граф, — хотя мы с братом Эмброзом Уориком имеем в гербе старинный девиз, о коем ваше величество изволили упомянуть, я тем не менее стою за равный бой с обеих сторон. Как говорится: бей пса, бей медведя! А в защиту актеров я должен сказать, что они люди умные, их декламация и шуточки отвлекают чернь от того, чтобы соваться в государственные дела и прислушиваться ко всяким крамольным речам, праздным слухам и беззаконным поклепам. Когда люди разинув рот глядят, как Марло, Шекспир и другие искусники в создании пьес развертывают перед ними свои замысловатые сюжеты, как они их называют, то мысли зрителей отвлекаются от обсуждения действий их правителей.

— Мы не хотели бы, чтобы мысли наших подданных отвлекались от понимания наших действий, милорд, — возразила Елизавета. — Ведь чем глубже о них размышляют, тем более явными становятся подлинные побуждения, которыми мы руководствуемся.

— Однако же я слышал, ваше величество, — сказал известный пуританин, настоятель собора святого Асафа, — что обычно эти актеры в своих пьесах не только позволяют себе безбожные и непристойные выражения, ведущие к укоренению греха и разврата, но даже громко выбалтывают такие мысли о системе правления, его происхождении и целях, которые стремятся возбудить в подданных недовольство и потрясти прочные основы общественного строя. И, с вашего разрешения, мне кажется, что отнюдь не безопасно дозволять этим мерзким сквернословам высмеивать величие духовенства и, богохульствуя и клевеща на земных властителей, бросать вызов и божеским и человеческим законам.

— Если бы мы думали, что это верно, милорд, — сказала Елизавета, — мы бы строго покарали за такие худые дела. Но неправильно возражать против чего-нибудь только потому, что этим злоупотребляют. Что касается этого Шекспира, мы полагаем, что в его пьесах есть нечто, стоящее двадцати медвежьих садков. А его новые пьесы — хроники, как он их называет, могут развлекать, забавлять и притом с пользой поучать не только наших подданных, но и последующие поколения.

— Годы правления вашего величества не нуждаются в такой слабой помощи для того, чтобы остаться в памяти самых отдаленных потомков, — подхватил Лестер. — И все же Шекспир коснулся некоторых событий счастливого правления вашего величества таким образом, который противоречит тому, что было сказано его преподобием настоятелем собора святого Асафа. У него есть, например, такие строки… Жаль, что здесь нет моего племянника Филиппа Сиднея, он всегда их повторяет. В них говорится о всяких диких проделках фей, о любовных чарах и бог знает еще о чем. Но это чудесные стихи, хотя им, конечно, далеко до предмета, о коем они дерзают вести речь. Филипп бормочет их, наверно, даже во сне,

— Это безумно интересно, милорд, — сказала королева. — Мистер Филипп Сидней, как мы знаем, любимец муз, и мы весьма этим польщены. Храбрость блистает еще ярче в сочетании с подлинным вкусом и любовью к поэзии. Но, конечно, среди наших молодых придворных найдутся такие, кто сумеет вспомнить то, что забыла ваша светлость из-за более важных дел. Мистер Тресилиан, мне говорили о вас как о поклоннике Минервы… Не помните ли вы оттуда каких-нибудь строк?

У Тресилиана на сердце было так тяжело, все его надежды рухнули таким роковым образом, что ему было не до того, чтобы воспользоваться благоприятным случаем, дарованным королевой, и выдвинуться. И он решил уступить эту возможность своему более честолюбивому юному другу. Отговорившись плохой памятью, он добавил, что, по его мнению, чудесные стихи, о которых говорил лорд Лестер, помнит мистер Уолтер Роли.

По повелению королевы сей кавалер продекламировал знаменитое видение Оберона с такой интонацией и в такой манере, что еще больше подчеркнул безупречное изящество ритма и красоту описания:

— В тот миг увидел я (а ты б не мог!)

Между луной холодной и землею

С оружием летящего Амура,

Прицелившись, в красавицу весталку,

Царицу Запада, стрелу метнул он,

Как бы пронзая миллион сердец,

И видел я, как молния стрелы

Во влажных девственных лучах погасла, —

И властная царица уплыла,

В девичьих думах, от любви вдали.

Голос Роли на последних строках слегка задрожал, как будто кавалер не был уверен, как воспримет государыня посвященное ей великолепное восхваление, Если неуверенность была притворной, то это был ловкий ход, если настоящей — то для нее не было особых оснований. Стихи, вероятно, уже были знакомы королеве, ибо какая же утонченная лесть не достигает королевского слуха, для коего она предназначена. Но в исполнении такого чтеца, как Роли, они были приняты весьма благосклонно. Восхищенная содержанием, декламацией, стройной фигурой и одухотворенным лицом изящного юного чтеца, Елизавета после каждой строки отбивала такт головой и пальцами. Когда он кончил, она повторила последние строки, как бы забыв, что ее слышат. Произнося слова:

В девичьих думах, от любви вдали,

она уронила в Темзу прошение Орсона Пиннита, сторожа королевских медведей, и оно поплыло искать более благоприятного приема в Ширнессе или там, куда его могли занести волны прилива.

Успех выступления юного кавалера подхлестнул Лестера — так старый скакун взбадривается, когда мимо него проводят игривого жеребенка. Он стал говорить о театральных зрелищах, пирах, празднествах и о посетителях этих увеселений. Он излагал свои меткие наблюдения с примесью легкой иронии, впрочем в той должной степени, которая одинаково далека и от злостной клеветы и от безвкусной лести. Он удивительно точно воспроизводил манеры жеманных умников и неотесанных невежд, и от этого его собственный тон и манеры казались вдвое изящнее, когда он вновь к ним возвращался. Чужие страны, их обычаи, нравы, придворный этикет, моды и даже дамские туалеты — он не забыл ничего. И редко обходился он без того, чтобы не ввернуть какой-нибудь весьма утонченный и приличествующий случаю комплимент королеве-девственнице, ее двору и ее правительству. Так шла беседа во время этой увеселительной поездки. Оживленный разговор поддерживали и другие приближенные королевы. Наряду с этим можно было услышать замечания о древних классиках и современных авторах, афоризмы о политике и нравственности, обычно из уст государственных деятелей и ученых, которые сидели тут же и то и дело вторгались со своими мудрыми изречениями в легкомысленную болтовню придворных дам.

Когда они возвращались во дворец, Елизавета приняла — или, скорее, сама избрала — руку Лестера, чтобы опереться на нее во время перехода по лестнице от пристани к воротам дворца. Ему показалось даже (впрочем, возможно, что это была лишь его фантазия!), что в эти краткие минуты она опиралась на его руку несколько тяжелее, чем это вынуждалось скользкостью дороги. Но, конечно, во всех ее поступках и словах чувствовалось такое дружеское расположение, какого он не достигал ранее и в дни своих наивысших успехов. Правда, и его соперник неоднократно удостаивался внимания королевы. Но это был не стихийный порыв влечения, а скорее признание его личных заслуг. И, по мнению многих опытных придворных, все милости, расточаемые ему, перевешивала одна фраза, шепотом сказанная на ухо леди Дерби:

— Теперь я вижу, что болезнь — лучший алхимик, чем я раньше думала: ведь она превратила медный нос лорда Сассекса в золотой.

Шутка эта вскоре стала известна всем, и граф Лестер торжествовал, ибо он был одним из тех, для кого успех при дворе был первым и главным стремлением в жизни. В упоении триумфом он на время забыл даже о всей сложности и опасности своего положения. Как ни странно, но в этот момент он меньше думал о возможных гибельных последствиях своего тайного брака, чем о знаках внимания, коими Елизавета время от времени удостаивала юного Роли. Правда, они были мимолетны, но зато обращены к тому, кто был умен, красив и наделен изяществом, придворным тактом, знанием поэзии и доблестью. Вечером произошел еще один случай, приковавший внимание Лестера к этому персонажу.

Вельможам и придворным, сопровождавшим королеву в увеселительной поездке, было оказано королевское гостеприимство — они были приглашены на великолепный пир в одной из зал дворца. Сама королева, однако, не соизволила появиться за столом. Полагая, что следует вести себя скромно и достойно, королева-девственница в таких случаях обычно вкушала легкий и весьма умеренный завтрак в уединении или в обществе двух-трех своих любимых фрейлин. После короткого промежутка придворные снова собрались в великолепных садах королевского дворца. И случилось так, что королева вдруг спросила у одной из дам, которая была ее любимой фрейлиной, что сталось с молодым рыцарем Лишенным Плаща.

Леди Пэджет ответила, что несколько минут назад она видела, как мистер Роли стоял у окна маленького павильона, или увеселительного домика, выходившего фасадом на Темзу, и что-то писал на стекле кольцом с алмазом.

— Это кольцо я дала ему в возмещение за испорченный плащ, — сказала королева. — Пойдем-ка, Пэджет, посмотрим, как он им воспользовался. Я вижу его насквозь. Это удивительно остроумный мальчишка.

Они подошли к павильону, невдалеке от которого задумчиво стоял юноша, как птицелов, притаившийся около расставленных им сетей. Королева подошла к окну, на котором Роли начертал ее подарком следующую строку:

Хотел бы ввысь, да вниз боюсь свалиться.

Королева улыбнулась, дважды перечла строку, один раз вслух для леди Пэджет, а другой раз про себя.

— Очень милое начало, — подумав, сказала она, — но, очевидно, муза покинула юного поэта, как только он приступил к делу. Надо бы оказать ему милость — как вы думаете, леди Пэджет? — и кончить стишок за него. Испробуйте-ка ваши поэтические способности.

Леди Пэджет, самая прозаическая из всех когдалибо существовавших придворных дам, решительно объявила о своей полной неспособности помочь юному поэту.

— Ну что ж, значит мы сами должны возложить жертву на алтарь муз, — сказала Елизавета.

— Никакой иной фимиам не может быть им приятнее, — льстиво сказала леди Пэджет. — И ваше величество окажете такое одолжение парнасским дамам…

— Замолчите, Пэджет, — прервала ее королева, — вы кощунствуете по отношению к бессмертным девяти сестрам. Впрочем, они тоже девственницы и должны быть милостивыми к королеве-девственнице. А посему… как это там у него первая строка?

Хотел бы ввысь, да вниз боюсь свалиться.

Может быть, за неимением лучшего, дать такой ответ:

Что ж, робкому не стоит ввысь стремиться.

Фрейлина даже вскрикнула от радости и изумления, услышав такое удачное завершение. И, конечно, одобрением встречались иной раз и худшие стихи, даже если они принадлежали и менее высокопоставленным авторам.

Королева, ободренная похвалой, сняла свое кольцо с алмазом и сказала:

— Вот удивится-то этот кавалер, когда увидит, что стишок закончили без его участия.

И она нацарапала под строкой Роли свою собственную строку.

Королева вышла из павильона. Медленно удаляясь и оглядываясь, она заметила, что молодой кавалер с резвостью чибиса бросился к месту, где она только что стояла.

— Мне хотелось увидеть, что моя шутка удалась, — сказала королева. Затем, вдоволь посмеявшись с леди Пэджет по поводу этого эпизода, она медленно отправилась во дворец. Елизавета просила свою спутницу никому не говорить о помощи, которую она оказала юному поэту, и леди Пэджет обещала ей хранить тайну самым строжайшим образом. Но, видимо, она сделала исключение для Лестера, которому сразу поведала о происшедшем; однако это не доставило ему никакого удовольствия.

Тем временем Роли прокрался к окну и с упоением прочитал поощрительные слова, обращенные к нему королевой и призывающие его следовать по пути честолюбия. Затем он вернулся к Сассексу и его свите, которые уже готовились отплыть назад. Сердце у него сильно билось. Он был полон удовлетворенной гордости и надежд на будущие успехи при дворе.

Из уважения к графу никаких разговоров о приеме при дворе не последовало, пока все не высадились и не собрались в большой зале замка Сэйс. Лорд, измученный недавней болезнью и треволнениями дня, удалился в свои покои и приказал, чтобы к нему немедленно явился его искусный врач Уэйленд. Кузнеца нигде не нашли, и пока одни с чисто военным нетерпением везде искали и проклинали его. Другие столпились вокруг Роли, чтобы поздравить его с успехами при дворе.

У него хватило такта и ума промолчать о решающем эпизоде со стишком, к которому Елизавета соизволила придумать рифму. Но стали широко известны и другие обстоятельства, из которых явствовало, что он весьма продвинулся на пути к королевским милостям. Все спешили пожелать ему, как баловню фортуны, дальнейших успехов: одни — вполне искренне, другие — надеясь, что его удача поможет и им, а у большинства сочеталось и то и другое вместе с сознанием, что милости, оказанные кому угодно из свиты Сассекса, были в конце концов общим триумфом. Роли любезно благодарил всех, отметив с подобающей скромностью, что один благожелательный прием еще не означает, что он уже стал любимцем, ибо одна ласточка лета не делает. Но он заметил, что Блант не присоединялся к хору восторженных поздравлений, и, несколько уязвленный этим, откровенно спросил его, почему он так поступил. Блант так же откровенно ответил:

— Дорогой Уолтер, я желаю тебе добра не меньше всех этих трещащих сорок, которые насвистывают и нащелкивают тебе в уши свей поздравления, потому что тебе повезло. Но я боюсь за тебя, Уолтер (тут он утер слезу со своих честных глаз), боюсь ужасно. Эти придворные штучки, всякие выверты и прыжки, блестки благосклонности разных там красавиц — все это только фокусы и мишура, превращающие в гроши целые состояния и ведущие миловидные мордочки и щеголей-остроумцев к знакомству со страшными плахами и острыми топорами.

Сказав это, Блант встал и вышел из залы. А Роли глядел ему вслед с выражением, на минуту омрачившим его смелые, полные веселья и жизни черты.

В это время в залу вошел Стэнли и обратился к Тресилиану:

— Милорд зовет к себе этого вашего Уэйленда, а этот ваш Уэйленд только что приехал сюда в какой-то шлюпке и не хочет идти к милорду, не повидавшись раньше с вами. Он, кажется, чем-то встревожен. Вам надо бы с ним немедленно повидаться.

Тресилиан сразу же вышел из залы и приказал, чтобы Уэйленда привели в соседнюю комнату и зажгли там свет. Затем он вошел туда и был поражен его расстроенным видом.

— Что с тобой, Смит? — спросил Тресилиан. — Уж не повстречался ли ты с дьяволом?

— Хуже, сэр, гораздо хуже, — ответил Уэйленд. — Я видел самого василиска. Слава богу, что я первый увидел его. Раз он меня не углядел, то и зла от него будет меньше.

— Да говори ты толком, бога ради, — взмолился Тресилиан. — Что все это значит?

— Я видел своего прежнего хозяина, — сказал кузнец. — Вчера вечером один приятель, которого я здесь подцепил, взялся показать мне дворцовые часы. Он знает, что я интересуюсь такими вещицами. У окна башни, что рядом с часами, я увидел своего старика.

— А может быть, ты обознался? — предположил Тресилиан.

— Нет, не обознался, — возразил Уэйленд. — Тот, кто хоть раз видел его лицо, узнает его даже среди миллиона людей. Одет он был как-то чудно, но, благодарение богу, я могу узнать его в любой одежде, а он меня — нет. Однако я вовсе не желаю искушать провидение, болтаясь вблизи него. Даже, актеру Тарлтону не удастся перерядиться так, чтобы Добуби раньше или позже его не узнал. Завтра же я должен уехать. При наших отношениях оставаться тут рядом с ним означает для меня пойти на верную гибель.

— А как же граф Сассекс? — спросил Тресилиан.

— После принятых лекарств опасность ему уже не грозит. Конечно, если он будет принимать каждое утро натощак кусочек орвиетана величиной с боб. Но пусть остерегается вторичного припадка.

— А как от него уберечься? — спросил Тресилиан.

— Да так же, как берегутся от дьявола, — пошутил Уэйленд. — Пусть повар лорда сам убивает животных, мясо которых подается к столу, и сам его готовит, да притом все приправы должны быть получены из самых верных рук. Пусть кравчий сам подает блюда, а дворецкий должен следить, чтобы повар и кравчий отведывали кушанья, которые один готовит, а другой подает. И пусть милорд не покупает никаких духов, кроме как от самых надежных людей, никаких мазей и помад. Ни под каким видом нельзя ему пить с незнакомыми людьми или есть с ними фрукты — за завтраком либо как иначе. Особенно пусть он соблюдает все эти предосторожности, если поедет в Кенилворт. Его болезнь, предписанная ему диета — все это извинит в глазах людей странности его поведения.

— А ты, — сказал Тресилиан, — ты сам-то что собираешься делать?

— Удрать во Францию, Испанию, Индию — все равно, в Западную или Восточную, скрыться куда угодно, — ответил Уэйленд. — Ведь я рискую жизнью, оставаясь вблизи этого Добуби, Деметрия, или как там он сейчас себя называет.

— Ну что ж, — сказал Тресилиан, — это, пожалуй, будет кстати. У меня есть для тебя поручение в Беркшир, но не в той стороне, где тебя знают, а в противоположной. Еще прежде чем ты придумал себе этот новый предлог, чтобы уйти от меня, я решил послать тебя туда по секретному делу.

Кузнец выразил полную готовность выполнить поручение, и Тресилиан, зная, что он уже хорошо знаком с целью его пребывания при дворе, откровенно рассказал ему все остальные подробности. Он упомянул и о своем соглашении с Джайлсом Гозлингом и сообщил о том, в чем сегодня признался Варни в аудиенц-зале и что было потом подтверждено самим Лестером.

— Ты видишь, — добавил он, — что в создавшихся обстоятельствах я вынужден зорко наблюдать за каждым шагом этих бесчестных, бессовестных людей — Варни и его сообщников Фостера и Лэмборна. Да и за самим лордом Лестером надо следить: он и сам, как я подозреваю, скорее обманщик, чем обманутый, во всем этом деле. Вот мой перстень, как условный знак для Джайлса Гозлинга. А вот вдобавок и деньги — эта сумма будет утроена, если ты будешь мне верно служить. Итак, отправляйся в Камнор и разузнай, что там происходит.

— Я еду тем более охотно, — сказал кузнец, — что, во-первых, я служу вашей милости, а вы всегда были так добры ко мне. А во-вторых, потому что я удираю от своего старого хозяина. Он если и не воплощенный дьявол, то, во всяком случае, по своим замыслам, речам и поступкам шибко смахивает на демона-искусителя. Но пусть и он бережется меня. Сейчас я бегу от него, как бежал раньше. Но если постоянное преследование доведет меня до ярости, я, как дикий шотландский скот[80], могу наброситься на него в припадке ненависти и отчаяния. Не соизволит ли ваша милость приказать, чтоб мне оседлали лошадку? Мне остается только дать милорду лекарство, разделив его на должные дозы с предписанием как и когда принимать. Его безопасность будет теперь зависеть от осторожности его друзей и слуг. От прошлого он уже спасен, но пусть бережется в будущем.

Уэйленд Смит нанес прощальный визит графу Сассексу, оставил инструкции по поводу режима и указания относительно диеты и, не дожидаясь утра, покинул замок Сэйс.

Глава XVIII

Приходит час,

Он наступил, и вот теперь ты должен

Большой итог всей жизни подвести.

Уж над тобой победные созвездья,

Планет благоприятны сочетанья,

И говорят они тебе: «Пора!»

«Валленштейн» Шиллера

в переводе Колриджа

Когда Лестер вернулся к себе после столь знаменательного и столь тревожного дня, в течение которого его корабль, преодолев так много ветров и миновав так много мелей, достиг наконец с развевающимся флагом гавани, он испытывал усталость, как моряк, благополучно прошедший сквозь гибельную бурю. Он не произнес ни слова, пока его камердинер снимал с него богатый придворный наряд и облачал в подбитый мехом ночной халат, а когда это должностное лицо доложило, что господин Варни желал бы поговорить с его сиятельством, он ответствовал лишь недовольным кивком. Тем не менее Варни, приняв этот знак за позволение, вошел, а камердинер удалился.

Граф сидел в кресле молча и почти неподвижно. Опершись головой на руку, а локтем на стол, он, казалось, не замечал, что его доверенный вошел и уже находится рядом с ним. Варни подождал несколько минут — не заговорит ли граф. Ему хотелось узнать, в каком же он наконец настроении после столь многих и серьезных волнений этого дня. Но он ждал напрасно, граф продолжал безмолвствовать, и Варни понял, что ему придется начать разговор первому.

— Могу ли я поздравить ваше сиятельство, — сказал он, — с заслуженной победой, которую вы сегодня одержали над столь грозным соперником?

Лестер поднял голову и ответил мрачно, но без гнева:

— Варнн, ты, чья хитрость вовлекла меня в паутину самой низменной и опасной лжи, ты прекрасно понимаешь, как мало сейчас оснований поздравлять меня по этому поводу.

— Неужели вы осуждаете меня, — возразил Варни, — за то, что я сразу же не выдал тайны, от которой зависит ваше благополучие и которую вы так часто и так настойчиво увещевали меня хранить? Ваше сиятельство присутствовали там лично, вы могли опровергнуть меня и погубить себя, открыв истину. Но, право же, верному слуге не подобает поступать так без вашего приказания.

— Я не могу отрицать этого, Варни, — сказал Лестер, вставая и прохаживаясь по комнате. — Мое собственное тщеславие сыграло предательскую роль по отношению к моей любви.

— Скажите лучше, милорд, что ваша любовь оказалась предателем по отношению к вашему величию и стала преградой на таком пути к почестям и власти, какой не открывали еще никому другому. Чтобы сделать высокочтимую леди графиней, вы упустили возможность самому стать…

Он умолк, как бы не желая заканчивать начатую фразу.

— Стать кем? — спросил Лестер. — Договаривай, Варни.

— Стать королем, милорд, — ответил Варни, — и притом королем Англии! Сказать это — не означает измену королеве. Ей повезло бы, если бы она приобрела то, чего ей желают все ее верные подданные, — цветущего, благородного и доблестного супруга.

— Ты с ума сошел, Варни, — отвечал Лестер. — А кроме того, в наше время мы навидались всего достаточно, чтобы получить отвращение к венчальной короне, которую мужчина хватает с колен своей жены. Вспомни Дарнлея в Шотландии.

— Кого? — переспросил Варни. — Да это болван, дурак, трижды отупевший от пьянства осел, который позволил, чтобы его запалили в воздух, как ракету в праздничный день. Если бы Марии довелось выйти замуж за благородного графа, некогда предназначенного судьбой разделить с ней трон, у нее был бы супруг совсем иного рода. И этот супруг нашел бы в ней жену такую же покорную и любящую, как подруга самого скромного сквайра, которая скачет верхом за охотничьими псами и держит мужу уздечку, когда он садится на лошадь.

— Могло бы быть и так, как ты говоришь, Варни, — сказал Лестер, и при этом самодовольная улыбка промелькнула на его встревоженном лице. — Генри Дарнлей плохо разбирался в женщинах. Мужчина, который постиг женщин, мог бы надеяться поладить с Марией. Но Елизавета… это совсем другое дело, Варни. Я думаю, что бог, наделив ее сердцем женщины, дал ей еще и разум мужчины, чтобы сдерживать безумные порывы сердца. Да, я знаю ее. Она будет принимать знаки любви и даже возвращать их, всей душой внимать сладостным сонетам и отвечать ими же, она способна довести любезности до той грани, где они становятся взаимным обменом нежных чувств. Но она начертала nil ultra[81] всему, что может последовать за этим, и не пожертвует даже крохотной частицей своей верховной власти за всю азбуку Амура.

— Тем лучше для вас, милорд, — ответил Варни, — то есть, как можно предполагать, если таково ее настроение, раз вы думаете, что вам нечего надеяться стать ее супругом. Вы ее любимец и можете им остаться, если леди в Камнор-холле будет по-прежнему пребывать во мраке неизвестности.

— Бедная Эми, — сказал Лестер с глубоким вздохом, — ей так хочется, чтоб ее признали перед богом и людьми!

— Да, но вот что, милорд, — промолвил Варни, — разумно ли ее желание? Вот в чем дело. Ее религиозные сомнения устранены, она — высокочтимая и любимая супруга, наслаждающаяся обществом своего мужа, когда более важные обязанности позволяют ему уделить ей некоторое время. Чего же ей еще надо? Я уверен, что столь кроткая и любящая леди согласится лучше прожить всю жизнь несколько уединенно — впрочем, не в большей степени, нежели в Лидкот-холле, чем хоть на йоту уменьшить честь и величие своего супруга, пытаясь разделить их с ним раньше, чем это возможно.

— В твоих словах есть доля истины, — ответил Лестер, — ее появление здесь сейчас было бы просто роковым. И, однако, ее должны увидеть в Кенилворте. Елизавета не забудет, что отдала такое приказание.

— Разрешите мне отправиться спать сейчас, когда мы столкнулись с этой сложной задачей, — попросил Варни. — Иначе я не смогу довести до конца замысел, который мне предстоит выковать. Я полагаю, что он удовлетворит королеву, понравится высокочтимой леди и при этом оставит роковую тайну нераскрытой. Будут ли у вашей милости еще какие-нибудь поручения ко мне в эту ночь?

— Я хочу побыть один, — сказал Лестер. — Уходи, но поставь на стол мою стальную шкатулку. Будь поблизости, чтобы я в любой момент мог тебя позвать.

Варни удалился, а граф, открыв окно, долго и с тревогой всматривался в блистающую россыпь звезд, мерцавших в великолепии летнего небосвода. Как бы невольно у него вырвались слова:

— Никогда еще я так не нуждался в благосклонности небесных светил, ибо мой земной путь омрачен тьмой и туманом.

Хорошо известно, что в те времена существовала глубокая вера в нелепые предсказания общепризнанной астрологии, и Лестер, хотя и далекий от суеверий, в этом отношении был не выше своей эпохи, — напротив, о нем говорили, что он покровительствует представителям этой мнимой науки. Действительно, желание заглянуть в будущее, столь свойственное всем людям, особенно часто встречается среди тех, кто связан с государственными тайнами, опасными интригами и коварством придворной жизни.

Внимательно осмотрев стальную шкатулку, как бы желая убедиться в том, что ее никто не открывал и что замок не поврежден, Лестер повернул ключ и вынул из нее сначала горсть золотых монет, которые он положил в шелковый кошелек. Затем он извлек пергамент, испещренный знаками планет, линиями и цифрами, употребляющимися при составлении гороскопа, и в течение нескольких минут пристально разглядывал его. Наконец он достал большой ключ, раздвинул ковер, покрывающий стены, и вложил ключ в замок маленькой потайной двери в углу комнаты. Он открыл дверь, и там обнаружилась лестница в стене.

— Аласко, — произнес граф, повысив голос, чтобы его мог услышать обитатель башенки, куда вела лестница. — Аласко, ты слышишь меня, спустись ко мне!

— Иду, милорд, — отозвался голос сверху. Затем на узкой лестнице послышались медленные старческие шаги, и в покои графа вошел Аласко. Астролог был крохотный человечек; он казался очень старым из-за длинной белой бороды, струившейся по черной одежде до шелкового пояса. Почтенная седина убеляла его голову. Но его брови были столь же темными, как и оттеняемые ими острые, пронзительные черные глаза, и эта особенность придавала облику старика дикий и своеобразный характер. Щеки его были свежи и румяны, а глаза зоркостью и даже свирепостью напоминали крысиные глазки. Его манеры были не лишены достоинства, и звездочет, хотя и держался почтительно, по-видимому чувствовал себя весьма свободно и даже позволял себе наставительный и повелительный тон в разговоре с первым фаворитом Елизаветы.

— Ваши предсказания не сбылись, Аласко, — сказал граф, когда они обменялись приветствием, — он поправляется.

— Сын мой, — ответствовал астролог, — позвольте напомнить вам, что я не давал ручательства в том, что он умрет. А кроме того, нет таких предсказаний, основанных на внешнем виде и сочетании небесных тел, которые не были бы подвластны воле небес. Astra regunt homines, sed regit astra Deus.[82]

— Что толку тогда в вашей магии? — спросил граф.

— Толку много, сын мой, — ответил старик, — ибо она может предсказать естественный и вероятный ход событий, хотя он и подчинен высшей власти. Так, например, взглянув на гороскоп, который ваша милость предложила мне изучить, вы заметите, что Сатурн, находясь в шестом доме и в противостоянии Марсу и уйдя из Дома жизни, обязательно означает долгую и опасную болезнь, исход коей во власти небес, хотя может последовать и смерть. Однако если бы я узнал имя этого лица, я составил бы еще один чертеж.

— Его имя — тайна, — сказал граф, — хотя должен признаться, что твое предсказание не было ложным. Он был болен, и притом опасно, но не умер. А составил ли ты мне еще один гороскоп, как тебе приказал Варни, и готов ли ты сообщить, что говорят звезды о моем теперешнем положении?

— Мое искусство повинуется вам, — сказал старик. — Вот, сын мой, карта твоей судьбы. Как указывают эти благословенные знаки, влияющие на нашу жизнь, твоя судьба блистательна, хотя и не свободна от тревог, трудностей и опасностей.

— Будь это иначе, мой удел не был бы уделом всякого смертного, — возразил граф. — Продолжайте, отец мой, и поверьте, что вы беседуете с тем, кто готов покориться своей участи и в делах, и в любви, как это подобает английскому вельможе.

— Твое мужественное стремление действовать и страдать должно подвергнуться еще большему испытанию, — ответил старик. — Звезды указывают на еще более величественный титул, на еще более высокий сан. Ты сам должен угадать, что это означает, и я не должен говорить тебе об этом.

— Скажи, заклинаю тебя, скажи, я приказываю тебе! — воскликнул граф, и взор его заблистал.

— Я не могу и не хочу, — ответил старик. — Гнев сильных мира сего подобен ярости льва. Но внемли и суди сам. Вот Венера, восходящая в Дом жизни и сочетающаяся с Солнцем, струит вниз поток серебряного света с оттенками золота, и это предвещает власть, богатство, почет — все, чего жаждет гордое сердце мужчины, да притом в таком изобилии, что никогда будущий Август древнего и могущественного Рима не слышал такого предсказания славы от своих гаруспиков, как моя магия может поведать моему любимому сыну, прочитав эти щедрые письмена.

— Да ты просто смеешься надо мной, отец мой, — произнес граф, изумленный пафосом, с которым астролог изложил свое предсказание.

— Пристало ли шутить тому, кто уже возводит взоры к небу, стоя одной ногой в могиле? — торжественно ответствовал старик.

Граф сделал два или три больших шага, протянув вперед руку, как бы следуя за призывным знаком некоего призрака, манящего его к величайшим подвигам. Но, обернувшись, он поймал пристально устремленный на него взгляд астролога. Этот взгляд как бы сверлил его острой проницательностью из-под мохнатых темных бровей. Надменный и подозрительный Лестер мгновенно вспыхнул. Он ринулся было на старика из дальнего угла высокой залы и остановился только на расстоянии вытянутой руки от астролога.

— Несчастный! — воскликнул он. — Если ты осмелишься хитрить со мной, я велю, чтобы с тебя живого содрали кожу. Признавайся: тебя подкупили, чтобы обмануть и предать меня. Ты шарлатан, а я твоя глупая жертва и добыча!

Старик несколько смутился, но не слишком. Сама невинность вряд ли была бы в большей степени смущена такой яростью графа.

— Что означает этот неистовый гнев, милорд? — спросил он. — Чем мог я его заслужить?

— Докажи мне, — яростно крикнул граф, — что ты не в тайном сговоре с моими врагами!

— Милорд, — с достоинством возразил старик, — вы сами избрали себе лучшее доказательство. Я пробыл в этой башне взаперти последние двадцать четыре часа, а ключ от нее хранился у вас. Ночные часы я провел, созерцая небесные светила вот этими слезящимися глазами, а днем напрягал свой старческий мозг, чтобы завершить вычисления сочетаний небесных тел. Я не вкушал земной пищи, я не внимал земным голосам. Да вы и сами знаете, что не мог я этого сделать. И все же я говорю вам, я, который был замкнут здесь в уединении и упорном труде, что в течение этих двадцати четырех часов ваша звезда ярче всех других заблистала на небосводе! И либо светящаяся книга небес лжет, либо в вашей земной судьбе произошел значительный перелом. Если за это время не случилось ничего такого, что еще больше утвердило ваше могущество или умножило расточаемые вам милости, тогда я действительно шарлатан, а божественное искусство, которое впервые возникло на равнинах Халдеи, не что иное, как наглый обман.

— Это верно, — сказал Лестер, немного поразмыслив, — ты был накрепко заперт. Верно и то, что в моей судьбе произошла перемена, на которую, по твоим словам, указывает гороскоп.

— Откуда такое недоверие, сын мой? — спросил астролог, вновь обретая свой назидательный тон. — Небесные светила не терпят недоверия даже от своих любимцев.

— Ну, успокойся, отец мой, — ответил Лестер. — Я вижу теперь, что ошибся, заподозрив тебя. Ни смертному человеку, ни силам небесным — за исключением, конечно, высшей из них — уста Дадли не сказали бы больше в знак благоволения или в виде извинения. Давай-ка лучше поговорим о деле. Ты сказал, что среди этих лучезарных предвозвещений промелькнула какая-то угрожающая тень. Может ли твое искусство поведать, откуда или от кого угрожает такая опасность?

— Мое искусство, — ответил астролог, — дает мне возможность ответить на ваш вопрос только одно. Несчастье угрожает вам, вследствие неблагоприятного и враждебного расположения светил, посредством некоего юноши, и, как я полагаю, соперника. Но я не знаю, касается ли это любовных дел или королевских милостей. Не могу я также сообщить о нем каких-либо других сведений, за исключением того, что он прибыл с запада.

— С запада? Вот оно что! — промолвил Лестер. — Этого достаточно. Буря действительно надвигается с той стороны. Корнуэлл и Девон, Роли и Тресилиан — звезды указывают на одного из них, но мне должно опасаться обоих. Отец мой, если я несправедливо оценил твое искусство, я щедро возмещу тебе этот убыток.

Он взял кошелек с золотом из шкатулки, стоящей перед ним.

— Вот тебе — вдвое больше, чем обещал Варни. Будь верен, будь молчалив, повинуйся указаниям моего шталмейстера и не ворчи, что тебе из-за меня приходится побыть немного в уединении и подвергнуться некоторым неудобствам. Все это будет щедро вознаграждено. Эй, Варни! Проведи этого достойного старца к себе. Обращайся с ним как можно лучше, но смотри, чтобы он не вступал ни с кем ни в какие разговоры,

Варни поклонился. Астролог в знак прощания поцеловал графу руку и последовал за шталмейстером в другое помещение, где для него уже были приготовлены вино и закуска.

Астролог уселся за стол, а Варни с величайшей тщательностью закрыл обе двери, удостоверился, не притаился ли кто-нибудь за занавесями, а затем сел напротив мудреца и принялся задавать ему вопросы.

— Вы видели мой сигнал со двора?

— Да, — ответил Аласко, ибо так он теперь именовался. — В соответствии с ним я и составил гороскоп.

— И как, с хозяином все прошло гладко?

— Да не очень гладко, — ответил старик, — но прошло все-таки. Я добавил еще, как было у нас условлено, опасность от разоблаченной тайны и юнца с запада.

— Страх милорда поручится за одно, а его совесть — за второе из предсказаний, — ответил Варни. — Никогда еще, пожалуй, не пускался никто в такое рискованное предприятие, как он, неся с собой груз столь нелепых сомнений и колебаний! Мне приходится обманывать его ради его же собственной выгоды. А что касается ваших дел, мудрый истолкователь звезд, то я могу поведать вам о вашей будущей судьбе побольше, чем все ваши чертежи и вычисления. Вы должны немедленно уехать отсюда.

— Не уеду я, — раздраженно ответил Аласко. — Меня совершенно задергали за последнее время, безвыходно замуровали в этой пустынной башне. Я должен наслаждаться свободой, заниматься своими научными исследованиями. Они поважнее, чем судьбы пятидесяти государственных деятелей и фаворитов, вздувающихся и лопающихся в атмосфере двора, как мыльные пузыри.

— Как вам будет угодно, — сказал Варни с обычной для него усмешкой. Такую усмешку художники часто изображают, как характерную черту облика Сатаны. — Как вам будет угодно, — продолжал он, — можете наслаждаться своей свободой и своими науками, пока кинжалы сторонников Сассекса не проткнут вашего камзола и не застрянут у вас в ребрах.

Тут старик побледнел, а Варни продолжал:

— Разве вам не известно, что он назначил награду за поимку архишарлатана и торговца ядами Деметрия, который продал некие весьма ценные зелья повару лорда? Что-с, вы побледнели, старый приятель? Разве халдей уже углядел какие-то несчастья в Доме жизни? Послушай, мы отправим тебя в мой старый деревенский дом, и ты будешь там жить вместе с неотесанным деревенщиной, которого твоя алхимия может обратить в дукаты, потому что твое искусство пригодно только для превращений такого рода.

— Это ложь, а ты гнусный сквернослов! — крикнул Аласко, весь дрожа от бессильного гнева. — Хорошо известно, что я проник в тайны будущего глубже всех живущих на свете герметиков. Во всем мире не найдется сейчас и шести алхимиков, которые настолько приблизились к постижению великой arcanum.[83]

— Ладно, ладно, — прервал его Варни, — к чему все это говорится, боже ты мой? Разве мы не понимаем друг друга? Я верю, что ты достиг совершенства… такого абсолютного совершенства в тайнах лжи, что, обманывая все человечество, в какой-то степени обманулся и сам. Не переставая дурачить других, ты оказался одураченным своим собственным воображением. Не надо краснеть, приятель. Ты человек ученый, и вот тебе классическое утешение:

Ne quisquam Ajacem possit superare nisi Ajax.[84]

Никто, кроме тебя самого, не может тебя обмануть. А ты обманул все братство розенкрейцеров, никто так не посвящен в таинства, как ты. Но слушай и внимай: если бы приправа в бульоне Сассекса подействовала лучше, я был бы лучшего мнения о науке химии, которой ты так хвастаешь.

— Ты закоренелый злодей, Варни, — возразил Аласко. — Многие совершают такие поступки, о которых даже сами не осмеливаются говорить.

— А многие говорят о том, чего не осмеливаются сделать, — отпарировал Варни. — Ну ладно, не злись, я не хочу с тобой ссориться. Иначе мне пришлось бы целый месяц питаться одними яйцами, уж их-то я ел бы без всяких опасений. Скажи-ка лучше, как это случилось, что твое искусство подвело тебя в таком важном деле?

— Гороскоп графа Сассекса говорит о том, что восходящий знак в состоянии воспламенения…

— Хватит с меня этой ерунды, — прервал его Варни. — Ты, вероятно, думаешь, что ведешь беседу с хозяином?

— Прошу прощения, — ответил старик, — и клянусь вам, что знаю только одно лекарство, способное спасти графу жизнь. Но так как никто в Англии, кроме меня, не знает этого противоядия, да и его составные части, особенно одну из них, вряд ли возможно здесь достать, то я должен считать, что он выкарабкался, вследствие такого устройства легких и других жизненно важных частей, каким еще не обладало тело ни одного смертного.

— Ходили слухи, что его пользовал какой-то шарлатан, — после минутного раздумья продолжал Варни. — Уверен ли ты, что никто в Англии не знает твоего секрета?

— Был один человек, — сознался врач, — мой бывший слуга, который мог, конечно, украсть его у меня вместе с двумя-тремя другими секретами моего искусства. Но не беспокойтесь, мистер Варни, не в моем обычае позволять, чтобы такие непрошеные шпионы вторгались в мои тайны. Он больше не вмешивается ни в какие тайные дела, заверяю вас, ибо, как я твердо знаю, его унес в небеса на своих крыльях огненный дракон. Да будет мир его праху! Но вот что, в этом новом убежище будет у меня лаборатория или нет?

— Целая мастерская, приятель, — ответил Варни. — Ведь почтенный отец аббат, которому лет сорок тому назад пришлось уступить свое местечко буйному королю Хэлу и его придворным, имел там полный набор для химических опытов. Его-то и вынужден он был оставить своим преемникам. Ты можешь располагаться там, плавить и выдувать, жечь и перегонять, покуда зеленый дракон не превратится в золотого гуся, или какая там у вас среди алхимиков есть новая поговорка?

— Ты прав, мистер Варни, — сказал алхимик, скрежеща зубами, — ты прав даже в своем презрении к правде и разуму. То, что ты говоришь в насмешку, может стать трезвой действительностью раньше, чем мы снова встретимся. Если самые почитаемые мудрецы древности говорили правду, если лучшие ученые нашего времени поняли ее правильно, если, где бы я ни путешествовал — в Германии, Польше, Италии или в отдаленной Татарии, меня принимали за того, кому природа открыла свои заветнейшие тайны, если я постиг самые тайные знаки и условные формулы еврейской кабалистики, так что самые седые бороды в синагоге готовы были подметать для меня ступени, — если все это правда и если остается лишь один шаг, один маленький шаг между моим долгим, глубоким, темным подземным странствованием и ослепительным светом, который озарит колыбель, где покоятся самые богатые и благородные создания природы, один шаг между зависимостью и верховной властью, один шаг между нищетой и таким изобилием богатства, какое земля без этой великой тайны не может отдать из всех своих рудников Старого и Нового Света, — если все это так, не разумно ли, если я посвящу этому всю свою остальную жизнь и сумею, после краткого периода терпеливых научных занятий, возвыситься над жалкой зависимостью от фаворитов и их любимцев, которыми я ныне порабощен?

— Ну что ж, браво, браво, почтенный отец! — воскликнул Варни со своей обычной сардонической усмешкой. — Но все эти порывы приблизиться к философскому камню не выжмут ни единой кроны из кошелька лорда Лестера, а тем более из Ричарда Варни. Нам нужны земные и вполне ощутимые услуги, приятель, а дальше нам все равно, кого еще ты будешь дурачить своим философским шарлатанством.

— Варни, сын мой, — сказал алхимик, — неверие, окутывающее тебя ледяным туманом, помутило твою зоркую восприимчивость того, что является камнем преткновения для мудрецов, но для смиренного искателя истины дает столь ясный урок, что он может легко его прочесть. Неужели ты думаешь, что искусство не является способом завершения отнюдь не совершенных сплавов в природе, стремящейся образовать благородные металлы? Разве при помощи искусства мы не можем усовершенствовать другие процессы — такие, как инкубация, дистилляция, ферментация и другие процессы, с помощью которых мы извлекаем жизнь из бесчувственного яйца, отделяем чистоту и жизнеспособность из мутных осадков или вдыхаем жизнь в инертную материю застойней влаги?

— Все это я слыхал и раньше, — ответил Варни, — и я всем сердцем восстаю против такого ханжества, с тех пор как пожертвовал двадцать хорошеньких золотых (конечно, мой ум был тогда еще в пеленках), чтобы содействовать великой тайне, но все они с божьей помощью исчезли in fumo.[85] С того времени, как я заплатил сам, по доброй воле, я не дам алхимии, астрологии, хиромантии и всякой прочей магии, пусть даже таинственной, как сам ад, развязать шнурки моего кошелька. Но я верю в манну святого Николая, и она мне крайне необходима. Первым делом приготовь ее побольше, когда залезешь в свою нору, а там делай себе золото сколько твоей душеньке угодно.

— Не буду я больше изготовлять это зелье, — решительно объявил алхимик.

— Тогда тебя повесят за то, что ты уже сделал, — сказал шталмейстер, — и великая тайна будет навсегда утрачена для человечества. Не обрекай его на такую несправедливость, мой добрый отец. Лучше смирись со своей участью и изготовь нам унцию или две этого снадобья, которым можно нанести вред лишь двум-трем людям, чтобы посвятить всю остальную жизнь открытию всеисцеляющего лекарства, которое сразу избавит нас от всех наших недугов. Гляди веселей, ты, важная, ученая и унылая обезьяна! Разве не говорил ты мне, что умеренная доза твоего зелья оказывает слабое действие, отнюдь не опасное для человека, но вызывает упадок духа, тошноту, головную боль, нежелание двигаться, то есть такое состояние духа, которое удержит птичку в клетке, даже если ей отворят дверцу?

— Да, я это сказал, и это правда, — ответил алхимик. — Такое действие оно и оказывает, и птица, отведавшая его в этой дозе, будет долго сидеть на жердочке, не думая ни о вольном голубом небе, ни о прекрасных зеленых лесах, хотя бы даже небо было озарено лучами восходящего солнца, а леса звенели от песен проснувшихся пернатых обитателей.

— И это без опасности для жизни? — спросил Варни с тревогой в голосе.

— Да, если не превысить должных пропорций и если кто-то, знакомый со свойствами манны, будет рядом, чтобы в случае необходимости различить симптомы и оказать помощь.

— Наблюдать будешь ты сам, — сказал Варни. — Ты будешь награжден по-царски, если все будет сделано вовремя и в должных дозах, чтобы не повредить ее здоровью. Иначе тебе не миновать жестокой кары.

— Повредить ее здоровью! — повторил Аласко, — Значит, мне придется проводить свои опыты с женщиной?

— Да нет, глупец ты этакий! — воскликнул Варни. — Разве я не сказал, что это птичка, ручная коноплянка, пение которой способно умиротворить ястреба, камнем падающего вниз? Я вижу, как блестят твои глаза, и знаю, что твоя борода совсем не такая белая, какой ее сделало искусство. Ее ты по крайней мере сумел превратить в серебро. Но заметь себе, что эта птичка не про тебя. Эта птичка в клетке дорога тому, кто не потерпит соперника, особенно такого, как ты, и ее здоровье надо беречь как зеницу ока. Ее могут пригласить отправиться на празднества в Кенилворт, а между тем крайне важно, крайне нужно, крайне необходимо, чтобы она не смогла туда упорхнуть. Об этой необходимости и ее причинах ей знать совсем ни к чему. Есть основания полагать, что ее собственное желание сумеет заставить ее пойти наперекор всем разумным доводам, какие можно ей привести для того, чтобы попробовать удержать ее дома.

— Все это вполне понятно, — сказал алхимик со странной улыбкой, которая больше напоминала нечто человеческое, чем безучастный и равнодушный взгляд, ранее обычный для него и, казалось, устремленный в некий иной мир, далекий от этого земного мира.

— Конечно, — подтвердил Варни, — ты хорошо разбираешься в женщинах, хотя, вероятно, уже давно не вращался в их обществе. Так вот, противоречить ей особенно не следует, но и потакать во всем тоже не стоит. Пойми же — легкое недомогание, достаточное, чтобы отбить у нее желание уехать оттуда и чтобы те из вашего мудрого братства, кто будет приглашен на консилиум, посоветовали бы ей спокойное пребывание в домашней обстановке. Короче говоря, все это будет сочтено большой услугой и соответственно вознаграждено.

— Значит, от меня не требуется посягать на Дом жизни? — спросил алхимик.

— Наоборот, если бы ты это сделал, мы бы тебя сразу повесили, и вся недолга, — отозвался Варни.

— И мне будут даны все возможности выполнить мое поручение и все способы скрыться или уехать, если вдруг это откроется?

— Все, все, что угодно, экий ты неверующий во все на свете, кроме иллюзий алхимии! Слушай, приятель, за кого наконец ты меня принимаешь?

Старик встал и, взяв свечу, прошел в другой конец комнаты, где была дверь, ведущая в его небольшую спальню. У двери он обернулся и медленно повторил вопрос Варни, прежде чем ответить:

— За кого я принимаю тебя, Ричард Варни? Да за дьявола хуже меня самого. Но я попался в твои сети и должен служить тебе до конца.

— Ладно, ладно, — поспешал ответить Варни. — Пошевеливайся там пораньше с рассветом. Может, нам и не понадобится твое лекарство. Но не предпринимай ничего до моего приезда. Майкл Лэмборн доставит тебя куда надо.

Когда дверь за алхимиком захлопнулась и слышно было, как он заперся изнутри, Варни подошел к ней, тщательно запер ее снаружи и, вынув ключ из замка, пробормотал:

— Хуже тебя, отравитель, шарлатан и чародей, который только потому не попал в рабство к дьяволу, что даже тот гнушается таким учеником! Я простой смертный и ищу удовлетворения своих страстей и достижения своих целей человеческими средствами, А ты вассал самого ада! Эй, Лэмборн! — крикнул он в другую дверь, и Майкл появился оттуда. На щеках его пылал румянец, и он слегка пошатывался.

— Ты пьян, мерзавец! — воскликнул Варни.

— Без сомнения, благородный сэр, — ответил невозмутимый Майкл, — мы пили и пьем за сегодняшний триумф и за благородного лорда Лестера и его доблестного шталмейстера, Я пьян? Черт побери, клянусь лезвиями и кинжалами, кто откажется провозгласить десяток тостов и проглотить их в такой вечерок, тот низкий плут и злой дух, и я заставлю его проглотить шесть дюймов моего кинжала.

— Послушай, негодяй, — сказал Варни, — сию же минуту поди протрезвись. Я приказываю, слышишь? Я знаю, что ты можешь сбросить с себя всю свою пьяную дурь, как шутовской наряд, в любой момент. А если нет, тогда пеняй на себя.

Лэмборн опустил голову, вышел из комнаты и через две-три минуты вернулся. Лицо его приняло более спокойное выражение, волосы он пригладил, платье привел в порядок и вообще выглядел теперь уже совсем другим человеком.

— Ты теперь протрезвился и понимаешь меня? — задал Варни строгий вопрос.

Вместо утвердительного ответа Лэмборн молча кивнул.

— Ты должен вскоре отправиться в Камиор-холл с почтенным ученым, который сейчас спит там, в сводчатой комнатке. Вот тебе ключ, разбудишь его, когда придет время. Возьми с собой еще одного надежного молодца. По дороге обращайся со стариком прилично, но смотри, чтобы он не вздумал удрать, а если попытается — пристрели его на месте, я за это сам отвечаю. Я дам тебе письмо к Фостеру. Доктор пусть займет нижнее помещение в восточном флигеле, отдай в его распоряжение старую лабораторию со всеми приборами. К даме он не должен иметь доступа, кроме тех случаев, когда я укажу особо. Впрочем, ее могут позабавить его философические фокусы. Будешь ожидать в Камноре моих дальнейших указаний. И помни: ради собственной шкуры остерегайся прилавков с элем и бутылей с водкой. Смотри, чтобы в Камнор даже дуновение воздуха снаружи не попало.

— Достаточно, милорд… я хотел сказать — мой достойный хозяин, который, я полагаю, скоро будет моим достойным хозяином, возведенным в рыцарское звание. Вы дали мне поручение и свободу действий. Я выполню первое и не злоупотреблю вторым. Я буду в седле на рассвете.

— Исполни — все это и заслужишь награду. Постой-ка, прежде чем уйдешь, налей мне кружку вина. Да не из этой бутыли, олух ты этакий, — ибо Лэмборн начал наливать из той, которую не допил Аласко. — Принеси новую.

Лэмборн повиновался, и Варни, прополоскав сначала рот, выпил полную кружку; затем, взяв лампу, чтобы удалиться к себе в спальню, он сказал:

— Странно, я отнюдь не подвержен власти фантазии, но стоит мне хоть несколько минут поговорить с этим самым Аласко, как во рту и в легких у меня такое ощущение, будто они насквозь продымлены парами жженого мышьяка, — тьфу!

Сказав это, он вышел из комнаты. А Лэмборн помедлил еще немного — ему хотелось выпить стаканчик вина из только что откупоренной бутыли.

«Это иоганнисберг, — сказал он себе, задержав вино во рту, чтобы насладиться его ароматом, — настоящий запах фиалки. Но сейчас мне надо воздержаться, и тогда в один прекрасный день я смогу пить его сколько угодно, в полное свое удовольствие».

И он осушил большой кубок воды, чтобы заглушить пары рейнского, медленно пошел к двери, остановился и затем, не в силах противиться искушению, быстро вернулся назад и хватил большой глоток прямо из бутыли, не утруждая себя промежуточной стадией стакана.

— Не будь этой проклятой привычки, — сказал он, — я мог бы подняться так же высоко, как сам Варни. Но кто может подниматься ввысь, когда вся комната вертится кругом, как волчок? Эх, хотел бы я, чтобы между моей рукой и ртом или расстояние было побольше, или уж хоть путь потруднее. Но завтра я не буду пить ничего, кроме воды… ничего, кроме чистой воды!

Глава XIX

П и с т о л ь

Я новости, я радости привез,

Молву о счастье, золотые вести!

Ф а л ь с т а ф

Скажи это по-человечески.

П и с т о л ь

Долой земное! Прочь земную прозу!

Я полон целой Африки чудес!

«Генрих IV», часть II[86]

Общая комната «Черного медведя» в Камноре, куда теперь переносится место действия нашего повествования, могла похвалиться в тот вечер необычным сборищем гостей. Поблизости происходила ярмарка, и язвительный лавочник из Эбингдона вместе с некоторыми другими лицами, отчасти знакомыми читателю в качестве друзей и клиентов Джайлса Гозлинга, уже собрались в привычный кружок около очага и занимались обсуждением последних новостей.

Веселый, шумный, разбитной малый, чей короб и дубовый аршин, разукрашенный медными гвоздиками, выдавали его причастность к ремеслу Автолика, привлекал всеобщее внимание и весьма содействовал хорошему настроению собравшихся. Следует помнить, что в те времена коробейники были людьми более значительными, чем выродившиеся, измельчавшие лоточники наших дней. Торговля галантерейным товаром и всем потребным для женского туалета велась чуть ли не исключительно этими странствующими торговцами. А если коробейник был настолько высокого полета, что развозил свои товары на лошади, то считался уже немаловажной особой и вполне подходящей компанией для самых зажиточных фермеров или мелких землевладельцев, каких он мог повстречать в своих странствиях.

Разносчик, о котором мы ведем речь, принял поэтому самое непосредственное и живое участие в веселье, царившем под сводами гостеприимного «Черного медведя». Он успевал и перемигнуться с хорошенькой мисс Сисили, и от души посмеяться с хозяином, и отпустить шуточку по адресу лихого мистера Голдтреда, который помимо своей воли оказался предметом всеобщих острот. Коробейник и он были увлечены спором о преимуществе испанских чулок перед черными гасконскими, а трактирщик только что подмигнул гостям, расположившимся вокруг него, как бы желая сказать: «Ну, будет потеха, друзья мои!» — когда во дворе послышался стук копыт и кто-то стал громко звать конюха, прибавляя для большей убедительности крепкие словечки, бывшие в те времена в ходу.

Во двор выбежали конюх Уил, буфетчик Джон и все остальные слуги, сбежавшие со своих постов, чтобы подобрать крохи веселья, царившего среди гостей. Сам хозяин тоже бросился во двор, чтобы встретить и должным образом приветствовать новых гостей; вскоре он вернулся и ввел в комнату своего достойного племянника Майкла Лэмборна, изрядно пьяного, под присмотром которого состоял астролог. Щуплый старичок Аласко, сменив свою мантию на костюм для верховой езды и подстригши бороду и брови, сбросил по крайней мере два десятка лет и мог теперь сойти за энергичного человека лет шестидесяти с небольшим. В данный момент он выглядел крайне взволнованным и настойчиво убеждал Лэмборна, что им не следует заезжать в гостиницу, а надо ехать прямо к месту назначения. Но Лэмборн и слушать ничего не хотел.

— Клянусь Раком и Козерогом, — вопил он, — и всеми небесными светилами, не говоря уже о звездах, сияние которых я собственными глазами созерцал в южных небесах — а ведь по сравнению с ними наши северные мигалки не лучше грошовых свечек, никакие увещания не удержат меня… Я остановлюсь здесь и засвидетельствую почтение моему достойному Дядюшке. Господи! Да разве можно позабыть о кровных узах! Давай-ка сюда галлон твоего лучшего вина, дядюшка, и пустим его вкруговую за здоровье благородного графа Лестера! Как! Разве мы не побеседуем по-хорошему и не помянем нашу старую дружбу? Неужто не отведем душу, я вас спрашиваю?

— От всего сердца, племянничек, — ответил хозяин, явно желавший отделаться от него, — но можешь ли ты расплатиться за мое доброе винцо?

Такой вопрос охлаждал пыл многих расходившихся пьяниц, но на Майкла Лэмборна он не произвел впечатления.

— Сомневаешься в моих средствах, дядюшка? — спросил он, вытаскивая пригоршню золотых и серебряных монет. — Сомневайся лучше в Мексике или Перу! Сомневайся даже в королевском казначействе! Боже, храни королеву! Она добрая повелительница моего доброго лорда!

— Ладно, племянничек, — отвечал трактирщик. — Мое ремесло — продавать вино тем, кто может купить его. Эй, буфетчик, займись своим делом!.. Но хотел бы я знать, как тебе удается так легко добывать деньги, Майк?

— Так и быть, дядюшка, открою тебе один секрет. Видишь этого маленького старикашку? Старый и сморщенный, как сушеные яблоки, из которых дьявол готовит себе похлебку, и все же, дядюшка, между нами говоря, в башке у этого старикашки рудники Потоси! Тысяча чертей! Да он умеет чеканить монеты быстрее, чем я выпаливаю ругательства!

— Я в свой кошелек денег такой чеканки не положу, Майкл; мне хорошо известно, что полагается за подделку королевской монеты.

— Ты хоть и стар, дядюшка, да осел… Не тяни меня за полу, доктор, ты и сам тоже осел! А так как вы оба ослы, то придется вам объяснить, что я выразился метафорически.

— С ума ты, что ли, сошел? — возмутился старик. — Дьявол в тебя вселился, что ли? Поедем отсюда скорей, на нас и так уж все поглядывают!

— Поглядывают, говоришь? — возразил Лэмборн. — Ошибаешься, никто не осмелится взглянуть на тебя, стоит лишь мне сказать слово. Господа, тому из вас, кто посмеет глазеть на этого старикашку, я, клянусь богом, кинжалом глаза выколю! Садись, старина, успокойся; все они — мои приятели, мои старые земляки и никого не выдадут!

— Не лучше ли тебе перейти в отдельную комнату, племянничек? — спросил Джайлс Гозлинг и добавил: — Опасные вещи ты говоришь, а теперь повсюду полно доносчиков.

— Плевать я на них хотел, — возразил величественный Майкл. — Шпионы! Тьфу! Я служу у благородного графа Лестера… А вот и вино! Наполняй, виночерпий, круговую чашу! Выпьем за здоровье красы Англии — благородного графа Лестера! За благородного графа Лестера, говорю я! А кто не желает, тот просто свинья из шайки Сассекса, и я заставлю его пить на коленях, даже если мне придется отрезать ему ноги и коптить их вместо окорока!

Никто не возражал против тоста, сопровождаемого такой страшной угрозой. Майкл Лэмборн, пьяный задор которого, конечно, не уменьшился от нового возлияния, бурно продолжал обновлять знакомства с посетителями, известными ему по прежним временам, встречая прием, в котором почтительность была сдобрена изрядной долей страха, ибо самый последний из слуг королевского фаворита, а особенно такой человек, как Лэмборн, мог по весьма очевидным причинам внушать и то и другое.

Тем временем старик, видя, что его проводник находится в воинственном настроении, перестал пререкаться с ним и, расположившись в самом темном углу комнаты, — спросил рюмку хересу и словно задремал над ней, стараясь привлекать к себе как можно меньше внимания и не делать ничего, что могло бы напомнить о его существовании Лэмборну, который к этому времени по-приятельски разговорился со своим давнишним другом Голдтредом из Эбингдона.

— Хочешь верь, хочешь не верь, дружище Майк, — объявил лавочник, — но я так же рад видеть тебя, как денежки покупателя! Что и говорить, Майк, ты теперь можешь разодолжить приятеля, выхлопотав ему входной билетик на какую-нибудь маску или другое представление. Уверяю тебя, если достойному графу случится пожаловать в наши края и ему понадобятся испанские брыжи или что-нибудь еще в этом роде, ты смело можешь шепнуть ему на ухо: «У моего старого друга, молодого Лоренса Голдтреда из Эбиигдона есть отличный товар — полотно, тафта, батист и тому подобное, да и сам он видный малый — лучше его не найдешь во всем Беркшире, — готовый подраться за вашу светлость с любым молодчиком его роста». И ты можешь прибавить…

— Я могу наговорить хоть сотню чертовых небылиц, дружище, — отозвался Лэмборн. — Не скупиться же на добрые слова ради приятеля!

— От всей души пью твое здоровье, Майк, — произнес лавочник. — Кстати, можешь рассказать о новых модах. Здесь только что был плут разносчик, так он расхваливал старомодные испанские чулки и ругал гасконские, хотя всякий видит, как красиво они обтягивают ногу и колено, особенно если украшены пестрыми подвязками и отделкой, подобранной в цвет костюма.

— Превосходно, превосходно, — отозвался Лэмборн. — Да твои тощие ляжки, которые просвечивают сквозь разрезы крахмального батиста и газа, — точь-в-точь словно бабье веретено, когда с него наполовину смотана пряжа!

— Вот я и говорю… — продолжал лавочник, слабая голова которого уже начала кружиться. — Но где же он, этот подлый разносчик? Здесь только что был разносчик, черт побери… Хозяин! Куда, к дьяволу, провалился этот разносчик?

— Он там, где положено быть человеку благоразумному, мистер Голдтред, — отозвался Джайлс Гозлинг. — Заперся у себя в комнате, подсчитывает сегодняшнюю выручку и заготовляет товары на завтра.

— Будь он проклят, выжига! — воскликнул лавочник. — Право слово, неплохо было бы порастрясти его короб! Уж эти мне бродячие жулики: шляются по стране и только подрывают торговлю нашего брата, оседлого купца. В Беркшире есть немало добрых молодцов, хозяин, и разносчик еще может повстречаться с ними на большой дороге.

— Эге, — ответил трактирщик со смехом, — и тот, кто встретится с ним, найдет в нем достойного противника, ибо этот разносчик — здоровый парень.

— Здоровый? — переспросил Голдтред.

— Здоровый? — передразнил хозяин. — Да, клянусь петухом и сорокой, он такой же здоровенный малый, как тот, что отдул Робина Гуда, об этом и в песне поется:

Свой меч Робин Гуд и выхватил тут,

И разносчик схватил свой меч;

И так был избит им Робин Гуд, —

Ну, просто ни встать, ни лечь!

— К чертям его, мерзавца, пропади он пропадом! — сказал лавочник. — Раз уж он из таких, нет смысла с ним связываться! А теперь скажи мне, Майк, честный мой Майк, как носится голландское полотно, которое ты у меня выиграл?

— Спасибо; как видишь, очень хорошо, мистер Голдтред. В знак благодарности предлагаю тебе выпить еще. Наполни-ка нам графин, буфетчик!

— Больше тебе не выиграть голландского полотна на такое пари, дружище Майк, — промолвил лавочник. — Бирюк Тони Фостер ругает тебя на чем свет стоит и божится, что впредь тебя и на порог не пустит, потому что от твоих богохульств крыша в христианском доме может рухнуть!

— Неужто так и сказал этот паршивый, лицемерный скряга? — заорал Лэмборн. — Ну, так он сегодня же явится сюда, в дом моего дядюшки, и выслушает здесь мои приказания. Я вызвоню ему такую проповедь, что он подумает, будто сам дьявол трясет его за шиворот только за то, что он слушает меня!

— Ну нет, это уж ты перехватил! — сказал лавочник. — Тони Фостер прибежит на твой свист? Увы, старина Майк, ступай-ка лучше проспись!

— Вот что я скажу тебе, сухопарый болван! — запальчиво воскликнул Лэмборн. — Ставлю пятьдесят золотых против пяти первых полок твоей лавки со всем добром, считая снизу от окошка, что я заставлю Тони Фостера явиться сюда, в трактир, прежде чем кружка успеет трижды обойти нас.

— Нет, на такое пари я не пойду, — сказал лавочник, слегка протрезвев от предложения, которое явно указывало, что Лэмборн слишком близко знаком с тайниками его лавки. — На такое пари я не согласен; но, если хочешь, ставлю пять золотых против пяти, что Тони Фостер не выберется из дому и не пойдет в трактир после вечерней молитвы ни ради тебя, ни ради кого бы то ни было.

— Идет! — решил Лэмборн. — Ну, дядюшка, держи заклады и зови кого-нибудь из твоих мальчишек-цедильщиков: пусть немедля слетает в Камнор-холл, передаст эту записку мистеру Фостеру и скажет, что я, его земляк Майкл Лэмборн, хочу побеседовать с ним здесь, в замке моего дядюшки, по делу чрезвычайной важности. Лети во весь опор, мальчуган, потому что солнце уже садится, а негодяй заваливается спать вместе с курами, чтобы сберечь свечное сало… Брысь!

Гонец пустился в путь, — а приятели продолжали пить и веселиться, пока он не вернулся с ответом, что мистер Фостер сейчас придет.

— Выиграл, выиграл! — закричал Лэмборн, бросаясь к закладу.

— Нет, подождем: пусть сначала он явится, — возразил лавочник, преграждая ему дорогу.

— Какого черта! Он уже у порога, — настаивал Лэмборн. — Что он сказал тебе, мальчик?

— С позволения вашей милости, — ответил гонец, — он высунулся из окна с ружьем в руках, а когда я со страхом и трепетом передал ваше поручение, он состроил кислую рожу и заявил, что ваша милость может отправляться в загробные сферы.

— Иными словами — в преисподнюю, — сказал Лэмборн. — Туда он отправляет всех, кто не входит в конгрегацию.

— Совершенно верно, — подтвердил мальчишка. — Я употребил другое выражение, как более поэтичное.

— Сообразительный юнец! — заметил Майкл. — На, хлебни, отточи свою поэтическую свистульку… А что еще сказал Фостер?

— Он позвал меня обратно и велел передать, что, если у вас есть что сказать, вы можете прийти к нему сами.

— А дальше что?

— Он прочел письмо, слегка заволновался и спросил, не под хмельком ли ваша милость, на что я ответил, что вы говорили немножко по-испански, как человек, побывавший на Канарских островах.

— Пошел вон! Ах ты неполная пивная кружка, отродье жульнического счета! — вскипел Лэмбори. — Прочь отсюда! Нет, постой, а что он сказал еще?

— Проворчал, что если не пойдет, то ваша милость того и гляди выболтает все, что следует держать за зубами. Поэтому он взял свою потрепанную шляпу, потертый синий плащ и, как я уже говорил, незамедлительно прибудет сюда.

— А ведь в его словах есть доля истины, — процедил про себя Лэмбори. — Башка моя опять сыграла со мной скверную шутку. Однако — corragio,[87] пусть приходит! Я так долго шатался по белу свету не для того, чтобы бояться Тони Фостера, пьян я или нет. А ну-ка, тащи сюда кувшин холодной воды; сейчас я окрещу свой херес!

Пока Лэмборн, которого приближение Фостера заставило несколько прийти в себя, занимался приготовлениями к встрече с ним, Джайлс Гозлинг незаметно прокрался к разносчику: тот в волнении расхаживал взад и вперед по комнате.

— Вы так внезапно покинули компанию, — обратился хозяин к гостю.

— Еще бы не покинуть, когда среди вас появился дьявол, — ответил разносчик.

— С вашей стороны не очень-то любезно так честить моего племянника, — заметил Гозлинг, — и мне не следовало бы даже отвечать вам, но, по правде говоря, Майка и впрямь можно признать сатанинским отродьем.

— Да нет, я говорю не об этом хвастливом буяне, а о втором, который, как мне известно… Но когда они уедут? Зачем приехали?

— Ей-богу, на эти вопросы я вам ответить не могу, — сказал трактирщик. — Но послушайте, сэр, вы привезли мне подарок от достойного мистера Тресилиана — славный камешек…

Он вынул кольцо, поглядел на него и, пряча снова в кошелек, добавил, что это слишком щедрая награда за те услуги, которые он в силах оказать достойному дарителю. Гозлинг объяснил также, что находится у всех на виду и ему не подобает вмешиваться в чужие дела. Он уже говорил, что ему ничего не удалось разузнать, не считая того, что леди по-прежнему живет в Камнор-холле в строжайшем уединении и что тем, кому случайно удавалось видеть ее, она казалась грустной и подавленной своим одиночеством.

— Но сейчас, — добавил он, — если вы желаете порадовать вашего хозяина, вам представляется редчайший случай. Тони Фостер направляется сюда, а Майклу Лэмборну достаточно понюхать еще флягу вина — и никакой королевский приказ не сдвинет его с места. Таким образом, они застрянут тут на час-другой. Так вот, если вы захватите с собой короб, что послужит для вас лучшим оправданием, то, может, вам и удастся уломать сторожа и он, зная, что хозяина нет дома, впустит вас. Пусть он позволит вам предложить товары самой леди, и тогда вы сможете разузнать о ней больше, чем сумею сказать вам я или кто другой.

— Вы правы, ей-богу правы, — ответил Уэйленд, ибо это был он. — Превосходный совет, но, по-моему, несколько опасный. А вдруг Фостер неожиданно вернется?

— Очень возможно, — подтвердил хозяин.

— Или вдруг, — продолжал Уэйленд, — леди не захочет меня видеть?

— И это возможно, — согласился Джайлс Гозлинг. — Удивляюсь, что мистер Тресилиан так заботится о женщине, которой до него и дела нет. Как в том, так и в другом случае я могу попасть впросак, а потому мне не очень-то нравится ваш совет.

— Согласитесь, однако, любезный мистер слуга, что дело это касается вашего хозяина, а не меня; вам лучше знать, чем вы рискуете, а уж тем более — готовы ли вы пойти на такой риск. Но вам нечего ждать, что другие осмелятся сделать то, на что не решаетесь вы.

— Погоди, погоди, — прервал его Уэйленд, — скажи мне только одно… тот старик тоже едет в Камнорхолл?

— Думаю, что да, — сказал хозяин. — Их слуга говорил, что должен доставить туда их пожитки; но эль подействовал на слугу так же, как Канарское на Майкла.

— Довольно, — решительно заявил Уэйленд. — Я расстрою козни этого старого злодея. Его гнусная рожа перестает внушать мне страх, и во мне растет лютая ненависть. Помоги мне взвалить на спину мой короб, любезный хозяин… Берегись, старый Альбумазар, в твоем гороскопе есть зловещий знак, и находится он в созвездии Большой Медведицы.

С этими словами он взвалил на плечи свою ношу, вышел, в сопровождении хозяина, через боковую калитку «Черного медведя» и самой незаметной тропинкой направился в Камнор-холл.

Глава XX

К р е с т ь я н и н. У этих разносчиков

имеется такое, сестрица, такое, чего

ты и вообразить не можешь.

«Зимняя сказка», акт IV, сц. 3[88]

Стремясь выполнить настоятельное требование графа блюсти его тайну, а также по причине собственной нелюдимости и скупости, Энтони Фостер, судя, по его образу жизни, старался не только оградить себя от назойливого любопытства окружающих, но и вообще избегал давать пищу для каких бы то ни было разговоров. Так, например, вместо многочисленной челяди для личных его надобностей и для охраны замка он постарался, насколько это было возможно, уменьшить число слуг. Таким образом, когда в замке не было спутников графа или Варни, единственными слугами в доме были старик и две пожилые женщины, занятые уборкой покоев графини. Именно одна из этих старух открыла дверь, когда постучался Уэйленд, и в ответ на его просьбу разрешить показать свои товары дамам разразилась потоком брани на каком-то грубом диалекте. Разносчик нашел средство прекратить этот крик, сунув ей в руку серебряный четырехпенсовик и посулив материи на чепец, если леди купит что-нибудь из его товаров.

— Сам бог тебя послал, мой-то чепец уже совсем прохудился. Тащи-ка свой короб в сад — вон, видишь, она там гуляет.

Старуха действительно проводила разносчика в сад и, указав на старую, разрушенную беседку, зашептала:

— Вон там она, гляди, вон там. Накупит, верно, всякой всячины — наряды она любит.

«А выпутываться мне, видно, придется самому, — подумал Уэйленд, услышав, как старуха захлопнула за ним калитку. — Но побить они меня не побьют, а убить за такой незначительный проступок не посмеют, да и вечер к тому же слишком светлый. Была не была, пойду. Храбрый генерал никогда не думает об отступлении, пока не побежден. В старой беседке я вижу двух женщин; но как обратиться к ним?.. Постой-ка! Уил Шекспир, будь моим другом в нужде! Начну-ка я с песенки Автолика».

И приятным голосом, с подобающей развязностью, он запел популярную песенку из пьесы:

— Полотно — как снег бело,

Креп — как ворона крыло,

Шаль, перчатки мягче роз.

Маски на лицо и нос.[89]

— Что за необычное зрелище посылает нам судьба, Дженет? — спросила леди.

— Наверно, один из этих торговцев тщеславием — разносчиков, — степенно ответила Дженет, — которые предлагают свои суетные товары еще более суетными способами… Удивляюсь, как это старая Доркас впустила его.

— Нам повезло, девочка, — сказала графиня. — Мы ведем здесь печальную жизнь, и это поможет нам скоротать унылые часы.

— Ах, миледи, но как же мой отец?

— Он не мой отец, Дженет, и, полагаю, не мой господин. Говорю тебе, позови этого человека сюда, я хочу что-нибудь купить у него.

— Нет, — возразила Дженет, — вашей светлости стоит лишь заикнуться в следующем письме, и вам пришлют все, что только можно найти в Англии. Как бы нам не нажить беды… Умоляю вас, дорогая миледи, позвольте мне выпроводить этого человека!

— Позови его сюда… Или нет, постой, перепуганная дурочка, я сама позову его и избавлю тебя от нагоняя.

— Ах, миледи, не вышло бы чего похуже, — печально промолвила Дженет, в то время как леди уже звала разносчика:

— Иди сюда, добрый человек! Раскрой свой короб; и если у тебя найдутся хорошие товары — значит, тебя привел счастливый случай: я получу удовольствие, а ты — выгоду.

— Что будет угодно вашей светлости? — спросил Уэйленд, раскрывая свой короб и выставляя напоказ его содержимое с таким проворством, словно был рожден для этого. Впрочем, ему и в самом деле случалось заниматься торговлей в дни скитаний; теперь же он расхваливал свои товары с многословием настоящего торговца и проявил даже известную ловкость в трудном искусстве назначения цен.

— Что мне будет угодно? — переспросила леди. — Пожалуй, если принять во внимание, что за последние полгода я не купила ни одного ярда полотна или батиста, ни даже самой скромной безделушки по собственному выбору, то уместнее будет спросить: что ты можешь предложить мне? Отложи для меня этот батистовый воротничок и пару рукавчиков, пелеринки из золотой мишуры, подбитые крепом, и эту короткую накидку вишневого сукна, отделанную золотыми петлями и пуговицами. Она прямо восхитительна, правда, Дженет?

— Нет, миледи, — отозвалась Дженет, — если вы хотите знать мое скромное мнение, я скажу вам, что она слишком пышна, чтобы быть изящной.

— Ну, раз ты ничего лучше не придумала, — сказала графиня, — то в наказание за свои слова, милочка, ты сама будешь носить ее; и вот увидишь, что золотые пуговки, которые довольно массивны, утешат твоего отца и примирят его с вишневым цветом накидки. Смотри только, как бы он не отпорол их и не отправил в ларец, чтобы они составили компанию золотым монетам, которые он там запер!

— Ах, ваша светлость, пощадите моего бедного отца!

— Стоит ли нам оберегать его, раз он сам достаточно бережлив, — возразила леди. — Однако вернемся к нашим нарядам. Я возьму себе этот головной убор и серебряную шпильку, отделанную жемчугом. Отложи заодно, Дженет, два платья из красновато-коричневой ткани для Доркас и Элисон — пусть бедным старухам будет тепло зимой. Кстати, нет ли у тебя духов, или ароматических ладанок, или каких-нибудь хорошеньких флакончиков, только самых модных?

«Будь я взаправду разносчиком, я бы, пожалуй, вышел в купцы, — думал Уэйленд, пытаясь выполнить требования, которыми она засыпала его с увлечением женщины! давно лишенной такого приятного занятия. — Но как заставить ее хоть на минуту серьезно задуматься?»

Расхваливая свою отборнейшую коллекцию духов и благовоний, он сразу привлек ее внимание, заметив, что эти товары вздорожали почти вдвое против прежнего, так как граф Лестер делает грандиозные приготовления, чтобы принять королеву и двор в своем роскошном замке Кенилворт.

— Ах! — вырвалось у графини. — Значит, это правда, Дженет?

— Конечно, госпожа, — ответил Уэйленд, — и я удивляюсь, что новость эта еще не достигла слуха вашей светлости. Королева Англии будет неделю пировать и веселиться у благородного графа во время своей летней поездки по стране, и многие говорят, что Англия получит короля, а Елизавета Английская — да хранит ее бог! — супруга, прежде чем путешествие это окончится.

— Они лгут, негодяи! — вырвалось у графини.

— Ради бога, миледи, судите сами, — сказала Дженет, задрожав от тягостного предчувствия, — можно ли придавать значение сплетням разносчиков?

— Да, Дженет, верно! — воскликнула графиня. — Ты справедливо напомнила мне об этом. Такие слухи, порочащие доброе имя славнейшего и благороднейшего пэра Англии, могут распространяться только среди людей низких, бесчестных и презренных!

— Провалиться мне на этом месте, миледи, если я заслужил ваше неудовольствие! — воскликнул Уэйленд Смит, видя, что гнев обращается против него. — Я повторил только то, что говорят другие.

К этому времени графиня овладела собой и, встревоженная предупреждающими знаками Дженет, постаралась скрыть свое раздражение.

— Забудь об этом, добрый человек, — сказала она, — я просто не в состоянии была поверить, что наша королева может изменить свой образ жизни девственницы, столь дорогой для нас, ее подданных. Скажи-ка лучше, что за снадобье у тебя так тщательно уложено в серебряной шкатулочке? — спросила она, словно желая переменить разговор и рассматривая содержимое ларца, в разных отделениях которого хранились духи и всякие зелья.

— Здесь, госпожа, у меня зелье от расстройства, на которое, я верю, у вашей светлости никогда не будет повода жаловаться. Принимая в течение недели каждый день порцию этого снадобья величиной с горошину, вы укрепляете свое сердце против черного недуга, происходящего от одиночества, меланхолии, неразделенной любви, обманутых надежд…

— Ты просто глуп, любезный, — резко оборвала его графиня. — Или ты полагаешь, что можешь плести мне всякий вздор из-за того, что я покупаю твои негодные товары по жульническим ценам? Слыхано ли, чтобы душевные страдания исцелялись средствами, предназначенными для тела?

