Эрик Вейнер

География гениальности: Где и почему рождаются великие идеи

Переводчик Глеб Ястребов

Редактор Василий Подобед

Руководитель проекта О. Равданис

Корректор М. Смирнова

Компьютерная верстка М. Поташкин

Дизайн обложки В. Молодов

© Eric Weiner, 2016

Original publisher Simon & Schuster

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2017

Все права защищены. Произведение предназначено исключительно для частного использования. Никакая часть электронного экземпляра данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для публичного или коллективного использования без письменного разрешения владельца авторских прав. За нарушение авторских прав законодательством предусмотрена выплата компенсации правообладателя в размере до 5 млн. рублей (ст. 49 ЗОАП), а также уголовная ответственность в виде лишения свободы на срок до 6 лет (ст. 146 УК РФ).

* * *

Editor's choice – выбор главного редактора

Природа гениальности до сих пор остается тайной, и никто еще не придумал (слава Богу, кстати) рецепта как «сделать» гения из того или иного человека. Однако если речь идет о социумах, то в некоторых случаях вероятность появления в том или ином месте – в древних Афинах, средневековой Флоренции, современной Кремниевой долине – целой плеяды гениев существенно повышается.

Исследованию этой взаимосвязей географии и гениальности и посвящена прекрасная книга Эрика Вейнера, представляющая собой смесь журналистского расследования, научпопа и серьезного исторического исследования.

Сергей Турко,

главный редактор издательства «Альпина Паблишер»

Посвящается Шарон

Здесь будет взращиваться то, что почтенно.

Платон

Введение: Приключения с коробкой Гальтона

Что я за фрукт, окружающим стало понятно, еще когда я был ребенком. В десять лет я решил выяснить, что будет, если воздушный шарик наполнить водой и сбросить с балкона нашей квартиры на пятнадцатом этаже. Чем я хуже Ньютона и Дарвина? Надо поставить опыт и разобраться!

«Ну, ты даешь!» – только и вымолвил потрясенный автовладелец. Ему пришлось заменить ветровое стекло, пострадавшее в ходе моего эксперимента. Что поделать – всего не предусмотришь! Научного прогресса без жертв не бывает.

А через несколько лет случился новый инцидент – с камином, закрытым дымоходом… и местной пожарной частью. До сих пор живо помню, каким тоном пожарный произнес: «Тоже мне гений».

Увы, я не гений. А потому нахожусь в быстро тающем меньшинстве. Таких, как я, скоро останутся единицы – ведь число гениев растет не по дням, а по часам. Кого только не называют гениями, от теннисистов до программистов. У нас есть «гении моды», «кулинарные гении» и, конечно же, «гениальные политики». Наши дети – сплошь маленькие Эйнштейны и Моцарты. Если у нас возникла проблема с продукцией Apple, мы идем в раздел Genius Bar («Бар гениев») на сайте компании. Да и лавина книг «Сделай сам» наводит на мысль, что в каждом из нас кроется гений (в моем случае – скорее скрывается). И нам это льстит. Вот только если каждый человек гений, то так ли это почетно?

Я уже давно с интересом наблюдаю за тем, как развивается (или, точнее, вырождается) понятие гения. Тема гениальности занимает мой ум так же, как тема одежды занимает ум человека, оставшегося нагишом. Если мы катимся по этой спирали вниз, есть ли для нас (и для меня в том числе) какая-то надежда?

Гений. Слово пленительное, но каков его смысл? Оно восходит к латинскому genius, которое во времена Древнего Рима означало нечто иное, чем в наши дни. «Гением» называли духа – эдакого «родителя-вертолета»[1], только сверхъестественного, который опекал каждого человека. Свой гений был у каждого человека и у каждого места. Города, поселки, рыночные площади – у всех был свой дух-покровитель, genius loci («гений места»). Откуда же тогда взялось нынешнее определение «гения»: «необычайные интеллектуальные способности, особенно проявленные в творчестве»?[2] Оно пришло к нам от романтиков XVIII века, этих печальных поэтов, которым пришлось немало претерпеть за свое искусство и свою, как мы сказали бы сейчас, креативность. Кстати, последнее слово возникло совсем недавно – в 1870 г., а широко распространилось и того позже – лишь в 1950-х гг.

Иногда гениями называют интеллектуалов – людей с высоким IQ, но это слишком узкое и обманчивое понимание: многие обладатели высочайшего IQ ничего не сделали в жизни, а многие люди со «средним» IQ, наоборот, совершили что-либо великое. Я же веду речь о гении в творческом смысле слова – о гениальности как высшей форме творчества.

Больше всего мне нравится определение творческого гения, которое дала психолог Маргарет Боден, специалист по искусственному интеллекту. По ее словам, творческий гений – это человек, наделенный «способностью выдвигать идеи новые, неожиданные и ценные». Таким критерием пользуется и Патентное ведомство США, решая, заслуживает ли патента то или иное открытие.

Представьте себе простую кофейную чашку. Я могу раскрасить ее, придав необычный флюоресцентный ярко-оранжевый цвет. Это будет ново, но не слишком неожиданно, да и пользы не принесет. Я могу также выдумать чашку без дна. Без сомнения, это неординарно и вызовет удивление, но пользы в этом снова никакой. Чтобы заслужить патент, мне придется изобрести, скажем, самоочищающуюся чашку или складную чашку, которая превращается во флешку. Тогда она будет удовлетворять всем трем критериям: новизна, неожиданность и польза. Чтобы получить патент или прослыть гением, нужно сделать не несколько мелких шажков, а решительный скачок.

Но меня, любителя географии и истории, интересует не только то, какие скачки были сделаны в истории человечества, но и то, где и когда они были сделаны. Поэтому я задумал еще один эксперимент (на сей раз без шарика с водой). Я отправился в Большое Путешествие. Знаете, из тех путешествий за границу, которые совершали в XVIII–XIX веках молодые английские дворяне, чтобы расширить свой кругозор. Конечно, я не дворянин и, как уже сказал, не гений. Колледж был для меня временем дешевого пива и неподходящих женщин. Учиться можно было бы и получше. Но на сей раз, сказал я сам себе, все будет иначе. На сей раз я последую совету тестя. «Молодой человек, – мягко втолковывал он мне, – вам нужно о-бра-зо-вы-вать себя».

Мое образование начинается в Лондоне, который дал миру не только гениев, но и изучение природы гения. Если вас, как и меня, увлекает эта тема (или вам нравится тайком втыкать булавки во что-нибудь мягкое), вас заинтересует коробка Гальтона. А найдете вы ее там же, где и я, – в Университетском колледже Лондона.

Пасмурным утром, когда в воздухе уже пахнет весной, я сажусь в метро и доезжаю до станции «Кингс-Кросс». А там рукой подать до университетского городка, чем-то напоминающего Хогвартс. Меня встречает обаятельная Субхадра Дас, хранительница коробки. В ее улыбке и взгляде есть что-то ободряющее. Она ведет меня неказистым коридором в непримечательный зал, где покоится на столе эта коробка. Надевает латексные перчатки и бережно, словно делая нейрохирургическую операцию мышонку, погружает руки в коробку.

Коробка содержит вещи сэра Фрэнсиса Гальтона – странные вещи странного и талантливого человека. Этот ученый-энциклопедист и кузен Чарльза Дарвина, живший в XIX веке, принес миру статистический анализ и опросник, фоторобот и дактилоскопию. Он же был одним из первых метеорологов. Ему принадлежит антитеза «природа или воспитание» (англ. nature versus nurture). Его IQ составлял около 200.

Девиз Гальтона гласил: «Считай все, что можешь сосчитать!» Чем бы он ни занимался, он внедрял вычисления. А однажды признался, что не в состоянии полностью понять проблему, пока не «освободит ее от слов». В социальном плане Гальтон был крайне нескладным: с числами ему было проще, чем с людьми.

Субхадра достает из коробки кусочек войлока и несколько булавок. Осторожно раскладывает их на столе. Эти вещи остались от одного из самых странных экспериментов Гальтона – попытки составить «карту красоты». Ученый решил выяснить, где в Великобритании живут самые красивые женщины, а затем нанести результаты на карту. Но как подступиться к этой задаче? Времена были викторианские, а Гальтон отличался застенчивостью, так что конкурс красоты отпадал.

В результате он придумал следующее. Приехав в очередной город, он вставал на перекрестке оживленной улицы. В кармане сюртука у него лежала булавка и лоскут войлока. Если он видел красивую (по его мнению) женщину, он втыкал булавку в одну часть лоскута, если не очень красивую – в другую, а если некрасивую – в третью. Так он объездил все Соединенное Королевство, потихоньку оценивая женские достоинства и, видимо, не вызывая недоуменных взглядов. Вот вывод, к которому он пришел: больше всего красавиц живет в Лондоне, а больше всего дурнушек – в шотландском Абердине.

«Карта красоты» не вызвала у публики интереса. Однако эпохальная книга «Наследственность таланта» (Hereditary Genius, 1869) была замечена. В ней Гальтон детально исследовал семейные родословные известных деятелей искусства, государственных мужей и спортсменов. Он выдвинул версию, что своим успехом эти люди обязаны «природным способностям» (мы бы сказали: генетике)[3]. По Гальтону, генетика объясняет все. Она объясняет, почему в одной семье может быть несколько знаменитостей, а в другой ни одной. Она объясняет, почему процветают общества с большим числом эмигрантов и беженцев: пришельцы «способны внести в народ благородную кровь». Она объясняет, почему одни нации успешнее других (к сожалению, глава, посвященная этой теме, получила неудачное название «Сравнительное достоинство различных рас»). Она объясняет, почему великие цивилизации пришли в упадок: скажем, древние афиняне не сохранили чистоту породы. А в итоге становится ясно, почему все гении были белыми людьми, подобно самому Гальтону, да еще жителями маленького и мрачного острова неподалеку от континентальной Европы. Что касается женщин, Гальтон упоминает их лишь вскользь, в главе «Писатели».

Книга Гальтона была хорошо принята публикой. И это неудивительно: ведь она научным языком объясняла то, что люди подозревали издавна, – гениями рождаются, а не становятся.

Субхадра осторожно возвращает булавки и войлок в коробку Гальтона. Она признается, что испытывает смешанные чувства по отношению и к коробке, и к самому Гальтону, который происходил из состоятельной семьи и не сознавал, какие преимущества это дает ему и его друзьям.

«Он думал, что положение человека в обществе определяется его способностями», – вздыхает Субхадра. Впрочем, соглашается она, Гальтон был чрезвычайно талантливым человеком. Он первым стал измерять то, что считалось не поддающимся измерению, и – Субхадра снимает перчатки – «ставить под сомнение то, в чем не сомневались». Гальтон в одиночку вырвал тему творческого гения из рук поэтов и мистиков, передав ее ученым.

Впрочем, его концепция наследственного таланта была глубоко ошибочной. Гениальность не передается так, как передаются голубые глаза или лысина. Не надо думать, что есть ген гениальности и гений может родиться лишь от гениев. Не изменения генофонда предопределяют взлеты и падения цивилизаций. И все же гены вносят свой вклад в творческую одаренность, хотя и очень небольшой (по оценке психологов, от 10 до 20 %).

Мифу о врожденной гениальности пришел на смену миф о том, что гениями становятся. На первый взгляд кажется: почему бы и нет? Как показало одно известное исследование, труд – залог успеха: 10 000 часов тренировок в течение десяти лет – и ты мастер. А там и гениальность не за горами. Иными словами, современная психология эмпирически подтвердила старую формулу Эдисона: гений – это 99 % пота и 1 % вдохновения.

Без сомнения, без труда ничего не выйдет. Но одного лишь труда недостаточно. Нужно что-то еще. Вот только что именно? Этот вопрос мучает меня, пока я быстро шагаю мимо викторианских особняков. Запах весны сменился легкой, но нескончаемой моросью…

Спустя несколько месяцев я попадаю в еще один университетский городок, расположенный на другой стороне земного шара. И снова вижу коробку – на сей раз с картотечными карточками. На каждой карточке – их, должно быть, тут сотни – четким и убористым почерком записано историческое событие и какой-нибудь известный человек, живший в то время. Например: «Микеланджело, великий художник итальянского Возрождения». Карточки систематизированы по датам и странам. Все очень методично, «по-гальтоновски». Однако хозяин коробки жив, здоров и энергично пожимает мою руку в знак приветствия.

Дин Кит Симонтон – подтянутый мужчина с бронзовой от загара кожей. Сейчас он в творческом отпуске – но об этом ни за что не догадаешься, глядя на его бьющую через край энергию и под завязку забитый график. Одет Симонтон в джинсы, шлепанцы и футболку с портретом Оскара Уайльда. (У него собралась целая коллекция футболок с изображением гениев.) К книжной полке прислонен горный велосипед. Тихо играет музыка Шуберта. Сквозь окна льются лучи калифорнийского солнца.

Симонтон – профессор психологии из Калифорнийского университета в Дэвисе и, как он сам себя называет, «интеллектуальный спелеолог». Его манят темные и неизведанные глубины, куда не каждый отважится проникнуть. В этом смысле он напоминает Гальтона. А еще, подобно Гальтону, Симонтон увлечен темой гениальности и имеет страсть к цифрам. («Как ваши дифференциальные уравнения?» – спрашивает он меня. Э-э… Да как-то не очень. А ваши?)

Однако, в отличие от Гальтона, Симонтон не втыкает булавки в бумажки. Это хорошо чувствующий себя в обществе и легкий в общении человек. В отличие от Гальтона он вырос в простой рабочей семье – его отец даже школу не закончил. И еще одно важнейшее отличие: Симонтону чужды националистические предрассудки. Он ясно видит мир и сумел понять кое-что важное.

Увлечение Симонтона, как у многих других, уходит корнями в детство. Когда он ходил в «нулевой» класс, родители купили «Всемирную энциклопедию». Она поразила воображение мальчика. Пока сверстники пялились на фотографии бейсболистов и поп-звезд, он часами вглядывался в лица Эйнштейна, Дарвина и других гениев. Уже в этом возрасте его интересовали не только достижения великих людей, но и то, как пересекались их судьбы. Как Леонардо да Винчи и Микеланджело бранились на улицах Флоренции. Как Фрейд и Эйнштейн болтали в берлинской кофейне.

В колледже Симонтон слушал лекции по всемирной истории, но (ученый есть ученый!) испещрял свои письменные работы математическими формулами – «Слава прямо пропорциональна частоте упоминания имени, то есть F = n (N)» – и ссылками на законы термодинамики. Ошеломленный преподаватель отреагировал жесткой отповедью: «Если вы полагаете, что исторический процесс обладает такой же строгостью, как законы математики, то ничего не понимаете в истории». Симонтон потратил 50 лет, чтобы доказать, что профессор ошибался. Он защитил диссертацию по психологии и посвятил себя зарождающейся ветви научного познания – гениологии.

Это было непросто. Ученые хвалятся широтой воззрений, но не любят смутьянов. А в 1960–1970-х гг. творчество и гениальность считались темами несерьезными. Казалось бы, странно: разве не вузы должны выпускать гениев? Однако все в порядке вещей. Как метко заметил писатель Роберт Градин, «общество предпочитает не трогать два вида тем: те, которые презирает, и те, которыми дорожит». Изучение гениальности попадает в обе категории. В теории мы восхищаемся творцом-одиночкой, который отважно преодолевает инерцию среды и косность посредственностей. Но втайне (а может, и не втайне) презираем «всезнайку», особенно если его идеи необычны и опасны.

«Когда я говорил, что хочу изучать гениальность, люди крутили пальцем у виска, – смеется Симонтон. – Мне перечисляли научные журналы, в которых меня не опубликуют». Но Симонтону, по его признанию, было не занимать упрямства. Он решил доказать, что его критики ошибаются.

Десятки лет Симонтон разрабатывал странную и увлекательную дисциплину под названием историометрия: изучение прошлого методами современной социальной науки, особенно статистики. Историометрия – это своего рода психологическая аутопсия, с тем лишь отличием, что «вскрытию» подвергается не отдельный человек, а целое общество. Однако ее интересуют не те события, которые являются предметом традиционной исторической науки, вроде войн, убийств или природных катаклизмов. В центре ее внимания находятся яркие исторические периоды, которые были ознаменованы удивительными произведениями искусства, глубокими философскими изысканиями и научными прорывами.

Симонтон очень быстро подметил явление, ключевое для историометрии: число гениев меняется от места к месту и от эпохи к эпохе. Гении не разбросаны случайно (один в Сибири, другой в Боливии), а возникают группами. Где есть один гений, там есть и другие гении – вспомним хотя бы Афины середины V века до н. э. или Флоренцию начала XV века н. э. Те или иные места в те или иные времена порождают соцветия блестящих умов и ярких идей.

Но почему? Теперь мы знаем, что дело не в генетике. Золотые века возникают и заканчиваются намного быстрее, чем меняются генофонды. Так в чем же тогда причина? В климате? В деньгах? В слепой случайности?

Обычно мы смотрим на творческую гениальность иначе. Мы думаем, что гениальность – дело сугубо «внутреннее». Но чем тогда объяснить соцветия гениев? И будь творчество лишь внутренним процессом, психологам удалось бы выявить универсальный «профиль творческой личности». Однако они этого не сделали и едва ли сделают. Гении могут быть и мрачными интровертами, как Микеланджело, и жизнерадостными экстравертами, как Тициан.