— С вашего милостивого разрешения, — сказал Уэйленд, — я честный человек и продавал товары по честной цене. Что же касается этого драгоценнейшего снадобья, то, рассказывая о его свойствах, я ведь его вам не навязывал, так зачем же мне было лгать? Я не утверждаю, что оно может исцелить укоренившуюся болезнь души, над которой властны только бог и время, а говорю лишь, что это зелье избавляет от сердечной тоски, от меланхолии, томящей душу. Я уже многих вылечил этим средством и при дворе и среди горожан, а совсем еще недавно помог мистеру Эдмунду Тресилиану, уважаемому джентльмену из Корнуэлла, который, говорят, из-за несчастной любви впал в такую меланхолию, что друзья опасались даже за его жизнь.

Он умолк, и леди некоторое время тоже не произносила ни слова, а потом спросила тоном, которому тщетно пыталась придать выражение равнодушия и спокойствия:

— Джентльмен, о котором ты говоришь, теперь чувствует себя хорошо?

— Неплохо, госпожа, — ответил Уэйленд, — по крайней мере на телесные недуги не жалуется.

— Возьму-ка и я немного этого зелья, Дженет, — сказала графиня. — У меня тоже иногда бывают приступы черной меланхолии.

— Нет, госпожа, не надо, — запротестовала Дженет. — Кто поручится, что лекарства, которые продает этот человек, безвредны?

— Я сам поручусь, — отозвался Уэйленд и, взяв порцию зелья, проглотил ее у них на глазах.

Графиня купила то, что осталось, и дальнейшие возражения Дженет только укрепили ее настойчивость. Она даже приняла первую дозу и сразу же объявила, что на сердце у нее стало легче, а на душе спокойнее — результат, существовавший, видимо, только в ее воображении. Затем графиня собрала покупки и бросила свой кошелек Дженет, велев ей подсчитать сумму и уплатить разносчику. Сама же, слегка устав от развлечения, которое вначале доставила ей беседа с ним, пожелала ему доброй ночи и беззаботно направилась к дому, лишив, таким образом, Уэйленда возможности поговорить с ней наедине. Однако он решил попробовать объясниться хотя бы с Дженет.

— Девушка, — сказал он, — судя по твоему лицу, ты любишь свою госпожу. Она очень нуждается в услугах преданного друга.

— Я и служу ей, — ответила Дженет. — Но в чем дело?

— Девушка, я не совсем тот, кем кажусь, — продолжал разносчик, понижая голос.

— Тем меньше оснований считать тебя честным человеком.

— Напротив, — ответил Уэйленд, — ведь я не разносчик.

— Уходи отсюда сейчас же, или я позову на помощь, — вскричала Дженет. — — Ах, если бы мой отец вернулся поскорее!

— Не спеши, чтобы после не пришлось каяться. Я один из друзей твоей госпожи. Ей нужно иметь их куда больше, а ты собираешься погубить даже тех, какие у нее есть.

— Почем я знаю, что ты говоришь правду?

— Взгляни мне в лицо, — сказал Уэйленд Смит. — Разве по моим глазам не видно, что я честный человек?

И в самом деле, лицо его, хотя и не отличалось красотой, ясно выражало острый ум и находчивость, что в сочетании с живыми блестящими глазами, хорошо очерченным ртом и приятной улыбкой часто придает благородство и привлекательность чертам обыденным и неправильным. Дженет лукаво посмотрела на него и ответила:

— Хоть ты и хвалишься своей честностью, дружок, а я не привыкла читать и судить по лицам, все же, думается, есть в тебе что-то от разносчика, а что-то от плута.

— Может быть, и так, — засмеялся Уэйленд Смит. — Но сегодня вечером или завтра сюда с твоим отцом прибудет один старик: у него бесшумная поступь кошки, злобный и мстительный взгляд крысы, ласковая вкрадчивость спаниеля, мертвая хватка дога. Остерегайся его ради своей госпожи и ради себя самой. Помни, милая Дженет: он таит яд змеи под притворной кротостью голубя. Что умышляет он против вас, я угадать не могу, но смерть и болезнь неизменно следуют за ним по пятам. Не говори ничего об этом своей госпоже. Опыт мне подсказывает, что страх перед бедой так же опасен, как и сама беда. Но последи, чтобы она принимала мое снадобье, — он понизил голос и тихо, но выразительно прошептал ей в самое ухо: — так как это — противоядие против отравы. Тсс… Они входят в сад!

И в самом деле, шумные, веселые возгласы и громкая речь послышались у калитки. Встревоженный ими, Уэйленд Смит прыгнул в гущу разросшегося кустарника, а Дженет отскочила к беседке, чтобы остаться незамеченной и хотя бы припрятать покупки, сделанные у мнимого разносчикам валявшиеся там на полу.

Дженет, однако, беспокоилась напрасно. Ее отец, старик сторож и слуга лорда Лестера, вместе с астрологом в крайнем смятении с шумом ввалились в сад, пытаясь успокоить Лэмборна, голова которого окончательно поддалась власти винных паров. Он принадлежал к числу тех неудачников, которые, отведав спиртного, не засыпают как другие пьяницы, а, разгоряченные вином, продолжают пить еще долгое время, пока не приходят в состояние неудержимого бешенства. Подобно многим пропойцам, Лэмборн не только не утратил дара речи, способности двигаться и действовать, а, напротив, говорил особенно громко и словоохотливо, выбалтывая все то, что в другое время более всего желал бы сохранить в тайне.

— Как! — орал во все горло Майкл. — Мне ни привета, ни угощения! Да ведь я привел в твою ветхую собачью конуру саму фортуну в образе этого пособника дьявола, который умеет превращать черепицы в испанские золотые монеты! Эй ты, Тони Поджигай Хворост, папист, пуританин, лицемер, скряга, распутник, дьявол, скопище всех грехов человеческих, кланяйся пониже и величай того, кто ввел в твой дом самого Маммону, которого ты так почитаешь!

— Ради бога, — проговорил Фостер, — говори тише! Ступай в дом: будет тебе и вино и все, чего пожелаешь.

— Нет, старый пройдоха, я буду пить здесь, — гремел неуемный буян, — здесь, al fresco,[90] как говорят в Италии. Нет, нет, я не буду пить с этим дьяволом-отравителем в доме, чтобы не задохнуться от паров мышьяка и ртути. Негодяй Варни научил меня осторожности,

— Во имя самого дьявола, тащи ему вина! — сказал алхимик.

— Ага! И ты, честный друг, готов его для меня приправить, верно? Ты бы уж меня угостил и купоросом, и чемерицей, и кислотой, и двадцатью другими дьявольскими зельями, которые бурлили бы в моей башке, как варево в котле ведьм, когда они вызывают дьявола. Сам подавай мне фляжку, старина Тони Поджигай Хворост, да похолодней, — не надо мне вина, подогретого на костре, где жгут епископов! Погоди-ка, пусть Лестер станет королем, если ему охота, ладно! А Варни, злодей Варни — великим визирем, — что ж, превосходно! Но кем же тогда буду я? Конечно, императором… Император Лэмборн! Я погляжу на эту отменную красотку, которую они тут замуровали себе на потеху. Пусть сегодня же ночью подаст мне чашу вина и наденет на меня ночной колпак! На кой черт человеку две жены, будь он хоть двадцать раз граф? Отвечай мне, Толи, старина! Ах ты распутный, лицемерный пес, господь вычеркнул тебя из книги жизни, но ты изо всех сил стараешься снова залезть в нее. Ты, старый сжигатель епископов, богопротивный фанатик, отвечай!

— Я всажу в него нож по самую рукоятку, — пробормотал Фостер дрожащим от ярости голосом.

— Ради бога, никакого насилия! — воскликнул астролог. — Не стоит обращать на него внимания. Послушай-ка, любезный Лэмборн, хочешь выпить со мной за здоровье благородного графа Лестера и мистера Ричарда Варни?

— Хочу, мой старый Альбумазар, хочу, мой верный поставщик крысиного яда! Я бы поцеловал тебя, мой честный нарушитель Lex Julia,[91] как говорят в Лейдене, если бы от тебя так отвратительно не несло серой и прочей аптечной дрянью. Согласен, пьем за здоровье Варни и Лестера — двух благороднейших, высокой души людей и гнуснейших, пронырливых, возгордившихся, коварных, честолюбивых злодеев. Ладно, я не скажу больше ничего, но отточу свой кинжал о сердце того, кто откажется выпить со мной! Итак, господа…

С этими словами Лэмборн осушил кубок, который протянул ему астролог и который содержал не вино, а чистый спирт. Оборвав ругательство на половине, он выронил из рук пустую чашу, схватился за шпагу, но оказался не в силах вытащить ее, пошатнулся и упал, бесчувственный и неподвижный, на руки слуги, который уволок его в комнату и уложил в постель.

В общей суматохе Дженет, дрожа как осиновый лист, незаметно добралась до спальни своей госпожи, но решила хранить в тайне от графини ужасные подозрения, которые зародил в ней пьяный бред Лэмборна. Ее опасения, пока еще неясные, согласовались, однако, со словами разносчика, и она поддержала свою госпожу в намерении принимать хваленое лекарство, хотя при других обстоятельствах непременно стала бы отговаривать ее. Ни одна из этих подробностей не ускользнула от слуха Уэйленда, который гораздо лучше знал, как толковать их. Он испытывал глубокую жалость к прекрасной графине, которую впервые видел в лоне счастливой семьи и которая стала теперь игрушкой в руках шайки негодяев. Негодование его вспыхнуло еще сильнее, когда он услышал голос своего бывшего хозяина, к которому в равной степени испытывал ненависть и страх. Однако он гордился и своим собственным умением и изобретательностью. И, как ни велика была опасность, он решил проникнуть этой ночью в самую глубину тайны, чтобы помочь несчастной женщине, если это еще было возможно. Несколько слов, оброненных Лэмборном, заставили Узйленда усомниться в том, что Варни действовал на свой страх и риск, ухаживая и добиваясь любви этого прелестного создания. Ревностный слуга давно уже снискал репутацию пособника лорда в его любовных интригах, и Уэйлеид Смит подумал, не может ли сам Лестер оказаться здесь главным заинтересованным лицом. Он, конечно, не мог подозревать, что граф вступил в брак. Но даже мимолетная интрижка с такой особой, как Эми Робсарт, была тайной величайшей важности, и разоблачение ее могло решительным образом подорвать власть фаворита над Елизаветой.

— Если Лестер побоится пресечь толки любыми способами, — сказал себе Уэйленд, — то около него найдутся люди, которые окажут ему эту услугу, не ожидая его согласия. Если я вмешаюсь в эту историю, нужно будет надеть на себя непроницаемую маску, как делал мой прежний хозяин, когда брался за изготовление манны Сатаны. Итак, завтра я покидаю Джайлса Гозлинга и буду менять свой путь и стоянки так же часто, как преследуемая собаками лисица. Хотелось бы кстати увидеть еще раз и эту маленькую пуританочку. Право, она слишком хорошенькая и смышленая для дочери такого мерзавца, как Тони Поджигай Хворост.

Джайлс Гозлинг явно обрадовался прощанию с Уэйлендом. Трактирщик понимал, как опасно становиться на пути любимца графа Лестера, и честности его едва ли хватило бы на выполнение этой задачи до конца. Вот почему он был весьма доволен, когда тяжелая ноша свалилась с его плеч; тем не менее он выразил желание и готовность в случае необходимости оказать мистеру Тресилиану или его посланцу любые услуги, совместимые с его положением трактирщика.

Глава XXI

…Тщится

Вскочить в седло напрасно честолюбье

И набок валится…

«Макбет»[92]

Вся Англия говорила о великолепии приближающихся празднеств в Кенилворте, и люди свозили туда все, что могло способствовать пышности и блеску готовящегося приема Елизаветы в доме ее прославленного фаворита: все, что предлагала родина и что доставлялось из-за границы.

Тем временем Лестер, казалось, с каждым днем все больше завоевывал милость королевы. Он неизменно восседал рядом с ней в Совете, его благосклонно выслушивали во время придворных увеселений, ему разрешалась даже дружеская интимность с нею — на него были устремлены взоры всех, кто хотел на что-то надеяться при дворе; иностранные послы осыпали его самыми льстивыми заверениями в глубоком уважении к нему со стороны их монархов — он казался alter ego[93] великой Елизаветы, которая, как предполагали все, лишь выбирала время и ждала удобного случая, чтобы, сочетавшись браком, разделить с ним свою державную власть.

Но, находясь на вершине успеха, этот баловень судьбы и любимец монархини был, вероятно, самым несчастным человеком в королевстве, которое, казалось, принадлежало ему. Как король духов, он был вознесен высоко над своими друзьями и подчиненными и видел много такого, чего они не могли видеть. Он превосходно знал характер своей повелительницы; это обстоятельное и глубокое знакомство с ее причудами, в сочетании с его незаурядным умом и выдающейся внешностью, подняли Лестера так высоко в глазах Елизаветы. Но именно потому, что характер королевы был ему так хорошо известен, он на каждом шагу опасался внезапной и безоговорочной немилости. Лестер был подобен лоцману, обладающему картой, которая указывает ему все особенности его пути; но на ней обозначено так много мелей, подводных рифов и всяческих опасностей, что чем больше он следит за ними тревожным взглядом, тем больше убеждается, что избежать их можно лишь чудом.

В самом деле, в характере королевы Елизаветы могучий мужской ум странно уживался с чисто женскими причудами. Подданные в полной мере пользовались добродетелями королевы, которые далеко превосходили ее слабости; но придворным и приближенным часто приходилось сносить внезапные и непонятные капризы и вспышки ее подозрительного и деспотичного нрава. Она была заботливой матерью своего народа, но в то же время истинной дочерью Генриха VIII. Хотя пережитые в юности страдания и блестящее образование подавили и смягчили унаследованный ею нрав «жестокого короля», они не истребили его в ней до конца.

Сэр Джон Хэррингтон, остроумный крестник королевы, насмотревшийся и на ее улыбки и на хмурые взгляды, рассказывает: «Нрав ее зачастую был подобен ласковому ветерку, который веет с запада летним утром; он был нежным и освежающим для всех. Речь ее завоевывала, сердца. И вдруг при малейшем ослушании она способна была так перемениться, что не оставалось сомнений в том, чья она дочь. Улыбка ее была солнечным сиянием, в лучах которого каждому хотелось согреться, но внезапно набегали тучи и раздавался удар грома, поражавший всех без разбора».

Это непостоянство характера, как хорошо знал Лестер, было главным образом страшно для тех, кому выпадала на долю симпатия королевы и кто зависел больше от ее личного отношения, чем от тех услуг, которые мог оказать ее престолу.

Отношение к Берли или Уолсингему, далеко не столь нежное, как к нему, было основано — и Лестер прекрасно понимал это — на трезвом убеждении Елизаветы, а не на ее пристрастии и поэтому свободно от неустойчивости и крушений, неизбежно сопутствующих тем, кого выдвинули личное обаяние и Шюбовь женщины. Королева ценила этих выдающихся, мудрых государственных деятелей только за те советы, которые они подавали, и те доводы, с помощью которых отстаивали свои мнения в Совете. Успех же продвижения Лестера зависел от легковесных и мимолетных капризов и настроений, которые препятствуют или способствуют продвижению избранника в милости его госпожи, да еще такой, которая все время боится забыть о чувстве собственного достоинства и подвергнуть опасности свой авторитет королевы, позволяя себе предаваться чувствам женщины. Лестер отчетливо сознавал, с какими трудностями сопряжено его могущество, «слишком большое, чтобы удержать или уступить его». Он с тревогой искал средств удержаться в этом шатком положении, а иногда выискивал способы благополучно спуститься с высот, но и в том и в другом видел слишком мало надежды на успех. В такие моменты мысли графа неизменно обращались к тайному браку с Эми и его последствиям. С горечью упрекая себя и несчастную графиню, он приписывал этому опрометчивому шагу, совершенному в пылу того, что теперь он называл неразумной страстью, и невозможность упрочить свою власть и неизбежность скорого падения.

В тяжелые минуты раскаяния он размышлял: «Люди говорят, что я могу жениться на Елизавете и стать королем Англии. Все подтверждает такие предположения. Брак этот воспевается в балладах, в то время как чернь бросает в воздух шапки… Об этом поговаривают в школах, перешептываются в приемных, церковные проповедники благословляют этот брак с кафедр, о нем молятся в кальвинистских церквах за границей, толкуют даже здесь, в зале Совета. И эти дерзкие слухи не опровергаются ни единым упреком, ни обидой, ни замечанием или хотя бы обычным женским заявлением, что она хотела бы жить и умереть королевой-девственницей. Ее речи стали еще любезнее, чем прежде, хотя она знает о слухах, распространяемых за границей; ее поступки — милостивее, взгляды — нежнее, кажется, она не желает ничего иного, как сделать меня королем Англии и поднять над бурями придворных милостей, рассчитывая, что я сам протяну руку и возьму корону империи, славу вселенной! И теперь, когда я смело мог бы протянуть свою руку, она скована тайной нерасторжимой цепью… А вот лежат письма Эми! — восклицал он, с раздражением хватаясь за них. — Она требует признать ее открыто, воздать должную справедливость себе и ей и уж не знаю, чего еще. Кажется, я и так погубил себя, а она убеждена, что Елизавета примет это известие с ликованием матери, услышавшей о счастливом браке многообещающего сына! Это она, дочь Генриха, не знавшего пощады в своем гневе, ни границ — в страсти, она увидит, что обманута, доведена игрой страстей чуть ли не до готовности признаться в любви к подданному, а он оказался женатым! Елизавета узнает, что ее провели, как проводит беспутный придворный деревенскую простушку! Вот тогда мы увидим, на свою погибель, что значит furens quid faemina![94]»

Затем он умолкал и звал Варни, к совету которого прибегал теперь чаще чем когда-либо, потому что помнил, как восставал Варни против его тайного брака. Беседы их обычно сводились к мучительным обсуждениям того, каким образом представить графиню в Кенилворте. В течение некоторого времени в результате этих совещаний празднества откладывались со дня на день. Но наконец пришлось принять решение безотлагательно.

— Елизавета не успокоится, пока не увидит Эми, — сказал Лестер. — То ли у нее зародились подозрения, то ли Сассекс напомнил ей о прошении Тресилиана, то ли здесь замешан еще какой-нибудь тайный враг — не знаю. Но во время самых благосклонных разговоров, которые она ведет со мной, она часто возвращается к истории Эми Робсарт. Право, я думаю, что Эми — это раб в колеснице, помещенный туда моей злой судьбой, чтобы разбить и сокрушить мой триумф, когда он достигнет наивысшей точки. Придумай, Варни, как преодолеть эту неразрешимую трудность. Для того чтобы оттянуть эти проклятые празднества, я использовал каждый предлог, какой только мог выдвинуть, соблюдая хотя бы тень приличия, но сегодняшняя беседа поставила под угрозу все. Она заявила мне ласково, но решительно: «Мы больше не даем вам времени на приготовления, милорд, чтобы вы окончательно не разорились. В субботу девятого июля мы будем у вас в Кенилворте. Мы убедительно просим вас не забыть ни одного из намеченных гостей и наших приближенных и особенно эту ветреницу Эми Робсарт. Нам желательно взглянуть на женщину, которая могла отвергнуть поэтичного мистера Тресилиана ради вашего слуги Ричарда Варни». Послушай, Варни, призови на помощь всю свою изобретательность, которая так часто выручала нас; опасность, предсказанная моим гороскопом, сейчас нависла надо мной, — это так же верно, как то, что меня зовут Дадли.

— Нельзя ли каким-нибудь способом убедить миледи короткое время играть незаметную роль, на которую ее вынуждают обстоятельства? — спросил после некоторого колебания Варни.

— Как! Графиня назовется твоей женой? Это несовместимо ни с моей, ни с ее честью!

— Увы, милорд! Однако Елизавета считает ее именно моей женой; опровергнуть ее мнение — значит раскрыть все.

— Придумай что-нибудь другое, Варни, — воскликнул граф в величайшем волнении, — эта выдумка никуда не годится! Если даже соглашусь я, не согласится она. Говорю тебе, Варни, если ты сам не знаешь, что эта дочь захудалого дворянина из Девоншира не менее горда, чем сама королева Елизавета. Эми во многом уступчива, но там, где дело касается ее чести, у нее появляются и стойкость и характер, и действует она с быстротой молнии.

— Мы испытали это, милорд, иначе не оказались бы в таком положении. Но я не знаю, что можно еще предложить. Мне кажется, что за счастье сделаться вашей женой, подвергнув вас тем самым опасности, она должна что-то предпринять и отвратить эту опасность.

— Невозможно, — отозвался граф, махнув рукой, — я знаю: ни сила, ни мольбы не заставят ее принять твое имя хотя бы на час.

— Положение и впрямь трудное, — сухо сказал Варни и, не останавливаясь на этой теме, добавил: — Предположим, мы найдем кого-нибудь, кто мог бы сойти за нее. Такие штуки проделывались при дворах монархов не менее проницательных, чем королева Елизавета.

— Чистейшее безумие, Варни, — ответил граф. — Тресилиан тотчас же обнаружит обман, и разоблачение станет неизбежным.

— Тресилиана можно удалить от двора, — заметил непреклонный Варни,

— Каким способом?

— Есть много средств, с помощью которых такой вельможа, как вы, милорд, может убрать со сцены того, кто сует нос в ваши дела и, сопротивляясь вам, идет на большой риск.

— И речи не может быть о чем-либо подобном, Варни, — поспешно отозвался граф. — К тому же это ничем не поможет в данном случае. При дворе могут найтись многие другие, которые знают Эми; кроме того, в отсутствие Тресилиана сюда немедленно вызовут ее отца или кого-нибудь из друзей. Попробуй придумать что-нибудь еще.

— Милорд, не знаю, что вам сказать, — ответил Варни, — но, если бы я оказался в таком положении, я поскакал бы в Камнор-холл и заставил свою жену дать согласие на те меры, которые необходимы для нашего общего блага.

— Варни, я не могу принудить ее к участию в такой интриге: это слишком противоречит ее благородной натуре и слишком недостойная плата за ее любовь ко мне.

— Что ж, милорд, вы человек мудрый, благородный, искушенный в высоких романтических материях, которые уместны в Аркадии, как пишет ваш племянник сэр Филипп Сидней. А я, ваш покорный слуга, человек мира сего и счастлив тем, что знаю этот мир и пути его настолько хорошо, что могу быть полезным вашей милости. Одно я хотел бы знать: налагает ли этот счастливый союз больше обязательств на вас или на миледи, и у кого из вас есть больше оснований уступить и посчитаться с желаниями, интересами и безопасностью другого?

— Говорю тебе, Варни, все, что я мог предложить ей, она не только заслужила, но сторицей возместила своими достоинствами и красотой; ибо никогда еще высокое положение не предлагалось созданию, самой природой предназначенному, чтобы украсить его.

— Я рад, милорд, что вы удовлетворены своим выбором, — ответил Варни с саркастической усмешкой, которую не всегда могло изгладить даже уважение к Лестеру. — У вас будет достаточно времени, чтобы безмятежно наслаждаться обществом такого нежного и прекрасного создания, — конечно, после того, как окончится срок вашего заключения в Тауэре, соответствующий преступлению — надругательству над чувствами Елизаветы Тюдор. Полагаю, вы не можете надеяться на более мягкое наказание?

— Злобный дьявол! — воскликнул Лестер. — Ты насмехаешься над моей бедой? Поступай как считаешь нужным.

— Если вы не шутите, милорд, — сказал Варни, — то немедленно должны собраться и скакать в Камнор.

— Поезжай лучше ты, Варни; дьявол наградил тебя красноречием, особенно убедительным в самых гнусных случаях. У меня не хватит подлости настаивать на таком обмане. Ступай, говорю тебе! Не молить же мне тебя о собственном позоре!

— Нет, милорд, но если вы действительно поручаете мне добиться согласия на эту необходимейшую меру, вы в подтверждение должны дать мне письмо к миледи, а также разрешение употребить все средства, которые окажутся в моей власти, чтобы графиня последовала вашему совету. Я уверен, что любовь миледи к вашей милости и ее готовность сделать все для вашего удовольствия и безопасности заставят ее согласиться в течение нескольких коротких дней носить имя такого скромного человека, как я, особенно если вспомнить, что в смысле древности рода оно нисколько не уступает имени ее отца.

Лестер схватил перо и несколько раз начинал письмо к графине, а затем рвал его на клочки. Наконец он набросал несколько бессвязных строк, в которых заклинал ее, по соображениям, касающимся его жизни и чести, согласиться в течение нескольких дней празднеств в Кенилворте носить имя Варни. Он добавил, что Варни объяснит все причины крайней необходимости этого обмана. Подписав и запечатав письмо, он швырнул его через стол Варни, жестом приказав ему отправляться. Его советчик не замедлил понять и повиновался.

Лестер, словно оглушенный, оставался сидеть на месте, пока не услышал конский топот, так как Варни, даже не переодевшись, вскочил в седло и в сопровождении лишь одного слуги поскакал в Беркшир. Тут граф вскочил с кресла и подбежал к окну, чтобы отменить недостойное поручение, которое доверил человеку, не имевшему, по его же словам, иных добродетелей, кроме преданности своему покровителю.

Но Варни уже скрылся из виду. Чистый, усыпанный звездами небосвод, который в те времена считался Книгой Судеб, открылся Лестеру, когда он распахнул окно, и отвлек его мысли от доброго и мужественного порыва.

— Вот звезды идут своим безмолвным, но неуклонным путем, — сказал граф, оглядываясь вокруг. — Они лишены голоса, доступного нашему слуху, но воздействие их непрестанно испытывают все обитатели нашей мерзостной планеты. Если астрологи не лгут, в моей судьбе наступает грозный перелом! Приближается час, которого мне велено остерегаться, и в то же время час, на который я должен надеяться!) Я стану королем — вот предсказание. Но каким образом? Путем брака? Все надежды на это рухнули — что ж, пусть! Богатые Нидерланды просили меня принять власть над ними, и, если Елизавета согласится, они отдадут мне свою корону. Но разве я не имею этих прав здесь, в Англии? Право Йорка, переданное по наследству от Джорджа Кларенса семейству Хантингдонов, которое, случись что с королевой, имеет все шансы. Хантингдоны принадлежат к моему роду. Но я не стану глубже вникать в эти высокие тайны. Некоторое время буду идти своим путем в молчании и безвестности, как подземная река, — придет время, когда я обрету силу и смету все преграды, стоящие на моем пути!

Пока Лестер пытался подавить угрызения совести, ссылаясь в свое оправдание на политическую необходимость или погружаясь в безумные честолюбивые грезы, его посланец был уже за пределами города, торопясь в Беркшир. Варни тоже лелеял большие надежды.

Он добился от лорда Лестера того, что хотел, — граф доверил ему самую сокровенную тайну своей души и сделал его посредником в секретнейших переговорах со своей супругой. Он предвидел, что отныне графу будет трудно обходиться без его услуг или ответить отказом на его требования, пусть даже непомерные. А если эта надменная дама, как он называл графиню, подчинится требованию супруга, то Варни, ее мнимый, муж, неизбежно может попасть в такое положение, когда ему не придется обуздывать свои самые смелые порывы. Возможно, что обстоятельства позволят ему добиться полного торжества. И он думал об этом торжестве со смесью злорадных чувств, в которых первым и преобладающим была жажда мести за ее прежнее пренебрежительное отношение. И он снова задумался над тем, что графиня, быть может, не поддастся уговорам и наотрез откажется играть роль, предназначенную ей в кенилвортской драме.

«Тогда Аласко сделает свое дело, — решил он. — Болезнь послужит в глазах ее величества извинением для миссис Варни в том, что она не смогла засвидетельствовать свое почтение королеве. Да, болезнь эта может оказаться тяжелой и неизлечимой, если Елизавета будет и дальше так милостиво взирать на лорда Лестера. Я не упущу случая стать фаворитом монарха из-за недостатка средств, которые могут понадобиться. Вперед, мой добрый конь, вперед! Честолюбие, надежды на власть, наслаждения и месть так же глубоко вонзают жало в мое сердце, как я вонзаю шпоры в твои бока. Скачи, мой добрый конь, скачи! Нас обоих гонит вперед дьявол!»

Глава XXII

Да, я равняться красотою

С придворной дамой не должна!

Зачем же, граф, была тобою

Из дому я увезена?

Сюда верхом, покрытый пылью,

Ты не спешишь уже давно…

И я жива или в могиле —

Тебе отныне все равно.

«Замок Камнор-холл»

Уильяма Джулиуса Микла[95]

Наши современницы, так же как и светские дамы любой другой эпохи, должны согласиться, что юная и прекрасная графиня Лестер помимо молодости и красоты обладала двумя качествами, которые давали ей право занимать место среди женщин знатных и высокопоставленных. Она, как мы могли заметить по ее встрече с разносчиком, обнаруживала явную склонность делать ненужные покупки, исключительно ради удовольствия приобретать бесполезные и эффектные безделушки, которые перестают доставлять удовольствие, как только становятся вашей собственностью. Кроме того, она была способна ежедневно посвящать значительную часть времени украшению своей особы, хотя великолепие и разнообразие ее нарядов могло вызвать лишь полунасмешливую похвалу скромной Дженет или одобрительный взгляд ее собственных ясных глаз, которые, светясь торжеством, глядели на нее из зеркала.

Однако легкомысленные вкусы графини Эми заслуживали снисхождения, ибо в те времена образование давало очень мало или вообще ничего не давало уму, по природе своей живому и не расположенному к занятиям. Если бы она не любила подбирать украшения и носить их, то могла бы ткать ковры или вышивать, пока плоды ее трудов не покрыли бы своим ярким великолепием все стены и кресла в Лидкот-холле; могла бы разнообразить труды Минервы приготовлением внушительного пудинга к часу возвращения сэра Хью Робсарта с охоты. Но у Эми не было природных способностей ни для ткацкого станка или иглы, ни для поваренной книги. Она с детства лишилась матери; отец не перечил ей ни в чем, и Тресилиан, единственный из ее друзей, который мог и хотел заняться ее развитием, немало повредил себе, слишком рьяно взявшись за роль наставника. Благодаря этому живая, избалованная и беспечная девочка относилась к нему со страхом и большим уважением, но испытывала очень мало нежных чувств, которые он надеялся внушить ей. Таким образом, сердце ее было свободно, а воображение пленилось благородной наружностью, изящными манерами и изысканно-учтивой лестью Лестера еще раньше, чем он стал ей известен как блестящий королевский любимец, богатый и могущественный.

Частые в начале их брака приезды Лестера в Камнор-холл примиряли графиню с одиночеством и уединением, на которые она была обречена. Но когда посещения эти начали становиться все реже и реже, а пустота заполнялась лишь письмами с просьбой извинить его отсутствие, не всегда достаточно сердечными и обычно чрезвычайно краткими, недовольство и подозрения стали проникать в эти роскошные покои, воздвигнутые любовью для красоты. Ее ответы Лестеру слишком красноречиво выражали эти чувства, и она настаивала — хотя и естественно, но неблагоразумно, — чтобы ее избавили от мрачного, уединенного жилища, чтобы граф открыто признал их брак, и, выбирая доводы со всем искусством, на которое была способна, она полагалась прежде всего на горячность своих просьб. Иногда она отваживалась даже прибегнуть к упрекам, давая Лестеру удобный предлог для недовольства.

— Я сделал ее графиней, — говорил он Варни. — Неужели она не может подождать, пока мне будет угодно возложить на нее графскую корону?

Но графине Эми дело представлялось в прямо противоположном свете.

— Какое имеют значение, — говорила она, — мой титул и высокий сан, если я живу безвестной узницей, лишена общества и почета, а моя репутация страдает, как у женщины порочной или обесчещенной? Что мне все эти нитки жемчуга, которыми ты украшаешь мои локоны, Дженет? Говорю тебе — в Лидкот-холле стоило мне воткнуть в волосы свежий розовый бутон, как меня подзывал мой дорогой отец, чтобы получше рассмотреть его; наш добрый старый священник улыбался, а мистер Мамблейзен рассказывал что-нибудь о значении роз в геральдике. А теперь я сижу тут, украшенная, словно икона, золотом и драгоценными камнями, и некому смотреть на мои пышные наряды, кроме тебя, Дженет. Был еще бедный Тресилиан… Да что пользы вспоминать о нем?

— Вот именно, госпожа, — молвила ее благоразумная наперсница, — и поистине я иногда желаю, чтобы вы не говорили о нем так часто и так неосторожно.

— Можешь не предостерегать меня, Дженет, — ответила нетерпеливая и неисправимая графиня, — я рождена свободной, хотя сейчас и заперта в клетку, словно дорогая чужеземная рабыня, а не жена английского вельможи. Я выносила все это с радостью, пока была уверена в его любви ко мне; но теперь и язык мой и сердце будут свободны, как бы ни пытались обуздать их. Говорю тебе, Дженет, я люблю своего мужа и буду любить его до последнего вздоха; я не смогу разлюбить его, даже если бы захотела, даже если бы он, упаси боже, разлюбил меня. Но я буду повторять во всеуслышание, что была бы счастливее, если бы осталась в Лидкот-холле, хотя бы мне и пришлось выйти замуж за беднягу Тресилиана с его унылым видом и головой, забитой науками, а этого мне вовсе не хотелось. Он не раз говорил, что если я буду читать его любимые книги, то придет время, когда я порадуюсь этому, — теперь, кажется, это время настало.

— Я купила вам несколько книг, госпожа, — сказала Дженет, — у хромого, который продавал их на Рыночной площади и довольно-таки дерзко таращил на меня глаза…

— Дай-ка я взгляну на них, Дженет, но только не предлагай мне книг по твоему собственному строгому выбору. Что это такое, моя праведнейшая девица?.. «Пара щипцов для золотого подсвечника», «Горсть мирры и иссопа для исцеления тоскующей души», «Глоток воды из долины Бака», «Лицемеры и подстрекатели», — что это за чушь, милая?

— Нет, госпожа, вовсе не чушь, — отозвалась Дженет, — книги эти подобают случаю и помогли бы призвать благословение божие на путь вашей светлости; но если вам не нравится ни одна из них, то здесь, мне кажется, есть и пьесы и стихи.

Графиня рассеянно принялась рассматривать книги, перебирая такие редчайшие тома, которые теперь обогатили бы десятка два букинистов. Здесь были «Поваренная книга, изданная Ричардом Лентом» и «Книги Скелтона», «Народные забавы», «Замок познания» и тому подобное. Но ни одна из них не заинтересовала графиню. Услышав во дворе быстрый топот лошади, она перестала равнодушно перелистывать страницы, радостно вскочила, уронив книги на пол, и бросилась к окну, восклицая:

— Это Лестер! Мой благородный граф! Мой Дадли! Каждый удар копыт его лошади звучит как божественная музыка!

В замке поднялась суматоха, затем в комнату вошел Фостер и, не поднимая глаз, угрюмо объявил:

— Там прибыл от милорда мистер Ричард Варни; он скакал всю ночь, и ему необходимо поговорить с вашей светлостью.

— Варни! — разочарованно произнесла графиня. — Поговорить со мной? Фи! Но он прибыл с вестями от Лестера — впусти же его поскорей.

Варни вошел в туалетную комнату, где графиня сидела, сияя красотой и всем, что могло к ней прибавить искусство Дженет и богатый, со вкусом сделанный домашний наряд. Но самым лучшим ее украшением были каштановые локоны, каскадом ниспадавшие на лебединую шею и грудь, которая вздымалась от тревожного ожидания, вызвавшего румянец на ее лице.

Варни вошел в комнату в той одежде, в которой утром сопровождал своего господина во дворец, и великолепие этого наряда составляло странный контраст с беспорядком, в какой привела его стремительная скачка темной ночью по плохим дорогам. На лице его отражались тревога и нетерпение, как у человека, сомневающегося в успехе своего предприятия и все же вынужденного сообщить свои новости. Обеспокоенная графиня сразу заметила это и воскликнула:

— Вы с вестями от милорда, мистер Варни? Боже милостивый! Он болен?

— Нет, миледи, благодарение богу! — ответил Варни. — Успокойтесь и позвольте мне перевести дыхание, прежде чем я сообщу вам свои вести.

— Ни вздоха, сэр, — нетерпеливо возразила графиня. — Я знаю ваши актерские повадки. Если у вас хватило дыхания, чтобы добраться сюда, его хватит и на то, чтобы передать поручение, хотя бы в общих словах.

— Миледи, мы не одни, а поручение милорда предназначено только для ваших ушей.

— Оставьте нас, Дженет и мистер Фостер, — сказала графиня, — но будьте в соседней комнате, чтобы я могла позвать вас.

Фостер с дочерью, повинуясь приказу леди Лестер, удалились в соседнюю комнату. Дверь, ведущая из спальни, была затем плотно закрыта и заперта на засов, и Фостер с дочерью остались в тревожном ожидании; Фостер — с суровым, подозрительным; хмурым видом, Дженет — с молитвенно сложенными руками и взглядом, в котором боролись два чувства: страстное желание предугадать судьбу своей госпожи и мольба к небесам о ее безопасности. Казалось, Энтони Фостер догадывался, какие мысли владеют его дочерью, потому что он прошелся по комнате и, взволнованно схватив руку девушки, сказал:

— Ты права — молись, Дженет, молись… Всем нам нужно молиться, а некоторым из нас — особенно. Молись, Дженет, я бы и сам молился, но я должен прислушиваться к тому, что происходит рядом… Быть беде, дочка… быть беде. Прости, господи, нам грехи наши, но внезапный странный приезд Варни не сулит ничего доброго.

Никогда прежде отец не обращал внимания Дженет на то, что происходит в их таинственном доме, и теперь, Она сама не знала почему, его голос казался ей зловещим криком совы, предвещавшим нечто страшное и скорбное. Она в испуге устремила взгляд на дверь, словно ожидая услышать или увидеть там нечто ужасное.

Однако все было тихо, как в могиле; голоса разговаривавших в соседней комнате были так приглушены, что не доносилось ни звука. Вдруг они заговорили быстро, резко, неясно, и вскоре после этого послышался громкий, негодующий голос графини:

— Откройте дверь, сэр, я приказываю вам! Откройте дверь! Другого ответа у меня не будет! — продолжала она, заглушая своими страстными возгласами глухие и невнятные звуки голоса Варни, которые слышались время от времени. — Эй, кто там? — взывала она, сопровождая слова пронзительным криком. — Дженет, подними тревогу в доме! Фостер, ломайте дверь… меня держит здесь предатель!! Берите топор и лом, мистер Фостер, я за все отвечаю!

— Не нужно, миледи, — услышали они наконец голос Варни. — Если вам угодно делать всеобщим достоянием тайны милорда и свои собственные, я вам не помеха.

Дверь распахнулась, и Дженет с отцом устремились в комнату, чтобы скорее узнать причину этих криков.

Когда они вбежали туда, Варни стоял у двери, скрежеща зубами, и на лице его попеременно отражались ярость, стыд и страх. Графиня стояла посреди комнаты, как юная пифия, одержимая пророческим неистовством. Голубые жилки на ее прекрасном лбу вздулись от напряжения; шея и щеки были пунцовыми, глаза напоминали глаза орлицы в клетке, мечущие молнии во врагов, которых она не может достать своими когтями. Превратись одна из граций в фурию, она не смогла бы сочетать в себе такую красоту с такой ненавистью, презрением, вызовом и возмущением. Жесты и поза соответствовали голосу и выражению лица, и все вместе являло зрелище одновременно восхитительное и устрашающее, настолько величественным и могучим был гнев, соединенный с природным очарованием графини Эми. Как только отворилась дверь, Дженет кинулась к своей госпоже; несколько медленнее, но все же поспешнее обычного Энтони Фостер подошел к Ричарду Варни.

— Ради бога, что случилось, миледи? — допытывалась Дженет.

— Черт возьми, что вы с ней сделали? — спросил Фостер своего друга.

— Кто, я? Ничего, — ответил Варни мрачно и опустив голову. — Ничего, я лишь передал ей приказ супруга, и, если миледи не намерена повиноваться, она лучше меня знает, как ответить на него.

— Видит небо, Дженет, — воскликнула графиня, — вероломный предатель нагло лжет! Он вынужден лгать, потому что бесчестит моего благородного лорда; он вдвойне лжет, потому что преследует свои гнусные, недостойные цели.

— Вы неверно поняли меня, миледи, — угрюмо отозвался Варни, пытаясь оправдаться. — Подождем, пока уляжется ваш гнев, и я все объясню.

— Тебе никогда не представится эта возможность, — ответила графиня. — Взгляни на него, Дженет! Он прекрасно одет, у него внешность джентльмена, а сюда он явился убедить меня, будто милорду угодно — более того, будто милорд приказывает! — чтобы я отправилась в Кенилворт и там перед королевой и придворными, в присутствии моего законного супруга, признала вот его своим мужем! Его, лакея милорда, который чистит плащ и башмаки моего супруга! Его я должна признать своим мужем и господином! Великий боже! Самой погубить себя! Отказаться от своих прав и звания, дать в руки моих врагов оружие, которое в корне подсечет мои справедливые притязания, погубит мою репутацию и никогда уже не позволит мне стать знатнейшей дамой Англии!

— Вы слышите, Фостер? Вы, молодая девица, слышите, что она говорит? — вмешался Варни, воспользовавшись паузой, которую сделала графиня не потому, что высказала все, а для того, чтобы перевести дыхание. — Вы слышите? В гневе она приписывает мне приказание, которое наш добрый лорд ради сохранения тайны излагает в своем письме, а письмо это она держит в руках.

Тут попытался вмешаться Фостер с авторитетным видом, который он счел подобающим взятой на себя миссии:

— Нет, миледи, должен сказать, что вы чересчур погорячились. Не такой уж это неслыханный обман, если он направлен к благородной цели, чтобы так решительно отвергать его. Сам патриарх Авраам выдал Сарру за сестру свою, когда они переселялись в Египет.

— Да, сэр, — ответила графиня, — но хотя на эту ложь решился отец избранного богом народа, господь осудил ее устами язычника фараона. Стыд и срам читать священное писание только для того, чтобы превратно толковать то, что должно служить нам назиданием, а не примером.

— Однако Сарра не воспротивилась воле своего супруга, а — да будет вам известно — поступила, как приказал Авраам, и звала себя его сестрой и ради себя самой и ради того, чтобы ее красота не погубила Авраама.

— Да простит мне бог мой бесполезный гнев, — ответила графиня. — Ты, Фостер, такой же наглый ханжа, как этот бесстыдный обманщик! Никогда не поверю, что мой благородный Дадли согласился на такой подлый, такой бесчестный план! Но если это правда, я вот так попираю его позор и рву память о нем навсегда!

С этими словами она разорвала в клочки письмо Лестера и растоптала с такой яростью, будто хотела уничтожить даже мельчайшие следы его.

— Будьте свидетелями, — сказал Варни, овладев собой, — она разорвала письмо милорда, чтобы приписать мне его решение; и, хотя мне оно не предвещает ничего, кроме опасностей и затруднений, ей хочется обвинить во всем меня, словно я преследую какие-нибудь свои корыстные цели.

— Лжешь, низкий раб! — возмутилась графиня, несмотря на попытки Дженет сдержать ее, ибо девушка с грустью предвидела, что горячность эта обратится против самой графини. — Лжешь! — продолжала она. — Не останавливай меня, Дженет! Пусть это будет моим последним словом — все равно оп лжет! Он добивается своей подлой цели и раскрыл бы ее еще полнее, если бы я сдержала свой гнев и продолжала хранить молчание, которое поначалу придало ему наглости высказать свои гнусные предложения!

— Миледи, — произнес Варни, подавленный, несмотря на все свое бесстыдство, — умоляю вас поверить, что вы ошибаетесь.

— Не раньше чем я поверю, что мрак бывает светлым, — отозвалась разгневанная графиня. — Разве я все позабыла? Разве я не помню твои прежние разговоры? Узнай о них Лестер — ты бы болтался на виселице, вместо того чтобы быть его приближенным. Ах, если бы хоть на пять минут я стала мужчиной! Мне бы хватило их, чтобы заставить такого труса, как ты, признаться в своей низости. Но ступай! Убирайся! Скажи своему господину, что если я встану на грязный путь обмана, который ты предлагаешь мне от его имени, то найду графу более достойного соперника. Его место не займет ничтожный лакей, считающий наивысшей удачей получить в подачку от господина его поношенное платье, лакей, способный лишь соблазнять девиц из предместья великолепием новых роз на старых башмаках милорда! Убирайся! Я так презираю тебя, что стыжусь теперь своего гнева.

Варни покинул комнату с выражением затаенной ярости на лице; за ним последовал Фостер, тугой ум которого был сбит с толку резким и страстным, взрывом возмущения со стороны графини. Он впервые наблюдал ее вспышку: до этого момента она казалась существом слишком слабым и нежным, неспособным на гневную мысль и тем более на несдержанные выражения. Фостер поэтому следовал по пятам Варни, докучая ему вопросами, на которые тот не отвечал, пока они не оказались на противоположном конце двора, в старой библиотеке, уже знакомой читателю.

Здесь Варни повернулся к своему настойчивому спутнику и спокойно заговорил с ним. Этой краткой прогулки было достаточно, чтобы человек, привыкший владеть своими чувствами, взял себя в руки.

— Тони, — говорил он с обычной своей саркастической усмешкой, — не стоит запираться. Женщина и дьявол, которые, как подтвердит тебе твой пророк Холдфорт, надули мужчину с самого начала, и на этот раз оказались сильнее моего благоразумия. Эта колдунья выглядела так соблазнительно и так естественно держалась, когда я передавал ей поручение милорда, что, честное слово, я подумал — настало время замолвить словечко и за себя. Она полагает, что моя голова теперь в ее руках, но она ошибается. Где доктор Аласко?

— В своей лаборатории, — ответил Фостер, — сейчас с ним нельзя разговаривать — нужно подождать, пока пройдет полдень, иначе мы помешаем его важным… нет, что я, следует сказать — его божественным занятиям.

— Эге, он изучает божественность дьявола! — сказал Варни. — Но когда мне нужно видеть его, подойдет любой час. Веди меня в его адское логово.

Сказав это, Варни быстрым, нетерпеливым шагом взволнованного человека последовал за Фостером через полуразрушенные тайные проходы на другой конец двора, где в подземелье, теперь занятом алхимиком Аласко, один из аббатов Эбингдона, интересовавшийся оккультными науками, устроил, к великому соблазну монастыря, лабораторию, где он, подобно другим безумцам тех времен, тратил немало драгоценных часов и денег в поисках философского камня.

Энтони Фостер помедлил перед дверью, которая была изнутри тщательно заперта, не решаясь потревожить священнодействующего мудреца. Но Варни, менее щепетильный, принялся стучать и звать, пока наконец, медленно и неохотно, обитатель этого помещения не открыл дверь. Глаза алхимика были мутны от жары и испарений, распространяемых печью и перегонным кубом, над которым он трудился. Подземелье было завалено самыми разнообразными предметами и причудливой утварью, потребной для его занятий. Злобно и нетерпеливо старик проворчал:

— Что ж, меня вечно будут отвлекать от дел небесных делами земными?

— Адскими, — ответил Варни, — ибо ты как раз ими занимаешься. Фостер, ты нам понадобишься для разговора.

Фостер медленно вошел в лабораторию. Варни запер дверь, и они приступили к тайному совещанию.

В это время графиня металась по своей комнате, и ее прелестное лицо пылало от гнева и стыда.

— Негодяй! — говорила она. — Хладнокровный, расчетливый раб! Но я разоблачила его, Дженет; я заставила змею развернуться передо мной и уползти во всем ее уродстве. Задыхаясь от негодования, я сдерживалась, пока он не обнажил дно своей души, более черное, чем самый темный уголок ада… А ты, Лестер, возможно ли, чтобы ты просил меня хотя бы на мгновение отречься от моих прав на тебя, чтобы ты сам уступил их другому! Нет, это невозможно — негодяй солгал. Дженет, я больше не останусь здесь… Я боюсь его… я боюсь твоего отца… мне больно говорить это, Дженет, но я боюсь твоего отца. А больше всех я боюсь гнусного Варни. Я убегу из Камнора!

— Увы, госпожа, куда и как убежите вы из этих стен?

— Не знаю, Дженет, — сказала злополучная графиня, подняв глаза к небу и скрестив руки, — не знаю, куда и каким образом, но я уверена, что бог, в которого я верю, не покинет меня в моей горькой беде, потому что я нахожусь в руках злодеев.

— Не надо так думать, миледи! Мой отец суров и непреклонен по натуре, он строг в выполнении своих обязанностей, но все же…

В это время в комнату вошел Энтони Фостер, держа в руках стеклянную чашу и небольшой флакон. Выглядел он странно. До сих пор, обращаясь к графине со всем почтением, подобающим ее положению, он не старался или не мог скрыть свой ожесточенный и угрюмый нрав, который, как это обычно для людей такого склада, проявлял в отношении тех, кто волею обстоятельств оказывался в его власти. Но сейчас в нем не ощущалось и тени той суровой уверенности в своей силе, которую он имел обыкновение скрывать под неуклюжими изъявлениями любезности и уважения, подобно тому как разбойник прячет свои пистолеты и дубинку под широким, длиннополым кафтаном. Казалось, что в его улыбке больше страха, чем почтительности, и что он понимает, какое творит зло, убеждая графиню попробовать превосходное зелье, которое должно укрепить ее дух после пережитого волнения. Руки его дрожали, голос срывался, и все его поведение было так подозрительно, что Дженет, несколько секунд стоявшая в оцепенении, глядя на него, вдруг собралась с силами и приняла решение. Подняв голову, спокойным и властным шагом она медленно подошла к отцу и миледи, встала между ними и, взяв из рук Фостера поднос, сказала тихо, но твердо:

— Отец, я сама налью госпоже лекарство, если ей угодно принять его.

— Ты, дитя мое? — испуганно и взволнованно возразил Фостер. — Нет, не ты окажешь миледи эту услугу.

— Но почему же, — настаивала Дженет, — если миледи действительно должна выпить содержимое этой чаши?

— Почему, почему? — нерешительно проворчал домоправитель, но потом, во избежание объяснений, разразился бранью. — Да потому, что я так желаю, баловница! Ступай сейчас же к вечерней проповеди.

— Нет, проповедь я могу послушать и в другой раз, — возразила Дженет. — Сегодня я не пойду туда, пока не уверюсь, что моя госпожа в безопасности. Дай-ка сюда этот флакон, отец.

Она взяла флакон из его рук; Фостер не противился, как будто в нем внезапно заговорила совесть.

— А теперь, отец, — продолжала она, — то, что полезно моей госпоже, не может повредить и мне. Пью за твое здоровье, отец!

Фостер, не говоря ни слова, бросился к дочери и вырвал у нее флакон. Ошеломленный своим поступком, решительно не соображая, что ему делать дальше, он стоял с флаконом в руке, широко расставив ноги, и метал на дочь яростные взгляды, в которых отвратительно смешивались бешенство, боязнь обличения и подлость.

— Странно, отец, — промолвила Дженет, не спуская с него глаз, таким тоном, каким врачи говорят с сумасшедшими, чтобы держать в страхе своих несчастных пациентов, — ты не даешь мне ни услужить миледи, ни выпить самой это лекарство!

Графиня мужественно выдержала эту ужасную сцену, смысл которой был понятен без объяснений. Она даже сохранила свою обычную беспечность, и, хотя вначале побледнела при виде Фостера, глаза ее оставались спокойными и слегка насмешливыми.

— Не попробуете ли вы сами этого редкостного лекарства, мистер Фостер? Вероятно, вы не откажетесь выпить за нас, хотя и запретили Дженет сделать это. Пейте, сэр, прошу вас.

— Не хочу, — ответил Фостер.

— Но кому же тогда достанется этот драгоценный напиток? — спросила графиня.

— Дьяволу, который приготовил его! — буркнул Фостер и, повернувшись на каблуках, вышел из комнаты.

Дженет смотрела на свою госпожу взором, исполненным стыда, отчаяния и скорби.

— Не плачь обо мне, Дженет, — ласково сказала графиня.

— Нет, миледи, — отозвалась ее наперсница сквозь рыдания, — я плачу не о вас, а о себе самой и об этом несчастном человеке. Оплакивать нужно тех, кто опозорил себя перед людьми, тех, кто проклят богом, а не тех, кто невинен! Прощайте, миледи! — воскликнула она, набрасывая плащ, в котором обычно выходила из дома.

— Ты оставляешь меня, Дженет? Ты покидаешь меня в такой злой беде?

— Я покидаю вас, миледи? — С этими словами Дженет подбежала к графине и осыпала ее руки тысячей поцелуев. — Покинуть вас! Пусть бог отречется от меня, если я поступлю так! Нет, миледи, вы верно сказали, что господь откроет вам путь к спасению. Такой путь есть. Я молилась денно и нощно, стараясь понять, как мне следует поступить, чтобы исполнить свой долг и по отношению к моему несчастному отцу и по отношению к вам. Страшным путем пришло ко мне прозрение, и я не должна закрывать дверь, которую открывает господь. Не спрашивайте меня ни о чем — я скоро вернусь.

Она закуталась в плащ и, сказав повстречавшейся в передней старухе, что идет к вечерне, вышла из дома.

Тем временем отец ее снова вернулся в лабораторию, где нашел соучастников задуманного злодеяния.

— Ну что, выпила наша нежная птичка? — спросил Варни с легкой усмешкой. Тот же вопрос можно было прочесть и в глазах астролога, хотя он не промолвил ни слова.

— Нет, не выпила и не выпьет из моих рук, — ответил Фостер. — Уж не хотите ли вы, чтобы я совершил убийство в присутствии моей дочери?

— Разве тебе не было сказано, упрямый и малодушный раб, — с досадой ответил Варни, — что тут ни при чем убийство, как ты это называешь, заикаясь и тараща глаза! Разве тебе не было сказано, что мы хотели добиться только легкого недомогания вроде тех, которые служат женщине предлогом носить днем ночную рубашку и валяться в постели, вместо того чтобы заниматься хозяйством? Вот и наш ученый поклянется тебе ключом Храма мудрости, что это правда.

— Клянусь, — сказал Аласко, — что эликсир, который содержится в этом флаконе, не опасен для жизни! Клянусь бессмертной и неразрушимой квинтэссенцией золота, содержащейся в любых телах природы, хотя ее тайное существование видимо лишь тем, кому Трисмегист вручит ключи кабалистики.

— Крепкая клятва, — заметил Варни. — Ты, Фостер, хуже язычника, если не веришь ей. Кроме того, Поверь мне, хоть я клянусь только своим словом, что если ты окажешься несговорчивым, то у тебя нет никакой надежды — даже намека на надежду — превратиться из арендатора этой земли в ее хозяина. Итак, Аласко не обратит твою оловянную посуду в золото, и ты, честный Энтони, так и останешься арендатором.

— Я, джентльмены, — ответил Фостер, — не знаю ваших намерений, но твердо знаю одно: как бы то ни было, а в этом мире у меня есть только один человек, который может молиться за меня, и человек этот — моя дочь. Я много грешил, и жизнь круто обошлась со мной, но дочь моя и сейчас так же невинна, как была на коленях матери, и она по крайней мере получит свою долю в том благословенном граде, стены которого сложены из чистого золота, а фундамент украшен всевозможными драгоценными камнями.

— Вот-вот, Тони, — прервал его Варни, — такой рай пришелся бы тебе по душе. Побеседуй-ка с ним на эту тему, доктор Аласко, а я сейчас вернусь к вам.

Сказав это, Варни встал, взял со стола флакон и вышел из лаборатории.

— Послушай, сын мой, — обратился Аласко к Фостеру, как только Варни оставил их, — что бы ни говорил этот наглый и распутный сквернослов о могущественной науке, в которой, с благословения неба, я настолько преуспел, что не мог бы признать мудрейшего из ныне живущих ученых более искусным или более знающим, чем я; как бы ни насмехался этот негодяй над вещами, слишком возвышенными, чтобы их могли постигнуть люди с земными и греховными мыслями, поверь все же, что небесный град, новый Иерусалим, открывшийся взору святого Иоанна в ослепительном видении христианского апокалипсиса, на самом деле представляет не что иное, как ту великую тайну, познание которой позволяет извлекать из низкой и грубой материи драгоценнейшие явления природы, подобно тому как легкая пестрокрылая бабочка, прекраснейшее создание летнего ветерка, выпархивает из невзрачной оболочки неподвижной куколки.

— Мистер Холдфорт не упоминал о подобном толковании, — с сомнением проговорил Фостер, — и более того, доктор Аласко, в священном писании сказано, что золото и драгоценные камни святого града не для тех, кто творит зло или лжет.

— Хорошо, сын мой, какое же заключение ты выводишь отсюда?

— А такое, что тому, кто составляет яды и втихомолку подносит их людям, не достанется даже малая доля тех несметных сокровищ.

— Нужно видеть разницу, сын мой, между тем, что действительно от начала до конца есть зло, и тем, что, являясь злом само по себе, тем не менее преследует благую цель, — ответил алхимик. — Если ценой смерти одного человека можно приблизить счастливую пору, когда мы одним лишь пожеланием сможем достичь любых благ и избежать любых бед, когда болезни, страдания и печаль станут лишь послушными слугами человеческой мудрости и будут исчезать по малейшему знаку ученого; когда все, что считается ныне драгоценнейшим и редчайшим, станет достоянием каждого, кто послушен голосу мудрости; когда искусство врачевания будет забыто и заменено единым всеисцеляющим средством; когда мудрецы станут править миром и сама смерть отступит перед их взглядом, — если этой блаженной поры можно достичь или хотя бы ускорить ее наступление и для этого нужно лишь отправить в могилу слабое, бренное тело человека, неминуемо обреченное гниению, и сделать это немного раньше, чем это сделала бы природа, — какое значение может иметь такая жертва по сравнению с приходом золотого века?

— Золотой век — это царство святых, — все еще с сомнением сказал Фостер.

— Скажи лучше — мудрецов, сын мой, — ответил Аласко, — или скорее царство самой Мудрости.

— Мы обсуждали этот вопрос с мистером Холдфортом на последнем вечернем сборище, но он называет ваше толкование еретическим, ложным и заслуживающим осуждения.

— Он связан путами невежества, сын мой, и до сих пор обжигает кирпичи в Египте или, в лучшем случае, блуждает по бесплодной пустыне Синая. Тебе не следовало бы разговаривать с ним о подобных вещах. Но скоро я представлю тебе доказательство, с помощью которого посрамлю этого злобного священника, хотя бы он состязался со мной, как некогда кудесники состязались с Моисеем пред лицом фараона. Я проведу свой опыт при тебе, сын мой, в твоем самоличном присутствии, и глаза твои узрят истину.

— Правильно, ученый мудрец, — объявил Варни, входя в этот момент в лабораторию. — Если он не верит твоему языку, сможет ли он не поверить собственным глазам?

— Варни! — воскликнул алхимик. — Варни вернулся! Ты уже…

— Сделал ли я уже свое дело — ты это хотел сказать? — отозвался Варни. — Сделал! А ты, — добавил он, обнаруживая не свойственные ему признаки волнения, — ты уверен, что всыпал именно необходимую нам дозу?

— Уверен настолько, насколько человек вообще может быть уверен, когда дело касается таких тонких пропорций, — ответил алхимик, — ведь организмы бывают разные.

— Ну, тогда я ничего не боюсь, — заявил Варни. — Я знаю, ты не подойдешь к дьяволу ни на шаг ближе, чем положено. Ты получил плату за то, чтобы вызвать болезнь, и счел бы бессмысленным расточительством совершить убийство за ту же цену. Что ж, разойдемся по своим комнатам. Завтра увидим, как обстоит дело.

— Как ты заставил ее выпить? — спросил Фостер, содрогнувшись.

— Никак, — ответил Варни, — я только смотрел на нее тем взглядом, какой действует на сумасшедших, женщин и детей. Мне сказали в больнице святого Луки, что у меня как раз такой взгляд, какой нужен для усмирения непокорных больных. Служители осыпали меня похвалами, так что я всегда смогу заработать себе кусок хлеба, если не удастся моя карьера при дворе.

— А ты не боишься, что доза окажется чересчур велика?

— Если так, — заметил Варни, — она только крепче уснет, и это не нарушит моего покоя. Доброй ночи, джентльмены.

Энтони Фостер тяжело вздохнул и воздел к небу руки и глаза.

Алхимик объявил, что намерен большую часть ночи продолжать опыты величайшей важности, и его собеседники удалились на отдых.

Глава XXIII

Пусть будет добр ко мне в пути господь!

Надежды нет, что мне помогут люди.

О, кто хотел бы женщиною быть,

Безумной, жалкой, любящей и верной?

Тем злее участь, чем светлей надежда,

За блага все — в ответ неблагодарность!

«Паломничество любви»

Летний вечер приближался к концу, и Дженет, боясь, что ее отсутствие вызовет дома подозрения и расспросы, вернулась в Камнор-холл и поспешила в комнату, где оставила свою госпожу.

Графиня сидела за столиком, опустив голову на руки; она не пошевелилась и даже не взглянула на вошедшую. Дженет бросилась к ней с быстротой молнии и принялась трясти ее, пылко заклиная поднять голову и сказать, что так подействовало на нее. Бедная женщина послушно подняла голову и, глядя на служанку потухшим взором, сказала:

— Дженет, я выпила это.

— Слава богу! — воскликнула Дженет. — Я хочу сказать, слава богу, что не случилось худшего. Снадобье не может повредить вам. Встаньте, стряхните с себя оцепенение и воспряньте духом.

— Дженет, — повторила графиня, — не трогай меня… Дай мне спокойно расстаться с жизнью — я отравлена.

— Нет, дорогая миледи! — страстно вскричала девушка. — То, что вы выпили, не причинит вреда, потому что до этого вы приняли противоядие; я спешила сюда сказать вам, что открыт путь для вашего побега.

— Побега? — воскликнула графиня, резко и стремительно поднимаясь с кресла; глаза ее снова заблистали, а на щеках заиграл румянец. — Но, увы, слишком поздно, Дженет!

— Нет, нет, миледи! Встаньте, возьмите меня за руку и пройдемся по комнате! Не позволяйте воображению совершать работу яда! Вот так! Разве вы не чувствуете теперь, что полностью владеете своим телом?

— Кажется, онемение проходит, — сказала графиня, когда с помощью Дженет прошлась несколько раз взад и вперед по комнате. — Но как это может быть? Разве я не приняла смертельный яд? После твоего ухода явился Варни: он приказал мне выпить то ужасное снадобье, и в глазах его я прочла свою судьбу. О Дженет, это, несомненно, роковой напиток; никогда еще подобный виночерпий не наливал безвредного питья!

— Боюсь, что он не считает его безвредным, — ответила девушка. — Но бог разрушает злые умыслы. Поверьте мне, клянусь евангелием, на которое мы уповаем, Варни не может повредить вам. Вы не спорили с ним?

— В доме было тихо, — ответила графиня, — ты ушла, и в комнате ни души, кроме него, а он способен на любое преступление. Я хотела избавиться от его ненавистного присутствия и выпила то, что он предложил. Но ты говорила о побеге, Дженет? Возможно ли такое счастье?

— Достаточно ли у вас силы, чтобы выслушать новости и сделать попытку?

— Силы? — повторила графиня. — Спроси у лани, когда клыки борзых готовы схватить ее, достаточно ли у нее силы, чтобы перескочить через бездну. Я готова на любую попытку, лишь бы вырваться отсюда.

— Так слушайте, — сказала Дженет. — Один человек, которого я считаю вашим истинным другом, встречавшийся мне в самых разнообразных обличьях, пытался заговорить со мной, но я каждый раз уклонялась от этого. Только сегодня вечером мне все стало ясно. Он — тот разносчик, который приносил тогда свои товары, он же — странствующий торговец, который продал мне книги. Всякий раз, когда я выходила из дома, я была уверена, что встречу его. То, что случилось сегодня, заставило меня решиться поговорить с ним. Он приготовил все, что требуется для побега, и теперь ожидает вас у боковой калитки парка. Но хватит ли у вас сил? Хватит ли мужества? В состоянии ли вы исполнить то, что задумали?

— Тот, кто бежит от смерти, находит в себе силы, — ответила леди. — Тот, кто спасается от позора, обретает мужество. Мысль о том, что я избавлюсь от негодяя, который покушается на мою жизнь и честь, дала бы мне силу встать даже со смертного одра.

— Тогда в добрый час, миледи, — сказала Дженет. — Простимся. Я вверяю вас заботам всевышнего.

— Разве ты не бежишь вместе со мной, Дженет? — тревожно спросила графиня. — Я должна потерять тебя? И это — твоя преданность?

— Миледи, я убежала бы с вами так же охотно, как улетает из клетки птица. Но тогда все немедленно откроется, и нам не избежать погони. Я должна остаться и употребить все средства, чтобы хоть на некоторое время скрыть истину; бог да простит мой обман — ведь он вызван необходимостью!

— А я, значит, должна ехать одна с этим незнакомцем! Подумай, Дженет, не окажется ли это какой-нибудь еще более страшной и темной интригой, чтобы разлучить меня с тобой, моим единственным другом?

— Нет, госпожа, не опасайтесь этого, — с живостью возразила Дженет. — Этот человек честен по отношению к вам, и он друг мистера Тресилиана, по поручению которого прибыл сюда.

— Если он друг Тресилиана — я доверяюсь ему так же, как доверилась бы ангелу, посланному мне небом, ибо нет на земле человека, более чуждого подлости, лжи и эгоизма, чем Тресилиан. Он всегда забывал о себе, когда мог быть полезен другим. Увы! Как плохо его вознаградили!

С лихорадочной поспешностью они собрали кое-какие мелочи, необходимые графине для путешествия. Дженет быстро и ловко связала их в маленький узелок, сунув туда же попавшиеся под руку украшения, а также шкатулку с драгоценностями, благоразумно рассудив, что она может сослужить хорошую службу в предстоящих испытаниях. Затем графиня Лестер сменила свой наряд на платье, которое Дженет обычно надевала во время недолгих поездок; было решено избегать всяких внешних признаков, могущих привлечь чье-либо внимание. Прежде чем были закончены эти приготовления, в летнем небе взошла луна, и все в доме удалились на покой или по крайней мере разошлись по комнатам. Воцарилась тишина.

Выскользнуть из дома или из сада не представляло затруднений — нужно было только пройти незамеченными. Энтони Фостер привык относиться к своей дочери с таким почтением, с каким закоренелый грешник смотрит на своего ангела-хранителя, который, невзирая на его преступления, продолжает витать над ним, и потому доверял ей беспредельно. Днем Дженет делала все, что хотела; у нее был ключ от боковой калитки парка, так что она могла уходить когда вздумается в деревню по хозяйственным делам, которые полностью были доверены ей, и посещать богослужения своей секты. Правда, такая свобода была предоставлена дочери Фостера под строжайшим условием, что она не злоупотребит этими привилегиями и вообще не сделает ничего, что могло бы помочь графине избавиться от плена, так как в последнее время та начала выказывать нетерпение и недовольство ограничениями, которым ее подвергали. И если бы не ужасные подозрения, вызванные разыгравшейся этим вечером сценой, Дженет, конечно, никогда бы не нарушила свое слово и не обманула доверия отца. Однако события, свидетельницей которых она оказалась, не только оправдывали ее, но и настоятельно требовали, чтобы она прежде всего позаботилась о спасении своей госпожи, оставив в стороне все остальные соображения.

Беглянка и ее проводница торопливыми шагами пробирались по запущенной, неровной тропинке. Тропинка эта некогда была аллеей, а теперь ее затемняли ветви разросшихся деревьев, переплетавшиеся над головой, и только обманчивый, неверный свет луны проникал сквозь листву. Дорогу то и дело преграждали срубленные деревья или большие сучья, валявшиеся на земле в ожидании, когда время превратит их в хворост и валежник. Неудобства и трудности, вызванные этими препятствиями, чрезвычайная поспешность, с которой они одолели первую часть пути, томительные чувства надежды и страха настолько подорвали силы графини, что Дженет предложила остановиться на несколько минут, чтобы перевести дух и собраться с силами. В молчании расположились они под сенью гигантского старого, искривленного дуба и невольно оглянулись на покинутый ими дом, длинный темный фасад которого виднелся в сумрачной дали. Многочисленные трубы, башня и часы возвышались над линией крыши и четко вырисовывались на фоне чистой синевы летнего неба.

Только один огонек мерцал в этой темной громаде, но он был расположен так низко, что, казалось, скорее выходил из-под земли, чем из какого-либо окна. Графиню охватил ужас.

— Они преследуют нас! — прошептала она, указывая Дженет на испугавший ее огонек.

Но Дженет, менее взволнованная, чем ее госпожа, заметила, что свет неподвижен, и шепотом объяснила графине, что он исходит из уединенной кельи, где алхимик занимается своими таинственными опытами.

— Он из тех людей, — добавила она, — которые бодрствуют по ночам и строят козни. Злой рок привел сюда этого человека; своими путаными речами о земном богатстве и о неземном или сверхчеловеческом познании он окончательно покорил моего бедного отца. Правду говорил добрый мистер Холдфорт, намекая на нас и желая, чтобы мы извлекли из его слов практическую пользу: «Есть такие — и имя им легион, кто, подобно нечестивому Ахаву, охотнее прислушивается к вымыслам лжепророка Седекии, чем к словам того, чьими устами глаголет господь». И он прибавил еще: «О братья мои! И среди вас есть немало таких Седекии — людей, которые обещают вам свет земного знания, если вы отречетесь ради них от божественного откровения. Чем они лучше тирана Нааса, который требовал, чтобы каждый его подданный отдавал ему свой правый глаз?» И еще он говорил…

Неизвестно, как долго могла бы прелестная пуританка вспоминать рассуждения мистера Холдфорта, если бы графиня не перебила ее и не сказала, что достаточно оправилась и может дойти до калитки, не нуждаясь в новой передышке.

Они двинулись дальше и преодолели вторую часть пути с меньшей поспешностью и, конечно, более легко, чем первую. Это дало им время для размышлений, и теперь Дженет в первый раз рискнула спросить свою госпожу, куда она думает отправиться. Не получив немедленного ответа — так как графиня в смятении, возможно, еще не успела обдумать этого существенного вопроса, — Дженет отважилась добавить:

— Вероятно, в дом вашего отца, где вы будете в безопасности и под надежной защитой?

— Нет, Дженет, — грустно ответила графиня. — Я покинула Лидкот-холл, когда совесть моя была чиста, а имя незапятнано. Я не вернусь туда, пока разрешение милорда и публичное признание нашего брака не введут меня в родной дом с тем титулом и с теми почестями, на которые он дал мне право.

— Но куда же в таком случае вы отправитесь, госпожа?

— В Кенилворт, милая, — решительно и спокойно ответила графиня. — Я увижу эти празднества — эти великолепные празднества, подготовка к которым заставляет гудеть всю страну от края и до края. Мне кажется, что, когда королеву Англии чествуют в доме моего супруга, графиня Лестер не окажется незваной гостьей.

— Молю бога, чтобы вы оказались желанной гостьей! — вырвалось у Дженет.

— Ты злоупотребляешь моим положением, Дженет, — сердито сказала графиня, — и забываешь свое собственное.

— Я не грешу ни тем, ни другим, моя дорогая госпожа, — возразила огорченная девушка. — Но разве вы забыли, что благородный граф дал такой строгий наказ держать в тайне ваш брак именно для того, чтобы сохранить милость королевы? И вы можете думать, что ваше внезапное появление в его замке при таком положении дел и в присутствии королевы будет ему приятно?

— Ты полагаешь, я опозорю его? Нет, оставь мою руку, я обойдусь без твоей помощи и без твоих советов.

— Не сердитесь на меня, миледи, — кротко ответила Дженет, — позвольте мне все же поддержать вас: дорога плохая, а вы не привыкли ходить в темноте.

— Если ты считаешь меня способной унизить моего супруга, — тем же раздраженным тоном продолжала графиня, — значит, ты полагаешь, что лорд Лестер причастен к подлым проделкам твоего отца и Варни или, быть может, что они действуют по его приказу? Погоди, я обо всем расскажу моему доброму графу!

— Ради бога, миледи, когда будете жаловаться, пощадите моего отца! Пусть мои услуги, как бы скромны они ни были, послужат искуплением его вины!

— Было бы верхом несправедливости, милая Дженет, если бы я поступила иначе, — ответила графиня, с прежней нежностью и доверчивостью обращаясь к своей верной наперснице. — Нет, Дженет, ни единым словом я не хочу повредить твоему отцу. Но ты видишь, дорогая, я горю одним желанием — отдаться под защиту моего супруга. Я покинула жилище, куда была заточена им, только из-за низости окружавших меня людей, но ни в чем другом я не нарушу его приказаний. Я обращусь только к нему одному, только он один защитит меня. Никому без его согласия я не открыла и не открою тайну союза, сочетавшего наши сердца и наши судьбы. Я увижу его и из его собственных уст получу приказ, как мне вести себя дальше. Не возражай против моего решения, Дженет, ты только укрепишь меня в нем. Скажу тебе правду: я решила узнать свою участь немедленно, и притом из уст своего супруга; и самый верный путь достичь моей цели — это разыскать его в Кенилворте.

Дженет быстро взвесила все трудности и осложнения, на которые могла натолкнуться ее несчастная госпожа. Теперь девушка была склонна изменить свое первоначальное мнение и подумала, что, раз уж графиня вырвалась из дома, куда ее запер муж, первой ее обязанностью было увидеться с ним и объяснить ему причины своего поведения. Дженет знала, какое огромное значение придает граф сохранению тайны своего брака, и не могла не понять, что, предпринимая без его разрешения любой шаг, ведущий к раскрытию этой тайны, графиня навлекла бы на себя страшный гнев супруга. Если бы она вернулась в отцовский дом, не открыв своего титула, ее репутация сильно пострадала бы; если бы она призналась во всем, это могло бы послужить причиной непоправимого разрыва с мужем. В Кенилворте же она могла непосредственно объясниться с ним. Хотя Дженет сомневалась в нем больше, чем графиня, все же она верила, что он неспособен на те низменные и отвратительные действия, которыми не побрезгуют его подчиненные, чтобы пресечь жалобы графини на их обращение с нею.

Но даже в самом худшем случае, если граф откажет ей в справедливости и защите и графиня решит раскрыть свои обиды перед всеми, то в Кенилворте она сможет найти защитника в лице Тресилиана и судью в лице королевы. Обо всем этом Дженет узнала из краткой беседы с Уэйлендом. Поэтому она, в общем, выразила согласие с намерением графини отправиться в Кенилворт, однако посоветовала ей соблюдать крайнюю осторожность, извещая графа о своем прибытии.

— Была ли ты сама осторожна, Дженет? — спросила графиня. — Не посвятила ли ты в мою тайну проводника, которому я должна довериться?

— От меня он ничего не узнал, — ответила Дженет. — И, по-моему, он вообще знает о вашем положении не больше, чем думают другие.

— А что они думают?

— Что вы покинули отцовский дом… Но я снова рассержу вас, если буду продолжать…

— Нет, говори: я должна приучиться сносить дурные толки, которые навлекло на меня мое безрассудство. Наверно, думают, что я покинула отцовский дом, чтобы предаться греховным наслаждениям. Это заблуждение вскоре рассеется; поверь, я либо буду жить с незапятнанным именем, либо покончу с жизнью. Так что же, меня считают любовницей Лестера?

— Большинство говорят о Варни, хотя некоторые считают его только удобной ширмой для развлечений господина, так как слухи об огромных расходах на украшение ваших покоев разнеслись повсюду, а такие расходы не по средствам Варни. Но это мнение мало кто поддерживает, потому что, когда речь идет о такой высокой персоне, люди боятся даже намекать на свои подозрения, чтобы Звездная палата не покарала их за оскорбление вельможи.

— Хорошо, что помалкивают те, кто считает прославленного Дадли сообщником такого негодяя, как Варни. Но мы дошли до калитки! Ах, Дженет, я должна проститься с тобой… Не плачь, моя милая девочка, — сказала графиня, пытаясь под напускной беззаботностью скрыть свое огорчение от разлуки с верной служанкой. — Вот увидишь, мы снова встретимся; но к тому времени смени, Дженет, этот глухой рюш на открытый кружевной воротник; пусть люди видят, какая у тебя прелестная шейка. А вместо суконного платья с тесьмой, которое подобает только горничной, разоденься в бархат и парчу — у меня в комнате ты найдешь множество разных нарядов, и я с удовольствием дарю их тебе. Мужайся, Дженет. Правда, сейчас ты только служанка несчастной, преследуемой женщины, лишенной и звания и чести, но, когда мы снова встретимся, ты должна быть одета красиво, как подобает самой любимой приближенной даме первой графини Англии.

— Да исполнится ваше желание, госпожа! Не для того, чтобы я могла щеголять в блестящих нарядах, а чтобы и у меня и у вас под роскошным платьем сердце билось легко и весело.

Удалось наконец, хоть и с немалым трудом, отпереть замок калитки, и графиня, не без затаенного страха, оказалась за теми стенами, которые, согласно строгому приказу ее супруга, являлись пределом ее прогулок.

Уэйленд Смит, с беспокойством ожидавший их появления, стоял поблизости, скрываясь за живой изгородью, окаймлявшей большую дорогу.

— Все благополучно? — с тревогой спросила его Дженет, когда он осторожно приблизился к ним.

— Все, — ответил он, — только я не смог достать лошадь для леди. Джайлс Гозлинг, этот подлый трус, ни за какие деньги не дал мне лошади, чтобы, чего доброго, не ответить за это! Но не беда: пусть леди садится на мою лошадку, а я пойду рядом пешком, пока не достану другую. Погони не будет, если только вы, прелестная мисс Дженет, не забудете моих наставлений.

— Я запомню их лучше, чем мудрая вдова из Текоа запомнила слова, которые вложил в ее уста Иоав, — заверила его Дженет. — Завтра я скажу, что миледи не в силах подняться с постели.

— Верно, и что она чувствует боль и тяжесть в голове, сердцебиение и просит не тревожить ее. Не беспокойтесь, они поймут, в чем дело, и не станут задавать лишних вопросов — болезнь им известна.

— Но они вскоре обнаружат мое отсутствие, — возразила графиня, — и убьют ее в отместку! Лучше я вернусь, чем подвергать ее такой опасности.

— Не тревожьтесь обо мне, госпожа, — возразила Дженет. — Хотела бы я, чтобы вы так же были уверены в расположении тех, к кому собираетесь обратиться за помощью, как я уверена в том, что мой отец даже в гневе не даст меня в обиду.