Подобно Гальтону, мы подошли к делу с неправильной стороны и задаем неправильные вопросы. Надо спрашивать не «Что есть творчество?», а «Где есть творчество?». Я веду речь не о театрах и ресторанах больших столиц. Все это – следствие творчества, а не источник. Я говорю и не о бесплатном питании и креслах-мешках – меня интересуют глубинные условия, зачастую неожиданные, которые становятся благодатной почвой для расцвета золотого века. Одним словом, я говорю о культуре.

Культура – это не только «набор общих подходов, ценностей и целей» (как полагает словарь)[4]. Это великий и незримый океан, в котором мы существуем. Или, если выражаться современным технологическим языком, культура – это общая IT-сеть. Да, она капризна и слишком часто ломается. Но без нее мы не можем толком общаться и действовать. Лишь сейчас мы начинаем глубже понимать взаимосвязь между культурной средой и самыми творческими идеями. Симонтон и несколько его коллег потихоньку разработали новую теорию креативности, которая объясняет, при каких обстоятельствах появляются гении.

Я хочу исследовать географию гения: облечь цифры Симонтона в плоть и кровь. Да, это нелегкая затея: соцветия гениев обусловлены не только местом, но и временем – нередко далеким от настоящего. Как судить о былом? Ведь нынешние Афины сильно отличаются от Афин Сократа. И все же я надеюсь, что остается какой-то дух места – «гений места».

Я сообщаю Симонтону о своих планах и получаю одобрительный кивок. Я уже направляюсь к выходу, когда он произносит имя: Альфонс Декандоль.

– Никогда не слышал о нем.

– Еще бы, – улыбается Симонтон.

Оказывается, это швейцарский ботаник, современник Гальтона. Гипотезу о наследственности таланта он считал абсолютно неверной, о чем и написал в своей книге (1873). Декандоль детально и убедительно объяснил, что гениальность обусловлена окружающей средой, а не генетикой. В отличие от Гальтона он учитывал свои культурные предрассудки. Скажем, того или иного швейцарского ученого он признавал гением лишь в том случае, если таково было мнение ученых за пределами Швейцарии. Его книгу «История науки и ученых за два века» Симонтон называет «одной из величайших книг, когда-либо написанных о гениальности».

Кто сейчас о ней помнит? Люди не пожелали слушать Декандоля.

– Это просто дружеское предупреждение, – говорит Симонтон на прощание.

Я выхожу на улицу, в дремотный полдень. Прохожу улочками кампуса к бару. Заказываю крепкий напиток и задумываюсь. Что делать дальше?

Я выбрал шесть исторических мест, не считая «здесь и теперь». Среди них есть города крупные (Вена начала XX века) и совсем крошечные по современным меркам, вроде Флоренции времен Возрождения. О некоторых местах (как Древние Афины) знают многие, о других (скажем, Калькутте XIX века) – мало кто. Но каждое из этих мест олицетворяет один из пиков человеческих достижений.

Почти все это – города. Мы любим природу – тропинку в лесу и плеск водопада, но в городской среде есть нечто, способствующее творчеству. Как гласит африканская пословица, нужна деревня, чтобы вырастить ребенка. А чтобы вырастить гения, нужен город.

Я обдумываю предстоящие странствия, и в голове рождаются все новые вопросы. В какой атмосфере жили эти гении? Всегда в одной и той же – или разной? Ведь было же что-то в самом воздухе этих мест. Но было ли оно одинаковым? И когда zeitgeist (дух времени) исчез, исчез ли вместе с ним гений места? Или какие-то следы остаются?

Но один вопрос постепенно вытесняет все прочие: не «как?» и «что?», а «зачем?». Зачем мне это путешествие? Напрашивается ответ, что это естественный следующий шаг в составлении летописи величайших достижений человечества – будь то погоня за счастьем или поиски вершин духа. Надеюсь ли я в глубине души, что и на меня снизойдет гениальность? Увы: я уже не молод, и мечты стать новым Эйнштейном или новым Леонардо давно канули в небытие (вместе с шевелюрой). Но у меня есть девятилетняя дочь, яркая и одаренная. Может, у нее получится? У нее есть все шансы – а какой отец не мечтает втайне, что из его ребенка вырастет новый Дарвин или Мария Кюри? Потому-то мы склонны направлять свою энергию на них – скажем, прививать им любовь к знанию и умение обучаться или показывать всю широту открывающихся интеллектуальных возможностей.

Быть может, мы беспокоимся за гены, которые передали им. Но в моем случае это не так: моя дочь приемная, родом из Казахстана – невротические гены моего рода не скажутся на ней. Мы с женой можем дать ей лишь воспитание, а не природу. И мне кажется, это важнее всего.

Как только не называли семью: клан, племя, «один из шедевров природы» (Джордж Сантаяна), «гавань в бездушном мире» (Кристофер Лэш). Все это верно. Однако семья – это еще и микрокультура, на которую мы влияем более непосредственно и глубоко, чем на любую другую культуру. Подобно всем культурам, семья может и стимулировать творчество, и гасить его.

Если задуматься, ответственность очень велика. Не случайно до сего момента я старался не думать о ней. Но теперь все будет иначе. Творчество, как и милосердие, начинается дома. И, отправляясь в путь по векам и континентам, я даю себе слово не забывать эту великую истину.

Глава 1

Все гениальное просто: Афины

«Свет. Кажется, это свет…»

Эта мысль зарождается в моем полусонном мозгу, пробуждая азарт новоиспеченного любителя древностей. Да, свет. Я стряхиваю с себя часы, проведенные в душном салоне «боинга». Свет.

Большей частью я не задумывался о свете. Не поймите меня превратно: свет – дело хорошее. Лучше, чем тьма. И все же я воспринимал его сугубо утилитарно. Но в Греции это невозможно. Греческий свет – живой и динамичный. Он танцует вокруг, отбрасывая всюду отблески и постоянно меняя яркость и оттенки. Греческий свет – сильный и резкий. На него нельзя не обратить внимание, а внимание, как я вскоре пойму, – это первый шаг к гениальности. Я выглядываю из окна такси, прикрывая глаза от яркого утреннего солнца, и спрашиваю себя: неужели я нашел одну из частей греческой картинки-загадки?

Хотелось бы думать, что ключи где-то рядом. Ведь эта загадка мучила поколения историков и археологов, не говоря уже о самих греках. Им не давал покоя вопрос: почему? Почему именно здесь? Почему в этой земле – залитой солнцем, но не самой примечательной – появился удивительный народ, о котором великий филолог Хамфри Китто сказал: «…не очень многочисленный, не очень могущественный, не очень хорошо организованный, но совсем иначе взглянувший на человеческое предназначение и впервые показавший роль человеческого ума».

Невиданный расцвет был недолгим. Считается, что период «классической Греции» длился 186 лет. Однако его кульминация, время между двумя войнами, охватывает всего 24 года. Что это для человеческой истории? Краткий миг, вспышка молнии в летнем небе, птичий посвист. Почему этот период был столь скоротечен?

Древняя Греция. Такси замедляет ход, медленно пробираясь по улицам (древние весьма удивились бы нашим часам пик!), а я размышляю над этими двумя словами. Мне становится неловко за себя: сколько я еще не знаю и как скучно то немногое, что знаю! Если я и думал о греках, то представлял себе суровых и невеселых людей, ломавших голову над неразрешимыми жизненными проблемами. Что мне до них? Мне надо оплачивать счета, отправлять электронную почту и доделывать срочную работу. Казалось, что древние греки имеют к моей жизни такое же отношение, как кольца Сатурна и тригонометрия.

Однако я ошибался (впрочем, не первый и не последний раз). В древности не найдешь нации более живой и актуальной для нас, чем греки. Все мы немножко греки, знаем мы об этом или нет. Если вам доводилось голосовать, или быть в составе коллегии присяжных, или смотреть кино, или читать роман, или беседовать за бокалом вина с друзьями (хоть о футбольном матче, хоть о сущности истины), вы можете сказать спасибо грекам. Когда вы высказывали разумную мысль, или задавались вопросом «почему?», или в безмолвном изумлении взирали на ночное небо, это было греческое мгновение. Если вы когда-либо говорили по-английски, опять-таки поблагодарите греков – ведь столь много наших слов восходят к богатому греческому языку, что греческий премьер-министр как-то произнес речь на английском языке, используя только греческие заимствования. Грекам мы обязаны демократией, наукой и философией. Они же, к добру или худу, дали нам письменные договоры, серебряные и бронзовые монеты, налоги, письменность, школы, коммерческие ссуды, технические справочники, большие корабли, инвестиции с разделенным риском и проживание землевладельцев вне своих участков. Почти каждая часть нашей жизни вдохновлена греками, включая само понятие вдохновения. «Благодаря грекам мы стали думать и чувствовать иначе», – говорит историк Эдит Гамильтон.

Такси останавливается возле светло-серого трехэтажного здания, которое выделяется среди соседних построек лишь вывеской: «Hotel Tony». Я вхожу в непрезентабельный вестибюльчик с белыми стенами, уставленный расшатанными стульями и сломанными кофеварками – вещами, в которых больше не нуждаешься, но с которыми жаль расставаться – из сентиментальности или в силу привычки. Как и Греция, гостиница Hotel Tony знала лучшие времена.

То же можно сказать и о самом Тони. Греческое солнце избороздило морщинами его лицо, а греческая кухня прибавила полноты и даже монументальности. Тони грубоват и обаятелен, он напоминает старую Грецию времен драхмы. Меньше евро, больше очарования. Подобно многим грекам, Тони очень артистичен. Он говорит чуть громче необходимого, бурно жестикулируя, независимо от темы. Словно выступает в Greek Idol[5]. И так все время.

Я плюхаюсь на кровать, достаю из багажа книги и начинаю их перелистывать. Они лишь крупица в море литературы, посвященной Древней Греции. Мой взгляд привлекает необычная книжка под названием «Повседневная жизнь в Афинах времен Перикла» (Daily Life in Athens at the Time of Pericles)[6]. К счастью, она непохожа на обычные исторические труды, которые не только убийственно занудны, но и взирают на события с такой горней высоты, откуда заметны лишь войны, катаклизмы да крупные идеологические движения. Их авторы напоминают метеорологов, которых в погоде интересуют циклоны и антициклоны. Мы, обыватели, воспринимаем погоду иначе: капли ливня на волосах, тепло солнечных лучей на лице, раскаты грома, от которых все замирает внутри. Так и с историей: история человечества – это не череда революций и переворотов. Это повесть о потерянных ключах, подгоревшем кофе и детях, спящих в колыбели. История сложена из мириад повседневных мгновений.

В этой бытовой сутолоке то тут, то там мы слышим тихие шаги гениев. Зигмунд Фрейд лакомится любимыми бисквитами в венском кафе Landtmann. Эйнштейн выглядывает из окна швейцарского патентного ведомства в Берне. Леонардо да Винчи отирает пот со лба в жаркой и пыльной флорентийской мастерской. Да, этим людям приходили в голову великие мысли, изменившие мир. Но все было неброско. И очень приземленно. Всякий гений, как и всякая политика, неотделим от своей среды.

С этой новой и земной точки зрения я много узнаю о древних греках. Например, они любили танцевать. Интересно, как выглядели такие номера, как «Кража мяса» и «Чесотка»? Я узнаю, что перед физическими упражнениями юноши натирались оливковым маслом и «мужской запах оливкового масла в гимнасии считался более сладким, чем благовония». Оказывается, греки не носили нижнее белье, считали сросшиеся брови признаком красоты, любили слушать пение цикад (а также употреблять их в пищу). Вдобавок ко многим интересным мелочам книга описывает, что греки производили, хотя, к сожалению, не касается важного для меня момента: как они это производили.

Но прежде чем браться за дело, я нуждаюсь в том, чего у древних греков не было: кофе. Однако этот напиток богов нельзя поглощать где угодно. Место имеет значение.

Кафе для меня как дом. Оно яркий пример того, что социолог Рэй Ольденбург назвал «третьим местом». Меню не играет роли (или почти не играет). Главное – атмосфера: не скатерти и мебель, а нечто неуловимое в обстановке, что позволяет ощутить себя легко и спокойно в органичном переплетении стука посуды с мирной тишиной.

Не знаю, как древние, – а нынешние греки далеко не «жаворонки». В восемь часов утра улицы пустынны: лишь кое-где протирает сонные глаза лавочник да мелькнет группа полицейских в экипировке, достойной Робокопа, – напоминание о том, что в третьем тысячелетии Афины так же неспокойны, как в античные времена.

Следуя указаниям Тони (он выдавал их, дико размахивая руками), я сворачиваю на тихую улочку, усеянную кафе и магазинчиками, которые олицетворяют уютную общинность, свойственную древнему городу. И вот мое «третье место». Называется оно «Мост». Подходящее название: ведь я собрался строить мост между столетиями…

«Мост» не шикарное заведение, а всего лишь маленькое уличное кафе. Столики расставлены возле дороги: сиди себе и разглядывай прохожих, словно в театре. В таких кафе греки любят проводить досуг – ничего не делают, а просто сидят, компаниями и поодиночке. Сидят в летнюю жару и зимний холод. Могут обойтись без стула: довольно дорожного бордюра или пустой картонной коробки. Никто не умеет сидеть так, как сидят греки.

«Калимéра (добрый день)!» – говорю я и присаживаюсь за столик. Заказываю эспрессо и грею руки о чашку. Утренний воздух свеж, но день обещает быть теплым. «Может, мы обанкротимся – но погода-то останется хорошей!» – оптимистично заявил мне Тони, когда я выходил из гостиницы. И ведь он прав: здесь не только само пространство пронизано светом, но и небо безоблачно триста дней в году. Воздух же достаточно сух. Может, именно климатом объясняется афинский гений?

К сожалению, нет. Возможно, климат сделал мысль древних греков более острой, но не он был ее причиной. Начать с того, что погода в Греции не слишком изменилась с середины V века до н. э., однако гении с тех пор повывелись. В то же время золотые эпохи расцветали и в менее уютных землях – взять хотя бы бардов елизаветинского Лондона: они творили под сумрачным английским небом.

Я заказываю второй эспрессо. В моей голове происходит перезагрузка, и я осознаю, что слишком спешу. Я иду по следу гения, но знаю ли, что это значит? Как я уже сказал, гений – человек, благодаря которому совершается интеллектуальный или творческий скачок. Но кто решает, что считать скачком?

Мы решаем. Фрэнсис Гальтон сделал много ошибок, но его определение гения, хотя и типично сексистское, попадает в яблочко: «человек, которому свет охотно сознает себя обязанным». Примут ли тебя в клуб гениев, зависит не от твоего гения, а от коллег и общества. Это публичный вердикт, а не частное мнение. Согласно одной теории (назовем ее «теорией моды»), в него все и упирается. Считают ли человека гением, целиком зависит от моды и капризов времени. «Творчество невозможно отделить от его признания», – полагает психолог Михай Чиксентмихайи, основной сторонник этой теории. Грубо говоря, гений есть тот, кого назовут гением.

На первый взгляд это нелогично и даже оскорбительно. Не может все упираться в человеческое суждение – есть же и объективные вещи!

Ничуть, отвечают нам. Вспомним Баха. При жизни его не слишком почитали, а «гением» объявили лишь через 75 лет после смерти. Надо полагать, он долго ходил в «непризнанных гениях». Но что это значит? «Что, помимо неосознанного тщеславия, оправдывает данное суждение?» – спрашивает Чиксентмихайи. Утверждение, что это мы открыли гениальность Баха, подразумевает, что наши предшественники были идиотами. А что, если в будущем Баха изгонят из пантеона гениев? Как мы будем выглядеть?

И таких примеров много. Во время премьеры «Весны священной» Стравинского в Париже в 1913 г. зрители освистали артистов. Критики обозвали этот балет «извращением». А теперь говорят: классика. Когда Моне представил публике свой цикл «Кувшинки», искусствоведы называли вещи своими именами: у художника испортилось зрение. И лишь впоследствии, когда абстрактный импрессионизм вошел в моду, эти картины были объявлены гениальными.

Еще один аргумент в пользу «теории моды» – греческие вазы. Сейчас они, на радость туристам, выставлены в музеях по всему земному шару. Они находятся за пуленепробиваемыми стеклами под вооруженной охраной. Однако греки не приходили в восторг от этих ваз, а использовали их в бытовых нуждах. Вазы были самыми обычными предметами. Греческая керамика стала считаться высоким искусством лишь в 1970-х гг., когда художественный Метрополитен-музей в Нью-Йорке заплатил более $1 млн за одну вазу. Так когда же эти глиняные горшки превратились в творение гения? Нам нравится думать, что вазы были им всегда, просто люди не сразу осознали их гениальность. Но это не единственное возможное объяснение. «Теория моды» полагает, что вазы стали шедеврами лишь в 1970-х гг., когда это заявил (на языке денег) Метрополитен-музей.

Неужели все настолько субъективно? Мысль об относительности гения беспокоит меня, пока я заказываю еще один эспрессо и обдумываю, как подступиться к решению Великой Греческой Загадки. Почему это место воссияло столь ярким светом? Климат я уже исключил. Может, дело в чем-то столь же простом – в скалистой местности, свободных одеждах или вездесущем вине?

Афины просыпаются, и «Мост» становится удобной точкой обзора. Откинувшись на спинку стула, я вглядываюсь в море лиц. Это ли потомки Платона и Сократа? Таким вопросом задаются и многие ученые. Один австрийский антрополог заявил, что нынешние греки происходят не от Платона и его соплеменников, а от славян и албанцев, переселившихся сюда столетия назад. Эта теория вызвала в Греции легкий переполох. Грекам не понравилась мысль о том, что они не дети Платона. «Не сомневаюсь, – заявил некий политик, – что мы прямые потомки древних. У нас те же самые пороки!»

И какие пороки! Древние греки были отнюдь не ангелами. Они устраивали дикие недельные праздники, пили вино в неимоверных количествах и знали толк в каждой разновидности секса. Но, несмотря на все эти выходки (или благодаря им?), сумели подняться на такие высоты, которые были недоступны иным цивилизациям. Это то, что нам известно и понятно. Остальное мутно, как стакан узо. Более того, мое расследование сталкивается с первой заминкой: оказывается, Древней Греции в строгом смысле не существовало. Существовали Древние Греции – сотни независимых полисов (городов-государств), которые, несмотря на общность языка и некоторых культурных особенностей, отличались друг от друга не меньше, чем Канада от ЮАР. У каждого полиса было свое правительство, свои законы, свои обычаи и даже свой календарь. Правда, города торговали друг с другом, соревновались в спорте и подчас вступали в кровавые войны, но большей частью жили сами по себе.

Как такое получилось? Дело в местном рельефе. Скалистый и гористый, он создавал между городами природные барьеры, превращая их в наземные острова. Неудивительно, что в этих землях возникли самые разные микрокультуры.

И это к лучшему. Природе чужд не только вакуум – ей чужда и монополия. Именно времена фрагментации ознаменовались самыми существенными творческими скачками. В этом состоит закон Данилевского: народы лучше реализуют свой творческий потенциал, если принадлежат к независимому государству – пусть даже крошечному. Очень разумно! Если считать мир лабораторией идей, то чем больше в ней чашек Петри, тем лучше.

В Греции одна чашка Петри превзошла все другие: Афины. Этот город дал больше блестящих умов – от Сократа до Аристотеля, – чем любое другое место планеты. (Лишь Флоренция эпохи Возрождения отстала ненамного.)

Однако в те времена никто не предрек бы Афинам такое будущее. Начнем с того, что греческая земля мало подходила для земледелия: камни да скалы. «Скелет истощенного недугом тела», – сказал о ней Платон[7]. К тому же Афины были маленькими: в них жило не больше людей, чем в канзасском городе Уичито. Были места побольше (Сиракузы), или побогаче (Коринф), или посильнее (Спарта) – но вперед вырвались Афины. Почему? Был ли афинский гений лишь слепым везением, – «счастливо сошлись обстоятельства», как выразился историк Питер Уотсон, – или афиняне сами стали кузнецами своего счастья? Боюсь, эта загадка поставила бы в тупик и Дельфийского оракула.

И все же, основательно накофеинившись и преисполнившись простодушной отваги, я отправляюсь искать ключи к тайне. Для начала, решаю я, следует пообщаться с нужными людьми.

«Добро пожаловать в мой кабинет», – произносит Аристотель с театральным, а-ля Тони, жестом руки. Чувствуется, что эта фраза ему привычна. И его можно понять: ведь мы находимся над Афинами, на вершине Акрополя.

Мы встретились несколькими часами ранее, в вестибюле Hotel Tony. Поначалу мне показалось, что на грека он не похож: светлая кожа, непослушные рыжие волосы, свисающие на лицо подобно занавеске. Но вскоре я понял, что моя мысль смехотворна: типично греческой внешности не существует, как не существует внешности французской или американской. Греки не одна раса и никогда ею не были.

Второе впечатление: мой собеседник выглядит возбужденным. В чем дело? Быть может, сказывается стресс из-за непрестанного кризиса, что царит ныне в Греции? Непонятно. Но сомнений нет: он далек от спокойствия. Однако, пока мы идем и разговариваем, я понимаю, что принял за нервозность страсть – страсть к истории, которая струится сквозь него током в 220 вольт (а может, и больше).

Мы шагаем к Акрополю, и я ожидаю подходящего случая, чтобы узнать имя своего гида. А услышав, что его зовут Аристотель, нахожу это знаменательным. Что может быть более правильным и более греческим, чем идти по стопам Аристотеля вместе с Аристотелем?

Мы пересекаем пешеходную улицу, уже полную прохожих. И тут я решаю взять быка за рога, вспомнив великого философа.

– Какое у вас интересное имя, Аристотель, – робко говорю я.

Спутник пожимает плечами.

– Неудобное имя, – коротко отвечает он, оставляя меня гадать, в чем же состоит неудобство. Друзья называют его Ари – к его величайшему неудовольствию. Впрочем, признает он, это хотя бы как-то отдаляет его от философа, а также от Аристотеля Онассиса – судовладельца, миллиардера и мужа Жаклин Кеннеди.

Мы обходим туристов и спецподразделение полиции. Аристотель рассказывает, как стал гидом-экскурсоводом. Он хотел служить в греческой армии, но его не взяли. Почему не взяли, я не понял, а расспрашивать не стал: чувствовалось, что вопрос болезненный. Тогда Аристотель занялся археологией, с головой уйдя в прошлое. И не просто прошлое, а прошлое, отстоящее от наших дней на полтора тысячелетия. Его специальность и страсть – античные кровли. Оказывается, о цивилизации можно многое узнать по кровлям.

– Мы сейчас ведем себя очень по-гречески, – замечает Аристотель.

– Неужели? Мы ведь просто идем.

– Вот именно. Древние греки много ходили.

И не просто ходили: думали и философствовали на ходу.

И, как обычно, знали, что делают. Ведь многие гении создали свои шедевры во время прогулок. Работая над «Рождественской песней», Диккенс исходил десятки километров по ночным лондонским улицам. Марк Твен тоже много прогуливался, хотя большей частью возле рабочего стола. Его дочь вспоминает: «Диктуя, отец нередко ходил туда-сюда… И тогда казалось, что в комнату вливается свежий дух».

А недавно ученые решили изучить взаимосвязь между ходьбой и творчеством. Стэнфордские психологи Мэрили Оппеццо и Дэниэл Шварц провели эксперимент, в котором участвовали две группы людей: одни ходили, другие сидели. Обе группы выполняли «тест Гилфорда на альтернативное использование»: придумывали нестандартное применение обычному предмету. Цель этого теста – измерить «дивергентное мышление», один из важных компонентов творчества. Дивергентное мышление – это способность решать задачи разными и подчас неожиданными способами. Дивергентное мышление спонтанно и свободно. Напротив, конвергентное мышление более линейно и предполагает сужение, а не расширение возможностей. Конвергентные мыслители пытаются найти единственный правильный ответ на вопрос. Дивергентные мыслители ищут нетривиальный ракурс.

Судя по результатам, опубликованным в Journal of Experimental Psychology, древние греки интуитивно догадались о чем-то важном. Креативность «стабильно и значительно» повышалась во время ходьбы. Причем, что удивительно, не имело значения, ходил ли человек по улице или в помещении на беговой дорожке перед пустой стеной, – все равно творческих решений было в два раза больше, чем у «сидельцев». Чтобы подстегнуть креативность, долго ходить не требовалось: хватало от 5 до 16 минут.

Древние греки, жившие за столетия до беговой дорожки, ходили по улице. И вообще все делали на улице. Дом служил главным образом спальней. Если не считать сна, греки оставались там не долее получаса. («Как раз достаточно, чтобы сделать все дела с женами», – замечает Аристотель, когда мы подходим к воротам Акрополя.) Остальное время они проводили на агоре (городской площади), занимались в гимнасии или палестре (местах для физических упражнений) или ходили по холмам, окружающим город. И все эти занятия не были второстепенными, ибо, в отличие от нас, греки не проводили четкой границы между физической и умственной деятельностью. Знаменитая Платоновская академия, предшественница нынешних университетов, была местом не только философских дискуссий, но и телесных упражнений. Тело и ум считались неразрывными частями целого. Как говорится, в здоровом теле здоровый дух. Помните роденовского «Мыслителя»? Настоящий греческий идеал: мускулистый мужчина, погруженный в раздумья.

А вот и сам Акрополь («верхний город»). Это не здание, а место на высоком холме с плоской вершиной и родниковыми источниками поблизости. Такое расположение неслучайно. Греков отличало тонкое чувство пространства. Скажем, Сократ превозносил выгоды ориентации дома на юг за два тысячелетия до нью-йоркских агентов по недвижимости. Здания были не просто сооружениями – каждое обладало духом, «гением места» (genius loci). Греки были убеждены, что качество мысли определяется тем, где человек при этом находится. Не случайно одна из философских школ обязана своим названием архитектурному стилю: слово «стоики» восходит к слову «стоá» («крытая колоннада»), ибо стоики философствовали в «расписном портике».

Мы карабкаемся на самый верх, где с величественной уверенностью восточного монарха или судьи расположился Парфенон. И слава его, замечает Аристотель, заслуженна. Это один из величайших шедевров инженерного искусства. Ведь даже доставить на холм тысячи блоков мрамора было нелегкой задачей. А дальше – труды плотников, кузнецов, медников, каменщиков, красильщиков, живописцев, ткачей, прядильщиков, лепщиков, сапожников, шахтеров, изготовителей канатов и строителей дорог. Как ни странно, строители сделали свою работу очень быстро, при этом уложившись в бюджет (что, согласитесь, бывает нечасто).

– Как вам колонны? – спрашивает Аристотель.

– Изумительно! – отвечаю я, пытаясь понять, к чему он ведет.

– Они прямые?

– Разумеется.

Аристотель хитро улыбается:

– Вовсе нет. – Он достает из рюкзачка иллюстрацию Парфенона. Оказывается, прямизна и строгость линий – иллюзия. В здании нет ни единой прямой линии. Каждая колонна имеет легкий изгиб. Хорошо сказал об этом французский писатель Поль Валери: «Перед мастерски облегченной, совсем безыскусной на вид громадой мы даже не замечали, как нас исподволь приводили в восторг неуловимые изгибы, легчайшие чарующие наклоны и те утонченные комбинации правильных и неправильных форм, которые он (архитектор) вводил и скрывал, наделяя их силой столь же неотразимой, сколь и загадочной»[8].

Эти слова – «комбинации правильных и неправильных форм» – западают мне в память. Есть в них нечто более глубокое, чем просто наблюдение об инженерных приемах. Ведь все Древние Афины сотканы из сочетаний прямого с изогнутым, упорядоченного с хаотическим. Здесь и суровый законодательный кодекс, и сутолока городской площади, и строгие статуи правителей, и улицы, выстроенные словно без плана. Мы привыкли думать, что греки – люди рациональные, с четким логическим мышлением. И так оно и есть. Однако была в них и иррациональная сторона. В классических Афинах заметна некая «безумная мудрость». Людьми руководил «фобос» («страх», «ужас»): «тот благоговейный страх и трепет, который возникает в присутствии сверхъестественной силы или при ощущении ее» (Робер Фласельер). Греки страшились безумия, но считали его «даром богов».

Тема беспорядка важна в греческой космогонии: в начале вещей был не свет, а хаос. Однако хаос не стоит воспринимать непременно в негативном ключе. Греки (и, как я вскоре узнаю, индусы) видели в хаосе сырье для творчества. Не потому ли афинские вожди отказывались «упорядочить» городской план? Конечно, основные соображения были практическими: в петляющих улицах легче обороняться от захватчиков. Но нельзя исключить и интуитивное понимание, что хаотичность стимулирует творческую мысль.

Все это не означает, что греки были халтурщиками. Аристотель сопоставляет их с другой великой цивилизацией: «Египтяне достигали совершенства, как они его понимали, и останавливались. А греки всегда хотели большего. Всегда хотели лучшего». Поиск совершенства был столь всепоглощающим, что греческие скульпторы уделяли задней стороне статуй не меньше внимания, чем передней. В облике Парфенона заметно и еще кое-что: явное желание заткнуть за пояс другие города-государства. Зодчий Иктин, возводивший Парфенон, видел храм Зевса Олимпийского и хотел превзойти его. «Ими всегда двигал дух соревнования», – говорит Аристотель. Не здесь ли следует искать истоки гениальности?

Современные исследователи, изучающие гений, занимались сходным вопросом. Интересное исследование провела Тереза Амабайл, психолог из Гарвардского университета. Ее интересовало, как повлияет на творческое мышление обещание награды. Она разделила команду добровольцев на две группы. Каждую группу попросили сделать коллаж. Но одной сказали, что работу оценят художники, после чего авторам наиболее творческих коллажей выдадут денежную премию. Другой же предложили, по сути дела, просто развлечься.

Разница в результатах была разительной. Согласно выводам жюри, те, кого не оценивали и за кем не наблюдали, создали намного более творческие коллажи. В последующих исследованиях, проведенных Амабайл и ее коллегами, наблюдалась сходная картина. Ожидание награды или оценки, даже позитивной, пагубно сказывалось на творчестве. Амабайл называет данный феномен теорией внутренней мотивации. Коротко говоря, «люди проявляют максимум творческих способностей, когда ими движут преимущественно интерес, удовольствие, радость и вызов со стороны работы как таковой, а не давление внешних обстоятельств». Она предупреждает, что многие школы и корпорации ненароком гасят творчество, повышая роль наград и оценок.

Звучит убедительно и, как подсказывает интуиция, вполне логично. Кто из нас не испытывал ощущение творческой свободы, которое дарят заметки, написанные в стол, или наброски в личном дневнике, когда знаешь, что никто не увидит твои потешные каракули?

Однако в жизни не все так просто. Если дело в одной лишь чистой радости от самого действа, то почему спортсмены показывают на состязаниях лучшие результаты, чем во время тренировок? Почему Моцарт бросал начатое, когда заказчик отменял заказ? Почему столь многих ученых мотивирует желание получить Нобелевскую премию? Джеймс Уотсон и Фрэнсис Крик, впервые описавшие структуру ДНК, открыто признавались, что их целью было удостоиться Нобелевки (и в 1962 г. эта цель была достигнута). Желание быть первыми выводило на вершины мастерства зодчих Древних Афин. Один из героев Гомера описывает отцовские наставления:

…и мне заповедовал крепко

Тщиться других превзойти, непрестанно пылать отличиться.

(Илиада, 6.207–208)[9]

А Гомер был для древних греков высочайшим авторитетом.

Некоторые недавние исследования заставляют усомниться в теории внутренней мотивации. Джекоб Эйсенберг, профессор бизнеса в Университетском колледже Дублина, и Уильям Томпсон, психолог из Университета Маккуори, выяснили, что опытные музыканты импровизируют более творчески, если их соблазняет публичность или денежная награда. Вот вам и теория внутренней мотивации! Где ошибка – у Амабайл или Эйсенберга с Томпсоном?

Однако, скорее всего, противоречия нет. По мнению Эйсенберга и Томпсона, в этих экспериментах участвовали разные типы людей. Амабайл работала с новичками и любителями, а они – с профессионалами, у каждого из которых был как минимум пятилетний стаж работы. По-видимому, опытных творцов конкуренция мотивирует, а неопытным только мешает.

Разрабатывается теория, согласно которой в идеале нужна комбинация внутренней и внешней мотивации. Первоначально человека стимулирует обещание награды (скажем, денег или статуса). Однако, погрузившись в работу, он входит в особое психологическое состояние, называемое «потоком», и тогда забывает о меркантильности, а порой и о времени. Так было с Уотсоном и Криком: они мечтали о Нобелевке, но она отступала на задний план, когда они с головой погружались в исследования.

Вопрос не столько в том, склонен ли человек к соперничеству, сколько в том, для чего (или для кого) он вступает в борьбу. В Древних Афинах ответ был ясен: для города. Афиняне испытывали глубокое чувство родства со своим городом, которое нам даже трудно себе представить. Ближе всего к этому нынешнее понятие «гражданского долга», но оно предполагает обязанность, а не удовольствие. То, что чувствовали афиняне, правильнее было бы назвать гражданской радостью. Причудливость этого сочетания слов в нашем восприятии – яркое свидетельство пропасти, отделяющей нас от людей Древнего мира.

Впрочем, социальные ожидания тоже имели место. Аристотель говорит, что афиняне называли человека, не участвующего в делах общества, словом «идиóтис». (К нему восходит наше «идиот».) Апатическая обособленность не была присуща афинянам – во всяком случае надолго. У знаменитого историка Фукидида есть такие слова: «Мы… признаем человека, не занимающегося общественной деятельностью, не благонамеренным гражданином, а бесполезным обывателем»[10]. Вот так – ни больше ни меньше. А я ныл, как капризный ребенок, когда две недели участвовал в суде присяжных.

Мы с Аристотелем присаживаемся на камень. Отсюда хорошо видны Афины. Куда ни кинь взгляд, обстановка урбанистическая: бескрайнее море невысоких домов и офисных зданий, дорожных развязок и антенн. Ничего не поделаешь: нынешние Афины мало похожи на Афины V века до н. э. Сейчас в этом городе есть сложные внутренние и внешние коммуникации, дорожные пробки и банкротства, айфоны и антидепрессанты, спутниковое телевидение и мясные полуфабрикаты.