Тем временем Уэйленд подсадил графиню на лошадь и уложил вокруг седла свой плащ, свернув его таким образом, чтобы устроить удобное сиденье.

— Прощайте, и да сопутствует вам благословение божье! — воскликнула Дженет, снова целуя руку своей госпожи, отвечавшей ей безмолвными ласками. Затем они оторвались друг от друга, и Дженет, обращаясь к Уэйленду, сказала:

— Да поможет вам небо, если вы окажетесь верны несчастной, беззащитной женщине, и да покарает вас оно, если вы предадите ее!

— Аминь, милая Дженет, — отозвался Уэйленд, — верьте мне, я так выполню свой долг, что даже ваши прелестные глазки, хоть они и святые, взглянут на меня менее презрительно, когда мы встретимся в следующий раз.

Последние слова этой прощальной речи он прошептал на ухо Дженет, и хотя она не ответила на них согласием, однако, понуждаемая, без сомнения, страстным желанием устранить все, что могло бы помешать спасению графини, не охладила надежд, выраженных в словах Уэйленда. Девушка вернулась в сад и заперла за собой калитку, в то время как Уэйленд взял лошадь под уздцы и повел ее за собой. Так, в молчании, тронулись они в свое опасное путешествие по освещенной луной дороге.

Хотя Уэйленд Смит шел так быстро, как мог, все же этот способ передвижения был настолько медленным, что, когда занялось утро, они находились всего лишь в десяти милях от Камнора.

— Чума порази всех сладкоречивых трактирщиков! — воскликнул Уэйленд, не в силах долее сдерживать свою досаду и беспокойство. — Если бы этот болван Джайлс Гозлинг прямо сказал мне два дня назад, что на него нечего рассчитывать, я сумел бы устроиться и без него. Но у этих трактирщиков есть привычка обещать все, что ни попросишь, а в момент, когда нужно подковать коня, выясняется, что у них нет железа. Знай я это раньше, я бы нашел двадцать способов… Да для такого доброго дела я не задумался бы украсть скакуна с соседнего пастбища, а потом прислал бы его обратно в деревню. Пусть все лошади в стойлах «Черною медведя» околеют от сапа!

Графиня попыталась успокоить своего проводника, заметив, что проблески наступающего дня позволят им продвигаться быстрее.

— Верно, госпожа, — ответил Уэйленд, — но днем нас легче заметить, а это может оказаться плохим началом для нашего путешествия. Я бы ничуть не тревожился, если бы мы ушли подальше от этих мест. Но мне-то давно известно, что Беркшир кишмя кишит зловредными бездельниками, которые с самого раннего утра до поздней ночи только тем и занимаются, что суют свой нос в чужие дела. Мне уже и прежде случалось попадать из-за них в переделки. Но не бойтесь, добрая госпожа, немножко ума да удачи — глядишь, и вышел сух из воды.

Однако опасения проводника произвели на графиню больше впечатления, чем те успокоительные слова, которыми он счел нужным смягчить их. Она беспокойно озиралась по сторонам; когда же рассеялся покров ночи и занимающаяся на востоке заря предупредила о близящемся восходе солнца, стала ждать, что в разгорающемся свете дня их вот-вот заметят злобные преследователи или перед ними встанут опасные и непреодолимые препятствия, которые сделают невозможным дальнейший путь. Уэйленд Смит уловил ее тревогу и, негодуя на себя за то, что дал ей повод для беспокойства, зашагал с преувеличенной бодростью. Он то принимался разговаривать с лошадью, как заправский конюх, то тихо насвистывал отрывки песенок, то уверял графиню, что нет никакой опасности. Но в то же время он зорко поглядывал по сторонам, высматривая, не покажется ли что-либо такое, что сможет изобличить его во лжи. Так они продвигались вперед, пока непредвиденный случай не дал им возможности продолжать путешествие с большим удобством и большей быстротой.

Глава XXIV

Р и ч а р д

Коня! Коня! Все царство за коня!

К э т с б и

Я вам коня добуду, государь.

«Ричард III»[96]

Наши путники только что миновали небольшую рощицу, примыкавшую к дороге, когда заметили первое живое существо, попавшееся им навстречу с момента отъезда из Камнора. Это был глуповатый паренек, видимо — сын фермера, в серой куртке, с непокрытой головой, в штанах до пят и огромных башмаках. Он держал под уздцы то, что было им более всего нужно, — лошадь с дамским седлом и со всеми принадлежностями, необходимыми даме для верховой езды. Мальчишка окликнул Уэйленда:

— Эй, сэр! А вы, верно, и есть тот самый?

— А как же, дружок, конечно, — ответил, ни секунды не колеблясь, Уэйленд.

Впрочем, надо признать, что люди, воспитанные в более строгих правилах, и те не устояли бы перед такой заманчивой возможностью. С этими словами Уэйленд вырвал из рук мальчишки поводья, мигом снял графиню со своей лошади и помог ей пересесть на ту, которую счастливый случай предоставил в их распоряжение. И в самом деле, все произошло чрезвычайно естественно, и графиня, как выяснилось позже, даже не усомнилась в том, что лошадь была выслана им навстречу благодаря предусмотрительности Уэйленда или его друзей.

Однако мальчуган, столь быстро освободившийся от данного ему поручения, вытаращил глаза и принялся чесать себе затылок, как будто раскаиваясь, что отдал лошадь, удовлетворившись таким кратким объяснением.

— Я бы поверил, что ты тот самый, да ведь ты должен был сказать — «бобы», сам знаешь, — пробормотал он.

— А как же! — сказал Уэйленд наугад. — А ты должен был ответить — «ветчина», сам знаешь.

— Ни-ни, — возразил мальчишка, — подожди-ка, подожди-ка… Я должен был сказать — «горох».

— Верно, верно! Ей-богу, «горох»! Хотя ветчина была бы куда более подходящим паролем, — ответил Уэйленд.

Усевшись тем временем на собственную лошадь, он взял поводья из рук растерявшегося, сбитого с толку мальчишки, кинул ему мелкую монетку и, не тратя лишних слов, поспешил вперед, чтобы наверстать потерянное время.

Мальчишка был еще виден с холма, на который они поднимались, и Уэйленд, оглянувшись назад, заметил, что он стоит, запустив руку в волосы, неподвижный, как дорожный столб, повернув голову в ту сторону, куда они ускакали. Наконец, когда они достигли вершины холма, он увидел, как одураченный мальчишка наклонился, чтобы поднять серебряную монету, доставшуюся ему благодаря щедрости путника.

— Вот уж, можно сказать, божий дар! — воскликнул Уэйленд. — Лошадка хороша, бежит на славу и послужит нам до тех пор, пока мы не добудем для вас другую, не хуже, а эту сразу же отошлем обратно, чтобы все были довольны.

Но он обманулся в своих ожиданиях, и судьба, поначалу показавшаяся такой милостивой, вскоре дала основания опасаться, что случай, вызвавший такой восторг у Уэйленда, приведет их на край гибели.

Не отъехали они и мили от места, где оставили мальчишку, как ветер донес до них громкие крики: «Караул! Грабеж! Держи вора!» — и тому подобные восклицания, которые Уэйленд, по совести, мог счесть последствиями своей проделки.

— Лучше бы мне проходить всю жизнь босиком! — пробормотал он. — За нами гонятся, и я пропал. Эх, Уэйленд, Уэйленд! Не раз говаривал твой отец, что лошади погубят тебя. Довелось бы мне только еще разок встретиться с любителями скачек в Смитфилде или на Тэрнбул-стрит, и я разрешу им вздернуть меня хоть на колокольню собора святого Павла, если еще раз вмешаюсь в дела вельмож, рыцарей или благородных дам!

Погрузившись в эти мрачные размышления, он то и дело оборачивался, чтобы посмотреть, кто преследует его, и несколько утешился, когда обнаружил лишь одного всадника. Правда, всадник этот сидел на прекрасной лошади и мчался за ними с такой быстротой, что нечего было и думать о спасении бегством, даже если бы силы графини позволили ей пустить свою лошадь вскачь.

«Славная может выйти потеха, — думал Уэйленд, — с каждой стороны — по одному мужчине, причем этот парень в седле смахивает скорей на обезьяну, чем на всадника. Э, была не была, на худой конец можно будет легко вышибить его из седла. Ого, черт возьми, сдается мне, что его лошадь сама взялась за дело, потому что она закусила удила! Ну вот, плевал я на него! — обрадовался он, когда преследователь начал приближаться. — Это всего-навсего скотина лавочник из Эбингдона!»

Опытный глаз Уэйленда, несмотря на значительную дистанцию, правильно оценил положение. Горячая лошадь доблестного лавочника, не чувствуя твердой руки всадника и заметив впереди двух быстро бегущих лошадей, устремилась вдогонку с такой резвостью, что злополучный седок, еле державшийся на ней, не только нагнал беглецов, но на полном галопе проскакал мимо них, изо всех сил вцепившись в поводья и вопя: «Стой! Стой!» Казалось, это восклицание больше относится к его собственной лошади, чем к тем, кого моряки называют «призом». С такой неудержимой быстротой, — если придерживаться другого морского выражения, — он «проскочил» еще ярдов двести, прежде чем сумел остановить и повернуть свою лошадь. Затем он направился обратно к нашим путникам, кое-как оправляя приведенную в крайний беспорядок одежду, выпрямившись в седле и пытаясь придать себе смелый и воинственный вид, чтобы скрыть смущение и страх, овладевшие им во время бешеной скачки.

Уэйленд успел заверить графиню, что ей нечего бояться, и добавил:

— Парень этот — сущий олух, я с ним живо справлюсь.

Переведя дух и набравшись смелости, лавочник обратился к ним и угрожающим тоном приказал Уэйленду немедленно вернуть ему лошадь.

— Как! — отозвался кузнец с важностью царя Камбиза. — Нам приказывают остановиться на большой королевской дороге и отнимают нашу собственность? В таком случае вон из ножен, мой Эскалибар, и скажи этому доблестному рыцарю, что лишь яростная схватка рассудит нас.

— На помощь, честные люди! — вскричал лавочник. — Я пытаюсь вернуть свое добро, и на меня за это нападают!

— Напрасно ты взываешь к своим богам, подлый нечестивец, — произнес Уэйленд, — я исполню то, что сказал, хотя бы мне угрожала смерть. Знай, обманщик, знай, продавец гнилого батиста, что я тот самый разносчик, которого ты похвалялся ограбить на большой дороге! Берись за оружие и защищайся!

— Я же говорил только в шутку, — оправдывался Голдтред, — я честный лавочник и гражданин и не нападаю на людей из-за угла.

— Тогда, клянусь честью, доблестный лавочник, я сожалею о своем обете! Я поклялся, что, где бы ни повстречался с тобой, я отниму твою лошадь и подарю ее своей возлюбленной, если даже ты будешь отстаивать свое добро силой. Но обет мною дан, и все, что я могу сделать для тебя, — это оставить лошадь в Доннингтоне, в ближайшей гостинице.

— Но говорю тебе, Приятель, что это та самая лошадь, на которой сегодня я должен увезти Джейн Тэкем из Шотсброка в приходскую церковь, чтобы сделать ее миссис Голдтред. Она выпрыгнула из окошка старого дядюшки Тэкема и стоит, понимаешь, ожидая лошадь в условленном месте, держа наготове дорожный плащ и хлыст с рукояткой из слоновой кости, ну точь-в-точь как жена Лота. Прошу тебя, сделай одолжение, верни мне лошадь!

— Я весьма сочувствую как прекрасной девице, так и тебе, благороднейший рыцарь миткаля. Но обеты следует выполнять. Ты найдешь лошадь в трактире «Ангел» в Доннингтоне. Это все, что я могу для тебя сделать, по чистой совести.

— Убирайся к дьяволу со своей совестью! — возмутился ошеломленный лавочник. — Повел бы ты невесту в церковь пешком?

— Ты можешь посадить ее на своего скакуна, сэр Голдтред, — посоветовал Уэйленд, — это несколько умерит его прыть.

— А как мне быть, если ты… если ты забудешь оставить мне лошадь там, где обещал? — спросил Голдтред не без колебания, так как в глубине души изрядно струхнул.

— Мой короб останется залогом — он лежит у Джайлса Гозлинга в комнате с узорными кожаными портьерами. Он набит бархатом одинарным, двойным и тройным; тафтой и сукном, камчатным полотном и шелком, плюшем и шерстью…

— Стой! Стой! — воскликнул торговец. — Хорошо если там и вправду есть хоть половина этих товаров! Но никогда больше не доверю я деревенщине моего славного Баярда!

— Как вам будет угодно, мистер Голдтред! Итак, доброго вам утра и счастливого путешествия, — добавил Уэйленд и весело пустился в путь со своей дамой.

Обескураженный торговец двинулся обратно, но уже гораздо медленнее, обдумывая, как ему оправдаться перед разочарованной невестой, которая в ожидании своего любезного жениха стояла посреди королевской большой дороги.

— Мне показалось, — заметила графиня, когда они немного отъехали, — что этот глупец разглядывал меня, словно припоминая мое лицо; но я укуталась шарфом чуть ли не до бровей.

— Будь это так, — ответил Уэйленд, — я бы вернулся и хватил его по башке; от этого он не поглупеет, потому что мозгов его хватит даже на один глоток новорожденному гусенку. Однако сейчас нам нужно спешить, а в Доннингтоне мы оставим лошадь, чтобы у дурака пропала охота гнаться за нами, и попытаемся изменить нашу внешность, чтобы сбить его с толку, если он захочет продолжать погоню.

Путники прибыли в Доннингтон без дальнейших помех, но графине необходим был хотя бы двух— или трехчасовой отдых. Уэйленд воспользовался этим временем, чтобы принять необходимые меры предосторожности, от которых зависело предстоящее путешествие; он проявил при этом свойственные ему находчивость и расторопность.

Сменив суконный кафтан разносчика на рабочую блузу, он отвел лошадь Голдтреда в гостиницу «Ангел», находившуюся в противоположном конце селения. Несколько позже, хлопоча по другим делам, он заметил, что лошадь уже передали лавочнику, который, во главе внушительного отряда, явился выручать силой оружия то, что было ему отдано без всякого выкупа. Рассчитываться же ему пришлось лишь за огромное количество эля, выпитого его приятелями, которых после поездки, видимо, мучила жажда. По поводу этой платы мистер Голдтред вступил в яростный спор со старшиной местечка, вызванным для того, чтобы помочь собрать народ.

Совершив благоразумный и справедливый акт возвращения чужой собственности, Уэйленд раздобыл для графини и для себя одежду, придававшую им вид зажиточных жителей. При этом они решили в пути выдавать себя за брата и сестру, чтобы привлекать к себе как можно меньше внимания.

Наконец Уэйленд завершил приготовления, купив выносливую лошадь, способную поспевать за его конем, но достаточно смирную и вполне пригодную под дамское седло. На все эти расходы пошли деньги, которыми с избытком снабдил его Тресилиан.

Таким образом, после полудня, когда несколько часов крепкого сна освежили графиню, путники возобновили прерванное путешествие, чтобы как можно скорей попасть в Кенилворт через Ковентри и Уорик. Однако не успели они отъехать, как им представился новый повод для беспокойства.

Следует упомянуть, что хозяин гостиницы сообщил им, будто часом-двумя раньше из Доннингтона в Кенилворт направилась труппа комедиантов, приглашенных, как он полагал, для исполнения масок и пантомим, составлявших часть увеселений, которые обычно устраивались по случаю приезда королевы.

Уэйленду пришло в голову, что, присоединившись под каким-либо предлогом к этой труппе, они будут привлекать к себе гораздо меньше внимания, чем продолжая путешествовать вдвоем. Он поделился своими соображениями с графиней, и она, охваченная одним лишь желанием поскорее беспрепятственно добраться до Кенилворта, предоставила ему полную свободу действий. Они поэтому пришпорили лошадей, намереваясь догнать актеров и продолжать путешествие вместе с ними. Вскоре примерно в полумиле они увидели небольшую группу людей, состоявшую из всадников и пешеходов, взбиравшихся на вершину пологого холма, за которым они потом исчезли. Но Уэйленд не переставал ни на минуту озираться по сторонам; он увидел, что за ними во весь опор на великолепном коне мчится всадник в сопровождении слуги, который изо всех сил старался поспеть за своим хозяином. Уэйленд тревожно оглянулся на этих всадников, заметно помрачнел, снова оглянулся и, побледнев, обратился к графине:

— Это конь Ричарда Варни, я бы его узнал среди тысячи… Пожалуй, это похуже встречи с лавочником.

— Тогда обнажи свой меч, — отозвалась графиня, — и пронзи мне сердце, ибо лучше умереть, чем снова оказаться в его руках!

— Я охотнее пронзил бы тысячу раз его или даже самого себя, — ответил Уэйленд. — Сказать по правде, я не мастер драться, хотя, если понадобится, вид шпаги испугает меня не больше, чем кого другого. И потом, что касается моего меча… умоляю вас, погоняйте… это жалкая обыкновенная рапира, тогда как у него, ручаюсь головой, настоящая толедская. Да с ним еще слуга… вероятно, это пьяный буян Лэмборн, и лошадь под ним та самая, на которой, как люди говорят… но прошу вас, погоняйте, ради бога… он ограбил гуртовщика. Не то чтобы я боялся Варни или Лэмборна, когда нужно сделать доброе дело…. ваша лошадь может идти быстрее, если вы ее заставите… но все же… нет, прошу вас, не пускайте ее галопом, иначе они заметят, что мы боимся их, и погонятся за нами… удерживайте ее только на полной рыси… Так вот, хоть я и не боюсь их, но предпочел бы лучше отделаться от них хитростью, чем силой. Догнать бы нам этих комедиантов, мы бы смешались с ними и проскользнули незамеченными, если только Варни не гонится именно за нами, а тогда дело плохо!

Говоря так, он то понукал, то придерживал свою лошадь, стремясь скакать со всей возможной быстротой, но сохраняя вид обычных путников и стараясь избежать той поспешности, которая могла бы возбудить подозрение, что они спасаются бегством.

Таким образом они взобрались на пологий холм, о котором мы уже упоминали, и, взглянув с вершины, с радостью обнаружили, что комедианты, выехавшие раньше их из Доннингтона, расположились в небольшой долине по другую сторону холма, там, где дорогу пересекал ручей, за которым виднелось несколько домиков. По-видимому, они устроили здесь привал, и это дало Уэйленду надежду, что им удастся присоединиться к компании, прежде чем Варни нагонит их. Уэйленд обеспокоился еще больше, увидев, что его спутница — хоть она и не жаловалась и не выражала страха — смертельно побледнела, и он начал опасаться, как бы она не свалилась с лошади. Однако, несмотря на упадок сил, графиня пришпорила свою лошадь с такой энергией, что они присоединились к компании в долине, прежде чем Варни показался на вершине холма.

Беглецы застали труппу комедиантов, среди которой собирались укрыться, в большом волнении. Женщины с растрепанными волосами и озабоченным видом то входили в один из домиков, то выбегали из него; мужчины стояли у входа, держа лошадей под уздцы, с тем глупым видом, какой обычно бывает у людей, когда их помощь никому не нужна.

Уэйленд и его подопечная помедлили, как бы из любопытства, затем постепенно, не задавая никаких вопросов, смешались с труппой, как будто всегда были ее членами.

Они пробыли здесь не больше пяти минут, стараясь по возможности держаться края дороги, так, чтобы между ними и Варни оказались другие путешественники, когда конюший лорда Лестера, сопровождаемый Лэмборном, стремительно спустился с холма. Кровавые следы на боках их коней и остриях шпор изобличали спешку, с которой они скакали. Вид людей, толпившихся вокруг домика, клеенчатые плащи, надетые, чтобы защитить театральные костюмы, легкая тележка для перевозки декораций, причудливый реквизит, который они держали в руках, чтобы предохранить от тряски, сразу позволили всадникам определить, с кем они имеют дело.

— Вы комедианты, приглашенные в Кенилворт? — спросил Варни.

— Recte quidem, Domine spectatissime,[97] — ответил один из них.

— Так какого дьявола вы остановились здесь, когда вам строго приказано быть в Кенилворте вовремя? Королева завтра обедает в Уорике, а вы мешкаете, негодяи!

— Святая истина, сэр, — отозвался щуплый мальчуган в маске с парой ярко-красных рожек, в плотно облегающей куртке из черной саржи, в красных чулках и в башмаках, напоминавших формой копыта, — святая истина, сэр, и вы совершенно правы. Именно мой родитель, дьявол, охваченный родовыми муками немножко задержал поездку, чтобы пополнить нашу компанию еще одним чертенком.

— Как же, рассказывай! — усмехнулся Варни, ибо саркастическая усмешка была для него наивысшим признаком веселья.

— Мальчик сказал чистую правду, — вступился актер, который первым приветствовал Варни. — Наш старший черт — этот ведь только маленький чертенок — как раз сейчас находится при Lucina fer opem[98] внутри этой самой tugurium.[99]

— Клянусь святым Георгием или, скорее, драконом, который, быть может, сродни будущему чертенку, — презабавный случай! — воскликнул Варни. — Что скажешь, Лэмборн? Не пойдешь ли в крестные отцы к новорожденному? Если дьяволу понадобится выбирать себе кума, то более подходящего он не найдет.

— Если только тут не окажется лица познатней меня, — отозвался Лэмборн с почтительной дерзостью слуги, который сознает, что без него не обойтись и потому шутка сойдет безнаказанной,

— А как зовут этого черта или чертовку, которая не сумела выбрать более подходящего времени? — спросил Варни. — Мы не можем лишиться ни одного из актеров.

— Gaudet nomine Sibyllae,[100] — ответил тот же актер. — Ее зовут Сибиллой Лейнем, и она жена мистера Ричарда Лейнема.

— Придверника залы Совета? — сказал Варни. — Ну, ей это непростительно; она ведь женщина опытная, могла бы получше рассчитать время. А кто те двое — по-моему, мужчина и женщина, которые так поспешно спустились с холма перед нами? Они тоже из вашей труппы?

Уэйленд уже готов был ответить на этот опасный вопрос, когда в разговор снова вмешался маленький чертенок.

— Если угодно знать, — сказал он, подойдя вплотную к Варни и понизив голос, чтобы его не могли расслышать товарищи, — мужчина — это наш главный дьявол, и у него в запасе довольно всяких фокусов, чтобы заменить сотню таких чертей, как госпожа Лейнем. А женщина — это, с вашего позволения, та мудрая особа, содействие которой особенно необходимо нашей страдалице.

— Ого, так вы, значит, запаслись и повивальной бабкой? Да уж, по тому, как она мчалась, можно было понять, что ей необходимо попасть к месту вовремя. А есть у вас запасное отродье сатаны, чтобы заменить миссис Лейнем?

— Ну, сэр, они не так уж редки в этом мире, как предполагает возвышенная добродетель вашей милости. Наш главный дьявол, если пожелаете, хоть сейчас изрыгнет несколько языков пламени и выпустит несколько клубов дыма — вы поневоле подумаете, что у него в брюхе Этна.

— Сейчас мне некогда любоваться его представлением, самый многообещающий чертенок ада, — сказал Варни, — но вот вам, получите на выпивку по случаю счастливого события, и, как говорится в одной пьесе, «бог да благословит труды ваши».

Сказав это, он пришпорил коня и поскакал дальше.

Лэмборн помедлил несколько минут, порылся в своем кошельке в поисках серебряной монеты и вручил ее расторопному чертенку, прибавив, что делает это для поощрения его на пути в преисподнюю, ибо вспышки адского пламени уже сверкают вокруг него.

Затем, выслушав от мальчика изъявления благодарности за щедрость, он также пришпорил лошадь и помчался вслед за своим хозяином так быстро, что искры полетели из-под копыт.

— А теперь, — сказал лукавый бесенок, приблизившись к лошади Уэйленда и перекувырнувшись в воздухе с такой легкостью, которая оправдывала его родство с властелином этой стихии, — раз я сказал им, кто вы, в награду вы должны сказать мне, кто я.

— Ты или Флибертиджиббет, — ответил Уэйленд Смит, — или в самом деле дьявольское отродье.

— Попал в самую точку! — сказал Дикки Сладж. — Я твой собственный Флибертиджиббет; я прорвался через все преграды и ушел за своим мудрым наставником, — я ведь говорил тебе, что сделаю это, хочет он того или нет. Но что это за дама с тобой? Я заметил, как ты растерялся при первом же вопросе, и поспешил на выручку. Но я должен знать о ней все, дорогой мой Уэйленд.

— Ты узнаешь тысячу более занятных вещей, мой милый чертик, — сказал Уэйленд, — только не задавай мне сейчас вопросов. А так как вы направляетесь в Кенилворт, то и я поеду туда — хотя бы из любви к твоей милой рожице и веселому обществу.

— Тебе следовало бы сказать — милому обществу и веселой рожице, — поправил Дикки. — Но как ты будешь путешествовать с нами? Я хочу сказать — в качестве кого?

— Да хотя бы в качестве того, за кого ты меня выдал, в качестве фокусника: ты ведь знаешь, мне это дело знакомо.

— Ну, а леди? Можешь мне поверить, я-то вижу, что она настоящая леди и ты только о ней и беспокоишься: твое поведение выдает тебя.

— Кто она, дружок? Да всего-навсего моя бедная сестра. Она умеет петь и играть на лютне так, что даже рыбы от восторга готовы выскочить из воды на берег.

— Я сейчас же должен послушать, — сказал мальчик. — Я ужас как люблю лютню; я люблю ее больше всего на свете, хотя никогда ее не слышал.

— Как же ты можешь любить ее, Флибертиджиббет?

— А так, как рыцари любят дам в старых романах — по слухам.

— Тогда люби ее по слухам еще немножко, пока сестра не отдохнет с дороги, — сказал Уэйленд, пробормотав сквозь зубы: — Черт побери этого любопытного бесенка! Но нужно с ним ладить, иначе нам плохо придется.

Затем он предложил мистеру Холидею свои таланты фокусника и расхвалил музыкальные таланты своей сестры. От него потребовали доказательств его ловкости, и он представил их с таким блеском, что актеры пришли в восторг от столь ценного приобретения и охотно приняли его отговорки, когда дело дошло до демонстрации талантов его сестры.

Новоприбывших пригласили подкрепиться дорожными запасами, какие нашлись у труппы, и Уэйленду Смиту во время трапезы не без труда удалось устроиться в сторонке со своей мнимой сестрой. Он использовал эту минутку и начал умолять ее забыть на время свой сан и свои горести и снизойти до того, чтобы сблизиться с обществом, в которое они попали, ибо это было наилучшим способом благополучно добраться до Кенилворта.

Графиня примирилась с необходимостью и, когда они снова пустились в путь, постаралась выполнить совет своего проводника и обратилась к особе, ехавшей рядом, выражая сочувствие той женщине, которую они вынуждены были оставить позади.

— О, за ней хорошо ухаживают, — ответила ее собеседница, которая по своему веселому и жизнерадостному нраву могла сойти за горожанку из Бата. — Кумушку Лейнем это тревожило не больше других: к девятому дню празднеств она будет с нами в Кенилворте, хотя бы ей пришлось путешествовать пешком, неся ребенка за спиной.

Тон этой женщины сразу отбил у графини Лестер всякое желание продолжать беседу. Но так как она первая нарушила молчание, заговорив со своей спутницей, то добрая женщина, которая должна была играть в одной из интермедий прекрасную Джиллиан из Кройдона, позаботилась, чтобы молчание не наступило снова, и принялась развлекать свою безмолвную спутницу тысячей историй о самых разнообразных увеселениях, начиная со времен короля Гарри. Она рассказывала, как их принимали знатные вельможи, и называла имена всех актеров, игравших тогда главные роли, но каждый свой рассказ заключала словами: «Все это ничто по сравнению с роскошными празднествами в Кенилворте».

— А когда мы доберемся туда? — спросила графиня с волнением, которое тщетно пыталась скрыть.

— Те, у кого есть лошади, к ночи могут добраться До Уорика, а оттуда до Кенилворта останется всего четыре или пять миль. Но в Уорике мы должны ждать, пока подойдут пешие, хотя может статься, что добрый милорд Лестер вышлет им навстречу лошадей или повозки, чтобы они не устали в дороге. Сами понимаете, каково танцевать перед знатными особами, измучившись в пути. И все же, помоги мне бог, я помню — был денек, когда я протопала пять миль по полю, а после этого вечером кружилась на носках, как оловянная тарелка на острие иглы у жонглера. Но, как поется в песне, старость все-таки взяла меня своей рукой. Впрочем, если музыка мне понравится, а партнер придется по душе, я еще и сейчас спляшу не хуже любой хохотуньи в Уорикшире, которая, отвечая на вопрос о возрасте, пишет злосчастную цифру четыре с нулем позади.

Если графиня была подавлена болтливостью своей спутницы, то Уэйленду Смиту приходилось выдерживать и отражать постоянные наскоки излишнего любопытства его старого приятеля Ричарда Сладжа. Природа наделила этого хитрого юнца пытливым нравом, который как нельзя лучше соответствовал его острому уму. Первое свойство побуждало его, подобно шпиону, интересоваться чужими делами, а второе заставляло постоянно вмешиваться в то, что его ничуть не касалось. Он целый день пытался заглянуть под шарф графини, и то, что ему удалось разглядеть, очевидно значительно подстрекнуло его любопытство.

— У твоей сестры, Уэйленд, — сказал он, — такая прекрасная шейка, что едва ли эта девица родилась в кузнице, а ручка такая изящная и нежная, что вряд ли она крутила веретено. Ей-богу, я поверю в ваше родство не раньше, чем из вороньих яиц вылупятся лебеди.

— Отстань, — огрызнулся Уэйленд, — ты несешь чепуху, и тебя следовало бы выпороть за нахальство.

— Ладно, — сказал бесенок, отходя, — ты утаил от меня тайну, и я тебе это припомню, не будь я Дикки Сладж.

Эта угроза и расстояние, на котором бесенок держался весь остаток пути, чрезвычайно встревожили Уэйленда, и он предложил своей мнимой сестре, чтобы, сославшись на усталость она выразила желание остановиться, не доезжая двух-трех миль до славного города Уорика, пообещав снова нагнать труппу утром.

В маленькой деревенской гостинице нашлось место, где они могли отдохнуть, и Уэйленд не без тайного удовольствия увидел, что вся труппа, включая Дикки, сердечно попрощавшись с ними, отправилась дальше.

— Завтра, госпожа, — сказал он своей спутнице, — мы, с вашего позволения, снова выедем пораньше и прибудем в Кенилворт прежде, чем там соберется вся эта компания.

Графиня одобрила план своего верного проводника, но, к его удивлению, больше ничего не прибавила, и Уэйленд, неприятно озадаченный, так и не мог понять, есть ли у нее какой-нибудь план дальнейших действий. Он знал, что в ее положении требовалась осторожность, хотя и не совсем был посвящен во все особенности этого положения. Заключив, однако, что в замке у нее должны быть друзья, на совет и помощь которых она может уверенно рассчитывать, он подумал, что его задача будет наилучшим образом выполнена, если он доставит ее туда целой и невредимой.

Глава XXV

Звенят колокола, взывает рог -

Но не дает красавица ответа.

Струится рыцарей и дам поток -

Любимая должна таиться где-то…

О гордый граф, отвык ты, на беду,

В погоне за мечтой своею вздорной,

Дороже светлячка ценить звезду,

А честь — дороже дерзости придворной.

«Хрустальный башмачок»

Несчастная графиня Лестер с детства привыкла встречать со стороны окружающих лишь безграничную и неразумную снисходительность, и только благодаря природной кротости нрава она не стала высокомерной и взбалмошной.

Каприз, заставивший ее предпочесть статного и вкрадчивого Лестера Тресилиану, чье высокое благородство и неизменную привязанность она, безусловно, ценила, эта роковая ошибка, разрушившая счастье ее жизни, явилась прямым следствием излишней снисходительности, оберегавшей ее в детстве от болезненных, но необходимых уроков, в результате чего она понятия не имела ни о повиновении, ни о самообладании. Эта же снисходительность окружающих привела к тому, что Эми привыкла лишь выражать свои желания, предоставляя другим выполнять их, а потому теперь, в самый критический момент своей жизни, она совершенно лишилась присутствия духа и не могла наметить какой-либо разумный или осторожный план действий.

Растерянность окончательно овладела несчастной женщиной в то утро, которое, казалось, должно было решить ее судьбу. До этого момента, отбрасывая все иные соображения, она стремилась лишь добраться до Кенилворта и увидеться с супругом; но теперь, когда цель была близка, тысячи сомнений и опасений, действительных и мнимых, охватили ее; беспомощная, лишенная поддержки и совета, она к тому же была склонна преувеличивать их.

Бессонная ночь так измучила графиню, что утром, когда Уэйленд пришел будить ее, она была совершенно не в силах подняться. Верный проводник, крайне встревоженный ее состоянием и отчасти опасаясь за себя, уже решил было отправиться в Кенилворт, надеясь разыскать там Тресилиана и сообщить ему о прибытии Эми, когда, около девяти утра, она позвала его к себе. Он застал ее одетой и готовой к дальнейшему путешествию; но она была настолько бледна, что он испугался за ее здоровье. Она велела Уэйленду немедленно приготовить лошадей и, на его совет немного подкрепиться перед дорогой, нетерпеливо возразила:

— Я выпила немного воды, а человеку, которого тащат на казнь, достаточно и этого. Делай то, что я тебе приказала,

Уэйленд еще колебался.

— Чего ты ждешь? — спросила она. — Разве я не ясно выразилась?

— Ясно, госпожа, — ответил Уэйленд. — Но позвольте спросить вас: что намерены вы делать дальше? Я хочу это знать только для того, чтобы руководствоваться вашими желаниями. Чуть ли не вся страна поднялась сейчас с места и устремилась к Кенилвортскому замку. Проникнуть туда трудно, даже если бы у нас были необходимые свидетельства и пропуска. Незваных и безвестных, нас может постигнуть неудача. Пусть ваша светлость простит мне, что я высказываю свое скромное мнение, но не лучше ли было бы нам попытаться отыскать комедиантов и снова присоединиться к ним?

Графиня покачала головой, и ее проводник продолжал:

— Тогда я знаю лишь одно средство.

— Говори же, — молвила графиня, видимо довольная тем, что получит совет, просить которого она стыдилась. — Я уверена в твоей преданности — так что же ты посоветуешь?

— Я бы предупредил мистера Тресилиана, — сказал Уэйленд, — что вы находитесь здесь. Конечно, он тотчас же прискачет в сопровождении нескольких приближенных лорда Сассекса, чтобы обеспечить вашу безопасность.

— И это советуешь мне ты! — воскликнула графиня. — Отдаться под защиту Сассекса, недостойного соперника благородного Лестера? — Но затем, увидев, с каким изумлением уставился на нее Уэйленд, и испугавшись, не слишком ли сильно обнаружила она свои чувства к Лестеру, добавила: — Что же касается Тресилиана, то никогда больше не называй ему моего злосчастного имени: это лишь усилит мои беды, а его подвергнет опасностям, от коих нет спасения.

Она замолчала, но Уэйленд продолжал смотреть на нее с тревогой и сомнением, опасаясь, не лишилась ли она рассудка. Графиня заметила его взгляд, постаралась, насколько это было возможно, взять себя в руки и добавила:

— Проводи только меня до Кенилвортского замка, добрый человек, и задача твоя будет выполнена, а я уж решу, как мне быть дальше. Ты был мне верен — так вот, возьми: это по заслугам вознаградит тебя.

Она протянула ему кольцо с драгоценным камнем. Уэйленд взглянул на него, мгновение поколебался, затем вернул обратно.

— Я не гнушаюсь вашим подарком, госпожа, — ведь я всего-навсего бедняк, вынужденный, да простит мне бог, жить за счет более унизительных средств, чем щедрость такой особы, как вы. Но, как говаривал заказчикам мой старый учитель кузнец, «сперва выполни работу, а потом бери деньги». Мы еще не в Кенилвортском замке, и у вас хватит времени, чтобы расплатиться с проводником, когда, как говорится, вы будете пристроены к месту. Хотел бы я, чтобы ваша милость так же твердо могла рассчитывать на подобающий прием в замке, как на мое стремление довезти вас туда целой и невредимой. Пойду за лошадьми; но тем временем и как проводник и как врач еще раз прошу вас немного подкрепиться.

— Хорошо, хорошо, — торопливо ответила графиня. — Но только не медли, иди поскорей… «Напрасно я храбрюсь, — сказала она себе, когда Уэйленд покинул комнату, — даже этот бедняк видит, что я притворяюсь, и понимает причину моих опасений».

Затем она попыталась последовать совету своего проводника и поесть, но поневоле отказалась от этой попытки, так как едва не подавилась первым же проглоченным куском.

Минуту спустя за решетчатым окном показались лошади, и графиня уселась в седло. Как часто бывает в таких случаях, чистый воздух и перемена обстановки принесли ей облегчение.

К счастью графини, Уэйленд Смит во время своих прежних скитаний и бродячей жизни исколесил чуть ли не всю Англию и знал не только проезжие дороги, но и все тайные тропинки прекрасного Уорикширского графства. Так велики и многолюдны были толпы, стекавшиеся со всех сторон к Кенилворту, чтобы полюбоваться на въезд Елизаветы в великолепную резиденцию ее главного фаворита, что большие дороги были поистине запружены народом, недоступны для проезда, и путешественники могли продвигаться вперед только кружным путем.

Повсюду носились королевские поставщики, скупая на фермах и в селениях продукты, которые обычно требовались во время поездок королевы и за которые их владельцы должны были получить впоследствии запоздалую плату от Совета зеленого сукна. С той же целью рыскали по стране посланцы графа Лестера; его многочисленные друзья и родичи, близкие и дальние, пользовались случаем снискать расположение фаворита и слали ему в подарок огромные запасы провизии и лакомств, возы дичи, целые бочки вина, своего и заморского. Большие дороги были запружены стадами быков, овец, телят и свиней; их загромождали тяжелые телеги, оси которых трещали под грузом бочек с вином и элем, объемистых корзин с разной снедью, битой птицей, солониной и мешков с мукой. То и дело телеги сцеплялись и возникали заторы. Грубые возчики, неистово бранясь, принимались решать спор с помощью кнутов и палок; эти случайные драки обычно усмирялись поставщиком, помощником шерифа или каким-либо другим представителем власти, который начинал дубасить по башке обоих смутьянов.

Кроме того, актеры и мимы, фокусники и паяцы всех родов веселыми группами направлялись ко Дворцу царственных утех, как бродячие певцы называли Кенилворт в песнях, уже сочиненных в предвкушении ожидаемых празднеств.

Среди этой красочной толпы нищие выставляли напоказ свои истинные или мнимые страдания, подчеркивая странный, хоть и обычный контраст между тщеславной суетой и горестями человеческого существования.

Все они двигались вместе с бесконечным потоком людей, увлекаемых вперед одним лишь любопытством; грубый ремесленник в кожаном фартуке отталкивал здесь локтем нарядную, изящную даму, которая в городе давала ему работу; неотесанные мужланы подкованными сапожищами наступали на мозоли состоятельных горожан и уважаемых дворян; молочница Джоан, девица с тяжелой походкой и красными сильными руками, прокладывала себе путь среди чопорных, миловидных жеманниц — дочерей рыцарей и сквайров.

Шум и неразбериха, царившие в этой толпе, носили, однако, веселый и праздничный характер. Все шли, чтобы поглазеть и повеселиться, и все смеялись над пустячными неудобствами, которые в другое время могли бы вызвать досаду. Если не считать случайных перепалок, о которых мы упомянули, обычных среди раздражительного племени возчиков, — над всем этим скопищем людей стоял нестройный гул беспечного веселья и радости. Музыканты настраивали свои инструменты; менестрели распевали песни; заправский шут старался вовсю, с веселым гиканьем размахивая своей дубинкой; танцоры позванивали колокольчиками; крестьяне перекликались и свистели; мужчины громко смеялись; девушки пронзительно хихикали, когда грубая шутка перелетала, как волан, из одной компании в другую, подхватывалась всеми и возвращалась с противоположного края дороги обратно к тем, кто пустил ее в ход.

Нет более мучительного наказания для человека, погруженного в тяжелое раздумье, чем необходимость находиться в водовороте веселья и разгула, столь не соответствующего его чувствам. Впрочем, шум, гам и пестрота зрелища немного развлекли графиню Лестер, оказав ей печальную услугу и помешав погрузиться в размышления о ее собственных горестях или предаться ужасным предчувствиям относительно своего будущего. Она ехала как во сне, беспрекословно следуя за Уэйлендом, который с величайшей ловкостью то прокладывал ей дорогу в толпе, то останавливался, выжидая благоприятного случая, чтобы двинуться вперед, а время от времени вообще сворачивал в сторону и ехал какой-нибудь кружной тропкой, которая снова выводила их на большую дорогу, дав возможность проделать значительную часть пути с большей легкостью и быстротой.

Так они миновали замок Уорика (прекрасный памятник старины и рыцарского великолепия, до сих пор не тронутый временем), где Елизавета провела прошлую ночь и где она была намерена задержаться до полудня — часа, когда обедает вся Англия, после чего должна была проследовать в Кенилворт.

Тем временем каждая проходящая компания за что-нибудь восхваляла государыню, хотя обычно не без оттенка иронии, которая всегда более или менее свойственна нашему мнению о ближних, особенно когда они принадлежат к сильным мира сего.

— Слыхали вы, — начал один, — как милостиво она разговаривала с мистером управителем, и городским судьей, и с нашим проповедником, любезным мистером Гриффином, когда они опустились на колени перед окном ее кареты?

— Да, а плюгавому Эглайонби она заявила: «Мистер судья, мне говорили, что вы боитесь меня, но, право, вы так прекрасно перечислили мне подобающие монарху добродетели, что теперь у меня есть серьезные основания побаиваться вас…» А потом как благосклонно она приняла роскошный кошелек с двадцатью золотыми соверенами, который поначалу, казалось, не хотела брать, а в конце концов все же взяла.

— Да, да, — отозвался другой, — и мне показалось, что ее пальцы под конец сжали этот кошелек даже очень решительно; по-моему, она его как бы взвесила в руке, словно хотела сказать: «Надеюсь, монеты полноценные!»

— Напрасно беспокоилась, — вмешался третий. — Вот когда община расплачивается с каким-нибудь жалким ремесленником вроде меня, тогда они подсовывают ему обстриженные монетки. Ну, да ладно, бог все видит!.. А плюгавый судья теперь, пожалуй, вырастет на целую голову.

— Ну полно, любезный сосед, — сказал первый, — не завидуй! Елизавета — королева добрая и щедрая, она отдала свой кошелек графу Лестеру.

— Я завидую? Да провались ты за такие слова! — ответил ремесленник. — Но она того и гляди все отдаст графу Лестеру.

— Вам дурно, миледи? — спросил Уэйленд Смит и предложил графине отъехать в сторону от большой дороги, чтобы подождать, пока она придет в себя. Но, подавив чувства, вызванные в ней этой беседой и многими подобными толками, которых она наслушалась в дороге, графиня настояла, чтобы проводник ее продолжал путь в Кенилворт со всей поспешностью, какую допускали бесчисленные препятствия.

Однако тревога Уэйленда, вызванная этими повторяющимися приступами недомогания и ее очевидным душевным расстройством, с каждым часом все возрастала. Он и сам страстно желал поскорее благополучно доставить графиню в замок, где ее, несомненно, ждал теплый прием, хотя она, по-видимому, не хотела говорить, на кого именно возлагала свои надежды.

«Лишь бы мне посчастливилось благополучно избавиться от опасности, — думал он. — И если кто-нибудь еще раз увидит меня в роли телохранителя странствующей красавицы — пусть размозжит мне череп моим же кузнечным молотом!»

Наконец показался великолепный замок, на отделку которого вместе с окружающими зданиями граф Лестер, по слухам, истратил шестьдесят тысяч фунтов стерлингов — сумму, равную половине миллиона на наши теперешние деньги.

Наружная стена этой великолепной и гигантской постройки опоясывала площадь в семь акров, часть которой была отведена под обширные конюшни и роскошный сад с нарядными беседками и цветниками; остальное было занято огромным задним двором.

Сам замок, возвышающийся в центре защищенного стеной пространства, состоял из нескольких величественных и прекрасных зданий, замыкавших внутренний двор; они, видимо, были возведены в разные эпохи. На каждом из этих грандиозных сооружений красовались имена и гербы их прежних могущественных владельцев, давно уже истлевших в земле, чья история, прислушайся лишь к ней честолюбие, могла бы послужить хорошим уроком надменному фавориту, который ныне владел этим роскошным замком и расширял свои владения.

Огромная массивная башня, твердыня Кенилворта, была построена в незапамятные времена. Она носила имя Цезаря — быть может, из-за сходства с одной из башен лондонского Тауэра, носящей то же название. Некоторые историки относят ее основание к временам Кенелфа, саксонского короля Мерсии, в честь которого назван замок; другие — к раннему периоду норманского владычества. На наружной стене красовался герб Клинтонов, которые возвели ее в годы царствования Генриха I, и герб грозного Симона Монфора, выдержавшего в Кенилворте долгую осаду Генриха III во время войны баронов. Мортимер, граф Марч, прославившийся своим возвышением и своим падением, некогда весело пировал здесь, в Кенилворте, в то время как его свергнутый государь, Эдуард II, томился в подземелье того же замка.

Старый Джон Гант, «почтенный Ланкастер», значительно расширил замок, построив тот благородный массив, который до сих пор носит имя Ланкастерского. Но сам граф Лестер превзошел своих блистательных и могущественных предшественников, воздвигнув новое колоссальное сооружение, которое ныне обратилось в развалины — памятник честолюбивых стремлений их владельца.

Наружная стена этого величественного замка с юга и запада омывалась озером, наполовину искусственным. Лестер перекинул через него великолепный мост, чтобы Елизавета могла вступить в замок путем, которым до тех пор никто еще не вступал в него, вместо того чтобы, как обычно, войти через северные ворота, над которыми он соорудил барбикен — навесную башню, существующую и поныне; своими размерами и архитектурой она превосходит многие рыцарские замки в Англии.

За озером простирался огромный охотничий парк, где водились многочисленные лани, олени, косули и всевозможная дичь; парк изобиловал могучими деревьями, сквозь которые вставали во всем величии и красоте фасад замка и его массивные башни. Следует, однако, добавить, что этот царственный замок, где пировали короли и сражались герои, видавший: на своем веку и кровопролитные битвы с осадами и рыцарские турниры, в которых красота служила наградой доблести, теперь пуст и заброшен. Озеро поросло камышом и превратилось в болото, а развалины замка свидетельствуют лишь о былом великолепии и наводят посетителей на мысль о преходящей ценности человеческого богатства и о счастье тех, кто довольствуется скромным жребием честной и добродетельной жизни.

С совершенно иными чувствами взирала несчастная графиня Лестер на эти серые массивные башни, когда впервые увидела, как они высятся над густыми, тенистыми деревьями. Она, законная супруга Великого Графа, любимца Елизаветы, самого могущественного фаворита в Англии, приближалась к своему супругу и его государыне в сопровождении жалкого фокусника, который скорее был ее покровителем, нежели проводником. Она, неоспоримая хозяйка этого гордого замка, ворота которого должны были повернуться на своих тяжелых петлях и распахнуться перед ней по одному ее слову, не могла скрыть от себя самой те препятствия и опасности, с которыми предстояло столкнуться, чтобы получить разрешение войти в свой собственный дом.

Затруднения и опасности в самом деле возрастали с каждой минутой, и наконец у больших ворот, преграждающих широкую красивую аллею, возникла угроза, что дальнейшее продвижение окажется невозможным.

Аллея тянулась через парк на протяжении двух миль и открывала чудеснейшие виды на замок и озеро; кончалась она у недавно выстроенного моста и, знаменуя торжественное событие, была предназначена для въезда королевы в замок.

У ворот аллеи, выходивших прямо на Уорикскую дорогу, графиня и Уэйленд обнаружили отряд королевских конных гвардейцев в нарядных позолоченных латах и шлемах; они стояли, оперев о бедро карабины.

Эти гвардейцы, отличающиеся высоким ростом и силой, следовали за королевой, куда бы она ни направлялась, и находились под командой офицера, рука которого была украшена повязкой с изображением медведя и палицы, что свидетельствовало о его принадлежности к свите графа Лестера. Они не пропускали никого, за исключением гостей, приглашенных на праздник, и лиц, которым предстояло принять участие в ожидаемых веселых представлениях.

У ворот столпилось множество народу; люди придумывали самые разнообразные предлоги, чтобы попасть в замок. В ответ на мольбы и даже заманчивые предложения, гвардейцы ссылались на строгость полученных ими приказов — всем была хорошо известна нелюбовь королевы к толчее и шумной грубой толпе. Тех, которые не удовлетворялись такими доводами, осаживали без всяких церемоний могучими берберийскими конями, отвешивая налево и направо увесистые удары прикладами карабинов. Благодаря этим маневрам толпа находилась в непрестанном движении, и Уэйленд весьма опасался, что вот-вот он потеряет доверенную ему спутницу.

Он решительно не знал, какой привести довод, чтобы войти в ворота, и ломал себе голову, придумывая предлог, когда начальник стражи, бросив на него взгляд, крикнул, к немалому его удивлению:

— Эй, гвардейцы, пропустите этого парня в рыжем плаще! Проходи-ка, сэр Шутовской Колпак, да поторопись! Какого черта ты там замешкался? Проходи со своим ворохом женского тряпья!

Получив такое настоятельное, хотя и не слишком учтивое приглашение, Уэйленд в течение нескольких минут не мог понять, относится ли оно к нему; гвардейцы же быстро расчистили проход, и он, едва успев предупредить свою спутницу, чтобы она хорошенько прикрыла лицо, вошел в ворота, ведя ее лошадь под уздцы, но с таким понурым видом, с таким явным страхом и беспокойством, что толпа, раздосадованная оказанным им предпочтением, проводила их улюлюканьем и громким насмешливым хохотом.

Проникнув, таким образом, в парк, хотя и не удостоившись при этом особенно лестных слов или знаков почтения, Уэйленд и графиня, размышляя о предстоящих им испытаниях, очутились на широкой аллее, по обеим сторонам которой были выстроены часовые, вооруженные мечами и алебардами и разодетые в богатые ливреи с гербом графа Лестера, изображавшим медведя и палицу. Часовые стояли на расстоянии трех шагов друг от друга, образуя непрерывную цепь вдоль всей дороги, от входа в парк до моста.

Теперь, когда графиня впервые окинула взглядом замок с возвышающимися над ним величественными башнями, бесконечной линией стен, украшенных зубцами, башенками и площадками, увидела бессчетные развевающиеся в воздухе знамена, множество ярких шляп и колыхающихся перьев на террасах и галереях, все это великолепное и ослепительное зрелище, — сердце ее, не привыкшее к такой роскоши, словно замерло в груди, и она на мгновение спросила себя, чем заслужила право делить с Лестером власть над этим царственным великолепием. Но гордость и благородство устояли против слов, которые нашептывало отчаяние.

«Я отдала ему, — подумала она, — все, что может отдать женщина. Имя и добрую славу, руку и сердце я отдала властелину этого замка перед алтарем, и даже королева английская не смогла бы отдать больше. Он мой муж, я жена его; кого соединил бог, тех не может разлучить человек. Я буду смело отстаивать свое право, тем более смело, что была вынуждена явиться сюда незваной и беззащитной. Я хорошо знаю моего благородного Дадли! Он немножко рассердится за мое непослушание, но Эми заплачет, и Дадли простит ее».

Эти размышления были прерваны удивленным криком ее проводника Уэйленда, который внезапно почувствовал, что его крепко обхватили длинные, тонкие черные руки, принадлежащие кому-то, кто свалился с дуба на круп его лошади, вызвав крики и хохот часовых.

— Это или сам дьявол, или опять Флибертиджиббет! — вымолвил Уэйленд, прекратив свои тщетные попытки освободиться и сбросить с коня мальчишку, который вцепился в него. — Так вот какие желуди растут на кенилвортских дубах!

— Конечно, мистер Уэйленд, — ответил нежданный спутник, — есть и другие, которых такому старику без моей помощи не раскусить. Как бы ты проскочил мимо офицера вон там, у верхних ворот, если бы я не предупредил его, что наш главный фокусник должен прибыть вслед за нами? Вот я и жду тебя здесь, перебравшись на дерево с крыши повозки, и все наши там уже, наверно, с ума посходили, обнаружив мое исчезновение.

— Ну, тогда ты и впрямь дьявольское отродье, — сказал Уэйленд. — Я сдаюсь, чертенок, и буду во всем тебя слушаться. Но и ты будь так же милостив, как всемогущ.

Тем временем они достигли укрепленной башни на южном конце длинного моста, упомянутого выше; эта башня служила для защиты наружных ворот Кенилвортского замка.

В таких горестных обстоятельствах и в такой немногочисленной компании несчастная графиня Лестер впервые приблизилась к великолепной резиденции своего почти что царственного супруга.

Глава XXVI

М и л я г а. А у вас роль

льва переписана? Дайте,

пожалуйста, если есть, а то

я учу ужасно медленно.

П и г в а. Можешь сыграть и

без подготовки, тут делать

нечего: только рычи, и все.

«Сон в летнюю ночь»[101]

Когда графиня Лестер достигла внутренних ворот Кенилвортского замка, она увидела, что широкая арка, под которой возвышалась башня, охраняется удивительной стражей: на зубчатых стенах стояли гиганты с палицами, секирами и другим старинным оружием, изображающие воинов короля Артура — тех древних бриттов, которые, согласно романтическим легендам, были первыми владельцами замка, хотя история относит его возникновение лишь к эпохе Семи королевств. Некоторые из этих великанов были настоящие люди в масках и на котурнах; другие — просто чучела, сделанные из картона и холста; но благодаря тому, что они были расставлены между живыми стражами, а башня была значительной высоты, иллюзия создавалась полная. Но гигант привратник, который стоял внизу у ворот, не нуждался в искусственных средствах, чтобы внушить страх.. Огромный рост, атлетическое телосложение, могучие, мускулы и физическая сила позволяли ему изображать Колбранда, Эскапарта или любого другого сказочного великана, и чтобы стать ближе них к небу, он не нуждался в каблуках. Ноги этого сына Анака были обнажены выше колен, руки — до самых плеч; обут он был в сандалии с ремнями из алой кожи и бронзовыми застежками. Костюм его составляли плотно облегающий камзол из алого, тисненного золотом бархата и такие же короткие штаны; на плечи вместо плаща была наброшена черная медвежья шкура. Голова этого страшилища была непокрыта, если не считать головным убором косматые черные волосы, обрамляющие лицо с такими крупными, тупыми и грубыми чертами, какие часто бывают у людей чрезмерно высокого роста: они-то и породили, несмотря на ряд исключений, принятое у нас представление о гигантах, как о людях глупых и мрачных.

Этот грозный страж был соответствующим образом вооружен тяжелой дубинкой со стальными остриями. Одним словом, он являл собой превосходный образец тех великанов, которые фигурируют в каждом популярном романе, сказке или легенде из жизни странствующих рыцарей.

Однако вид у этого современного титана, когда Уэйленд Смит обратил на него внимание, был встревоженный и раздосадованный. Он то и дело присаживался на массивную каменную скамью, видимо поставленную здесь специально для него, затем снова вскакивал, принимался скрести свою огромную голову и расхаживал взад и вперед, словно томимый беспокойством и нетерпением. В то время как страж взволнованно шагал перед воротами, Уэйленд со скромным, хотя и независимым видом, правда не без некоторой опаски, собирался уже проехать мимо него под арку. Но великан остановил его громоподобным окриком: «Назад!», угрожающе поднял свою окованную сталью дубинку и ударил ею оземь перед самым носом лошади Уэйленда с такой силой, что засверкали искры, а под сводами раздался гул.

Уэйленд, воспользовавшись выдумкой Дикки, принялся объяснять, что он принадлежит к труппе актеров, где его присутствие необходимо, что он случайно отстал в пути, и прочее в том же роде. Но страж был неумолим. Он ворчал и бормотал сквозь зубы что-то маловразумительное и лишь время от времени, даже чересчур ясно, выпаливал категорический отказ пропустить их. Вот примерный образчик его речи:

— Что же теперь, господа мои? — бормотал он сквозь зубы. — Где шум, где суета… — Затем, обращаясь к Уэйленду: — Ты плут и не пройдешь!.. — И снова про себя: — Тут и шум, тут и суета… Нет, никогда мне не запомнить… Здесь… гм… гм… — И опять Уэйленду: — Прочь от ворот, или я размозжу тебе башку! — И вновь про себя: — Тут и… нет, никогда мне не справиться!..

— Погоди, — прошептал Флибертиджиббет на ухо Уэйленду, — я знаю, на чем он застрял, и мигом приручу этого молодца.

Он спрыгнул с лошади, подбежал к часовому и, дернув его за хвост медвежьей шкуры, чтобы заставить великана наклонить огромную голову, что-то прошептал ему на ухо.

Даже под действием талисмана какого-нибудь восточного владыки наш африт не сменил бы своего грозного вида на выражение мягкой покорности внезапнее, чем это сделал колоссальный страж Кенилворта в то самое мгновение, когда шепот Флибертиджиббета достиг его слуха. Он швырнул наземь свою дубинку, подхватил Дикки Сладжа и поднял его так высоко, что это могло бы погубить мальчика, если бы великан решил выпустить его из рук.

— Верно! — восторженно прогремел он. — Именно так, мой красавчик. Но какой дьявол научил тебя?

— Пусть это тебя не заботит, приятель, — ответил Флибертиджиббет, — ты лучше… — Он взглянул на Уэйленда и его спутницу и затем опять зашептал.

Впрочем, ему незачем было говорить громко, потому что великан для удобства поднес его к самому своему уху.

Тут страж нежно обнял Дикки и опустил его на землю с осторожностью хорошей хозяйки, которая ставит на камин треснутую китайскую чашку, и в тот же миг крикнул Уэйленду:

— Проезжай, проезжай живей!.. Да смотри не опаздывай, когда я опять буду сторожить ворота!

— Да, да, проезжайте, — добавил Флибертиджиббет, — а я еще немножко побуду здесь с моим честным филистимлянином, моим Голиафом; но скоро я догоню вас и проникну во все ваши тайны, даже если они так же мрачны и глубоки, как подземелья этого замка.

— Охотно верю, — ответил Уэйленд, — но надеюсь, что скоро они перестанут быть моими тайнами, и тогда мне будет безразлично, посвящен ты в них или нет.

Они миновали башню, носившую название башни Галереи по следующей причине: весь вал, который тянулся к другой башне на противоположном берегу озера, называвшейся башня Мортимера, представлял собой просторную арену тридцати ярдов в длину и десяти в ширину, усыпанную чистейшим песком и защищенную с обеих сторон крепкими и высокими палисадами. С северной стороны наружной башни была построена широкая и нарядная галерея, предназначенная для дам, которые могли любоваться отсюда рыцарскими турнирами, — вот почему башня и получила такое название.

Наши путники медленно спустились по валу и приблизились к дальнему концу башни Мортимера, проход через которую вел в наружный, или задний, двор замка.

На фронтоне башни Мортимера красовался герб графа Марча, дерзновенного честолюбца, который сверг с престола Эдуарда II и стремился разделить власть с Французской Волчицей — венчанной супругой этого злополучного монарха.

Ворота, находившиеся под этой зловещей эмблемой, охранялись многочисленными стражами в богатых ливреях, но они беспрепятственно пропустили графиню и ее проводника, которые миновали башню Галереи с разрешения главного часового: видимо, его подчиненные не должны были задерживать их. Так, в молчании, вступили они в огромный наружный двор, и древний замок предстал пред ними во всем его величии, со всеми его могучими башнями. Ворота были распахнуты настежь в знак широкого гостеприимства, а комнаты переполнены знатными гостями, не говоря уже о всяких приближенных, свите, слугах и всех, кто так или иначе должен был способствовать развлечениям и веселью.

Пораженный этим великолепным праздничным зрелищем, Уэйленд придержал лошадь и взглянул на графиню, как бы ожидая ее дальнейших распоряжений, поскольку они уже благополучно добрались до места назначения. Так как она продолжала молчать, Уэйленд, выждав несколько минут, решился спросить ее напрямик, каковы будут ее дальнейшие приказания.

Она провела рукой по лбу, как бы пытаясь собраться с мыслями, и затем ответила тихим, сдавленным голосом, подобно человеку, бормочущему во сне:

— Приказания? Я действительно имею право отдавать приказания, но кто станет повиноваться мне?

Вдруг она подняла голову, словно приняв твердое решение, и обратилась к пышно одетому слуге, проходившему по двору с важным и озабоченным видом.

— Стойте, сэр, — сказала она, — я желаю поговорить с графом Лестером.

— С кем, позвольте? — спросил он, удивленный этим требованием; но затем, взглянув на скромную одежду женщины, которая заговорила с ним таким повелительным тоном, нагло добавил: — Да вы, верно, Бесс из Бедлама, если желаете видеть милорда в такой день…

— Не дерзи, друг мой, — настаивала графиня, — у меня неотложное дело к графу.

— Ищите кого-нибудь другого, кто решится выполнить такое поручение, будь ваше дело хоть трижды неотложным, — возразил слуга. — Беспокоить милорда в присутствии ее величества королевы из-за ваших дел? Меня, пожалуй, поблагодарят хлыстом! Удивляюсь, право, что страж не пустил в ход свою дубинку, вместо того чтобы пропустить вас. Но голова его забита другим — он учит наизусть свою речь.

Несколько слуг, заинтересованные разговором, остановились возле них. Уэйленд, испугавшись за себя и за свою спутницу, обратился к одному из них, который показался ему наиболее вежливым, и, сунув ему в руку золотой, спросил, где можно было бы найти временное пристанище для дамы.

Тот, к кому он обратился, видимо обладал известной властью; он выругал остальных за грубость и, приказав одному слуге позаботиться о лошадях новоприбывших, предложил им следовать за ним.

Графиня сохранила достаточно присутствия духа, чтобы понять необходимость подчиниться этому требованию, и, предоставив грубым лакеям и конюхам отпускать на ее счет двусмысленные шуточки, она с Уэйлендом в молчании последовала за слугой, вызвавшимся проводить их.

Они вошли во внутренний двор замка через огромный проход, тянувшийся между главной башней, которую называли башней Цезаря, и величественным зданием, именуемым замок короля Генриха, и очутились после этого в центре кольца огромных зданий, фасады которых представляли великолепные образцы всех видов архитектуры, начиная со времен завоевателя до царствования Елизаветы.

Через этот внутренний двор они дошли за своим проводником до маленькой, хорошо укрепленной башни в северо-восточном углу здания, примыкающей к парадной зале и расположенной между длинным рядом кухонь и концом этой залы. Нижний этаж башни занимали слуги Лестера, которым удобно было находиться вблизи своих постов; верхний же этаж, куда вела узкая винтовая лестница, представлял собой небольшую восьмиугольную комнату, которая, ввиду большого спроса на помещения, была на этот раз приспособлена для приема гостей, хотя, как говорят, некогда служила местом заключения какого-то несчастного, умерщвленного в ней.

По преданию, узника звали Мервином, и от него башня получила свое прозвание. Предположение, что башня эта служила темницей, не лишено вероятности, ибо потолок каждого этажа был сводчатым, а стены ужасающей толщины, в то время как размер самой комнаты не превышал пятнадцати футов в диаметре. Окно было приятной формы, хотя и узкое, но из него открывался восхитительный вид на так называемую «Забаву» — огороженный участок парка, украшенный арками, обелисками, статуями, фонтанами и другими архитектурными памятниками, служивший переходом из замка в сад.

В комнате были кровать и другие необходимые для гостя вещи, но графиня не обратила на все это внимания, ибо взор ее сразу же привлекли бумага и письменные принадлежности, разложенные на столе, — необычное явление для спальной тех времен. Ей тотчас же пришла в голову мысль написать Лестеру и никуда не показываться, пока от него не придет ответ.

Привратник, который ввел их в это удобное помещение, учтиво спросил Уэйленда, в щедрости которого уже имел случай убедиться, не может ли еще чем-нибудь услужить ему. Услышав в ответ деликатный намек, что им не мешало бы закусить, он тотчас же проводил кузнеца к кухонному окошку, где всем желающим в изобилии раздавались всевозможные готовые яства. Уэйленда охотно снабдили легкими кушаньями, которые, по его мнению, должны были возбудить аппетит графини. В то же время он сам не упустил возможности быстро, но плотно подкрепиться более существенными блюдами. Затем он вернулся в башню, где и нашел графиню, которая уже успела написать письмо к Лестеру. Вместо печати и шелковой тесьмы, она скрепила письмо прядью своих прекрасных волос, завязав их так называемым узлом верной любви.

— Мой добрый друг, — сказала она Уэйленду, — сам бог послал тебя, чтобы помочь мне в моей крайней нужде: молю же тебя, исполни последнюю просьбу несчастной женщины — передай это письмо благородному графу Лестеру. Как бы оно ни было принято, — сказала она, волнуемая надеждой и страхом, — тебе, добрый человек, больше не придется терпеть из-за меня неприятностей. Но я надеюсь на лучшее, и если вернутся мои счастливые дни, то, верь, я сумею наградить тебя так щедро, как ты того заслуживаешь. Передай это письмо, молю тебя, в собственные руки лорда Лестера и обрати внимание на то, с каким ви-, дом он прочтет его.

Уэйленд охотно принял поручение, но, в свою очередь, настоятельно просил графиню хотя бы немного подкрепиться. Наконец он убедил ее, по-видимому благодаря тому, что ей не терпелось увидеть, как он отправится исполнять ее поручение, ибо графиня не чувствовала ни малейшего аппетита. Затем он покинул ее; посоветовав запереть дверь изнутри и не выходить из комнаты, сам же пошел искать случая выполнить ее поручение, а также привести в исполнение свой собственный замысел, внушенный сложившимися обстоятельствами.

Судя по поведению графини во время их путешествия — по длительным приступам молчания, постоянной нерешительности и растерянности, а также явной неспособности мыслить и действовать самостоятельно, — Уэйленд сделал не лишенный оснований вывод, что трудности положения, в котором она очутилась, помрачили ее разум.

Казалось, после бегства из Камнора и избавления от опасностей, которым она подвергалась там, самым разумным было вернуться к отцу или, во всяком случае, спрятаться от тех, кто создавал эти опасности.

Когда вместо этого графиня потребовала, чтобы он проводил ее в Кенилворт, Уэйленд решил, что она намерена отдаться под защиту Тресилиана и молить о милосердии королеву.

Но вот, вместо того чтобы поступить столь естественным образом, она посылает с ним письмо к покровителю Варни Лестеру, с ведома которого, если не по его прямому указанию, она столько натерпелась.

Это казалось Уэйленду неразумным и крайне опасным, и так как он испытывал не меньшую тревогу за свою собственную участь, чем за участь графини, то счел неблагоразумным выполнить ее поручение, не заручившись советом и поощрением своего покровителя.

Поэтому он решил, прежде чем отдать письмо Лестеру, отыскать сначала Тресилиана, известить его о прибытии Эми в Кенилворт и, таким образом, сразу сложить с себя всю ответственность за дальнейшее. Обязанность направлять и защищать несчастную женщину должен отныне взять на себя тот, кто вначале прибегнул к его услугам.

«Он рассудит лучше, чем я, — думал Уэйленд, — следует ли потворствовать ее желанию обратиться к милорду Лестеру, которое мне кажется просто безумным. Я передам дело в руки Тресилиана, вручу ему письмо, получу то, что мне причитается, а потом дам тягу из Кенилворта. После всего, что я проделал, это место, боюсь, не сулит мне ничего хорошего. Лучше уж подковывать лошадей в самой захудалой деревушке Англии, чем принимать участие в этих великолепнейших празднествах».

Глава XXVII

Вот видела я чудо-мальчугана:

Был Робин-медник, так его сынишка

В любую щель, как кошка, пролезал.

«Щеголь»

Среди всеобщей суматохи, царившей в замке и его окрестностях, разыскать кого-нибудь было делом далеко не легким. Верный слуга с волнением высматривал Тресилиана, но почти не питал надежд на встречу с ним — в положении Уэйленда было опасно привлекать к себе внимание, и он остерегался расспрашивать подряд всех слуг и приближенных Лестера. Однако, не задавая прямых вопросов, ему удалось узнать, что, по всей вероятности, Тресилиан должен находиться в числе джентльменов из свиты графа Сассекса, в сопровождении которых этот вельможа прибыл сегодня утром в Кенилворт, где Лестер принял их с величайшим почетом и любезностью. Он узнал также, что оба графа со своими приближенными и многими другими знатными лордами, рыцарями и джентльменами несколько часов тому назад сели на коней и ускакали в Уорик, чтобы сопровождать королеву в Кенилворт.

Приезд ее величества, подобно многим другим великим событиям, откладывался с часу на час. Но вот запыхавшийся курьер провозгласил, что королева задержалась, изъявив всемилостивейшее согласие принять выражение верноподданнических чувств граждан, собравшихся в Уорике в ожидании государыни; вероятно, она прибудет в замок не раньше вечера.

Это известие дало возможность передохнуть тем, кто ожидал появления королевы и готовился исполнить свою роль в церемонии, которой оно должно было сопровождаться. Уэйленд, заметив, что несколько всадников въезжают в замок, возымел надежду, что Тресилиан может оказаться в их числе. Чтобы не упустить возможности встретиться со своим патроном, Уэйленд расположился на заднем дворе замка, неподалеку от башни Мортимера, и всматривался в каждого, кто проезжал по мосту. Заняв эту позицию, он мог быть спокоен, что никто не въедет в замок и не покинет его незамеченным; с волнением разглядывал он одежду и лицо каждого всадника, когда, показавшись из-под противоположной башни, тот, придерживая или пришпоривая лошадь, приближался ко входу во двор.

Но в тот момент, когда Уэйленд с таким нетерпением ожидал встречи с Тресилианом, его потянул за рукав тот, с кем он меньше всего желал встретиться.

Это был Дикки Сладж, или Флибертиджиббет, который, подобно чертенку, чье имя и костюм он присвоил, вечно вырастал как из-под земли перед тем, кто меньше всего думал о нем. Каковы бы ни были истинные чувства Уэйленда, он счел необходимым выразить радость по поводу этой неожиданной встречи:

— А! Это ты, мой малыш, мой мальчик-с-пальчик, мой принц преисподней, мой мышонок?

— Вот именно, — отозвался Дикки, — мышонок, который прогрыз сеть, когда лев, запутавшийся в ней, стал удивительно смахивать на осла.

— Ах ты попрыгунчик, да ты сегодня острее уксуса! Но скажи, как ты отделался от того тупоголового великана, с которым я тебя оставил? Я боялся, что он разденет и проглотит тебя — знаешь, как люди чистят и едят жареные каштаны?

— Если бы он это сделал, — ответил мальчик, — то у него бы оказалось больше ума в желудке, чем в башке. Но этот великан — добродушное чудище и куда признательнее многих других людей, которых мне случалось выручать из беды, мистер Уэйленд Смит.

— Черт меня побери! — воскликнул Уэйленд. — Да ты острее ножика из шеффилдской стали! Хотел бы я знать, каким чудом ты укротил этого старого медведя?

— Ладно, заговаривай зубы, на тебя это похоже; ты думаешь, что красное словцо может сойти за доброе дело. А что касается этого честного привратника, то, когда мы прибыли к воротам, его башка никак не могла справиться с заучиванием наизусть речи, которую за него написали другие и которая оказалась непосильным бременем для его великаньих способностей. А эту торжественную речь, как и все другие, писал мой ученый наставник Эразм Холидей, и я слышал ее столько раз, что запомнил каждую строчку. Как только я услышал, что этот олух запинается и бьется над первым стихом, словно рыба на суше, я сразу сообразил, в чем тут загвоздка, и подсказал ему следующее слово; вот тогда-то он и подбросил меня в воздух от восторга — ты сам видел. Я пообещал, если он вас пропустит, спрятаться под его медвежьей шкурой и подсказывать ему, когда понадобится. Сейчас я сбегаю поем чего-нибудь и вернусь к нему.

— Так, так, мой дорогой Дикки, — обрадовался Уэйленд. — Спеши, ради всего святого! А то несчастный великан уже расстраивается без своего крошки-спасителя! Спеши, Дикки!

— Эх ты! — ответил мальчик. — Выжал из меня все, что мог, и — «спеши, Дикки!» Так ты мне не расскажешь историю леди, которая тебе такая же сестра, как я?

— Ну на кой тебе сдалась эта история, озорник несмышленый? — спросил Уэйленд.

— Ах вот как ты заговорил! Плевать мне на твои дела… Знай только, что уж если я пронюхал тайну, то либо буду помогать до конца, либо буду пакостить, когда от меня хотят скрыть ее. До свидания!

— Нет, подожди, Дикки, — изменил тон Уэйленд, который слишком, хорошо знал неутомимую и деятельную натуру мальчика и не хотел иметь врага в его лице. — Постой, дорогой мой Дикки, не надо так быстро покидать старых друзей! В один прекрасный день ты узнаешь о леди все, что знаю я.

— Как же! — сказал Дикки. — И этот день может настать очень скоро. Прощай, Уэйленд! Мне нужно идти к моему другу великану: он, быть может, не так остроумен, как некоторые другие, но по крайней мере более признателен за услуги, которые ему оказывают. Еще раз до свидания.

С этими словами он перемахнул через ворота и со свойственной ему быстротой пустился бежать по направлению к башне: в один миг он исчез из виду.

«Помоги мне боже выбраться из замка целым и невредимым! — взмолился про себя Уэйленд. — Теперь еще этот злокозненный дьяволенок запустил палец в пирог! Ну, будет закуска для чертовой трапезы. Господи, хоть бы появился мистер Тресилиан!»

А Тресилиан, которого здесь ожидали с таким нетерпением, возвратился в Кенилворт другим путем. Уэйленд правильно предположил, что утром он сопровождал графов по пути к Уорику, надеясь услышать там какие-нибудь вести о своем посланце. Однако ожидания эти не оправдались, и вдобавок он заметил среди свиты Лестера Варни, который как будто собирался подойти и заговорить с ним; но Тресилиан счел, что в данных обстоятельствах благоразумнее всего уклониться от беседы. Он воспользовался случаем и покинул приемную залу, когда шериф графства добрался до середины своей приветственной речи, и, вскочив в седло, поскакал назад в Кенилворт дальней и окольной дорогой; в замок он въехал через узкие ворота в западной стене, где его легко пропустили, как одного из приближенных графа Сассекса, с которыми, по приказу Лестера, обращались с величайшей учтивостью.

Таким образом, Тресилиан не встретил Уэйленда, который дожидался его с таким нетерпением и которого он, в свою очередь, хотел видеть ничуть не меньше.

Отдав лошадь на попечение слуги, Тресилиан прошелся по саду, скорее для того, чтобы в тиши предаться своим размышлениям, чем из желания полюбоваться редкостными красотами природы и искусства, собранными здесь по воле Лестера.

Большая часть знатных особ находилась в это время вне замка. Одни примкнули к кавалькаде графа, другие расположились на наружных стенах и башнях, горя желанием увидеть блистательное зрелище торжественного прибытия королевы.

В то время как в замке всюду слышался шум голосов, в саду царила тишина, нарушаемая лишь шелестом листвы и щебетом птиц, заключенных в огромную клетку и перекликающихся со своими счастливыми собратьями, оставшимися на свободе, и плеском воды в фонтанах, которая, взметаясь в воздух из пасти фантастических, причудливых скульптур, с несмолкаемым журчаньем падала в огромные бассейны из итальянского мрамора.

Грустные мысли Тресилиана бросали мрачную тень на все окружавшее его. Он сравнивал расстилавшееся перед ним великолепие с густыми лесами и дикими вересковыми полями Лидкот-холла и образ Эми Робсарт витал, как призрак, над каждым пейзажем, нарисованным его воображением. Наверно, нет ничего более опасного для счастья людей серьезных и замкнутых, чем ранняя большая и несчастная любовь. Она так глубоко западает в душу, что преследует человека днем и ночью, отравляет каждый источник радости и наслаждения, и когда наконец разочарование разрушает и уничтожает ее, начинает казаться, что пересохли все родники, питавшие жизнь. Эта сердечная мука, эта тоска по тени, утратившей всю яркость своих красок, это существование во власти воспоминаний и снов, которые давно уже окончились печальным пробуждением, — слабость великодушных и благородных сердец, и такой слабостью страдал и Тресилиан.

В конце концов он сам почувствовал необходимость рассеяться и вышел из парка, чтобы присоединиться к шумной толпе на валу и взглянуть на приготовления к встрече. Но как только он покинул сад и услышал нестройный говор, музыку и смех, раздававшиеся вокруг него, он ощутил непреодолимое желание уйти от общества, веселье которого было ему так чуждо, и решил вернуться в отведенную ему комнату и заняться чтением, пока удары большого дворцового колокола не возвестят о прибытии Елизаветы.

Приняв такое решение, Тресилиан прошел коридор, отделявший бесконечный ряд кухонь от парадной ной залы, и поднялся на третий этаж башни Мервина. Затем он попытался открыть дверь предназначенной ему комнаты, но, к его удивлению, дверь оказалась запертой. Тут он вспомнил, что дворецкий вручил ему ключ, посоветовав при этом, ввиду царящей в замке суматохи, на всякий случай держать дверь закрытой. Тресилиан вложил в замок ключ, повернул его, вошел в комнату и увидел сидящую там женщину, в которой тотчас же узнал Эми Робсарт.

Сначала он подумал, что его разгоряченное воображение вызвало к жизни безмерно любимый образ; затем решил, что перед ним призрак, и наконец убедился, что это сама Эми, правда похудевшая и более бледная, чем в дни безмятежного счастья, когда свежестью и стройностью она напоминала лесную нимфу, а красотой — сильфиду. И все же это была Эми, не знающая себе равных в его глазах.

Графиня была изумлена не менее Тресилиана, но, зная со слов Уэйленда, что он находится в замке, она пришла в себя раньше. При его появлении она вскочила и теперь стояла, глядя на него, причем бледность ее щек сменилась румянцем.

— Тресилиан, — вымолвила она наконец, — зачем вы пришли сюда?

— Нет, зачем пришли сюда вы, Эми, — возразил Тресилиан, — если не для того, чтобы просить той помощи, на какую только способны сердце и рука мужчины и которая будет немедленно оказана вам?

Она помолчала мгновение, затем печально ответила:

— Я не прошу о помощи, Тресилиан. Любая помощь, которую вы можете предложить, скорее принесет мне вред, чем пользу. Поверьте, я вблизи того, кого и закон и любовь обязывают защищать меня.