Говорят, прошлое – чужая страна: в нем все по-другому. Пожалуй, так и есть. Но, к несчастью, в этой стране (в данном случае в Древней Греции) еще и строгий пограничный контроль. Она не любит незваных гостей, таких как я. Однако, если я хочу решить Афинскую Загадку, мне нужно преодолеть кордон. Вот только как?

«Прищурься», – советовал американский приятель, узнавший о моих планах с Афинами. Я тогда отшутился, а ведь идея неплохая: иногда можно увидеть больше, если сузить поле зрения, а не расширить его. Зум-объектив открывает не меньше, а иногда и больше, чем объектив широкоугольный.

Между тем Аристотель охлаждает мой пыл: в V веке до н. э. мне бы не понравилось. Великие Афины, колыбель западной цивилизации, место рождения науки, философии и много чего еще, были изрядной помойкой. Узкие и грязные улицы. Дома из дерева и глины, столь хлипкие, что грабители забирались в них, устраивая подкопы… (Кстати, слово «взломщик» по-древнегречески буквально означало «подкапывающийся под стены».) И ладно бы еще шум – крики торговцев на площади, дребезжащие звуки лютни, – но зловоние испортило бы нам прогулку. Люди облегчались во дворах своих домов или прямо на улицах, где грязь лежала до тех пор, пока раб не смывал ее. Условия были такими, что историк Якоб Буркхардт заметил: «Ни один разумный и нормальный человек нашего времени не захотел бы в них существовать». А сказал он это в XIX веке!

Итак, что же получается? Городок грязный, почва каменистая, вокруг враждебные соседи. Жители «никогда не чистили зубы, не пользовались носовыми платками, вытирали пальцы о волосы, плевали на землю и массово умирали от малярии и туберкулеза» (Робер Фласельер). Казалось бы, гению взяться неоткуда. Или наоборот?

Как оказалось, идея, что гениям нужны тепличные условия, – одно из крупнейших заблуждений. Наоборот, рай противопоказан гениям. Он расслабляет и расхолаживает – а творческий гений выковывается через поиск решений в трудных ситуациях. «Афиняне стали зрелыми, поскольку им бросали вызовы со всех сторон», – заметил Ницше. (Как тут не вспомнить его знаменитую фразу: «То, что нас не убивает, делает сильнее».) Творчество возникает как ответ окружающей среде. Греческая живопись стала откликом на удивительный свет вокруг, – и греческий художник Аполлодор первым создал иллюзию глубины пространства; греческая архитектура была ответом на причудливый ландшафт; греческая философия сформировалась как реакция на тревожные и смутные времена.

Рай – это совершенство, а совершенство не требует действий. Вот почему богатые люди и богатые страны часто застывают в развитии. Афины же и были, и не были богатыми. Помните, Джон Кеннет Гэлбрейт сказал, что Америка 1960-х гг. отличалась «частным великолепием и общественной скудостью»? А тут все наоборот: дома богачей были немногим приличнее, чем дома бедняков. Вообще афиняне с подозрением относились к личному богатству. Трагедии Эсхила наполнены историями о несчастьях, которые оно сулит. Всем, от ремесленника до врача, платили почти одинаково. Законы ограничивали траты на похороны и запрещали женщинам брать в путешествие больше трех платьев. В Древних Афинах, констатирует Льюис Мамфорд, видный философ техники, «бедность не смущала, а богатство вызывало недоверие».

Эта политика имела свои минусы (никаких излишеств в покупках – забудьте о прекрасной клепсидре, которую вы присмотрели на агоре), зато афиняне были свободны от мещанского стяжательства и потребительства. «Красота была дешевой, а лучшие блага жизни, и прежде всего сам город, – доступными: стоит лишь руку протянуть», – пишет Мамфорд.

А вот расходы на общественные нужды в Афинах были щедрыми. И средства на них черпали не только из кармана афинян. На Парфенон и другие славные проекты пошло немало денег из фондов, собранных Делосским союзом. Делосский союз был прообразом НАТО: альянсом против общего врага – персов. По сути, афиняне сказали союзникам: «Спасибо за взносы. Мы найдем им достойное применение». Что ж, никто не обещал, что колыбели гениев будут отличаться деликатными манерами…

Пока мы обходим Парфенон, Аристотель объясняет: получив массу денег от союзников, Афины внезапно стали центром Древнего мира. «Если вы были инженером, или архитектором, или скульптором, или философом, вы стремились сюда изо всех сил».

Назовем это «теорией магнита»: Древние Афины (или Кремниевая долина) прославились креативностью, поскольку привлекли, подобно магниту, умных и амбициозных людей, яркие таланты. Трудно не согласиться. Однако не слишком ли простое объяснение? Да и что оно объясняет? «Здесь много творчества, поскольку сюда съехались творческие люди». Да, но почему эти люди съехались? Почему возник магнит?

Здесь мы упираемся в фактор времени. Со временем Периклу, великому афинскому вождю, в высшей степени повезло. Ведь большую часть истории Афины либо готовились к войне, либо воевали, либо оправлялись от войн. В период между Греко-персидскими войнами и Пелопоннесской войной (454–430 гг. до н. э.) в Афинах был мир. Именно тогда Перикл вплотную занялся культурными проектами. Именно тогда был построен Парфенон. Значит, одно из условий золотого века – мир.

Минутку, скажете вы: разве не войны породили многочисленные изобретения – скажем, реактивный двигатель и радар? Да, инновации возникают в военное время, однако у них узкая направленность: пушка лучше стреляет, самолет быстрее летает. И хотя подчас это можно применить в гражданских целях, конечный результат войны, как показал в своем подробном исследовании Дин Симонтон, негативен. Причем «негативный эффект касается всех форм творчества, включая технологию».

Мы с Аристотелем сидим на древней каменной плите под лучами средиземноморского солнца, а вокруг роем ос толпятся туристы. Я задаю собеседнику прямой вопрос: почему именно Афины? Что было необычного в афинском воздухе?

На сей счет у Аристотеля не припасено ни ответа, ни меткой цитаты, ни картинки в рюкзачке. Обычно ему не задают такие вопросы. Величие Афин воспринимается как должное. Он долго думает, прежде чем ответить.

– Наверное, дело в политической системе. В отличие от других городов-государств у афинян была свобода слова и открытые дискуссии. В собрании оратор вставал на возвышение и обращался к аудитории в 7000 человек. И так по сорок раз в год. И никаких запретных тем. Если вы желали стать государственным деятелем, вам требовались красноречие и образование. Плюс выдержка. Люди оставались там от восхода до заката солнца, сначала обсуждая бытовые вопросы (например, запасы воды и зерна), а затем переходя к более серьезным… Так что – да, – уверенность в голосе Аристотеля крепнет, – дело в демократии.

А ведь не факт. Здесь все та же проблема: что было раньше – курица или яйцо? Демократия породила в Афинах творчество или расцвет творчества привел к демократии? И потом, в голове у меня звучат слова Дина Симонтона, который тщательно изучил вопрос и выяснил, что не существует корреляции между золотым веком и демократией. По его словам, важна свобода, а не демократия. А это не одно и то же. «Бывают просвещенные автократы. В Китае никогда не было демократии, но просвещенные автократы были». Некоторые психологи идут дальше: по их мнению, олигархии больше способствуют творчеству, чем демократии, поскольку в них меньше общественного контроля, а значит, больше готовности затевать рискованные и «ненужные» проекты. Поэтому, как ни боязно спорить с человеком по имени Аристотель, демократия сама по себе не объясняет величие Афин. Значит, нужно продолжать поиски.

Мы снова трогаемся в путь. Аристотель ведет меня в сердце Древних Афин. Это вовсе не Акрополь, как думал я (и не только я). Его священные стены остаются далеко позади. А мы через несколько минут входим в ворота и оказываемся перед руинами и остатками построек.

– Вот и пришли. – В голосе Аристотеля звучит торжество.

Агора. Буквально это слово означает «место народных собраний», однако агора была чем-то гораздо бóльшим. Когда афиняне принялись восстанавливать город после разграбления персами, они начали не с храмов Акрополя, как можно было бы ожидать, – они начали отсюда, с подлинного центра города.

Здесь царили шум и сутолока. Продавцы расхваливали свой товар, а софисты превозносили свои ораторские услуги. Здесь сквозило напряжение; зачастую возникали споры, а подчас и потасовки. И все же афинянам нравилась агора, что многих удивляло. Персидский царь Кир сказал, что не испытывает уважения к людям, которые создали специальное место, «где собираются, чтобы обманывать друг друга и лгать под клятвой».

На афинской агоре торговали всем подряд. Если какая-то вещь существовала, ее можно было найти там. Комедиограф Эвбул перечисляет товары: «Фиги, повестки в суд, виноградные гроздья, репы, груши, яблоки, очевидцы на суде, розы, каша, медовые соты, турецкий горох, судебные тяжбы, медовые пирожки, мирт, устройства для бросания жребия, ирисы, барашки, водяные часы, законы, обвинительные акты». Конечно, торговали не вперемешку. Отдельные ряды предназначались для свежих фруктов и сушеных фруктов, свежей рыбы и копченой рыбы, пряностей и благовоний, обуви и лошадей. Был и рынок воров (керкопов), где сбывали краденое.

Агору любил Сократ. Он приходил сюда поспорить с торговцами, узнать последние слухи, потолковать о природе красоты. Говорят, он проводил часы в лавке сапожника по имени Симон, хотя доказательства канули в Лету. Когда археологам кажется, что они наконец-то напали на след Сократа – скажем, обнаружили глиняную чашу с надписью «Симон», – зацепка оказывается ложной. Будто бы смех самого Сократа доносится до нас через века: «Я здесь… Нет, я здесь… Поймайте меня, если сможете». Его и живого-то было нелегко «поймать»: он ускользал от попыток втиснуть его в обычные рамки.

Вечереет. Прогулка с Аристотелем подходит к концу, я уже собираюсь попрощаться, как вдруг этот рыжеволосый человек останавливается. И я понимаю, что у него из головы не выходит моя затея с путешествием – попытка найти «рецепт гения».

– Скажу вам честно, – грустно и спокойно говорит он, повернувшись ко мне, – по-моему, у вас не выйдет найти единую формулу.

Пряди кирпичных волос спадают ему на лицо, его руки непривычно замерли. Его слова отскакивают от меня и падают вниз, на древние камни агоры.

Мы прощаемся и расходимся в противоположных направлениях. Вечернее солнце погружается в мягкую розовую перину. И хотя до гостиницы далеко, я решаю пройтись… Подобно Сократу.

– Сократ был Чувак.

Эти слова сказаны с глубокой уверенностью и без тени иронии. Я слегка теряюсь. Мне уже кое-что известно о Сократе. Один из основателей западной философии, обожал задавать вопросы и был казнен городом, который любил, несправедливо обвиненный в безбожии и «развращении молодежи». Но… «чувак»?! Может, я ослышался?

– Да, Чувак.

На сей раз в голосе собеседницы звучит еще больше убежденности. Ее зовут Алиша Столлингз. Это талантливая поэтесса, которая давно живет в Афинах. Удостоилась стипендии фонда Макартура, неофициально именуемой «грантом для гениев». Если кто и сможет объяснить мне афинский гений – так это Алиша. Во всяком случае, так я думал, пока не услышал про «чувака».

Она предложила встретиться в кафе недалеко от ее дома. «Возле храма Зевса», – будничным тоном сказала Алиша. Подобные указания получаешь в Греции на каждом шагу. Да, это вам не у себя на родине. «Спросите дорогу к храму Зевса» звучит куда увлекательнее и романтичнее, чем «поверните налево у Dunkin' Donuts». И ведь никакой нарочитости: люди просто выбирают естественные ориентиры. Здесь и храм Зевса, и McDonald's. Все это краски одного калейдоскопа.

Итак, мы сидим в кафе за бокалом вина, а я пытаюсь понять, почему Сократ был чуваком. Очевидно, Алиша использует данное слово в его лучшем смысле, имея в виду фильм «Большой Лебовски» братьев Коэн[11]. Но можно ли уподобить Сократа любителю марихуаны и коктейля «Белый русский»? Не знаю. Звучит сомнительно.

– Да вы сами посудите, – говорит Алиша, почувствовав мой скепсис. – Вокруг Сократа все кипело и бурлило, а он оставался скалой, островом спокойствия. Настоящий Чувак. За всю долгую и интересную жизнь не написал ни строчки. Сидеть и писать – совсем не его занятие. Или вспомните, как в час казни, перед тем как сделать глоток из смертоносной чаши, он сказал: «А вы послушайтесь меня и поменьше думайте о Сократе, но главным образом – об истине»[12]. Это не просто в стиле Чувака – в центре внимания не «я», а истина, – но, что любопытно, Сократ говорит о себе в третьем лице. Тоже очень «по-чуваковски».

Однако Сократ был не просто Чуваком – он был афинским чуваком. И уникальным афинским чуваком. Ибо никогда Человек и Город не подходили друг другу столь идеально. Афины были его любовью, и он не помышлял жить или умереть где-либо еще. Когда его приговорили к смерти, друзья предлагали бежать, но он решительно отказался. У него были с этим городом свои отношения, и он желал пройти этот путь до конца.

Этот босоногий и несгибаемый чудак находился в том положении, которое характерно для гениев: не был ни «своим», ни «чужим». Обладая нетривиальным складом ума, он умел взглянуть на вещи свежим взглядом. И в то же время достаточно хорошо понимал и чувствовал жизнь и людей, чтобы его слова находили отклик у других.

Отнюдь не всегда гении привлекательны, и Сократ – подтверждение тому. Он не поражал красотой. «Бородатый, волосатый, с приплюснутым носом, глазами навыкате и с толстыми губами» – так описывает его внешность историк Пол Джонсон. Впрочем, Сократа не беспокоила его внешность, и он часто вышучивал ее. В «Пире» Ксенофонта Сократ начинает мериться красотой с молодым красавцем по имени Критобул. Критобул критически отзывается о носе Сократа. Однако великий философ не лезет за словом в карман: у него, мол, нос красивее, «если только боги дали нам нос для обоняния: у тебя ноздри смотрят в землю, а у меня они открыты вверх, так что воспринимают запах со всех сторон»[13]. Что же касается толстых губ, то «Наяды, богини, рождают Силенов, скорее похожих на меня, чем на тебя».

Пусть Сократ был обделен физической красотой, зато родился в подходящее время – в один из самых знаменательных периодов человеческой истории, в правление Перикла (и лет через девять после смерти Конфуция). Ему было 12 лет, когда еврейский священник Ездра отправился из Вавилона в Иерусалим, взяв с собой последний вариант Пятикнижия (Торы). В это время (его часто называют осевым[14]) старые устои рушились, а новые еще не укрепились. По зданию культуры побежали трещины – но, как известно, через трещины проникает свет[15]. Свет и гений.

Как и в случае с другими гениями, время и человек совпали. Это не означает, что Сократ действовал «в духе времени». Гения отличает не стопроцентное соответствие эпохе, а, выражаясь словами психолога Кита Сойера, «умение использовать кажущееся несоответствие». Так было с Сократом: он раздвигал рамки приемлемого дискурса – и это долго сходило ему с рук. Его идеи возмущали, но вызывали отклик. Вообще гении соответствуют своему времени, как жемчужина раковине: не очень комфортно, но иначе невозможно. Гении – полезный раздражитель.

Сократа помнят как великого философа, но он был прежде всего собеседником. Конечно, люди общались между собой и раньше, но это были не беседы, а череда монологов, особенно если один человек имел более высокий статус, чем другой. Сократ же первым освоил разговор как средство интеллектуального исследования, оспаривания предпосылок, включая глубинные и неосознанные.

Для гениев, которыми я занимаюсь, беседы были важны. Иногда дискуссия специально затевалась, чтобы прийти к истине, но зачастую идеи возникали в ней спонтанно. Генри Джеймс вспоминает, как его роман «Трофеи Пойнтона» вырос из «частиц в потоке разговора». Сократ нередко погружался в этот поток, радуясь, что поток всегда разный – как и он сам.

Официантка приносит еще одну бутылку вина. Алиша рассказывает, что «заболела» Грецией еще в детстве.

– Древние авторы современнее нынешних, – говорит она. – В их текстах есть непосредственность.

Потягивая вино, я обдумываю ее слова. Да, так многое становится понятным. Понятно, почему Алиша говорит о древних греках в настоящем времени. И чем хорошая (и даже отличная) работа отличается от гениальной. Хорошая поэма или хорошая картина больше привязана к своему времени. А гениальное произведение непреходяще: его заново открывают для себя все новые и новые поколения. Оно не статично. Оно находит отклик у каждой новой аудитории. Как сказал Пабло Пикассо, «в искусстве нет ни настоящего, ни будущего. Если произведение искусства не может всегда жить в настоящем, его нельзя считать искусством. Искусство греков, египтян и великих художников былых времен – это не искусство прошлого. И, быть может, оно сейчас даже живее, чем раньше».

По словам Алиши, если я хочу понять греков, мне нужно влезть в их шкуру, представить себя греком. У них не было слова, обозначающего возвышенное творчество. Греческий поэт назвал бы свои занятия «пии́сис», то есть «изготовление», «создание». Это слово в равной мере относилось и к поэтическому творчеству, и к таким будничным делам, как разведение костра или создание беспорядка. Греки не думали: надо бы заняться творчеством. Они создавали произведения искусства, но не возводили их на пьедестал. Искусство играло столь важную роль в повседневной жизни, что воспринималось как данность. Оно было функциональным. Красота же просто прилагалась.

По-моему, такая естественность идеальна. Сейчас мы стараемся изолировать искусство от повседневного быта. Мол, искусство – это «нечто особенное». Поэтому оно находится вне досягаемости – в музеях и на выставках.

Алише кое-что известно о пересечении искусства с жизнью. Однажды, и не столь уж давно, был такой случай. Она сидела дома с восьмилетним сыном, а муж отправился на прием к зубному врачу. Тут зазвонил телефон.

– Вы сейчас одна? – спросил голос.

«Странный вопрос», – подумала Алиша[16].

– Если не считать того, что сын играет в соседней комнате, то да, одна. А что?

Оказалось, что ей предоставили стипендию фонда Макартура. Это означало денежную сумму в полмиллиона долларов, а неофициально и звание «гения».

Алиша повесила трубку. Дальнейшее было как в тумане. Если гении – это боги секулярного мира, то Алиша приобщилась к богам-олимпийцам, взирающим с высот на смертных. Но богам суждены не только блага: у них и бремя нелегкое. Поначалу у Алиши перехватило дыхание. Потом дыхание вернулось, но исчез сон. Она начала думать, сколько же поэтов будут ей завидовать и какими непредвиденными последствиями обернется внезапная известность. Пресловутая гениальность оказалась плаванием в бурных водах, попыткой проехать по афинским улицам в час пик.

– Иногда и впрямь ощущаешь себя гением. Слова приходят сами собой. А иной раз смотришь на написанное и думаешь: «Ну и галиматья! Тоже мне гений… Не дай бог кто-то увидит».

Вечереет. Голова слегка кружится от вина. И я решаюсь задать Алише вопрос «из области фантастики»: если бы она могла перенестись на машине времени в Афины 450 г. до н. э., с кем бы она хотела распить бутылку вина? Я уверен, что она скажет: с Сократом. С Чуваком.

– С Аспасией, – звучит ответ.

– Кто это?

– Возлюбленная Перикла.

Классические авторы редко говорили об афинских женщинах, а когда говорили, то восторгов не расточали. Считалось, что для женщины лучше всего, когда ее не видно и не слышно.

Однако Аспасия не вписывалась в эти клише. Ее было видно и очень даже слышно. Поговаривали, что она написала некоторые из речей Перикла, включая знаменитую «Надгробную речь». Аспасия была феминисткой за 24 столетия до феминизма и невоспетой героиней афинского расцвета. Как я узнаю впоследствии, такие незримые помощники не редкость в золотые века. Усилия этих людей, подчас героические, незаметны обществу. Но гении многим им обязаны.

– Афиняне боялись ее, – констатирует Алиша. И по ее тону видно, что она думает: «Правильно делали, что боялись».

На следующее утро я просыпаюсь от звона будильника с мыслью: «Чертов Платон!» Платон был не только великим философом, одним из величайших мыслителей всех времен, но и изобретателем водяного будильника – хитроумного устройства, в котором вода приводила в действие звуковой сигнал. С помощью этих часов измеряли время на политических собраниях. У многоречивых ораторов, как гласила частая жалоба, речи «длились девять галлонов».

Платонов будильник – редкий пример древнегреческой технологии. У нас инновации ассоциируются с технологией, но у греков было иначе. К чему изобретать механизмы, экономящие время, если всю черную работу сделают рабы? По словам Армана Д'Ангура, профессора античной филологии из Оксфордского университета, выдумывать новые технологии считалось делом «пустым и недостойным». Умельцы и изобретатели занимали низшую ступень социальной лестницы. Их имена никого не интересовали.

Взять, к примеру, клеротерий – гениальная выдумка, предназначенная для случайного выбора граждан на общественные должности. Но забыто даже имя изобретателя, не говоря уже о деталях биографии. Если бы специалист из Кремниевой долины попал в Древние Афины, его ожидала бы участь всех ремесленников: нищее жалованье, безвестность и насмешки за спиной. Человек не воин, не спортсмен, не мыслитель, а просто рабочий, который изготавливает вещи. Древнегреческий Стив Джобс умер бы жалким нищебродом.

Нажав «Сброс», я выключаю будильник – гениальному Платону эта возможность не пришла в голову – и отправляюсь в «Мост». Сажусь за столик, заказываю кофе и задумываюсь: как же подступиться к Великой Афинской Загадке? Все-таки ключ надо искать у Сократа. Он говорил, что ни мудрости, ни последователей у него нет, и задавал много острых вопросов. «Прямо как я», – думаю я и улыбаюсь. Да, Сократ на моем месте затеял бы разговор. Но с кем?

Брэди. Позвоните Брэди. Это вам скажет любой. Если вы хотите понять Сократа и Афины, Древние или современные, без Брэди вам не обойтись.

В каждом городе есть свой Брэди. Часто он из эмигрантов – но не всегда: иногда это местный житель. Как бы то ни было, он настолько пропитался духом своего края и настолько глубоко ощущает его сущность, что составляет с ним единое целое. Для такого человека, как я, пытающегося понять Афины – город сложный и загадочный, – Брэди незаменим.

Итак, я набираю телефонный номер. Брэди оказывается бывшим американским дипломатом, в своем роде гениальным. Он приглашает меня к себе домой на симпосий. Говоря попросту – на обед. Однако, поскольку обедать мы собираемся не в Бруклине, а в Плаке – старинном районе Афин, лучше будет назвать нашу трапезу симпосием. Звучит не только интереснее, но и более по-гречески.

Симпосий[17] (буквально – «совместная выпивка») был средоточием жизни в Древних Афинах. Не обходил его стороной и Сократ. Еду на симпосии тоже подавали к столу, но это было почти что излишеством: афиняне больше хотели развлечься, чем наесться. Развлечение же могло состоять «в чем угодно, от хорошей беседы и интеллектуальных игр до музыки, танцовщиц и прочих радостей» (Робер Фласельер). Вино лилось рекой. Впрочем, его почему-то смешивали с водой. Делалось это в специальном сосуде под названием крати́р: на пять частей воды брали две части вина. А еще у греков были забавные теории об алкоголе (да и не только о нем). Скажем, по мнению Аристотеля, при излишке вина человек падает на лицо, а при излишке пива – на спину.

А не выпивкой ли – отчасти – объясняется афинский гений? Не такая уж это и фантастика. Люди издавна связывали алкоголь с творчеством. С зеленым змием дружили сотни писателей и художников. Уильям Фолкнер говорил, что не может смотреть на пустую страницу без бутылки «Джек Дэниелс». Многие живописцы, от Ван Гога до Джексона Поллока, любили пропустить глоток-другой во время трудов. Уинстон Черчилль признавался, что не написал бы «Мировой кризис» (пятитомные мемуары) без такой музы, как выпивка. Хмельное творчество даже называли «геном Черчилля». И хотя ниоткуда не следует, что такой ген вообще существует, найдена генетическая вариация («вариант G»), которая заставляет алкоголь действовать подобно опийному наркотику (вроде морфина). Теоретически (а это лишь теория) данная особенность стимулирует у некоторых людей творческое мышление. Как сказал Марк Твен, «мои пороки защищают меня, но убьют вас».

Наверное, вы думаете, что связи алкоголя и творческого гения посвящено море исследований: тема-то интригует многих, а уж сколько народу захотело бы участвовать в экспериментах! Но нет: насколько мне известно, эмпирических штудий раз-два и обчелся. Впрочем, отдельные ученые смельчаки все же нашлись.

Тут необходимо отступление. Творческий процесс имеет четыре стадии: приготовление, вынашивание, озарение, верификация. Алкоголь влияет на каждую из них по-разному. Шведский психолог Торстен Норландер обнаружил, что выпивка облегчает вынашивание – стадию, на которой вы не штурмуете проблему, а позволяете решению вызревать в глубине подсознания, – однако затрудняет верификацию. Иными словами, вас могут посетить замечательные мысли, но вы не сможете их развить.

Интересный эксперимент провели ученые из Иллинойсского университета. Они разделили сорок добровольцев на две равные группы. Одним предложили коктейль из водки и клюквенного сока, так чтобы уровень спиртного в крови достиг 0,075 промилле (чуть ниже допустимого для водителей[18]). Другие – контрольная группа – оставались абсолютно трезвыми. Обе группы решали задачи на дивергентное мышление (один из важных аспектов творчества).

Результаты, опубликованные в журнале Consciousness and Cognition, таковы, что впору самому потянуться за бутылкой: на поиск творческого ответа у трезвых участников уходило в среднем 15,4 секунды, а у выпивших – 11,5 секунды. Впоследствии ученые спросили добровольцев (вероятно, когда все протрезвели), как они решали задачу. Оказалось, что пребывание под градусом склоняло к «интуитивному» подходу, а трезвость – к «аналитическому». А значит, перед нами эмпирическое подтверждение факта, о котором давно догадывались: алкоголь не только снимает тормоза, но и может открывать каналы для творчества.

И все же остаются без ответа два ключевых вопроса: какие люди и сколько алкоголя? Жаль, ученые не повторили этот эксперимент с двойными и тройными дозами алкоголя. Наверняка по мере увеличения дозы творческий стимул снижается.

Древние греки так и думали. Они не только смешивали вино с водой, но и подавали его в плоских чашах, заставлявших медленно потягивать напиток, а не хлебать большими глотками.

…Немного поплутав по району Плака, нахожу старый домишко, в котором живет Брэди. Основной предмет обстановки в каждой комнате, включая ванную, – полки книг на различных языках, древних и современных. Брэди образован. Очень образован. Типичная фраза: «Сегодня утром я перечитывал Лисия[19]. Так вот, в греческом оригинале сказано…» Мои типичные фразы звучат несколько иначе: «С утра я разместил в Facebook новый пост…» Тоже, разумеется, в оригинале. То есть по-английски.

Приходят гости – и начинается симпосий в древнегреческом духе, только без танцовщиц и рабов, подающих еду и разбавляющих вино. Последнее немаловажно. Ведь если не знать меру с вином (а также мохито и джином с тоником), потом будут провалы в памяти. Со мной это и случилось. Беседовали мы обильно и интересно – но хоть убей не помню о чем. Вроде бы говорилось о свете. Кто-то сказал: «В Афинах свет особенный». И все закивали. Еще кто-то вспомнил Сократа. А может, Платона. В общем, гости вполне могли бы разговаривать по-древнегречески – для меня эффект был бы тем же.

Наутро, слегка придя в себя, звоню Брэди. Он соглашается встретиться, и на сей раз без выпивки. Мы сидим в кафе неподалеку от его дома, и я радуюсь внезапным облакам: на улице моросит, а похмелье лучше сочетается с пасмурностью. К тому же есть возможность еще раз побеседовать с Брэди – это тоже замечательно. Я надеюсь отыскать ответы на вопросы или, во всяком случае, как сказал бы Сократ, улучшить сами вопросы.

Кафе устроено иначе, чем «Мост», но симпатичное. Столики расположены на улице под большим навесом. Вся обстановка словно зовет: «Приди, усталый путник. Вкуси кофе, пусть всего чашку – и отдохни денек».

Брэди говорит, что первым его увлечением была археология. Что ж, оно понятно: видно, что он застенчивый человек, которому античные развалины милее живых людей, и археология тут как нельзя кстати. Скалы и скелеты тоже рассказывают истории – подчас удивительные – и при этом не смотрят в глаза, не требуют словесного ответа и не интересуются планами на вечер.

Я рассказываю Брэди о своем замысле: выяснить, в каких обстоятельствах развивался гений. Он делает глоток эспрессо и смотрит вдаль. Мимо нас проезжают туристы на «сегвеях». Они послушно следуют за экскурсоводом и похожи на стадо гусей, которым на головы надели шлемы.

Интересно, кем считает меня Брэди: подлинным искателем или идиотом (в нынешнем, а не древнегреческом смысле слова)? Он молчит, а по лицу не скажешь: он бесстрастен, как Сократ, чье невозмутимое лицо вызывало восхищение.

Я лезу в сумку и показываю Брэди несколько книг, которые читаю. Он кивает, по-прежнему без одобрения и критики: мол, да, стандартный набор. Впрочем, одна книга вызывает у него любопытство: «Греки и новое» (The Greeks and the New).

– Об этой я не слышал, – произносит Брэди.

Приятно удивить такого человека. Впрочем, выражение его лица остается прежним.

Брэди жил в Израиле, Марокко и Армении, впитывая новые языки и культуры. Однако сердце его пленили Афины. Да и могло ли быть иначе? В Афинах прошлое ближе, чем где-либо еще, и Брэди не устает от этой близости. По его словам, он до сих пор заглядывает в музеи.

А вот у меня непростые отношения с музеями. Я их не люблю и никогда не любил. Культура культурой, но их громады пугают, внушая чувство вины и неполноценности. Брэди сочувственно кивает:

– Музеи не сразу открывают свои тайны. Сначала долго изучаешь археологию, потом долго забываешь ее. А потом можно идти в музей.

Звучит очень по-гречески. Древние верили в пользу знания, хотя считали опасным бездумное и неразборчивое накопление сведений. По словам Алиши, им было присуще «сияющее невежество». Особенно ясно осознавал пределы познания Сократ: «Я знаю лишь то, что ничего не знаю».

Минуло 25 веков – и ученые решили изучить этот вопрос подробнее. В частности, исследовался один из видов анозогнозии – редкое неврологическое расстройство, при котором человек не осознает наличие паралича. Если поставить рядом с ним стакан и попросить взять его, он не сможет это сделать. Но если спросить его, почему он не берет стакан, он ответит: «Устал» или «Не хочется пить». Поражение некоторых отделов мозга мешает ему осознать свою болезнь.

Дэвид Даннинг, психолог из Корнеллского университета, уподобил анозогнозии поведение испытуемых в ходе некоторых экспериментов. Вместе со своим коллегой Джастином Крюгером он проверял группу студентов на такие навыки, как логическое мышление, грамотность и юмор. Потом они показывали каждому участнику его результаты и просили сопоставить их с результатами других участников. Студенты, отвечавшие успешно, оценили свои ответы адекватно. Что ж, неудивительно. Любопытно другое: остальные тоже считали, что не ударили лицом в грязь. Никакого лицемерия: люди честно думали, что у них все получилось. Как сказал Даннинг в интервью режиссеру Эрролу Моррису: «Мы плохо знаем, чего не знаем».

Почему так происходит? Навыки, необходимые для решения задачи, – это те же самые навыки, которые позволяют нам осознать, что мы не в состоянии ее решить. Перед нами психологический аналог анозогнозии («эффект Даннинга – Крюгера»). Он многое объясняет – например, то, почему большинство людей считают себя водителями выше среднего уровня. (А кто тогда, интересно, составляет средний уровень?) А еще, полагаю, он объясняет, почему среди нас мало гениев. Чтобы совершить прорыв, нужно осознать недостаточность знаний и саму необходимость прорыва. Люди, обладающие этим «глубоко сознательным невежеством» (как сказал шотландский физик Джеймс Клерк Максвелл), скорее осуществят творческий прорыв, чем те, кто убежден, что во всем уже разобрался.

Мы сидим в кафе и разговариваем о том о сем, и линия нашей беседы причудлива, как колонны Парфенона. И это нормально. Это Афины, а не Америка: здесь не возникает обоюдного чувства, что пора закругляться, и обмена намеками, который следует за этим. Такая неспешность царит тут уже 4000 лет. И трудно вести себя иначе. Ведь прошлое – вокруг нас, да и под нами – столь весомо, что настоящее как бы умаляется. Быть может, не случайно нынешние греки предпочитают больше сидеть, чем ходить. Касаясь ягодицами прошлого, они ощущают больше надежности в нашем жестоком мире.

Мы заказываем два эспрессо, потом обед, потом два пива и наконец еще два эспрессо. «Для равновесия», – замечает Брэди. Я понимаю его. Мое пребывание в Греции – это сплошное раскачивание между вином и кофеином в поисках равновесия. По ходу дела греческое выражение «ничего сверх меры» предстает передо мной в новом свете: это вранье. Древние греки вовсю расхваливали меру, но редко соблюдали ее. Они видели в умеренности цель, а не средство. Дойди до каждой из крайностей – и они уравновесят друг друга, создав своего рода баланс (во всяком случае теоретически). Вообще греки были склонны к перехлестам; как сказал Фукидид: «Отважны сверх сил, способны рисковать свыше меры благоразумия». Быть может, крайности присущи всем местам, где расцветал гений. И, быть может, поэтому расцвет не длился долго.

Любопытно: ценили ли люди свой золотой век? Понимали, что живут в уникальную эпоху, – или осознать такие вещи можно только задним числом? Судя по древним текстам, афиняне знали себе цену. Послушайте комика Лисиппа:

Коль не видал Афин, ты просто пень;

Коль не пленился, увидав, – осел;

А коль бежишь, довольный, ты – скотина[20].

Без ложной скромности. И очень показательно. Сразу видно, что скотине в Афинах жилось несладко. Еще более удивляет уверенность, граничащая с самомнением. А Перикл и вовсе назвал Афины «школой всей Греции» (предполагая, что спартанцы, коринфяне и прочие греки – лишь ученики). Неудивительно, что многие не жаловали афинян. Однако афинская уверенность редко перерастала в откровенную надменность. Почему?

– Гордыня, – произносит Брэди, доселе слушавший меня с каменным лицом, подобно Сократу.