— Негодяй, значит, оказал вам жалкую справедливость, которая еще оставалась в его власти, — сказал Тресилиан, — и я вижу перед собой жену Варни?

— Жену Варни! — воскликнула Эми с явным презрением. — Этим подлым именем вы позорите ту… ту… ту… — Она заколебалась, понизила голос, потупила взор, смутилась и замолчала, вспомнив о роковых последствиях, к которым могли привести слова: «ту, чье имя — графиня Лестер»; а именно они напрашивались сами собой.

Это значило бы предательски раскрыть тайну Тресилиану, Сассексу, королеве и всему двору, а от соблюдения этой тайны, как уверял ее Лестер, зависела его судьба. «Никогда, — подумала она, — я не нарушу своего обещания. Лучше снесу любое подозрение».

Слезы показались у нее на глазах, она безмолвно стояла перед Тресилианом. Глядя на нее со смешанным чувством горя и сострадания, он сказал:

— Увы, Эми, глаза ваши противоречат языку. Язык говорит о защитнике, который хочет и обязан помочь вам, а глаза сказали мне, что вас погубил и покинул негодяй, которого вы полюбили.

Она подняла глаза, и гнев сверкнул сквозь слезы в ее взоре, но она лишь повторила тоном, полным укоризны: «Негодяй!»

— Да, негодяй! — сказал Тресилиан. — Разве иначе вы бы находились здесь одна, в моей комнате? Отчего вам не приготовлен надлежащий прием?

— В вашей комнате? — повторила Эми. — В вашей комнате? Я немедленно освобожу вас от своего присутствия.

Она устремилась к двери, но тут же вспомнила, что она покинута, беспомощна, и, остановившись на пороге, проговорила невыразимо трогательным тоном:

— Увы! Я забыла… я не знаю, куда идти…

— Я понимаю, все понимаю! — воскликнул Тресилиан, подбежав к ней и усаживая ее обратно в кресло. — Вам нужна помощь, вам нужна защита, хоть вы и не хотите признаться в этом. Но вам не придется долго нуждаться в ней. Опираясь на мою руку — ибо я ведь представитель вашего доброго, убитого горем отца, — у самых ворот замка вы встретите Елизавету. Пусть первым добрым делом, которое она совершит в стенах Кенилворта, будет акт справедливости по отношению к ее полу и к ее подданным. Я уверен в правоте своего дела и в беспристрастии королевы. Всемогущество ее любимца не поколеблет моего решения. Я сейчас же разыщу Сассекса.

— Нет, нет, ради всего святого! — взмолилась графиня, чувствуя, что ей необходимо выиграть время, по крайней мере для того, чтобы подумать. — Тресилиан, вы всегда были великодушны… Исполните одну мою просьбу, и, если вы хотите уберечь меня от страданий и безумия, вы этим сделаете для меня больше, чем может сделать Елизавета при всей своей власти!

— Я исполню любую вашу просьбу, не выходящую за пределы благоразумия, но не требуйте от меня…

— О, не ставьте границ своему великодушию, дорогой Эдмунд! — воскликнула графиня. — Когда-то вы любили, чтобы я называла вас так. Не ограничивайте свою доброту благоразумием! В моем деле все — безумие, и только безумие может помочь мне.

— Если вы будете говорить так исступленно и странно, — сказал Тресилиан, изумление которого снова взяло верх над его горем и решимостью, — то мне придется в самом деле считать вас неспособной думать и поступать самостоятельно.

— О нет! — воскликнула она, бросаясь перед ним на колени. — Я не сумасшедшая, я только невыразимо несчастна, и обстоятельства сложились так необычайно, что меня толкает к пропасти рука того, кто хотел бы уберечь меня от нее… Вы, даже вы, Тресилиан, губите меня, вы, которого я почитала и уважала, но только не любила… нет, и любила тоже… любила, Тресилиан, хоть и не так, как вам этого хотелось…

И в голосе ее и во всей повадке чувствовались сила и самообладание. Тресилиан был глубоко тронут ее доверием, готовностью положиться на его великодушие и нежностью обращенных к нему слов. Он поднял Эми и прерывающимся голосом стал умолять ее успокоиться.

— Не могу, — ответила она. — Я не успокоюсь, пока вы не согласитесь исполнить мою просьбу. Я буду говорить с предельной откровенностью. Сейчас я ожидаю приказаний того, кто имеет право приказывать мне. Вмешательство третьего лица — особенно ваше, Тресилиан, — погубит, окончательно погубит меня! Подождите только один день — и, возможно, бедная Эми найдет способ доказать, что она достойна вашей бескорыстной дружбы и умеет быть благодарной, что она счастлива сама и может сделать вас не менее счастливым… Могу я положиться на то, что вы потерпите хотя бы так недолго?

Тресилиан помедлил, мысленно взвешивая все обстоятельства, которые могли бы сделать его вмешательство в дела Эми гибельным для ее счастья и репутации. Решив, что ей не грозит опасность в стенах Кенилвортского замка, который королева почтила своим присутствием и который полон королевской стражи и слуг, он подумал, что и впрямь может оказать ей плохую услугу, если настоит на своем и обратится к Елизавете.

Он, однако, выразил свое мнение осторожно, так как сильно сомневался, что надежды Эми выпутаться из всех затруднений основаны на чем-либо более серьезном, чем слепая привязанность к Варни, которого он считал ее соблазнителем.

— Эми, — сказал он, глядя своими печальными и выразительными глазами ей в глаза, которые она устремила на него, терзаясь сомнениями, страхом и смущением. — Я всегда замечал — в то время как другие считали вас упрямой и капризной, — что под вашим внешним обликом своенравной и строптивой девочки скрыты глубокие чувства и сильный характер. На них я и полагаюсь, доверяя вашу судьбу вам самой на ближайшие сутки, в течение которых я обещаю не мешать вам ни словом, ни делом.

— Вы обещаете мне это, Тресилиан? Возможно ли, что вы еще сохранили ко мне такое доверие? Вы обещаете мне как джентльмен и как человек чести не вмешиваться в мои дела ни единым словом, ни единым шагом, что бы вы ни увидели и ни услышали, даже если вам покажется, что ваше вмешательство необходимо? Вы настолько доверяете мне?

— Да, клянусь честью, — сказал Тресилиан, — но по истечении этого срока…

— По истечении этого срока, — перебила она, — вы будете свободны действовать, как вам заблагорассудится.

— Что еще я могу сделать для вас, Эми? — спросил Тресилиан.

— Ничего, — ответила она. — Только оставьте меня… Впрочем, если… мне стыдно сознаться в своей беспомощности, но я вынуждена просить об этом… позвольте мне, если можно, воспользоваться вашей комнатой в течение ближайших суток.

— Это поистине поразительно! — воскликнул Тресилиан. — На что вы можете надеяться в замке, где в вашем распоряжении нет даже комнаты?

— Не возражайте и оставьте меня, — сказала она, но когда он медленно и неохотно направился к двери, добавила: — Великодушный Эдмунд! Может наступить время, когда Эми сумеет доказать, что она заслужила твою благородную привязанность.

Глава XXVIII

Пей, не зевай, когда бочонок полный

Стоит вблизи и ждет опустошенья!

Меня не бойся: я не замечаю

Людских пороков, ибо сам не в силах

Похвастать добродетелью. Я воин,

И пусть весь мир со мной воюет вместе!

«Пандемониум»

Тресилиан, чрезвычайно взволнованный, стал спускаться по винтовой лестнице и, к великому своему удивлению и неудовольствию, встретил Майкла Лэмборна. Майкл обратился к нему с такой наглой фамильярностью, что Тресилиан почувствовал сильное желание спустить его с лестницы, но вовремя вспомнил о том, как Эми, единственный предмет его забот, воспримет известие о любой ссоре, затеянной им в этот час и в этом месте.

Вот почему он ограничился тем, что сурово взглянул на Лэмборна, как на человека, которого не считал достойным внимания, и попытался пройти мимо, сделав вид, что не узнал его. Но Лэмборн, воспользовавшись щедрым гостеприимством, царившим в замке, успел осушить основательную чашу вина и не был расположен скрываться от чьих бы то ни было взглядов. Он остановил Тресилиана на лестнице и без малейшей робости или смущения заговорил с ним, как будто они были близкими приятелями:

— Надеюсь, мы не станем поминать старые раздоры, мистер Тресилиан? Я ведь из тех, кто помнит добро охотнее, чем зло. Намерения у меня были самые честные и дружеские, уверяю вас.

— Я не нуждаюсь в вашей дружбе, — сказал Тресилиан, — отправляйтесь к своим приятелям.

— Нет, вы только полюбуйтесь, как он торопится! — язвительно заметил Лэмборн. — Подумать только, как эти дворянчики, сотворенные, конечно, из тончайшей фарфоровой глины, свысока глядят на бедного Майкла Лэмборна! Поглядишь, так, пожалуй, примешь мистера Тресилиана за самого скромного, деликатного дамского угодника, у которого ничего такого и в мыслях нет. Ну да ладно, разыгрывай из себя святошу, мистер Тресилиан, и забудь, что как раз сейчас у тебя в спальне находится нечто весьма приятное, к великому позору всего замка… Ха-ха-ха! Что, мистер Тресилиан, поймал я вас?

— Не знаю, что ты имеешь в виду, — проговорил Тресилиан, прекрасно понимая, однако, что этот наглый грубиян проведал о присутствии Эми в его спальне. — Но если ты приставлен к уборке этих комнат и ждешь подачки, то вот, получи, а в мою не заглядывай.

Лэмборн поглядел на золотую монету и сунул ее в карман со словами:

— А ведь добрым словом меня легче купить, чем монетой. Но, в конце концов, кто платит золотом — хорошо платит, а Майкл Лэмборн не из тех, кто поднимает шум, портит людям удовольствие и все прочее. Сам живи и другим давай жить — вот мое правило. Не люблю только, когда люди задирают передо мной нос, будто они сделаны из серебра, а я из олова. Раз уж я храню ваши тайны, мистер Тресилиан, так вы могли бы смотреть на меня поласковее. А если я когда и попадусь в грешке — ведь это может случиться с каждым из нас — и мне понадобится поддержка или помощь, так уж я обращусь к вам. А теперь пользуйтесь на здоровье и вашей комнатой и птичкой, что в ней заперта, — Майклу Лэмборну это все едино.

— Посторонитесь, сэр! — воскликнул Тресилиан, не в силах дольше сдерживать негодование. — Вы получили плату!

— Гм! — проворчал Лэмборн, уступая дорогу. Затем он сердито пробормотал сквозь зубы, повторяя слова Тресилиана: — «Посторонитесь! Вы получили плату!» Ну ладно, я уже сказал, что не стану портить вам удовольствие: я не собака на сене, так и знайте.

По мере того как Тресилиан, внушавший ему некоторый страх и почтение, удалялся, Майкл говорил все громче и громче:

— Я не собака на сене, но и уголь для вас возить не собираюсь — запомните это, мистер Тресилиан. Я еще погляжу на красотку, которую вы так удобно устроили в своей берлоге… Видно, вы боитесь привидений и не решаетесь спать в одиночестве. Попробовал бы я выкинуть такую штуку в чужом замке — ого-го, что бы со мной было! «В собачью конуру негодяя! Отдуть как следует! Спустить его с лестницы!» Да, эти добродетельные джентльмены имеют большие преимущества перед нами, рабами своих страстей! Ну да ладно, ясно одно — благодаря этому счастливому открытию голова мистера Тресилиана в моих руках, и я попытаюсь разглядеть эту его вторую Линдабриду.

Глава XXIX

Прощай, хозяин! Если верных слуг

Так худо ценишь ты — руби канаты!

Пусть наши корабли в безбрежном море

Пойдут путями разными…

«Кораблекрушение»

Тресилиан вышел во двор замка, не зная, что и думать о странной и неожиданной беседе с Эми Робсарт, и сомневаясь, хорошо ли он поступил, торжественно обещав предоставить ее самой себе на целые сутки, несмотря на то, что получил от ее отца полномочия действовать. «Но как было отказать в ее просьбе, — вполне естественно размышлял он, — раз она, по-видимому, целиком полагалась на Варни? Быть может, на карту поставлено счастье всей ее жизни, и ее нельзя доводить до крайности». А так как Тресилиан был не властен вырвать ее из рук Варни, если тот признает Эми своей женой, то какое право имел он посеять раздор между супругами и тем самым разрушить еще остававшуюся для нее надежду на семейный мир?

По этим причинам Тресилиан твердо решил держать данное Эми слово, и чем больше он размышлял об их удивительной встрече, тем больше убеждался, что не дать это слово было бы и несправедливо и недостойно.

В одном отношении он выиграл: теперь ему легче было обеспечить надежную защиту для своей несчастной и все еще любимой первой привязанности. Эми больше не была заперта в далеком и уединенном замке, на попечении людей с сомнительной репутацией.

В Кенилворте, где находилась королева со всем двором, Эми не угрожало никакое насилие, и она могла бы по первому зову предстать перед Елизаветой. Эти обстоятельства могли существенно помочь ему в попытках защитить ее интересы.

В то время как Тресилиан взвешивал преимущества и опасности, соопряженные с неожиданным поялением Эми в Кенилворте, он вдруг услышал торопливое и тревожное восклицание Уэйленда:

— Слава богу, наконец-то я нашел вас, ваша милость!

Вслед за этим Уэйленд, задыхаясь от волнения, сообщил ему на ухо, что леди убежала из Камнора.

— И находится сейчас здесь, в замке, — перебил Тресилиан. — Знаю, я видел ее. Сама она выбрала убежищем мою комнату?

— Нет, — ответил Уэйленд, — но я не мог придумать другого способа надежно поместить ее, и был счастлив, когда встретил слугу, который знал, где находится ваша комната. Веселое соседство выбрали вы, ей-богу: с одной стороны — парадная зала, с другой — кухня.

— Перестань, теперь не время для шуток, — сердито оборвал его Тресилиан.

— Мне это слишком хорошо известно, — ответил Уэйленд. — Вот уже три дня я чувствую себя так, будто у меня петля на шее. Эта леди сама не знает чего хочет: вашей помощи она не желает, приказала не упоминать при ней ваше имя, готова отдать себя в руки милорда Лестера. Мне бы не удалось благополучно укрыть ее в вашей комнате, если бы она знала, кому эта комната принадлежит.

— Возможно ли? — воскликнул Тресилиан. — Но, быть может, она надеется, что граф повлияет в ее интересах на своего негодяя слугу.

— Ничего этого я не знаю, — сказал Уэйленд, — но, мне кажется, с кем бы она ни помирилась, с графом ли Лестером или с Варни, для нас безопаснее всего находиться по ту сторону стен Кенилвортского замка, так как оттуда мы сможем быстрее удрать. Я лично не собираюсь медлить ни секунды, после того как передам Лестеру письмо. Я жду только вашего приказа, чтобы отправить его по назначению. Смотрите, вот оно… нет, погодите… чума его порази… видно, я оставил его в собачьей конуре на сеновале, где спал.

— Проклятье! — вскричал Тресилиан, утратив обычное самообладание. — Уж не потерял ли ты письмо, где, быть может, поставлена на карту жизнь более значительная, чем тысяча жизней, подобных твоей!

— Потерял! — воскликнул Уэйленд. — Вот это впрямь была бы штука! Нет, сэр, я бережно уложил его в свой мешок вместе с некоторыми другими вещами и сейчас же сбегаю за ним.

— Беги, — сказал Тресилиан. — Будь верен мне, и ты получишь щедрую награду. Но ты дохлой собаке позавидуешь, если у меня будут основания заподозрить тебя!

Уэйленд отвесил поклон и удалился, всем своим видом выражая уверенность и бодрость, но на самом деле исполненный страха и смятения. Письмо потеряно, в этом не могло быть сомнений: его извинение было лишь уловкой, которой он хотел успокоить раздражение Тресялиана. Письмо потеряно, оно могло попасть не в те руки… Тогда, конечно, раскроется вся интрига, в которой он был замешан… Да и в любом другом случае едва ли ее удастся сохранить в тайне. Кроме того, Уэйленда сильно задела гневная вспышка Тресилиана.

«Ну, если мне собираются платить такой монетой за услуги, где я рискую собственной шеей, пора подумать и о себе. Выходит, что я смертельно обидел владельца этого великолепного замка. А стоит ему сказать одно слово — и из меня вышибут дух с такой же легкостью, с какой задувают грошовую свечку. И все это ради помешанной женщины и влюбленного меланхолика, который из-за потерянного клочка бумаги хватается за шпагу и орет: „Проклятье!..“ А тут еще доктор Аласко и Варни… Спасусь-ка я от всей этой кутерьмы! Жизнь дороже золота, я удеру сию же минуту, не дожидаясь вознаграждения».

Вполне понятно, что Уэйленда могли занимать подобные размышления, — он ведь оказался замешанным гораздо глубже, чем предполагал, в цепь таинственных и непонятных интриг, в которых сами действующие лица едва ли хорошо знали свои роли. И все же надо отдать ему справедливость: наряду с его опасениями за свою судьбу в нем заговорило сострадание к покинутой женщине.

«Плевать я хотел на мистера Тресилиана, — думал он. — Я сделал больше, чем договаривался, и доставил к нему его странствующую даму: пусть теперь он сам присматривает за ней. Боюсь, однако, что бедняжке грозят страшные опасности в этой неразберихе. Пойду-ка я к ней в комнату и расскажу, какая судьба постигла ее письмо. Пускай пишет другое, если пожелает. За посыльными дело не станет — здесь ведь целая тьма слуг, которые могут снести письмо своему господину. И еще я скажу ей, что покидаю замок, поручая ее господу богу, ее собственному здравому смыслу и заботам мистера Тресилиана. Может быть, она вспомнит про кольцо, которое предлагала мне, — верно уж, я заслужил его. Впрочем, она — милое созданье, черт с ним, с кольцом! Не надо мне прибыли в этом деле. Если я пострадаю за свою доброту на этом свете, может, мне воздастся на том. Итак, сначала к леди, затем — в дорогу!

Крадучись и подозрительно озираясь, как кошка, подбирающаяся к своей жертве, Уэйленд пустился в обратный путь к комнате графини; он старательно держался закоулков, внимательно приглядываясь ко всем окружающим и в то же время стараясь оставаться незамеченным.

Таким образом он миновал наружный и внутренний дворы и очутился в большом сводчатом коридоре, соединяющем кухни с парадной залой, откуда узкая винтовая лестница вела к комнатам башни Мервина.

Фокусник уже поздравлял себя с тем, что избавился от опасностей в пути, и устремился наверх, шагая через две ступеньки сразу; но вдруг он заметил, что из открытой настежь двери на противоположную стену упала чья-то тень.

Уэйленд осторожно спустился во двор и, бродя с места на место, выждал около четверти часа, которые тянулись для него по меньшей мере вчетверо дольше. Затем он вернулся к башне, в надежде что человек, сидевший за дверью, ушел. Тихонько поднялся он до подозрительного места — тени на стене не было. Уэйленд поднялся повыше — дверь оставалась приоткрытой, и он колебался, идти ли ему дальше или вернуться, как вдруг дверь широко распахнулась и на ошеломленного Уэйленда набросился Майкл Лэмборн.

— Ты что за дьявол? Что тебе понадобилось в этой части замка? Марш сюда в комнату, петлю бы тебе на шею!

— Я не собака, чтобы мчаться на каждый свист, — ответил фокусник, но дрожащий голос явно противоречил его напускной самоуверенности.

— Вот как ты заговорил? Эй, Лоренс Степлз, поди-ка сюда!

Огромный мрачного вида детина больше шести футов ростом показался у двери, и Лэмборн продолжал:

— Если тебе так нравится эта башня, дружище, можешь познакомиться с ее подземельем — оно лежит на добрых двенадцать футов ниже дна озера: там обитают веселые жабы, змеи и тому подобное, так что ты сможешь подобрать себе вполне подходящую компанию. Спрашиваю тебя еще раз по-хорошему: кто ты такой и чего здесь ищешь?

«Если тюремная дверь захлопнется за мной, я конченый человек», — подумал Уэйленд. Поэтому он смиренно ответил:

— Я тот самый бедный фокусник, которого ваша честь повстречали вчера в Уэзерелейской долине.

— А какие же фокусы ты показываешь в этой башне? — спросил Лэмборн. — Вашу шайку разместили в клинтонских зданиях.

— Я пришел сюда повидать сестру, — сказал Уэйленд, — она находится в комнате мистера Тресилиана, как раз наверху.

— Ага! — воскликнул, улыбаясь, Лэмборн. — Вот в чем дело! Клянусь честью, этот самый мистер Тресилиан ведет себя здесь как дома и щедро обставляет свою комнату всеми необходимыми удобствами. Эта прелестная история о благочестивом мистере Тресилиане придется кое-кому по вкусу не меньше, чем мне кошелек с золотыми монетами. Слушай, приятель, — продолжал он, обращаясь к Уэйленду. — Тебе не удастся намекнуть своей кошечке, что ей пора улизнуть: мы должны поймать ее в норе. Проваливай обратно со своей жалостной бараньей рожей, или я выброшу тебя из окна башни и погляжу, каким фокусом ты спасешь свои кости.

— Надеюсь, ваша милость не будете столь жестокосердны, — взмолился Уэйленд. — И беднякам нужно жить! Я верю, что вы, ваша честь, позволите мне поговорить с сестрой!

— Сестрой по Адаму, головой ручаюсь, — возразил Лэмборн. — А ежели нет, то ты тем более подлец. Сестра она тебе или не сестра, но если ты еще раз сунешь нос в эту башню — тебе крышка. И вообще, черт побери, лучше тебе вовсе убраться из замка: мне это дельце поважнее твоих фокусов.

— Но я, с вашего позволения, как раз нынче вечером должен изображать Ариона в сцене на озере, — заявил Уэйленд.

— Я сам сыграю его, клянусь святым Христофором! — воскликнул Лэмборн. — Как ты его назвал? Орион? Я сыграю Ориона, его пояс и семизвездие в придачу! Пошел вон, мошенник! Следуй за мной… или нет, стой. Лоренс, выпроводи-ка его ты.

Лоренс схватил за шиворот не оказывавшего сопротивления фокусника, а Лэмборн торопливо зашагал вперед к той самой боковой потайной калитке, через которую вернулся в замок Тресилиан и которая находилась в западной стене, неподалеку от башни Мервина.

Быстро одолевая расстояние от башни до калитки, Уэйленд тщетно ломал голову, придумывая какой-нибудь способ помочь несчастной женщине, которой он глубоко сочувствовал, несмотря на угрожающую ему самому опасность.

Когда же его вытолкали из ворот замка и Лэмборн, пересыпая слова ужасающей бранью, заявил, что немедленная смерть постигнет фокусника, если тот снова появится в этих стенах, Уэйленд воздел к небу руки и глаза, как бы призывая бога в свидетели, что он до конца стоял за угнетенных. Затем, повернувшись спиной к гордым башням Кенилворта, он отправился на поиски более скромного и безопасного пристанища.

Лоренс и Лэмборн некоторое время провожали его взглядом, а затем пошли обратно к башне. Тут Лоренс первый обратился к своему спутнику.

— Пусть я сдохну, мистер Лэмборн, если понимаю, почему ты выгнал из замка этого жалкого мошенника, раз он участвует в представлении, которое вот-вот начнется. И что тебе за дело до этой девчонки?..

— Ах, Лоренс, — ответил Лэмборн, — ты думаешь о Черной Джоанне Джаггс из Слингдона и снисходишь к человеческим слабостям. Но corragio,[102] благороднейший герцог темницы и лорд застенка, ведь это дело так же темно для тебя, как темны твои подземные владения. Знай же, мой почтеннейший повелитель глубоких подземелий Кенилворта, что наш доблестный хозяин Ричард Варни готов дать столько золотых за дыру в шкуре этого самого мистера Тресилиана, что нам с тобой хватит на пятьдесят ночных кутежей, да вдобавок еще разрешит послать ко всем чертям дворецкого, если тот вздумает оторвать нас от кружки слишком рано.

— Ну, в таком случае ты прав, — сказал Лоренс Степлз, главный тюремщик Кенилворта, или, как его принято было именовать, Главный страж Свободы и Чести замка.

— Но как же ты ухитришься отсутствовать при въезде королевы, мистер Лэмборн? Ведь ты, думается мне, должен сопровождать своего хозяина?

— Вот ты, мой честный властелин тюрем, и посторожишь в мое отсутствие. Тресилиан пусть входит, если хочет; но смотри никого не выпускай отсюда. Если сама девица попробует вырваться, — а это на нее похоже, — припугни ее бранным словечком: она ведь всего-навсего девка презренного комедианта.

— В таком случае я могу запереть железную решетку, которая находится между дверьми: тут уж девица волей-неволей останется на месте, и никаких разговоров.

— Тогда Тресилиан не сможет попасть к ней, — сказал Лэмборн, немного подумав. — Но это не так важно; главное, чтобы ее застали в его комнате, а остальное все равно. Но сознайся, старая тюремная сова, что ты боишься остаться один в этой башне Мервина?

— Ну, что касается страха, мистер Лэмборн, так это ты брось. Но, по правде говоря, в этой башне творятся иногда странные вещи. Ты, наверно, слышал, хоть и недавно находишься в Кенилворте, что ее посещает дух Артура Мервина, храброго вождя, одного из уэльских лордов Марчей, захваченного свирепым лордом Мортимером и убитого в этой самой башне, которая носит его имя?

— Я уж тысячу раз слыхал эту басню, — ответил Лэмборн. — Слыхал я, что этот дух особенно буйствует, когда варят кашу и лук-порей или поджаривают ломтики сыра на кухне. Santo Diavolo,[103] друг, придержи язык, все это мне известно!

— А вот и не все, — возразил тюремщик, — хоть ты и считаешь себя умником. Ох, и страшное же это дело — убить узника в его камере! Тебе хоть и случалось пырнуть человека ножом в темном переулке, а этого ты не знаешь. Стукнуть непокорного узника ключами по голове, чтобы он помалкивал, — вот это я называю поддерживать порядок в тюрьме; но вытащить нож и прикончить его, как прикончили того уэльского лорда, значит породить привидение, которое будет являться добрую сотню лет и не позволит вам держать в тюрьме мало-мальски порядочного пленника. А я так берегу своих бедняжек узников, что предпочитаю опускать добрых сквайров и разных, достойных людей, попавших сюда за то, что они пошаливали на большой дороге или клеветали на милорда Лестера, на пятьдесят футов под землю, чем заключать их в ту верхнюю камеру, которую прозвали Обиталищем Мервина. Клянусь святым Петром-великомучеником, дивлюсь я, право, как это наш благородный лорд и мистер Варни вздумали помещать там гостей! А уж если этот мистер Тресилиан заполучил кого-то к себе в компанию, а тем более хорошенькую девчонку, так, ей-богу, он поступил правильно.

— Говорю тебе, что ты осел, — сказал Лэмборн, входя в каморку тюремщика. — Ступай, запри дверь на лестницу и не забивай себе башку привидениями. Кстати, дай-ка мне винца: я что-то разгорячился, пока выпроваживал того мошенника.

В то время, как Лэмборн потягивал кларет прямо из кувшина, предпочитая обходиться без кружки, тюремщик продолжал доказывать ему справедливость своей веры в сверхъестественное:

— Ты слишком мало пробыл в замке, Лэмборн, и все это время так пьянствовал, что был глух, нем и слеп. Но ты бы меньше бахвалился, если бы провел с нами ночь в полнолуние, когда дух сильнее всего тревожится, особенно когда с северо-запада налетает ураган, льет дождь и грохочет гром. Боже мой, что за треск, гул, стоны и вопли раздаются в такие ночи под сводами Мервина, как будто над самой твоей головой! Двух кварт чистейшего спирта еле хватает, чтобы мне и моим парням хоть немного успокоиться.

— Вздор, приятель, — отрезал Лэмборн, который так долго прикладывался к кувшину, что последний глоток не преминул оказать на него должное действие. — Сам не знаешь, что несешь о привидениях. Никто о них ничего не знает. Короче говоря, чем меньше болтать об этом, тем лучше. Одни верят в одно, другие — в другое… И все это одно воображение. Я знавал разных людей, дорогой мой Лоренс Запри Дверь, и среди них были люди разумные. Так вот, есть один великий лорд — не стану называть его имени, Лоренс, — так он верит в звезды и луну, в планеты, в их орбиты и всякое прочее. Верит, что они сияют единственно ради его блага, хотя, рассуждая трезво, — или, вернее скажем, пьяно, — светят они только для того, чтобы честные парни вроде меня не угодили в канаву. Что ж, пусть себе тешится: он достаточно знатен, чтобы позволить себе это удовольствие. А есть и другой — ученейший человек, уверяю тебя, умеет выражаться на греческом языке и на еврейском не хуже, чем я — на воровском жаргоне, — так он помешан на притяжениях и отталкиваниях, на превращении свинца в золото и прочее… Что ж, пускай и он думает как хочет и пусть расплачивается своими превращенными монетами с дураками, которые согласятся взять их. А вот и ты сам — еще один великий человек, правда не знатный и не ученый, но зато полных шести футов роста, — и тебе, как слепому кроту, нужно верить в духов, домовых и прочую чепуху. А еще есть один великий человек, то есть великий, но маленький человек, или маленький, но великий человек, мой милый Лоренс, и его имя начинается с буквы «В», — во что же верит он? Да ни во что, честный Лоренс, ни во что — ни на земле, ни на небесах, ни в аду. А что до меня, так если я и верю в дьявола, то только потому, что должен же кто-то схватить за шиворот нашего вышеупомянутого друга в тот час, «когда душа покинет тело», как поется в песне, ибо всякая причина имеет свое следствие — raro antecedentem,[104] как говаривал доктор Берчем… Но для тебя это уже китайская грамота, честный Лоренс. Поистине, учение — скучное дело! Протяни-ка мне еще разок кувшин.

— Право, Майкл, если ты будешь еще пить, — сказал тюремщик, — то не сможешь ни сыграть Ариоиа, ни сопровождать своего хозяина в такой торжественный вечер. Я каждую секунду жду, что зазвонит большой колокол для сбора к башне Мортимера, чтобы встречать королеву.

Не слушая увещеваний Степлза, Лэмборн продолжал пить; затем, с глубоким вздохом опустив почти пустой кувшин, он начал говорить шепотом, который постепенно повышался до крика:

— Не беспокойся, Лоренс, даже когда я пьян, то знаю, как заставить Варни считать меня трезвым. Но, как я уже сказал, не беспокойся — я умею пить осторожно. Кроме того, мне как Ориону надо лезть в воду, а там можно схватить простуду, если не согреться наперед как следует. Это я-то не сыграю Ориона! Да никакой горластый актер, надрывающий легкие за двенадцать пенсов, не сыграет его лучше меня! Не беда, если они и заметят, что я немного не в себе. Почему это человек должен быть сегодня трезв? Отвечай мне! Долг каждого верноподданного быть веселым, и скажу тебе, Лоренс, что в замке найдутся такие, что не бывают веселыми, даже выпив, — так как же им веселиться в трезвом виде? Заметь, я не называю имен, Лоренс, но твой кувшин вина — превосходное средство, чтобы, поднять верноподданнические чувства и веселье. Ура королеве Елизавете! Благородному Лестеру! Достойнейшему мистеру Варни! И Майклу Лэмборну, который может их всех обвести вокруг пальца!

С этими словами он спустился с лестницы и прошел через внутренний двор. Тюремщик поглядел ему вслед, покачал головой и запер дверку, которая, перегораживая лестницу, не позволяла никому подняться в комнату Тресилиана, бормоча про себя:

— Хорошее дело быть фаворитом! Я чуть было не потерял свое место, потому что в одно морозное утро мистеру Варни почудилось, будто от меня разит водкой. А этот молодчик может предстать перед ним пьяный как свинья и даже не услышит упрека! Но, надо признаться, парень он зловредный и умный, и никто не поймет хотя бы половину того, что он говорит.

Глава XXX

Пусть бьют в набат: идет она, идет!

Пусть говорят за нас колокола

И звонкие фанфары! Канониры,

К орудиям! Пусть загрохочут пушки,

Как будто бы враги идут на приступ

Колоннами — язычники в тюрбанах!

И мы закатим зрелище — но тут

Ведь нужен ум, а я — вояка грубый!

«Королева-девственница».

Трагикомедия

Тресилиан, расставшись с Уэйлендом, как об этом говорилось в предыдущей главе, все еще недоумевал, что делать дальше, когда к нему подошли Роли и Блант, занятые по обыкновению горячим спором. Тресилиан из-за своего настроения не испытывал особенного желания находиться в их компании, но избежать встречи не было никакой возможности. К тому же, помня свое обещание не заходить к Эми и не предпринимать никаких шагов в ее интересах, он счел самым правильным сразу же смешаться с обществом и как можно меньше выставлять напоказ боль и сомнения, глубоко запавшие в его душу. Поэтому он покорился необходимости и приветствовал своих друзей.

— Желаю здравствовать, джентльмены! Откуда вы?

— Из Уорика, конечно, — отвечал Блант. — Мы должны были зайти к себе переодеться, как комедианты, которые, меняя костюмы, создают впечатление большой толпы. Ты бы лучше тоже последовал нашему примеру, Тресилиан.

— Блант прав, — поддержал его Роли. — Королева любит такие изъявления почтительности и считает неуважением к себе, если кто-нибудь появляется перед ней в запачканном и смятом дорожном костюме. Но, если хочешь посмеяться, Тресилиан, взгляни на Бланта, посмотри, как его разукрасил мошенник портной. Тут и голубое, и зеленое, и малиновое, и, ко всему прочему, алые ленты и желтые розы на башмаках!

— Ну, а чего же ты хотел? Я велел этому кривоногому мошеннику постараться и не жалеть никаких денег. По-моему, костюм получился достаточно нарядный, понаряднее, чем твой… Пусть Тресилиан скажет свое мнение.

— Согласен! Идет! — подхватил Уолтер Роли. — Рассуди нас, ради бога, Тресилиан.

Тресилиан, призванный в судьи, осмотрел обоих и с первого взгляда понял, что честный Блант полностью доверился фантазии портного: костюм его был разукрашен таким количеством лент и кружев, что напоминал праздничный шутовской наряд. Роли же был одет в элегантный и роскошный костюм, который так шел к его грациозной фигуре, что непременно должен был привлечь всеобщее внимание. Поэтому Тресилиан сказал:

— У Бланта костюм наряднее, а у Роли — изящнее.

Блант остался доволен таким решением.

— Я знал, что мой наряднее, — подтвердил он. — Если бы этот плут портняжка принес мне такой неприхотливый камзол, как у Роли, я бы вышиб ему мозги его собственным утюгом. Нет уж, если нам суждено быть шутами, так будем шутами первостатейными.

— А почему не переодеваешься ты, Тресилиан? — спросил Роли.

— Из-за нелепого недоразумения я не могу попасть к себе, — сказал Тресилиан, — и мне не добраться до своих вещей. Я собирался разыскать тебя и попросить, не разрешишь ли ты мне временно разделить с тобой комнату?

— Милости просим, комната превосходная. Милорд Лестер был весьма любезен и разместил нас по-царски. Если его любезность и вынужденная, она, во всяком случае, беспредельна. Я бы советовал тебе сказать о твоей беде камергеру графа — и все будет немедленно улажено.

— Нет, пока не стоит, если ты можешь пустить меня к себе. Я не обременю тебя. Кто-нибудь еще прибыл с вами?

— О да, — ответил Блант. — Варни и целая куча приближенных Лестера, да еще десятка два джентльменов из свиты нашего честного Сассекса. Кажется, мы все должны встретить королеву у так называемой башни Галереи и присутствовать там при всяких дурачествах. Затем мы должны будем оставаться при особе королевы в парадной зале, пока те, кто сейчас сопровождает ее величество, не умоются и не сбросят с себя дорожное платье. Да поможет мне бог, если ее величество заговорит со мной — я не соображу, как ответить!

— А что задержало их так долго в Уорике? — спросил Тресилиан, не желая, чтобы разговор зашел опять о его личных делах.

— Такая бездна дурачеств, — ответил Блант, — каких мы не видали даже на Варфоломеевской ярмарке: приветственные речи, комедианты, собаки и медведи, люди, переодетые обезьянами, и женщины — куклами… Поражаюсь, как королева вынесла все это. То и дело слышались фразы вроде «чарующий свет ее дивного образа» или еще какая-нибудь чушь. Эх! Тщеславие делает дураками мудрейших. Однако нам пора идти к этой самой башне Галереи, хоть я не понимаю, как ты, Тресилиан, отправишься туда в дорожном костюме и сапогах.

— Я спрячусь за тобой, Блант, — сказал Тресилиан, заметивший, что необычайное великолепие нового костюма сильно подействовало на его друга. — Твой внушительный рост и нарядный костюм прикроют мои недостатки.

— Пусть будет так, Эдмунд, — сказал Блант. — По правде сказать, я рад, что ты находишь мой костюм нарядным, несмотря на все шуточки нашего мистера Острослова. Раз уж человек делает глупость, нужно делать ее красиво.

С этими словами Блант заломил шляпу и решительно зашагал, выбрасывая ноги вперед, как будто шел во главе своего отряда копьеносцев, и то и дело с нежностью поглядывая на пунцовые чулки и огромные желтые розы, которые цвели на его башмаках. Тресилиан последовал за ним, погруженный в свои невеселые думы. Он едва прислушивался к болтовне Роли, который потешался над нелепым тщеславием своего почтенного друга и отпускал на его счет всевозможные шутки, нашептывая их на ухо Тресилиану.

Так они прошли длинный мост и заняли место среди других знатных джентльменов перед воротами башни Галереи. Всего там было около сорока человек, отобранных из кругов высшей знати и рыцарства; они расположились двумя рядами по обе стороны ворот, образуя почетный караул; за ними высилась сплошная стена пик и алебард, образованная вассалами Лестера, носившими его ливрею. Джентльмены были вооружены лишь шпагами и кинжалами.

Кавалеры эти были одеты со всею роскошью, на какую только способно человеческое воображение. А так как мода того времени давала широкий простор великолепию, то вокруг виднелись лишь бархат, золотая и серебряная парча, ленты, перья, драгоценные камни и золотые цепи.

Тресилиан, несмотря на все свои горести, понимал, что в темном дорожном костюме он представляет собой весьма невзрачную фигуру на выставке этого беснующегося тщеславия. Кроме того, он видел, что небрежность его костюма вызывает изумление его друзей и презрение приверженцев Лестера.

Мы не могли умолчать об этом факте, хотя он находится в противоречии с серьезным складом характера Тресилиана. Но дело в том, что забота о своей внешности — это разновидность самолюбия, которое не чуждо даже разумнейшим из людей. Оно инстинктивно держится в душе человека настолько крепко, что не только солдат, идущий почти на верную гибель, но даже осужденный на смерть преступник старается привести себя в порядок и принять надлежащий вид. Однако мы отклонились от нашего повествования.

Описываемые события происходили девятого июля 1575 года, вскоре после захода солнца. Все с нетерпением ожидали скорого прибытия королевы. Толпа не расходилась в течение многих часов, и число людей продолжало расти. Во многих местах вдоль дороги ожидающим щедро раздавали прохладительные напитки, жареное мясо, откупоривали бочонки эля, поддерживая таким образом в народе верность и любовь к королеве и ее фавориту — чувства, которые, пожалуй, могли бы притупиться, если бы ожидание сопровождалось постом. Толпа проводила время, развлекаясь и горланя; слышались веселые возгласы, смех, визг, перебранки; люди грубо подшучивали друг над другом; все вместе сливалось в громкий разноголосый хор, обычный в таких случаях. Гомон стоял над запруженными народом дорогами и полями, а в особенности у охотничьих ворот, где собралось больше всего мелкого люда. Внезапно в воздух взлетела одинокая ракета, и в тот же миг из замка раздался звук большого колокола, разнесшийся далеко по полям и лугам.

На мгновение воцарилась мертвая тишина; она сменилась глухим гулом ожидания, единым голосом многих тысяч людей, ни одного из которых в отдельности не было слышно, шепотом бесчисленной толпы.

— Теперь они, бесспорно, едут, — сказал Роли. — Тресилиан, этот гул величествен. Мы внимаем ему, как моряки после долгого плавания внимают во время ночной вахты шуму прибоя у далекого и неведомого берега.

— Толпа! — откликнулся Блант. — Ее гул скорее напоминает мне мычание моих коров на пастбищах Уитенс-Эустлоу.

— Он сам сейчас не прочь попастись, — шепнул Роли Тресилиану. — Только и думает о жирных быках и тучных пастбищах. Он и сам недалеко ушел от своих быков и великим становится только тогда, когда ему приходится толкаться и бодаться.

— Именно это и случится, — отозвался Тресилиан, — если ты не перестанешь острить.

— Пустяки, я не боюсь, — возразил Роли. — Но и ты, Тресилиан, превратился в ночную сову — променял свои песни на зловещие стоны и добрую компанию — на дупло.

— А к какой же породе животных ты относишь себя, Роли, — спросил Тресилиан, — раз судишь нас так строго?

— Кто я? Я — орел, не думающий о скучной земле, когда можно парить в небе и глядеть на солнце.

— Хорошо сказано, клянусь святым Варнавой! — воскликнул Блант. — Но, любезнейший мистер Орел, берегись клетки и берегись охотника. Многие птицы так же высоко летали, а я видел, как их набивали соломой и вешали на огородах пугалом. Постойте! Что за гробовая тишина наступила вдруг?

— Процессия остановилась у охотничьих ворот, — объяснил Роли, — сейчас там сивилла, одна из вещуний, встречает королеву и предсказывает ее судьбу. Я видел эти стихи: в них мало оригинальности, и ее величество уже по горло сыта такими поэтическими комплиментами. Она шепнула мне во время речи судьи в Форд-милле, когда слушала о привилегиях Уорика, что она «pertaesa barbarae loquelas».[105]

— Королева ему шепнула! — проворчал про себя Блант. — Боже милостивый, до чего мы дошли!

Его дальнейшие размышления были прерваны взрывом приветствий толпы — таким громогласным, что эхо разнеслось на много миль вокруг. Стража, расставленная на всем пути следования королевы, присоединилась к общим крикам радости, которые, подобно лесному пожару, докатились до замка и оповестили всех, что королева Елизавета вступила в Кенилворт. Сразу загремели все оркестры, и пушечный залп вместе с ружейным салютом раздался с зубчатых стен. Но и барабанный бой, и звуки труб, и даже пушечные выстрелы тонули в оглушительном реве непрекращающихся бурных приветствий толпы.

Когда шум начал стихать, сноп света показался в воротах парка и, все расширяясь и разгораясь по мере приближения, начал двигаться по свободной великолепной аллее, ведущей к башне Галереи, возле которой, как мы уже упоминали, выстроились в два ряда вассалы графа Лестера. Вдруг вдоль рядов пронеслось: «Королева! Королева! Молчать и стоять смирно!»

Приблизилась кавалькада, освещенная двумя сотнями массивных восковых факелов, которые держали в руках двести всадников.

Казалось, что процессия движется при дневном свете; но особенно ярко освещена была главная группа, центром которой являлась сама королева, одетая со всем блеском великолепия и сверкающая драгоценностями. Она восседала на молочно-белом коне, которым управляла с присущими ей достоинством и грацией, и во всей ее величественной и благородной осанке сказывалась наследница ста королей.

Придворные дамы, ехавшие рядом с ее величеством, тщательно позаботились о том, чтобы наряды их были не пышнее того, что соответствовало их рангу и данному случаю; поэтому никакое другое светило не могло затмить своим блеском королевского величия. Но обаяние этих дам и роскошные, несмотря на все разумные ограничения, туалеты делали их подлинным цветом королевства, столь прославленного за блеск и красоту. Мужчины, свободные от ограничений, которые осмотрительность налагала на женщин, были одеты с не поддающейся описанию роскошью.

Лестер, блистая как золотое изваяние, весь в драгоценных камнях и золотой парче, ехал по правую руку от ее величества в качестве хозяина и в то же время ее шталмейстера. Вороной конь, на котором он сидел, не имел ни единого седого волоска и считался одним из знаменитейших скакунов в Европе. Граф приобрел его за огромную сумму нарочно для этого случая. Медленный шаг процессии горячил благородного коня, который выгибал горделивую шею и грыз серебряные удила; с его морды падала пена, и казалось, что его стройные ноги покрыты хлопьями снега. Седок был достоин высокого положения, которое он занимал, и гордого скакуна, на котором ехал, ибо во всей Англии и, наверно, в Европе не нашлось бы человека, с большим совершенством владеющего искусством верховой езды, чем Дадли. Он ехал с непокрытой головой, как все придворные, и красный свет факелов играл на его длинных вьющихся темных волосах и благородном лице, таком красивом, что даже самые суровые критики могли бы отыскать в нем только один недостаток, но и то недостаток аристократический, — слишком высокий лоб. В этот знаменательный вечер граф выглядел признательным и озабоченным, как человек, сознающий, какую высокую честь оказала ему королева, но вместе с тем на лице его отражались гордость и удовлетворение, подобающие столь великому моменту. Все же, хоть ни глаза, ни черты лица графа не выдавали никаких чувств, кроме приличествующих событию, некоторые из его приближенных заметили, что он необычно бледен, и высказывали друг другу опасения, что ему не под силу такое напряжение.

Варни ехал следом за своим господином, как его первый приближенный, и держал в руках черную бархатную шляпу милорда, украшенную бриллиантовой пряжкой и белым страусовым пером. Он не сводил глаз с лорда и, по уже известным читателю причинам, больше всех других приближенных Лестера тревожился, хватит ли у графа сил и мужества успешно довести до конца столь хлопотливый день.

Хотя Варни и принадлежал к числу тех очень немногих нравственных чудовищ, которые никогда не испытывают угрызений совести и в которых безбожие усыпило чувствительность, подобно тому как морфий усыпляет больного, он все же понимал, что в сердце его повелителя пылает неугасимый огонь чувства и что среди всей этой пышности и блеска его гложет не поддающийся уничтожению червь. Тем не менее, зная, что ему удалось убедить Лестера в недомогании графини, которое, безусловно, послужит в глазах королевы достаточным основанием, чтобы извинить отсутствие Эми в Кенилворте, коварный наперсник графа полагал, что такой честолюбец, как граф, не выдаст себя внешним проявлением слабости.

Свита, окружавшая королеву, состояла, разумеется, из достойнейших и знатнейших особ и мудрейших государственных мужей этого выдающегося царствования, перечислять имена которых мы не будем, чтобы не утомить читателя. Далее следовала длинная вереница рыцарей и джентльменов тоже знатнейшего происхождения, хотя они и затмевались великолепием тех, кто ехал впереди процессии.

Построенная таким образом кавалькада приблизилась к башне Галереи.

Наступил момент, когда гигантский страж должен был выступить вперед. Но верзила так растерялся, а огромная кружка крепкого эля, которую он только что осушил, чтобы оживить свою память, так коварно помутила его мозг, что он только жалостно вздохнул и продолжал сидеть на своей каменной скамье. Королева осталась бы без приветствия, если бы тайный союзник огромного часового Флибертиджиббет, притаившийся позади него, не воткнул ему булавку в то место, где кончалась короткая медвежья шкура.

Привратник издал вопль, пришедшийся весьма кстати, вскочил, взмахнул несколько раз дубинкой, затем, подобно пришпоренной лошади, пустился сразу во весь опор и принялся громогласно произносить речь, которую благополучно довел до конца благодаря усердной подсказке Дикки Сладжа. Читателю должно быть понятно, что первые строчки относились к толпе, напирающей на ворота, а заключение — к приближающейся королеве, при виде которой гигантский часовой, словно пораженный неким небесным видением, опустил дубинку, бросил ключи и уступил дорогу богине ночи и всей ее блистательной свите. Приводим эту речь в сокращенном виде:

Что здесь за шум и гам? Да вы откуда?

Прочь от ворот, иначе будет худо!

Я страж и не соломою набит,

Моя дубинка здесь закон творит.

Остановись… помедли… что я вижу?

О, что за чудеса? Все ближе, ближе…

Прелестный лик, сияющий красой,

Как бриллиант в оправе золотой.

Я ослеплен, свой пост я покидаю,

Дубинку, ключ и честь тебе вручаю!

Входи же, совершенства образец…

Да распахните же ворота во дворец!

Елизавета приняла присягу исполинского привратника самым милостивым образом и, кивнув ему в награду, проехала через ворота башни, над которыми Раздались звуки громкой воинственной музыки. Им ответили другие оркестры, расставленные в разных местах на стенах замка и в Охотничьем парке. Звуки одного оркестра, повторяемые эхом и еще дрожащие в воздухе, подхватывались другими, доносящимися со всех концов. Под звуки этой музыки, которая, словно по волшебству, то раздавалась совсем близко, то несколько смягчалась расстоянием, то наконец звучала так тихо и нежно, что, казалось, замирала где-то вдали, королева Елизавета миновала башню Галереи и вступила на длинный вал, тянувшийся до башни Мортимера; на валу было светло как днем — такое огромное количество факелов горело по обеим его сторонам. Большинство вельмож сошли с коней и, отослав их в ближайшую деревню, следовали за королевой пешком, так же как джентльмены, встретившие ее у башни Галереи.

Воспользовавшись случаем, Роли снова обратился к Тресилиану и был немало удивлен его неопределенными, односложными ответами. Сопоставив это с тем, что Тресилиан без всякой видимой причины покинул свою комнату, появился перед королевой в небрежном костюме, рискуя оскорбить ее, и по некоторым другим признакам Роли пришел к заключению, что его друг немного помешался.

Не успела королева вступить на вал, как перед ней развернулось новое зрелище. По сигналу музыки на озере появился плот, устроенный наподобие маленького плавучего острова, иллюминированный множеством факелов и окруженный фигурами, изображавшими морских коней, на которых восседали тритоны, нереиды и прочие сказочные божества морей и рек. Появившись из-за небольшого гнездовья цапель, где он был скрыт, плот этот приблизился к мосту.

На островке вдруг показалась прекрасная женщина, одетая в шелковую тунику цвета морской воды, перехваченную широким поясом, на котором были начертаны письмена наподобие иудейских талисманов. Руки и ноги ее были обнажены и украшены золотыми браслетами необыкновенной величины. На длинных шелковистых черных волосах красовался венок из искусственных цветов омелы; в руках она держала жезл черного дерева, отделанный серебром. Ее сопровождали две нимфы в таких же причудливых и фантастических нарядах.

Все было так хорошо рассчитано, что дева Плавучего острова со своими двумя спутницами эффектно причалила к башне Мортимера в тот самый момент, когда к ней подъехала Елизавета. Тут незнакомка в изящно составленной речи объявила, что она знаменитая Дева Озера, прославленная в легендах о короле Артуре; она воспитала непобедимого сэра Ланселота; и красота ее оказалась сильнее мудрости и чар могучего Мерлина. С тех давних времен владеет она своим хрустальным дворцом, несмотря на то, что Кенилворт неоднократно переходил от одних знаменитых и могущественных властителей к другим. Саксы, датчане, норманны, Сэнтлоу, Клинтоны, Монфоры, Мортимеры и Плантагенеты, как бы грозны и величественны они ни были, не могли заставить ее подняться из вод, скрывающих ее хрустальный дворец. Но теперь явилась та, чье величие превосходит все эти знатные имена, и Дева Озера явилась, чтобы засвидетельствовать ей свое почтение и пригласить несравненную Елизавету принять участие во всех забавах — и увеселениях, которые могут предложить замок и его предместья, озеро и его берега.

Королева приняла и это обращение с величайшей благосклонностью и шутливо ответила:

— Мы полагали, что это озеро принадлежит к числу наших собственных владений, прекрасная дама; но, так как на него притязает столь прославленная особа, мы будем рады как-нибудь в другой раз продолжить беседу с вами и уладить наши общие интересы.

Выслушав этот любезный ответ, Дева Озера исчезла, и на дельфине появился Арион, находившийся в окружении морских божеств. Но Лэмборн, ввиду отсутствия Уэйленда взявший на себя роль Ариона, окоченев за время длительного пребывания в стихии, которой он не переносил, так и не выучил свою речь наизусть, а суфлером, какой был у привратника, он не обзавелся. Поэтому, решив выйти из положения с помощью наглости, он сорвал свою маску и воскликнул:

— Черт побери! Никакой я не Арион и не Орион, а честный Майк Лэмборн, который с утра до полночи пил за здоровье ее величества и явился сюда, чтобы от всего сердца просить ее пожаловать в Кенилвортский замок.

Эта непредвиденная выходка произвела впечатление, быть может, даже лучшее, чем заранее приготовленная речь. Королева искренне рассмеялась и, в свою очередь, поклялась, что это лучшая речь из всех, какие ей довелось услышать за минувший день. Лэмборн, тотчас же смекнув, что шутка спасла его кости, выскочил на берег, дал пинка своему дельфину и провозгласил, что никогда больше не будет иметь дела с рыбами иначе, чем за обедом.

В то время, когда королева должна была войти в замок, на суше и на воде начался тот самый достопамятный фейерверк, на описание которого уже знакомый читателю мистер Лейнем потратил все свое красноречие.

«Таков был ослепительный блеск от пылающих стрел, сверканья ракет, потоков и ливней огненных искр, вспышек молний, — рассказывает придверник залы Совета, — таковы были громоподобные выстрелы — длительные, ужасающие и мощные, словно грохотало небо, вздымался океан и содрогалась земля, — что при всей своей смелости я ощутил великий страх».

Глава XXXI

Нет, это было б лучше делать в марте.

Когда все зайцы бесятся. Иль вы

Разумно говорите, гнев гася

Потоком хладнокровных доказательств,

Иль я и слушать вас не стану.

Бомонт и Флетчер

В наши намерения отнюдь не входит уподобляться мистеру Лейнему, отрывок из описания которого мы привели в конце предыдущей главы, и рассказывать обо всех подробностях великолепных празднеств в Кенилворте. Достаточно сказать, что под взрывы ослепительного фейерверка, для описания которого мы воспользовались красноречием Лейнема, королева вступила во двор замка через башню Мортимера. Пройдя мимо длинного ряда языческих богов и героев древности, которые, преклонив колена, приветствовали ее и поднесли ей дары, королева очутилась наконец в главной зале Кенилвортского замка, убранной по этому случаю с необыкновенной роскошью. Стены ее были затянуты драгоценными шелковыми гобеленами, воздух напоен ароматом благовонных курений и нежными звуками чарующей музыки. С высокого дубового потолка, покрытого искусной резьбой, спускалась великолепная люстра из позолоченной бронзы в виде летящего орла, на распростертых крыльях которого стояли шесть фигур — три мужских и три женских. Каждая из фигур держала в руках по два светильника, и зала была залита светом двадцати четырех восковых факелов. В глубине великолепной залы под парадным балдахином возвышался королевский трон; дверь рядом с ним вела в бесконечную анфиладу комнат, также роскошно убранных и предназначенных для королевы и ее дам на случай, если она пожелает уединиться.

Граф Лестер, подведя королеву к трону и усадив ее, опустился на одно колено и поцеловал протянутую ему руку с истинно рыцарской галантностью, прекрасно сочетавшейся у него с почтительностью верноподданного. Он поблагодарил ее в выражениях, исполненных самой глубокой признательности, за величайшую честь, какой только государь может удостоить своего подданного. Коленопреклоненный, граф был так хорош собой, что Елизавета поддалась искушению продлить эту сцену несколько дольше, чем того требовала необходимость, и, прежде чем приказать ему подняться, она провела рукой над его головою, почти коснувшись его длинных завитых и надушенных волос. Движение это было исполнено нежности; казалось, если бы она только посмела, то непременно превратила бы его в ласку.

Наконец Елизавета подняла графа, и, стоя у трона, он сообщил, какие увеселения задуманы, чтобы развлечь ее, и какие приготовления были сделаны, чтобы она не испытывала ни малейшего неудобства во время пребывания в замке. Королева тотчас же милостиво одобрила все.

Затем граф попросил ее величество разрешить ему и прочим вельможам, сопровождавшим ее в пути, удалиться на несколько минут, чтобы принять вид, более подобающий торжественному случаю. Во время их отсутствия, добавил он, достойные джентльмены Варни, Блант, Тресилиан и другие, уже успевшие переодеться, будут иметь честь находиться близ ее особы.

— Пусть будет так, милорд, — ответила королева. — Из вас вышел бы недурной руководитель театра, раз вы сумели так удачно распорядиться двойной труппой актеров. Что касается нас самих, то сегодня мы не сможем ответить вам той же любезностью, ибо не собираемся менять дорожную одежду. Мы, по правде говоря, несколько утомлены путешествием, затянувшимся из-за стечения нашего доброго народа, хотя любовь, которая была нам выказана, сделала это путешествие восхитительным.

Получив разрешение, Лестер удалился в сопровождении вельмож, прибывших в Кенилворт вместе с королевой. В зале остались только лица, приехавшие задолго до нее и потому успевшие нарядиться для торжества. Но, поскольку большинство из них не принадлежало к высшим придворным кругам, они держались в почтительном отдалении от трона. Зоркий глаз Елизаветы быстро различил среди них Роли и еще двух-трех человек, лично знакомых ей; она тотчас же подала им знак приблизиться и приветливо обратилась к ним. Особенно благосклонно был встречен Роли, так как приключение с плащом и случай со стихами запомнились королеве. К нему она чаще всего обращалась за сведениями об именах и званиях присутствующих. Ответы его были выразительны и не лишены юмора, что, видимо, немало забавляло Елизавету.

— А это что за шут? — спросила она, глядя на Тресилиана, привлекательная внешность которого сильно проигрывала из-за его испачканного костюма.

— Поэт, с позволения вашего величества, — ответил Роли.

— Мне бы следовало самой догадаться об этом по его неряшливой одежде, — сказала Елизавета. — Я знавала некоторых поэтов — до того безрассудных, что они бросали в грязь свои плащи.

— Вероятно, солнце ослепило их глаза и разум, — заметил Роли.

Елизавета улыбнулась и продолжала:

— Я спросила имя этого неряхи, а вы сообщили мне только его ремесло.

— Его зовут Тресилиан, — неохотно сказал Роли, по тону королевы не предвидя для своего друга ничего хорошего.

— Тресилиан! — воскликнула Елизавета. — А, Менелай нашего романа! Ну что ж, он одет так, что вполне можно оправдать его прекрасную и вероломную Елену. А где Фарнем, или как там его зовут?.. Я имею в виду слугу милорда Лестера… Париса этой девонширской повести.

Еще более неохотно Роли указал на Варни и назвал его имя. Портной вложил все свое искусство в костюм Варни, чтобы сделать приятной его внешность. И в самом деле, Варни не отличался изяществом, но недостаток этот отчасти искупался тактом и умением держать себя.

Королева переводила взгляд с одного на другого.

— Могу поручиться, этот поэтичный мистер Тресилиан слишком учен, чтобы помнить, в чьем присутствии он находится, — произнесла она. — Но я опасаюсь, как бы ему не оказаться в числе тех, о ком Джеффри Чосер остроумно заметил: «Мудрейшие ученые — не всегда самые мудрые люди на свете». Да, припоминаю, этот Варни — красноречивый плут. Боюсь, что прекрасная беглянка имела некоторые основания нарушить свое слово.

Роли не посмел ответить, понимая, какую плохую услугу окажет Тресилиану, если начнет противоречить королеве. К тому же он вообще не был уверен, не лучше ли будет для его друга, если Елизавета своей властью раз навсегда положит конец этому делу, которому, по его мнению, Тресилиан с бесплодным и утомительным упорством отдавал все свои мысли.

Живой ум Роли был еще занят этими размышлениями, когда распахнулась дверь и Лестер, сопровождаемый своими родственниками и приверженцами, вернулся в залу.

Фаворит королевы теперь был одет во все белое, даже башмаки его были из белого бархата. Белые шелковые чулки, короткие белые бархатные панталоны, подбитые серебряной парчой, сверкавшей сквозь разрезы на бедрах; камзол из серебряной парчи и жилет из белого бархата, расшитый серебром и мелким жемчугом. На белом бархатном поясе с золотыми пряжками висела шпага с золотой рукояткой, ножны которой были тоже обтянуты белым бархатом. Кинжал, как и шпага, был отделан золотом. На плечи графа был наброшен богатый, свободно спадающий плащ из белого атласа, отделанный золотой каймою в фут шириной. Цепь ордена Подвязки и сама лазурная подвязка, охватывающая его колено, завершали наряд графа Лестера, который так шел к его статной фигуре, его изящным движениям и мужественному лицу, что все присутствующие вынуждены были признать его красивейшим человеком в мире. Сассекс и другие вельможи были тоже роскошно одеты, но Лестер далеко превосходил их своим великолепием и изяществом.

Елизавета встретила его с величайшей благосклонностью.

— Нам еще предстоит, — сказала она, — совершить акт королевского правосудия. Дело это интересует нас и как женщину и как мать и покровительницу английского народа.

Невольная дрожь пробежала по телу Лестера, когда он низко склонился, выразив готовность выслушать приказания королевы. Варни тоже похолодел; в течение всего вечера он не спускал глаз со своего господина и теперь по его изменившемуся лицу мгновенно понял, что имела в виду королева. Но Лестер уже принял твердое решение действовать так, как ему подсказывала его бесчестная политика, и когда Елизавета добавила: «Мы говорим о деле Варни и Тресилиана… Здесь ли леди, милорд?» — граф не колеблясь ответил:

— Всемилостивейшая государыня, ее здесь нет.

Елизавета нахмурила брови и сжала губы.

— Наше приказание было строгим и определенным, милорд.

— И оно было бы исполнено, государыня, — ответил Лестер, — будь оно выражено даже в форме простого пожелания. Но… Варни, подойди… Вот этот джентльмен сообщит вашему величеству причину, по которой леди не могла предстать перед вашим величеством, — граф так и не смог заставить себя произнести слова «его жена».

Варни выступил вперед и с готовностью привел оправдания, в истинности которых сам был твердо убежден. Он заявил, что «названная особа», ибо и он не осмеливался в присутствии Лестера назвать Эми своей женой, решительно не в состоянии предстать перед ее величеством.

— Вот, — сказал он, — свидетельства одного из ученейших врачей, искусство и честность которого хорошо известны лорду Лестеру, и достойного и набожного протестанта, человека уважаемого и состоятельного, некоего Энтони Фостера, в чьем доме она сейчас находится. Оба подтверждают, что она тяжело больна и не имеет возможности совершить столь трудное путешествие из окрестностей Оксфорда в Кенилворт.

— Это другое дело, — сказала королева, взяв в руки свидетельства и пробежав их глазами. — Пусть подойдет Тресилиан. Мистер Тресилиан, мы весьма сочувствуем вам, тем более что вы, по-видимому, всем сердцем привязаны к этой Эми Робсарт, или Варни. Наше могущество благодаря господу богу и покорности нашего преданного народа достаточно велико, но есть дела, нам неподвластные. Например, мы не можем распоряжаться чувствами легкомысленной молодой девушки или заставить ее предпочесть ум и ученость изящному камзолу придворного. Мы не в силах также исцелить недуг, препятствующий этой леди явиться к нашему двору, как мы того требовали. Вот свидетельства врача, который ее лечит, и джентльмена, в доме которого она находится.

— С позволения вашего величества, эти свидетельства ложны! — поспешно воскликнул Тресилиан, так как под влиянием страха за последствия обмана, жертвой которого могла оказаться Елизавета, он забыл обещание, данное им Эми.

— Как, сэр! — вскричала королева. — Вы сомневаетесь в правдивости милорда Лестера? Но мы вас все-таки выслушаем. В нашем присутствии даже самый скромный из наших подданных может предъявить обвинение самому знатному и самый безвестный — самому почитаемому. Итак, мы выслушаем вас беспристрастно, но берегитесь, если вы говорите без доказательств! Возьмите эти свидетельства, прочтите их внимательно и объясните нам — на каком основании вы подвергаете сомнению их достоверность.

В это время несчастный Тресилиан вспомнил обещание, которое дал Эми, и сумел подавить в себе, естественное стремление разоблачить ложь, — а в том, что это ложь, он убедился собственными глазами. Однако, пытаясь овладеть собой, он не сумел скрыть свою нерешительность. Его растерянный вид произвел крайне неблагоприятное впечатление как на Елизавету, так и на всех присутствующих. Он вертел в руках взятые им бумаги, как круглый дурак, неспособный разобраться в их содержании. Королева уже начинала терять терпение.

— Вы человек ученый, сэр, — сказала она, — и, как я слышала, ученый выдающийся; и в то же время вы удивительно медленно читаете рукописи. Отвечайте — достоверны эти свидетельства или нет?

— Ваше величество! — ответил он с явным замешательством, не зная, как уклониться от признания справедливости доказательств, которые ему, быть может, придется впоследствии опровергать, и в то же время желая сдержать слово, данное Эми, и предоставить ей, как он обещал, возможность самой защищать свое дело. — Ваше величество, вы предлагаете мне установить достоверность этих свидетельств, тогда как она должна быть доказана теми, кто строит на них свою защиту.

— Ну, Тресилиан, ты, оказывается, не только поэт, но еще и критик! — воскликнула королева, бросив на него недовольный взгляд. — По-моему, документы, предъявленные в присутствии нашего благородного хозяина, честь которого служит порукой их достоверности, должны убедить тебя. Но раз ты настаиваешь на соблюдении всех формальностей… Варни… или нет… милорд Лестер, ибо дело это теперь уже касается вас, — при этих словах, сказанных без всякой задней мысли, дрожь пронизала графа до мозга костей, — скажите, чем можете вы подтвердить достоверность этих бумаг?

Варни поспешил ответить, опередив Лестера:

— С позволения вашего величества, молодой лорд Оксфорд, присутствующий здесь, знаком с почерком и репутацией мистера Энтони Фостера.

Граф Оксфорд, молодой кутила, которому Фостер не раз давал взаймы деньги под ростовщические проценты, заявил, что знает Фостера как человека богатого и независимого, видимо обладающего большим состоянием, и подтвердил, что представленное свидетельство написано его рукой.

— А кто может удостоверить подпись врача? — спросила королева. — По-моему, его имя Аласко.

Мастере, врач ее величества, вспомнив прием, оказанный ему в замке Сэйс, и желая своими показаниями угодить Лестеру, а заодно нанести удар графу Сассексу с его приверженцами, признал, что не раз советовался с доктором Аласко, и отозвался о нем как о человеке, чрезвычайно сведущем и искусном, хотя и не имеющем патента на медицинскую практику.

Граф Хантингдон, шурин Лестера, и старая графиня Рэтленд тоже расхвалили доктора Аласко, и оба припомнили бисерный почерк, которым он писал свои рецепты, а свидетельство было написано именно этим почерком.

— Ну, мистер Тресилиан, — сказала королева, — теперь, я полагаю, с этим делом покончено. Сегодня же вечером мы примем меры, чтобы примирить старого сэра Хью Робсарта с этим браком. Вы исполнили свой долг более чем смело, но мы не были бы женщиной, если бы не сочувствовали страданиям, которые причиняет истинная любовь! Поэтому мы прощаем вашу дерзость, а заодно и нечищенные сапоги, запах которых заглушил духи милорда Лестера.

Так говорила Елизавета, отличавшаяся удивительной чувствительностью к запахам. Впоследствии, много лет спустя, она выгнала из аудиенц-залы Эссекса, ибо запах его сапог вызвал ее гнев, подобно тому как сейчас ее разгневали сапоги Тресилиана.

Но Тресилиан уже успел прийти в себя, хотя вначале его поразила дерзкая ложь, столь убедительно отстаиваемая вопреки тому, что он видел собственными глазами.

Бросившись вперед, он упал на колени и, схватив королеву за платье, воскликнул:

— Вы христианка, государыня, вы венчанная королева, равно справедливая к вашим подданным! Если вы уповаете на милость божью на том последнем суде, перед которым все мы должны будем держать ответ, даруйте мне единственную милость! Не решайте этого дела так поспешно! Дайте мне только сутки сроку, и я представлю вам неопровержимое доказательство, что свидетельства, которые утверждают, будто несчастная леди больна и находится в Оксфордшире, лживы, как сам ад!

— Отпустите мой шлейф, сэр! — возмутилась Елизавета, пораженная его порывом, хотя в ее львином сердце не было места страху. — Как видно, он рехнулся! Мой остроумный крестник Хэррингтон, должно быть, изобразил его в своей поэме о неистовом Роланде! И все же, право, в настойчивости его есть что-то необычное. Скажи, Тресилиан, что ты намерен сделать, если по истечении этих двадцати четырех часов не сможешь представить доказательств, опровергающих убедительные заявления о болезни этой леди?

— Я готов тогда сложить голову на плахе! — ответил Тресилиан.

— Вздор! — возразила королева. — Боже мой, да ты говоришь как помешанный! В Англии ничья голова не может упасть без приговора законного суда. Я спрашиваю — если ты только способен понять меня! — можешь ли ты в случае неудачи своей безрассудной попытки представить мне веские и исчерпывающие причины, побудившие тебя предпринять ее?

Тресилиан безмолвствовал; колебания снова охватили его. Что, если за эти сутки Эми помирится со своим мужем? Тогда он окажет ей плохую услугу, раскрыв перед королевой все обстоятельства дела. Умная и подозрительная Елизавета будет вне себя от гнева, узнав, что ее обманули ложными свидетельствами.

Мысль эта вновь привела Тресилиана в крайнее замешательство. Он стоял потупившись, и когда королева, сверкая глазами, строго повторила свой вопрос, он, запинаясь, ответил:

— Может быть… по всей вероятности… то есть при известных условиях… я объясню причины и основания моих поступков.

— Ну, клянусь душой короля Генриха, — заключила королева, — ты либо безумец, либо отъявленный мошенник! Видишь, Роли, твой друг не может оставаться в нашем присутствии — он чересчур уж поэтичен! Уведи его! Избавь нас от него, иначе ему же будет хуже! Его порывы уместны лишь на Парнасе или в больнице святого Луки. Сам же возвращайся поскорей, как только поместишь его под надежную охрану… Очень бы хотелось увидеть красавицу, которая могла до такой степени помрачить рассудок мудрого человека.

Тресилиан попытался было снова обратиться к королеве, но Роли, повинуясь полученному приказу, вмешался и с помощью Бланта чуть не силой увел своего друга из залы. Да и сам Тресилиан начал думать, что обращение к королеве скорее повредило, чем помогло ему.

Когда они вышли в соседнюю комнату, Роли попросил Бланта присмотреть за тем, чтобы Тресилиана благополучно водворили в апартаменты, предназначенные для спутников графа Сассекса, и посоветовал, в случае необходимости, приставить к нему стража.

— Сумасбродная страсть, — сказал он, — да, видно, еще известие о болезни этой леди окончательно помрачили его разум. Но все пройдет, надо только дать ему покой. Ни под каким видом не выпускай его: он и так уже разгневал ее величество, и, если дать ей новый повод для неудовольствия, она найдет для него местечко похуже и охрану построже.

— Я тоже понял, что он сошел с ума, как только увидел на нем эти чертовы сапоги, — запах их так и ударил ей в нос, — отозвался Николас Блант, бросая взгляды на свои алые чулки и желтые розы. — Пойду пристрою его ненадежнее и сразу же вернусь к вам. А что, Уолтер, королева спрашивала у тебя, кто я такой? По-моему, она поглядывала в мою сторону.

— Она с тебя глаз не спускала! Я ей все рассказал… и какой ты храбрый воин, и какой… но, бога ради, уведи Тресилиана!

— Уведу, уведу, — согласился Блант. — А знаешь, что там ни говори, придворная служба не такая уж скверная штука… Так ты сказал, что я храбрый воин? Ну, а еще что, милый мой Уолтер?

— Что лучше тебя никого нет на свете… Да ступай же ты, бога ради! Тресилиан без сопротивления и возражений последовал за Блантом — или, вернее, позволил увести себя — в комнату Роли. Там Блант водворил его на узенькую кровать, стоявшую в гардеробной и предназначенную для слуги. Тресилиан сознавал, что никакие протесты ему не помогут и не встретят сочувствия у его друзей, пока он обречен на молчание и не может объяснить им все. Если же за это время Эми найдет путь к примирению с мужем, у него пропадут и повод и желание вмешиваться в ее дальнейшую судьбу.

С величайшим трудом удалось ему упросить Бланта избавить его от позора и унижения и не помещать в комнате двоих здоровенных стражей из свиты Сассекса.

Когда Николас убедился, что Тресилиан кое-как устроился на своей узкой кровати, он энергично выругался и не менее энергично пнул раза два злосчастные сапоги, ибо, ступив на путь щегольства, считал их если не основной причиной, то, во всяком случае, признаком ненормальности своего друга. Затем он вышел, удовольствовавшись тем, что запер на ключ дверь комнаты, где находился злополучный Тресилиан. Так все благородные и бескорыстные попытки Тресилиана спасти женщину, оказавшуюся по отношению к нему столь неблагодарной, пока лишь навлекли на него немилость королевы и осуждение друзей, считавших его чуть ли не помешанным.

Глава XXXII

Подобно нам, мудрейшие монархи

Ошибки очень часто совершают

И опускают рыцарскую шпагу

На то плечо, которое по праву

Клеймом отметить должен был

палач.

Что ж! Короли творят лишь то,

что могут.

Судить их за намерения надо —

Не за последствия.

Старинная пьеса

— Грустно видеть, — сказала королева, когда Тресилиана увели, — как мудрый и ученый человек становится жертвой безумия. Однако он столь явно обнаружил свое умственное расстройство, что окончательно убедил нас в несостоятельности своих жалоб и обвинений. Милорд Лестер, мы помним вашу просьбу, касающуюся вашего верного слуги Варни, таланты и преданность которого заслуживают награды, ибо мы хорошо знаем, милорд, что сами вы и все ваши приближенные безраздельно преданы нам. Мы с особой охотой воздадим должное мистеру Варни, ибо мы ваша гостья, милорд, и, надо сознаться, гостья, причиняющая много хлопот и беспокойства. К тому же нам хотелось бы дать удовлетворение старому рыцарю из Девона, сэру Хью Робсарту, на дочери которого женат Варни. Мы полагаем, что особый знак нашей милости, который мы даруем последнему, побудит сэра Хью Робсарта примириться с его зятем. Вашу шпагу, милорд Лестер.

Граф отстегнул шпагу и, преклонив колена, вручил ее Елизавете.

Она взяла шпагу и медленно обнажила ее. В то время как стоявшие вокруг придворные дамы отворачивались с искренним или притворным страхом, Елизавета с любопытством рассматривала блестящую полированную поверхность дамасского клинка и его богатые украшения.

— Будь я мужчиной, — сказала она, — наверно, я бы дорожила своей доброй шпагой не меньше, чем любой из моих предков. Я и теперь гляжу на нее с удовольствием и могла бы, подобно фее из какой-то итальянской поэмы, причесываться и надевать головной убор перед таким стальным зеркалом. Жаль, что нет моего крестника Хэррингтона, он прочел бы нам это место.[106] Ричард Варни! Подойди и преклони колена. Именем бога и святого Георгия посвящаем тебя в рыцари! Будь верен, храбр и счастлив. Встаньте, сэр Ричард Варни.

Варни встал и удалился, отвесив низкий поклон королеве, оказавшей ему столь высокую честь.

— Пристегивание шпор и все остальные церемонии посвящения, — сказала королева, — проделаем завтра в часовне, ибо сейчас мы намерены дать сэру Ричарду Варни сотоварища, но для того, чтобы соблюсти беспристрастность, мы намерены обратиться за советом к нашему кузену Сассексу.

Граф Сассекс с момента прибытия в Кенилворт, а в сущности, с начала путешествия королевы, все время оставался в тени, а потому имел угрюмый и недовольный вид. От королевы не ускользнуло это обстоятельство, и она решила развеять тучу на его челе, проявив к нему особую благосклонность, тем более приятную, что она выказывалась именно в тот момент, когда триумф его соперника казался полным; это вполне соответствовало духу ее обычной политики сохранения равновесия между враждующими группами.

Сассекс поспешно приблизился к трону. Елизавета спросила, кого из своих приближенных он считает самым достойным для возведения в сан рыцаря. Граф чистосердечно ответил, что рискнул бы просить за Тресилиана, которому обязан своей жизнью, — за выдающегося воина и ученого и к тому же человека из ничем не запятнанного рода.

— Но, — запнулся он, — я боюсь, что сегодняшний случай… — И Сассекс умолк.

— Меня радует ваше благоразумие, милорд, — ответила Елизавета. — Вздумай мы после сегодняшнего случая наградить Тресилиана, мы оказались бы в глазах наших подданных не менее безумной, чем он, хотя мы и не усматриваем никакого злого умысла в намерениях этого бедного душевнобольного джентльмена.

— В таком случае, — сказал несколько обескураженный Сассекс, — позвольте мне, ваше величество, предложить моего конюшего, мистера Николаса Бланта, джентльмена из благородного, древнего рода, который служил вашему величеству в Шотландии и Ирландии и получил в честном бою немало ран, но не остался в долгу перед врагами.

Королева не удержалась и слегка пожала плечами в ответ на это предложение. Графиня Рэтленд догадалась, что королева надеялась услышать от Сассекса имя Роли, что дало бы ей возможность, отдавая честь его выбору, удовлетворить собственное желание. Как только Елизавета дала согласие на просьбу Сассекса, графиня выразила надежду, что, поскольку каждый из двух вельмож получил разрешение предложить кандидата в славное рыцарское сословие, она в интересах всех присутствующих дам просит для себя подобной же милости.

— Я не была бы женщиной, если бы отказала вам в такой просьбе, — ответила, улыбаясь, королева.

— В таком случае, — продолжала графиня, — от имени этих прекрасных дам я прошу ваше величество даровать звание рыцаря Уолтеру Роли, чье происхождение, воинские доблести, а также готовность служить нашему полу мечом и пером делают его вполне достойным такой награды с нашей стороны.

— Благодарю, прекрасные дамы, — сказала Елизавета. — Ваша просьба удовлетворена, и благородный оруженосец Без Плаща станет доблестным рыцарем Без Плаща, как вы пожелали. Пусть оба претендента на рыцарское звание подойдут ко мне.

Блант еще не возвратился от Тресилиана, которого укладывал в постель, но Роли выступил вперед и, опустившись на колени, принял из рук королевы-девственницы почетный титул, который едва ли когда-нибудь присуждался человеку более достойному и прославленному.