Гордыня… то есть излишняя гордость.

– Только будьте с ней осторожны, – говорит он так, словно речь идет об опасном грызуне или рискованной сделке. – Греки понимали ее иначе, чем мы. Не просто излишняя гордость, но оскорбление богов.

А если Древняя Греция чему-нибудь нас учит – так это тому, что богов гневить не стоит…

Богиней возмездия была Немезида. Карала она и за гордыню как разновидность жадности – за то, что человек недоволен своим уделом, предначертанным богами, и желает большего. Так гордыня становилась преступлением против богов (но не грехом, ибо христианская концепция греха появилась 500 лет спустя), а потому афиняне старались обуздывать свое самомнение и воздерживаться от излишней спеси.

Брэди объясняет: греки считали добродетель и гений неотделимыми друг от друга. Надутый спесивец не вызвал бы у них интереса, будь он хоть величайшим поэтом и зодчим. Удивительно, насколько это расходится с нынешними представлениями! Мы не только прощаем гению дурной характер, но и ожидаем его. Взять хотя бы Стива Джобса, знаменитого своей капризностью и неуживчивостью. Мы думаем: о, таким мог быть только настоящий гений! Греки относились к этому иначе. О человеке они судили не только по качеству его трудов, но и по качеству его характера.

В подарок нам приносят еще два стакана пива «Миф». Это ставит под удар нашу с трудом обретенную умеренность. Но разве можно отказаться? Между тем я беру быка за рога:

– Почему Афины? Почему именно этот маленький, грязный и перенаселенный город, окруженный врагами и купающийся в оливковом масле, сумел изменить мир?

По мнению Брэди, ответ кроется в отсутствии узкой специализации. В Древних Афинах не было профессиональных политиков, судей и даже жрецов. Все могли делать всё. Солдаты писали стихи. Поэты ходили на войну. Да, профессионализма не хватало. Но у греков такой дилетантский подход оправдал себя. К специализации они относились с подозрением: торжествовал гений простоты.

Каждый интеллектуальный прорыв, утверждает Брэди, – от теории эволюции Дарвина до теории относительности Эйнштейна – делал мир чуть проще.

– Есть хаотический набор фактов, которые с виду друг с другом не связаны. А потом кто-то приходит и говорит: «Постойте-ка! Вот как все это согласуется одно с другим». И нам это по душе.

Скажем, математики любят «красивые доказательства». Красивое доказательство не только правильно, но и элегантно: все на месте и ничего лишнего. Оно радует ум так же, как изящный дизайн радует глаз. Греки всегда искали красивое решение любой задачи. А это неизбежно означало умение увидеть связь вещей. Ведь, как говорит историк Эдит Гамильтон, «увидеть вещь в ее взаимосвязи с другими вещами – значит увидеть ее упрощенной».

Брэди признается, что, несмотря на всю свою образованность, он зачастую не может избежать ловушки сложности. Это случается само собой: в глубине души он ученый, а научный мир ценит и вознаграждает сложность.

Когда президент Джордж Буш-старший посетил Афины, Брэди был его переводчиком. Буш собирался выступать перед греческим парламентом и хотел начать с приветствия на греческом языке.

– Как сказать по-гречески «Да здравствует Греция»? – поинтересовался он.

– Видите ли, господин президент, здесь не все так просто. Есть как минимум два способа сказать «Да здравствует Греция», но у каждого из них свои оттенки. Например, если вы скажете…

Тут Брэди обнаружил, что его не слушают. Президент пошел дальше – искать другого человека, который ответит на вопрос.

Я вникаю в рассказ, ощущая, как в мозгу бурлит водоворот из кофеина с алкоголем, – и тут Брэди делает то, чего при мне не делал никто в Афинах: он смотрит на часы. Ему пора идти.

Он встает из-за столика, отходит, потом внезапно останавливается:

– Знаете, все дело в наложении петель обратной связи.

Что? Погодите, Брэди. Что это значит? Но, увы, поздно: Брэди ушел, утонув в сверкающем море греческого света, обретшего все свое полуденное величие.

Я тянусь за вилкой, но не нахожу ее. Нет также салфетки и, что хуже, кофе. Куда они подевались? Их еще не изобрели. Как не изобрели их в Афинах V века до н. э., где я и нахожусь. Ведь я ужинаю в таверне под названием «Древние вкусы» («Архéон Гéвсис»), где пытаются воссоздать афинские трапезы времен Сократа. По-моему, очень подходящее место для того, чтобы изучить взаимосвязь между едой и творчеством. Ведь сколько существует надуманных штампов! Скажем, «голодающий художник». Но это же ерунда: голодающему художнику не до картин. Нам нужна пища, чтобы творить. Но какая именно пища? И в каком количестве? И не она ли стала причиной греческой гениальности?

Таверна расположена на улочке иммигрантского квартала вдали от основных туристских путей. Когда я вошел, официант в просторных одеждах, похожих на тогу, вручил мне копию «Античных новостей», где было напечатано и меню. Остроумно. Внутренняя обстановка – каменные стены, приглушенный свет и стулья, покрытые белой тканью (того же вида, что и наряд официанта).

На сей раз моя сотрапезница – Джоанна Какиссис, корреспондент Национального общественного радио в Афинах. Она выросла в Северной Дакоте, а несколько лет назад вернулась на родину предков. Мне нравится Джоанна, к тому же в Древних Афинах считалось варварством есть одному, а я не хочу быть варваром.

Мы листаем «Древние новости». Мое внимание привлекает цитата из Эпикура: «Источник всяких удовольствий – удовлетворение желудка». Хорошо сказано, но создает превратное впечатление. Афинян нельзя назвать гурманами. Большинство людей, независимо от социального статуса, довольствовались куском хлеба, парой луковиц и горсткой олив. Как саркастически замечает историк Альфред Циммерн, типичная афинская трапеза состояла из двух блюд: «первого (каши) и второго (каши)». Изысков не было даже на религиозные праздники. На кулинарию греческий гений не распространялся.

Афиняне достаточно равнодушно относились к качеству и количеству еды. Еда была не слишком калорийной. Однако сатирик Аристофан замечал, что из-за скудости своих трапез афиняне стройны и хорошо соображают.

Я возвращаюсь к меню. Кое-что (скажем, оливы и нут) звучит знакомо. Кое-что менее знакомо: фаршированный поросенок и козья нога. Ни одно из блюд не содержит картошки, риса и помидоров: древние греки их не знали. К счастью, у греков было вино, и «Древние новости» радуют нас словами Софокла: «Лекарство от страданий – опьянение». Что ж, не поспоришь. Мы заказываем графин красного вина, которое нам подают, к счастью, не смешанным с водой.

Еще я выбираю салат с гранатами и копченую рыбу. Терпимо. На ум приходит слово «непритязательно». Джоанна придерживается того же мнения о рульке ягненка. Вилки, как я уже сказал, нет – но я готов согласиться, что ее важность переоценена. К чему излишества? Я прекрасно обхожусь ножом и ложкой…

От незатейливой трапезы нас отвлекает разговор. Быть может, в этом и кроется разгадка греческого красноречия? Когда еда так себе, надо же чем-то занять мозг. Ковыряясь в салате, я думаю: будь древнегреческая кухня изысканнее, мы остались бы без демократии, философии и многого другого.

А что? Не так уж это и фантастично. Мы можем направить творческую энергию на философию или на суфле, на книги и на трюфели. Да, кулинария может стать творческим актом, а Джулия Чайлд была кулинарным гением[21]. Однако, как скажут экономисты, всякая деятельность имеет свои альтернативные издержки. Время, затраченное на работу, есть время, оторванное от детей. Время, проведенное в спорах о сравнительных достоинствах капусты и рукколы, есть время, отнятое у беседы о красоте и истине. Я взираю на неприхотливую стряпню перед собой с внезапным уважением.

Но для встречи с Джоанной у меня есть еще одна причина, отнюдь не кулинарная. Меня интересует, как она, греко-американка, смотрит на шрамы истории. А шрамы истории – это не только войны и катаклизмы. Их оставляет и золотой век. Будущие поколения чувствуют свое несоответствие величию предков, и нигде дистанция между былой славой и нынешней посредственностью не ощущается так сильно, как в Афинах.

– Люди ощущают, что им так и так далеко до древних. Тогда к чему напрягаться? – замечает Джоанна, вгрызаясь в здоровенный кусок ягнятины.

Вот почему афиняне, по ее словам, почти не ходят на Акрополь: их отталкивает не будничность этого места, а его величие. «Взгляните на то, что у нас было. На то, что мы когда-то сумели сотворить». Акрополь во многих смыслах свысока взирает на нынешние Афины…

Но ведь, если задуматься, грек греку рознь. Одно дело водитель такси или ядерный физик: этих профессий попросту не было в Древней Греции. А вот в философах она не испытывала недостатка. Каково это – жить и трудиться в их тени? Я потягиваю вино и объясняю Джоанне, что мне нужен греческий философ.

– Сколько угодно: Сократ. Аристотель. Еще Фалес – но он жил до Сократа.

– Нет, не то. Мне нужен современный греческий философ. Живой философ.

Джоанна хмурится. Такие вопросы редко услышишь. Большинство туристов интересуются умершими философами. Философия подобна вину. Есть хорошие годы и плохие годы – но в целом чем старше, тем лучше.

– Знала я одного философа… Впрочем, это неважно.

– Почему неважно? Я хочу с ним встретиться.

– Не получится. Он покончил жизнь самоубийством.

Я смотрю на свою античную снедь и втайне дивлюсь: почему философия всегда шла рука об руку со страданием?

– Минутку! – Джоанна оживляется. – Есть один философ, причем живой. Зовут его Платон. Он много путешествует. Давайте я свяжусь с ним, а потом вам сообщу.

Сперва Аристотель. Теперь Платон. Глядишь, так я доберусь и до Сократа!

Мы заканчиваем ужин, а потом Джоанна типично щедрым греческим жестом берет счет. Она платит кредиткой, которую официант с готовностью принимает. Единственная уступка этой таверны XXI веку.

Увы, с Платоном выходит накладка. Он в деловой поездке и не может со мной встретиться. Почему греческих философов так сложно поймать? Живые мыслители – не конек Джоанны, и она снова пытается увлечь меня древними. Однако я упорствую, навожу справки и наконец нахожу настоящего живого философа. Зовут его Никос Диму. В Греции он достаточно хорошо известен. В 1970-х гг. он написал книгу под названием «О том, какое несчастье быть греком». Она задела читателей за живое, продолжает задевать и теперь – в нынешние, еще более нелегкие для Греции времена.

Никос живет на северной окраине Афин и предлагает пообщаться по телефону. Я звоню ему в урочное время, приятно удивленный тем, что телефон в гостинице исправен. Никос разговаривает дружелюбно, но несколько встревоженно. По его словам, быть сыном Сократа – это немножко чересчур.

– Мы гордимся предками и с удовольствием рассказываем, что здесь возникли философия и драма, но, по большому счету, не читали ни философских книг, ни пьес. А ведь это ужасно, когда ты не можешь не только превзойти труды отца, но даже понять их.

Впрочем, к самому Никосу это не относится. Он философ, причем неплохой.

– Каково быть греческим философом XXI века? – спрашиваю я.

– Голодно. Очень голодно, – отшучивается он. Софисты Древних Афин зарабатывали неплохо, но нынче философам платят мало. А между тем дух Платона и Сократа еще не покинул университетские аудитории.

Никос говорит, что особенно остро ощущает это «тяжелое бремя», посещая семинары за рубежом.

– Узнав, что ты грек, говорят: «А, так вы с родины философии!» Приходится соответствовать. Если соответствуешь – хорошо. Но если не соответствуешь – это очень плохо, – философски замечает он.

Философы Древних Афин, в отличие, скажем, от фармацевтов Древних Афин, все еще многому могут научить.

– Каждый великий философ подобен памятнику: занимает свою нишу и не стареет, – говорит Никос. – Платон сейчас такой же живой, каким был 2000 лет назад. Впрочем, лично я не читаю Платона. Мне он не нравится.

Вот это да! Не ослышался ли я? Этому человеку не нравится Платон? Греческому философу не нравится царь философов? Можно ли быть классическим музыкантом и не любить музыку Моцарта? Или жить в Нью-Йорке и не любить бублики?

Никос весело смеется. Его не пугает призрак Платона.

– Платон – хороший писатель, а вот философ не ахти. Это был аристократ, который терпеть не мог демократию. К тому же он разделял душу и тело. Да ну его…

Что ж, греческий философ XXI века может себе позволить такие вещи. Может сказать: «Мне не нравится Платон». Великое наследие обременительно, но есть в нем и плюсы.

Перед тем как попрощаться, я задаю вопрос: в какой области специализируется Никос? Ведь философия – огромное и ветвистое дерево.

– Скептики, – отвечает он. – Я защитил диссертацию по скептикам.

Понятно, думаю я, вешая трубку. Можно было догадаться.

Наутро я узнаю, что неподалеку от гостиницы находится Холм муз. Мне нравится, как это звучит. И любой писатель меня поймет. Большинство греков считали муз богинями второстепенными – но только не поэты. В жизни поэтов (и вообще творческих людей) музы играли особую роль. Они были источником вдохновения и определяли не только то, когда творить, но и то, что творить. Это чувствовал еще Гомер, великий родоначальник греческой поэзии и первый поэт, намекавший на свой творческий кризис: в начале «Одиссеи» он обращается к музе. Может быть, он нуждался, как сказали бы сейчас, в легитимности? Нынче ее дают журнал New York Times Book Review и сайт Goodreads. Во времена Гомера люди уповали на муз.

Мы избавились от множества дурных сторон греческого наследия – например, от рабства. Однако в плане творчества мы ведем себя как греки: зовем муз. И даже если не верим в то, что такие существа есть на самом деле, мы продолжаем полагаться на некие силы, таинственные и неуловимые, как эти богини, танцующие на Холме муз. «Ты не поймешь греческое творчество, если не узнаешь о музах», – уверяли меня друзья. Но музы говорят на неведомом языке. Мне нужен переводчик…

Мой «переводчик» – Роберт Питт, специалист по эпиграфике – чтению древних надписей на стенах, керамике и статуях. Он славится не только познаниями в античной филологии, но и способностью вдохнуть жизнь в древние слова, а также, подобно истинному греку, упростить их до уровня такого кретина, как я.

Роберт подтянут и худощав, выглядит значительно старше своих тридцати с небольшим. Нет, не как старик, – боже упаси. Просто он из тех людей, которые словно родились зрелыми мужчинами. Подобно древним, Роберт верит в силу места. Потому и живет в Афинах, а не в Оксфорде или Бостоне. По его словам, чтобы узнать греков, «нужно постичь их край – эти горы, звуки и запахи».

Пока мы идем вьющейся тропинкой к вершине Холма муз, Роберт рассказывает, что еще в своем английском детстве влюбился в Древнюю Грецию.

– Помню, читал «Илиаду» и не мог оторваться: все настолько живо, увлекательно – так и стоит перед глазами.

Сказка, написанная 3000 лет назад, стоит перед глазами? Похоже, для таких людей, как Роберт, Брэди и Алиша, прошлое – отнюдь не чужая земля. Скорее уж им чуждо настоящее.

Еще утро, но средиземноморское солнце уже начало припекать. Я предлагаю передохнуть. Мы находим две скалы, напоминающие формой скамейки, и присаживаемся.

– Возможно, здесь сидел Сократ, – между делом буднично замечает Роберт.

Вот что мне нравится в Афинах: здесь все время сталкиваешься с прошлым. Тебя постоянно дразнит мысль: «Здесь бывал Сократ».

Я спрашиваю Роберта, какую роль сыграл язык в греческом чуде.

Он отвечает, что древние греки видели в словах невообразимую для нас силу. Для них «разговор был дыханием жизни». Человека, не говорившего по-гречески, они называли словом «вáрварос». (К нему и восходит наше понятие «варвар».)

– Этот язык был не только глубоко поэтичным, но и чрезвычайно точным и тонким, – объясняет Роберт. Скажем, в нем существовала такая редкая диковина, как средний залог (помимо действительного и страдательного).

Всегда склонные к синтезу, афиняне сочетали любовь к языку с любовью к выпивке. Участники пиров соревновались, кто кого красноречивее. Свидетельства об этом донесла до нас керамика.

– От древних пиров осталось множество ваз с надписями. Люди записывали на них стихи, радуясь удачным строчкам.

Любовь к языку прививали сызмальства. Во главе угла был Гомер: ожидалось, что юноша выучит все 27 000 строк. Вообще говоря, влияние Гомера на древних греков сложно переоценить. Представьте себе, что Шекспир, Фрейд, Марк Твен и Джон Гришэм совместились в одном человеке, – и вы поймете, какое место занимал Гомер в мыслях греков.

Впрочем, не следует думать, что это затрагивало лишь мысли. Есть любопытное исследование психолога Дэвида Макклелланда, в котором он выявил прямую связь между достижениями древних греков и важностью «темы свершения» в их литературе. Чем больше появлялось вдохновляющих книг, тем ярче становились достижения в «реальном мире». И напротив: когда число книг убавилось, сошли на нет и достижения.

На первый взгляд это кажется странным. Шиворот-навыворот. Мы привыкли думать, что мысль влияет на язык, а не наоборот. Сначала у нас появляется мысль, а затем мы ее выражаем. Или нет?