Вскоре вошел и Николас Блант. В дверях залы Сассекс торопливо уведомил его о милостивом намерении королевы; теперь пришел черед Бланта подойти к трону. Забавное и в то же время печальное зрелище представляет собой честный, рассудительный человек, который по прихоти хорошенькой женщины или по какой-либо иной причине начинает рядиться в щегольской костюм, подобающий лишь юношам, кутилам и франтам, до такой степени привыкшим к нему, что он как бы становится их второй натурой.

Бедняга Блант находился именно в подобном положении. У него уже и так голова кругом пошла от непривычной пышности наряда и уверенности, что ему должна соответствовать какая-то особая манера поведения, а тут еще известие о неожиданном повышении привело к окончательной победе новообретенного фатовского духа над природными склонностями Бланта, и он из простого, неловкого, но честного человека извратился в самого нелепого щеголя.

К несчастью, будущему рыцарю предстояло длинное путешествие через всю залу. Он гордо двинулся по направлению к трону, выворачивая наружу носки с таким усердием, что при каждом шаге выставлял напоказ свои толстые икры и вся его фигура напоминала старинный нож с кривым лезвием. И его вид и походка представляли такую невыразимо забавную смесь застенчивости и самодовольства, что друзья Лестера не в силах были удержаться от смеха. К ним невольно присоединились многие из сторонников Сассекса, хотя и готовы были кусать себе ногти от досады. Сам Сассекс потерял всякое терпение и прошептал на ухо Бланту, когда тот поравнялся с ним: «Проклятье! Ты что, не можешь идти, как подобает человеку и солдату?»

При этом восклицании честный Блант вздрогнул и остановился, но, взглянув на свои алые чулки и желтые розы, приободрился и двинулся дальше таким же шагом, как прежде.

Елизавета даровала бедняге рыцарский сан с явной неохотой. Мудрая королева понимала, что раздавать почетные титулы следует с величайшей осмотрительностью и умеренностью. Преемники ее трона, Стюарты, сыпали званиями налево и направо, что окончательно обесценивало их.

Не успел Блант встать и отойти, как она повернулась к графине Рэтленд.

— Наш женский ум, милая Рэтленд, — сказала она, — куда проницательнее мудрости тех, кто облачен в камзол и штаны. Видишь, из этих трех только твой избранник отлит из того металла, на котором можно поставить печать рыцарства.

— Но я уверена, что друг лорда Лестера сэр Ричард Варни не лишен достоинств, — ответила графиня.

— У Варни хитрое лицо и язык без костей, — возразила королева. — Боюсь, что он окажется негодяем, но я давно дала обещание графу… Лорд Сассекс, по-моему, сам потерял разум, рекомендуя нам сначала помешанного Тресилиана, а потом какого-то юродивого шута. Признаюсь тебе, Рэтленд, когда он стоял передо мной на коленях и гримасничал, как будто рот у него был набит горячей кашей, я едва не хватила его по башке, вместо того чтобы ударить по плечу.

— Ваше величество ударили его весьма основательно, — заметила герцогиня. — Мы, стоя позади вас, слышали, как клинок стукнул по ключице, а бедняга так и заерзал от боли.

— Я ничего не могла поделать с собой, — сказала, рассмеявшись, королева. — Но мы спровадим этого самого сэра Николаса в Ирландию, или в Шотландию, или еще куда-нибудь, лишь бы избавить наш двор от такого смехотворного рыцаря; он, может быть, и хороший солдат на поле боя, но в парадной зале — сущий осел.

Затем разговор стал общим, и вскоре всех пригласили к столу.

Следуя этому приглашению, общество направилось через внутренний двор замка к новым зданиям: в одном из них находилась большая пиршественная зала, убранная со всем великолепием, подобающим такому торжественному случаю.

Нарядные буфеты были заставлены самой разнообразной посудой. Некоторые предметы отличались изяществом, другие — причудливостью формы и отделки, но все вместе взятое поражало роскошью, богатством украшений и ценностью материала. На главном столе, например, красовалась перламутровая солонка в форме корабля, с якорями, вымпелами, парусами и шестнадцатью пушками, сделанными из серебра; корабль украшали серебряные военные эмблемы. На носу его возвышалась фигура Фортуны, стоящей на земном шаре со знаменем в руке. Другая солонка была из чистого серебра и изображала лебедя с распростертыми крыльями. В честь рыцарства на стол была поставлена как эмблема серебряная конная статуя Георгия Победоносца, поражающего дракона. Статуя эта имела и практическое назначение. Хвост лошади служил ларцом для ножей, а грудь дракона была приспособлена под ножи для устриц.

По пути от приемной до пиршественной залы и особенно на дворе вновь посвященных рыцарей осаждали герольды, оруженосцы и менестрели с обычными возгласами: «Largesse, largesse, chevaliers tres hardis!»[107] Эта старинная формула имела целью заставить раскошелиться и проявить щедрость по отношению к тем, кто был обязан проверять подлинность их гербов и восхвалять их подвиги. Призыв, конечно, не остался безответным со стороны тех, к кому был обращен. Варни одаривал просивших с показной любезностью и смирением; Роли — с изящной небрежностью, свойственной тому, кто достиг подобающего ему положения и прекрасно сознает свое достоинство. Честный Блант роздал все,» что оставил ему портной из полугодового дохода. При этом он суетился, второпях ронял монеты, принимался искать их, а найдя, отдавал просителям с растерянной миной церковного сторожа, раздающего милостыню нищим.

Дары эти были приняты с обычными в таких случаях криками «виват!», но поскольку награжденные принадлежали главным образом к приверженцам лорда Лестера, имя Варни повторялось громче и чаще других. Особенно отличался Лэмборн, оравший: «Многая лета сэру Ричарду Варни!», «Да здравствует сэр Ричард Варни!», «На свете нет и не было достойнейшего рыцаря!», — а затем, внезапно понизив голос, он добавил: «…со времен доблестного сэра Пандара Троянского». Столь неожиданное завершение его шумных приветствий вызвало громкий хохот со стороны всех, кто слышал эти слова.

Нет надобности продолжать описание этого великолепного пира. Он так блестяще удался и был принят королевой с таким явным удовольствием, что Лестер вернулся в свои апартаменты, опьяненный успехом. Честолюбие его было полностью удовлетворено. Варни, успевший сменить свой роскошный наряд на скромный домашний костюм, по обыкновению явился к своему господину, чтобы исполнить обязанности графского постельничего.

— Что вы, сэр Ричард, — сказал Лестер, улыбаясь, — разве обязанности слуги подобают вашему новому титулу?

— Я отказался бы от этого титула, милорд, — ответил Варни, — если бы считал, что он может отдалить меня от вашей особы.

— Ты благодарный человек, но я не должен позволять тебе делать то, что другие могут счесть унизительным.

Произнося эти слова, Лестер тем не менее спокойно принимал услуги Варни, которые этот новоиспеченный рыцарь оказывал с такой готовностью, словно и в самом деле находил в них удовольствие.

— Я не боюсь осуждения, — сказал он в ответ на замечание Лестера, — ибо нет в замке человека… позвольте расстегнуть ваш воротник… нет человека, кто не сознавал бы, что скоро люди куда более высокого звания будут исполнять при вас обязанности постельничего и считать это для себя честью.

— Так могло случиться и в самом деле, — сказал граф с невольным вздохом, а затем добавил: — Дай мне халат, Варни. Я хочу поглядеть на небо. Ведь сейчас уже полнолуние?

— Да, милорд, во всяком случае, по календарю, — ответил Варни.

Лестер подошел к двери, ведущей на небольшой каменный балкончик с амбразурами, обычный для готических замков, и, распахнув ее, вышел на свежий воздух. С балкона открывался обширный вид на озеро и леса за ним; яркий лунный свет покоился на чистых голубых водах и далеких купах дубов и вязов.

Луна плыла высоко в небесах, сопровождаемая мириадами звезд. Казалось, в подлунном мире царит полная тишина, лишь изредка нарушаемая голосом дозорного (где бы ни находилась королева, эту обязанность выполняли ее телохранители) и далеким лаем собак, встревоженных приготовлениями конюхов и егерей к великолепной охоте, назначенной на утро.

Лестер смотрел на синий свод небес с восторгом и упоением; Варни же не покинул полутемной комнаты и, оставаясь незамеченным, с тайной радостью наблюдал, как простирал к светилам руки его покровитель.

— О вы, далекие источники небесного огня! — бормотал честолюбивый граф. — В безмолвии свершаете вы свой таинственный путь, но мудрецы утверждают, что вы можете вещать. Скажите же, какой конец предначертан мне? Будет ли величие, к которому я стремлюсь, таким же ярким, несравненным и прочным, как ваше? Или я обречен только прочертить мгновенный яркий след в ночной темноте и упасть затем на землю, подобно одному из тех жалких искусственных огней, с помощью которых люди пытаются затмить ваши лучи?

В глубоком молчании он смотрел на небеса еще несколько минут, а затем вернулся в комнату, где Варни, по-видимому, был всецело поглощен укладыванием в шкатулку драгоценностей графа.

— Что сказал Аласко о моем гороскопе? — спросил Лестер. — Ты уже говорил мне, но я забыл, потому что не принимаю эту науку всерьез.

— Многие ученые и великие люди думали иначе, — отозвался Варни, — не хочу льстить вашей светлости, я склоняюсь к их мнению.

— О Саул среди пророков! А я считал, что ты скептически относишься ко всему, чего не можешь увидеть, услышать, понюхать, потрогать или попробовать на вкус, и полагал, что ты веришь только свидетельству своих чувств.

— Возможно, милорд, в данном случае я именно потому и заблуждаюсь, что от всей души желаю осуществления всего предсказанного вам астрологией. Аласко говорит, что благоприятная вам планета ныне достигла кульминационной точки, а враждебное вам светило — он не захотел выразиться более ясно — хотя и не побеждено окончательно, но, очевидно, меркнет или, как мне помнится, удаляется.

— Да, это так, — подтвердил Лестер, рассматривая таблицу астрологических выкладок, которую держал в руке. — Влияние более сильное одержит победу, и, я надеюсь, злой час минует. Помоги мне снять халат, сэр Ричард, и побудь со мной, пока я засну, если это не слишком унизительно для твоего рыцарского сана. Сознаюсь, треволнения сегодняшнего дня воспламенили мою кровь, и она струится по жилам, словно расплавленный свинец. Останься, прошу тебя, пока глаза мои не сомкнет усталость.

Варни услужливо уложил своего господина в постель, поставил на мраморный столик, стоявший у изголовья, массивный серебряный ночник, а рядом положил кинжал. То ли с целью защитить глаза от света ночника, то ли — от взгляда Варни, но Лестер задернул тяжелый, шитый золотом, шелковый полог так, что лицо его оказалось в тени.

Варни уселся рядом с кроватью, повернувшись спиной к своему господину, как бы давая понять, что не наблюдает за ним, и спокойно выжидал, пока сам Лестер заговорит на волнующую его тему.

— Итак, Варни, — произнес граф, тщетно ожидавший, что разговор начнет его преданный слуга, — все толкуют о благосклонности королевы ко мне?

— Ах, милорд, о чем им еще толковать, если это так бросается в глаза?

— Она действительно добра и милостива ко мне, — сказал граф, помолчав немного, — но недаром в писании сказано: «Не возлагай надежд на владык».

— Хорошее изречение и справедливое, — ответил Варни. — Поэтому и следует сочетать их интересы со своими собственными так тесно, чтобы они поневоле держались за вашу руку, наподобие сокола с колпачком на глазах.

— Я знаю, что ты имеешь в виду, — раздраженно ответил Лестер, — хотя ты сегодня на редкость осмотрителен в выборе выражений. Ты намекаешь на то, что я мог бы, если бы захотел, жениться на королеве.

— Это ваши слова, милорд, а не мои; но кто бы ни произнес их, так думают девяносто девять из ста англичан.

— Да, но сотый знает лучше, — сказал Лестер, переворачиваясь на другой бок. — Тебе, например, известно препятствие, которое нельзя преодолеть.

— Можно, милорд, если звезды говорят правду, — спокойно возразил Варни.

— Как! Ты говоришь о звездах? Ведь ты не веришь в них, как, впрочем, ни во что другое?

— Вы ошибаетесь, милорд. С вашего позволения, я верю во многое такое, по чему можно угадать будущее. Я верю, что если в апреле идут дожди, то в мае распустятся цветы; если светит солнце — созреет хлеб. Следуя моей естественной философии, я верю, что раз звезды обещают, то предсказание их сбудется. Я не могу не верить в осуществление того, чего хочу и жду па земле, только потому, что астрологи заранее прочли это в небесах.

— Ты прав, — сказал Лестер, снова заметавшись в постели. — Да, весь мир жаждет этого. Я получил послания от реформатской церкви в Германии, письма из Голландии, из Швейцарии — они утверждают, что от меня зависит спокойствие Европы. Франция не протестует. Правящая партия Шотландии видит в этом залог своей безопасности. Испания боится этого, но бессильна предотвратить… И при всем том ты знаешь, что это невозможно.

— Нет, я не знаю, милорд, графиня больна…

— Негодяй! — вскричал Лестер, вскочив с постели и хватаясь за шпагу, которая лежала рядом на столе. — Так вот что у тебя на уме! Ты замышляешь убийство!

— За кого вы принимаете меня, милорд? — произнес Варни с видом незаслуженно оскорбленного человека. — Я, кажется, не сказал ничего, что оправдывало бы столь ужасное обвинение. Я заметил только, что графиня больна. И, хотя она прелестна и любима, разве ваша светлость считает ее бессмертной? Она может умереть, и рука вашей светлости снова будет принадлежать вам.

— Прочь! Прочь! — воскликнул Лестер. — Я больше не хочу об этом слышать.

— Доброй ночи, милорд, — сказал Варни, сделав вид, что принимает восклицание графа как приказ удалиться. Но голос Лестера остановил его.

— Нет, так ты не уйдешь от меня, сэр Безумец, — сказал он. — По-моему, рыцарское звание помутило твой разум. Сознайся, о несбыточном ты говорил как о возможном.

— Милорд, я желаю долгой жизни вашей прекрасной графине, — ответил Варни, — но ни ваша любовь, ни мои добрые пожелания не в силах сделать ее бессмертной. Впрочем, если даже бог дарует ей долгую жизнь на радость себе и вам, я не вижу, почему бы вам не сделаться королем Англии, несмотря ни на что.

— Ну, Варни, ты окончательно обезумел.

— Желал бы я так же быть уверенным в том, что скоро стану владельцем доходного поместья, — усмехнулся Варни. — Разве нам не приходилось слышать, что в других странах существуют так называемые побочные браки между людьми разного общественного положения? И такой брак не препятствует супругу избрать себе впоследствии жену, более достойную его сана.

— Да, слышал, это практикуется в Германии, — согласился Лестер.

— И ученейшие доктора прав в иноземных университетах оправдывают это ссылками на Ветхий завет. Наконец, что же тут преступного? Прелестная супруга, избранная вами по любви, проводит с вами тайные часы отдыха и наслаждения. Ее честь в безопасности, ее совесть может спать спокойно… Средств у вас достаточно, чтобы по-царски обеспечить потомство, если небеса благословят вас наследником. В то же время вы можете уделить Елизавете в десять раз больше времени и в десять тысяч раз больше внимания, чем дон Филипп Испанский когда-либо уделял ее сестре Марии, а между тем вам известно, как она обожала его, несмотря на его равнодушие и пренебрежение. Нужно только держать язык за зубами и владеть собой — тогда вы сможете держать вашу Элинор и вашу прекрасную Розамунду на достаточно далеком расстоянии друг от друга. Позвольте мне возвести для вас убежище, к которому не найдет пути ни одна ревнивая королева.

Лестер помолчал немного, потом вздохнул и ответил:

— Это невозможно. Доброй ночи, сэр Ричард Варни… Нет, погоди… Не объяснишь ли ты, с какой целью Тресилиан появился сегодня в таком небрежном костюме перед королевой? По-моему, он решил растрогать ее чувствительное сердце и внушить сострадание к влюбленному, брошенному дамой и махнувшему рукой на себя.

Варни, подавив злорадный смешок, ответил:

— Сдается мне, что у мистера Тресилиана не было в мыслях ничего подобного.

— Как! Что ты хочешь этим сказать? В твоем смехе, Варни, всегда звучит коварство.

— Я только хочу сказать, милорд, что Тресилиан отыскал верный путь для исцеления сердечных ран. В башне Мервина, куда я поместил его по некоторым соображениям, у него имеется компания… подруга… не то жена, не то сестра какого-то актера.

— Подруга! Ты хочешь сказать — любовница?

— Да, милорд; какая еще женщина может часами находиться в комнате мужчины?

— Клянусь, эту историю стоило бы рассказать при случае! — воскликнул Лестер. — Ох, уж эти ученые буквоеды, лицемеры с их мнимой добродетелью! Я им никогда не доверял. Однако мистер Тресилиан довольно бесцеремонно ведет себя в моем доме… Если я посмотрю на это сквозь пальцы, то лишь благодаря кое-каким воспоминаниям… Я не хотел бы вредить ему больше, чем вынужден. Но ты все же следи за ним, Варни.

— Вот потому-то я и поселил его в башне Мервина, там с него не спускает глаз мой самый бдительный, но, к сожалению, и самый пьющий слуга — Майкл Лэмборн, о котором я уже докладывал вашему высочеству.

— Высочеству! — вскричал Лестер. — Что это еще за титул?

— Он вырвался нечаянно, милорд, но звучит столь естественно, что я не в силах взять его обратно.

— Твое повышение совсем вскружило тебе голову, — сказал Лестер, улыбаясь, — новые почести так же кружат голову, как молодое вино.

— Пусть у вашей светлости будет вскоре повод сказать это на основании собственного опыта, — отозвался Варни и, пожелав своему господину доброй ночи, удалился.

Глава XXXIII

Стоит здесь жертва, там —

предатель наглый.

Так загнанная псами лань лежит

У ног охотника, а тот учтиво,

Надеясь получить потом награду,

Кинжал свой знатной даме подает.

Чтобы пронзить трепещущее горло.

«Лесничий»

Возвратимся в башню Мервина, или, вернее, в темницу, где несчастная графиня Лестер томилась в неизвестности и нетерпеливом ожидании. Она понимала, что в царящей суматохе ее письмо могут не сразу вручить графу и пройдет некоторое время, пока Лестер найдет возможность оставить Елизавету, чтобы навестить свою Эми в ее тайном убежище.

«Я не должна ждать его раньше ночи, — убеждала она себя, — он не может отлучиться от своей августейшей гостьи, даже чтобы повидать меня. Я знаю, он придет раньше, если будет возможно; но я не буду ждать его до ночи». И все же она ждала его ежеминутно, хотя и пыталась убедить себя в бесполезности ожидания. Малейший шорох она принимала за торопливые шаги Лестера, стремящегося поскорее заключить ее в свои объятия.

Физическое утомление в сочетании с душевной тревогой, неизбежной при такой томительной неопределенности, окончательно расстроили нервы Эми, и она стала опасаться, что утратит самообладание, которое ей было так необходимо для предстоящего объяснения. Но, несмотря на свою избалованность, Эми обладала большой силой воли и на редкость здоровым организмом, закаленным пребыванием на свежем воздухе, в лесах, где она часто охотилась вместе с отцом. Она призвала на помощь все свои душевные и телесные силы, ни на минуту не забывая, что судьба ее во многом зависит от того, удастся ли ей сейчас сохранить власть над собой. Она молила бога, чтобы он укрепил ее душу и тело, и твердо решила не поддаваться нервному возбуждению, которое могло бы ослабить ее силы.

Тем не менее, когда на башне Цезаря, находившейся неподалеку от башни Мервина, торжественно загудел большой колокол, возвещавший о прибытии королевы, беспощадный звон так резал ее обостренный напряженным ожиданием слух, что она чуть не кричала от боли при каждом оглушительном ударе.

Спустя некоторое время маленькая комната озарилась яркими вспышками фейерверка. Бесчисленное множество огней взлетело в воздух, они кружились, сталкивались, обгоняли друг друга, следуя своим предначертанным путем, подобно огненным призракам или танцующим сказочным саламандрам. Графине показалось сначала, что каждая ракета бьет ей прямо в лицо, взрывается так близко, что каскады искр обдают ее жаром. Объятая ужасом, она отшатнулась от окна, но, опомнившись, сделала над собой усилие и вернулась обратно, чтобы взглянуть на зрелище, которое в других обстоятельствах показалось бы ей захватывающим. Величественные башни замка были окружены гирляндами искусственных огней или увенчаны коронами бледного дыма. Озеро багровело, подобно расплавленному металлу, а над его поверхностью взвивались ракеты, разбрасывая в воздухе мириады огней; они взлетали, падали с шипением и ревом, изрыгали пламя, как заколдованные драконы, веселящиеся над пылающим озером.

Ракеты, продолжавшие гореть и на воде — обычное явление в наши дни, — казались тогда настоящим чудом.

Даже Эми была на мгновение захвачена невиданным доселе зрелищем.

— Раньше я считала это колдовством, — произнесла она, — но бедный Тресилиан объяснил мне, как это делается. Великий боже! Да не уподобится мое Долгожданное счастье этому мишурному блеску! Пусть жизнь моя не окажется яркой вспышкой, которую тотчас же поглощает окружающий мрак… неверным огоньком, взлетающим на краткий миг в воздух лишь для того, чтобы сразу угаснуть… О Лестер! После всего, что ты говорил мне… после всех твоих клятв, после уверений, что Эми — твоя любовь, твоя жизнь… Неужели ты и есть тот волшебник, по мановению которого возникают эти чудеса, а я любуюсь ими вдали от всех, как изгнанница, как узница?

Со всех сторон безостановочно неслись звуки музыки; казалось, не только Кенилвортский замок, но и вся страна празднует торжественный всенародный праздник. Тоска и отчаяние еще сильнее сжимали сердце Эми, а нежные мелодии то замирали вдали, словно сочувствуя ее печали, то звучали совсем рядом, издеваясь над ее горем своим бесстыдным неудержимым весельем.

«Музыка эта подвластна мне, — думала она, — мне, потому что создана им; но я не могу крикнуть: „Молчите, я не в силах слушать!“ Последняя из поселянок, пляшущих там, вольна распоряжаться этой, музыкой скорее, чем я, законная хозяйка замка!»

Мало-помалу шум празднества смолк, и графиня отошла от окна. Наступила ночь, но луна достаточно ярко освещала комнату, так что Эми смогла сделать все приготовления, которые сочла необходимыми. Она надеялась, что Лестер придет к ней, как только в замке все успокоится, но в то же время ее мог потревожить какой-нибудь непрошеный гость. На ключ Эми не могла полагаться: ведь вошел же в комнату Тресилиан несмотря на то, что дверь была заперта изнутри. Однако единственное, что она могла придумать для своей безопасности, это загородить дверь столом, чтобы грохот предупредил ее, если кто-либо попытается войти. Приняв эти меры предосторожности, несчастная опустилась на кровать. Прошло несколько часов томительного ожидания, но в конце концов усталость одержала верх над любовью, страхом, горем и даже тревогой перед неизвестным. Эми уснула. Да, она уснула. Индеец, привязанный к столбу, спит в промежутках между пытками! А долгие душевные муки, подобно телесным, притупляют чувствительность страдальца, и неминуемо наступает момент летаргического забытья, прежде чем вернется ощущение острой боли, которую эти муки причиняют.

Графиня проспала несколько часов. Ей снилось, что она находится в старом замке Камнор и слышит тихий свист, которым обычно Лестер со двора давал знать о себе, когда неожиданно приезжал навестить ее.

Но на этот раз вместо свиста она услышала своеобразный звук охотничьего рога — так трубил ее отец, возвещая, что затравлен олень; «mort»[108] — называли его охотники.

Она подбежала к окну, выглянула во двор и увидела множество людей в траурных одеждах. Старый священник собирался служить панихиду. Вот Мамблейзен в старинном одеянии, подобно древнему герольду, высоко поднимает щит с изображением черепов, перекрещенных костей и песочных часов, расположенных вокруг герба, на котором она могла различить только графскую корону. Старик посмотрел на нее с бледной улыбкой и спросил: «Скажи, Эми, правильно ли все это расположено на щите?» Как только он замолк, рог вновь издал свой печальный, душераздирающий, смертельный стон, и Эми проснулась.

Ее разбудили уже настоящие звуки труб и рогов, раздававшиеся со всех сторон, но возвещали они не о смерти, а о веселом празднестве. Трубы напоминали гостям Кенилворта, что сегодняшние развлечения начнутся великолепной охотой на оленя в соседнем парке. Эми вскочила со своего ложа, прислушалась, увидела, что первые лучи утреннего солнца уже пробиваются сквозь решетку ее окна, — и до боли остро осознала, где она находится и как плачевно ее положение.

— Он не думает обо мне, — сказала она, — он не придет! Его гостья — королева, так что ему до того, в каком из углов его громадного замка я, несчастная, изнываю от сомнений, которые скоро перейдут в отчаяние!

Но в тот же миг за дверью послышался шорох — казалось, кто-то осторожно пытается открыть ее. Сердце Эми затрепетало от радости и страха. Поспешно отодвинув приставленный к двери стол, она, прежде чем отпереть ее, спросила из предосторожности:

— Это ты, любовь моя?

— Да, моя графиня, — раздался ответный шепот.

Она распахнула дверь и с криком: «Лестер!» — обвила руками шею закутанного в плащ мужчины, стоявшего на лестнице.

— Нет, не совсем Лестер, — ответил Майкл Лэмборн, крепко сжимая ее в объятиях. — Не совсем Лестер, моя прелестная и нежнейшая герцогиня, но тоже хороший человек.

Нечеловеческим усилием графиня высвободилась из наглых и грязных объятий пьяного грубияна и, отбежав на середину комнаты, остановилась; отчаяние придало ей мужества.

Лэмборн, входя, опустил полу плаща, который прикрывал лицо, и она тотчас же поняла, что перед нею беспутный слуга Варни. Если не считать его ненавистного хозяина, Эми больше всего боялась, что ее узнает этот человек. Но она еще до сих пор оставалась в дорожном платье, которое меняло ее внешность. Кроме того, Лэмборн никогда не видел ее вблизи, и она надеялась, что он ни о чем не догадается. Зато она хорошо знала его, так как Дженет не раз указывала на него, когда он проходил по двору, и рассказывала о его злодеяниях.

Впрочем, графиня могла бы не опасаться, что Лэмборн узнает ее, если бы понимала, насколько он пьян. Правда, это едва ли послужило бы ей утешением и уменьшило опасность, которой она подвергалась в присутствии такого человека, в таком месте и при таких обстоятельствах.

Лэмборн захлопнул за собой дверь, когда вошел, и, скрестив руки, как бы насмехаясь над отчаянием Эми, продолжал:

— Слушай, прекраснейшая Каллиполис или прелестнейшая графиня в лохмотьях и божественная герцогиня темных закоулков, если ты ежишься, как курочка на вертеле, чтобы доставить мне больше удовольствия, когда я начну тобой лакомиться, то не трудись понапрасну. Мне куда больше по душе первая встреча, а теперешний твой вид так же мало нравится… — Он сделал шаг вперед и покачнулся. — Что за проклятый неровный пол! Порядочный человек может сломать себе шею, если не умеет ходить, как плясун по канату.

— Ни с места! — закричала Эми. — Не приближайся ко мне, если дорожишь жизнью.

— Ого, дорожишь жизнью! Ни с места! Это почему же, сударыня? Чем тебе Майкл Лэмборн не пара? Я побывал в Америке, душечка, стране золота, и привез его целую кучу.

— Добрый человек, — сказала графиня, устрашенная наглыми и решительными повадками грубияна, — прошу тебя, удались и оставь меня.

— Так я и сделаю, милочка, когда мы с тобой наскучим друг другу, — ни на миг раньше. — Он схватил ее за руку; не в силах больше защищаться, Эми принялась отчаянно кричать.

— Можешь визжать, коли тебе охота, — сказал он, продолжая крепко держать ее. — Я слыхал рев океана, а он будет погромче; на женский визг я обращаю не больше внимания, чем на мяуканье кошки. Черт побери! Я слыхал сотни таких воплей, когда мы, бывало, брали город приступом.

Однако крики графини доставили ей неожиданную помощь в лице Лоренса Степлза, который услышал их в своей каморке и вбежал как раз вовремя, чтобы избавить ее от опасности быть узнанной, а может быть, и от жестокого насилия. Лоренс тоже был пьян после ночной попойки, но, к счастью, винные пары подействовали на него иначе, чем на Лэмборна.

— Что за дьявольский шум тут в тюрьме? — заорал он. — Как?! Мужчина и женщина в одной камере?! Это против правил! В моих владениях все должно быть пристойно, клянусь оковами святого Петра!

— Убирайся к себе вниз, пьяная скотина, — оборвал его Лэмборн. — Не видишь разве, что мы с этой леди желаем остаться наедине?

— Добрый сэр, достойный сэр! — взмолилась графиня, обращаясь к тюремщику. — Сжальтесь! Спасите меня от него!

— Она дело говорит, — сказал тюремщик, — и я за нее заступлюсь. Я люблю моих узников, и под замком у меня сиживали люди ничем не хуже тех, что сидят в Ньюгете или Комптере. А раз она принадлежит к моим овечкам, то я никому не позволю тревожить ее. Отпусти женщину, или я прошибу тебе башку ключами!

— А сперва я превращу твое брюхо в кровяной пудинг! — закричал Лэмборн, схватившись левой рукой за кинжал, а правой все еще сжимая руку графини. — Прочь отсюда, старый хрыч, жизнь твоя только на связке ключей и держится!

Лоренс перехватил руку Лэмборна и не дал ему обнажить кинжал.

Пока Майкл пытался оттолкнуть его, графиня внезапно рванулась, оставила перчатку в руке насильника и, выбежав из комнаты, бросилась вниз по лестнице; в то же мгновение она услышала шум от падения на пол двух грузных тел, отчего страх ее возрос еще больше.

Наружная дверь не помешала ее бегству, так как Лэмборн, входя, оставил ее открытой. Эми благополучно сбежала вниз и бросилась к «Забаве» — на первый взгляд ей показалось, что там легче скрыться от преследования.

Тем временем Лоренс и Лэмборн катались по полу комнаты, крепко вцепившись друг в друга. К счастью, ни одни из них не имел возможности вытащить кинжал. Лоренс, однако, изловчился и хватил Майкла по лицу своими тяжелыми ключами; Майкл же, в свою очередь, сдавил тюремщику горло с такой яростью, что у того изо рта и носа хлынула кровь, и когда один из слуг, привлеченный шумом драки, вошел в комнату и не без труда рознял дерущихся, они представляли собой отвратительное зрелище.

— Чтоб вам обоим сдохнуть, — воскликнул добросердечный посредник, — а особенно тебе, мистер Лэмборн! Какого дьявола вы сцепились и катаетесь по полу, как два пса на бойне?

Вмешательство третьего лица несколько отрезвило Лэмборна, и, поднявшись на ноги, он ответил уже без прежнего бесстыдства:

— Мы дрались из-за девчонки, если хочешь знать.

— Из-за девчонки! А где она?

— Должно быть, улизнула, — ответил Лэмборн, оглядевшись вокруг, — если только Лоренс не проглотил ее. В его мерзком брюхе умещается такое множество обиженных девиц и угнетенных сирот, как у великана из легенд о короле Артуре. Он пожирает их целиком — с телом, с душой и имуществом; это его любимая еда.

— Э, э! Не в том дело, — возразил Лоренс, неуклюже поднимаясь с пола, — у меня под замком сиживали люди почище тебя, мистер Майкл Лэмборн, и ты тоже рано или поздно очутишься на моем попечении. Наглая рожа не спасет твои ноги от колодок, а шею — от пеньковой веревки.

Не успел он произнести этих слов, как Лэмборн снова бросился на него.

— Нет уж, нечего начинать сызнова! — закричал слуга. — Или я позову мистера Варни, то есть сэра Ричарда! Он живо усмирит вас обоих; я только что видел, как он проходил по двору.

— Неужто? — всполошился Лэмборн, хватая таз и кувшин, стоявшие в комнате. — В таком случае за дело, вода! Прошлой ночью я собирался навсегда распрощаться с тобой, когда плавал, изображая Ориона, словно пробка в бочке бродящего эля.

С этими словами он принялся мыть лицо и руки, уничтожая следы драки и кое-как приводя одежду в порядок.

— Что ты с ним сделал? — тихо спросил слуга тюремщика. — Рожа у него ужасно распухла.

— Я только смазал его связкой ключей, да и то слишком большая честь для такой мерзкой хари. Никто не смеет обижать или оскорблять моих узников. Это мои драгоценности, поэтому я и запираю их в надежную шкатулку. Итак, сударыня, бросьте причитать… Черт побери, где же она? Ведь здесь была женщина!

— Не иначе, как вы все сегодня помешались, — сказал слуга. — Никакой женщины я здесь не видел, да и ни одного мужчины тоже, а застал только двух скотов, катающихся по полу.

— Ну, значит, мне конец! — воскликнул тюремщик. — Тюрьма рухнула, вот и все. Рухнула Кенилвортская темница, самая надежная темница от здешних мест до Уэльских болот, — продолжал сетовать он. — Рыцари, графы и короли могли спать здесь так же спокойно, как в лондонском Тауэре. Темница рухнула, узники сбежали, и тюремщику грозит виселица!

С этими словами он удалился в свою каморку — то ли для того, чтобы продолжать причитания, то ли для того, чтобы выспаться и протрезвиться.

Лэмборн и слуга последовали за ним и хорошо сделали, так как тюремщик по привычке уже было собрался повернуть ключ в замке, и, не находись они достаточно близко к двери, чтобы помешать ему, им предстояло бы удовольствие очутиться в заключении в той самой башне, откуда только что освободилась графиня.

Несчастная женщина, оказавшись на свободе, бросилась, как мы уже говорили, к «Забаве». Она видела этот нарядный уголок парка из окна башни Мервина и в момент бегства решила, что среди бесчисленных беседок, фонтанов, статуй и гротов сумеет найти себе убежище. Она намеревалась спрятаться там, пока какой-нибудь счастливый случай не пошлет ей защитника, которому она сможет рассказать о своем бедственном положении и с его помощью добиться свидания с супругом.

«Если бы я только могла найти моего проводника и узнать, передал ли он письмо, — думала она. — Ах, если б мне теперь встретился Тресилиан! Я бы доверилась его честности и открыла ему свою тайну, рискуя даже навлечь на себя гнев Дадли, — лишь бы избежать новых оскорблений со стороны разнузданной челяди. Нет, уж больше я не решусь заходить в закрытые помещения. Подожду еще, посмотрю, что будет, — среди стольких людей должна же найтись добрая душа, которая поймет меня и посочувствует мне».

В самом деле, многие заходили в «Забаву» и прогуливались там, но шли они оживленными группами по четыре-пять человек, смеясь и болтая, полные веселья и радости.

Убежище, выбранное Эми, легко давало ей возможность избежать любопытных взоров. Нужно было лишь отойти в самую отдаленную нишу грота, украшенного простыми каменными изваяниями, покрытыми мхом скамьями и стоящим в глубине фонтаном. Там Эми могла спрятаться и подождать, когда любопытство заведет в это романтическое пристанище какого-нибудь одиноко блуждающего человека, которому она могла бы открыться. В ожидании такого случая она взглянула в прозрачный бассейн у бесшумного фонтана и была поражена своим отражением в его зеркальной глади: она усомнилась, захочет ли вообще какая-либо дама (а Эми рассчитывала главным образом на сочувствие женщин) вступить в беседу с такой подозрительной личностью — столь жалкой и некрасивой показалась она себе самой. Рассуждая, как подобает женщине, для которой внешний вид в любых обстоятельствах является делом первостепенной важности, и как подобает красавице, которая в какой-то мере полагается на силу своих чар, она сняла дорожный плащ и капор и положила их рядом, чтобы при появлении Варни или Лэмборна набросить на себя эту безобразную одежду, прежде чем незваные гости успеют пройти грот до конца.

Под плащом на ней был надет какой-то театральный костюм, в котором она могла сойти за одну из участниц предстоявшего зрелища. Уэйленд ухитрился раздобыть ей этот костюм на второй день их путешествия, убедившись на опыте предыдущего дня, сколь полезно выдавать себя за актеров.

Эми занялась своим туалетом со всей поспешностью, на какую была способна: водоем фонтана мог служить одновременно и зеркалом и умывальником, и Эми не замедлила воспользоваться этой возможностью. Затем она взяла в руки свой ларчик с драгоценностями, надеясь найти в них полезных заступников, и, удалившись в самый темный и скрытый уголок, присела на дерновую скамью и принялась ждать, пока судьба пошлет ей милостивого защитника или хоть какую-нибудь возможность спасения.

Глава XXXIV

Видали ль вы, как куропатка

При виде сокола дрожит?

В лес пробирается украдкой —

И не летит и не бежит.

Прайор[109]

В то памятное утро случилось так, что из всех участников охоты первой вышла из своих покоев в полном охотничьем облачении царственная особа, ради которой и были затеяны все эти развлечения, — английская королева-девственница. Не знаю, случайно ли или из любезности, какую заслуживала повелительница, столь высоко вознесшая Лестера, но едва она переступила порог своей комнаты, как он оказался рядом и предложил ей, пока не закончены приготовления к охоте, осмотреть «Забаву» и сады, которые она соединяла с двором замка.

Во время этой новой приятной прогулки граф то и дело поддерживал королеву, когда широкие ступени, излюбленное в те времена украшение садов, вели их с террасы на террасу, от одного цветника к другому. Заметив, что королева не нуждается в их услугах, придворные дамы из благоразумия, а возможно, из тайного желания, чтобы в подобных случаях с ними поступали так же, держались на почтительном расстоянии. Ни на минуту не теряя королеву из вида, они не вмешивались и не нарушали беседу Елизаветы с графом, который был для нее не только радушным хозяином, но и самым доверенным, почитаемым и любимым слугой. Придворные дамы довольствовались тем, что восхищались этой блистательной парой, сменившей придворные туалеты на не менее роскошные охотничьи костюмы.

Лесной наряд Елизаветы из бледно-голубого шелка с серебряными кружевами и вышитыми серебром наконечниками копий, напоминающий одеяние древних амазонок, как нельзя лучше шел к ее высокому росту, благородной осанке, тогда как в обычном дамском платье она проигрывала из-за того, что долгая привычка повелевать сделала ее манеры чересчур мужественными. Темно-зеленый охотничий костюм Лестера, богато отделанный золотом и украшенный яркой перевязью, на которой висели рог и охотничий нож вместо шпаги, так же безупречно сидел на нем, как и все другие наряды. Граф был так хорош собой и так прекрасно сложен, что всегда казался созданным именно для того костюма, который был на нем в данную минуту.

Подробности беседы Елизаветы с ее фаворитом не дошли до нас. Но наблюдавшие за ними издали (а, как известно, глаза придворных дам и кавалеров отличаются необыкновенной зоркостью) заметили в движениях и взглядах Елизаветы столь не свойственные ей нерешительность и нежность. Походка ее не только замедлилась, но и стала неровной — явление дотоле небывалое; глаза ее были потуплены, и чувствовалась робкая попытка отстраниться от своего спутника, что у женщины нередко служит признаком стремления скрыть совершенно противоположный порыв.

Графиня Рэтленд, отважившаяся подойти к ним ближе всех других, утверждала даже, что заметила в глазах Елизаветы слезы и румянец на ее щеках. «Но это еще не все, — продолжала графиня, — она потупилась, чтобы не встретиться со мной взглядом, она, которая не опустила бы глаз перед львом».

Нетрудно догадаться, к какому выводу могли привести эти наблюдения, и нельзя сказать, чтобы вывод этот был вовсе лишен оснований. Разговор наедине между двумя лицами разного пола часто решает их судьбу, принимая оборот, которого они иногда и сами не ожидают. Ухаживание начинает смешиваться с беседой, а любовь и страсть постепенно смешиваются с ухаживанием. В такие минуты вельможи, как и простые пастухи, высказывают больше, чем намеревались, а королевы, подобно деревенским девушкам, слушают дольше, чем следовало бы.

Тем временем во дворе ржали кони, в нетерпении грызя удила, псы заливались на сворах, а стрелки, лесничие и егеря жаловались, что уже выпала роса и потому трудно выследить зверя. Но Лестер затеял охоту совсем другого рода или, вернее говоря, увлекся ею непреднамеренно, как пылкий охотник, который бросается за собаками, случайно перерезавшими ему дорогу в погоне за дичью. Королева — образованнейшая и красивая женщина, гордость Англии, надежда Франции и Голландии, гроза Испании — выслушивала с большей, чем обычно, благосклонностью его романтические любезности, которые очень любила; граф же, движимый тщеславием или честолюбием, а быть может, и тем и другим, становился все красноречивее, пока наконец не заговорил языком настоящей любви.

— Нет, Дадли, — сказала Елизавета, и голос ее задрожал. — Нет, я должна быть матерью моего народа. Узы, составляющие счастье простой девушки, запретны для ее повелительницы. Нет, Лестер, ни слова больше… Будь я свободна в выборе своего счастья — тогда, конечно… Но это невозможно… невозможно. Отложите охоту — отложите на полчаса… И, прошу вас, оставьте меня, милорд.

— Как, оставить вас! — воскликнул Лестер. — Стало быть, вас оскорбило мое безумие?

— Нет, Лестер, не в том дело! — поспешно ответила королева. — Но это безумие, и оно не должно повториться. Ступайте… но не уходите далеко… А пока пусть никто не нарушает моего уединения.

Выслушав ее, Дадли низко поклонился и медленно, печально отошел. Королева некоторое время стояла, глядя ему вслед, а затем прошептала про себя: «Если бы это было возможно… если бы это только было возможно! Но нет… нет… Елизавета должна быть супругой и матерью одной только Англии».

В этот момент королева услышала чьи-то приближающиеся шаги и, чтобы избежать встречи, завернула в тот самый грот, где скрывалась ее злополучная и все же более удачливая соперница.

Елизавета Английская обладала твердым, решительным характером, и хотя разговор, который она прервала, взволновал ее, она быстро овладела собой. Чувства ее были подобны древним памятникам друидов, прозванным «качающимися камнями». Младенец Купидон мог одним пальцем привести их в движение, но сам Геркулес не в силах был нарушить их равновесие. Едва она медленным шагом прошла половину грота, как к ней уже вернулось самообладание и лицо приняло обычное властное выражение.

В это время королева вдруг заметила, что в глубине полутемного грота, рядом или, вернее, позади алебастровой колонны, у прозрачного фонтана, притаилась какая-то женщина. Воспитанная на классических авторах, Елизавета сразу припомнила историю Нумы и Эгерии и не сомневалась, что какой-нибудь итальянский скульптор изваял здесь наяду, чье вдохновение даровало законы Риму. Когда же она приблизилась, у нее возникло сомнение, не приняла ли она за статую женщину из плоти и крови. Несчастная Эми и впрямь не двигалась, колеблясь между страстным желанием поделиться своими горестями с какой-нибудь дамой и благоговейным страхом перед приближавшейся к ней величественной фигурой. Эми никогда прежде не видела Елизаветы, но тотчас же догадалась, что это она. Эми поднялась со скамьи, чтобы обратиться к леди, которая, как ей показалось в ту минуту, очень кстати явилась сюда одна. Но, вспомнив, какой страх охватывал Лестера при мысли о том, что королева узнает об их браке, и с каждым мгновением все более убеждаясь, что перед ней стоит сама Елизавета, Эми замерла, не решаясь двинуться ни вперед, ни назад; ее плечи, голова и руки были совершенно неподвижны, а щеки так же бледны, как алебастровая колонна, к которой она прислонилась. Ее шелковое платье цвета зеленоватой морской волны, едва различимого в слабом свете, напоминало тунику греческой нимфы. Такой фантастический наряд казался самым безопасным в замке, где собралось множество актеров и масок. Не мудрено, что королева, глядя на бескровные щеки и остановившийся взгляд Эми, приняла ее за изваяние.

Даже подойдя на расстояние нескольких шагов, Елизавета все еще сомневалась, не смотрит ли она на статую, столь искусно сделанную, что в неверном свете ее невозможно отличить от человека. Она остановилась и устремила на эту занятную фигуру такой пристальный взгляд, что сковывавшее Эми изумление сменилось благоговейным страхом; глаза ее медленно опустились и голова поникла под властным взором королевы. Однако она по-прежнему оставалась неподвижной и молчаливой.

По одежде и по шкатулке, которую Эми инстинктивно сжимала в руках, королева, естественно, заключила, что эта прекрасная, но безмолвная особа — актриса, одна из многочисленных аллегорических живых фигур, расставленных по всему замку для того, чтобы приветствовать ее, и что бедная, пораженная страхом комедиантка либо забыла свою роль, либо не решалась произнести ее. Желая подбодрить испуганную девушку, Елизавета ласково спросила:

— Ну что ж, прекрасная нимфа этого дивного грота? Тебя, кажется, околдовал и лишил дара речи злой волшебник, которого называют Страхом? Мы с ним заклятые враги, девочка, и можем развеять его чары. Говори, мы тебе приказываем!

Вместо ответа несчастная графиня упала перед королевой на колени, уронила шкатулку и, ломая руки, устремила на нее взор, исполненный такой мольбы и отчаяния, что Елизавета была тронута до глубины души.

— Что это значит? — удивилась она. — Такая страсть едва ли уместна в данном случае. Встань, девушка, и скажи, чего ты хочешь от нас?

— Вашего покровительства, государыня, — запинаясь, пробормотала злополучная просительница.

— На него имеет право каждая дочь Англии, если она достойна его, — ответила королева. — Но твое отчаяние, кажется, имеет более серьезную причину, чем забытая роль. Ну, так для чего же тебе нужно наше покровительство?

Эми торопливо пыталась найти такой ответ, который избавил бы ее от грозящих отовсюду опасностей и в то же время не повредил ее супругу. Но мысли ее путались, и в ответ на настойчивые требования королевы она наконец смогла только прошептать:

— Увы! Я не знаю.

— Но это глупо, милая, — нетерпеливо произнесла Елизавета. В крайнем смятении просительницы было что-то возбуждавшее любопытство и трогавшее ее. — Больной должен рассказать врачу о своей болезни, и мы не привыкли задавать вопросы, не получая ответа.

— Я прошу… я умоляю… — пробормотала несчастная графиня, — я прошу вашей милостивой защиты против… против некоего Варни.

Она чуть не задохнулась, произнося роковое слово, но королева расслышала его.

— Что? Варни? Сэра Ричарда Варни, слуги лорда Лестера? Но какое отношение ты имеешь к нему?

— Я… я была его узницей… и он покушался на мою жизнь… Я бежала, чтобы… чтобы…

— Чтобы отдаться под наше покровительство, — промолвила Елизавета. — Так и будет, если ты достойна его, ибо мы самым внимательным образом рассмотрим это дело. А ты, — продолжала королева, устремив на графиню взор, которым словно хотела проникнуть ей в самую душу, — ты Эми, дочь сэра Хью Робсарта из Лидкот-холла?

— Простите меня! Простите меня, всемилостивейшая государыня! — воскликнула Эми, снова упав на колени.

— За что мне прощать тебя, глупая девочка? За то, что ты дочь своего отца? Ты помешана, это ясно. Ну, я вижу, мне придется вытягивать из тебя каждое слово твоей истории. Ты обманула своего старого почтенного отца — твой вид подтверждает это; ты обманула мистера Тресилиана — тому порукой краска на твоих щеках — и вышла замуж за этого самого Варни?

Эми вскочила и пылко перебила королеву:

— Нет, государыня, нет! Видит бог, я не так недостойна, как вы думаете! Я не жена этого презренного раба, этого отъявленного негодяя! Я не жена Варни! Скорее я согласилась бы обручиться с самой смертью!

Королева, в свою очередь изумленная страстностью Эми, помолчала мгновение, а потом сказала:

— Ну, хвала творцу, женщина! Я вижу, ты умеешь говорить, когда хочешь. Но скажи мне, — продолжала она, ибо к ее любопытству теперь добавилось какое-то смутное чувство ревности и ощущение, что ее обманывают, — скажи мне, женщина, ибо я клянусь, что все равно узнаю: чья ты жена или любовница? Говори и не медли! Безопаснее шутить с разъяренной львицей, чем с Елизаветой.

Доведенная до крайности, увлекаемая непреодолим мой силой к пропасти, которую она видела, но не могла избежать, не получив и минуты отсрочки, повинуясь гневному требованию и угрожающим жестам оскорбленной королевы, Эми наконец пролепетала в отчаянии:

— Граф Лестер знает все.

— Граф Лестер! — вскричала Елизавета в крайнем изумлении. — Граф Лестер! — повторила она, загораясь гневом. — Женщина, тебя подучили, ты пытаешься оболгать его! Ему нет дела до таких, как ты. Ты подкуплена, чтобы оклеветать благороднейшего лорда, самого честного человека в Англии! Но, как бы он ни был близок и дорог нам, мы выслушаем тебя в его присутствии! Пойдем со мной! Пойдем со мной сейчас же!

Эми в ужасе отпрянула, но разгневанная королева сочла это лишь доказательством ее вины. Елизавета быстро подошла, схватила ее за руку и большими шагами устремилась к выходу из грота и по главной аллее «Забавы», увлекая за собой перепуганную, едва поспевающую за ней графиню, которую она продолжала держать за руку.

Лестер в эту минуту был окружен блестящей группой придворных дам и вельмож, толпившихся под аркадой, которой оканчивалась аллея. Собравшиеся ожидали здесь, пока ее величество прикажет начинать охоту. Можно представить себе их изумление, когда они увидели Елизавету, приближавшуюся не своей обычной величественной медленной походкой, а бежавшую так, что не успели они опомниться, как она уже оказалась среди них. Со страхом и изумлением увидели они, что лицо королевы пылает от гнева и возбуждения, что прическа ее в беспорядке, а глаза сверкают, будто в ней взыграл грозный дух Генриха VIII, Не менее поразил их вид бледной, исхудавшей, полумертвой, но все еще прелестной женщины, которую королева крепко держала одной рукой, отмахиваясь другой от обступивших ее придворных дам и кавалеров, которые решили, что она внезапно помешалась.

— Где Лестер? — спросила она голосом, который поразил всех. — Подойдите, лорд Лестер!

Если бы среди безоблачного летнего дня, когда все кругом сияет и смеется, с ясного синего неба вдруг грянул гром и земля расступилась у самых ног беспечного путника, он при виде разверзшейся перед ним бездны не был бы и наполовину так поражен, как был поражен Лестер внезапно представшим пред ним зрелищем. В эту самую минуту он выслушивал прозрачные намеки и завуалированные поздравления придворных по поводу милостивого внимания королевы, особенно явно сказавшегося во время утренней беседы, и дипломатически отшучивался, делая вид, что не понимает их. Большинство придворных было уверено, что вскоре он из равного им по рангу превратится в их повелителя. И вот теперь, когда сдерживаемая, но тем не менее самодовольная улыбка, с которой он отклонял льстивые намеки, еще не сбежала с его уст, в кружок ворвалась взбешенная Елизавета.

Без малейшего усилия поддерживая одной рукой его бледную, изнемогающую жену и указывая другой на ее помертвевшее лицо, королева спросила голосом, прозвучавшим в ушах пораженного вельможи, как трубный глас в день Страшного суда:

— Знаешь ли ты эту женщину?

Как грешники, услышавшие этот последний глас, воззовут к горам, чтобы они укрыли их, так и Лестер взмолился в душе, чтобы величественная арка, которую он воздвиг в своей гордыне, рухнула и погребла его под развалинами. Но зубчатые стены и своды прочно стояли на месте, зато сам гордый владелец замка, словно невидимая тяжесть склонила его к земле, опустился перед Елизаветой на колени и простерся у ее ног, прикоснувшись лбом к мраморным плитам.

— Лестер, — сказала Елизавета голосом, дрожащим от гнева, — если я только увижу, что ты замышлял против меня, твоей слишком снисходительной, безгранично доверявшей тебе повелительницы, низкий, бессовестный обман, а это подтверждается твоим смущением, то клянусь всем святым, вероломный, что ты сложишь голову, как сложил ее твой отец.

Лестер сознавал свою вину, но гордость придала ему силы. Он медленно поднял голову; лицо его потемнело и напряглось, но он спокойно ответил:

— Моя голова может упасть только по приговору пэров. К ним я и обращусь за правосудием, а не к государыне, которая так воздает мне за мою верную службу!

— Что такое, милорды? — воскликнула Елизавета, озираясь по сторонам. — Кажется, нам оказывают открытое неповиновение в замке, который мы сами подарили этому гордецу! Милорд Шрусбери, вы маршал Англии, арестуйте его за государственную измену!

— Кого имеет в виду ваше величество? — спросил пораженный Шрусбери, так как он только что подошел к кружку оцепеневших придворных.

— Кого могу я иметь в виду, кроме этого предателя Дадли, графа Лестера! Кузен Хансдон, вызовите отряд ваших телохранителей и немедленно заключите его под стражу! Торопитесь, негодяй, я приказываю!

Хансдон, суровый старый вельможа, который благодаря родству с Болейнами привык относиться к королеве с большей независимостью, чем кто бы то ни был другой, резко ответил:

— А если ваше величество завтра отправит меня в Тауэр за то, что я слишком поторопился исполнить приказ? Умоляю вас, наберитесь терпения.

— Терпения! Творец всемогущий! — воскликнула королева. — Не произноси при мне этого слова — ты не знаешь, в чем он виновен!

Эми, успевшей за это время немного опомниться, показалось, что ярость оскорбленной королевы грозит ее супругу смертельной опасностью, и тут же (увы, сколько женщин поступали точно так же!) она забыла и собственные горести и опасность, нависшую над ней самой. Тревожась только за него, она упала к ногам королевы, обняла ее колени и воскликнула:

— Он невиновен, государыня! Он невиновен! Никто не может ни в чем обвинить благородного Лестера!

— Как, милочка, разве ты сама не сказала, что графу Лестеру известна вся твоя история?

— Разве я сказала это? — повторила несчастная Эми, отбросив всякую заботу о последовательности своих слов и о своих интересах. — О, если так, я низко оклеветала его! Бог свидетель, я знаю, что у него и в мыслях не было причинить мне зло!

— Женщина! — закричала Елизавета. — Я хочу знать, кто толкнул тебя на это! Говори, или мой гнев — а гнев королей подобен пламени — испепелит и уничтожит тебя, как брошенную в печь былинку!

При этой угрозе в душе Лестера проснулись лучшие чувства, и гордость заговорила в нем. Он понял, что навсегда запятнает себя позором, если воспользуется великодушным вмешательством жены, а ее, в награду за такую самоотверженную любовь, оставит во власти негодующей королевы. Он уже поднял голову, чтобы с достоинством благородного человека признать свой брак и объявить себя защитником графини, как вдруг появился Варни, рожденный, по-видимому, для того, чтобы стать злым гением своего господина. Волосы и одежда его были в беспорядке, а лицо взволновано.

— Что это за дерзкое вторжение? — спросила Елизавета.

Варни с видом человека, совершенно подавленного горем и стыдом, простерся у ее ног, восклицая:

— Простите, государыня, простите!.. Меня, меня одного карайте, если я заслужил наказание, но пощадите моего благородного, великодушного, ни в чем не повинного господина!

Эми, все еще стоявшая на коленях, вскочила, увидев рядом с собой этого ненавистного ей человека, и хотела было броситься к Лестеру, но ее сразу остановило выражение нерешительности и даже робости, которое показалось на лице графа, как только появление его наперсника положило начало новой сцене. Она вскрикнула, отшатнулась и стала умолять королеву, чтобы ее заточили в самую глубокую темницу замка.

— Поступите со мной как с самой ужасной преступницей, — восклицала она, — только избавьте от присутствия этого отвратительного, бесстыдного злодея, пока я совсем не лишилась рассудка!

— Но почему, моя милая? — спросила королева, движимая новым чувством. — Что сделал тебе этот вероломный рыцарь? Почему ты так отзываешься о нем?

— Он не только причинил мне горе, не только оскорбил меня! Он посеял раздор там, где должен царить мир. Я сойду с ума, если дальше буду глядеть на него!

— Мне кажется, ты и так уже сошла с ума, — ответила королева. — Милорд Хансдон, позаботьтесь об этой несчастной молодой женщине; поместите ее в безопасное место и передайте в честные руки, пока нам не потребуется ее присутствие.

Две-три придворные дамы, движимые состраданием к столь необычной особе или по каким-то иным побуждениям, изъявили желание присмотреть за ней, но королева резко возразила:

— Нет, леди, не надо. У всех вас, благодарение богу, чуткие ушки и быстрые язычки. Наш родич Хансдон туговат на ухо, а язык его хоть и груб, зато неповоротлив. Хансдон, последите за тем, чтобы никто не говорил с ней.

— Клянусь пресвятой девой! — отозвался Хансдон, поддерживая своей могучей, мускулистой рукой обессилевшую и почти лишившуюся сознания Эми. — Это прелестное дитя. Ваше величество поручили ее грубой, но доброй няньке. У меня она будет в такой же безопасности, как любая из моих милых пичужек дочек.

С этими словами он увел Эми. Она не сопротивлялась — она была почти без чувств. Голова ее склонилась на сильное плечо лорда, его поредевшие в боях кудри и длинная седая борода смешались с ее светло-каштановыми локонами. Королева проводила их взглядом. Самообладание, это столь необходимое для монархов качество, помогло ей справиться с волнением, и, казалось, теперь она желала стереть все следы своей гневной вспышки из памяти тех, кто был ее свидетелем.

— Милорд Хансдон прав, — заметила она. — Он и в самом деле слишком суровая нянька для столь нежного дитяти.

— Милорд Хансдон, — заметил настоятель собора святого Асафа, — я говорю не из желания умалить его достоинства — слишком несдержан в выражениях и иногда приправляет свои речи такими ужасными, кощунственными проклятиями, какие под стать только язычнику или паписту.

— Это у него в крови, господин настоятель, — ответила Елизавета, резко повернувшись к преподобному отцу, — и меня вы можете обвинить в такой же горячности. Болейны всегда отличались горячей кровью и прямотой речи; они спешат высказать то, что у них на душе, не заботясь о выборе выражений. И, право слово, надеюсь, тут нет греха, — я не думаю, чтобы кровь эта сильно остыла, смешавшись с кровью Тюдоров.

Произнося последние слова, она любезно улыбнулась и украдкой перевела глаза, пытаясь встретить взгляд графа Лестера. Ей уже казалось, что она слишком погорячилась, возведя на него необоснованное подозрение.

Однако королева не прочла в глазах графа готовности принять предлагаемое примирение. С запоздалым и горестным раскаянием они были устремлены вслед за несчастной женщиной, которую только что увел Хансдон. Затем Лестер угрюмо уставился в землю с выражением (так по крайней мере показалось Елизавете) не провинившегося, а скорее незаслуженно обиженного человека. Она сердито отвернулась от него и обратилась к Варни:

— Говори, сэр Ричард, и растолкуй нам эти загадки. Ты по крайней мере еще не утратил рассудка и дара речи — чего мы тщетно ищем в других.

Она снова метнула возмущенный взгляд в сторону Лестера, в то время как хитроумный Варни поспешил изложить свою историю.

— Проницательный взор вашего величества, — сказал он, — уже определил жестокий недуг моей горячо любимой жены. Я, несчастный, не мог допустить, чтобы недуг этот был назван в свидетельстве ее врача. Я пытался скрыть то, что теперь обнаружилось с таким позором.

— Стало быть, она помешанная? — спросила королева. — Впрочем, я и не сомневалась в этом; во всем ее поведении сквозит безумие. Я нашла ее забившейся в уголок грота, и каждое свое слово, которое я вытягивала из нее чуть ли не клещами, она сразу брала обратно и отрекалась от него. Но как она попала сюда? Почему вы не держите ее под надлежащим присмотром?

— Всемилостивейшая государыня, — ответил Варни, — достойный дворянин, на попечение которого я оставил ее, мистер Энтони Фостер, только что во весь опор прискакал сюда, чтобы доложить мне о ее побеге. Она ухитрилась осуществить его с ловкостью, присущей многим пораженным этим недугом. Фостер здесь поблизости и готов подробно доложить обо всем вашей светлости.

— Оставим это до другого раза, — возразила королева. — Однако, сэр Ричард, мы не завидуем вашему семейному счастью: ваша жена жестоко поносила вас и от одного вида вашего едва не упала в обморок.

— Это одно из проявлений ее болезни, ваша светлость, — ответил Варни. — Во время припадков больные такого рода больше всего ненавидят тех, кого в обычном состоянии считают самыми близкими и самыми дорогими.

— Мне приходилось слышать нечто подобное, — сказала королева, — и потому я верю твоим словам.

— В таком случае, ваше величество, прошу вас, прикажите, чтобы мою несчастную жену снова передали под опеку ее друзей.

Лестер вздрогнул, но огромным усилием воли подавил свое волнение, а Елизавета резко ответила:

— Вы что-то слишком спешите, мистер Варни. Мы сначала выслушаем доклад нашего врача Мастерса о здоровье и состоянии ума этой леди, а потом уже решим, как нам поступить. Вы тем не менее получите разрешение видеться с ней, и, если между вами произошла обычная семейная ссора, какие случаются даже между любящими супругами, вы сможете уладить ее, избавив наш двор от дальнейших скандалов и нас от беспокойства.

Варни низко поклонился и не произнес больше ни слова.

Елизавета снова взглянула на Лестера и с благосклонностью, за которой могло скрываться лишь самое нежное чувство, сказала:

— Разлад, как говорит один итальянский поэт, находит путь и в мирную монастырскую обитель и в тесный семейный круг. Боюсь, что ни телохранители, ни стража не смогли оградить от него наш двор. Милорд Лестер, вы оскорблены нами, но и мы имеем право считать себя оскорбленными. Мы берем на себя львиную долю вины и прощаем вас первыми.

Лестер попытался согнать с лица угрюмое выражение, но тревога слишком глубоко укоренилась в его сердце, чтобы спокойствие и безмятежность могли сразу вернуться к нему. Однако он собрался с духом и в приличествующих случаю выражениях объявил, что ему не дано счастья прощать, ибо та, кто приказывает ему сделать это, не могла совершить по отношению к нему никакой несправедливости.

Елизавета, видимо, удовлетворилась таким ответом и изъявила желание начать назначенную на это утро охоту. Затрубили рога, залились лаем собаки, загарцевали лошади, но у придворных кавалеров и дам, отправившихся на свою забаву, было далеко не так легко на сердце, как нынче утром, когда их разбудили игравшие зорю охотничьи рожки.

У каждого на лице были написаны сомнения, страх и тягостные ожидания, а в каждой произнесенной шепотом фразе строились догадки и затевались интриги.

Блант улучил возможность шепнуть на ухо Роли:

— Эта буря налетела, как восточный ветер в Средиземном море.

— Varium et mutabile,[110] — так же тихо ответил Роли.

— Не понимаю я ничего в твоей латыни, — сказал Блант, — но я благодарю бога, что Тресилиан не был в море во время этого урагана. Вряд ли он избежал бы кораблекрушения — не умеет он ставить паруса по ветру во время придворной бури.

— Уж не ты ли хочешь поучить его уму-разуму? — спросил Роли.

— А что ж, я употребил время не хуже тебя, сэр Уолтер, — ответил простодушный Блант. — Я такой же рыцарь, как и ты, да еще посвящен раньше.

— Дай тебе бог поумнеть, — сказал Роли. — А что до Тресилиана, то очень я бы хотел знать, что с ним такое приключилось. Он сказал мне сегодня утром, что связан какой-то клятвой и в течение двенадцати часов не выйдет из своей комнаты. Боюсь, что известие о помешательстве этой леди не улучшит его состояния. Сейчас полнолуние, и мозги у людей бродят, как дрожжи. Но слышишь, трубят рога! В седло, Блант, нам, новоиспеченным рыцарям, еще следует заслужить свои шпоры.

Глава XXXV

О искренность! Из всех людских

достоинств

Ты главное! Не дай же никому

Избрать путь лжи извилистый,

свернув

С пути прямого, даже если бездна

Разверзнется и из нее раздастся

Вопль гибели…

Дуглас

Только после окончания долгой и удачной утренней охоты и затянувшейся трапезы, последовавшей за возвращением королевы в замок, Лестеру наконец удалось остаться наедине с Варни и узнать от него все подробности бегства графини, как их изложил Фостер. Опасаясь за свою шкуру, Энтони сам поспешил в Кенилворт с известиями. Так как Варни в своем повествовании старательно обошел молчанием попытку опоить графиню зельем, что и толкнуло ее на этот отчаянный шаг, Лестер мог лишь предположить, что ею руководили ревность и нетерпеливое желание поскорей занять положение, соответствующее ее сану, и был до глубины души оскорблен легкомыслием, с каким его жена нарушила строжайшие его приказы и навлекла на него гнев Елизаветы.

— Я дал этой дочери жалкого девонширского дворянина самое громкое имя в Англии. Я разделил с ней свое ложе и свои богатства. Я просил ее лишь набраться терпения до тех пор, пока не смогу представить ее свету во всем блеске и величии. Но эта тщеславная женщина скорее согласится погубить нас обоих, скорее вовлечет меня в тысячи водоворотов, мелей и зыбучих песков, вынудит на тысячи поступков, которые позорят меня в моих собственных глазах, чем проживет чуть дольше в безвестности, для которой была рождена. Такая прелестная, скромная, такая нежная, верная, а в столь важном деле ей не хватает осмотрительности, какой можно было бы ожидать от самой последней дуры! Это просто выводит меня из терпения.

— Все еще поправимо, — сказал Варни, — если только графиня поймет необходимость принять на себя роль, которую навязывают ей обстоятельства.

— Да, это верно, сэр Ричард, другого выхода нет. При мне ее называли твоей женой — и я промолчал. Она должна носить это имя, пока не будет далеко от Кенилворта.

— И, пожалуй, еще долгое время спустя, — подхватил Варни и тотчас добавил: — Пройдет еще немало времени, прежде чем она сможет носить титул леди Лестер; боюсь, что это едва ли возможно, пока жива королева. Впрочем, здесь ваша светлость лучший судья, чем я, ибо вы один знаете, что произошло между вами и Елизаветой.

— Ты прав, Варни, — согласился Лестер, — сегодня утром я был и безумцем и негодяем. Если только Елизавета услышит о моем злополучном браке, она, конечно, решит, что я умышленно издевался над ней, а этого женщины никогда не прощают. Один раз сегодня я уже почти открыто бросил ей вызов, боюсь, как бы это не повторилось.

— Значит, гнев ее неукротим? — спросил Варни.

— Напротив, если вспомнить ее характер и высокий сан, сегодня она была даже слишком снисходительна. Не раз в течение дня она давала мне случай загладить то, что сочла проявлением моей чрезмерной горячности.

— Да, — заметил Варни, — правду говорят итальянцы: в любовных ссорах тот, кто любит больше, всегда готов принять на себя вину. Но в таком случае, милорд, если удастся скрыть ваш брак, ваши отношения с Елизаветой останутся прежними.

Лестер вздохнул и помолчал, прежде чем ответить:

— Варни, я считаю тебя преданным человеком и открою тебе все. Нет, мои отношения с Елизаветой изменились. Не знаю, какой безумный порыв завладел, мною, но я начал с Елизаветой такой разговор, к которому уже нельзя не вернуться — это слишком задело бы чувства любой женщины. И все же я* не смогу и не посмею возобновить его. Она никогда, никогда не простит мне, что я вызвал в ней человеческую страсть и стал свидетелем этой страсти.

— Нам нужно что-то предпринять, милорд, и притом как можно скорее.

— Тут ничего не сделаешь, — ответил Лестер упавшим голосом. — Я уподобился человеку, который долго карабкался вверх по отвесному склону; до вершины остается один лишь рискованный шаг, вдруг он видит, что путь дальше закрыт, а отступление уже невозможно. Я вижу над собой пик и не могу достичь его, а подо мной зияет бездна, в которую я неминуемо упаду, как только у меня ослабеют руки, закружится голова и я не смогу удержаться на месте.

— Ваше положение не так уж плачевно, милорд. Испробуем способ, на который вы только что дали согласие. Если скрыть от Елизаветы ваш брак, все еще может сойти благополучно. Я сам немедленно отправлюсь к графине. Правда, она ненавидит меня за то, что, как она правильно предполагает, я был предан вашей светлости в ущерб ее якобы законным правам. Но меня не смущает ее предубеждение. Она должна будет выслушать меня, и я приведу ей такие доказательства необходимости покориться силе обстоятельств, что, без сомнения, добьюсь ее согласия на любые меры, которые могут нам потребоваться.

— Нет, Варни, — сказал Лестер, — я обдумал, что следует сделать, и сам поговорю с Эми.

Теперь настала очередь Варни испугаться за собственную шкуру, хотя прежде он делал вид, что тревожится только за своего господина.

— Неужели, — спросил он, — вы желаете сами говорить с графиней?

— Непременно, — объявил Лестер, — достань мне плащ; я пройду мимо часового под видом твоего слуги. Ты же имеешь право свободно входить к ней.

— Но, милорд…

— Никаких «но», — возразил Лестер, — будет именно так, а не иначе. Хансдон, кажется, спит в башне Сентлоу, а туда можно добраться потайным ходом, не рискуя никого встретить. Да не беда, если я и встречу Хансдона! Он мне скорее друг, чем враг, и достаточно глуп, чтобы принять на веру все, что ему ни скажут. Сейчас же достань мне плащ!

Варни оставалось только повиноваться. Через несколько минут Лестер, закутавшись в плащ и надвинув на глаза шляпу, шел вслед за Варки по тайному ходу, который вел в апартаменты Хансдона. Здесь едва ли приходилось опасаться случайной встречи, дай света сюда проникало слишком мало, чтобы оказаться узнанным. Они подошли к двери, у которой осторожный Хансдон, по военной привычке, поставил часового — одного из своих собственных телохранителей-северян. Тот беспрепятственно пропустил сэра Ричарда Варни и его спутника, сказав только на своем ломаном наречии:

— Хоть бы ты, братец, утихомирил эту тронутую. У меня башка трещит от ее воплей. Лучше уж стоять на часах где-нибудь в снежном сугробе в Кетлоудайских степях.

Они поспешно вошли и заперли за собой дверь.

— Ну, добрый демон, если только такой существует, — пробормотал про себя Варни, — выручай из беды своего приспешника, ибо судно мое среди рифов!

Графиня Эми, растрепанная, в сбившейся одежде, сидела на кровати, погруженная в глубочайшее уныние; звук открывающейся двери заставил ее вздрогнуть. Она быстро обернулась и, устремив взгляд на Варни, воскликнула:

— Негодяй, ты пришел совершить еще одно злодеяние!

Лестер разом пресек ее упреки; выступив вперед и сбросив плащ он скорее властным, чем нежным, тоном заявил;

— Вы, сударыня, будете иметь дело со мной, а не с сэром Ричардом Варни.

Вид и поведение графини изменились как по мановению волшебного жезла.

— Дадли! — воскликнула она. — Дадли! Наконец ты пришел!

С быстротой молнии она бросилась к своему супругу, прильнула к нему и, не обращая внимания на присутствие Варни, осыпала его ласками, орошая лицо его слезами; с уст ее слетали прерывистые и бессвязные слова, самые нежные выражения, которым может научить только любовь.

У Лестера, как ему казалось, были причины сердиться на жену за непослушание, едва не погубившее его утром. Но какой гнев устоит перед такими ласками, перед проявлением такой беззаветной привязанности со стороны женщины столь прелестной, что даже беспорядок в одежде, страх, горе и утомление, которые губят красоту других, сделали ее только еще более привлекательной!

Он принимал эти ласки и отвечал на них, однако к нежности его примешивалась грусть, которой она не замечала, пока не прошел первый порыв радости. Затем, вглядевшись в его лицо, она встревоженно спросила, не болен ли он.

— Телом — нет, Эми, — ответил он.

— Значит, и я буду теперь здорова. О Дадли! Я была больна! Очень больна с тех пор, как мы в последний раз виделись. Ужасная наша встреча сегодня утром не в счет! Чего только я не перенесла — болезнь, горе, ужасы… Но ты пришел, и с тобой вернулись радость, здоровье и безопасность!

— Увы, Эми, — ответил Лестер, — ты погубила меня!

— Я, милорд? — спросила Эми, и легкий румянец радости сразу сбежал с ее щек. — Как могла я повредить тому, кого люблю больше себя самой?

— Я не хочу упрекать тебя, Эми, — ответил граф, — но разве ты не нарушила моих приказов, и разве твое присутствие здесь не подвергает опасности нас обоих — и тебя и меня?

— Неужели это правда? Неужели? — горячо воскликнула Эми. — Так я ни минуты больше не останусь здесь! О, если бы ты знал, какие ужасы заставили меня покинуть Камнор! Впрочем, я не стану говорить о себе… Скажу только, что если бы это было возможно, я никогда не вернулась бы туда по доброй воле… Но если так нужно для твоей безопасности…

— Мы найдем тебе, Эми, какое-либо другое убежище, — сказал граф, — и ты уедешь в один из моих северных замков, на несколько дней… я надеюсь, не дольше… ты будешь выдавать себя за жену Варни.

— Как, милорд Лестер! — изумилась Эми, высвобождаясь из его объятий. — Вы даете своей супруге бесчестный совет признать себя женой другого? И еще выбираете именно этого Варни?

— Сударыня, я знаю, что говорю: Варни — верный и преданный мне слуга, посвященный в мои самые сокровенные тайны. В данный момент я охотнее лишился бы правой руки, чем его услуг. У вас нет причин так презирать его.

— Я могла бы назвать одну, — возразила графиня, — и вижу, как он дрожит от страха, несмотря на всю свою самоуверенность. Но я не стану обвинять того, кто необходим тебе, как правая рука. Может быть, он и предан тебе, но, чтобы сохранить его преданность, не слишком доверяй ему. Что же до меня, то знай: только силой можно заставить меня последовать за ним, а назвать его своим мужем я не соглашусь даже за…

— Но это временный обман, сударыня, — сказал Лестер, раздраженный ее упорством, — обман, необходимый для нашего благополучия, которое висит сейчас на волоске из-за твоего женского каприза, из-за желания поскорее занять положение, соответствующее твоему титулу! А между тем я дал тебе этот титул при условии, что в течение некоторого времени наш брак останется тайным. Если мое предложение тебе не по вкусу — пеняй на себя, ты сама довела нас обоих до этого своим безрассудством. Другого средства нет, и ты должна исполнить мой приказ.

— Я не могу исполнить его, — сказала Эми, — ибо он противоречит чести и совести. В этом случае я не стану повиноваться тебе. Ты можешь покрыть себя позором во имя своей нечестной политики, но я не совершу ничего такого, что опозорит меня. Как сможешь ты сам снова увидеть во мне чистую и целомудренную женщину, достойную делить с тобой твою судьбу, если я теперь соглашусь блуждать по всей стране, выдавая себя за жену такого распутника, как твой слуга Варни?

— Милорд, — вмешался Варни, — к несчастью, миледи слишком предубеждена против меня, чтобы прислушаться к моему предложению, а не исключена возможность, что оно придется ей по душе больше ее собственных планов. Она имеет влияние на мистера Эдмунда Тресилиана и, несомненно, легко добьется его согласия сопровождать ее в Лидкот-холл, где она может поселиться до тех пор, пока не придет время раскрыть тайну.

Лестер молчал, не отрывая от Эми пристального взгляда, в котором внезапно вспыхнули подозрение и неудовольствие. Эми воскликнула:

— Ах, если бы я снова очутилась в отцовском доме! Покидая его, я не думала, что расстанусь и со своей честью и с душевным покоем!

Варни, как бы размышляя вслух, продолжал:

— Милорду придется, конечно, посвятить в свою тайну посторонних лиц, но графиня, несомненно, поручится за честь мистера Тресилиана и домочадцев ее отца.

— Замолчи, Варни! — не выдержал Лестер. — Клянусь небом, я всажу в тебя кинжал, если ты еще раз предложишь доверить мою тайну Тресилиану.

— А почему бы и не доверить? — спросила графиня. — Разве ваши тайны больше под стать такому Варни, чем человеку безупречно честному и благородному? Не надо так грозно смотреть на меня — я правду говорю. Однажды из-за тебя я уже причинила зло Тресилиану, теперь я не хочу быть снова несправедливой к нему и молчать, когда ставится под сомнение его честь. Я могу сдержаться, — добавила она, глядя на Варни, — и не сорвать маску с лицемера, но не позволю клеветать на благородного человека в моем присутствии.

Наступило гробовое молчание. Лестер был рассержен, но колебался, хорошо сознавая слабость своих доводов; Варни с притворной печалью и смирением потупил глаза.

И вот в эту тяжелую, горестную минуту Эми проявила природную силу воли, которая, если бы позволила судьба, могла стать лучшим украшением ее высокого сана. Спокойно, полная достоинства, подошла она к Лестеру, и было видно, что безмерная любовь к нему не может поколебать ее твердой уверенности в своей правоте и прямоты ее принципов.

— Вы высказали свое мнение, милорд, — начала она, — о том, как нам следует выпутаться из наших затруднений, но, к несчастью, я не могу согласиться с вами. Этот джентльмен, вернее — этот господин, предложил другой план, против которого я не возражаю, но он не нравится вам. Не угодно ли вашей светлости выслушать совет молодой, робкой женщины, беспредельно любящей вас жены?

Лестер молча наклонил голову в знак того, что она может продолжать.

— Причина всех этих бед, милорд, — продолжала Эми, — сводится к таинственности и лицемерию, какими вы окружили себя. Освободитесь сразу, милорд, от этих постыдных пут. Будьте настоящим английским дворянином, рыцарем и графом, который считает правду основой чести и дорожит честью так же, как жизнью. Возьмите за руку вашу злополучную жену, подведите ее к подножию трона Елизаветы и скажите: «В миг ослепления, тронутый мнимой красотой, от которой теперь не осталось и следа, я женился на Эми Робсарт». Этим вы воздадите должное мне, милорд, и спасете свою честь. Пусть потом закон или власть потребуют, чтобы вы расстались со мной, — я не стану противиться, ибо тогда я смогу с честью укрыть свое опечаленное и разбитое сердце в той тени, из которой извлекла меня ваша любовь. А затем — потерпите немного: жизнь Эми не долго будет мешать осуществлению ваших блистательных планов.

Ее речь дышала таким достоинством, такой нежностью, что в душе Лестера зашевелились все добрые и благородные чувства. Пелена спала с глаз его, а мысль о той жалкой, двуличной роли, которую он играл до сих пор, переполнила его угрызениями совести и жгучим стыдом.

— Я недостоин тебя, Эми, — промолвил он, — если посмел поставить свои честолюбивые планы выше такого сердца, как твое! Мне предстоит горькое унижение, когда на глазах злорадствующих врагов и изумленных друзей я начну распутывать петли моей лживой политики. А королева… Ну что ж, пусть она положит мою голову на плаху, как грозила сегодня утром.

— Вашу голову, милорд! За то, что вы воспользовались свободой и правом каждого англичанина избрать себе жену? Стыдитесь! Вот это недоверие к справедливости королевы, этот страх перед мнимой опасностью и заставили вас свернуть с прямого пути, который не только честнее, но и безопаснее всех других.

— Ах, Эми, ты не знаешь! — воскликнул Дадли, но тут же спохватился и добавил: — Так или иначе, я не стану покорной добычей ее произвола и мести. У меня есть друзья, у меня есть союзники; меня не поволокут на эшафот, подобно Норфолку, как жертву на заклание. Не бойся, Эми, ты увидишь, что Дадли достоин носить свое имя. Я должен немедленно снестись с некоторыми друзьями, на которых могу положиться; ибо дело обстоит так, что я могу оказаться узником в собственном замке.

— О мой добрый лорд, не затевайте раскола в мирном государстве! Ни один друг не поможет нам так, как наша правота и наша честь. Призовите только их на помощь, и целые полчища завистников и злодеев не смогут одолеть вас. Но если вы отвернетесь от этих союзников, вас не спасет никакая другая защита. Истину, мой благородный лорд, всегда изображают безоружной.

— Но мудрость, Эми, — возразил Лестер, — всегда прикрыта непробиваемым панцирем. Не спорь со мной о средствах, которые я пущу в ход, чтобы сделать как можно безопасней мою исповедь… раз уж иначе никак не назвать предстоящее мне объяснение с королевой, и то оно будет все же достаточно опасным. Варни, нам пора! Прощай, Эми! Чтобы объявить тебя своей женой, я иду на жертвы и риск, которых достойна лишь ты одна! Скоро я сообщу тебе о дальнейшем.

Он пылко обнял ее, снова закутался в плащ и вышел вместе с Варни. Последний, перед тем как покинуть комнату, низко поклонился и, выпрямившись, пытливо посмотрел на Эми, как бы желая понять, простила ли она его, примирившись с супругом. Графиня смотрела на него неподвижным, невидящим взглядом, как будто перед нею было пустое место.

— Она сама довела меня до крайности, — пробормотал он. — Или она, или я — один из нас должен погибнуть. Что-то — не то страх, не то жалость — удерживало меня от рокового исхода. Теперь решено: один из нас погибнет.

В это время он с удивлением заметил, что часовой прогнал какого-то обратившегося к нему мальчика, который тотчас вернулся и заговорил с Лестером. Варни принадлежал к числу тех политиков, которые обращают внимание на каждую мелочь. На вопрос, чего хотел от него мальчишка, часовой ответил, что мальчик просил его передать сумасшедшей леди пакет, а он отказался, потому что не имеет таких полномочий.

Удовлетворив таким образом свое любопытство, Варни приблизился к своему господину и услышал, как тот сказал:

— Хорошо, мальчик, пакет будет передан.

— Спасибо, добрый мистер слуга, — сказал мальчик и мгновенно исчез. Лестер и Варни поспешно вернулись в личные апартаменты графа тем же ходом, который привел их в башню Сентлоу.

Глава XXXVI

…Я сказал вам:

Она прелюбодейка. Я назвал

Предателя, который с ней в союзе.

Я более скажу, моя жена

И лицемер Камилло, этот сводник,

Виновны в государственной измене.

Он знал все то, в чем ей

признаться стыдно.

«Зимняя сказка»[111]

Не успели они войти в кабинет графа, как Лестер вынул карманную книжку и начал писать, то обращаясь к Варни, то бормоча про себя: «Многие из них неразрывно связаны со мной, особенно те, что богаты и занимают высокие должности. Многие, кроме того, вспомнив о моих прежних благодеяниях и сопоставив их с опасностями, которым сами могут подвергнуться в будущем, я думаю, не оставят меня без поддержки. Ну-ка, посмотрим: Ноллис мне предан, а с ним и острова Гернси и Джерси; Хореи командует войсками на острове Уайт. Мой зять Хантингдон и Пемброк всесильны в Уэльсе, а с помощью Бедфорда я поведу за собой пуритан, которые имеют большое влияние во всех общинах. Мой брат Уорик почти не уступает мне в богатстве, независимости и количестве приверженцев. Сэр Оуэн Хоптон предан мне, а в его власти — лондонский Тауэр и хранящаяся там государственная казна. Мой отец и дед никогда не сложили бы головы на плахе, если бы так подготовили свои выступления… Почему ты опечален, Варни? Говорю тебе — дерево с такими глубокими корнями нелегко свалить буре.

— Увы, милорд! — воскликнул с искусно разыгранным волнением Варни, а затем снова принял унылый вид, уже обративший на себя внимание Лестера.

— «Увы»? — повторил Лестер. — Но почему же увы, сэр Ричард? И это все, что может сказать новоиспеченный рыцарь в ожидании предстоящей ему благородной схватки? Или твое «увы» означает, что ты хочешь увильнуть от столкновения? В таком случае можешь оставить замок или присоединиться к моим врагам — как тебе больше нравится.

— Нет, милорд, — ответил его наперсник. — Варни будет сражаться и умрет за вас. Простите меня, если из любви к вам я гораздо яснее вижу те непреодолимые трудности, которые вас окружают, чем вам позволяет их видеть ваше благородное сердце. Вы сильны, милорд, и могущественны, но — не сочтите за обиду — вы сильны и могущественны только благодаря отраженному свету королевской благосклонности. Пока вы любимец Елизаветы, вы, за исключением титула, ничем не отличаетесь от истинного государя. Но достаточно ей лишить вас тех милостей, которые она даровала вам, и вы увянете быстрее тыквы Пророка. Выступите против королевы — и я не говорю уже о том, что вся нация, все это графство отшатнется от вас, — я утверждаю, что даже в этом самом замке, среди ваших вассалов, родственников и слуг вы будете узником, мало того — обреченным на смерть узником, стоит ей сказать лишь слово. Вспомните о Норфолке, милорд, о могущественном Нортумберленде, о блистательном Уэстморленде, — подумайте обо всех, кто поднимал голову против этой мудрой государыни. Они или казнены, или заточены в темницу, или изгнаны. Трон Елизаветы, в отличие от других, не могут низвергнуть даже объединенные усилия могучих вельмож, ибо он опирается на любовь и преданность народа. Если б вы пожелали, то могли бы разделить его с Елизаветой; но ни ваша, ни любая другая сила — своя или заморская — не смогут опрокинуть или хотя бы пошатнуть его.

Он замолчал, и Лестер со злобой отшвырнул свою карманную книжку.

— Может быть, ты и прав, — сказал он, — и откровенно говоря, мне безразлично, верность или трусость внушает тебе такие предчувствия. Но по крайней мере никто не посмеет сказать, что я сдался без борьбы. Распорядись, чтобы те из моих приближенных, которые служили под моим начальством в Ирландии, постепенно собрались в малой крепости,

Пусть наши приверженцы и друзья держатся наготове и вооружатся, как будто ожидают вылазки сторонников Сассекса. Внуши горожанам какие-нибудь опасения; пусть они тоже вооружатся и будут готовы по сигналу напасть на королевскую стражу и обезоружить ее.

— Позвольте напомнить вам, милорд, — возразил Варни с тем же печально-соболезнующим видом, — что вы даете мне приказ подготовить разоружение королевских телохранителей. Это акт государственной измены, но тем не менее я повинуюсь вам.

— Все равно, — с отвагой отчаяния ответил Лестер. — Все равно. Позади меня позор, впереди гибель, я должен идти вперед.

Наступила новая пауза, которую наконец прервал Варни.

— Настала минута, которой я давно опасался. Либо я, как неблагодарное животное, соглашусь стать свидетелем падения лучшего и благороднейшего из лордов, либо я должен поведать то, что охотнее схоронил бы в глубочайшем забвении. Я предпочел бы, чтобы вы узнали обо всем от кого угодно, лишь бы не от меня.

— О чем ты говоришь или что ты хочешь сказать? — спросил граф. — Нам нельзя тратить время на слова, когда пришла пора действовать.

— Моя речь, будет краткой, милорд, — дай бог, чтобы таким же кратким был ваш ответ! Ваш брак — это единственная причина, угрожающая разрывов с королевой, не так ли?

— Ты знаешь, что это так! К чему же твой праздный вопрос?

— Простите меня, милорд, но я задал вопрос неспроста. Человек может рисковать своим достоянием и жизнью ради того, чтобы сохранить драгоценный алмаз, милорд, но не благоразумно ли было бы сначала взглянуть, нет ли в нем изъяна?

— Что это значит? — воскликнул Лестер, пристально глядя на своего слугу. — О ком ты осмеливаешься говорить?

— О… к несчастью, милорд, я вынужден говорить о графине Эми; и я буду говорить о ней, даже если ваша светлость убьет меня за мое усердие.

— Ты, кажется, этого дождешься, — сказал граф, — но продолжай, я послушаю, что ты скажешь.

— Тогда, милорд, я возьму на себя эту смелость. Моя жизнь мне так же дорога, как ваша. Мне не нравятся тайные дела миледи с этим самым Эдмундом Тресилианом. Вы знаете его, милорд. Вы знаете, как сильно он был увлечен ею, и вашей светлости стоило немалых усилий преодолеть его влияние. Вам известно также, с каким ожесточением он выступал против меня в защиту этой леди, преследуя лишь одну цель: довести вашу светлость до открытого признания вашего брака — вашего несчастнейшего брака, иначе я не могу назвать его, и миледи любой ценой желает вынудить вас к тому же.

Лестер сдержанно улыбнулся.

— У тебя хорошие намерения, сэр Ричард, и ты, видимо, готов был бы пожертвовать не только своей честью, но и честью кого угодно, лишь бы уберечь меня от шага, который ты считаешь таким ужасным. Но запомни, — сурово и решительно произнес он, — ты говоришь о графине Лестер.

— Помню, милорд. Но я делаю это ради блага, графа Лестера. Мой рассказ только начался. У меня нет ни малейшего сомнения в том, что с того самого момента, как Тресилиан вмешался в дело графини, он действовал с ее согласия.

— Ты несешь сущую чушь, Варни, и притом с важным видом проповедника. Где и как могли они встречаться?

— К несчастью, милорд, я могу ответить вам даже слишком точно. Как раз перед тем, как жалоба. Тресилиана была подана королеве, я, к своему крайнему изумлению, встретил его у боковой калитки Камнор-холла.

— Ты встретился с ним, негодяй, и не убил его! — вскричал Лестер,

— Я бросился на него, милорд, а он на меня, и, не поскользнись я в этот момент, Тресилиан, наверно, не стал бы вам больше поперек дороги.

Лестер, казалось, онемел от удивления. Наконец он спросил:

— Какими еще доказательствами ты располагаешь, Варни, кроме твоего собственного утверждения? Ибо, поскольку я буду карать сурово, я должен взвесить все хладнокровно и осторожно. Проклятие! Но нет — я должен взвесить хладнокровно и осторожно… Хладнокровно и осторожно…

Он несколько раз повторил про себя эти слова, как будто в самом звуке их таилось что-то успокаивающее; затем сжал губы, словно боясь, что с них сорвется проклятие, и снова спросил:

— Какие еще доказательства?

— Их более чем достаточно, милорд. Хотел бы я, чтобы они были известны одному мне, со мной они бы и умерли. Но свидетелем оказался мой слуга, Майкл Лэмборн: именно благодаря ему Тресилиан впервые проник в Камнор-холл; потому-то я и взял этого буяна в услужение и оставил при себе, чтобы заставить его держать язык за зубами.

Затем Варни сообщил Лестеру, что факт свидания графини с Тресилианом легко могут подтвердить Энтони Фостер и многие жители Камнора, присутствовавшие при заключении пари и видевшие, как Тресилиан и Лэмборн ускакали вместе. В рассказе Варни не было ничего вымышленного, но, избегая прямых утверждений, он дал понять Лестеру, что свидание между Эми и Тресилианом в Камнор-холле продолжалось дольше тех нескольких минут, которыми оно ограничилось в действительности.

— Почему мне не рассказали об этом? — сурово спросил Лестер. — Почему вы все — и, в частности, ты, Варни — скрыли от меня такие важные события?

— Потому, милорд, что графиня уверила Фостера и меня, будто Тресилиан вторгся к ней без ее ведома, и я заключил, что в их свидании все было честь честью и что в свое время она сама расскажет о нем вашей светлости. Ваша светлость знает, как неохотно выслушиваем мы дурные предположения относительно тех, кого мы любим, а я, благодарение небу, не подстрекатель и не доносчик, чтобы первым высказывать их.

— Однако ты охотно веришь им, сэр Ричард. Откуда ты знаешь, что в этом свидании не все было честь честью, как ты говоришь? По-моему, жена графа Лестера может несколько минут побеседовать о таким человеком, как Тресилиан, не оскорбляя меня, и не навлекая подозрений на себя.

— Бесспорно, милорд. Если б я думал иначе, я не хранил бы секрет. Но в том-то и загвоздка, что Тресилиан, прежде чем покинуть те места, установил переписку с трактирщиком в Камноре, чтобы с его помощью впоследствии увезти графиню. Вскоре он отправил туда своего посланца, которого я надеюсь в недалеком будущем запрятать в надежную темницу, под башней Мервина. Киллигрю и Лэмсби обшаривают сейчас местность в поисках его. Трактирщик за свои услуги получил в награду перстень — ваша светлость, быть может, замечали его на руке Тресилиана — вот он. Этот молодчик, его посланец, проникает в Камнор-холл под видом разносчика, ведет переговоры с леди, и ночью они вместе бегут, по пути отобрав в своей преступной поспешности лошадь у какого-то; бедняка. Наконец они достигают замка, и графиня Лестер находит себе убежище… я не смею сказать, где.

— Говори, я приказываю! Говори, пока еще у меня хватает силы слушать тебя!

— Если вы настаиваете, — отвечал Варни, — то я вынужден сказать, что леди немедленно отправилась в комнату Тресилиана и провела там несколько часов — то в его обществе, то одна. Я говорил вам, что Тресилиан прячет в своей комнате любовницу… Конечно, мне и в голову не приходило, что любовница эта была…

— Эми, хочешь ты сказать? — прервал его Лестер. — Но это ложь, ложь, дьявольская ложь! Она честолюбива, легкомысленна, нетерпелива — это обычные женские недостатки. Но обмануть меня? Никогда, никогда! Доказательства… дай мне доказательства! — кричал он вне себя,

— Кэррол, помощник церемониймейстера, вчера после полудня провел ее туда по ее просьбе… Лэмборн и тюремщик обнаружили ее там сегодня рано утром.

— Вместе с Тресилианом?

— Нет, милорд. Вспомните, что Тресилиан вчера ночью находился как бы под арестом у сэра Николаса Бланта.

— Знают Кэррол или кто-нибудь еще, кто она такая?

— Нет, милорд, Кэррол и тюремщик, никогда не видали графини, а Лэмборн не узнал ее переодетой. Но, пытаясь помешать ей покинуть комнату, он завладел ее перчаткой… Я думаю, ваша светлость узнает ее.

С этими словами Варни подал Лестеру перчатку, на которой мелким жемчугом была вышита эмблема графа — медведь и палица.

— Я узнаю, узнаю ее, — подтвердил Лестер. — Я сам подарил ей эти перчатки. Другая была на руке, которой она сегодня обвивала мою шею! — Он произнес это в сильнейшем волнении.

— Ваша светлость, — продолжал Варни, — вы можете более подробно расспросить графиню и узнать, правду ли я говорю вам.

— Незачем! Незачем! — воскликнул граф, терзаемый душевной мукой. — Это написано горящими письменами, которые будто выжжены на моих глазных яблоках! Я вижу ее позор — и не могу видеть ничего другого! Великий боже! Ради этой низкой женщины я был готов подвергнуть опасности жизнь стольких преданных друзей, потрясти основание законного трона, пройти с огнем и мечом по мирной стране, предать свою повелительницу, которая сделала меня тем, что я есть, и, не будь этой проклятой женитьбы, возвысила бы меня так, как только можно возвысить человека! Все это я готов был совершить ради женщины, которая забавляется и вступает в соглашение с моими злейшими врагами! А ты, негодяй, почему ты не сказал мне раньше?

— Милорд, — возразил Варни, — одна слеза миледи смыла бы все, что я мог сказать. А кроме того, я сам получил эти доказательства только нынче утром, после неожиданного прибытия Энтони Фостера. Он сообщил мне все сведения, которые ему удалось вырвать у трактирщика Гозлинга и других, и поведал о том, каким образом ей удалось бежать из Камнор-холла, а я, со своей стороны, проследил за шагами, предпринятыми ею здесь.

— Ну что ж, благодарю создателя за то, что он раскрыл мне глаза! Все так ясно, так беспощадно ясно, что не найдется в Англии человека, который назовет мой поступок необдуманным, а мою месть несправедливой. И все же, Варни, кто бы мог подумать: такая юная, такая прелестная, такая ласковая — и такая коварная! Так вот откуда ее ненависть к тебе, мой верный, мой преданный слуга! Ты мешал исполнению ее замыслов и поставил под угрозу жизнь ее любовника!

— Я никогда не давал ей другого повода для ненависти, милорд, — отозвался Варни, — но она знала, что мои советы имели целью уменьшить ее влияние на вашу светлость и что я готов — сейчас, как и всегда, — рисковать своей жизнью, сражаясь против ваших врагов.

— Ясно, слишком ясно, — промолвил Лестер, — и все же… с каким великодушным видом она убеждала меня лучше положиться на милость королевы, чем еще хоть мгновение носить маску притворства? Кажется, сам ангел правды не смог бы найти таких выражений для порыва высокой души! Может ли это быть, Варни? Может ли ложь так смело подражать языку истины? Может ли подлость до такой степени походить на чистоту? Варни, ты с детства служишь мне… я возвысил тебя… могу возвысить еще более. Думай, думай за меня… Ты всегда обладал острым и проницательным умом… Может быть, она все-таки невинна? Докажи, что она невинна, — и все, что я сделал для тебя, покажется ничем по сравнению с наградой, которую ты получишь!

В голосе графа звучало такое страдание, что даже ожесточенное сердце Варни дрогнуло. Он, несмотря на свои злобные и честолюбивые планы, действительно любил Лестера, насколько такой негодяй вообще способен любить.

Но он заглушил в себе угрызения совести и утешил себя тем, что если причинил своему хозяину некоторую неизбежную и преходящую боль, то сделал это, чтобы проложить ему путь к трону, который, по глубокому убеждению Варни, Елизавета охотно открыла бы его благодетелю, если бы смерть Эми или какая-либо другая причина положила конец этому браку. Поэтому он решил не отступать от своей дьявольской политики и после минутного раздумья отвечал на пытливые вопросы графа лишь грустным взглядом, позволявшим предположить, что он тщетно ищет хоть какие-то оправдания для графини. Наконец, встряхнув головой, он спросил с надеждой, которая тут же передалась и его господину:

— Почему все же, если она виновна, она рискнула приехать сюда? Почему не предпочла убежать к своему отцу или еще куда-нибудь? Хотя, впрочем, какое чувство могло бы оказаться сильнее ее желания быть признанной графиней Лестер?

— Верно, верно, верно! — воскликнул Лестер; мгновенно вспыхнувшая в его сердце надежда так же быстро угасла, уступив место крайней горечи. — Ты не в силах постичь всю глубину женской расчетливости, Варни. Я все понимаю. Она не пожелала лишить себя титула и состояния безумца, женившегося на ней. И если бы я в своем безумии поднял восстание или если бы разгневанная королева приказала казнить меня, как она грозила утром, богатое наследство, которое полагается по закону вдовствующей графине Лестер, было бы неплохой находкой для нищего Тресилиана. Почему бы ей не толкать меня на опасный шаг? Для нее он мог обернуться лишь выгодой! Не защищай ее, Варни. Она ответит мне за это жизнью!

— Милорд, — возразил Варни, — ваше горе слишком неистово, и потому так неистовы ваши речи.

— Я сказал — не защищай ее! Она меня опозорила, она охотно убила бы меня… Все узы, связывавшие нас, порваны! Пусть она погибнет смертью предательницы и распутницы! Она заслужила эту кару по законам божеским и человеческим! Кстати, что это за шкатулка, которую только что вручил мне мальчик, попросив передать ее Тресилиану, ибо он не мог доставить ее графине? Клянусь богом, эти слова сразу поразили меня, но другие заботы вытеснили их из моей памяти, а теперь они кажутся мне вдвойне преступными! Это ее шкатулка с драгоценностями!! Вскрой ее, Варни! Вскрой замок своим кинжалом.

«Однажды она отказалась прибегнуть к помощи моего кинжала, — подумал Варни, вынимая клинок из ножен, — она не пожелала разрезать им шнурок, которым было перевязано письмо; теперь он сыграет в ее судьбе куда более важную роль».

Пользуясь трехгранным клинком как отмычкой, он сорвал крышку шкатулки с легких серебряных петель. Едва граф увидел, что шкатулка вскрыта, как он выхватил ее из рук сэра Ричарда, выбросил на пол лежавшие в ней драгоценности и, не помня себя от гнева, торопливо начал искать какое-нибудь письмо или записку, которые могли бы подтвердить мнимое преступление невинной графини.

Затем он начал яростно топтать рассыпанные драгоценности, восклицая:

— Так уничтожаю я жалкие безделушки, за которые ты продала свое тело и душу и обрекла себя ранней и безвременной смерти, а меня — вечному страданию и угрызениям совести!.. Не говори мне о прощении, Варни! Она осуждена!

С этими словами он выбежал в соседнюю комнату, где заперся на ключ. Варни смотрел ему вслед, и казалось, что в его обычной усмешке сквозит какое-то человеческое чувство.

— Мне жаль его, — сказал он, — но любовь превратила его в ребенка. Он бросает и топчет эти драгоценные игрушки и с такой же яростью готов разбить самую хрупкую из них — ту, которую прежде любил так нежно. Но и эта привязанность будет забыта, когда предмет ее перестанет существовать. Да, он не в силах оценивать вещи, как они того заслуживают, но зато Варни наделен этой способностью. Когда Лестер станет государем, он столь же мало будет думать об ураганах страстей, которые пришлось ему выдержать на пути к этой королевской гавани, сколь мало любой моряк, достигший берега, думает об опасностях плавания. Однако нельзя оставлять здесь эти предательские камешки — они могут оказаться слишком сильной приманкой для слуг, которые убирают комнату.

Собирая и укладывая драгоценности в потайной ящик стола, случайно оказавшийся незапертым, Варни увидел, что дверь кабинета Лестера открылась, портьеры раздвинулись и показалось лицо графа; но глаза его были такими тусклыми, а губы и щеки — такими бескровными и бледными, что Варни вздрогнул при виде этой внезапной перемены. Но как только глаза их встретились, Лестер тотчас скрылся и захлопнул за собой дверь. Этот маневр он повторил дважды, не произнося ни слова, так что Варни начал уже сомневаться, не слишком ли повлияли душевные страдания на рассудок графа. Однако на третий раз он кивком позвал Варни к себе.

Войдя в кабинет, Варни вскоре убедился, что странное поведение его покровителя вызвано не помешательством, а борьбой противоречивых страстей в результате его жестокого намерения.

Они провели целый час в секретной беседе, после которой граф Лестер, сделав над собой невероятное усилие, переоделся и отправился к своей коронованной гостье,

Глава XXXVII

…Вы своим недомоганьем странным

Расстроили наш пир веселый.

Макбет[112]

Впоследствии вспоминали, что во время трапез и увеселений, которым был посвящен конец этого богатого событиями дня, поведение Лестера и Варни резко отличалось от их обычной манеры держать себя. Сэр Ричард Варни считался скорее человеком разумным и деловым, чем искателем наслаждений. Его настоящей стихией всегда были дела — военные или гражданские, а во время празднеств и пиров он, в сущности, ограничивался ролью зрителя, хотя прекрасно знал, как лучше устроить и украсить их. Если же он давал волю своему остроумию, то делал это в грубой, язвительной и едкой форме, будто издевался и над всей этой пышностью и над гостями, а не принимал участие в общем веселье.

Но в этот день его словно подменили. Он присоединился к молодым кавалерам и дамам и, казалось, целиком отдался беззаботному веселью, не уступая самым жизнерадостным из них. Те, кто привык в нем видеть человека, поглощенного важными и честолюбивыми замыслами, едкого насмешника и признанного мастера саркастических выпадов по адресу людей, принимающих жизнь такой, как она есть, и склонных хвататься за каждое развлечение, которое она им предлагает, с изумлением заметили, что остроумие его может быть безобидным, его смех — добродушным, а чело ясным — так же, как и у них. Но какие силы дьявольского лицемерия пришлось ему призвать на помощь, чтобы прикрыть этой маской веселья свои черные замыслы — навсегда останется загадкой для всех, кроме ему подобных, если такие дурные люди еще существуют на свете. Но Варни был человеком выдающихся способностей, и способности эти, к несчастью, полностью были посвящены наихудшей из целей.

Совсем иначе обстояло дело с Лестером. Как ни привык он к роли любезного царедворца, как ни привык казаться веселым, неутомимым, наслаждающимся каждой минутой жизни, в то время как душу его раздирали муки неудовлетворенного честолюбия, зависти или негодования, сейчас в его сердце поселилась страшная гостья, с которой он не мог справиться. По его блуждающему взору и встревоженному лицу сразу можно было понять, что мысли его далеки от забав, в которых он вынужден был принимать участие. Он смотрел, двигался и говорил только ценой непрерывных усилий, словно совершенно утратил власть над своим острым умом и прекрасным лицом — власть, никогда прежде ему не изменявшую. Казалось, что движения и жесты графа уже не подчиняются его воле, и он уподобился автомату, приводимому в действие скрытым механизмом. С уст его слетали отрывистые слова, как будто ему сначала надо было обдумать, что сказать, потом — как это выразить, и только тогда с огромным напряжением он мог закончить фразу, не забыв ни того, ни другого.

Эта разительная перемена в манерах самого блистательного царедворца Англии, заметная даже последнему из слуг, обращавшихся к нему, не могла ускользнуть от внимания самой мудрой государыни своего века.

Небрежность и неровность поведения графа Лестера, несомненно, навлекли бы на него немилость Елизаветы, если бы ей не пришло в голову, что ему все еще не дают покоя гневные слова, вырвавшиеся у нее утром, и что именно эта неотвязная мысль, вопреки всем стараниям держать себя а руках, лишила его обычной изысканности и непринужденности.

Эта мысль, столь лестная для женского тщеславия, завладела королевой и показалась ей полным и исчерпывающим извинением многочисленных ошибок и промахов графа Лестера. Бдительный круг придворных с изумлением наблюдал, что королева не только не возмущалась неоднократными проявлениями небрежности и прямого невнимания к ней (хотя именно в этих вопросах она всегда была крайне требовательна), но, напротив, старалась дать ему время и возможность прийти в себя. Более того — она сама содействовала ему в этом со снисходительностью, которая никак не вязалась с ее характером. Однако было ясно, что это не может продолжаться слишком долго и что Елизавета неизбежно найдет другое, менее благоприятное объяснение нелюбезному поведению Лестера. В это время графу передали, что Варни просит его выйти в другую комнату и поговорить с ним.

Приглашение это было передано дважды, прежде чем граф поднялся и машинально уже собрался выйти, но опомнился, повернул назад и попросил у королевы разрешения удалиться на несколько минут по делам безотлагательной важности.

— Идите, милорд, — сказала королева, — мы понимаем, что наше пребывание здесь неизбежно сопровождается различными неожиданными осложнениями, которые требуют вашего немедленного вмешательства. И все же, милорд, если вам угодно, чтобы мы считали себя вашей желанной и почитаемой гостьей, мы настоятельно просим вас поменьше думать о нашем угощении и порадовать нас более веселым расположением духа, чем то, в каком вы пребываете сегодня. Поверьте, радушие хозяина всегда будет лучшим развлечением для гостя, будь он король или простой поселянин. Идите, милорд! Мы надеемся, что вы возвратитесь с просветленным лицом и к вам вернется та живость мысли, которой вы всегда радовали своих друзей.

Лестер лишь низко поклонился в ответ на этот упрек и вышел. Варни встретил его за дверью, поспешно отвел в сторону и прошептал ему на ухо:

— Все в порядке.

— Мастерс видел ее? — спросил Лестер.

— Видел, милорд; она не пожелала ни дать ответа на его вопросы, ни объяснить свое молчание, а потому он готов подтвердить, что она подвержена умственному расстройству и что лучше всего передать ее на попечение друзей. Поэтому есть полная возможность увезти ее отсюда, как мы и намеревались.

— А Тресилиан?

— Он не сразу узнает об ее отъезде, — ответил Варни, — мы удалим ее сегодня же вечером, а завтра позаботимся и о нем.

— Нет, клянусь, я отомщу ему своей собственной рукой!

— Вы, милорд, сами намерены драться с таким ничтожеством, как Тресилиан? Нет, милорд, не стоит. Он давно собирался посетить дальние страны, Предоставьте его мне — я позабочусь, чтобы он не вернулся сюда рассказывать сказки.

— Клянусь богом, этого я не допущу, Варни! — воскликнул Лестер. — Ты называешь ничтожным врага, который сумел так глубоко ранить меня, что вся моя дальнейшая жизнь будет лишь цепью страданий и угрызений совести? Нет, я скорее открою всю правду Елизавете, чем откажусь от права своей рукой воздать по заслугам этому проклятому негодяю. Пусть месть ее обрушится и сокрушит нас обоих!

Варни с величайшей тревогой увидел, что возбуждение Лестера достигло такой степени, что, если не уступить ему, он действительно способен осуществить свои безумные намерения, и тогда конец всем честолюбивым планам, придуманным Варни для своего покровителя и для самого себя. Неудержимый, глубокий гнев овладел Лестером, глаза его метали молнии, голос дрожал, на губах выступила пена.

Его наперсник предпринял смелую и увенчавшуюся успехом попытку подчинить графа своему влиянию даже в эту минуту крайнего возбуждения. Он подвел его к зеркалу и сказал:

— Милорд! Взгляните на себя и подумайте, способен ли человек с таким искаженным лицом решать сам за себя в столь тяжком деле.

— В кого же ты намерен превратить меня?! — воскликнул Лестер, пораженный происшедшей в нем переменой, но в то же время оскорбленный дерзостью Варни. — Уж не думаешь ли взять меня под опеку, сделать своим вассалом? Не думаешь ли, что я стану подчиненным собственного слуги?

— Нет, милорд, — твердо ответил Варни, — но будьте господином над собой и над своими страстями. Милорд, мне, вашему преданному слуге, стыдно видеть, как поддаетесь вы своему гневу. Идите, милорд, падите к ногам Елизаветы, покайтесь в вашем браке, обвините свою жену и ее любовника — и признайте в присутствии всех пэров, что вы, безумец, женились на деревенской простушке и одурачены ею и ее ученым кавалером. Ступайте, милорд, только сначала проститесь с Ричардом Варни и возьмите назад все милости, которые когда-либо даровали ему. Он служил благородному, гордому, мудрому Лестеру и больше гордился правом служить ему, чем гордился бы правом повелевать тысячами подчиненных. Но малодушному лорду, которого сгибает малейшая неудача, чьи благоразумные решения разлетаются в прах при первом порыве страсти, Ричард Варни не служит. Он настолько же выше своего господина по твердости духа, насколько ниже его по происхождению и богатству.

Варни говорил, не лицемеря. Хотя твердость духа, которой он бахвалился, была, в сущности, жестокостью и бездушием, он все же действительно ощущал в себе превосходство, о котором говорил. Интерес же, который он в самом деле испытывал к судьбе Лестера, придал необычную искренность его голосу и выражению лица.

Лестер был подавлен этой речью. Несчастному графу казалось, что последний друг покидает его. Он протянул Варни руку и прерывающимся голосом воскликнул:

— Не покидай меня!.. Что я, по-твоему, должен сделать?

— Быть самим собой, мой благородный повелитель, — ответил Варни, почтительно взяв руку графа и коснувшись ее губами. — Быть самим собой, быть выше этих порывов страсти, которые губят людей малодушных. Разве вы первый обмануты в любви? Первый, кому тщеславная и безнравственная женщина внушила большое чувство, а затем растоптала его? Неужели вы доведете себя до безумия только потому, что не оказались мудрее самых мудрых на свете? Забудьте ее, как будто ее и не существовало! Вычеркните ее из памяти — она недостойна того, чтобы вы помнили о ней. Пусть твердое решение, принятое вами сегодня утром, для выполнения которого мне хватит смелости, усердия и средств, пусть будет оно приговором высшего судии, бесстрастным актом правосудия. Она заслужила смерть — пусть она умрет!

Пока Варни говорил, Лестер крепко держал его за руку, сжав губы и нахмурившись, словно стараясь перенять от него хоть частицу той холодной, безжалостной и неумолимой твердости, которую тот старался внушить ему. Варни умолк, но граф еще некоторое время продолжал сжимать его руку, затем сделал над собой усилие и произнес:

— Пусть будет так — она умрет! Но одну слезу можно себе позволить…

— Ни одной, милорд! — прервал Варни, видя, что губы и веки Лестера начинают вздрагивать и он готов дать волю слезам. — Ни слезинки — у нас нет времени! Нужно еще подумать о Тресилиане…

— Вот имя, способное превратить слезы в кровь! — молвил граф. — Варни, я все обдумал и решил… ни мольбы, ни доводы разума не поколеблют меня — Тресилиан падет от моей руки.

— Это безумие, милорд, но я не властен закрыть вам путь к мести. Выберите по крайней мере подходящее время и случай, а до тех пор воздержитесь от решительных действий.

— Я готов слушаться тебя во всем, — возразил Лестер, — но в этом деле не перечь мне.

— Тогда, милорд, я прежде всего требую отказаться от вашего нелепого, подозрительного, полубезумного поведения, которое весь день привлекает к вам взгляды всего двора. Если бы королева не проявляла по отношению к вам поразительной, вовсе ей несвойственной снисходительности, вам бы никогда не загладить все свои сегодняшние оплошности.

— Неужто я в самом деле был так небрежен? — спросил Лестер, словно пробуждаясь от сна. — А мне казалось, я хорошо скрывал свое состояние. Но не бойся, теперь я сбросил с себя бремя и успокоился. Все, что мне предсказано гороскопом, сбудется, и для того, чтобы это сбылось, я напрягу до предела все свои душевные силы. Не бойся, говорю тебе! Я сейчас же иду к королеве и, поверь мне, сумею притворяться так, как не сумел бы ты сам. Что еще ты хочешь сказать мне?

— Я вынужден попросить у вас перстень с печатью, — многозначительно сказал Варни, — в знак того, что уполномочен распоряжаться вашими слугами, если мне понадобится их помощь.

Лестер снял перстень с печатью, который обычно носил, и вручил его Варни с измученным и мрачным видом, прибавив полушепотом, но с особым ударением:

— То, что делаешь, делай быстро.

Тем временем в приемной зале уже начали беспокоиться и удивляться затянувшемуся отсутствию благородного владельца замка, и приверженцы его очень обрадовались, когда он наконец вошел, причем с видом человека, с плеч которого свалилось тяжкое бремя. Лестер постарался полностью выполнить обет, данный Варни, и тот, вскоре увидев, что ему самому уже нет необходимости разыгрывать столь не свойственную его характеру роль, взятую на себя утром, постепенно снова превратился в мрачного, проницательного и едкого наблюдателя.

С Елизаветой Лестер держался как человек, которому хорошо известны и природная сила ее таланта и ее две-три слабые струнки. Он был слишком осторожен, чтобы сразу стряхнуть с себя мрачное настроение, в котором пребывал до беседы с Варни, но при общении с королевой эта мрачность, смягчаясь, словно перешла в грусть, в которой сквозила нежность. По мере того как Елизавета в приливе сочувствия дарила его одной милостью за другой, чтобы утешить, грусть Лестера незаметно превратилась в поток любовной галантности — самой неутомимой, самой тонкой, самой вкрадчивой, но в то же время полной самого глубокого уважения, с каким подданный когда-либо обращался к своей королеве.

Елизавета внимала ему, как очарованная; ее ревнивое властолюбие было усыплено, ее решимость отказаться от семейных уз и посвятить себя исключительно заботе о своем народе начала колебаться, и звезда Дадли снова ярко засияла на придворном горизонте.

Но победа графа над своей природой и совестью была омрачена не только внутренним сопротивлением всех его попранных чувств. Многочисленные случайные события, имевшие место во время пира и последовавшего за ним вечернего представления, били его по самому больному месту, малейшее прикосновение к которому причиняло невыносимые муки.

Так, например, когда придворные по окончании банкета собрались в парадной зале, ожидая представления великолепной маски, назначенное на этот вечер, королева вдруг прервала неистовый поединок остроумия, который вел граф Лестер против лорда Уиллоуби, Роли и некоторых других придворных. Она объявила:

— Мы обвиним вас в государственной измене, милорд, если вы и дальше будете пытаться уморить нас со смеху. Но вот идет человек, который и в разгар веселья наводит нас на печальные мысли, — наш ученый врач Мастерс, и, вероятно, с вестями об этой несчастной просительнице, леди Варни… Нет, милорд, мы вас не отпустим, ибо это спор между супругами и мы не имеем достаточно опыта, чтобы решить его без доброго совета. Ну, Мастере, что же ты думаешь о беглянке?

Когда королева обратилась к графу, улыбка, игравшая на губах Лестера, так и застыла на них, как будто высеченная резцом Микельанджело или Чантри. С тем же застывшим выражением лица выслушал он сообщение врача.

— Леди Варни, ваше величество, — доложил придворный врач Мастерс, — по-прежнему замкнута и не желает со мной разговаривать о состоянии ее здоровья. Она упорно твердит, что вскоре изложит причины своего поведения в вашем присутствии и не станет отвечать на вопросы более скромных лиц.

— Нет, боже избави! — воскликнула королева. — Мы уже достаточно пострадали от недоразумений и ссор, которые словно следуют по пятам за этой бедной помешанной. Не так ли, милорд? — добавила она, обращаясь к Лестеру; при этом взгляд ее выражал нежность и даже раскаяние по поводу их утренней размолвки. Лестер сделал над собой усилие и низко поклонился, выражая свое молчаливое согласие, но, как ни старался, не смог заставить себя подтвердить его словами.

— Вы злопамятны, милорд, — сказала она, — но мы найдем время и место наказать вас. Однако вернемся к нарушительнице нашего веселья, к этой леди Варни… Что вы скажете о ее здоровье, Мастерс?

— Она, ваше величество, как я уже говорил, держится замкнуто и отказывается отвечать на вопросы врача или подчиниться его указаниям. Полагаю, что она страдает расстройством мозга, которое я склонен скорее назвать hypochondria,[113] нежели phrenesis.[114] Думаю, что для нее лучше всего было бы находиться дома, на попечении мужа, вдали от всей этой маскарадной суматохи, которая тревожит ее слабый рассудок, рисуя самые фантастические образы. У нее вырываются намеки, будто она какая-то переодетая важная персона — графиня или, быть может, принцесса. Помоги ей бог — у больных этого рода часто бывают такие галлюцинации.

— В таком случае, — сказала королева, — увезти ее как можно скорее! Пусть Варни заботится о ней с должной гуманностью, но пусть немедленно освободит замок от ее присутствия. Ручаюсь вам, она скоро вообразит себя владелицей Кенилворта. Печально, однако, что в таком прекрасном теле так тяжко болен разум. Как вы думаете, милорд?

— Действительно, печально, — сказал граф, повторяя слова, как затверженный урок.

— Но, может быть, — продолжала Елизавета, — вы не согласны с нашим мнением относительно ее красоты? Мы знавали мужчин, которые отдавали предпочтение фигурам более величавым, похожим на Юнону, а не таким изнемогающим и хрупким созданиям с головкой, поникшей, как у сломанной лилии. Да, милорд, мужчины — деспоты, упоение борьбы они ценят выше легкой победы и больше любят женщин, которые способны оказать им сопротивление, — так смелый воин предпочитает биться с сильным врагом. Я, пожалуй, согласна с вами, Рэтленд, что если бы милорду Лестеру досталась в жены такая раскрашенная восковая кукла, он пожелал бы ее смерти прежде, чем окончится медовый месяц.

Взгляд королевы, когда она произносила эти слова, был так красноречив, что граф, хотя сердце его протестовало против этой вопиющей лжи, заставил себя прошептать, что любовь Лестера более скромна, чем полагает ее величество, ибо она поселилась там, где ему никогда не придется повелевать и где он всегда должен будет только повиноваться.

Елизавета вспыхнула и приказала ему замолчать, но с таким видом, будто ожидала, что он не подчинится ее приказу. Но в этот момент звуки фанфар и литавр возвестили с хоров залы о выходе масок, избавив Лестера от необходимости лицемерить и от страшного напряжения, в котором он находился из-за своей двойной игры.

Вошедшие маски образовали четыре отдельные группы, следовавшие одна за другой на небольшом расстоянии. Каждая группа, состоящая из шести основных фигур и такого же количества факелоносцев, изображала одну из различных национальностей, которые населяли Англию в разные эпохи.

Первыми вошли аборигены страны — бритты; во главе их шагали два древних друида, седые волосы которых были увенчаны венками из листьев дуба; в руках они несли ветви омелы. Замыкали шествие два барда, одетые в белое, с арфами в руках; время от времени они касались струн, распевая при этом строфы старинного гимна Белусу, или Солнцу. Бритты были подобраны из числа самых рослых и здоровых молодцов, состоящих на службе у Лестера. У них были косматые парики и длинные бороды; одежда их состояла из волчьих и медвежьих шкур, а ноги, руки и грудь были обтянуты шелковым трико телесного цвета, на котором причудливыми линиями были нарисованы изображения небесных светил, животных и других предметов, что придавало им живое сходство с нашими татуированными предками, на независимость которых впервые посягнули римляне.

Затем перед блистательным обществом предстали сыны Рима — завоевавшие и цивилизовавшие бриттов. Распорядитель празднеств постарался точно воспроизвести военное одеяние этого знаменитого народа: высокий шлем, легкий, но непроницаемый круглый щит и короткий обоюдоострый меч, с помощью которого они завоевали весь мир. Два знаменосца несли перед ними римских орлов и пели гимн Марсу, а за ними шествовали классические воины, так торжественно и важно, как это подобало людям, стремившимся покорить весь мир.

Третья группа изображала саксов, одетых в медвежьи шкуры, которые они привезли с собой из германских лесов; в руках они держали страшные боевые топоры, которыми произвели такие опустошения в Британии. Перед ними выступали два скальда, возносившие хвалу Одину.

Последними появились благородные норманны в кольчугах и стальных шлемах, со всеми рыцарскими доспехами; во главе их шли два менестреля, воспевавшие войну и любовь.

Эти четыре группы входили в просторную залу в образцовом порядке, через небольшие промежутки времени, чтобы зрители могли удовлетворить свое любопытство и рассмотреть каждую группу, прежде чем появится следующая. Затем, чтобы лучше показать себя, они обошли по кругу всю залу, маршируя под звуки органа, труб, гобоев и спинетов, составлявших домашний оркестр лорда Лестера. Наконец все четыре группы, оставив позади себя выстроившихся в шеренгу факелоносцев, разошлись к противоположным концам залы, так что римляне оказались против бриттов, а саксы — против норманнов. Противники взирали друг на друга с изумлением, перешедшим в гнев, который они начали выражать угрожающими жестами. С галереи загремела воинственная музыка, и по этому знаку все участники представления обнажили свои мечи и двинулись друг на друга размеренными шагами, напоминающими какой-то древний военный танец. Зазвенели мечи, ударяясь о щиты противников, раздался лязг скрещивающихся клинков.

Эти разнообразные движущиеся группы, соблюдавшие самый строгий порядок, хотя движения их на первый взгляд казались совершенно беспорядочными, представляли собой чрезвычайно эффектное зрелище. Они сходились, расходились, смешивались и под звуки музыки снова возвращались на свои прежние места.

В этом символическом танце были представлены столкновения, которые происходили когда-то между различными народностями, населявшими Британию в древние времена.

Наконец после многих сложных маневров, доставивших зрителям величайшее удовольствие, раздался громкий звук трубы, словно призывающий к битве или возвещающий об одержанной победе. Воины мгновенно прекратили мнимую борьбу и собрались вокруг своих вождей, вернее представителей, ожидая, казалось, с не меньшим любопытством, чем зрители, того, что произойдет дальше.

Двери залы широко распахнулись, и вошел не кто иной, как сам могущественный волшебник Мерлин в фантастическом, причудливом наряде, соответствующем его таинственному происхождению и магической силе. Около и позади него прыгали и резвились многочисленные странные существа, которые должны были изображать духов — исполнителей его властных повелений. Зрелище это вызвало такой интерес среди слуг и прочих людей простого звания из числа служащих замка, что многие из них, позабыв даже о должном почтении к королеве, вломились в залу.

Лестер, заметив, что стража не в состоянии справиться с толпой так, чтобы при этом не обеспокоить королеву, поднялся и сам направился в конец залы, хотя Елизавета, движимая неизменной симпатией к простому люду, попросила, чтобы им позволили остаться и беспрепятственно посмотреть представление.

Граф удалился, сославшись на необходимость исполнить ее приказание, но в действительности ему хотелось немного побыть одному и хотя бы на миг избавиться от ужасной необходимости прятать под маской веселья и любезности невыносимые муки стыда, гнева, угрызений совести и жажды мести. Одним взглядом и повелительным жестом он водворил порядок в противоположном конце залы, но вместо того, чтобы тотчас же вернуться к королеве, закутался в плащ и, смешавшись с толпой, стал следить за представлением, как самый обыкновенный зритель.

Мерлин, выйдя на середину залы, мановением своего волшебного жезла собрал вокруг себя представителей воюющих сторон и возвестил им в стихах, что остров Британия теперь находится под властью королевы-девственницы, которой все они по велению судьбы должны принести присягу. Пусть же она разберет их взаимные притязания и решит, от какого избранного народа ведут свое происхождение нынешние жители страны — счастливые подданные этой ангелоподобной государыни.

Повинуясь приказу, все группы под звуки торжественной музыки прошли церемониальным маршем перед Елизаветой, причем каждая группа всеподданнейше выражала ей знаки почтения сообразно нравам и обычаям изображаемой народности. Королева отвечала им с той же благосклонной любезностью, которой было отмечено все ее поведение с момента прибытия в Кенилворт. Затем представители всех четырех групп изложили перед ней основания, которые имелись у них для утверждения своего превосходства над остальными. Выслушав всех по очереди, королева дала следующий милостивый ответ:

— Мы сожалеем, что недостаточно подготовлены для решения спорного вопроса, предложенного нам по настоянию прославленного Мерлина; однако нам кажется, что ни одна из этих славных народностей не вправе претендовать на то, чтобы ей было отдано предпочтение перед другими, так как все они содействовали появлению англичанина нашего времени, который, несомненно, унаследовал от каждой из них какую-либо достойную черту своего характера. Так, от древнего бритта он взял его смелый и неукротимый дух свободы; у римлянина — выдержку и отвагу в бою, а также любовь к искусствам и просвещению в мирное время; у сакса — мудрые и справедливые законы, а у рыцарственного норманна — честолюбие, любезность и благородное стремление к славе.

Мерлин с готовностью ответил, что сочетание таких высоких качеств делает англичан образцом совершенства и только благодаря этому они в какой-то мере достойны того благоденствия, какого достигли под скипетром Елизаветы Английской.

Снова зазвучала музыка, и группы масок, вместе с Мерлином и его спутниками, направились к выходу из переполненной залы. В этот момент Лестер, который, как мы уже сказали, стоял, почти затерявшись в толпе, почувствовал, как кто-то потянул его за плащ и шепнул ему на ухо:

— Милорд, мне необходимо немедленно поговорить с вами.

Глава XXXVIII

Да что со мной? Я шороха пугаюсь.

«Макбет»[115]

«Мне необходимо поговорить с вами»… В этих словах не было ничего особенного, но лорд Лестер пребывал в том тревожном и лихорадочном состоянии духа, когда самые обычные явления кажутся полными грозного смысла, и он быстро обернулся, чтобы взглянуть на того, кто заговорил с ним. Внешность говорившего оказалась ничем не примечательной — на нем были черный шелковый камзол и короткий плащ, лицо его скрывала черная маска; по-видимому, он проник в залу вместе с толпой масок, составлявших свиту Мерлина, хотя на нем и не было фантастического одеяния, каким отличалось большинство из них.

— Кто вы такой, и что вам от меня угодно? — быстро спросил Лестер, невольно выдавая свое смятение.

— Ничего дурного, милорд, — ответила маска. — Я желаю вам только добра, если вы правильно поймете мои намерения, но говорить с вами я бы хотел в более укромном месте.

— Я не могу разговаривать с неизвестным, — возразил Лестер, сам не зная почему страшась требования незнакомца. — Те же, кого я знаю, могут выбрать другое, более подходящее, время для беседы со мной. — Он хотел быстро отойти, но маска удержала его.

— Те, что говорят о делах, касающихся вашей чести, милорд, имеют право на ваше время, и, чем бы вы ни были заняты, вы обязаны выслушать их.

— Что? Моей чести? Кто смеет брать ее под сомнение?

— Только ваше поведение может дать повод к тому, и именно об этом я желал бы поговорить с вами.

— Вы наглец и злоупотребляете законами гостеприимства, не позволяющими мне наказать вас. Я требую, чтобы вы назвали себя!

— Эдмунд Тресилиан из Корнуэлла, — ответила маска. — Мой язык был связан обещанием в течение двадцати четырех часов. Время истекло, теперь я могу говорить и считаю своим долгом обратиться прежде всего к вам, милорд.

Лестер задрожал от изумления, услышав ненавистное имя человека, которого он считал виновником нанесенного ему тяжкого оскорбления. Он словно окаменел, но спустя мгновение его охватила жажда мести, столь же неистовая, как жажда, испытываемая путником в пустыне при мысли о ручье. У него, однако, хватило здравого смысла и самообладания, чтобы удержаться и тут же не поразить в сердце дерзкого негодяя, который, причинив ему столько страданий, осмелился обратиться к нему с такой непоколебимой уверенностью.

Лестер, решив подавить охватившее его возбуждение с целью проникнуть в самую глубину замыслов Тресилиана и надежно подготовить свое мщение, ответил невнятным от сдерживаемого гнева голосом:

— Чего же требует от меня мистер Эдмунд Тресилиан?

— Правосудия, милорд, — отвечал Тресилиан спокойно, но твердо.

— Правосудия? — повторил Лестер. — Все люди имеют на него право… особенно вы, мистер Тресилиан, и, можете быть уверены, вы его получите.

— Я ничего иного и не ожидал от вашей светлости, — сказал Тресилиан, — но время не терпит, и сегодня же вечером я должен поговорить с вами. Могу я прийти в вашу комнату?

— Нет, — сурово ответил Лестер, — не под кровлей, тем более не под моей кровлей… Мы встретимся под открытым небом.

— Вы не в духе или недовольны, милорд, — ответил Тресилиан, — но никаких оснований для гнева, право, нет. Впрочем, место мне безразлично, лишь бы вы уделили мне полчаса для объяснения.

— Надеюсь, нам не понадобится столько времени. Ждите меня в «Забаве», когда королева отправится в свои покои.

— Прекрасно, — ответил Тресилиан и удалился.

Дикая радость на мгновение овладела Лестером.

«Небо наконец смилостивилось надо мной, отдав в мои руки негодяя, который навлек на меня тяжкий позор и причинил жестокие муки. Я больше не виню судьбу, ибо теперь мне представилась возможность узнать, какие еще подлости замышляет он против меня, а затем сразу осудить и покарать его преступления. Итак, за дело! За дело! Теперь мне нетрудно притворяться. Полночь не за горами, и близок час отмщения!»

В то время как эти мысли теснились в голове Лестера, подобострастная толпа почтительно расступалась, чтобы пропустить его; наконец он снова занял свое место рядом с государыней, вызывая всеобщую зависть и восхищение. Но если бы перед теми, кто заполнял сейчас великолепную залу, раскрылась душа человека, служившего предметом этой зависти и восхищения, душа, в которой, как духи в магическом кругу, начертанном злой волшебницей, теснились и сталкивались самые разные страсти — преступное честолюбие, разбитая любовь, жажда мести и обдуманная жестокость, — кто из них, от самых гордых вельмож до самых жалких слуг, подающих на стол, пожелал бы поменяться ролями с фаворитом Елизаветы, владельцем Кенилворта?

Новые пытки ожидали его, когда он вернулся к Елизавете.

— Вы пришли как раз вовремя, милорд, — сказала она, — чтобы разрешить спор между нами, дамами. Сэр Ричард Варни просил нашего разрешения покинуть замок вместе со своей больной женой; он сообщил нам, что заручился вашим согласием, так что мы можем дать и свое. Конечно, мы не имеем ни малейшего желания удерживать его от нежных забот об этой бедной молодой особе, но вам следует знать, что сэр Ричард Варни сегодня был так пленен некоторыми нашими дамами, что, по мнению графини Рэтленд, он не увезет свою бедную помешанную жену дальше озера. А там он погрузит ее в волны и поселит в хрустальном дворце, о котором рассказывала нам очарованная нимфа, и вернется сюда веселым вдовцом осушать свои слезы и искать утешения у наших дам. Что вы на это скажете, милорд? Мы видели Варни в двух-трех разных обличьях — вам, наверно, лучше известно, каков он на самом деле. Как вы считаете, способен он сыграть со своей леди такую гнусную шутку?

Лестер смешался, но положение создалось чрезвычайно опасное, и ответить надо было во что бы то ни стало.

— Ваши дамы слишком невысокого мнения об одной из представительниц своего пола, если предполагают, что она может заслужить такую участь, — либо они слишком несправедливы к нам, мужчинам, считая нас способными погубить ни в чем не повинную женщину.

— Послушайте его, милые дамы! — воскликнула Елизавета. — Подобно всем мужчинам, он готов извинить их жестокость, обвиняя нас в непостоянстве,

— Не говорите «нас», государыня, — возразил граф, — речь идет о более скромных женщинах. Так мелкие небесные светила могут уклоняться от предначертанного им пути, но кто обвинит в непостоянстве солнце или Елизавету?

Вслед за тем разговор принял менее опасное направление, и Лестер оживленно поддерживал его, хотя это и стоило ему мучительного напряжения воли. Беседа, видимо, доставляла Елизавете большое удовольствие, и, лишь когда часы на башне пробили полночь, она удалилась к себе, что немало поразило всех, ибо королева обычно вела размеренный и строгий образ жизни.

Уход ее послужил сигналом для всего общества, которое вслед за ней разбрелось по своим комнатам, где каждый либо вспоминал события истекшего дня, либо предвкушал предстоящие развлечения.

Злополучного же владельца замка, вдохновителя этого пышного праздника, одолевали совсем иные мысли. Он приказал лакею немедленно прислать к нему Варни. Несколько минут спустя лакей вернулся и доложил, что сэр Ричард Варни час тому назад покинул замок через боковые ворота с тремя другими особами, одну из которых везли в конных носилках.

— Как мог он покинуть замок, когда стража уже стояла на местах? — спросил Лестер. — Я думал, он не уедет до рассвета.

— Он, должно быть, представил веские основания дозорным, — объяснил слуга, — и, как я слышал, предъявил перстень вашей светлости.

— Верно, верно… — подтвердил Лестер. — Все же он поторопился. Кто-нибудь из его людей остался здесь?

— Когда сэр Ричард Варни уезжал, милорд, никак не могли найти Майкла Лэмборна, и сэр Ричард очень гневался. Я только что видел, как Лэмборн седлал коня, чтобы поскакать вдогонку за хозяином.

— Зови его сейчас же сюда: у меня есть поручение к сэру Варни.

Слуга удалился. Лестер некоторое время расхаживал по комнате в глубоком раздумье. «Варни слишком уж усерден, — думал он, — и чересчур настойчив. Он, видимо, любит меня, но преследует свои собственные цели и, чтобы достичь их, не остановится ни перед чем. Возвышусь я — возвысится и он; мне кажется, что он слишком уж горячо стремится устранить препятствие, которое, по его мнению, стоит между мной и короной. Все же я не унижусь до такого позора. Она будет наказана, но сделаю я это более обдуманно. Уже сейчас я предчувствую, что чрезмерная поспешность зажжет в душе моей адский огонь. Нет, одной жертвы на сей раз достаточно, и эта жертва уже ждет меня».

Он схватил перо и торопливо набросал несколько строк.

Сэр Ричард Варни, мы решили отложить дело, порученное вам, и строго приказываем ничего не предпринимать по отношению к графине впредь до получения наших дальнейших распоряжений. Вам надлежит также незамедлительно вернуться в Кенилворт, как только вы благополучно доставите на место вверенную вашим попечениям особу. Если же заботы о безопасности этой особы задержат вас при ней дольше, чем предполагалось, мы приказываем вам в таком случае немедленно прислать нам обратно наш перстень с надежным нарочным, ибо в настоящий момент он необходим нам. Уверенный в вашем беспрекословном повиновении и поручая вас господу, мы остаемся вашим добрым другом и господином.

Р. Лестер

Дано в нашем Кенилвортском замке 10 июля 1575 года от рождества Христова.

Едва успел Лестер окончить и запечатать это послание, как в комнату вошел Майкл Лэмборн — в ботфортах, дорожном камзоле, подпоясанном широким кушаком, в войлочной шляпе, какие носили тогда курьеры.

— В какой должности ты состоишь? — спросил граф.

— Я конюший вашего шталмейстера, милорд, — ответил Лэмборн с обычным нахальством.

— Попридержи свой дерзкий язык, — оборвал его Лестер, — шутки, уместные в присутствии сэра Ричарда Варни, неуместны в моем. Скоро ли ты нагонишь своего хозяина?

— Надеюсь, через час, милорд, если всадник и лошадь выдержат, — ответил Лэмборн, мгновенно перейдя от фамильярности к глубочайшей почтительности. Граф смерил его взглядом с головы до ног.

— Я слыхал о тебе, — сказал Лестер. — Говорят, ты малый расторопный, но слишком любишь попойки и драки, чтобы в важном деле можно было на тебя положиться.

— Милорд, я был солдатом, моряком, путешественником и искателем приключений, а тот, кто этим занимается, живет сегодняшним днем, потому что у него нет уверенности в завтрашнем. Но хотя я иной раз плохо распоряжаюсь своим досугом, я никогда не пренебрегал обязанностями по отношению к моему господину.

— Смотри, чтобы так было и на этот раз, и ты не пожалеешь. Доставь как можно скорее это письмо сэру Ричарду Варни в собственные руки.

— И это все?

— Да, но мне чрезвычайно важно, чтобы мое поручение было выполнено точно и быстро.

— Я не пожалею ни своих сил, ни боков лошади, — ответил Лэмборн и поспешно удалился.

— Вот тебе и секретная аудиенция! — бормотал он себе под нос, спускаясь по задней лестнице галереи. — А я-то ожидал от нее невесть чего. Думал я, черт побери, что граф хочет использовать мои услуги для какой-нибудь тайной интриги, а все дело в том, чтобы передать письмо! Ну что ж, желание его будет исполнено, и, как говорит милорд, впоследствии я об этом не пожалею. Ребенок, прежде чем пойти, ползает, с этого надо начинать и вашему младенцу-придворному. А все же я загляну в это письмо, благо оно так небрежно запечатано.

Осуществив свое намерение, Лэмборн в восторге захлопал в ладоши.

— Графиня! Графиня! В моих руках тайна, которая осчастливит меня или погубит! Вперед, Баярд! — крикнул он, выводя свою лошадь из стойла, — бока твои познакомятся сейчас с моими шпорами!

Лэмборн прыгнул в седло и выехал из замка через боковые ворота, где его беспрепятственно пропустили, ибо такое распоряжение оставил сэр Ричард Варни.

Как только Лэмборн и слуга удалились, Лестер переоделся в очень простое платье, набросил плащ и, взяв в руки фонарь, спустился потайным ходом и вышел во двор замка, неподалеку от входа в «Забаву». Теперь его мысли были более спокойными и ясными, чем прежде, и он даже пытался представить себя человеком, против которого грешили больше, чем грешил он сам.

«Мне нанесено глубочайшее оскорбление, — убеждал он себя, — и все же я воздержался от поспешной мести, которую волен был свершить, и ограничился человечными и благородными мерами. Но неужели союз, опозоренный коварством этой лживой женщины, по-прежнему будет сковывать меня и не позволит достичь величия, уготованного мне судьбой? Нет, я найду средства расторгнуть эти узы, не разрывая нити жизни. Она нарушила свой обет, и перед богом я больше не связан с ней. Целые королевства разделят нас, океаны лягут между нами, и волны их, поглотившие целые флотилии, поглотят и нашу ужасную тайну».

Такими доводами Лестер пытался успокоить свою совесть и оправдать поспешность, с которой он принял решение мстить. Честолюбивые замыслы так неразрывно переплелись с каждой его мыслью, с каждым поступком, что он уже был не в силах отказаться от них и сама месть приняла теперь в его глазах обличье правосудия и даже великодушной умеренности.

В таком настроении мстительный и тщеславный граф вошел в свой великолепный сад, освещенный сиянием полной луны. Повсюду разливался ее желтоватый свет, отражаясь в белом камне ступеней, балюстрад и архитектурных украшений. Ни одно кудрявое облачко не нарушало синевы небес, и было так светло, что казалось, будто солнце только что скрылось за горизонтом. Бесчисленные мраморные статуи мерцали в бледном свете, подобно закутанным в покрывала призракам, только что поднявшимся из гробниц; прозрачные струи фонтанов взлетали в воздух, словно стараясь вобрать в себя лучи лунного света, прежде чем снова упасть искрящимся серебряным ливнем в бассейны.

Минувший день был знойным, и дыхание нежного ночного ветерка, пролетавшего над террасой «Забавы», колыхало воздух не больше, чем веер в руках юной красавицы. Певцы летней ночи, свившие множество гнезд в саду, вознаграждали себя за дневное молчание, разливая свои ни с чем не сравнимые трели, то радостные, то печальные, которые то перекликались друг с другом, то звучали стройным хором, словно восхищаясь безмятежной прелестью ночи.

Погруженный в размышления, не имеющие ничего общего ни с журчанием воды, ни с сиянием лунных лучей, ни с пением соловьев, Лестер, закутавшись в плащ и сжимая рукоять шпаги, медленно шагал по террасе, но не мог обнаружить ничего похожего на человеческую фигуру.

«Я был одурачен из-за собственного великодушия, — думал он, — я дал этому негодяю ускользнуть от меня, и теперь он, наверно, бросился на выручку к изменнице, а она едет почти без охраны…»

Однако его подозрения мгновенно рассеялись, когда, обернувшись, он увидел медленно приближавшегося человека, тень которого поочередно падала на окружающие предметы.

«Не поразить ли его, прежде чем я снова услышу этот ненавистный голос? — подумал Лестер, сжимая рукоятку шпаги. — Но нет! Раньше я выпытаю все его гнусные намерения. Я посмотрю, как будет ползать и извиваться эта отвратительная гадина, а уж потом пущу в ход силу и раздавлю ее».

Он снял руку с эфеса и, собрав все свое самообладание, медленно двинулся навстречу Тресилиану.

Тресилиан отвесил низкий поклон, на который граф ответил высокомерным кивком головы.

— Вы добивались тайной встречи со мной — я здесь и слушаю вас.

— Милорд, — сказал Тресилиан, — то, что я должен вам сказать, столь важно, а мое стремление найти в вас не только терпеливого, но и благосклонного слушателя столь велико, что я попытаюсь рассеять предубеждение, которое ваша светлость может иметь против меня. Вы считаете меня своим врагом?

— Разве у меня нет для этого достаточной причины? — спросил Лестер, чувствуя, что Тресилиан ждет ответа.

— Вы несправедливы ко мне, милорд. Я друг, но не вассал и не сторонник графа Сассекса, которого придворные называют вашим соперником. Уже немало времени прошло с тех пор, как я перестал интересоваться придворной жизнью, придворными интригами, ибо, они не соответствуют моему характеру и складу ума.

— Несомненно, сэр, есть другие занятия, более достойные ученого, каковым слывет мистер Тресилиан. Любовные интриги, пожалуй, не уступят придворным.

— Я вижу, милорд, вы придаете слишком большое значение моей прежней привязанности к несчастной юной особе, о которой я собираюсь говорить. Уж не думаете ли вы, что я защищаю ее интересы из чувства ревности, а не из чувства справедливости?

— То, что я думаю, вас не касается, сэр. Продолжайте. До сих пор вы говорили только о самом себе — бесспорно, это важная и достойная тема, но, поверьте, она не настолько интересует меня, чтобы я ради этого жертвовал своим отдыхом. Избавьте меня от дальнейших предисловий, сэр, и говорите, что вам нужно от меня. Когда вы кончите, я, в свою очередь, тоже кое-что вам сообщу.

— Хорошо, милорд, в таком случае я буду говорить без дальнейших предисловий. Поскольку то, что я должен сказать вам, касается вашей чести, я уверен, вы не сочтете потерянным время, которое потратили, чтобы выслушать меня. Я должен потребовать у вашей светлости отчета о судьбе несчастной Эми Робсарт, история которой вам слишком хорошо известна. Я глубоко сожалею, что не сразу избрал этот путь и не сделал вас самих судьей между мною и мерзавцем, который причинил ей столько зла. Милорд, она спаслась бегством из противозаконного и опаснейшего заточения, надеясь, что ее недостойный супруг не останется глухим к справедливому протесту, и вырвала у меня обещание, что я не выступлю в ее защиту, пока сама она не использует доступные ей средства добиться признания ее прав.

— Ах вот что! — перебил Лестер. — Да вы помните, с кем говорите?

— Я говорю о ее недостойном супруге, милорд, — повторил Тресилиан, — и, при всем уважении к вам, не могу найти более мягких выражений. Я потерял из виду бедную молодую женщину, ее спрятали в каком-то тайнике замка, а быть может, даже перевели в другое место заточения, более удобное для осуществления злодейских замыслов. Этого не должно быть, милорд! Я говорю от имени ее отца — и требую, чтобы этот злополучный брак был признан и объявлен в присутствии королевы, а Эми Робсарт получила право и возможность жить там, где она того пожелает. Позвольте мне заметить, что выполнение этих моих справедливейших требований не касается ничьей чести столь близко, сколь чести вашей светлости.

Граф словно окаменел, пораженный крайним хладнокровием человека, который нанес ему столь глубокое оскорбление, а теперь защищал свою преступную любовницу, словно она была невинной женщиной, а он — ее бескорыстным заступником. Изумление графа не уменьшила и настойчивость, проявляемая Тресилианом, чтобы добиться для нее титула и положения, которые она опозорила, и преимуществ, которые она, несомненно, намеревалась разделить с любовником, так бесстыдно отстаивающим ее права.

Тресилиан умолк, но прошло немало времени, прежде чем граф оправился от изумления. Наконец Лестер дал волю охватившему его гневу.

— Я выслушал вас, не перебивая, мистер Тресилиан, — сказал он, — и благодарите бога, что никогда прежде слух мой не оскорбляли речи такого бессовестного негодяя. Покарать тебя должна была бы плеть палача, а не шпага вельможи, но так и быть… защищайся, подлец!

С этими словами он сбросил на землю плащ, нанес Тресилиану сильный удар вложенной в ножны шпагой, затем молниеносно обнажил ее и приготовился к атаке. Его бешеный гнев сначала поверг Тресилиана в такое же изумление, в какое он сам перед этим поверг Лестера своей речью. Но изумление уступило место возмущению, когда за незаслуженными словесными оскорблениями последовал удар, от которого сразу улетучились все мысли, кроме одной — мысли об ответном ударе. Тресилиан, в свою очередь, мгновенно извлек шпагу из ножен, и поединок начался. Тресилиан хотя и уступал Лестеру в искусстве фехтования, но достаточно хорошо владел шпагой и дрался смело. К тому же он был гораздо спокойнее своего противника, ярость которого объяснял либо приступом безумия, либо каким-нибудь страшным заблуждением.

Схватка длилась уже несколько минут, но ни один из противников еще не был ранен, когда у входа на террасу вдруг послышались голоса и торопливые шаги приближавшихся людей.

— Нам помешали, — обратился Лестер к своему противнику, — следуйте за мной!

В тот же миг чей-то голос произнес:

— А мальчуган-то был прав — здесь дерутся.

Тем временем Лестер увлек Тресилиана в тайник за фонтанами, и там они укрылись от взглядов шести телохранителей королевы, которые прошли по главной аллее «Забавы». Они услышали, как один из них сказал:

— Да разве найдешь их тут ночью, среди этих брызгалок, клеток и нор. Пройдем-ка до конца аллеи и если не натолкнемся на них, то вернемся и поставим одного из наших у входа. Вот они и окажутся в ловушке до утра.

— Слыханное ли дело, — отозвался второй, — пускать в ход шпаги, когда здесь рядом находится королева, да еще чуть ли не в ее дворце! Черт бы их побрал! Должно быть, какие-нибудь пьяные крикуны сцепились. Искать их — и то жалко. Ведь за поединок положено отрубать правую руку, верно? Тяжело лишиться руки за то, что помашешь куском стали, за который так и тянет схватиться.

— Ты сам задира, Джордж, — возразил третий, — вот и берегись — такой закон и в самом деле существует!

— Что верно, то верно, — заметил первый. — Да сюда-то он не больно подходит — дворец принадлежит не королеве, а лорду Лестеру.

— Ну и что же! Наказание будет такое же строгое, потому что, покуда правит наша милостивая королева, бог да продлит ее дни, лорд Лестер все равно что король.

— Тише, болван! — прошипел третий. — Почем ты знаешь, что нас никто не слышит?

Они прошли мимо, занятые куда больше своим разговором, чем желанием обнаружить виновников ночной тревоги.

Как только они прошли, Лестер сделал знак Тресилиану следовать за ним, бесшумно направился в противоположную сторону, где им удалось незаметно проскользнуть через портик. Он довел Тресилиана до башни Мервина, в которой тот снова поселился, и, прежде чем расстаться с ним, объявил:

— Если у тебя достаточно смелости продолжить и довести до конца прерванный поединок, то завтра, после того как придворные покинут замок, держись неподалеку от меня. Мы улучим время, я подам знак, когда это будет удобнее.

— Милорд, — ответил Тресилиан, — при других обстоятельствах я постарался бы узнать у вас причину вашей необъяснимой лютой ненависти ко мне. Но вы оставили на моем плече клеймо, смыть которое может только кровь. Находись вы даже на той высоте, куда влекут вас ваши честолюбивые замыслы, я и тогда бы добился от вас удовлетворения за свою поруганную честь.

Они расстались, но на этом еще не кончились ночные приключения Лестера. Он был вынужден пройти мимо башни Сентлоу, чтобы добраться до потайного хода, который вел в его комнату, но у входа в башню он встретил полуодетого лорда Хансдона с обнаженной шпагой в руке.

— Вас тоже разбудил этот шум? — спросил старый воин. — Ну и порядки! Клянусь, в вашем замке ночью такой же содом, как днем. Часа два тому назад меня разбудили вопли этой бедной помешанной женщины, леди Варни, которую силком увозил ее муж. Уверяю вас, если бы не полномочия, которые дали вы и королева, я бы не сдержался и раскроил череп вашему Варни. А теперь еще эта драка в «Забаве» — так вы, кажется, называете каменную террасу, где наставлены всякие безделушки?

Первая половина речи старика словно ножом полоснула по сердцу графа. На последнюю он ответил, что сам слышал удары шпаг и вышел, чтобы расправиться с дерзкими нарушителями покоя королевы.

— Ну, в таком случае, я рад обществу вашей светлости, — сказал Хансдон. Лестеру пришлось вернуться вместе с неотесанным старым лордом в «Забаву», где Хансдон выслушал рассказ находившихся под его непосредственным начальством телохранителей об их безуспешных поисках нарушителей порядка. Хансдон разразился проклятиями, обозвав стражей ленивыми мошенниками, слепыми ублюдками и сукиными детьми. Лестер также счел необходимым притвориться рассерженным на то, что ничего не удалось обнаружить. В конце концов он высказал лорду Хансдону предположение, что шум вернее всего подняли какие-нибудь глупые юнцы, осушившие немало кружек, и теперь они уже достаточно напуганы отправленной за ними погоней. Хансдон, который сам был не прочь приложиться к бутылке, согласился, что лишняя кружка вина может извинить многие глупости.

— Однако, милорд, — добавил он, — если вы не умерите свою щедрость и не ограничите поток эля и вина, которые льются в замке рекой, я чувствую, что мне придется отправлять моих молодцов в кордегардию и отрезвлять их плетьми. Итак, я вас предостерег, а затем позвольте пожелать вам доброй ночи.

Радуясь, что наконец избавился от него, Лестер простился с Хансдоном у входа в башню Сентлоу и, войдя в потайной ход, взял оставленный там фонарь и при его угасающем свете добрался до своих покоев.

Глава XXXIX

Прочь! Прочь! Мой конь

воротит морду,

Чуть издали почует лорда.

Я растолкую странность эту:

Рожден он в дни Елизаветы,

Когда великий Лестер

Тут в замке пировал с ней

вместе.

Бен Джонсон, «Маска сов»

На следующий день Елизавете и ее двору было предложено новое развлечение. Бравые жители Ковентри взялись представить битву между англичанами и датчанами, по обычаю, засвидетельствованному древними летописями и хрониками и до сих пор сохранившемуся в их старинном городе. В этом представлении одна часть горожан изображала саксов, а другая — датчан; история борьбы между этими двумя свирепыми народами излагалась неуклюжими стихами и подкреплялась основательными ударами. Попутно воспевалась достойная амазонок отвага английских женщин, которые, как гласит история, были главными участницами истребления датчан в день Хоктайда, в 1012 году.

Такие представления издревле считались излюбленной забавой ковентрийцев, но были запрещены стараниями неких ретивых пасторов из пуритан, имевших большое влияние на представителей городского магистрата. Однако горожане Ковентри обратились к Елизавете с просьбой позволить им возобновить свои представления и оказать им честь своим присутствием. Вопрос обсуждался в Малом совете, который обычно сопровождал Елизавету для немедленного решения текущих дел. Петиция, хотя и встретила противодействие со стороны более строгих его членов, была благосклонно принята Елизаветой. Королева заметила, что такие забавы занимают умы людей, которые, если их лишить зрелищ, могут найти менее, невинные развлечения. Что же касается духовных пастырей, то они, бесспорно, достойны всяческих похвал за ученость и благочестие, однако слишком уж строго опекают свою паству. Таким образом, представление было разрешено.

Итак, после утренней трапезы, которую мистер Лейнем именует амброзией, самые видные вельможи, сопровождавшие ее величество, отправились к башне Галереи, чтобы взглянуть на приближение враждующих отрядов англичан и датчан. По сигналу ворота охотничьего парка широко распахнулись, пропуская пехоту и конницу.

Многие наиболее тщеславные горожане и йомены нарядились в фантастические одеяния, чтобы походить на рыцарство двух этих народов, но, во избежание несчастных случаев, им запретили появляться на настоящих лошадях, и они должны были довольствоваться коньками-скакунками, которые с древних пор составляли главную прелесть танца «моррис» и по сие время используются на сцене в грандиозном сражении в финале трагедии мистера Бэйса. Костюмы пехотинцев отличались не меньшей причудливостью..

В сущности, это представление было не чем иным, как пародией на пышные маски, в которых принимали участие знать и дворяне, старавшиеся как можно вернее передать характер изображаемых персонажей. Пародия эта была тем более комична, что, костюмы и повадки участников ее, людей низшего сословия, сами по себе были смешны и нелепы.

Время не позволяет нам подробно описывать их войско, достаточно смехотворное, и оружие, хотя и грозное, но состоящее преимущественно из кольев вместо копий и здоровенных дубинок вместо шпаг. Для защиты от ударов и конница и пехота были снабжены прочными шлемами и небольшими круглыми щитами из толстой кожи.

Представление разыгрывалось под руководством капитана Кокса — этого прославленного шутника из Ковентри, чье собрание баллад, календарей и грошовых рассказов, завернутое в пергамент и перевязанное для верности куском бечевки, до сих пор остается завидной находкой для антикваров. Капитан Кокс молодецки скакал со своим коньком-скакунком впереди отрядов англичан, сохраняя, по свидетельству Лейнема, горделивый вид и размахивая длинным мечом, как подобало бывалому воину, который во время осады Булони сражался под знаменем отца королевы, сурового короля Генриха. Капитан по праву главнокомандующего первым вступил на арену. Проезжая во главе своих вояк мимо королевы, он поклонился и поцеловал рукоять своего меча, проделав такой прыжок, какого никто никогда еще не совершал на двуногом коньке-скакунке. Затем он отвел своих кавалеристов и пехотинцев на противоположную сторону арены, выстроил их по всем правилам военного искусства и стал ожидать, пока его противник приготовится к нападению.

Ждать пришлось недолго, ибо датские кавалерия и пехота, не уступающие английским по численности, доблести и необычности вооружения, не замедлили явиться. Впереди, играя на волынках, олицетворяющих их северную страну, выступали музыканты. Отряды возглавлял признанный мастер обороны, уступающий в искусстве войны разве только капитану Коксу. Датчане, как наступавшие, заняли позицию напротив башни Мортимера, и, когда их ряды построились, был подан сигнал к бою.

Первая стычка врагов отличалась сдержанностью, ибо каждая сторона побаивалась, как бы ее не столкнули в озеро. Но вот подошли подкрепления, и столкновение из простой стычки превратилось в настоящую битву. Англичане и датчане, по свидетельству мистера Лейнема, бросались друг на друга, подобно баранам, воспламененным ревностью, сшибаясь с такой яростью, что вынуждены были попеременно отступать под ужасающий грохот дубинок и щитов. Наконец случилось то, чего опасались более опытные воины, начавшие в этот день баталию: перила по краю вала — возможно, умышленно — были укреплены очень слабо и, уступая натиску сражавшихся, обрушились, так что горячая отвага многих вояк была порядком охлаждена.