Возьмем цвет, который в английском языке обозначается словом blue. Мы можем говорить о различных его оттенках (светлый, темный, небесный). Но в целом blue есть blue. А в русском языке иначе. В нем светлый оттенок blue именуется словом «голубой», а темный – словом «синий».

Что будет, если показать русским и американцам цветные карточки? Русские не только опишут больше оттенков blue, но и увидят больше оттенков. В 1930-х гг. лингвисты Бенджамин Уорф и Эдвард Сепир разработали теорию, основы которой были заложены еще мыслителями XIX века. Она именуется «гипотезой лингвистической относительности» и утверждает, что структура языка влияет на наше мировосприятие, а не только определяет, как мы описываем мир. Язык не только отражает, но и формирует мышление. Язык древних греков не только описывал их величие, но и внес в это величие свой вклад.

С кем из великих людей мой собеседник хотел бы встретиться больше всего? Ответ филолога неудивителен: с Фукидидом – «Шекспиром своего времени».

– Это был гений. – В словах Роберта звучит спокойная уверенность. – Он в буквальном смысле изобретал язык. Это лингвист и психолог в одном лице. Он не только описывал события, но и пытался показать, почему они произошли. Он первым стал разбираться, почему люди совершают те или иные поступки и как связаны между собой слова и дела, какие здесь есть закономерности. По сути, он родоначальник всей этой области. Причем он мыслил так глубоко, что даже сейчас, после 2000 лет изучения его сочинений, по-прежнему выходят книги и статьи – и люди ахают: «Надо же – обнаружился новый смысловой пласт!»

Судьба Фукидида, как и многих гениев, трагична. Будучи изгнан из Афин, он многие годы провел на чужбине, а его шедевр («История Пелопоннесской войны») остался незаконченным. Впрочем, даже в незавершенном виде эта книга блистательна, уверяет меня Роберт. Он советует найти перевод и почитать.

Ладно, хватит сидеть. Мы продолжаем восхождение на Холм муз, взбираясь все выше и выше. На вершине Роберт говорит с хитрецой:

– Вы хотели знать, что сделало Афины Афинами? Вот ответ.

Поодаль и внизу раскинулось синее Эгейское море, сияющее в ярком полуденном свете. Километрах в двадцати от нас воды встречаются с сушей. Порт Пирей.

По словам Роберта, без этого порта не было бы и классических Афин. Он цитирует Перикла: «Со всего света в наш город, благодаря его величию и значению, стекается все необходимое». Афины были первой столицей всемирного размаха. Афиняне, выдающиеся корабелы и мореплаватели, путешествовали в Египет, Междуречье и другие дальние страны, привозя оттуда все мыслимые товары. А вместе с заморскими грузами сюда проникали идеи. Такое часто случается: идеи под шумок вплетаются в торговый обмен и лежат невостребованными, пока их не подметит наблюдательный глаз. Вот почему авторитарные режимы, которые полагают, что можно открыть экономику, а в политике оставить гайки закрученными, занимаются самообманом. Да, не в одночасье, но рано или поздно подрывные идеи просочатся вместе с томатным супом и резиновыми тапочками.

Греки легко «заимствовали» (опуская эвфемизмы – попросту воровали) чужеземные идеи. Эта мысль вызывает у меня неловкость: у греков – масса подражаний?! Оказывается, сами они выдумали не так уж много: алфавит взяли у финикийцев, медицину и скульптуру – у египтян, математику – у вавилонян, литературу – у шумеров, то есть беззастенчиво занимались интеллектуальным грабежом. При всех своих недостатках (вспомним рабство и отношение к женщинам) афиняне не знали комплекса неполноценности, связанного с использованием чужих изобретений. Как говорил Гёте, «не признавать себя плагиатором – неосознанная гордыня». И греки это прекрасно понимали.

Звучит кощунственно. Был ли плагиатором Эйнштейн? Бах? Пикассо? Да – в том смысле, что они свободно заимствовали у других. Скажем, на Пикассо сильно повлияли Веласкес, Ван Гог и африканское искусство; на Баха – Вивальди и лютеранские гимны. Разумеется, полученное наследие было переосмыслено. Но так случилось и в Афинах: заимствованные идеи были «афинизированы». Или, как без лишней скромности выразился Платон: «Что греки заимствуют у чужеземцев, они делают совершенным».

Взять хотя бы керамику. Ее знали еще коринфяне. Но они не шли дальше стандартного животного фриза. Вазы выглядели неплохо, но однообразно и скучно. Афиняне сделали богаче цвета и добавили сюжеты из человеческой жизни: обнимающаяся пара, играющий ребенок, чтение стихов на пиру… Или статуи: они существовали у египтян тысячелетиями ранее, но невыразительно-безжизненные. В руках афинян камень ожил – из него проступил человек.

Эта готовность позаимствовать и усовершенствовать отличала Афины от соседей. Афиняне были более восприимчивы к чужеземным идеям и, судя по всему, более открыты. На пирах они читали не только местную поэзию, но и стихи поэтов из чужих краев. Они включили в лексикон много иностранных слов и даже начали носить иностранную одежду. Афины совмещали в себе греческое начало с чужеземным, чем-то напоминая Нью-Йорк – город одновременно американский и неамериканский.

Афиняне открыли двери не только для заморских товаров и идей, но и для самих чужеземцев: пусть ходят по городу – даже во время войны. Довольно рискованная политика – это признавал и сам Перикл: «Противник может проникнуть в наши тайны и извлечь для себя пользу». Спартанцы, напротив, отгородились стеной от внешнего мира – а ничто не убивает творческое начало быстрее, чем стена.

Иностранцев, поселившихся в Афинах, именовали метеками («переселенцами»). Вклад метеков в местную культуру был очень значительным. Например, из их числа происходили некоторые видные софисты. Афины же вознаграждали их всем – от обычного венка до трапез за казенный счет.

Психологи утверждают, что на индивидуальном уровне творческий характер отличается прежде всего «открытостью опыту». Как показали исследования Дина Симонтона, аналогичным образом обстоит дело и с целыми странами. Он изучил страну, которая издавна славилась закрытостью, – Японию. Рассматривая длительный отрезок времени (между 580 и 1939 гг.), Симонтон соотнес «приток внешней культуры» (через путешествия за границу, иммиграцию и т. д.) с национальными достижениями в таких областях, как медицина и философия, живопись и литература. Обнаружилась четкая корреляция: чем более открыта Япония, тем выше ее достижения, особенно в искусстве. По мнению Симонтона, это относится ко всем обществам; каждому скачку предшествует усвоение чужеземных идей.

Впрочем, двигателями инноваций служат не сами идеи. Идеи лишь высвечивают обычно незримое море, именуемое культурой. Люди осознают ограничения своей культуры и начинают задумываться о новых возможностях. Как только ты понимаешь, что вот здесь можно поступить иначе, а вот об этом – подумать иначе, перед тобой открываются новые пути. «Осознание культурного многообразия помогает освободить ум», – говорит Симонтон.

Афиняне проявляли терпимость не только к странным чужеземцам, но и к местным эксцентрикам, которых было не счесть. Скажем, Гипподам, создатель градостроительной системы, носил длинные волосы и дорогие украшения, но одну и ту же дешевую одежду в любое время года. Афиняне подшучивали над чудачествами Гипподама, но поручили ему важную работу: строить Пирей, местный порт. Они добродушно относились даже к Диогену, который жил в глиняной бочке и высмеивал всех без разбора, даже людей знаменитых и могущественных. (Когда Платон сказал, что человек – это двуногое без перьев, Диоген принес к нему ощипанного петуха со словами: «Вот платоновский человек!»[22]) А еще был философ Кратил, который считал, что мысль словами невыразима, и изъяснялся лишь жестами. Всем им афиняне были рады.

Вечером, вернувшись в гостиницу, я следую совету Роберта и пристраиваюсь на диван с Фукидидом. Может, и зря. С Фукидидом не лежат. С Фукидидом бьются и сражаются. В этом полководце нет ничего лилейного: сплошные острые углы и холодные факты. Я пытаюсь понять его, взглянуть на него глазами Питта, но чтение идет туго – и я обретаю утешение в словах Эдит Гамильтон: «На страницах Фукидида нет радости». Аминь.

Впрочем, автор он глубокий и интересный: первый в мире историк и журналист (прости, Геродот). Рассказывая о великой чуме 430 г. до н. э., он описывает и медицинские симптомы, и общую картину невиданного страдания, охватившего Афины. По словам Фукидида, у людей, «до той поры совершенно здоровых, без всякой внешней причины вдруг появлялся сильнейший жар в голове, покраснение и воспаление глаз… начинались тошнота и выделение желчи всех разновидностей, известных врачам, с рвотой, сопровождаемой сильной болью». Однако медики той поры были бессильны перед чумой. Фукидид добавляет: «Все мольбы в храмах, обращения к оракулам и прорицателям были напрасны».

Вот и все, что Фукидид говорит о богах. Зевс, Аполлон, Афина и другие боги не появляются на его страницах. И это не случайно. Он не мог сказать, что боги не существуют (такое кощунство могло бы выйти ему боком), а потому просто игнорировал их. Подчас работа гения заметна не в словах, а в паузе между ними…

Я читаю дальше. Страница за страницей Фукидид в красках раскрывает передо мной различные формы смерти и страдания. Да, древние афиняне остро ощущали свою смертность. И мне думается, что, как ни странно, это осознание способствовало творческому прорыву.

Недавно психологи Кристофер Лонг и Дара Гринвуд исследовали взаимосвязь между осознанием смерти и творчеством. Они просили испытуемых студентов сделать юмористические подписи к карикатурам из New Yorker. Наиболее творческие и интересные результаты вышли у тех, кому досталась тема смерти.

Чем это вызвано? Только ли смехом перед лицом смерти? Или здесь скрыто нечто большее?

Филолог Арман Д'Ангур, который изучал также психотерапию, полагает, что способность осмыслить горе – одно из объяснений греческого чуда. «Неумение признать и оплакать потерю часто ведет к угасанию важных творческих импульсов… и лишь через приятие потери можно начать все заново и вернуть доступ к источникам творчества», – говорит он в своей книге «Греки и новое». Это важные слова. По его мнению, плач, глубоко сознательное приятие утраты способствует не только психическому здоровью, но и творческой жизни.

Не этим ли объясняется, что столь многие гении всех времен рано теряли одного из родителей (обычно отца)? Психолог Марвин Эйзенштадт изучил биографии 699 исторических личностей и выяснил, что 35 % из них потеряли как минимум одного из родителей к 15 годам и 45 % – к 20 годам. В списке такие фигуры, как Данте, Бах, Микеланджело, Достоевский, Марк Твен и Вирджиния Вульф. Эти гении обладали способностью не только восстановиться после утраты, но и дать своему страданию продуктивный и творческий выход. Уинстон Черчилль, также рано потерявший отца, сказал: «Одинокие деревья если вырастают, то вырастают крепкими. И мальчик, лишенный отцовской заботы, если ему удается избежать опасностей юности, зачастую развивает независимость и силу мысли, которые с большой силой могут проявиться в будущем после тяжелых уроков в юные годы»[23].

Однако это еще с какой стороны посмотреть. Психолог Роберт Стернберг изучил факты и сделал вывод: «Единственные другие группы, пережившие приблизительно такой же процент детских травм из-за смерти родителя, – правонарушители и депрессивные самоубийцы». Но почему одни горемыки становятся гениями, а другие – преступниками и самоубийцами? Быть может, думаю я, загибая угол страницы и отхлебывая узо, гениев отличает не сам факт страдания, а то, как они страдали? Карл Юнг считал невроз «замещением законного страдания». Греки не были невротиками. Их страдания были законными и подлинными. Они согласились бы со словами Джона Адамса, сказанными 2000 лет спустя: «Гений – дитя печали».

Наутро я просыпаюсь с похмельем от Фукидида. Симптомы налицо: головная боль, пересохший рот и острое желание сразиться со спартанцем. Как поступил бы Сократ? Без сомнения, засыпал бы меня массой метких вопросов, заставив исследовать предпосылки, о самом существовании которых я не подозревал, доколе он не поставил меня перед фактом.

А что еще сделал бы Сократ? Отправился бы на прогулку. Что ж, хорошая идея. Пойду погуляю – подобно Сократу. Но только, в отличие от Сократа, не бесцельно, а в заранее намеченное место. Да, вопреки своему предубеждению против музеев я отправлюсь в музей. Этот музей я выбрал по совету Брэди, который намекнул, что там не так много поводов для чувства неполноценности перед лицом великих достижений, зато могут быть важные ключи к Великой Афинской Загадке.

Спотыкаясь, иду вниз. Тони громко что-то вопит у телевизора. Нет, не поэзия воодушевляет современного грека, а футбол. Я ставлю Тони в известность о своих планах и в ответ слышу, что гулять полезно. Судя по его корпулентности, одобрение носит сугубо теоретический характер. Этот животик говорит о разнице между Древними и нынешними Афинами больше, чем тонны книг. Некогда афиняне много ходили и думали, а сейчас сидят сиднем и переживают.

Соседняя улица круто идет вверх. Я взбираюсь по ней и вскоре достигаю пыльной дороги, огибающей Холм муз. Да, неплохо. Понятно, почему древние греки любили ходить. Ходьба успокаивает ум, не мешая работе мысли. Выключив лишний «шум», мы можем вновь услышать себя.

Миную крепких бегунов (они уже устали и тяжело сопят) и группу собачников. А вскоре оказываюсь в других Афинах – на сей раз благоустроенных. Мимо проезжают трамвайчики, разукрашенные, как игрушечные поезда. Их пассажиры выглядывают из окон, словно на сафари, делая снимки древних развалин. Какая-то женщина продает воздушные шары, на одном из которых нарисован Микки-Маус. Да, времена изменились. Афины «диснеизированы».

Я иду по улице – древнему афинскому Бродвею, – прохожу под аркой и вхожу в маленький Музей агоры. В одном из залов под стеклом лежит набор бутылочек. Умиляюсь: как славно придумано! Что бы это могло быть? Сощурившись, читаю надпись: «Чернолощеные медицинские сосуды. Вероятно, в них хранился яд цикуты, который использовался при казнях». Если задуматься, придумано так себе. Посмотрю-ка я лучше на афинские монеты. Они впечатляют: рисунок на них изощрен и усеян всевозможными деталями. Куда до них нашим монетам! Снова изумляюсь способности древних вдохнуть красоту в повседневные предметы. Не то что мы – разделяем форму и функцию. Время от времени появляется человек, которому удается объединить их, – и его мы называем гением.

Я поворачиваю за угол – и вот он, желанный ключ: красноватые черепки. На каждом из них что-то написано белыми буквами – и даже спустя столько столетий надпись можно прочесть. Эти черепки – остраконы – не простые: они использовались для голосования. Белые надписи – имена. Но вы вряд ли пожелали бы увидеть на остраконе свое имя. Табличка у витрины поясняет: «Каждый голосовавший писал или рисовал на черепке имя человека, которого считал нежелательным». Гражданина, чье имя попадалось на черепках чаще всего, изгоняли на десять лет. Даже по нашим меркам это немалый срок. А в те времена, когда продолжительность жизни была короче, такое наказание считалось очень суровым. (Кстати, именно к этой процедуре восходит наше слово «остракизм».)

Что могло привести к изгнанию? Неверие в богов. Эта участь постигла Протагора, эдакого Ричарда Докинза своего времени. А еще – неумеренная гордыня. Скульптор Фидий подвергся изгнанию за то, что изобразил свой профиль на щите Афины. (Похожие проделки в наше время называют «фотобомбами».) Что ж, эти примеры можно понять. Сложнее разобраться в другом: почему афиняне изгнали некоторых успешных граждан, и подчас на весьма надуманных основаниях?

Ответом отчасти могут служить слова одного афинянина: «Меж нами никому не быть лучшим, а если есть такой, то быть ему на чужбине и с чужими»[24]. Иными словами, ты можешь оказаться в изгнании, если слишком хорош. Иначе (думали греки) не будет честного соперничества. Как сказал Ницше, греческое представление о соревновании «требует как предохранительной меры против гения второго гения»[25].

Когда я впервые прочел эти слова, они меня озадачили. Второй гений? Что бы это могло значить? И если есть «второй» гений, кого (или что) можно считать «первым»? Ответ кроется в самих Афинах. При всей любви к состязанию афиняне, как мы уже сказали, соревновались не ради личной славы, а ради славы Афин. Всякий, кто забывал этот императив, рисковал быть изгнанным.

Впрочем, иногда остракизм оборачивался к лучшему, пусть и ненамеренно. Некоторые афиняне в изгнании достигли пика успехов. Фукидида выслали за неудачи в ходе военной кампании – но именно в изгнании он написал свой шедевр. Не является ли подчас творческим стимулом отвержение?

Шарон Ким, профессор бизнес-школы Университета Джонса Хопкинса, решила разобраться во взаимосвязи между отвержением и творчеством и осуществила серию экспериментов. Результаты оказались удивительными. Наиболее творческий подход показали испытуемые, которые ощутили себя отвергнутыми. В особенности те, кто изначально в опросниках назвал себя «независимым». По словам Ким, когда таких людей отвергают, это «подтверждает их мнение о себе: что они не похожи на остальных». И это стимулирует творчество.