Многие бойцы, которых постигла эта беда, не умели плавать; те же, которые умели, были обременены доспехами из кожи и картона, так что дело могло кончиться для них совсем плачевно. Однако все было предусмотрено, и неподалеку стояли многочисленные лодки, готовые подхватить незадачливых воинов и доставить их на сушу. Там, промокшие и обескураженные, они утешались горячим элем и спиртными напитками, щедро подносимыми им, и не выражали ни малейшего желания снова принять участие в этой отчаянной битве.

Один капитан Кокс, этот образец антикваров-книголюбов, дважды совершив вместе с конем опасный прыжок с вала в озеро, равный любому подвигу, который когда-либо совершали прославленные герои рыцарских романов, прочитанных им в сокращенных изданиях, будь то Амадис, Белианис, Бевис или наш. Гай из Уорика, — повторяем, один только капитан Кокс после двух таких неудач ворвался снова в самую гущу свалки. С него и его лошадки лилась вода, но своим примером и громогласными приказами он дважды поднимал упавший было дух англичан, так что наконец над захватчиками-датчанами была одержана полная и решительная победа, как того требовали справедливость и здравый смысл.

Он по праву был увековечен пером Бена Джонсона, который пятьдесят лет спустя полагал, что представление, показанное в Кенилворте, ничем не олицетворялось с такой полнотой, как призраком капитана Кокса, восседавшего на своей грозной деревянной лошадке.

Читателю может показаться, что это грубое, незатейливое зрелище не могло понравиться Елизавете, в царствование которой с таким блеском вновь расцвела изящная литература и двор которой славился вкусом и утонченностью не менее, чем ее Государственный совет мудростью и силой духа. Но то ли Елизавета желала из политических соображений продемонстрировать свой интерес к народным забавам, то ли в ней снова заговорил грубоватый дух старого Генриха, она, несомненно, от души смеялась над карикатурным изображением рыцарства в представлении ковентрийцев. Она подозвала к себе графа Сассекса и лорда Хансдона, видимо желая вознаградить первого за долгие и интимные беседы, коими удостоила графа Лестера, и заговорила с ним о развлечении, которое больше отвечало его вкусу, чем маски, посвященные событиям древности. Заметив, что королева намерена посмеяться и пошутить в обществе своих военачальников, Лестер немедленно использовал долгожданную возможность удалиться. Момент был выбран столь удачно, что все придворные сочли его уход любезным жестом графа, который предоставлял своему сопернику возможность свободно беседовать с королевой, вместо того чтобы воспользоваться правом хозяина дома и постоянно отстранять всех от Елизаветы.

Однако Лестеру было вовсе не до любезных жестов. Как только он увидел, что королева поглощена беседой с Сассексом и Хансдоном, за спиной которых стоял сэр Николас Блант, ухмылявшийся во весь рот при каждом их слове, он подал знак Тресилиану, который, как было условлено, следил за ним издали, и направился к охотничьему парку, прокладывая путь через толпу простых зрителей, наблюдавших с разинутыми ртами за битвой англичан и датчан. Выбравшись из толчеи — что оказалось нелегким делом, — он обернулся, чтобы удостовериться, следует ли за ним Тресилиан. Убедившись, что тот тоже выбрался из толпы, граф направился к зеленой изгороди, где стоял слуга с двумя оседланными лошадьми. Лестер вскочил на одну, указав Тресилиану на другую. Тресилиан повиновался, не говоря ни слова.

Лестер пришпорил коня и поскакал, не останавливаясь, пока не достиг уединенного места, окруженного высокими дубами, примерно на расстоянии мили от замка в направлении, противоположном тому, куда стекались одолеваемые любопытством зрители. Он спешился, привязал лошадь к дереву и, промолвив: «Здесь нам никто не помешает», перекинул плащ через седло и обнажил шпагу.

Тресилиан в точности последовал его примеру, однако, вытаскивая, в свою очередь, шпагу, он не удержался и спросил:

— Милорд, многие знают меня как человека, который не боится смерти, когда дело касается чести. Я полагаю, что могу, не унижаясь, спросить, почему вы решились нанести мне оскорбление, которое поставило нас в такие отношения?

— Если вам не пришлось по вкусу мое оскорбление, — ответил граф, — беритесь сейчас же за шпагу, иначе я повторю то, на что вы жалуетесь.

— Вам не придется это сделать, милорд! — воскликнул Тресилиан. — Пусть нас рассудит бог! А если прольется ваша кровь, да падет она на вашу голову.

Не успел он закончить фразу, как они скрестили оружие.

Лестер, помимо других достоинств, в совершенстве владевший искусством фехтования, прошлой ночью убедился в силе и ловкости Тресилиана и теперь вел поединок очень осторожно, предпочитая верную месть поспешной.

В течение нескольких минут они бились с одинаковым искусством и победа не склонялась ни на чью сторону, пока наконец отчаянный удар Тресилиана, ловко отпарированный Лестером, не поставил его в невыгодное положение. Воспользовавшись этим, граф вышиб у него из рук шпагу и повалил его на землю. С жестокой улыбкой подвел он острие шпаги к горлу поверженного противника и, поставив ногу ему на грудь, потребовал, чтобы Тресилиан повинился ему в своих преступлениях и приготовился к смерти.

— Ни в низости, ни в преступлениях против тебя я неповинен, — ответил Тресилиан, — а к смерти приготовился лучше, чем ты. Используй свое преимущество, как желаешь, и да простит тебя бог! Я ни в чем не виноват перед тобой.

— Ни в чем? — воскликнул граф. — Ни в чем не виноват? Но к чему говорить с мерзавцем? Умри таким же лжецом, каким ты жил!

Он поднял руку, чтобы нанести роковой удар, но в этот момент кто-то схватил ее сзади.

Граф в бешенстве обернулся, чтобы стряхнуть неожиданную помеху, и был крайне поражен, увидев странного мальчишку, вцепившегося в его руку такой крепкой хваткой, что Лестер сумел вырваться только после упорной борьбы. Тресилиан воспользовался этим моментом, вскочил на ноги и снова завладел своей шпагой. Лестер повернулся к нему с выражением неукротимой ярости, и поединок готов был возобновиться с удвоенным ожесточением, но мальчик обхватил колени лорда Лестера и пронзительным голосом умолял выслушать его, прежде чем продолжать ссору.

— Встань и отпусти меня, — закричал Лестер, — или, клянусь небом, я проткну тебя шпагой! Какое тебе дело до моей мести?

— Большое! Очень большое! — воскликнул бесстрашный мальчик. — Моя глупость — вот причина вашей кровавой ссоры, а быть может, еще худших бедствий! О, если вы еще хотите наслаждаться душевным покоем, если хотите спокойно спать, не терзаясь угрызениями совести, наберитесь терпения, прочтите это письмо, а потом уж делайте что хотите.

Окончив свою пылкую и убежденную речь, которой придавали особую силу его необычный вид и голос, он подал Лестеру пакет, перевязанный прядью прекрасных светло-каштановых волос. Взбешенный, почти ослепленный яростью оттого, что не удалась его месть, Лестер все же не смог противиться этому необыкновенному просителю. Он выхватил письмо из рук мальчика, побледнел, взглянув на подпись, дрогнувшей рукой разорвал скреплявший пакет узел, пробежал содержание и пошатнулся. Он бы, несомненно, упал, если бы не прислонился к дереву. Некоторое время он стоял, не отрывая глаз от письма и опустив шпагу; казалось, он забыл о своем противнике, по отношению к которому выказал так мало милосердия и который мог, в свою очередь, воспользоваться доставшимся ему преимуществом. Но для такой мести Тресилиан был слишком великодушен. Он также стоял в изумлении, ожидая, чем кончится этот странный порыв, но держа наготове шпагу в случае внезапного нападения Лестера, которым, видимо, снова овладело безумие.

В мальчике он без труда узнал своего старого знакомого Дикки: такое лицо, увидев раз, никогда не забудешь. Но как он очутился здесь в такой решительный момент, почему его вмешательство было таким энергичным и, главное, почему оно произвело такое потрясающее впечатление на графа — на эти вопросы Тресилиан не мог найти ответа.

Между тем письмо это само по себе могло совершить и не такое чудо. Это было то самое письмо, которое написала несчастная Эми своему супругу, объясняя причины своего бегства из Камнора, где она сообщала ему, что явилась в Кенилворт искать у него защиты. Эми упоминала об обстоятельствах, которые вынудили ее искать убежища в комнате Тресилиана, горячо умоляя графа, чтобы он предоставил ей более подходящий приют. Письмо заканчивалось самыми пылкими заверениями в преданной любви и готовности исполнить его волю во всем и, в частности, в том, что касается ее положения и местопребывания; она заклинала только, чтобы ее охрану или надзор за ней не поручали Варни.

Письмо выпало из рук Лестера, когда он прочел его.

— Возьмите мою шпагу, Тресилиан, — сказал он, — и пронзите мое сердце, как я только что готов был пронзить ваше!

— Милорд, — ответил Тресилиан, — вы тяжко оскорбили меня, но какой-то внутренний голос все время твердил мне, что произошла непостижимая ошибка.

— Ошибка! — повторил Лестер и передал ему письмо. — Меня заставили считать человека чести негодяем, а лучшую и чистейшую из женщин — лживой распутницей! Скверный мальчишка, почему это письмо пришло только сейчас, где пропадал посланец?

— Я не смею сказать вам, милорд, — ответил мальчик, стараясь держаться подальше, — но вот идет тот, кому оно было поручено.

В эту минуту подошел Уэйленд и, отвечая на расспросы Лестера, торопливо рассказал все обстоятельства его побега с Эми: он поведал о покушении на ее жизнь, вынудившее ее к бегству, и об ее страстном желании поскорее очутиться под защитой мужа; сослался на слуг Кенилвортского замка, к которым она обращалась с настойчивыми просьбами доложить о ней графу Лестеру.

— Негодяи! — воскликнул Лестер. — И худший из негодяев Варни! А она и сейчас еще в его власти!

— Но, я надеюсь, — спросил Тресилиан, — он не получил гибельного приказа?

— Нет, нет, нет! — поспешно запротестовал граф. — Я что-то сказал в припадке безумия… но все отменено, полностью отменено, я послал проворного гонца, она теперь в безопасности… должна быть в безопасности.

— Так, — сказал Тресилиан, — она должна быть в безопасности, но я должен быть в этом уверен. Мой поединок с вами окончен, милорд, но мне предстоит другой — с соблазнителем Эми Робсарт, который скрывается под личиной бесчестного Варни.

— Соблазнителем Эми! — прервал его Лестер громовым голосом. — Скажите лучше — с ее мужем! Ее одураченным, ослепленным и недостойным мужем! Она графиня Лестер — это так же верно, как то, что я граф! И что бы вы ни подсказывали мне для воздаяния ей справедливости, я сделаю еще больше по своей доброй воле. Вряд ли нужно говорить, что я не боюсь никакого принуждения с вашей стороны.

Благородство Тресилиана немедленно заставило его забыть о себе и сосредоточить свои помыслы только на благополучии Эми. Он ни в коем случае не мог положиться на неустойчивые решения Лестера, который выглядел чрезмерно взволнованным и был явно не способен подчиниться требованиям здравого смысла. Его сбивчивые заверения не могли убедить Тресилиана в том, что Эми ничто не угрожает со стороны приспешника графа.

— Милорд, — сказал он спокойно, — я не хочу оскорбить вас и далек от того, чтобы искать ссоры. Но мой долг по отношению к сэру Хью Робсарту вынуждает меня доложить об этом королеве — пусть она лично признает титул графини.

— Незачем, сэр, — надменно ответил граф, — не смейте вмешиваться. Ни один голос, кроме голоса Дадли, не возвестит о его позоре. Я сам все открою Елизавете, а затем поспешим в Камнор-холл!

С этими словами он отвязал свою лошадь, вскочил в седло и во весь опор поскакал к замку.

— Посадите меня перед собой, мистер Тресилиан, — сказал мальчик, видя, что Тресилиан столь же поспешно собирается в путь. — Мой рассказ еще не окончен, и мне понадобится ваше покровительство.

Тресилиан исполнил его просьбу и последовал за графом, хотя и не таким отчаянным галопом. По дороге мальчик с горьким раскаянием сознался, что в отместку за скрытность Уэйленда, не желавшего отвечать на настойчивые расспросы о графине, хотя Дикки считал, что заслужил его доверие, он вытащил у Уэйленда письмо, которое Эми послала Лестеру.

Он собирался вернуть письмо в тот же вечер, ибо был твердо уверен, что встретит Уэйленда после того, как тот исполнит в маскараде свою роль Ариона. Он не на шутку испугался, когда увидел, кому адресовано письмо, но, рассудив, что Лестер не вернется в Кенилворт до вечера, Дикки решил, что успеет вернуть письмо тому, кому оно было доверено. Но Уэйленд не явился на маскарад, ибо Лэмборн выгнал его из замка; мальчику не удалось найти его, не смог он поговорить и с Тресилианом; письмо, адресованное ни больше, ни меньше, как самому графу Лестеру, оставалось в его руках, и он начал сильно опасаться последствий своей проделки. Граничащая со страхом осторожность, которую проявлял Уэйленд по отношению к Варни и Лэмборну, навела Дикки на мысль, что письмо должно попасть в собственные руки графа и что он может повредить леди, если передаст послание через кого-нибудь из слуг. Он предпринял две-три попытки добраться до графа, но, увидев его странную наружность и бедную одежду, когда он обращался к ним с просьбой, наглые слуги прогоняли его. Правда, один раз ему повезло, когда, рыская кругом, он нашел в гроте шкатулку, принадлежавшую несчастной графине. Он приметил эту шкатулку еще во время путешествия, ибо ничто не ускользало от его пытливых глаз. Он пытался вернуть шкатулку графине или отдать ее Тресилиану, но, потерпев неудачу, передал ее, как мы видели, в руки самого Лестера, к несчастью не узнав его переодетым.

Когда граф во время представления смешался с толпой зрителей, Дикки наконец решил, что ему улыбнулось счастье, но Тресилиан опередил мальчика, когда тот уже было собрался заговорить с Лестером. Обладая слухом не менее острым, чем ум, мальчик услышал, что они сговорились встретиться в «Забаве», и решил отправиться вслед за ними в надежде, что там ему представится случай передать письмо Лестеру. Между тем среди челяди поползли странные слухи, и мальчик начал всерьез тревожиться за участь несчастной леди. Но Дикки случайно немного отстал от графа, и когда он добрался до аркады, то увидел, что они уже дерутся, а потому поспешил назад и всполошил стражу, нисколько не сомневаясь, что это кровавое столкновение является последствием его выходки.

Притаившись у портика, он слышал, как Лестер назначил Тресилиану второе свидание во время представления ковентрийцев; он не упускал их из виду и вдруг, к своему великому удивлению, узнал в толпе Уэйленда, правда, сильно изменившего свою внешность, но не настолько, чтобы ввести в заблуждение старого приятеля. Они выбрались из толпы и отошли в сторону, чтобы объясниться. Мальчик покаялся Уэйленду во всем, а кузнец, в свою очередь, сообщил, что, опасаясь за судьбу несчастной леди, он снова вернулся в замок, узнав в соседней деревушке, что Варни и Лэмборн, которых он боялся, ночью покинули Кенилворт.

Во время этого разговора они увидели, что Лестер с Тресилианом отделились от толпы, и следовали за ними до тех пор, пока те не сели на лошадей. Тогда мальчик, который, как мы уже упоминали, бегал очень быстро, устремился вдогонку. Конечно, угнаться за ними он не мог, но все же поспел вовремя, чтобы спасти жизнь Тресилиану.

Мальчик едва успел закончить свой рассказ, как они прибыли в замок.

Глава XL

Встает с востока солнце, разгоняя

Предательские тени черной ночи;

Так правда побеждает силы лжи.

Старинная пьеса

Проезжая по валу, где недавно разыгрывалось такое шумное представление, Тресилиан сразу заметил, что за его кратковременное отсутствие настроение людей резко изменилось. Потешный бой окончился, но воины, все еще одетые в маскарадные костюмы, продолжали стоять, сбившись в кучки, словно встревоженные какими-то необычайными и страшными вестями.

Во дворе его ожидала та же картина. Приближенные и слуги графа Лестера стояли группами и перешептывались, не отрывая тревожных и таинственных взглядов от окон приемной залы.

Первым знакомым, попавшимся на глаза Тресилиану, был сэр Николас Блант. Не успел Тресилиан раскрыть рот, как Блант огорошил его следующим приветствием:

— Помилуй бог, Тресилиан, ты, право, больше годишься в шуты, чем в придворные. Ты не умеешь вести себя как подобает человеку, состоящему в свите ее величества. Тебя искали, ждали, вызывали, без тебя, видите ли, и обойтись нельзя, и вот ты наконец являешься, держа перед собой в седле какого-то недоноска. Можно подумать, что ты в няньки нанялся к этому чертенку и возвращаешься с прогулки.

— Да в чем дело? — спросил Тресилиан, отпуская мальчика, который спорхнул на землю как перышко, и сам слезая с лошади.

— Никто не знает, — ответил Блант, — я сам никак не разнюхаю, хотя нос у меня не хуже, чем у других придворных. Милорд Лестер проскакал по валу, не разбирая дороги, потребовал аудиенции у королевы, и до сих пор они сидят запершись с Берли и Уолсингемом и тебя вызывали, но пахнет тут изменой или чем-нибудь похуже — никто не разберет.

— Клянусь небом, он говорит правду! — подтвердил только что подошедший Роли. — Вас немедленно требуют к королеве.

— Не торопись, Роли, — сказал Блант, — вспомни о его сапогах. Ради бога, мой дорогой Тресилиан, ступай ко мне в комнату и возьми мои новые розовые шелковые чулки — я надевал их всего два раза.

— Вздор! — ответил Тресилиан. — Вот что, Блант. Позаботься об этом мальчике. Обращайся с ним поласковее, но смотри, чтобы он от тебя не удрал, — от него многое зависит.

С этими словами он поспешил за Роли, предоставив честному Бланту придерживать одной рукой лошадь, а другой — мальчика. Блант долго провожал его взглядом.

— Никто не удосуживается посвятить меня в эти тайны, — проворчал он. — Мало того — меня еще соизволили оставить и конюхом и нянькой одновременно. Ну, конюхом еще куда ни шло, потому что я, конечно, люблю хороших лошадей, но поручить мне этого дьяволенка… Ты откуда явился, дружок?

— С болот, — ответил мальчик.

— А чему ты научился там, смышленый чертенок?

— Ловить чаек с перепончатыми лапками в желтых чулках.

— Ух ты, — буркнул Блант, разглядывая огромные розы на своих башмаках. — И дернул же меня черт задавать тебе вопросы.

Тем временем Тресилиан прошел через приемную залу. Придворные стояли группами и таинственно перешептывались, не спуская глаз с двери, которая вела из залы во внутренние покои королевы. Роли указал на дверь; Тресилиан постучал и был немедленно впущен. Все шеи вытянулись — всем хотелось заглянуть в комнату, но портьеры, закрывавшие дверь изнутри, упали слишком быстро, так что любопытство собравшихся осталось неудовлетворенным.

Тресилиан с сильно бьющимся сердцем очутился перед Елизаветой. Королева металась по комнате в необычайном волнении, которое она, видимо, не считала нужным скрывать; два-три ее ближайших и мудрейших советника обменивались беспокойными взглядами, но не решались заговорить, пока не утихнет ее гнев. Перед пустым креслом, которое сдвинулось с места, когда она яростно вскочила, стоял коленопреклоненный Лестер, скрестив руки и опустив глаза, молчаливый и неподвижный, словно могильный памятник. Рядом с ним стоял лорд Шрусбери, граф-маршал Англии, держа в руке своей жезл. Шпага графа была отстегнута и лежала перед ним на полу.

— Ну, сэр, — сказала королева, вплотную подойдя к Тресилиану и топнув ногой так, как это сделал бы сам Генрих, — вы знали об этом славном деле? Вы соучастник обмана, который замышлялся против нас? По вашей милости мы совершили несправедливость?

Тресилиан упал на колени перед королевой; здравый смысл подсказывал ему, что в этот момент любая попытка оправдаться грезила ввернуться против него же.

— Онемел ты, что ли? — продолжала она. — Ты знал обо всем… Говори, знал или нет?

— Нет, всемилостивейшая государыня, я не знал, что эта бедная леди — графиня Лестер.

— И никто не будет знать ее под этим именем! — воскликнула Елизавета. — Проклятие! Графиня Лестер! А я говорю — госпожа Эми Дадли, и хорошо еще, если у нее не будет основания именовать себя вдовой изменника Роберта Дадли.

— Государыня, — промолвил Лестер, — делайте со мной все, что хотите, но не гневайтесь на этого джентльмена: он ни в чем не провинился перед вами.

— И ты думаешь, ему будет лучше от твоего заступничества, — вскричала королева, оставив медленно поднявшегося Тресилиана и бросаясь к Лестеру, все еще стоявшему на коленях, — твоего-то заступничества, ты, дважды фальшивая душа, вероломный клятвопреступник! Твоя подлость сделала меня смешной в глазах моих подданных! Я возненавидела самое себя! О, я готова вырвать свои глаза за их слепоту!

Тут Берли отважился перебить ее.

— Государыня, — сказал он, — вспомните, что вы королева, королева Англии, мать своего народа. Не поддавайтесь этому неистовому урагану гнева.

Елизавета повернулась к нему; в ее гордых и гневных глазах заблистали слезы.

— Берли, — сказала она, — ты государственный деятель, ты не постигаешь, ты не можешь и наполовину постичь то отчаяние, тот позор, который навлек на меня этот человек!

Почувствовав, что сердце королевы переполнено горем, Берли необыкновенно бережно, с глубочайшим благоговением взял ее за руку и отвел в сторону, к стрельчатому окну, подальше от остальных присутствующих.

— Государыня, — сказал он, — я государственный деятель, но вместе с тем я человек — человек, состарившийся в вашем Совете; у меня нет и не может быть иных желаний на земле, кроме вашей славы и вашего счастья… Умоляю вас, успокойтесь.

— Ах, Берли, — сказала Елизавета, — ты ничего не знаешь! — И слезы потекли по ее щекам, как ни старалась она сдержать их.

— Я знаю все, знаю, моя высокочтимая государыня. Но молю вас, берегитесь, чтобы другие не угадали то, чего они не должны знать.

— Ах! — воскликнула Елизавета и замолкла, словно какая-то новая мысль внезапно озарила ее. — Берли, ты прав, ты прав, все, что угодно, только не позор! Все, что угодно, только не признание в своей слабости! Все, что угодно, только не казаться обманутой, отвергнутой… Проклятье! Одна эта мысль уже невыносима!

— Будьте только верны себе, моя королева, — сказал Берли, — возвысьтесь над этой слабостью, в которой ни один англичанин никогда не заподозрит Елизавету, если только неистовство вашего разочарования не убедит его в этом.

— О какой слабости вы говорите, милорд? — надменно возразила Елизавета. — Не хотите ли вы намекнуть, что милости, которые я даровала этому тщеславному предателю, были вызваны чем-то…

Но она не смогла выдержать этот гордый тон и, снова смягчившись, сказала:

— Но зачем я пытаюсь обмануть тебя, мой добрый и мудрый слуга!

Берли склонился поцеловать ее руку, и — редкий случай в летописях придворной жизни — слеза искреннего сочувствия упала из глаз министра на монаршую руку.

Возможно, именно это искреннее сочувствие помогло Елизавете подавить обиду и справиться с бушевавшей в ее душе яростью. Но тем сильнее овладел ею страх, как бы ее гнев не обнаружил перед окружающими обиду и разочарование, которые она стремилась скрыть и как женщина и как королева. Она отвернулась от Берли и решительно прошлась несколько раз по комнате, пока лицо ее не приняло обычного выражения, исполненного достоинства, а движения не стали по-прежнему величавыми и размеренными.

— Наша государыня наконец пришла в себя, — шепнул Берли Уолсингему, — наблюдайте за ней, но ни в коем случае не перечьте ей.

Затем Елизавета приблизилась к Лестеру и спокойно произнесла:

— Милорд Шрусбери, мы освобождаем вас от вашего пленника. Милорд Лестер, встаньте и возьмите вашу шпагу. Я полагаю, милорд, что четверть часа, проведенные под надзором нашего маршала, не слишком строгое наказание за месяцы лжи перед нами. Теперь мы выслушаем обстоятельства дела. — Усевшись в кресло, она продолжала: — Подойдите, Тресилиан, и расскажите все, что вам известно.

Тресилиан поведал свою историю, великодушно умолчав обо всем, что могло повредить Лестеру, и не сказав ни слова о двух поединках между ними. Очень вероятно, что этим он оказал графу добрую услугу, ибо в тот момент королева воспользовалась бы любым предлогом, чтобы дать выход гневу, не обнаруживая своих истинных чувств, которых она стыдилась, и тогда Лестеру пришлось бы очень плохо.

Когда Тресилиан кончил свой рассказ, она некоторое время молчала.

— Уэйленда мы возьмем к себе в услужение, а мальчика поместим в дворцовую канцелярию, чтобы он приучился в будущем более осторожно обращаться с письмами. Что касается вас, Тресилиан, то вы напрасно не открыли нам всю правду, и не следовало вам давать такое опрометчивое обещание. Хотя, раз уж вы дали слово несчастной леди, то, как мужчина и джентльмен, должны были сдержать его. Но мы уважаем вас за качества, проявленные вами в этом деле… Лорд Лестер, теперь ваша очередь рассказать нам правду — занятие, от которого вы, по-видимому, отвыкли за последнее время.

Вслед за этим, задавая один вопрос за другим, Елизавета выпытала у Лестера всю историю его первой встречи с Эми Робсарт, женитьбы на ней и зародившейся в нем ревности; он поведал и о причинах, вызвавших эту ревность, и много других подробностей. Исповедь Лестера — ибо его рассказ скорее всего можно назвать исповедью — была вытянута из него, по частям, но, в общем, оказалась точной, если не считать того, что он ни словом не упомянул о том, что — пусть только косвенно — дал согласие на преступный план Варни, угрожавший жизни графини.

Тем не менее мысль об этом больше всего тревожила графа, и хотя распоряжение об отмене этого плана, посланное с Лэмборном, было достаточно категорическим, он намеревался лично отправиться в Камнор-холл, как только для него отпадет необходимость находиться при особе королевы, которая, как он полагал, немедленно покинет Кенилворт.

Но Лестер не принял в расчет характера своей гостьи. В самом деле, вид его и его слова были для королевы источником горечи, нестерпимой мукой. Однако, лишенная возможности отомстить ему иным, более прямым путем, Елизавета понимала, что ее расспросы, в свою очередь, являются сущей пыткой для ее вероломного поклонника, и потому продолжала их, пренебрегая собственными страданиями. Так дикарь не обращает внимания на свои обожженные руки, когда раскаленными щипцами вырывает куски мяса из тела плененного врага.

В конце концов самолюбивый Лестер, подобно загнанному оленю, который в последнюю минуту оборачивается к своим преследователям и начинает отбиваться, дал понять, что терпение его истощилось.

— Государыня, — сказал он, — я виновен, виновен больше, чем выразили вы в своем справедливом негодовании. И все же, государыня, позвольте мне сказать, что мое преступление — пусть оно даже непростительно — имеет веские основания и, если красота и снисходившее ко мне величие могут соблазнить слабое человеческое сердце, я мог бы сослаться и на то и на другое, как на причины, побудившие меня скрыть свою тайну от вашего величества.

Королева была настолько поражена этими словами, которые Лестер позаботился произнести достаточно тихо, что на мгновение лишилась дара речи, и граф попытался укрепить свои позиции:

— Ваша светлость, прощавшая мне так много, извинит, что я обратился к вам в выражениях, которые еще вчера утром были бы сочтены лишь легкой вольностью.

Глядя на него в упор, королева воскликнула:

— Ну, милорд, клянусь небом, твоя наглость превосходит всякие границы! Но она не выручит тебя. Сюда, милорды! Подойдите все и выслушайте новость: тайный брак милорда Лестера лишил меня супруга, а Англию — короля. Вкусы его светлости весьма патриархальны — одной жены ему мало, и он оказал нам честь, предложив нам свою левую руку. Нет, вы подумайте, какова наглость! Стоило мне проявить к нему какую-то благосклонность, как он уже вообразил, что моя рука и моя корона — к его услугам. Но вы, милорды, надеюсь, лучшего мнения обо мне. Я могу только пожалеть этого честолюбца, как пожалела бы ребенка, у которого лопнул в руках мыльный пузырь. Мы отправляемся в приемную залу! Милорд Лестер, приказываем вам неотлучно находиться при нас.

В зале царило напряженное ожидание, и можно представить себе всеобщее изумление, когда королева сказала находящимся поблизости от нее:

— Кенилвортские торжества не окончены, господа и дамы. Нам предстоит еще отпраздновать свадьбу благородного владельца замка.

На всех лицах отразилось величайшее удивление.

— Это правда, ручаемся нашим королевским словом, — продолжала Елизавета. — Милорд скрывал свой секрет даже от нас, чтобы иметь возможность преподнести нам этот сюрприз именно здесь и именно сейчас. Я вижу, вы все умираете от любопытства, вы жаждете узнать имя счастливой невесты — это Эми Робсарт, та самая, которая вчера, почти как на майских играх, изображала в маскараде жену его слуги Варни.

— Ради бога, государыня, — тихо произнес граф, приблизившись к ней и тщетно пытаясь скрыть свое смятение, досаду и стыд. — Снимите мне голову, как вы грозили в гневе, но избавьте от унижения! Не толкайте падающего, не наступайте на раздавленного червя.

— Червя? — так же тихо ответила королева. — Нет, змея более благородный гад и больше на тебя похожа — змея, замерзшая змея, которую отогрели на груди…

— Сжальтесь, государыня! — взмолился Лестер. — Ради вас самой… ради меня, пока я еще не потерял рассудка…

— Говорите громче, милорд, — оборвала Елизавета, — и будьте добры отойти подальше — ваше дыхание мнет нам воротник. Что вам еще угодно от нас?

— Я прошу разрешения отправиться в Камнор-холл, — смиренно сказал злополучный граф.

— Вероятно, чтобы вернуть домой вашу супругу? Ну что ж, это похвально, ибо, как мы слышали, там о ней плохо заботятся. Но, милорд, зачем же вам ехать самому? Мы предполагали провести здесь еще несколько дней, и со стороны хозяина Кенилворта было бы нелюбезно покинуть замок, пока мы пребываем в нем. Право, мы не можем и помыслить о том, чтобы наши подданные стали свидетелями такого позора. Вместо вас в Камнор поедет Тресилиан в сопровождении одного из джентльменов нашей свиты, дабы милорд Лестер не вздумал снова ревновать к своему старому сопернику. Кого бы ты хотел взять себе в попутчики, Тресилиан?

Тресилиан скромно и почтительно назвал имя Роли.

— Ну что ж, — сказала королева, — видит бог, ты сделал хороший выбор. Кроме того, он только что произведен в рыцари, а освободить даму из заключения — достойный первый подвиг. Вам следует знать, милорды и миледи, что Камнор-холл немногим лучше тюрьмы. К тому же, там находится кое-кто, кого мы охотно упрятали бы под замок. Мистер секретарь, вы снабдите посланцев необходимыми полномочиями для задержания Ричарда Варни и иностранца Аласко. Они должны быть схвачены живыми или мертвыми. Возьмите с собой необходимых людей, джентльмены, и доставьте сюда леди со всем почетом. Не теряйте времени — и да поможет вам бог!

Тресилиан и Роли поклонились и вышли.

Кто способен описать, как был проведен остаток дня в Кенилворте? Казалось, королева осталась в замке с единственной целью унижать и изводить насмешками графа Лестера. В женском искусстве мести она показала себя столь же изощренной, какой была в науке мудрого управления своим народом. Придворные быстро подхватили сигнал, и владелец Кенилворта, в своем собственном замке, среди созданного им великолепия, испытал участь попавшего в немилость царедворца. На каждом шагу он встречал небрежные поклоны и холодные взгляды недавних друзей, как и плохо скрываемое торжество открытых врагов. Из всей толпы придворных только Сассекс — благодаря прямой солдатской натуре, Берли и Уолсингем — в силу своей проницательности и дальновидности, и некоторые из дам, движимые свойственным их полу состраданием, не изменили своего отношения к нему.

Лестер настолько привык считать успех при дворе главной целью жизни, что непрерывные мелкие обиды и нарочитые знаки пренебрежения причиняли ему глубокое страдание, на время вытеснившее из его души все прочие чувства. Но зато, когда граф вернулся ночью в свою комнату и взгляд его упал на длинную прядь дивных волос, которой было запечатано письмо Эми, вид этой пряди, подобно заклинанию, разрушающему злые чары, пробудил в его сердце чувства более благородные и более человечные.

Он покрыл ее тысячами поцелуев и, когда вспомнил, что может достойно удалиться от двора, уединившись с прекрасной и любимой подругой в своем роскошном, почти королевском, замке и, таким образом, навсегда избавиться от унижений, которые довелось ему претерпеть за этот день, — он почувствовал в себе силы стать выше мести, которой Елизавета собиралась натешиться вдоволь.

Поэтому на следующий день во всем поведении графа проявлялось такое достоинство и хладнокровие, он обнаруживал такую искреннюю заботу об удобстве и развлечениях своих гостей и в то же время такое равнодушие к их пренебрежительным взглядам, держался на таком почтительном расстоянии от королевы и так терпеливо переносил ее резкие выпады, что Елизавета прекратила глумиться над ним. Правда, она оставалась такой же холодной и недоступной, но уже избегала наносить ему прямые оскорбления. Она также довольно недвусмысленно дала понять окружающим, которые думали угодить ей небрежным отношением к графу, что, пока они находятся в Кенилворте, им следует соблюдать вежливость, которой вправе требовать хозяин замка от своих гостей. Короче говоря, оценив происшедшую за двадцать четыре часа перемену в положении дел, наиболее опытные и дальновидные придворные почувствовали, что возможность возвращения Лестеру милостей королевы весьма велика, и повели себя по отношению к нему так, чтобы иметь основание впоследствии поставить себе в заслугу то, что не покинули его в беде.

Пора, однако, оставить эти придворные интриги и последовать за Тресилианом и Роли.

Их отряд состоял из шести человек, ибо, кроме Уэйленда, в него входили королевский следователь и двое здоровенных слуг. Все были хорошо вооружены и ехали с такой скоростью, какую только позволяли силы лошадей, ибо путь предстоял далекий.

Они попытались навести справки о Варни и его спутниках, но не смогли ничего узнать, ибо те ехали ночью. В маленькой деревушке примерно в двенадцати милях от Кенилворта, где они остановились, чтобы дать отдых лошадям, к ним обратился скромный сельский священник, который вышел из маленького домика и попросил, чтобы кто-нибудь из приезжих, сведущий в хирургии, оказал помощь умирающему.

Уэйленд, знакомый с медициной, предложил свои услуги. Пока священник вел его к больному, Уэйленд успел узнать, что человек этот, терзаемый ужасными муками, был найден поселянами на большой дороге, примерно на расстоянии мили от деревни, когда они утром шли на работу, и что священник приютил его в своем доме. Бедняга был ранен выстрелом из ружья, и, по всей видимости, смертельно, но получил ли он рану в ссоре или подвергся нападению грабителей, узнать не удалось, ибо он все время бредил и речи его были бессвязны. Уэйленд вошел в темную, низкую комнату, но стоило священнику отдернуть полог, как в искаженных чертах раненого кузнец сразу узнал черты Майкла Лэмборна. Сославшись на то, что ему надо принести кое-какие лекарства, Уэйленд побежал к своим спутникам и известил их об этом странном обстоятельстве. Тресилиан и Роли, полные тревожных предчувствий, поспешили в дом священника, чтобы повидать умирающего.

Несчастный уже находился в агонии, и даже более искусный врач, чем Уэйленд, не смог бы ему помочь, так как пуля прошла навылет. Однако сознание еще не покинуло его, ибо он узнал Тресилиана и знаком попросил, чтобы тот наклонился к его постели. Тресилиан исполнил его просьбу, но в неразборчивом бормотании умирающего мог различить лишь имена Варни и леди Лестер; затем Лэмборн прошептал: «Спешите… не то будет слишком поздно».

Тщетно добивался Тресилиан более подробного объяснения. Лэмборн опять стал бредить, а когда снова подал знак Тресилиану, то попросил только передать его дяде, Джайлсу Гозлингу из «Черного медведя», что умер он в конце концов не на виселице.

Спустя несколько минут последняя судорога подтвердила его слова, и наши путники ничего не вынесли из встречи с ним, кроме смутных опасений за судьбу графини, которые зародились у них под влиянием слов умершего. Это заставило их мчаться теперь во весь опор и именем королевы требовать себе лошадей, когда те, на которых они ехали, не способны были скакать дальше.

Главa XLI

И трижды скорбный звон пролился

Над сумраком окрестных сел,

И трижды ворон проносился

Над мрачной башней Камнор-холл.

Макл[116]

Теперь мы должны возвратиться к той части нашего повествования, где сообщалось, что Варни, заручившись полномочиями графа Лестера и разрешением Елизаветы, поспешил удалить графиню из Кенилвортского замка, чтобы сохранить в тайне свои козни,

Он предполагал выехать рано утром, но, рассудив, что граф может за это время смягчиться и пожелает вторично увидеться с женой, решил немедленно тронуться в путь и тем самым предотвратить любую случайность, которая могла бы привести к его разоблачению и гибели. С этой целью он приказал позвать Лэмборна и пришел в неистовое бешенство, когда выяснилось, что его верный слуга отправился на пирушку то ли в соседнюю деревню, то ли еще куда-то. Так как возвращения его ожидали с минуты на минуту, сэр Ричард велел передать Майклу, чтобы он собрался в путь и отправился вдогонку, если вернется после их отъезда.

Пока же Варни прибег к помощи другого слуги, по имени Робин Тайдер, который был отчасти посвящен в тайну Камнор-холла, ибо не раз сопровождал туда графа. Этому человеку, похожему характером на Лэмборна, хотя и не такому проворному и менее распутному, Варни приказал оседлать трех лошадей, приготовить носилки и ждать его у боковых ворот. Помешательство леди, — а теперь в нем были уверены все, — служило достаточно правдоподобным объяснением тайны, которой он окружил ее отъезд из замка; то же оправдание могло пригодиться и в случае, если Эми окажет сопротивление и начнет кричать. Помощь Энтони Фостера была необходима, и Варни отправился за ним.

Этот человек, нелюдимый и угрюмый от природы, да к тому же утомленный своим путешествием из Камнора в Уорикшир, которое он предпринял, чтобы донести о побеге графини, рано покинул компанию бражников, убрался в свою комнату и тотчас же улегся в постель. Он спал крепким сном, когда вошел Варни, полностью снаряженный в дорогу, с потайным фонарем в руке. Варни помедлил мгновение, прислушиваясь к тому, что бормочет во сне его сообщник, и различил слова:

— Ave Maria… ora pro nobis…[117] Нет, не так… избави нас от лукавого… Да, именно так!

— Молится во сне, — сказал Варни, — и путает свои старые и новые молитвы… Немало еще ему придется помолиться, прежде чем он отделается от меня. Эй! Святой муж! Эй ты, кающийся грешник! Вставай! Вставай! Дьявол еще нуждается в твоих услугах.

С этими словами Варни принялся трясти спящего за плечо, что мгновенно изменило его видения, и он заорал:

— Воры! Воры! Нет, я умру, защищая мое золото… Оно добыто с таким трудом! Оно мне дорого обошлось! Где же Дженет?.. Дженет в безопасности?..

— В полной безопасности, горлопан безмозглый! И не стыдно тебе поднимать такой шум?

Тут Фостер окончательно проснулся и, сев на кровати, спросил Варни, что ему нужно в такой неурочный час.

— Твое посещение не предвещает ничего хорошего, — добавил он.

— Плохой ты пророк, святейший Энтони, — возразил Варни. — Оно предвещает, что близок час, когда твоя аренда превратится в собственность. Что ты скажешь об этом?

— Если б ты сказал мне такое среди бела дня, — ответил Фостер, — я бы обрадовался, но в этот глухой час, да при тусклом свете, да еще глядя на твою бледную физиономию, которая никак не вяжется с твоим веселым тоном, я могу думать только о том, что должен выполнить, а не о том, какую получу награду.

— Дурак ты, и больше ничего. А ведь нужно всего-навсего переправить твою подопечную обратно в Камнор-холл.

— И это все, что требуется? Ты бледен как мертвец, а тебя пустяком не проймешь. Это действительно все?

— Да, все… Ну, может быть, чуточку больше.

— Ах, чуточку больше! То-то ты становишься все бледнее и бледнее.

— Не заботься обо мне, тебе просто померещилось в свете фонаря. Собирайся и пошли, приятель! Подумай, Камнор-холл — твоя собственность. Да ведь ты сможешь устраивать еженедельные проповеди и дать Дженет приданое, как дочери барона! Семьдесят фунтов с лишком!

— Семьдесят девять фунтов, пять шиллингов и пять с половиной пенсов, не считая стоимости леса, — перечислил Фостер, — и все это станет моей собственностью?

— Все, дружище, вместе с белками и всем прочим. Ни один цыган не посмеет срезать и веточки в твоем лесу, ни один мальчишка не разорит птичьего гнезда, не уплатив тебе возмещения убытков. Вот то-то и оно. Одевайся, да поживей! Лошади готовы, все готово, нет только этого проклятого мошенника Лэмборна, который застрял на какой-то чертовой попойке.

— Вот, сэр Ричард, — сказал Фостер, — никогда вы не слушаетесь советов. Сколько раз я вам говорил, что этот пьяница и распутник подведет вас в нужную минуту. А я мог бы порекомендовать вам трезвого молодого человека.

— Какого-нибудь неповоротливого сладкоречивого брата по конгрегации? Ну что ж, дружище, пригодится и такой. Даст бог, нам понадобятся помощники всякого сорта. Да вот что, не забудь пистолеты. Теперь пойдем — ив путь!

— Куда?

— В комнату миледи, и помни: она должна последовать за нами. Ты ведь не из тех, кто пугается визга?

— Не испугаюсь, если это будет соответствовать писанию. Там сказано: «Жены, повинуйтесь мужьям своим». Но есть ли разрешение милорда прибегнуть к насилию?

— Будь покоен! Смотри, вот его перстень, — ответил Варни и, умиротворив таким образом своего сообщника, повел его к покоям лорда Хансдона. Объяснив часовому, что они пришли с разрешения королевы и графа Лестера, Варни и Фостер беспрепятственно проникли в комнату злополучной графини.

Можно представить себе ужас Эми, когда, очнувшись от беспокойного сна, она увидела у своей постели Варни — человека, которого ненавидела и боялась более всего на свете. Заметив, что он не один, она испытала даже некоторое облегчение, хотя имела немало оснований бояться его угрюмого спутника.

— Госпожа, — обратился к ней Варни, — у нас нет времени для церемоний. Лорд Лестер, тщательно взвесив все обстоятельства, шлет вам приказ немедленно вернуться в Камнор-холл. Взгляните, вот его перстень с печатью в подтверждение его категорического приказа.

— Ложь! — воскликнула графиня. — Ты украл перстень, ты способен на любую подлость, самую черную, самую низкую!

— Верно, госпожа, — ответил Варни, — настолько верно, что если вы немедля не встанете и не приготовитесь сопровождать нас, нам придется силой заставить вас повиноваться приказу.

— Силой… Ты не посмеешь прикоснуться ко мне при всей своей низости! — вскричала несчастная графиня.

— Как знать, госпожа, — сказал Варни, решив, что угрозы — единственное средство сломить ее непокорный дух, — если вы будете упрямиться, то найдете во мне довольно грубого слугу.

При этой угрозе Эми закричала так отчаянно, что не будь все уверены в ее безумии, лорд Хансдон и другие немедленно поспешили бы к ней на помощь. Убедившись, что кричать бесполезно, она обратилась к Фостеру с самыми трогательными словами, заклиная его честью и чистотой его дочери Дженет защитить ее от насилия.

— Послушайте, госпожа, жены должны повиноваться своим мужьям, так гласит писание, — сказал Фостер, — и, если вы сами оденетесь и спокойно пойдете с нами, до вас никто и пальцем не дотронется, пока я в силах спустить курок.

Видя, что помощи ждать неоткуда, и немного успокоенная уверенным заявлением Фостера, графиня обещала встать и одеться, если они выйдут из комнаты. Варни, в свою очередь, заверил ее, что, пока она будет находиться в их руках, ей нечего опасаться за свою честь и неприкосновенность, и обещал, что не будет даже приближаться к ней, раз ей так неприятно его присутствие. Он добавил также, что Лестер явится в Камнор-холл не позже чем через день после их прибытия.

Злополучной Эми пришлось удовольствоваться этим заверением, как ни мало было оснований полагаться на него. При свете фонаря, который они оставили ей, она начала приводить в порядок свой туалет.

Плача, дрожа от страха и шепча молитвы, несчастная оделась. Да, совсем с другим чувством одевалась она в прежние дни, исполненная гордого сознания своей красоты! Она медлила, как могла, но наконец, испуганная нетерпеливым стуком Варни, была вынуждена объявить, что готова следовать за ними.

Когда они уже выходили из комнаты, графиня с таким ужасом бросилась к Фостеру при приближении Варни, что он дал клятвенное обещание больше не подходить к ней.

— Если вы согласитесь беспрекословно выполнять волю вашего супруга, — сказал он, — вам почти не придется видеть меня. Я постараюсь держаться подальше, а вас оставлю на попечение человека, который вам пришелся больше по вкусу,

— Воля моего супруга! — воскликнула она. — Да, это воля всевышнего, и пусть она свершится! Я последую за мистером Фостером так же покорно, как жертва идет на заклание. По крайней мере он отец, он будет соблюдать пристойность, если не человечность, а тебе, Варни, равно чуждо и то и другое.

Варни ответил лишь, что она свободна в своем выборе, и пошел вперед, чтобы указывать путь; графиня, которую Фостер не то вел, не то нес на руках, была таким образом доставлена из башни Сентлоук боковым воротам, где ждал Тайдер с носилками и лошадьми.

Эми поместили в носилки; она даже не пыталась сопротивляться. Со вздохом облегчения она увидела, что рядом с носилками ехали только Фостер и Тайдер, который правил лошадьми. Варни же, внушавший графине ужас, следовал позади и вскоре совсем скрылся в темноте. Пока дорога огибала озеро, Эми, высунув голову, старалась запечатлеть в памяти вид величественных башен, принадлежащих ее супругу; некоторые окна еще светились огнями — там до сих пор пировали. Но вскоре дорога свернула в сторону, замок исчез из виду, и Эми с глубоким вздохом снова опустилась в носилки и поручила себя воле провидения.

Варни отстал от носилок не только ради спокойствия графини, но и для того, чтобы с глазу на глаз потолковать с Лэмборном, который должен был нагнать их с минуты на минуту. Он знал характер этого человека, проворного, готового на любое преступление, решительного и корыстного, и рассудил, что Майкл будет самым подходящим исполнителем его замысла. Однако он проехал не менее десяти миль, прежде чем услышал позади себя конский топот; наконец его нагнал Майкл Лэмборн.

Раздраженный его долгим отсутствием, Варни встретил своего беспутного слугу с необычайной резкостью.

— Пьяный негодяй! — накинулся он на Майкла. — Твоя лень и распутство скоро доведут тебя до виселицы, и, по мне, чем скорее, тем лучше.

Лэмборн пребывал в чрезвычайно приподнятом настроении, чему способствовала не только непомерная доза вина, но и конфиденциальная беседа, только что состоявшаяся между ним и графом, и тайна, овладеть которой ему посчастливилось. Поэтому он не пожелал снести брань со своим обычным смирением.

— Я не потерплю оскорблений, — заявил он, — даже от славнейшего из рыцарей, когда-либо носивших шпоры. Лорд Лестер задержал меня по важному делу, и это должно быть достаточным объяснением для вас, сэр Варни, так как вы всего-навсего такой же слуга, как и я сам.

Варни был немало удивлен необычно дерзким ответом, но, приписав эту наглость выпитому вину, сделал вид, что не обратил на нее внимания, и начал исподволь наводить Лэмборна на мысль о злодеянии, которое тому предстояло совершить. Заговорив о необходимости убрать препятствие, которое мешает возвыситься Лестеру, он намекнул, что граф сумеет в этом случае вознаградить своих верных сторонников превыше всех их желаний.

Майкл прикинулся непонимающим, и, в ответ на его притворное недоумение, Варни прямо указал на носилки с графиней как на препятствие, которое должно быть устранено.

— Видите ли, сэр Ричард и так далее, — сказал Майкл, — кое-кто поумнее кой-кого — это во-первых, а кое-кто похуже кой-кого — это во-вторых. Мысли милорда об этом деле мне известны лучше, чем вам, поскольку он меня полностью посвятил в него. Вот его приказ, и вот его последние слова: «Майкл Лэмборн, — заметьте, его светлость обращался со мной как настоящий рыцарь и джентльмен, и не называл меня пьяницей и негодяем, как некоторые выскочки, не успевшие привыкнуть к своим новым титулам… — Так вот, сказал он, Варни должен оказывать величайший почет моей, графине; поручаю вам присмотреть за этим, Лэмборн, — так сказал милорд, — и, кроме того, поручаю вам немедленно забрать от него и доставить обратно мой перстень».

— Вот как? — воскликнул Варни. — Он в самом деле так сказал? Значит, тебе все известно?

— Все, все! Советую вам заручиться моей дружбой, пока я к вам отношусь благожелательно.

— И никого не было поблизости, когда милорд говорил с тобой?

— Ни единой живой души, — отрезал Лэмборн, — уж не думаете ли вы, что милорд станет посвящать в такие дела кого-нибудь, кроме испытанного и преданного человека вроде меня?

— Совершенно верно, — сказал Варни и, замолчав, стал смотреть на дорогу, залитую лунным светом. Они ехали по широкой безлюдной равнине, поросшей вереском. Носилки, опередив их по меньшей мере на целую милю, исчезли из виду.

Варни оглянулся назад, но и там простиралось залитое луной поле и вокруг не видно было ни души. Он снова обратился к Лэмборну:

— И ты пойдешь против своего хозяина, который открыл тебе дорогу к придворным милостям, учеником которого ты был? Пойдешь против того, кто указывал тебе глубины и мели дворцовых интриг, Майкл?

— Я вам не Майкл! — отрезал Лэмборн. — У меня, как и у других, есть имя, перед которым положено говорить «мистер». А что касается всего прочего, то если я и был учеником, так срок моего контракта с хозяином кончился, и я решил теперь работать сам на себя.

— Получи сперва расчет, дурак! — И с этими словами Варни в упор выстрелил в Лэмборна из пистолета, который уже несколько минут держал наготове.

Несчастный свалился с лошади без единого стона, и Варни, спешившись, обшарил его карманы и вывернул их, чтобы убийство могло показаться делом рук грабителей. Он забрал письмо Лестера, что было для него самым главным, но взял также кошелек Лэмборна с несколькими золотыми монетами, случайно уцелевшими после попойки. Побуждаемый необъяснимым чувством, он довез кошелек только до небольшой речушки, пересекавшей дорогу, и забросил его в воду так далеко, как только мог. Таковы непостижимые отголоски совести там, где она, казалось, навсегда умолкла. Этот жестокий и безжалостный человек счел бы унизительным для себя присвоить несколько золотых монет, принадлежавших несчастному, которого он только что так хладнокровно убил.

Убийца перезарядил свой пистолет, хорошенько продув его, чтобы скрыть следы выстрела, и спокойно отправился догонять носилки, очень довольный тем, что так ловко избавился от беспокойного свидетеля своих гнусных интриг. К тому же Варни не имел ни малейшего намерения повиноваться приказу, переданному через Лэмборна, а потому в его интересах было повернуть дело так, словно он вообще не получал его.

Остаток пути они проделали с такой поспешностью, которая явно показывала, как мало заботились они о здоровье несчастной графини. Они останавливались только в тех местах, где были полновластными хозяевами и где никому не пришло бы в голову усомниться в правдивости заготовленной ими басни о помешательстве леди Варни, даже если бы ей вздумалось попытаться воззвать к сочувствию тех немногих, кто увидит ее. Но Эми и не надеялась, что кто-нибудь выслушает и защитит ее; кроме того, она не смела нарушить заключенное условие, благодаря которому была избавлена в пути от присутствия ненавистного ей Варни.

Варни часто приходилось добывать лошадей для графа во время его тайных визитов в Камнор-холл, и теперь он легко справлялся с этим делом, так что они прибыли в Камнор на следующую ночь после того, как оставили Кенилворт.

Когда путешествие подходило к концу, Варни подъехал к носилкам сзади, как уже неоднократно делал в пути, и спросил:

— Как она?

— Спит, — ответил Фостер. — Скорее бы попасть домой, ее силы иссякли.

— Сон восстановит их, — заметил Варни. — Скоро она уснет крепко и надолго. Нам надо подумать, как понадежнее поместить ее.

— Конечно, в ее покоях, — решил Фостер. — Я отослал Дженет к тетке и дал ей хороший нагоняй, а старухи — сама верность, потому что ненавидят миледи от всего сердца,

— И все-таки мы не станем доверяться им, дружище Знтони. — Ее нужно упрятать туда, где ты держишь свое золото.

— Мое золото! — испугался Фостер. — Какое у меня может быть золото? Видит бог, никакого золота нет! Хотел бы я иметь его!

— Ах ты глупая скотина, черт бы тебя побрал! Кому нужно твое золото! Если бы оно мне понадобилось, разве я не нашел бы сотню способов добраться до него? Одним словом, твоя спальня, которую ты так хитро запираешь, должна стать местом заключения миледи, а ты, деревенщина, ты будешь покоиться на пуховых подушках в ее апартаментах. Беру на себя смелость утверждать, что граф никогда не потребует обратно роскошную обстановку тех четырех комнат.

Последнее соображение сделало Фостера сговорчивее; он попросил только разрешения поехать вперед, чтобы приготовить все необходимое, и, пришпорив лошадь, ускакал; Варни отстал от носилок шагов на сто, и возле графини остался один Тайдер.

Как только они прибыли в Камнор-холл, графиня тотчас же осведомилась о Дженет и очень встревожилась, когда узнала, что добрая девушка впредь не будет состоять при ней.

— Мне дорога моя дочь, миледи, — грубо сказал Фостер, — и я не желаю, чтобы ее впутывали во всякие придворные штучки с обманами и побегами; она и так уж научилась слишком многому, если вашей светлости угодно знать.

Графиня была очень утомлена и испугана, чтобы ответить на эту дерзость, и лишь кротко выразила желание удалиться в свою комнату.

— Вот-вот, — проворчал Фостер, — так-то лучше. Но, с вашего позволения, незачем вам идти в ваши разукрашенные комнаты-игрушки: сегодня ночью вы будете спать в более надежном убежище.

— Пусть бы оно оказалось моей могилой, — сказала графиня, — только очень страшно представить себе, что душа твоя расстанется с телом…

— Нечего вам этого страшиться, — возразил Фостер. — Милорд приедет сюда завтра, и, без сомнения, вы с ним отлично поладите.

— Он приедет сюда? Это правда, добрый мой Фостер?

— Вот как, теперь я «добрый Фостер»! А каким Фостером я буду завтра, когда вы будете жаловаться на меня милорду, хотя я всего-навсего исполнял его приказы?

— Вы будете моим защитником, правда суровым, но все-таки защитником! — ответила графиня. — О, если бы только со мной была Дженет!

— Ей лучше оставаться там, где она находится; и одной из вас достаточно, чтобы сбить с толку человека. Не хотите ли закусить?

— О нет, нет! Скажите, моя комната… Можно мне будет запереться в моей комнате?

— Сколько угодно, а я еще запру ее снаружи, — ответил Фостер и, взяв лампу, повел Эми в ту часть здания, где она еще никогда не бывала. Они поднялись вверх по высокой лестнице; впереди шла старуха служанка с лампой. Добравшись до конца лестницы, которая показалась Эми бесконечно высокой, они пересекли короткую и очень узкую деревянную галерею черного дуба, в конце которой находилась массивная дубовая дверь. Фостер открыл эту дверь, и они вошли в комнату скряги, в высшей степени неуютную и невзрачную; в сущности, она мало чем отличалась от тюремной камеры.

Фостер остановился у двери и передал лампу графине, даже не предложив ей воспользоваться услугами старухи. Эми не стала настаивать на соблюдении церемоний, схватила лампу и тотчас же заперла дверь, задвинув многочисленные засовы, находившиеся внутри.

Как только Варни, притаившийся на лестнице, услышал, что дверь захлопнулась, он поднялся на цыпочках наверх, и Фостер, подмигнув ему, самодовольно показал скрытый в стене механизм, который легко и бесшумно опускал часть галереи, примыкавшей к лестнице, наподобие подъемного моста. Таким образом, когда галерея была опущена, из спальни, где он обычно жил сам, невозможно было попасть на верхнюю площадку винтовой лестницы. Веревка, приводившая в действие механизм, обычно находилась в спальне, ибо Фостер боялся нападения и на ночь опускал галерею. Но теперь, когда надо было охранять узницу, запертую в комнате, веревку перетянули на площадку лестницы и закрепили там. С превеликой гордостью Фостер потянул за нее и опустил трап.

Барни внимательно осмотрел механизм и несколько раз заглянул в открывшуюся под трапом пропасть. Она была чернее ночи и казалась бездонной. Фостер шепотом сообщил своему соучастнику, что она доходит чуть ли не до самых глубоких подземелий замка. Варни еще раз устремил пристальный и долгий взгляд в эту черную бездну, а затем последовал за Фостером в жилую часть замка.

Войдя в уже знакомую читателям гостиную, Варни потребовал у Фостера ужин и вина получше.

— А пока я схожу за Аласко, — добавил он, — у нас есть для него работа, и нужно привести его в хорошее настроение.

Фостер тяжело вздохнул при этом намеке, но не стал возражать. Старуха служанка сообщила Варни, что Аласко со времени отъезда хозяина не притрагивался ни к еде, ни к питью: он безвыходно сидит в лаборатории, как будто судьба всего мира зависит от дел, которыми он там занимается.

— Сейчас я объясню Аласко, что мир предъявляет к нему иные требования, — заявил Варни, схватив фонарь и отправляясь на поиски алхимика. После долгого отсутствия он вернулся, очень бледный, но на губах его играла обычная саркастическая усмешка.

— Наш друг, — сказал он, — улетучился.

— Как! Что ты хочешь сказать?! — воскликнул Фостер. — Удрал?! Убежал с моими сорока фунтами, которые должен был умножить в тысячу раз! Я за ним отправлю погоню!

— Я укажу тебе более верный путь, — сказал Варни.

— Что? Какой еще путь? — причитал Фостер. — Я отберу свои сорок фунтов… Я был твердо уверен, что они умножатся в тысячу раз… А теперь вернуть бы по крайней мере свою ставку.

— Тогда ступай удавись и подай жалобу на Аласко в адово судилище, потому что он перенес тяжбу туда.

— Как? Что это значит?.. Он умер?

— Да, именно так, — подтвердил Варни, — и уже распух, как положено, и лицом и телом. Он смешивал какие-то свои сатанинские зелья, и стеклянная маска, которую он всегда надевал, свалилась с его лица, так что ядовитые пары проникли в мозг и сделали свое дело.

— Sancta Maria![118] — воскликнул Фостер. — Да сохранит нас господь от зависти и смертного греха! Как вы думаете, успел он совершить превращение? Вы не видели слитков золота в тиглях?

— Нет, я видел только мертвую тушу. Мерзкое зрелище — он распух, словно три дня проторчал на дыбе… Брр… Дай-ка мне кубок вина.

— Я пойду… посмотрю сам, — сказал Фостер.

Он взял фонарь и бросился к двери, но, дойдя до нее, остановился в нерешительности.

— А вы не пойдете со мной? — спросил он.

— К чему? — возразил тот. — Я насмотрелся и нанюхался достаточно, чтобы испортить себе аппетит. Однако я разбил окно и впустил свежий воздух — там воняло серой и удушливыми парами, словно дьявол побывал у него в гостях.

— А вдруг это дело рук самого нечистого? — проговорил Фостер, все еще не решаясь двинуться с места. — Я слыхал, что над такими людьми он имеет полную власть.

— Ну, если даже туда и наведался сатана, который так терзает твое воображение, то все равно тебе ничто не угрожает. Разве что уж он самый ненасытный из дьяволов и ему мало двух лакомых кусков, которыми он поживился.

— Как это двух кусков? Что вы имеете в виду?

— В свое время узнаешь. Да потом ему предстоит еще одно угощение. Или ты считаешь ее слишком изнеженным блюдом для пасти дьявола? Ей, видно, нужны псалмы, арфы и серафимы.

Энтони Фостер выслушал его и медленно вернулся к столу.

— Боже мой! Сэр Ричард, неужели это должно совершиться?

— Обязательно, Энтони, или не быть тебе владельцем замка, — ответил его неумолимый соучастник.

— Я с самого начала чуял, к чему все клонится! — сказал Фостер. — Но каким образом, сэр Ричард, каким образом? Я ни за что на свете не соглашусь поднять на нее руку.

— Не виню тебя, — заметил Варни. — Я и сам не хотел бы браться за такое дело. Вот уж когда нам не хватает Аласко с его манной, да и дурня Лэмборна тоже.

— Да, кстати, а куда же запропастился Лэмборн? — вспомнил Энтони.

— Не задавай вопросов; придет время, и ты увидишься с ним, если твоя вера истинна. Однако вернемся к нашему делу. Я научу тебя, Тони, как поймать птичку. Твоя западня — ну, этот твой трап, он ведь может держаться, даже если из-под него убрать опоры?

— Ну, ясное дело, может. Конечно, пока кто-нибудь не наступит на него, — подтвердил Фостер.

— Ну, а если бы леди вздумала убежать по нему, он бы выдержал ее тяжесть?

— Он не выдержал бы и тяжести мыши, — заверил его Фостер.

— Ну, так если она умрет, пытаясь бежать, то чем же мы с тобой виноваты, мой честный Тони? Пошли спать. Завтра мы приведем наш план в исполнение.

На следующий день, с наступлением сумерек, Варни потребовал, чтобы Фостер приступил к осуществлению их замысла. Тайдера и старого слугу Фостера услали в деревню с каким-то поручением, а сам Энтони, под предлогом, что хочет осведомиться, не нужно ли чего графине, зашел к ней в комнату. Однако кротость и терпение, с какими она переносила заточение, настолько растрогали его, что он не удержался и посоветовал ей ни в коем случае не переступать порога комнаты, пока не прибудет лорд Лестер.

— Бог даст, вам недолго ждать, — добавил он.

Эми смиренно обещала покориться судьбе, и Фостер вернулся к своему жестокому сообщнику, чувствуя, что сбросил по крайней мере половину тяжкого бремени, лежавшего на его совести.

«Я предостерег ее, — думал он. — Так что напрасно расставлены силки перед птичкой!»

Поэтому он не запер дверь спальни снаружи и, под присмотром Варни, отвел опоры, поддерживавшие трап, который теперь еле-еле держался на весу. Затем они спустились вниз и стали ждать исхода. Но ожидание оказалось напрасным. Варни долго шагал взад и вперед, укутав лицо плащом; наконец он резко отбросил плащ и воскликнул:

— Только самая последняя дура может не воспользоваться таким прекрасным случаем бежать!

— Может быть, она решила дождаться возвращения супруга, — предположил Фостер.

— Верно! Совершенно верно! — воскликнул Варни, выбегая из комнаты. — Мне это и в голову не пришло.

Минуты через две Фостер, оставшийся на месте, услышал во дворе конский топот, а затем свист, каким граф обычно извещал о своем прибытии. Спустя мгновение распахнулась дверь комнаты графини, и в тот же миг галерея рухнула. Послышался глухой удар — звук тяжелого падения, стон — и все было кончено.

Варни тотчас же показался в окне и тоном, в котором сквозила неописуемая смесь ужаса и насмешки, спросил:

— Попалась птичка? Готова?

— О боже, помилуй нас! — ответил Энтони Фостер.

— Ну и дурак же ты! Твой тяжкий труд окончен, и награда тебе обеспечена. Взгляни-ка вниз: что там видно?

— Я вижу только ворох белой одежды, словно снежный сугроб. О боже!.. Шевельнула рукой!

— Швырни в нее чем-нибудь. Сбрось свой сундук с золотом, Тони, он достаточно тяжел.

— Варни, ты дьявол во плоти! — отозвался Фостер. — Не нужно ничего больше — она скончалась.

— А с ней кончились и наши заботы, — сказал Варни, входя в комнату. — Я и не думал, что могу так хорошо подражать свисту графа.

— О, если только существует небесная кара, ты заслужил ее и она не минует тебя! Ты воспользовался ее любовью, чтобы убить ее! Это все равно что сварить козленка в молоке матери!

— Фанатик ты и осел, — ответил Варни. — Давай-ка лучше подумаем, как поднять тревогу; пусть тело пока остается на месте.

Но злодеяниям их пришел конец. Сообщники еще продолжали совещаться, когда к ним ворвались Тресилиан и Роли, которых впустили Тайдер и старик слуга, захваченные в деревне.

При их появлении Фостер пустился наутек. Ему были отлично известны все закоулки и запутанные ходы старого замка, и он сумел спрятаться так, что самые тщательные поиски не привели ни к чему. Варни был захвачен на месте; однако он не обнаружил никаких признаков раскаяния, а с дьявольским злорадством указал им на останки убитой графини. В то же время он категорически отказался признать себя виновным в ее смерти.

Безграничное отчаяние, овладевшее Тресилианом при виде обезображенного, еще не остывшего трупа любимой женщины, которая совсем недавно блистала красотой, было таким бурным, что Роли пришлось насильно увести друга от места катастрофы и самому решать, что делать дальше.

При вторичном допросе Варни почти ничего не утаил ни о самом убийстве, ни о его мотивах. Свою откровенность он объяснил тем, что хотя прямых улик против него не было, однако подозрение в убийстве тяготело бы над ним всю жизнь, и одного этого подозрения было бы достаточно, чтобы лишить его доверия Лестера и разрушить все взлелеянные им честолюбивые замыслы.

— Я был рожден не для того, — сказал он, — чтобы доживать жизнь отверженным изгнанником. И смерть моя не послужит развлечением для низкой черни.

Эти слова дали основание предположить, что он думает о самоубийстве, и потому его лишили возможности привести свой план в исполнение. Но, подобно героям древности, Варни всегда имел при себе небольшую дозу сильнейшего яда, приготовленного, вероятно, прославленным Деметрием Аласко.

Варни проглотил это зелье ночью, и наутро его нашли мертвым. Судя по всему, агония не была мучительной; на лице его даже после смерти застыла презрительная, саркастическая усмешка.

«Нечестивому нет оков в смерти», — гласит писание.

Судьба его соучастника в преступлении долго оставалась неизвестной. Сразу после убийства Камнор-холл опустел, ибо поблизости от места, которое называли комнатой леди Дадли, по уверениям слуг, слышались стоны, вопли и другие страшные звуки.

Спустя некоторое время Дженет, не получавшая никаких вестей о своем отце, была признана полноправной хозяйкой его имущества, которое и отдала вместе со своей рукой Уэйленду — он стал теперь человеком оседлым и занимал должность при дворе Елизаветы. И лишь спустя несколько лет после того, как оба они скончались, их старший сын и наследник, производивший какие-то раскопки в Камнор-холле, обнаружил потайной ход, упиравшийся в железную дверь. Ход этот начинался за постелью в комнате леди Дадли и вел в глухую каморку, где был найден человеческий скелет, простертый на железном сундуке с золотом. Судьба Энтони Фостера теперь перестала быть загадкой. Он бросился в свое тайное убежище, забыв ключ от пружинного замка, и путь к спасению ему отрезала железная дверь, предназначавшаяся для охраны его золота — золота, за которое он заплатил спасением своей души. Там он и скончался в страшных муках. Бесспорно, стоны и вопли, которые слышались слугам, были не только плодом воображения — их испускал несчастный Фостер, который в агонии молил о помощи и избавлении.

Известие об ужасной судьбе графини сразу прервало торжества в Кенилвортском замке. Лестер удалился от двора и долгое время предавался раскаянию. Но поскольку Варни в последнем признании старательно обошел молчанием роль своего господина в убийстве, графу скорее сочувствовали, чем осуждали его. Королева в конце концов опять призвала его ко двору; он снова возвысился как государственный деятель и вернул себе все преимущества фаворита. Остальная часть его карьеры хорошо известна из истории.

Но смерть его оказалась в какой-то мере возмездием. Согласно наиболее распространенному преданию, он случайно принял яд, который предназначал для другого.

Сэр Хью Робсарт скончался вскоре после гибели дочери, завещав свое состояние Тресилиану. Но ни возможность независимой сельской жизни, ни милости, которые сулила ему Елизавета, стремившаяся удержать Тресилиана при дворе, — ничто не могло рассеять его глубокую грусть. Где бы он ни был, повсюду ему мерещился обезображенный труп той, которой он отдал свою первую и единственную любовь.

Наконец, щедро обеспечив средствами к существованию старых друзей и верных слуг, окружавших сэра Хью в Лидкот-холле, он отплыл вместе со своим другом Роли в Виргинию и безвременно погиб на чужбине — молодой годами, но состарившийся от горя.

О второстепенных действующих лицах нашего повествования нужно сказать только то, что разум Бланта прояснялся по мере того, как блекли желтые розы на его башмаках. Выполняя свой долг на войне, он отличился в качестве военачальника и чувствовал себя в своей стихии гораздо лучше, чем когда состоял при дворе. А Флибертиджиббет благодаря своему острому уму удостоился милостей и отличий на службе у Берли и Уолсингема.

КОММЕНТАРИИ

«КЕНИЛВОРТ»

Первые упоминания о романе «Кенилворт» встречаются в письмах Скотта от 20 августа и 10 сентября 1820 года: он просит своего издателя Констебла выписать сведения о деревне и замке Камнор из старинной хроники «Magna Britannia» («Великая Британия») или из аналогичных ей трудов, «Я хочу быть по возможности точен в описании местности», — пишет Вальтер Скотт. Писатель тщательно изучил присланные ему материалы, и в январе 1821 года роман увидел свет.

Десять лет спустя, при подготовке полного собрания своих сочинений, романист в предисловии к «Кенилворту» объяснял, что принялся за историю королевы Елизаветы под впечатлением успеха своей книги «Аббат», посвященной несчастной сопернице английской королевы — Марии Стюарт. Сам автор хотел озаглавить свое произведение «Камнорский замок», но по совету Констебла он назвал его «Кенилворт».

Когда Елизавета (1558-1603) пришла к власти, обстановка в стране была сложной: отягощенная большим государственным долгом, не обладающая ни военной, ни политической силой, раздираемая религиозными распрями между католиками и протестантами, Англия испытывала серьезные трудности, как внешние, так и внутренние.

Продолжая и углубляя абсолютистские традиции первых Тюдоров, Елизавета опиралась на новое дворянство и буржуазию и ограничивала притязания знати. Она окружила себя способными и осторожными советниками (в их числе был обрисованный в романе Сесил, лорд Берли), сумела добиться щедрой финансовой поддержки парламента. В целом политика королевы способствовала укреплению государства.

Именно в эту эпоху, на основе быстро развивающихся буржуазных отношений, Англия становится передовой торговой и морской державой. Проявлением ее могущества был разгром в 1588 году испанского флота (Непобедимой армады), посланного для вторжения в Англию.

Оборотной стороной царствования Елизаветы были деспотизм, произвол и разнузданная эксплуатация народных низов. Массовые огораживания сгоняли с земли сотни тысяч крестьян; экспроприированный рабочий люд подвергался кровавым преследованиям за «бродяжничество» и с помощью варварского законодательства обрекался на тяжелые полукрепостные работы. Непокорность власти, религиозной или светской, каралась изощренными пытками и казнями. Однако, отмечая «зверства Елизаветы»,[119] указывая на «гнусный характер ее правления» и «бедствия народа в ее царствование»,[120] Маркс считает «пребывание ее у власти вопросом национального значения».[121]

Королева отличалась скупостью, но любила внешний блеск и великолепие. Ее двор был окружен знатными вельможами, учеными и поэтами. Три тысячи молодых аристократов получали вознаграждение от Елизаветы, требовавшей в ответ преданности и повиновения. По капризу монархини создавались и рушились карьеры, выдвигались счастливцы, дотоле неизвестные, лишались прав и привилегий недавние фавориты. Описанный в романе блистательный дебют Уолтера Роли, поэта, воина, государственного деятеля, хорошо передает нравы двора, где от ступеней эшафота до ступеней трона был только один шаг.

Таким образом, эпоха, воспроизведенная Скоттом, была эпохой кричащих противоречий между возрастающим богатством нового дворянства и буржуазии, с одной стороны, и разорением крестьянства — с другой, между пышностью двора и плачевным положением народа, между расцветом культуры Возрождения и невежеством масс. Это была эпоха успехов и поражений, огромных завоеваний мысли и преступного пренебрежения к ценности человеческой жизни, эпоха торжества индивидуализма, породившая людей, одинаково сильных в добре и зле.

На страницах «Кенилворта», как живая, воскресает елизаветинская Англия во всем ее блеске и нищете. Конечно, Вальтер Скотт, лояльный сторонник монархии, твердо руководится наставлением, заимствованным им для эпиграфа к роману из комедии Шеридана «Критик»: «Надеюсь, никакого злословия по адресу королевы Елизаветы?» Облик ее представлен в романе с известной осторожностью. Тем не менее черты самодержца, необузданного в милости и ненависти, податливого к лести и клевете, проступают так же отчетливо, как государственный ум, твердость и энергия Елизаветы.

Теснейшая зависимость всего ее психического склада от особенностей времени, от ее положения абсолютной монархини раскрыты Скоттом со свойственной ему проницательностью. Любовь к крупной политической игре, стремление «разделять и властвовать», беспринципность и лицемерие представлены как характерные черты неограниченного деспота, который строит свою политику на балансировании между борющимися классами и группировками.

Скотт почти ничего не говорит о положении простого народа, но всесилие высших классов показано так, что очевидно становится бесправие низших и ничтожное значение жизни обыкновенного человека. Видавший виды Гозлинг, хозяин гостиницы, объясняет неискушенному Тресилиану, что у него, при всей правоте его дела, нет ни тени надежды на успех, раз его противником оказывается приближенный графа Лестера, любимца самой королевы.

В то же время весь ход повествования позволяет понять, что, как ни подавлен народ, он оказывает влияние на историческое развитие; Елизавета не раз говорит, что сильна его поддержкой, он составляет фон для важнейших событий романа — судьбу героев, Тресилиана и Эми, решает помощь простых людей: Дженет, Флибертиджиббета, Уэйленда Смита. Последнему писатель придает чудесную силу и ловкость — черты, вдохновленные фольклорными источниками этого образа. Демократические симпатии Скотта, понимание роли народа в движении истории ощущаются и в этом романе. Простолюдины здесь ропщут на неравенство и несправедливость, они судят и рядят о королеве смелее, чем знатные господа, замечая, например, как охотно принимает она тяжелый кошель с золотом, преподнесенный ей горожанами.

Исторической правде нимало не противоречат явные анахронизмы, сознательно допущенные ради воплощения художественного замысла писателя. Для более яркой характеристики эпохи Скотт выводит Шекспира в числе поэтов, приветствующих Лестера в день его торжества над могущественным лордом Сассексом, хотя драматургу в ту пору было только одиннадцать лет; персонажи романа цитируют его пьесы, тогда еще не написанные. Также ради драматизации повествования сближены события, фактически далеко друг от друга отстоящие: Лестер женился на Эми Робсарт не в 1575 году, незадолго до кенилвортских празднеств, а в 1550 году — то есть за несколько лет до того, как замок Кенилворт стал его собственностью.

В предисловии к роману Скотт сообщает, что использовал ряд источников, но ссылается только на два:[122] балладу Микла «Замок Камнор-холл», где описана насильственная смерть жены графа Лестера (опубликована Эвансом в сборнике «Старые баллады», 1784), и на книгу Эшмоула «Беркширские древности» (1707). Согласно этой книге, убийство было совершено Ричардом Варни и Энтони Фостером по приказу Лестера, который хотел устранить единственное препятствие к своему браку с королевой.

Однако позднейшими историками установлено, что Эшмоул некритически следует написанному врагами графа памфлету «Государство Лестера» (1568), и показания его поэтому не могут считаться достоверными. Так, вопреки Эшмоулу (и Скотту), брак Эми не был тайным — о нем хорошо знала королева и весь двор. Но супруги действительно жили врозь — Лестер в Лондоне, а Эми — за городом, в управляемом Фостером Камнорском замке, где она и умерла.

Однако, отступая от фактов, Скотт не погрешил против истины характеров и отношений. В 1572 году Лестер действительно тайно вступил во второй, а в 1576 году — в третий брак, вызвавший у Елизаветы припадок ярости, подобный тому, который описывает Скотт в своем романе. Образ этого ловкого карьериста, который, по словам Маркса, «тридцать лет грабил Англию», представлен писателем в несколько более выгодном свете. Его предательство по отношению к жене приписано влиянию его слуги и наперсника Варни, наделенного чертами шекспировского Яго. Романист объяснял, что смягчил вину своего героя в интересах реализма, не допускающего изображения абсолютных злодеев. Рисуя его способность к самообману, анализируя борьбу любви и честолюбия в его душе, показывая, как слепая привязанность королевы позволяла ему злоупотреблять своим положением вершителя судеб, Скотт создает образ большого социального и психологического значения.

Подлинные черты исторической Эми Робсарт известны мало. Трогательная история о непризнанном союзе провинциальной красавицы с одним из первых лордов государства целиком вымышлена. Вместе с тем Эми изображена более реалистически, чем такие условно-поэтические героини Скотта, как Ровена («Айвенго») или Изабелла («Квентин Дорвард»). Скотт подчеркивает, что отсутствие самостоятельности, беспомощность в решительные минуты жизни были неизбежным следствием воспитания, не внушившего ей ни серьезных интересов, ни самообладания.

В своем невольном столкновении со всесильной монархиней Эми, как показывает Скотт, была обречена заранее, и писатель с замечательной прозорливостью подчиняет этому трагическому конфликту композицию своего романа. Сочетая вымысел и правду, верность истории с творческой фантазией, Вальтер Скотт создает одно из своих самых замечательных и широкоизвестных произведений.

Н. Дьяконова

Стр. 7. Робертсон Уильям (1721-1798) — историк, автор «Истории Шотландии в царствование королевы Марии и короля Иакова VI» (1759) и других трудов.

Стр. 8. Лестер — Роберт Дадли, граф Лестер (1532-1588) — фаворит английской королевы Елизаветы I (1558-1603), младший сын герцога Нортумберленда. После казни отца (1553) Лестер был заточен в Тауэр, но вскоре освобожден. При Елизавете он достиг высоких постов и почестей, в 1568 г. лицемерно поддерживал заговор Норфолка в пользу Марии Стюарт, а затем выдал заговорщиков Елизавете. История его брака с Эми Робсарт, как она изложена в романе, далека от истины. Лестер женился на Эми еще в царствование Эдуарда VI, в 1550 г., и брак этот не был тайным. В 1560 г. Эми умерла двадцати восьми лет от роду при неясных обстоятельствах, и расчеты Лестера на брак с королевой могли стать причиной этой смерти, хотя прямых доказательств тому нет. Титул графа Лестера он получил в 1564 г., так что Эми Робсарт не могла называться графиней Лестер. После смерти Эми Лестер дважды был женат, и оба эти брака были тайными. В 1573 г. он женился на вдове лорда Шеффилда, смерть которого приписывали отравлению по приказу Лестера. Овдовев вторично, Лестер в 1578 г. женился на вдове графа Эссекса. В 1585 г. Лестер был назначен главнокомандующим английскими войсками в Нидерландах. В 1586 г. он принудил голландцев провозгласить его штатгальтером и пытался сосредоточить в своих руках неограниченную власть, в связи с чем в 1587 г. был отозван Елизаветой в Англию.

Эшмоул Элиас (1617-1692) — собиратель древностей, автор исторических и мистико-астрологических сочинений.

…монахам Эбингдона. — Эбингдон — небольшой городок в графстве Беркшир, неподалеку от Оксфорда. Монастырь в Эбингдоне — один из старейших в Англии.

…после упразднения монастырей… — Во время антикатолической реформы, проведенной Генрихом VIII (1509-1547), была отменена верховная власть римского папы и. главой реформированной (англиканской) церкви стал король (1534), чем значительно усилилась его власть. Упразднение монастырей обогатило корону. Принадлежавший Эбингдонскому монастырю замок Камнор-холл был впоследствии передан придворному врачу Генриха VIII Джорджу Оуэну (ум. в 1558 г.).

Энтони Фостер (ум. в 1572 г.) — лицо историческое. Надгробная надпись на могиле Фостера свидетельствует, что это был человек благородного происхождения, который знал языки, любил музыку и садоводство. Таким образом, Фостер в романе имеет очень мало общего с историческим лицом. Известно также, что в 1563 г. ему были пожалованы церковные земли, а в 1572 г. он купил Камнор-холл у сына Джорджа Оуэна — Уильяма.

Стр. 9. Ричард Варни. — Исторический Ричард Варни, который в 1572 г. получил важное судейское звание, а в 1575 г. умер, также имеет мало общего с лицом, действующим в романе.

Уолтер Бэйли (1529-1592) — придворный врач Елизаветы.

Стр. 10. Коронер — судебный следователь по делам о лицах, умерших насильственной смертью или при невыясненных обстоятельствах.

Стр. 11. Бэбингтон Фрэнсис (ум. 1569) — капеллан графа Лестера; будучи обвинен в тайной принадлежности к католицизму, бежал из Англии.

Бейкер Ричард (1568-1645) — английский историк, автор «Хроники королей Англии» (1643).

…была рассказана Беном Джонсоном Дрэммонду из Хоторндена… — Джонсон Бен (1573-1637) — выдающийся английский драматург. Дрэммонд из Хоторндена, Уильям (1585-1649) — шотландский поэт, большую часть своей жизни проведший в своем поместье Хоторнден. Имеется в виду его книга «Беседы с Беном Джонсоном», поводом к появлению которой послужило посещение Беном Джонсоном Хоторндена в 1619 г.

«Республика Лестера» — анонимный памфлет, появившийся в 1584 г., обвинявший Лестера во многих злодеяниях. Современники считали автором этого памфлета иезуита Роберта Парсонса (1546-1610), автора многих памфлетов и полемических сочинений в защиту католицизма.

«Йоркширская трагедия» (1603) — пьеса, приписывавшаяся Шекспиру. Подлинный автор ее неизвестен. Микл Уильям (1735-1788) и Лэнгхорн Джон (1735-1779) — шотландские поэты. Известность Миклу создала его баллада «Камнор-холл».

Стр. 12. «Старинные баллады» — сборник, изданный в двух томах в 1777 г. книгопродавцем и издателем Томасом Эвансом (1742-1784). Здесь речь идет о 3-м издании «Баллад», выпущенном в четырех томах в 1810 г. сыном Томаса Эванса — Робертом Эвансом (1778-1857).

Стр. 16. Я содержу гостиницу… — цитата из комедии Бена Джонсона «Новая гостиница, или С легким сердцем» (акт I, сц. 1).

Стр. 17. …на восемнадцатом году царствования Елизаветы… — т. е. в 1575 году. Из описываемых в романе событий с этой датой согласуется, в сущности, одно: празднества в замке Кенилворт, которые действительно происходили в июле 1575 года.

Джайлс Гозлинг, Майкл Лэмборн — имена эти засвидетельствованы в документах тех лет. Джайлс Гозлинг в действительности был содержателем гостиницы, но не в деревне Камнор, а в Эбингдоне.

…со времен старого Гарри Бейли из харчевни Табаро… — В «Кентерберийских рассказах» Чосера (ок. 1340-1400) Гарри Бейли — владелец харчевни Табард, где встречаются паломники, отправившиеся на богомолье в Кентербери. Во времена Чосера в лондонском предместье Саутуорке действительно существовала харчевня, перед входом в которую был укреплен шест (что заменяло тогда вывески) с водруженным на нем изображением табарда — расшитой гербами рыцарской епанчи.

Стр. 19. Вы, стало быть, из Нидерландов? — Игра слов: «Нидерланды» — буквально значит «низинная земля».

Стр. 20. …проделали морской поход в Виргинию. — Упоминание Виргинии, первой английской колонии на Атлантическом побережье Северной Америки, — анахронизм. Началом колонизации этой территории следует считать высадку экспедиции (1584) под командованием Уолтера Роли, который предложил назвать открытые им земли Виргинией в честь Елизаветы I, «королевы-девственницы».

…ухлопали при осаде Брилля… — В XVI в. английские искатели приключений и искатели наживы нередко устремлялись на материк и вступали либо во фламандские, либо в испанские войска. Выходцы из Англии встречались и среди «морских гезов» (гезами, т. е. нищими, прозвали себя фламандцы, поднявшие восстание против испанского ига). «Морские гезы» захватили 1 апреля 1572 г. приморский городок в Нидерландах Брилль, что послужило сигналом к восстанию в стране.

Стр. 21. …в последний год царствования королевы Марии — т. е. Марии Тюдор, прозванной Марией Кровавой (1553-1558), восстановившей в Англии католичество и с необычайной жестокостью преследовавшей сторонников протестантского вероисповедания,

Венло — небольшой городок в Нидерландах на реке Маас, В 1586 г. был осажден и захвачен испанскими войсками.

Граф Мориц, принц Оранский, граф Нассауский (1567-1625) — фламандский полководец в войне за независимость. Упоминание его имени, как и осады Венло, — анахронизм, ибо военная деятельность его начинается в 80-х гг. XV в.

Стр. 22. …брал укрепления под Маастрихтом. Кровопролитные бои под Маастрихтом, главным городом голландской провинции Лимбург, происходили в 1579 г., когда испанцы захватили Маастрихт, имевший до того статут вольного города.

Стр. 24. Эльдорадо («золотой» — исп.) — легендарная страна, якобы находящаяся в Америке и богатая золотом. Ее стремились отыскать испанские завоеватели Америки. В переносном смысле — страна сказочных богатств.

Стр. 25. …все богатства Ломбард-стрит… — Ломбард-стрит — улица в Лондоне, на которой были сосредоточены банки, принадлежавшие преимущественно итальянцам, выходцам из Ломбардии.

Стр. 27. Браво — разбойник (итал.).

Стр. 30. …отца Бэкона из Оксфорда. — Роджер Бэкон (1214-1294) — средневековый ученый и философ, долгие годы преподававший в Оксфорде.

…не хмурьтесь же на них, как дьявол, созерцающий Линкольн. — Линколья, — здесь старинный собор в городе Линкольне. Смысл этого выражения — смотреть с завистью или недоброжелательством. Происхождение его связывают с фреской, изображающей дьявола, взирающего с ненавистью на Линкольнский собор.

Стр. 31. …уничтожении изгородей. — Речь идет о стихийном движении крестьян против огораживания, т. е. захвата общинных земель крупными собственниками, создававшими на огороженных землях пастбища для массового разведения овец. Уничтожение изгородей местами выливалось в крупные восстания.

Стр. 32. …В чьем имени Тре, Пен иль Пол… — старинная английская пословица. Действительно, в большинство корнуэллских фамилий входят эти кельтские слова: Tre (город), Pol (голова), Pen (вершина).

Гора святого Михаила — островок у Корнуэллского побережья Англии.

Вы говорите о молодом синьоре Ланчелоте? — Шекспир, «Венецианский купец» (акт II, сц. 2).

Стр. 34. …историю по делу герцога Норфолка… — Томас Хоуорд, герцог Норфолк (1536-1572) -видный государственный деятель, участвовал в заговоре в пользу Марии Стюарт, был обвинен в измене и казнен.

…зажечь костер вокруг Лэтимера и Ридли. — Лэтимер Хью (1485?-1555) и Ридли Николас (1500?-1555) — проповедники протестантства в Англии. В царствование Марии Кровавой они были сожжены как еретики.

…женился на чистокровной прецизианке… — Прецизианами (от англ. precise — точный) в XVI в. называли представителей народного течения в Реформации, отрицавших какие бы то ни было компромиссы с католической церковью. Позже их стали называть пуританами.

Стр. 39. Линдабрида — одна из героинь средневекового рыцарского романа «Зерцало рыцарства». Имя это употребляется в смысле «возлюбленная».

Стр. 40. …клянусь святым Юлианом… — т. е. так называемым Юлианом Странноприимцем — тем святым, кого трактирщик мог почитать своим патроном. По христианской легенде, Юлиан случайно убил своих родителей и в искупление этого страшного греха посвятил свою жизнь служению странникам и путешественникам.

Стр. 42. …профессору семи дьявольских наук. — Семь наук — схоластическая ученость, обнимающая «тривий» (низшую ступень из трех дисциплин) и «квадривий» (высшую ступень, состоящую из четырех дисциплин). Гозлинг хочет сказать, что Фостер овладел всей полнотой оккультного (т. е. претендовавшего на использование потусторонних сил) знания, которое, по его мнению, также должно исчерпываться семью своими, «дьявольскими», науками.

Стр. 45. …золотыми монетами с Генрихом — т. е. так называемыми «гарриноблями», монетами с изображением английского короля Генриха VI (1422-1471).

Стр. 47. Уайтфрайерс (буквально: «белые братья») — монастырь в Лондоне, а также район, где он был расположен.

Стр. 53. …от капюшонов Тайберна. — Тайберн — площадь в Лондоне, служившая до 1783 г. местом публичных казней.

Стр. 55. Эпиграф к гл. IV, равно как и все эпиграфы, подписанные «Старая пьеса», принадлежит самому В. Скотту.

Стр. 56. …двух старых еретических епископов — т. е. Лэтимера и Ридли (см. прим. к стр. 34).

Мелхиседек Молтекст. — В имени этого проповедника скрыта игра слов: Молтекст (Maultext) — тот, кто искажает текст (англ.).

…кто побивал камнями святого Стефана. — Стефан, один из первых проповедников христианства, был присужден к смерти и побит камнями. Среди толпы находился и молодой Савл, впоследствии ревностный распространитель христианства, известный под именем апостола Павла.

Стр. 58. Клянусь подушкой Семерых Спящих… — Как гласит христианская легенда, во времена преследования христиан при императоре Деции (251 г.) семь юношей, спасаясь от преследования, укрылись в пещере близ города Эфеса и были там замурованы. Заснув крепким сном, они пробудились лишь через двести с лишним лет при вскрытии пещеры, когда в Эфесе уже восторжествовало христианство.

Стр. 71. …дочери Тира… — Тир — финикийский город, славился роскошью и богатством.

Стр. 77. …волхвователи, вроде Ди и Аллана… — Ди Джон (1527-1608) — математик и астролог. Аллан — вероятно, Томас Аллен (1542-1632), тоже математик.

Стр. 78. …как будто она царица Савская. — По библейской легенде, царица Савская славилась своей красотой и могуществом.

Стр. 82. Росою ночь траву покрыла — цитата из баллады Микла, приведенной в авторском предисловии к роману.

Стр. 83. Бриарей (могучий — греч). — в греческой мифологии один из трех сторуких великанов, сыновей Урана.

Стр. 86. …испанские галеоны… — суда, на которых перевозили золото и серебро в Испанию из ее американских владений.

Стр. 99. …это английский орден Подвязки… Ты ведь слышала о короле Эдуарде и графине Солсбери. — Орден Подвязки — высший орден Британской империи, установленный в 1350 г. Орденские отличия состоят из золотой ленты с изображением святого Георгия, носимой через плечо, и темно-синей бархатной подвязки, на которой вышит девиз: «Honni soit qui mal y pense» («Да устыдится тот, кто об этом подумает плохо» — франц.). Легенда сообщает, что якобы этими словами ответил английский король Эдуард III (1327-1377) на насмешки придворных, когда он поднял подвязку, оброненную на балу его фавориткой графиней Солсбери.

Герцог Норфолк (см. прим. к стр. 34) — титул маркиза Нортхэмптона носил Уильям Парр (1513-1571), брат Екатерины Парр, одной из жен Генриха VIII, и участник заговора герцога Нортумберленда, отца Лестера. Участие в заговоре чуть не стоило ему жизни. Он был помилован, но с потерей всех титулов и состояния. Титул графа Рэтленда принадлежал Эдуарду Мэннерсу (1549-1587), игравшему большую роль при дворе Елизаветы.

Стр. 100. Орден Золотого Руна — учрежден бургундским герцогом Филиппом Добрым (1419-1467) в 1429 г. в ознаменование его брака с Изабеллой Португальской. Изображение агнца являлось символом смирения, подобавшего рыцарям ордена, и одновременно символом национального богатства Нидерландов (шерсть), входивших тогда в состав Бургундского герцогства.

…о временах несчастнейшей королевы Марии, когда этот самый Филипп властвовал вместе с нею над Англией… — Королева Мария в 1554 г. вступила в брак с будущим королем Испании Филиппом II (1556-1598). При помощи этого брака католическая церковь рассчитывала подчинить Англию Риму. Год спустя Филипп оставил Марию и уехал из Англии.

…Эгмонт, Вильгельм Оранский и другие… — Эгмонт — граф Ламораль (1522-1568), нидерландский политический деятель и полководец; Вильгельм, принц Оранский (1533-1584) — штатгальтер (т. е. правитель) Нидерландов. Эгмонт и Вильгельм Оранский были руководителями нидерландской знати и возглавляли оппозицию испанским властям.

Это орден святого Андрея, вновь введенный последним Иаковом Шотландским. — Орден святого Андрея был учрежден шотландским королем Иаковом II в 1440 г. Иаков V (во времена Лестера последний король Шотландии) восстановил этот орден в 1540 г. Рыцари ордена, число которых по статуту Иакова V должно было составлять 12 человек, носили цепь, образуемую трилистниками. После смерти Марии Стюарт орден был уничтожен и опять восстановлен королем Англии Иаковом II в 1687 г.

…молодая вдова из Франции и Шотландии охотно выйдет замуж за английского барона. — Речь идет о проекте брака между Лестером и Марией Стюарт, вдовой французского короля Франциска. Проект этот возник в 1563 г., т. е. уже после смерти Эми, и, следовательно, Лестер не мог разговаривать с ней на эту тему.

Стр. 106. Что привело моего отца на плаху… — Отец Лестера, Джон Дадли, герцог Нортумберленд (1502-1553), по завещанию Генриха VIII был одним из регентов при малолетнем Эдуарде VI. После смерти Эдуарда он провозгласил королевой внучатую племянницу Генриха VIII Джен Грей, на которой был женат один из его сыновей. Однако его план не удался: королевой стала дочь Генриха VIII, Мария, а Джен Грей и герцог Нортумберленд были казнены.

Стр. 108. Сассекс управляет Англией… — Томас Рэдклиф, граф Сассекс (1526?-1583) — английский государственный деятель и военачальник в царствования Марии и Елизаветы. Успешно воевал в Шотландии и подавил восстания в Ирландии и Англии. Был главой придворной группы, враждебной группе Лестера.

Стр. 109. …тягаться… с Берли и Уолсингемом… — Уильям Сесил, барон Берли (1520-1598) -английский государственный деятель, долгие годы руководивший внешней и внутренней политикой Англии; Фрэнсис Уолсингем (1530-1590) — государственный секретарь в царствование Елизаветы; представлял крайнее протестантское крыло среди окружения Елизаветы и был инициатором процесса Марии Стюарт.

Стр. 110. Кромвель Томас (1485-1540) — сын кузнеца, затем солдат, торговый агент и управляющий имениями могущественного кардинала Уолси; постепенно дошел до высших государственных постов и стал главным советчиком Генриха VIII при проведении церковной реформы. В его настойчивом курсе на сближение с протестантскими государствами Генрих VIII в конце концов усмотрел измену, и Кромвель был казнен.

Сэдлер Ралф (1507-1587) — дипломат и государственный деятель при дворе Генриха VIII и Елизаветы.

Стр, 116. Вудсток — город в 15 километрах от Оксфорда, игравший значительную роль в английской истории как резиденция английских королей. В 1554-1555 гг. Вудстокский замок был местом заключения будущей королевы Елизаветы.

Стр. 119. Дрейк Фрэнсис (1540-1597) — английский мореплаватель, осуществивший первое после Магеллана кругосветное плавание и совершивший множество пиратских нападений на испанские суда. Морган Томас (ум. в 1595 г.) — моряк, командовавший отрядом английских добровольцев в Нидерландах.

Стр. 120. …промахнулся на Шутерс-хилл… — Шутерс-хилл — район на окраине Лондона, считавшийся небезопасным.

Стр. 122. Красавица Розамунда — Розамунда Клиффорд (ум. в 1176 г.?), возлюбленная английского короля Генриха II (1154-1189).

Стр. 123. Замок Бленхейм — замок, построенный архитектором Джоном Ванбру (ок. 1664-1726) в конце XVII в. в городе Вудстоке, принадлежавший к числу замечательных памятников английской архитектуры. Название получил в связи с тем, что был подарен королевой Анной знаменитому английскому полководцу Джону Черчилу, герцогу Марлборо (1650-1722) в память о победе, одержанной под его командованием английскими войсками и их союзниками над соединенными французскими и баварскими войсками в битве при баварской деревне Бленхейм (13 августа 1704 г.) во время так называемой «войны за испанское наследство». Строитель замка Ванбру известен и как писатель, перу которого принадлежит ряд остроумных комедий.

Стр. 125. Сэр Томас Коупли (1534-1584) — один из придворных в царствование Елизаветы,

Стр. 126. Хозяин. Я вас слушаю, мистер Фентон — цитата из Шекспира («Виндзорские насмешницы», акт IV, сц. 6).

Стр. 128. …сочетание Марса и Сатурна предвещает беду. — В астрологии каждой из планет приписывался определенный круг свойств и значений; в частности, Марс был связан с войнами, а Сатурн обозначал старость и болезни. Таким образом, с точки зрения астрологии, взаимная связь этих планет должна была предвещать несчастья.

Стр. 131. Битва при Стоуке (1487). — В этой битве были разбиты сторонники претендента на английский престол малолетнего графа Эдуарда Уорика (1475-1499), заключенного в Тауэре по приказу Генриха VII (1485-1509), первого короля из династии Тюдоров. Сторонники Уорика, собрав войска на континенте и в Ирландии, высадились в 1487 г. в Англии, везя с, собой мальчика Лэмберта Симнела (ок. 1475-1525), которого выдавали.за якобы спасенного из Тауэра Уорика. Войска претендента были разбиты в первом же сражении, а Симнел захвачен в плен, но его решили пощадить и сделали поваренком на королевской кухне.

Граф Линкольн (1464?-1487) — лорд-наместник Ирландии; участвовал в высадке войск претендента и был убит в битве при Стоуке.

Джералдин — Джералд, граф Килдер (ум. в 1513 г.) — помощник губернатора в Ирландии, поддерживал движение сторонников Уорика, но был прощен Генрихом VII.

Маргарита Бургундская (1446-1503) — сестра английского короля Эдуарда IV (1461-1483), была выдана замуж за бургундского герцога Шарля и поддерживала притязания на английский престол Эдуарда Уорика.

…когда был Мартин Суорт убит… — Мартин Суорт — искаженное английской балладной традицией имя Мартина Шварца, предводителя 2000 германских солдат, сражавшихся на стороне претендента. Сам Шварц погиб в битве при Стоуке.

Битва при Флоддене (1513) — между шотландцами и англичанами; принесла поражение шотландским войскам. В ней погиб король Шотландии Иаков IV. Шотландский народ сохранил память об этой битве в своих балладах.

Вебер Генри (1783-1818) — издатель в Эдинбурге, уроженец Петербурга, по происхождению немец. В 1804 г. был секретарем В. Скотта, в 1808-1810 издал сборник баллад.

Стр. 132. Перкин Уорбек (1474-1499) — самозванец, выдававший себя за сына Эдуарда IV, чьи притязания на престол поддерживала после неудачи авантюры с Лэмбертом Симнелом Маргарита Бургундская, признавшая Уорбека своим племянником. Уорбек дважды высаживался в Англии и дважды был заключен в Тауэр, откуда бежал после первого заключения. Попытка вторичного побега (вместе с Уориком) не удалась, и Уорбек был повешен, а Уорик обезглавлен.

…так Генрих стремился ослабить своих врагов — т. е. старую феодальную знать, которую Генрих VII облагал поборами и разорительными штрафами за нарушение королевских законов и за причастность к восстаниям.

Стр. 139. И хижину себе он отыскал… — цитата из поэмы английского поэта Джона Гея (1685-1732) «Тривия, или Искусство прогуливаться по лондонским улицам» (1716).

Стр. 140. Долина Белого коня — местность неподалеку от Эбингдона, где, по преданию, король Англии Альфред Великий (849-901) разбил в 878 г. датчан, подорвав их господство в Англии.

Стр. 141. …Дионисий перенес с трона на школьную кафедру… — Речь идет о сиракузском тиране Дионисии Младшем (род, в 395 г. до н. э.), дважды захватывавшем власть в Сиракузах. Изгнанный в 344 г., Дионисий был поселен в Коринфе и добывал там средства к существованию, занимаясь обучением юношей.

Стр. 143. Богами враждебными желанья услышаны — цитата из «Сатир» (X, III) Ювенала (ок. 60 — после 127), древнеримского поэта-сатирика.

Квинтилиан Марк Фабий (ок. 35-95) — древнеримский теоретик ораторского искусства и педагог. Основной его труд — «Наставления в ораторском искусстве».

…мой тезка Эразм… — т.е. Эразм Роттердамский (псевдоним Герхарда Герхардса, 1466-1536), великий нидерландский гуманист, ученый-филолог, автор сатирической книги «Похвала глупости». Эразм неоднократно приезжал в Англию и несколько лет прожил там, занимаясь преподаванием в Лондоне, Оксфорде, Кембридже.

Сено… на рогах у него (Гораций, «Сатиры», кн. I, 4) — т. е. рога его замаскированы, и, следовательно, нужно его остерегаться.

Стр. 144. …в Хогснортоне, где, согласно народной поговорке, свиньи играют на органе. — Эту старинную английскую поговорку, применяемую по отношению к грубым и невоспитанным людям, обычно объясняют игрой слов, связанной с именем якобы жившего некогда в деревне Хогснортон органисте местной церкви, которого звали Пигс (англ. pigs — свиньи).

…в смысле стада Эпикура, одной из откормленных свинок которого считал себя Гораций. — Имеются в виду стихи Горация: «Взгляни на меня: Эпикурова стада я поросенок — блестит моя шкура холеная жиром» («Послания», I, IV). Поросенок Эпикурова стада — эпикуреец, т. е. человек, возводящий наслаждение в основной жизненный принцип. Такое понимание эпикурейства, очевидно, появившееся уже в древнем Риме, искажает смысл философии знаменитого греческого философа Эпикура (341-270 до н. э.), видевшего цель жизни не в чувственных наслаждениях, а в спокойствии и в наслаждениях интеллектуальных.

Стр. 145. …соперничать в славе с великим амстердамским ученым — т. е. с Эразмом.

«Почти лес, потому что не светит» — фраза, приписываемая Квинтилиану и ставшая классическим примером ложной этимологии (лат. глагол lucere — светить происходит от lucus — свет, слово, которое только по форме совпадает с lucus — роща, лес),

Робин Гуд — герой английских народных баллад, легендарный разбойник, якобы живший в XII-XIII вв., защитник крестьян от произвола феодалов.

Довольствуясь малым. — Гораций, «Сатиры» (кн. II, 2, НО).

…подписываюсь Эразм Диес Фаустус. — Холидей переводит свою фамилию на латинский язык (holiday — праздник, следовательно: «счастливый день»).

Стр. 146. Так что же с быками Ификла? — античная поговорка, назначение которой — напомнить собеседнику об утерянной нити повествования.

Поспешай медленно — излюбленное выражение Эразма. Римский историк Светоний приписывал эту латинскую поговорку императору Августу, однако она более древнего происхождения, и была переведена на латинский язык с греческого.

…выдавал себя за… ученика Гебера… — Гебер — искаженное в средние века имя арабского алхимика и астролога Абу Муса Джаффар аль-Сафи (780-840), который в течение столетий пользовался репутацией одного из величайших ученых.

Стр. 147. Труднейшая из вещей — долговременное терпение — неточная цитата из раннего трактата Цицерона по риторике («De inventione», кн. 2, 54). Речь идет о качествах, необходимых оратору.

…Как говорится у Марона… — Марон — великий поэт древнего Рима Вергилий Марон (70-19 до н. э.). Цитата в тексте взята из главного его произведения — поэмы «Энеида» (6, 143),

Стр. 148. …пользуясь мыслью Персия… — Персии Флакк (34-62) — выдающийся древнеримский поэт. Приведенные стихи взяты из 5-й сатиры (100-101).

Стр. 149. Прикоснулась иглой к вещи. — Это выражение заимствовано из комедии «Канат» (акт V, сц. 2) древнеримского писателя Плавта (254-184 до н. э.).

Мульцибер — одно из имен бога огня Вулкана, которого римляне представляли обычно в виде кузнеца.

Стр. 150. …главу из семидесяти толковников… — Семьдесят толковников — древнейший греческий перевод библии, по преданию, сделанный 72 переводчиками в III в. до н. э.

Стр. 153. Войдя, они хозяина застали… — Эпиграф является цитатой из поэмы английского поэта Эдмунда Спенсера (1553-1599) «Королева фей» (книга IV, песнь 5, 31), где темы и образы античной мифологии и средневековых рыцарских сказаний дали автору возможность в аллегорической форме изобразить борьбу Англии с римским католицизмом и прославить королеву Елизавету.

Стр. 160. Флибертиджиббет — имя беса, упоминаемого в трагедии Шекспира «Король Лир» (акт 3, сц. 4). Оно заимствовано Шекспиром из книги Сэмюела Харснета (1561-1631) «Разоблачение отъявленных папистских плутней» (1603). Возможно, что оно было известно и до появления этой книги, и потому нельзя категорически утверждать, что в данном случае мы имеем дело с анахронизмом.

Кто задает вопросы Стражу Хрустального дворца света… — Здесь Уэйленд пародирует символическую терминологию алхимиков, которая затрудняла понимание их трактатов непосвященными, Эти термины могли употребляться в совершенно различные значениях, либо обозначая отвлеченные понятия и свойства (например, слово «лев» могло означать и мужское начало и твердость, «дракон» — и вещество вообще и огонь), либо служа целям более или менее точной химической терминологии («зеленым львом», в частности, называли определенные окислы зеленого цвета, «драконами» — горючие смеси и т. д.).

Стр. 163. …в канун дня святой Люции. — День святой Люции приходился на 13 декабря.

Стр. 165. Милорд, он очень ловок… — цитата из Чосера («Кентерберийские рассказы», пролог и рассказ слуги каноника).

…выступал вместе с лучшими актерами в «Черном Быке», «Глобусе», «Фортуне»… — Явный анахронизм: первое театральное здание в Лондоне было построено в 1576-1577 гг., «Глобус» и «Фортуна» построены в 1599 г,

Стр. 166. …с куркумой… — Куркума — растение из семейства имбирных, употребляемое как пряность и в лекарственных целях, а также для изготовления красящих веществ.

Стр. 169. Иомены — в Англии (XIV-XVII вв.) зажиточные крестьяне, владевшие мелкими земельными участками и лично свободные.

Стр. 173. …в городе Марлборо, впоследствии давшем свое имя величайшему полководцу… — Речь идет о Джоне Черчиле, герцоге Марлборо (см. прим. к стр. 123).

…за исключением одного! — Имеется в виду герцог Веллингтон (1769-1852), командовавший английскими войсками в битве при Ватерлоо (1815), где потерпел окончательное поражение Наполеон.

Стр. 180. Увы! из замка вашего цветок… — цитата из пьесы «Семейная легенда» шотландской поэтессы и драматурга Джоанны Бейли (1762-1851). Бейли со Скоттом связывала многолетняя дружба.

Стр. 185. Битва при Босуорте (1485) — сражение, завершившее войну Роз и принесшее победу Генриху Тюдору, вступившему на престол под именем Генриха VII. Ричард Горбун — его противник король Ричард III (1483-1485), павший в этой битве.

Стр. 187. Третий год царствования Марии — т. е. в 1555 г.

Стр. 189. …чем разделить per pale благородный герб Робсартов с гербом такого злодея! — В геральдике per pale означает деление герба пополам вертикальной чертой. Применялось, в частности, в составных гербах, когда происходило соединение титулов и владений.

Стр. 190. …в канун дня святого Остина… — День святого Августина (в просторечии Остина) отмечался 26 мая.

Стр. 191. …геральдика еще худшая, чем металл на металле… — В западноевропейской геральдике соединение геральдических металлов (золото и серебро) в одном гербе признавалось невозможным.

Стр. 192. …о великой arcanum… — В оккультных науках термином arcanum обозначалось тайное деяние, смысл и характер которою были открыты лишь посвященным.

Стр. 194. …цвета вашего герба должны быть argent и or (т. е, серебро и золото) — намек на деньги.

Стр. 198. У вас, я знаю, есть теперь мышьяк… — Эпиграф заимствован из пьесы Бена Джонсона «Алхимик» (акт I, сц. 1).

Философский камень — таинственное вещество, получить которое безуспешно пытались средневековые алхимики, надеясь с помощью его превращать в золото любые металлы, лечить любые болезни и продлевать жизнь.

Стр. 199. Бан, бан! Ка… Калибан… — слова из песенки Калибана (Шекспир, «Буря», акт II, сц. 2).

Стр. 199-200. …предание о победе Альфреда… — см. прим. к стр. 140. Легенда об Уэйленде Смите — т. е. Уэйленде Кузнеце (smith — англ, «кузнец»). В авторских комментариях В. Скотта по поводу «Кенилворта» содержится указание на народные легенды о кузнеце-невидимке по имени Уэйленд, подковывавшем лошадей по определенной таксе, как это описано в романе. Но, кроме того, в фольклоре северных народов есть сказание о кузнеце Уэйленде, который выковал себе крылья и улетел с острова, где он был заточен.

Стр. 200. …крупного бунтовщика Рори Ога Мак-Карти МакМагона. — Громоздкое это имя составлено Уэйлендом из имен ирландских повстанцев: Рори Ог О'Мора (ум. в 1578 г.) и МакКарти Кормик Лейдхир Ога (ум. в 1536 г.).

…о заключении брака с Елизаветой. — Возможность брака между Елизаветой и кем-либо из европейских монархов была весьма актуальным вопросом международной политики первых лет царствования Елизаветы. В числе претендентов были: Филипп II (в прошлом муж Марии Тюдор — см. прим. к стр. 100) и «монсиньор» Франсуа (1554-1584), брат французского короля Генриха III, носивший титулы герцога Алансонского, затем герцога Анжуйского.

Герцог Медина. — Имеется в виду дон Алонсо Перес де Гусман, герцог Медина Сидония (1550-1615), который впоследствии командовал испанским флотом, так называемой Непобедимой армадой (1588).

Стр. 201. Дептфорд — юго-восточное предместье Лондона, расположен между Лондоном и Гринвичем.

Стр. 202. Saltierwise — т. е. ромбовидно, наподобие линий Андреевского креста (диагоналей ромба).

Стр. 204. Не попробуете ли, Лакрима? — Лакрима Кристи (буквально: «слезы Христовы» — лат.) — чрезвычайно ценное и почти не поступавшее в продажу вино, получившее название по монастырю, расположенному на склоне Везувия, где оно вырабатывалось.

Стр. 205. …как увядшая тыква святого пророка… — В библии (книга пророка Ионы) рассказывается, как по воле божьей за одну ночь выросла тыква и сразу же наутро засохла, ибо бог послал червя подточить ее корень.

Око за око, как сказал дьявол угольщику. — Здесь Скотт перефразирует старинную английскую пословицу, послужившую также заглавием комедии английского драматурга Ульпиана Фулвелла (р. в 1556 г.) «Свой к своему тянется, как сказал дьявол угольщику», опубликованной в 1586 г.

Стр. 206. Орвиетан, или… венецианский терьяк… — Терьяк — изобретенное в древности противоядие, действовавшее главным образом против укусов змей. В средние века особенно ценился венецианский терьяк. Рассуждать об орвиетане Уэйленд не мог, так как средство это появилось только в XVII в.: так называли пилюли, изобретенные шарлатаном Иеронимом Ферранти, уроженцем города Орвието, который в начале XVII в. поселился в Париже и торговал там своим снадобьем.

Это был замок Сэйс… — Сэйсский замок, принадлежавший роду Сассекса, с 1652 г, перешел во владение Эвелинов. В 1698 г, замок Сэйс служил временной резиденцией Петра I в бытность его в Англии. Эвелин Джон (1620-1706) — английский писатель, автор «Воспоминаний», содержащих ценные свидетельства о нравах того времени, и сочинения «Sylva (т. е. „Лес“ — лат.), или Рассуждение о лесных деревьях и о разведении строевого леса».

Стр. 208. …во время большого восстания на Севере в 1569 году. — Речь идет о восстании в графствах Уэстморленде и Нортумберленде, примыкавших к шотландской границе. Восстание было подавлено быстро и жестоко.

…семейства Фиц-Уолтеров и Рэтклифов. — Один из предков Сассекса Джон Рэтклиф (1452-1496), казненный за участие в заговоре Перкина Уорбека (см. прим. к стр. 132), в свое время получил титул барона Фиц-Уолтера.

…герб Лестера был запятнан позором его деда… да вряд ли лучше обстояло дело и с его отцом… — Дед Лестера, Эдмунд Дадли (1462?-1510), государственный деятель при Генрихе VII, был казнен по подозрению в государственной измене, так же как впоследствии и его сын, герцог Нортумберленд.

Стр. 211. А что сталось с прелестной Индамирой, равной по верности и красоте моей Аморете? — Индамира — возможно, Индамора, пленная индийская царица в трагедии Джона Драйдена (1631-1700) «Ауренгзеб», Ее положение пленницы в какой-то мере соответствует положению Эми Робсарт, заточенной против воли (как думают Тресилиан и его друзья) в замке Камнор. Однако тогда придется признать, что Скотт допустил здесь грубый анахронизм, ибо «Ауренгзеб» появился только в 1676 г. Аморета — прекрасная фея в поэме Спенсера «Королева фей» (см. прим. к стр. 153), нежно преданная рыцарю Тимиасу. В поэме Спенсера многим персонажам соответствуют реальные прототипы. Считалось, что под именем Тимиаса изображен выдающийся английский государственный деятель, мореплаватель, поэт и историк Уолтер Роли (1552-1618), которого В. Скотт вывел в «Кенилворте», как писал он сам, «на заре его придворного успеха». Под именем Амореты у Спенсера изображена возлюбленная Роли Елизавета Трогмортон.

Кто колесо фортуны созерцает… — цитата из «Королевы фей» Спенсера, из незаконченной ее части, так называемых «двух песен об изменчивости» (VI, 1).

Стр. 215. «Вы олухи, болваны, а не слуги…» — слова Петруччо из комедии Шекспира «Укрощение строптивой» (акт IV, сц. 1).

Стр. 217. Доктор Мастерс Ричард (ум. в 1588 г.) — придворный врач Елизаветы.

Стр. 218. …самих Семерых Спящих… — см. прим, к стр. 58.

Стр. 221. …на руку лорда Хансдона… — Титул лорда Хансдона носил Генри Кэри (1524-1596), племянник Анны Болейн и, следовательно, двоюродный брат Елизаветы, один из ее ближайших советников, участник усмирения восстания 1569 г. и суда над Марией Стюарт.

Стр. 227. Во множестве советов… — цитата из «Притчей Соломона» (XI, 14), одной из книг, входящих в библию.

Стр. 228. А что скажете вы, лорд Линкольн? — Вопрос Елизаветы обращен к епископу Линкольнского собора. В годы 1571-1584 епископом Линкольна был Томас Коупер (1517?-1594).

…против целой орды диких ирландских бунтовщиков… — В подавлении восстания в Ирландии Роли принимал участие гораздо позже — летом 1580г.

Стр. 231. Галера, в путь! — выражение, ставшее поговоркой; впервые встречается в романе Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль» (кн. IV, гл. 23).

Стр. 233. Позвать сюда обоих!.. — цитата из трагедии Шекспира «Ричард II» (акт I, сц. 1).

Стр. 242. Генри Ли (1530-1610) — один из придворных королевы Елизаветы. Стр. 251. …вероломные Крессиды… верный Троил… — В данном случае речь идет не о поэме Чосера и не о многих пьесах на сюжет о любви троянского царевича Троила к неверной красавице Крессиде, шедших на английских сценах в дошекспировский период, а о пьесе Шекспира «Троил и Крессида», написанной им около 1602 г., которую, естественно, не могла цитировать Елизавета в Кенилворте. Стремясь изобразить в своем романе картину культурной жизни елизаветинской Англии в пору ее расцвета. Скотт решается пренебречь реальной хронологией и приурочивает к кенилвортским празднествам такие события, которые могли бы происходить только лет 30 спустя.

Стр. 252. Твоей была Крессида… — Елизавета искажает стихи из пьесы Шекспира «Троил и Крессида» (монолог Троила — акт V, сц. 2).

Лорд Саутгемптон. — Речь идет о Генри Райотсли, графе Саутгемптоне (1573-1624), друге и покровителе Шекспира, который посвятил ему поэмы «Венера и Адонис» и «Лукреция».

Стр. 253. …как какие-нибудь матаморы. — Матамор (от исп. matamoro — убийца мавра) — персонаж испанских комедий, трус и хвастун.

Стр. 254. Мой старый учитель Эшем… — Эшем Роджер (15151568) — писатель и филолог, был учителем Елизаветы, которая под его руководством получила хорошее классическое образование.

Стр. 255. …на Тайном совете… — Тайный совет, существующий в Англии и поныне, считающийся формально высшим органом государственной власти, некогда выполнял назначение совещательного органа при короле для обсуждения вопросов, подлежащих личной компетенции короля.

Стр. 256. Итак, путь избран! — В поэме Уильяма Фолконера (1732-1769) «Кораблекрушение» этих строк нет.

Стр. 258. …ее несчастной шотландской сестры — т. е. Марии Стюарт, которая сестрой Елизаветы могла считаться только по возрасту. Графиня Шрусбери — этот титул носила Елизавета Толбот (1518-1608), урожденная Хардуик. В 1569 г. в замок Толботов под надзор графини и графа Шрусбери была помещена Мария Стюарт.

…золотые мнения от самых разнообразных людей… — слова Макбета в трагедии «Макбет» Шекспира (акт I, сц. 1).

Стр. 259. Доброе утро, Пойнингс… — Бароны Пойнингсы играли заметную роль в придворной жизни Англии XVI в.

Адамс — возможно, Клемент Адамс (1519-1587), писатель, составивший на латинском языке описание первого путешествия англичан в Россию (в 1554 г.). Эдмунд Спенсер — см. прим. к стр. 153. Обращение Лестера к Спенсеру, видимо, касается события, сообщаемого некоторыми мемуаристами. Спенсер, проведя долгие годы на службе в Ирландии, в 1590 г. приехал в Лондон. Он был хорошо принят при дворе и Елизавета назначила ему ежегодное пособие в 50 фунтов в год, сумма, которую Берни, лорд казначейства, нашел непомерной. Однако Елизавета настояла на своем решении.

Уил Шекспир. — На кенилвортских празднествах Шекспир, конечно, присутствовать не мог, ибо тогда ему было всего одиннадцать лет. Поэма «Венера и Адонис» была написана Шекспиром около 1592 г., т. е. спустя семнадцать лет после описываемых событий. Блиставший при дворе Елизаветы поэт Филипп Сидней (1554-1586), автор пасторального романа «Аркадия» и сонетов, был племянником графа Лестера.

Стр. 260. Роберт Лейнем (2-я пол. XVI в.). — О Лейнеме сохранились только скудные сведения. До нас дошло его описание кенилвортских празднеств в частном письме к другу, жившему в Лондоне, изданное впоследствии. Оно и послужило Скотту источником описания этого праздника.

Стр. 266. …даже лорду Уиллоуби. — Речь идет о лорде Уиллоуби де Эресби (1555-1601), английском военном деятеле, особенно отличившемся в сражениях, происходивших в Нидерландах.

Стр. 267. …здорово дрался с егерями старого сэра Томаса Люси из Чарлкота. — Томас Люси (1532-1600) — владелец крупных поместий в графстве Уоркшир. По сообщениям некоторых биографов Шекспира, будущий драматург в молодости любил охотиться во владениях сэра Люси, за что часто подвергался преследованиям с его стороны и даже был заключен в тюрьму. Шекспир отомстил Люси, изобразив его в комедии «Виндзорские насмешницы» в виде придурковатого судьи. Шеллоу. Современные шекспирологи сомневаются в достоверности этой истории.

Стр. 269. Эмброз Уорик — старший брат графа Лестера, Эмброз Дадли, граф Уорик (1528?-1590), придворный. Был замешан в деле своего отца, герцога Нортумберленда, но был прощен. Марло Кристофер (1564-1593) — выдающийся английский драматург, предшественник. Шекспира.

Стр. 271. В тог миг увидел я… — слова Оберона из комедии Шекспира «Сон в летнюю ночь» (акт II, сц. 1), Анахронизмпьеса была написана примерно в 1594-1595 гг.

Стр. 274. Хотел бы ввысь… — Этот случай приводит в своей книге «История знаменитостей Англии» Томас Фуллер (1608-1661), Однако биографы Роли сомневаются в его достоверности.

Стр. 277. …даже актеру Тарлтону… — Ричард Тарлтон (ум, в 1588 г.), знаменитый комический актер в труппе графа Лестера и автор популярных в те времена песенок.

Стр. 279. Приходит час… — В оригинале приводятся строки из трагедии Шиллера «Смерть Валленштейна» (д. I, сц. 1) в переводе английского поэта-романтика Сэмюела Колриджа (1772-1834).

Стр. 281. Вспомни Дарнлея в Шотландии. — Дарнлей Генри Стюарт (1545-1567) — второй муж Марии Стюарт. Пал жертвой заговора, во главе которого стоял фаворит Марии граф Босуэл.

Стр. 284. Звезды управляют людьми, — но бог управляет звездами. — Как пословица, появившаяся еще в средние века, выражение это приведено в предисловии к сочинению «Мировая гармония» немецкого ученого Христофора Келльнера (1638-1707), известного в литературе под латинизированной формой имени — Целлария.

…Сатурн, находясь в шестом доме… — Астрологи делили чертеж большого круга небесной сферы на 12 частей — зодий, где находились знаки зодиака, и на 12 частей — домов планет, куда помещались планеты соответственно их положению на небе в момент начала предсказываемого события.

Стр. 285. …от своих гаруспиков… — Гаруспиками в древнем Риме назывались жрецы, предсказывавшие будущее по внутренностям животных.

Стр. 289. Никто не может превзойти Аякса… — цитата из «Метаморфоз» (кн. XIII, 390) древнеримского поэта Овидия (43 до н. э. — 17 н. э.). Аякс Теламонид — неустрашимый герой в греческом войске, осаждавшем Трою.

Стр. 291. …буйному королю Хэлу… — В данном случае, вероятно, подразумевается Генрих VIII, осуществивший конфискацию церковных имуществ. Хэл — прозвище принца Гарри, будущего короля Генриха V (1413-1422). Называя Генриха VIII Хэлом, Варни уподобляет его нрав необузданному нраву принца Гарри.

Стр. 298. Пистоль: Я новости, я радости привез… — цитата из хроники Шекспира «Генрих IV» (ч. II, акт 5, сц. 3).

…его причастность к ремеслу Автолика. — Автолик — бродяга, выдающий себя за разносчика, из комедии Шекспира «Зимняя сказка». В античной мифологии Автолик — сын Гермеса, искусный вор и плут.

Стр. 300. …рудники Потоси. — Потоси — ныне небольшой город в Боливии, издавна славившийся разработками серебряных руд. Некогда играл крупную роль (в XVI в. в городе насчитывалось около 150 тысяч жителей).

Стр. 307. Берегись, старый Альбумазар… — Альбумазар (805-885) — арабский астроном и астролог. Современникам Шекспира имя это было хорошо знакомо по комедии Томаса Томкиса (нач. XVII в.) «Альбумазар, астроном», поставленной на сцене в 1614 г.

…в созвездии Большой Медведицы… — намек на зависимость от графа Лестера, в гербе которого было изображение медведя.

Крестьянин. У этих разносчиков имеется такое… — цитата из комедии Шекспира «Зимняя сказка» (акт IV, сц. 3). Пьеса написана в 1610-1611 гг.

Стр. 308. Полотно — как снег бело… — песенка Автолика из той же пьесы (акт IV, сц. 3).

Стр. 309. Старая Доркас. — Доркас — молоденькая пастушка в комедии Шекспира «Зимняя сказка». Выражение «старая Доркас» должно звучать иронически.

Стр. 316. Lex Julia. — Речь идет о законе против отравлений. Такой закон в древнем Риме носил название не Lex Julia, a Lex Cornelia (83 г. до н. э.).

…как говорят в Лейдене — т. е. на юридическом факультете Лейденского университета (Нидерланды), одного из наиболее знаменитых в то время в Европе.

Стр. 318. …тщится вскочить в седло… — слова Макбета из одноименной трагедии Шекспира (акт I, сц. 7).

Стр. 319. Джон Хэррингтон (1561-1612) — английский поэт, переводчик и мемуарист. Присутствовать на празднествах в Кенилворте он не мог. Цитата в тексте взята из его сборника писем, очерков и эпиграмм «Старинные мелочи». Хэррингтон приходился крестником королеве Елизавете.

Стр. 321. …бешеная, хоть и женщина — цитата из «Энеиды» Вергилия (кн. V, 1, 6).

Стр. 324. …уместны в «Аркадии»… — «Аркадия» — пасторальный роман Филиппа Сиднея (см. прим. к стр. 259).

Стр. 326. …Нидерланды просили меня принять власть над ними. — Штатгальтером Нидерландов Лестер был провозглашен в 1586 г.

Право Йорка, переданное по наследству от Джорджа Кларенса семейству Хантингдонов… — В результате войны Роз к власти пришла династия Тюдоров, преемница Ланкастерской линии. Все мужские представители Йоркского дома, оспаривавшие у Ланкастеров право на престол, погибли. Один из последних представителей Йоркского дома Джордж, герцог Кларенс (1449-1478), брат короля Эдуарда IV, был заподозрен своим братом в заговоре, заключен в Тауэр и тайно казнен. Принадлежавшая к его роду Екатерина Поул (ум. в 1576 г.) вышла замуж за Гастингса, носившего титул графа Хантингдона. Сын ее, Генри Гастингс, граф Хантингдон, женился на Екатерине Дадли, сестре графа Лестера. Так семейство Дадли унаследовало (по мнению Лестера) права дома Иорков.

Стр. 327. Да, я равняться красотою… — цитата из баллады «Камнор-холл» Микла.

Стр. 330. Пара щипцов для золотого подсвечника… — Видимо, речь идет об изданиях пуританских проповедей. Направленная против католической церкви книга под названием «Лицемеры и подстрекатели» на самом деле была издана в Англии в 1680 г., т. е. сто лет спустя после описываемых событий. Автором ее был популярный в XVII в. писатель Роберт Уэр (ум. в 1696 г.).

Стр. 330-331. Здесь были «Поваренная книга», изданная Ричардом Лентом… — Ричард Лент — лондонский издатель и книготорговец (середина XVI в.). Имеется в виду книга, озаглавленная «Истинно новая поваренная книга» (Лондон, 1546). Книга эта действительно была далеко не первой поваренной книгой, напечатанной в Англии в XVI в. «Книги Скелтона» — т. е. сочинения поэта Джона Скелтона (1460? — 1529), развивавшего в своей поэзии традиции народного стихосложения. «Народные забавы». — Очевидно, речь идет о книге «Народная забава, или Хроника разных государств и особливо государства Английского, кратко изложенная и изданная Дж. Рестеллом» (Лондон, 1529). Джон Рестелл (ум. в 1536 г.) — лондонский книгоиздатель. «Замок познания» — «Замок познания, содержащий объяснение обеих сфер, небесной и земной, и различных иных вещей, сему свойственных…» (Лондон, 1551), сочинение английского врача и ученого-энциклопедиста Роберта Рикорда (1510-1558).

Стр. 341. …кому Трисмегист вручит ключи кабалистики… — Гермес Трисмегист (т. е. «трижды величайший») — легендарный мудрец и вымышленный автор книг, излагающих мнстико-философские и оккультные идеи,

Стр. 345. Пусть будет добр ко мне в пути господь! — Эпиграф этот со ссылкой на «Паломничество любви» (комедию Ф. Бомонта и Д. Флетчера) в действительности принадлежит Скотту.

Стр. 350. …подобно нечестивому Ахаву… — Ахав, израильский царь (IX в. до н. э.), под влиянием своей жены Иезавели ввел языческие финикийские культы и преследовал пророков, обличавших его. «Лжепророк» Седекия советовал Ахаву пойти войной на сирийского царя, предсказывая благоприятный исход. Но в первой же битве Ахав был убит. Маас — царь аммонитян; он отпускал пленных домой, выкалывая им правый глаз, чтобы сделать их неспособными к войне. Был разбит израильским царем Саулом.

Стр. 353. Звездная палата — в те времена высший судебный орган в Англии, учрежден в 1487 г. Генрихом VIII с целью обуздать непокорных дворян. Упразднен в 1641 г. Название происходит от расписанного звездами потолка в зале Вестминстерского дворца, где происходили заседания палаты.

Стр. 354. Мудрая вдова из Текоа — по библии, вдова, жившая в городе Текоа; по поручению Иоава, полководца и сподвижника израильского царя Давида, убедила Давида примириться с восставшим против него его сыном Авессаломом.

Стр. 357. Коня! Коня! Все царство за коня! — цитата из драматической хроники Шекспира «Ричард III» (акт V, сц. 4).

Стр. 359. …в Смитфилде или на Тэрнбул-стрит… — Смитфилд — в XVI в. место гуляний и ярмарок. Когда-то в Смитфилде сжигали еретиков, а еще раньше устраивали рыцарские турниры. Тэрнбул-стрит — улица в Лондоне, где были сосредоточены притоны и публичные дома.

Стр. 360. …с важностью царя Камбиза. — Камбиз (VI в. до н. э.) — древнеперсидский царь, завоевавший Египет.

…вон из ножен, мой Эскалибар… — Эскалибар — меч рыцаря Гавейна, одного из наиболее доблестных рыцарей Круглого Стола, героев кельтских сказаний.

Стр. 366. Луцина, помогай! — С такой мольбой обращались в древнем Риме женщины к богине — покровительнице родильниц Луцине при трудных родах.

Стр. 369. …могла сойти за горожанку из Бата. — Горожанка из Бата — одно из действующих лиц в «Кентерберийских рассказах» Чосера.

Стр. 370. Но, как поется в песне, старость все-таки взял меня своей рукой. — Речь идет о песне одного из могильщиков в трагедии Шекспира «Гамлет» (акт V, сц. 1).

Стр. 371. Звенят колокола… — Эпиграф принадлежит В. Скотту.

Стр. 375. Совет зеленого сукна — учреждение, ведавшее королевским хозяйством. Название происходит от покрытого зеленым сукном стола, за которым заседал Совет.

Стр. 377. …мистером Гриффином… плюгавому Эглайонби… Гриффин — возможно, Бартоломей Гриффин (конец XVI в.), поэт; Эдгар Эглайонби (1520-1587) — судья в Уорикшире; известна его приветственная речь по случаю посещения Елизаветой Уорикшира.

Стр. 379. …к временам Кенелфа, саксонского короля Мерсии, в честь которого назван замок… — Древнейшие сооружения Кенилворта восходят к эпохе так называемого Семицарствия (V-IX вв.), когда на территории нынешней Англии существовало семь самостоятельных англосаксонских королевств. Одним из этих королевств была Мерсия, включавшая в себя и нынешнее графство Уорикшир. Кенелф — вероятно, Кенвулф, король Мерсии (начало IX в.).

…красовался герб Клинтонов… — Род Клинтонов идет от Джеффри Клинтона (XII в.), камергера и казначея короля Генриха I (1101-1135), Генрих I подарил Кенилвортский замок Джеффри Клинтону, который в 1122-1126 гг. основал здесь аббатство.

Граф Симон де Монфор (1208-1265) — французский дворянин, получивший в ленное владение Лестерское графство и переселившийся в Англию. Будучи одним из приближенных короля Генриха III (1216-1272), Монфор вел политику, направленную на ограничение королевской власти, и в 1258 г. поднял против короля восстание дворян (так называемая «война баронов»), разбил его войска, а самого короля взял в плен и стал протектором государства, В 1265 г. Монфор созвал первый английский парламент. Впоследствии Монфор погиб в битве при Юэсхеме (1265) с войсками сына Генриха III, Эдуарда.

Мортимер Роджер, граф Марч (1286-1330) — наместник в Ирландии; сблизившись с Изабеллой, супругой Эдуарда II, тиранически правил страной от имени малолетнего Эдуарда III. По достижении королем совершеннолетия был повешен.

Эдуард II (1307-1327) — английский король, был низложен своей женой Изабеллой, ставшей регентшей своего сына Эдуарда III (1327-1377).

Джон Ганг (1340-1399) — герцог Ланкастер, один из сыновей Эдуарда III, родоначальник Ланкастерской династии (отец короля Генриха IV).

Кенилвортский замок после битвы при Юэсхеме перешел во владение к Ланкастерам. Елизавета подарила его в 1562 г. Роберту Дадли, будущему графу Лестеру. После смерти Лестера замок опять перешел во владение короны.

Стр. 383. Миляга: А у вас роль льва переписана?.. — Шекспир, «Сон в летнюю ночь» (акт I, сц. 2).

Стр. 384. …воинов короля Артура… — Король Артур — герой кельтских преданий, послуживших источником многочисленных рыцарских романов, известных в литературах всех народов Западной Европы. Рыцари короля Артура совершали сказочные подвиги и, возвратясь домой, сходились за круглым столом (рыцари Круглого стола).

…изображать Колбранда, Эскапарта… — Колбранд — в средневековом рыцарском романе «Гай из Уорика» необычайной силы датский великан, убитый героем романа Гаем. В образе этом, несомненно, отразились черты свирепых датских завоевателей. Эс» капарт — великан, убитый Бевисом, героем другого рыцарского романа — «Бевис из Хэмптона».

…и чтоб стать ближе них к небу, он не нуждался в каблуках — намек на слова Гамлета (Шекспир, «Гамлет», акт. II, сц. 2) в его разговоре с актерами («Ваша милость ближе к небу, чем когда я видел ее, на целый каблук»).

…сына Анака… — Сыновьями Анака в библии названо племя огромного роста людей, которые жили в долине Хеброна.

Стр. 385. Африт (или ифрит) — в мусульманской демонологии — дух, потустороннее существо.

Стр. 387. …разделить власть с Французской Волчицей… — т. е. с Изабеллой, женой короля Эдуарда II (см. прим. к стр. 379).

Изабелла (1292-1357) — дочь французского короля Филиппа V, после казни своего любовника Мортимера была заключена в одном из загородных королевских домов близ Лондона, где провела 27 лет.

Стр. 388. Бесс из Бедлама — народное выражение, обозначающее помешанную. Бедлам — дом умалишенных в Лондоне. Первоначально в этом здании помещалось общежитие «Братства господа нашего из Вифлеема» (откуда и английская сокращенная форма: Бедлам).

Стр. 390. Узел верной любви — особой формы бант из лент,

Стр. 392. Вот видела я чудо-мальчугана… — Эпиграфом взяты слова Дороти — персонажа комедии «Щеголь» (акт 2), принадлежащей английским драматургам Фрэнсису Бомонту (1584-1616) и Джону Флетчеру (1579-1625).

Стр. 401. Пей, не зевай, когда бочонок полный… — Эпиграф этот принадлежит самому Скотту. Пандемониум — в поэме Мильтона «Потерянный рай» дворец Сатаны.

Стр. 403. …уголь для вас возить не собираюсь. — Лэмборн здесь повторяет реплику Самсона, слуги Капулетти (Шекспир, «Ромео и Джульетта», акт I, сц. 1).

Стр. 404. Прощай, хозяин!.. — Этот эпиграф принадлежит Скотту.

Стр. 409. …изображать Ариона в сцене на озере… — Лэмборн путает Ариона с Орионом. Арион — поэт (VII-VI в. до н. э.); был, как гласит легенда, ограблен моряками и брошен в море. Бог Аполлон спас поэта. Орион — могучий охотник, прогневал богов и был убит стрелой Артемиды, после чего боги превратили его в звезду. Пояс Ориона — созвездие; семизвездие — созвездие Большой Медведицы. Собираясь участвовать в представлении на воде, Лэмборн клянется святым Христофором, который, по легенде, перенес Христа через реку (греч. «Христофор» буквально означает «несущий Христа») и которого считали покровителем всех находящихся на воде.

Стр. 415. Пусть бьют в набат… — Считается, что эпиграф этот принадлежит Скотту, хотя сам Скотт ссылается здесь на «Королеву-девственницу». Драма под таким заглавием принадлежит перу малоизвестного драматурга Фрэнсиса Уолдрона (1797).

Стр. 417. Варфоломеевская ярмарка устраивалась ежегодно в день святого Варфоломея (24 августа).

Стр. 419. …клянусь святым Варнавой. — День святого Варнавы — день летнего солнцестояния (в XVI в. приходился на 11 июня старого стиля) — самый длинный день в году.

Стр. 423. Что здесь за шум и гам?.. — Стихи принадлежат Скотту.

Стр. 425. Дева Озера, рыцарь Ланселот, могучий Мерлин — персонажи романов Круглого стола (см. прим. к стр. 384).

Стр. 429. Мудрейшие писатели… — Выражение это, ставшее пословицей, впервые употреблено Чосером в его «Кентерберийских рассказах» («Рассказ мажордома»).

Стр. 433. Граф Оксфорд… — вероятно, Эдвард де Вир, граф Оксфорд (1550-1604) — поэт, блиставший при дворе Елизаветы.

Стр. 434. Мой остроумный крестник Хэррингтон… в своей поэме о неистовом Роланде… — Хэррингтон — поэт (см. прим. к стр. 319). Он перевел на английский язык поэму Ариосто (1474-1533) «Неистовый Роланд», которую и имеет в виду Елизавета.

Стр. 438. …подобно фее из какой-то итальянской поэмы… — Речь идет о поэме итальянского поэта Маттео Боярдо (14341494) «Влюбленный Роланд». Поэма Ариосто может рассматриваться в известной степени как продолжение поэмы Боярдо. В стихах, которые вспоминает Елизавета (кн. 2, песнь 4), говорится о том, как фея примеряет себе корону и вместо зеркала смотрится в лезвие меча.

Стр. 443. …со времен доблестного сэра Пандора Троянского… — В «Троиле и Крессиде» Шекспира Пандар — дядя Крессиды, циник и сводник.

Стр. 445. О Саул среди пророков! — Саул — первый царь древнееврейского царства. Как знамение будущего избрания на царство, ему было предсказано пророком Самуилом, что при возвращении в родной город он встретит толпу пророков и, смешавшись с ними, приобретет дар пророчества.

Стр. 446. …Не возлагай надежд на владык... — цитата из библии (книга Псалмов, 146).

Стр. 448. …держать вашу Элинор и вашу прекрасную Розамунду… — Элинор — героиня старинных баллад, Розамунда — условное имя возлюбленной в ранних лирических стихах Спенсера.

Стр. 455. Слушай, прекраснейшая Каллиполис… — Каллиполис — жена мавританского короля в трагедии Джорджа Пиля (1558? -1597) «Битва при Алькасаре» (1594). Это имя стало нарицательным для обозначения возлюбленной и встречается в этом смысле у Шекспира и Бена Джонсона. Герцогиня темных закоулков — намек на слова Луцио «Герцог темных закоулков» из nbef ы Шекспира «Мера за меру» (акт IV, сц. 3).

Стр. 456. …что сидят в Ньюгете или Комптере… — Ньюгет — знаменитая лондонская тюрьма. Комптер — название долговых тюрем в некоторых городах Англии.

Стр. 460. Видали ль вы, как куропатка… — В качестве эпиграфа взята слегка измененная строфа из стихотворения «Голубка» английского поэта Мэтью Прайора (1664-1721).

Стр. 463. …прозванным «качающимися камнями». — Качающиеся камни — громадные каменные глыбы естественного происхождения, достигавшие весом десятков тонн, способные слегка раскачиваться даже от легкого прикосновения. Особенно много таких камней в Корнуэлле и других западных районах Англии. Друиды (жрецы у кельтов) считали их священными.

…историю Нумы и Эгерии… — Нума — полулегендарный царь древнего Рима, который в своей законодательной деятельности якобы пользовался советами нимфы Эгерии.

Стр. 468. Милорд Шрусбери, вы маршал Англии… — Имеется в виду Джордж Толбот, граф Шрусбери (1528-1590). Под его надзором находилась Мария Стюарт в 1569-1584 гг.

Стр. 469. …благодаря родству с Болванами… — Хансдон был племянником Анны Болейн (см. прим. к стр. 221).

Стр. 474. Изменчива и непостоянна… — цитата из «Энеиды» Вергилия (4, 569).

Стр. 475. Искренность! Из всех людских достоинств… — Эпиграф заимствован из трагедии шотландского поэта Джона Хоума (1722-1808) «Дуглас» (акт I, сц. 1).

Стр. 485. …Я сказал вам: она прелюбодейка… — Шекспир, «Зимняя сказка» (акт II, сц. 1.)

Ноллис мне предан... — Ноллис Уильям (1574-1632) — один из близких к Лестеру царедворцев; сопровождал его во время экспедиции в Нидерланды (1586). Пемброк Генри (1534?-1601) — был связан с Лестером родственными отношениями: он был женат на Екатерине, сестре Джен Грей. Граф Бедфорд — этот титул носил Фрэнсис Рассел (1527?-1585), он принимал активное участие в религиозном движении. Хореи Эдуард (ум. в 1583 г.) — военный деятель, близкий к Лестеру, занимал важный пост на острове Уайт.

Стр. 486. …о блистательном Уэстморленде… — Чарлз Невилл, граф Уэстморленд (1543-1601) вместе с Нортумберлендом принял участие в католическом восстании на севере страны с целью освободить Марию Стюарт. После подавления восстания бежал в Нидерланды, где и оставался до конца жизни.

Стр. 495. …Вы своим негодованьем странным… — цитата из Шекспира («Макбет», акт III, сц. 4),

Стр. 503. Чантри Фрэнсис (1781-1842) — английский скульптор-портретист.

Стр. 506. Один — верховное божество в скандинавской мифологии.

Стр. 509. Да что со мной? Я шороха пугаюсь — слова Макбета (Шекспир, «Макбет», акт II, сц. 2).

Стр. 523. Прочь, прочь! Мой конь воротит морду… — Эпиграфом взяты начальные слова из «Маски сов» Бена Джонсона, произносимые капитаном Коксом, когда он появляется перед публикой со своим «коньком-скакунком» и рассказывает о празднествах в замке Кенилворт в честь Елизаветы. «Маска сов» представляет не «маску» в обычном понимании («масками» в литературе английского Возрождения назывались драматизированные представления с музыкой и танцами), а развернутый монолог единственного действующего лица— капитана Кокса. Кокс из Ковентри — личность историческая, он был собирателем старинных баллад и, возможно, автором народных представлений. Сведения о нем Бен Джонсон и Скотт почерпнули из упомянутого письма Лейнема о кенилвортских празднествах. Конек-скакунок — кукла в виде конской головы. Ее укрепляли на спине человека, который прыгал, изображая скачущую лошадь.

…отвага английских женщин, которые… были главными участницами истребления датчан в день Хоктайда… — Имеется в виду массовое истребление датчан, которые в IX в. вторгались на территорию Англии и захватывали земли. Английский король Этельред II (979-1016), чтобы расправиться с датчанами одним ударом, приказал всех их перерезать, назначив для этого, день ^ноября 1002 (а не 1012) г. Хоктайд (буквально: «пора платежей») — английский народный праздник, справлявшийся в первый вторник, после пасхи, по происхождению связан с уплатой церковных сборов, хотя, по народной традиции, являлся праздником в память истребления датчан.

Стр. 524. …прелесть танца «моррис»… — Танцы «моррис» — старинные английские танцы, исполнявшиеся некогда также и в костюмах героев народных баллад о Робине Гуде.

…в финале трагедии мистера Бэйса. — Мистер Бэйс — персонаж сатирической пьесы «Репетиция» (1671), которую написал Джордж Вильерс, герцог Бакингем (1628-1687) в сотрудничестве с несколькими другими авторами. Пьеса пародировала патетику героических драм Драйдена (см. прим. к стр. 211), которого современники легко узнавали в образе мистера Бейса (само имя аллегорично: bayes по-английски означает «лавры»).

Стр. 525. …во время осады Булони… — В 1544 г. Генрих VIII, высадив свои войска на континенте, овладел Булонью, французским портом на побережье Ламанша, но уже в 1550 г. англичане были вынуждены вернуть Булонь Франции. Видимо, представление, разыгранное ковентрийцами перед Елизаветой, заключало памятные для англичан сцены отечественной истории, начиная с кровавой расправы над датчанами и кончая недавним походом на континент.

Стр. 526. …будь то Амадис, Белианис, Бевис или наш Гай из Уорика. — Амадис Гальский — герой необычайно популярных в XV-XVI вв. рыцарских романов; Белианис — герой рыцарского романа «Белианис Греческий».

…был увековечен пером Бена Джонсона, который пятьдесят лет спустя полагал… — Упомянутая выше пьеса Бена Джонсона «Маска сов» написана в 1626 г.

Стр. 546. И трижды скорбный звон пролился… — Эпиграф взят из баллады Микла «Камнор-холл».

Стр. 561. …сварить козленка в молоке его матери! — Запрещение варить козленка в молоке его матери действительно встречается в библии. По происхождению это типичный ритуальный запрет одновременного приготовления и одновременного употребления в пищу мяса и молока, пережиток древнейших обрядовых запретов, известных у многих скотоводческих народов.

Стр. 563 …принял яд, который предназначал для другого. — В английских изданиях романа приводится сатирическая эпитафия Лестеру, якобы найденная в бумагах Дрэммонда из Хоторндена, но на самом деле написанная Скоттом:

Лежит здесь храбрый воин,

Он в битвах не бывал;

Лежит здесь царедворец,

Он слова не держал.

В могиле здесь граф Лестер,

Он властью был пленен…

Он презрен был землею,

И небом проклят он.[123]

К. Афанасьев

ОГЛАВЛЕНИЕ

КЕНИЛВОРТ

Предисловие к «Кенилворту».........7

Глава I.....................................................16

Глава II.....................................................32

Глава III....................................................41

Глава IV....................................................55

Глава V . ..................................................69

Глава VI....................................................82

Глава VII...................................................97

Глава VIII..................................................126

Глава IX....................................................139

Глава X.....................................................153

Глава XI....................................................165

Глава XII...................................................180

Глава XIII..................................................198

Глава XIV..................................................207

Глава XV...................................................215

Глава XVI..................................................233

Глава XVII.................................................256

Глава XVIII................................................279

Глава XIX..................................................298

Глава XX...................................................307

Глава XXI..................................................318

Глава XXII.................................................327

Глава XXIII.................................................345

Глава XXIV.................................................357

Глава XXV..................................................371

Глава XXVI.................................................383

Глава XXVII................................................392

Глава XXVIII................................................401

Глава XXIX.................................................404

Глава XXX..................................................415

Глава XXXI.................................................426

Глава XXXII................................................437

Глава XXXIII...............................................450

Глава XXXIV...............................................400

Глава XXXV................................................475

Глава XXXVI................................................485

Глава XXXVII...............................................495

Глава XXXVIII..............................................509

Глава XXXIX................................................523

Глава XL.....................................................534

Глава XLI....................................................546

Комментарии.............................................565

Примечания

1

«Древности Беркшира» Эшмоула, том I, стр 149 Легенда о смерти Лестера была рассказана Беном Джонсоном Дрэммонду из Хоторндена следующим образом «Граф Лестер дал бутылку с какой-то жидкостью своей жене, советуя ей принимать это во время болезни А она, по возвращении его из дворца, не зная, что это яд, дала ему выпить, и он умер» — «Беседы Бена Джонсона с Дрэммондом из Хоторндена», копия рукописи принадлежит сэру Роберту Сибболду. (Прим. автора.).

2

Умираю, умер, умирать (лат.).

3

Клянусь богом! (исп.).

4

В природе (лат.).

5

Два мыса на берегу Корнуэлла. Это выражение вошло в поговорку. (Прим. автора.).

6

Этими стихами начинается приведенная выше баллада, давшая повод к написанию романа. (Прим. автора.)..

7

В путь! (лат.).

8

В гербе Лестера была старинная эмблема, принятая его отцом, в бытность последнего графом Уориком, — медведь и суковатая палка. (Прим автора.).

9

Очень быстро, мгновенно (итал.).

10

Сэр Фрэнсис Дрейк, Морган и многие смелые авантюристы той эпохи были и в самом деле немногим лучше настоящих пиратов. (Прим. автора.).

11

Клянусь! (исп.).

12

Эти стихи, или что-то вроде этого, взяты из длинной баллады или поэмы о битве при Флоддене, изданной покойным Генри Вебером. (Прим. автора.).

13

Эти стихи из старой песни действительно встречаются в старинной пьесе, где певец похваляется:

В бою я в ловкости могу поспорить

С Мартином Суортом и с его друзьями.

(Прим. автора.).

14

Помолчите (лат.).

15

Какое мне дело до лошади? (лат.).

16

Привет, господин. Говоришь ли ты по-латыни? (лат.).

17

В латинском языке я почти совершенно несведущ и, с твоего разрешения, ученейший муж, охотнее говорю на местном (лат.).

18

Хижин (лат.).

19

Получившим желаемое (лат.).

20

Поменьше слов (лат.).

21

Позаботьтесь о завтраке (лат.).

22

Вдвое, втрое счастливым (лат.).

23

О, слепой ум смертных! (лат.).

24

Обеты, выслушанные недружелюбными богами (лат.).

25

Гостиницы (лат.).

26

Имеет сено на роге (лаг.).

27

Ни полушки (лат.).

28

Рубашек (лат.).

29

Holiday — праздник (англ.).

30

Слово «лес» происходит от «отсутствия света». Непереводимая игра слов, основанная на совпадении корней в латинских словах «лес» и «свет» (лат.).

31

Начальник школы или начальник игры. Игра слов, основанная на двух значениях слова ludus (лат.).

32

Довольствуясь малым (лат.).

33

Какое отношение это имеет к быкам Ификла? (лат.).

34

Поспешай медленно (ср. пословицу: «тише едешь — дальше будешь») (лат.).

35

Магистр искусств (лат.).

36

От имени которого происходит наше слово gibberish (лат.).

37

Терпение (лат.).

38

Ежедневно претерпевать труднейшие дела (лат.).

39

Костному мозгу (лат.).

40

И тому подобное (лат.).

41

Когда один оборван, не будет испытываться недостаток в другом (лат.).

42

Фокусники и шарлатаны (лат.).

43

Ты смешиваешь чемерицу, не умея ограничить количество точной дозой. Действовать так врачам запрещено (лат.).

44

Остановитесь (лат.).

45

Прикоснулась иглой к вещи (лат.).

46

Даю руки, то есть ручаюсь (лат.).

47

Ричард! Иди сюда, негодник (лат.).

48

Итак, слушай, Ричард! Приди сюда, мой ученик! (лат.).

49

Непременно (лат.).

50

Вздор, глупости (лат.).

51

«Отче наш» (лат.).

52

Евмениды, стигийское беззаконие (лат.).

53

Остановись, Ричард! (лат.).

54

Душа моя, сердечко мое (лат.).

55

Если дашь испариться раствору твердого тела,

А летучую смесь сохранишь, будешь жить без предела.

Если ветер создаст она, сто золотых это стоит.

Ветер дует где хочет. — Лови, кто может поймать! (лат.).

56

Крейн (Crane) — по-английски «журавль»».

57

В первый год царствования Генриха Седьмого (лат.).

58

После рождества Христова (лат.).

59

Сражается и дает советы мужчина (франц.).

60

Третий год царствования Марии (лат.).

61

Сети любви (лат. и франц.).

62

Незамужней (лат.).

63

Без потомства (лат.).

64

Вертикальной чертой (лат.).

65

Сидя (франц.).

66

Гуляя (франц.).

67

Глядя (франц.).

68

Надлежащим образом (лат.).

69

Тайне (лат.).

70

Серебро (франц.).

71

Золото (франц.).

72

Младшего брата короля (франц.).

73

Наподобие андреевского креста (староангл.).

74

Орвиетан, или, как его иногда называли, венецианская патока, считался лучшим противоядием. Во время чтения этих страниц да благоволит читатель держаться того же мнения, которое некогда разделялось всеми — учеными людьми и простолюдинами. (Прим. автора.).

75

Действующих лиц (лат.).

76

Перевод П. Мелковой.

77

Без одежды (исп.).

78

Галера, в путь! (франц.). Выражение, означающее примерно «будь что будет!

79

Перевод М. Донского.

80

Остатки одичавшего шотландского скота сохранились в замке Чиллингем, около Вулера в Нортумберленде, где находится поместье лорда Тэнкервилла. От чужих он убегает, но если его дразнят или преследуют, он с яростью набрасывается на своих преследователей. (Прим. автора.).

81

Ни шагу дальше (лат.).

82

Звезды управляют людьми, но бог управляет звездами (лат.).

83

Тайны (лат.).

84

Чтобы никто не мог превзойти Аякса, кроме самого Аякса (лат.).

85

Как дым (лат.).

86

Перевод Б. Пастернака.

87

Смелей (итал.).

88

Перевод В. Левика.

89

Перевод В. Левика.

90

На свежем воздухе (итал.).

91

Закона Юлии (лат.).

92

Перевод Ю. Корнеева.

93

Вторым «я» (лат.).

94

Бешеная, хоть и женщина! (лат.).

95

Перевод Б. Томашевского.

96

Перевод А. Радловой.

97

Поистине так, почтеннейший господин (лат.).

98

Луцина, помогай (лат.).

99

Хижины (лат.).

100

Ее зовут Сибиллой (лат.).

101

Перевод Т. Щепкиной-Куперник.

102

Смелей (итал.).

103

Святой дьявол (итал.).

104

В редких случаях — свою предпосылку (лат.).

105

Пресыщена варварской речью (лат.).

106

Случай, о котором идет речь, описан в поэме Боярдо «Влюбленный Роланд», книга II, песнь IV, строфа 25. (Прим. автора.).

107

Щедрость, щедрость, смелые рыцари! (франц.).

108

Смерть (франц.).

109

Перевод Б. Томашевского.

110

Изменчива и непостоянна (лат.).

111

Перевод В. Левика.

112

Перевод Ю. Корнеева.

113

Ипохондрией (лат.).

114

Помешательством (лат.).

115

Перевод Ю. Корнеева.

116

Перевод Б. Томашевского.

117

Пречистая дева, молись за нас (лат.).

118

Святая Мария! (лат.).

119

К. Маркс и Ф. Энгельс. Избранные письма. Госполитиздат, 1948, стр. 194.

120

Архив Маркса и Энгельса, т. VII. Госполитиздат, 1940, стр. 379.

121

Там же.

122

Некоторые другие источники перечислены в авторских комментариях к «Кенилворту». Известно также, что в 1808 г. Скотт опубликовал мемуары Роберта Кери, историю фаворитов королевы Елизаветы Р. Наунтона, а в 1821 г. издал «Письмо Лейнема с описанием пышных празднеств в Кенилвортском замке в 1575 г.». Автор письма выведен в качестве одного из немногих комических персонажей романа, а само письмо, наряду с «Королевскими развлечениями при кенилвортском дворе» Джорджа Гаскойна (1575) и инвентарным перечислением мебели и убранства замка, помогло Скотту добиться той точности деталей, в которой он усматривал непременный долг романиста.

123

Пер. Б. Томашевского.

Content

Скотт Вальтер Вальтер Скотт. Собрание сочинений в двадцати томах. Том 11

Вальтер Скотт. Собрание сочинений в двадцати томах. Том 11

Кенилворт

ПРЕДИСЛОВИЕ К «КЕНИЛВОРТУ»

Глава 1

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Глава XXII

Глава XXIII

Глава XXIV

Глава XXV

Глава XXVI

Глава XXVII

Глава XXVIII

Глава XXIX

Глава XXX

Глава XXXI

Глава XXXII

Глава XXXIII

Глава XXXIV

Глава XXXV

Глава XXXVI

Глава XXXVII

Глава XXXVIII

Глава XXXIX

Глава XL

Главa XLI

КОММЕНТАРИИ

ОГЛАВЛЕНИЕ

Примечания