Здесь возникают любопытные вопросы, касающиеся общественной политики. В нашей стране каждый школьный округ и каждая корпорация старается, чтобы никто не чувствовал себя ущемленным. Вдруг это не всегда правильно? Но как отличить людей, которым отвержение пойдет на пользу, от людей, которым оно навредит?

Конечно, грекам были неизвестны такие исследования. Однако они ясно понимали силу отвержения и его близкой родственницы – зависти. Они считали человека завистливым по природе и полагали, что это хорошо. На первый взгляд странно. В конце концов, зависть – один из семи смертных грехов, причем, как отмечает эссеист Джозеф Эпштейн, единственный, в котором нет хоть чего-то позитивного.

Ответ, как всегда, нужно искать у богов. В данном случае – у Эриды, богини раздора. Или даже у двух:

Знай же, что две существуют различных Эриды на свете,

А не одна лишь всего. С одобреньем отнесся б разумный

К первой. Другая достойна упреков.

Гесиод[26]

Добрая Эрида «способна понудить к труду и ленивого даже»: человек видит успех ближнего и хочет его превзойти. Такая форма зависти позволяла грекам превращать конкуренцию в полезную силу: чужой успех добавлял мотивации («надо бы его обогнать»), не давая воли темным чувствам («надо бы его удавить»). Интересно: как им это удавалось? И если у них получилось, почему не может получиться у нас?

Я спускаюсь по Холму муз. Прохожу мимо игрушечных поездов и воздушных шариков с Микки-Маусом, сувенирных лавок, торгующих философскими календариками (Сократ соответствует ноябрю), мимо бегунов и собачников. И обдумываю этот вопрос, снова и снова. Он крутится в моей голове как шашлык на вертеле у одного из бесчисленных торговцев сувлаки.

Я иду и думаю, думаю и иду, бессознательно повторяя ритуал, древний, как этот холм. Вот уже и гостиница. Прогулка добавила сил, но не принесла ответов. Правда, вопросы стали более интересными. «Молодец, – слышу я голос Сократа. – Продолжай спрашивать. Путь к мудрости вымощен хорошими вопросами».

Настает мой последний день в Афинах. Я отправляюсь в «Мост» выпить напоследок эспрессо и поразмыслить. Удобно устроившись за любимым столиком, достаю блокнот и рисую знак вопроса.

Почему именно Афины? Из всего, что я читал об этом странном и удивительном народе, мне больше всего запомнились слова Платона: «Здесь будет взращиваться то, что почтенно». Как просто и очевидно – и как глубоко! Мы получаем тех гениев, которых хотим и которых заслуживаем.

А что было почтенно у афинян? Они чтили природу и ходьбу. Они не были гурманами, но воздавали должное вину, смешав его с водой. Может быть, несколько несерьезно относились к личной гигиене, зато серьезно – к гражданскому долгу. Любили искусство (хотя само это выражение не использовали). Жили просто и просто жили. Зачастую сама собой возникала красота – и в этих случаях они не оставались равнодушными к ней. Для них была важна конкуренция, но не ради личной славы. Они не боялись ни перемен, ни смерти. Точно и талантливо использовали слова. И видели свет.

Они жили в тревожные времена, но не прятались ни за стенами, подобно воинственным спартанцам, ни под теплым одеялом благополучия и гурманства, подобно другим городам-государствам. Афиняне спокойно воспринимали неопределенность и трудности, сохраняя всяческую открытость, даже когда благоразумие могло бы склонить к иному. Именно открытость сделала Афины Афинами. Открытость к чужеземным товарам, необычным людям, странным идеям.

Афиняне многое сделали правильно. И все же их золотой век был коротким. Что же испортилось?

С одной стороны – ничего. В 1944 г. антрополог Альфред Крёбер опубликовал книгу под названием «Культурные конфигурации роста». Название ужасное, а сама книга известна лишь узкому кругу специалистов, но написана она смело и интересно. Ее задача – очертить взлеты и падения человечества. По мнению Крёбера, именно культура, а не генетика объясняет скопления гениев (в частности, в Афинах). Он пытается также объяснить, почему каждый золотой век недолог. Культура, заявляет он, подобна повару: чем больше ингредиентов («культурных конфигураций») имеет она в своем распоряжении, тем больше «блюд» способна приготовить. Однако рано или поздно даже самые богатые запасы иссякают. Именно это произошло с Афинами. К моменту казни Сократа (399 г. до н. э.) афинский буфет был пуст. Его «культурные конфигурации» исчерпали себя. Оставалось лишь заниматься самоплагиатом.

С другой стороны, афиняне сами подстегнули процесс, совершив ряд оплошностей и поддавшись, как сказал один историк, «ползучему тщеславию». Они строили демократию у себя на родине (и то не для всех), но не стремились к ней за рубежом. Под конец правления Перикл отошел от политики открытости и стал сторониться чужеземцев. Он недооценил также Спарту, извечного недруга Афин, – и в итоге Афины (уже при новом вожде) ввязались в Сицилийскую экспедицию (классический пример лишних амбиций). Получился своего рода «афинский Вьетнам».

Гниль подтачивала общество изнутри. Дома становились больше и претенциознее, улицы – шире, город – бездушнее. Появились гурманы. (Кстати, если изобилие гурманов предвещает закат цивилизации, то песенка Америки спета.) Усиливался разрыв между богатыми и бедными, гражданами и негражданами. Обрели популярность софисты с их словесной акробатикой. Ослабел научный поиск. В некогда живой городской атмосфере появилось нечто балаганное: «Профессиональные фрики, фокусники и карлики заполонили место, которое некогда занимали приличные граждане», – объясняет Льюис Мамфорд.

Каждый очаг гениальности несет в себе семена собственного разрушения. Думаю, греки понимали это. Конечно, они не ведали, когда именно закончатся их дни под солнцем, но знали, что «человеческое счастье изменчиво» (Геродот)[27] – и так же изменчив человеческий гений.

С закатом Афин гений нашел себе иное место – в тысячах километров к востоку. Там распустился цветок нового золотого века. Он мало напоминал афинский, но был не менее замечателен.

Глава 2

Гений не изобретает новое: Ханчжоу

Может ли чашка чая возвыситься до уровня гениальности?

Не скажу со всей уверенностью, но та чашка чая, с которой я сижу в кафе китайского города Ханчжоу, просится под это определение. Чай подан в стеклянном чайнике, а в горячей воде, словно лилии в вермонтском пруду, покачиваются цветки хризантемы.

Я наливаю напиток аккуратно, держа сосуд с той осторожностью, с какой держат скальпель и младенцев. Медленно делаю глоток. Вкус и в самом деле восхитителен. Гениальность может проявиться в любой сфере, сколь угодно бытовой. Гениальным бывают и человек, и место, и чашка чая.

Однажды я познакомился с экс-кофеманом. Когда-то он выпивал в день по шесть-семь чашек, но потом в нем что-то изменилось – и он завязал. Больше никакого кофе. Только чай. «Кофе помогал мне думать быстрее, но благодаря чаю я стал думать глубже», – сообщил он с убежденностью неофита. Теперь, сидя с дивным чаем в совершенной ханчжоуской чайной, я отчасти понимаю его. А вдруг это объясняет разницу между китайским и западным гением?

Нам на Западе нравится взбадривать себя кофеином: выпил – мысль прояснилась. На Востоке усваивают кофеин медленнее. Все происходит неспешно. И, как я вскоре узнаю, это одно из многочисленных различий между восточным и западным подходом к творчеству.

Кафе называется «Старое место» (Taigu). Старое не в смысле «ветхое и захудалое», а в смысле «прочное», «уходящее корнями в прошлое». И даже столик здесь словно живет в своем особом мире. В соседстве с лампами Тиффани и плюшевыми подушками он приводит на ум один из изысканных железнодорожных вагонов XIX века.

Тем приятнее каждый глоток чая. Чай, как я сказал, гениальный. А я затем и приехал в Ханчжоу: за гением. Запад выдумал это слово и придал ему квазирелигиозный статус, но на само понятие у нас нет монополии. Ароматов гения существует не меньше, чем оттенков счастья или мороженого, и мне не терпится вкусить его китайскую разновидность.

В данный момент меня интересует династия Сун, которая правила с 969 по 1279 г. н. э. Это время ознаменовалось великим расцветом, а столица династии, Ханчжоу, была самым богатым, самым людным и самым новаторским городом мира. В Европе царило Средневековье, европейцы выковыривали вшей из волос – а китайцы изобретали, писали, рисовали и в целом улучшали человеческую жизнь.

Этот золотой век был до мозга костей азиатским: с коллективным гением и постепенным развитием вместо внезапных прорывов. Более того, новшества, что характерно для Китая, прочно опирались на традиции. И все же китайский расцвет был не менее примечательным, чем афинский, хотя и не столь «накофеиненным». То, чего Ханчжоу недоставало в плане философской солидности, он с лихвой восполнял в искусстве, поэзии и особенно технологии. Старый Ханчжоу изменил то, как мы передвигаемся по этому миру (и в переносном смысле, и в буквальном).

Если мы с вами похожи, то вы наверняка в курсе, что китайцы изобрели порох и фейерверк. Но знаете ли вы, что этим дело не ограничилось? Чего только китайцы не изобрели: компас и ксилографию, механические часы и туалетную бумагу (воистину гениальное изобретение!). Колоссальные успехи сделала медицина – политолог Чарльз Мюррей отмечает: «Если бы вы заболели (в XII веке. – Э. В.) и имели выбор, где жить – в Европе или в Китае, – правильное решение было бы только одно».

Китай давал фору Европе почти во всем – в достатке и санитарии, в образовании и грамотности. Китайцы придумали шелк, фарфор и бумажные деньги. Вперед шагнуло мореходство. Пока европейцы пользовались утлыми галерами с веслами, китайцы уже плавали на огромных четырехпалубных судах с водонепроницаемыми переборками. Такие суда имели до двенадцати парусов и могли вместить до пятисот человек. Китайцам же принадлежат некоторые из первых мореходных и астрономических карт. Осваивали они и такую область, как археология. Используя новые печи и гидравлические машины, китайцы научились создавать целый ряд вещей – от более качественного плуга до буддийских статуй.

Правление династии Сун было также временем философского и духовного гения. Благодаря слиянию буддийской и конфуцианской мысли возникла удивительно толерантная атмосфера. Более того, технология, которая существенно способствовала китайскому золотому веку, – ксилография (книгопечатание с деревянных досок) – была разработана в буддийских монастырях. Эти монастыри находились в авангарде книгопечатания. Эпоха оказалась необычайно урожайной и на великих мыслителей. Эти мыслители не знали тоски, характерной для европейской философии. «Нет вещи более чуждой китайскому гению, чем метафизическая боль и тревога», – говорит историк Жак Герне, автор ряда трудов по династии Сун.

Наконец, этот период ознаменовался великим взлетом искусства: стихи и изображения тех времен заполнили многие музеи. Осваивалось искусство беседы. Герне подытоживает: «Это были одни из самых культурных людей, которых когда-либо порождала китайская цивилизация». Да и не только китайская: любая цивилизация. Эпоха династии Сун – это эпоха китайского Возрождения, а Ханчжоу – его Флоренция.

Однако многое теряется в тумане неизвестности. Какой была атмосфера той эпохи? И особенно – почему она исчезла? Каков ответ на «великий вопрос Нидэма»?

Джозеф Нидэм был британским биохимиком и синологом, который в первой половине ХХ века открыл и описал невероятный (и во многом забытый) расцвет древней китайской науки и технологии. А его «великий вопрос» состоит в следующем: почему Китай, в свое время намного обогнавший Запад, утратил лидирующие позиции и столетиями прозябал на задворках?

Смакуя гениальный чай, я обдумываю китайскую загадку. Ясно, впрочем, что от моей головы толку мало: после долгого перелета она соображает неважно. Я прилетел поздно ночью, а ничто так не выбивает из колеи, как приезд за полночь в чужой город. Выйдя из новенького и сияющего здания ханчжоуского аэропорта, я влился в число осоловелых путешественников у стоянки такси, а по пути в город даже проснулся от окружающих видов: ультрасовременная автострада, небоскребы, офисные комплексы. Титанические постройки из стекла и стали. Я так и слышу голоса друзей, которые потратили годы на изучение Китая. «Ты не найдешь прошлого в Китае, – внушали они, – Мао Цзэдун уничтожил его. Только время зря потеряешь». Боюсь, как бы они не оказались правы…

Шофер съехал с автострады, и вскоре мы попали на узкую и извилистую улицу. За поворотом лучи фар выхватили из темноты веселых полуночных гуляк у таверны. А рядом – отблеск лунного света в лужах после ливня. В гуляках и в воде было нечто такое, что на миг ослабило власть настоящего, – и я внезапно перенесся в 1230 г. И это не было игрой ума: на долю секунды я почувствовал ту эпоху. С прошлым так бывает: оно ушло не совсем и может вдруг нахлынуть, явиться нежданным гостем – и ты встречаешь его не с испугом, а как старого знакомого. Настоящее не вытесняет прошлое, а прячет его, подобно свежевыпавшему снегу. Но снег тает – и сокрытое вновь предстает перед нами.

Моя гостиница хорошо маскирует прошлое: с одной ее стороны – контора Ferrari, с другой – Aston Martin. О прошлом тут и не догадаться. Вестибюль Crystal Orange Hotel – это вращающиеся кожаные кресла, хромированное оборудование и репродукции Энди Уорхола на стенах. Персонал одет в черную униформу. Под стать и лица – вежливая современная улыбка. В моем номере есть такие удобства, как автоматические шторы и варианты освещения, причем на пульте помечены возможности: «Нью-Йорк» и «Париж» (разницу я не уловил). Единственная дань старине – аквариум с золотой рыбкой на мини-баре. Может, из-за смены часовых поясов у меня начались галлюцинации, но иногда мне мерещится, что золотая рыбка разговаривает со мной: «Что ты смотришь на меня? Я и сама не знаю, как здесь оказалась…»

Наутро я возвращаюсь в кафе Taigu, заказываю гениальный чай и размышляю: где я уже был? И куда стоит отправиться? Афины и Ханчжоу… Эти очаги гениальности, которые отстоят друг от друга на полтора тысячелетия и на 8500 км, не имеют общих культурных и языковых корней, но чем глубже я копаю, тем больше вижу сходств. Обоим городам повезло с просвещенными правителями: в Афинах был Перикл, в Китае – череда императоров-поэтов. Такое нечасто увидишь. Причем эти властители не были дилетантами – талант налицо: они писали стихи лучше, чем Гарри Трумэн играл на пианино, а Билл Клинтон – на саксофоне. А попутно управляли государством.

Подобно Афинам, Ханчжоу был торговым городом. На его изобильных рынках хватало товаров на любой вкус: слоновьи бивни из Индии и Африки, жемчуга, хрусталь, сандаловое дерево, камфара, гвоздика, кардамон. Как и Афины, Ханчжоу лежал на перекрестке товаров и идей. В него стекались приезжие со всего Китая и окрестных стран.

В числе прочего людей притягивали к себе «площадки для развлечений». (Это не то, о чем вы подумали, хотя в старом Ханчжоу хватало.) Там можно было научиться играть на китайской поперечной флейте, взять уроки актерского мастерства, поглазеть на циркачей – канатоходцев, фокусников, глотателей мечей, комиков, борцов, дрессированных муравьев. В Ханчжоу царили «суматоха и столпотворение», пишет Герне, и мне сразу вспоминается толчея на афинской агоре. Здесь есть какая-то закономерность. Гениальность возникает там, где имеется неопределенность, а может, и хаос.

Однако разница между Афинами и Ханчжоу велика. В отличие от Афин Ханчжоу славился новой технологией. Скажем, ксилография – удивительная вещь. Она стирала барьеры: то, что было монополией в руках немногих избранников – писцов и богатых покупателей, – внезапно стало доступно почти каждому. Чем не древний Интернет?

Как и все успешные технологии, ксилография появилась в нужный час и ответила на важную потребность. Это была потребность в информации (пусть не всеми осознанная). Все большее число людей из процветающего торгового сословия желали обрести знания, изучая классику – Конфуция и Лао-цзы. Они запоем читали эти труды, как мы поглощаем рассказы об «отцах-основателях». Вскоре дело дошло до публикации тысяч книг в год по разным темам, и в одной лишь библиотеке императорского дворца хранилось около 80 000 свитков.

Впрочем, не все технологические новшества прижились. За 400 лет до Гутенберга китайские ремесленники изобрели механический печатный станок, но его следы канули в Лету. И это опровергает величайшее заблуждение: будто бы прогресс нельзя остановить. Еще как можно. Только и делаем, что останавливаем. А если бы не останавливали, нас затопил бы поток новых технологий (отнюдь не всегда полезных). И вы бы знали, кто такой Корнелиус Дреббель.

Дреббель был голландским изобретателем XVII века, человеком приятной наружности, с тихим голосом и мягким нравом. Он выдумывал телескопы, микроскопы и самозаводящиеся механизмы. Разрабатывал новые методы охлаждения и инкубации. Его попытки создать вечный двигатель увлекли как минимум двух европейских монархов. В общем и целом он был Томасом Эдисоном своего времени.

В 1620 г. Дреббель закончил работу над великим, как он полагал, открытием – подводной лодкой. В ней помещались 12 человек, она приводилась в действие веслами и могла долго оставаться под водой благодаря запасам воздуха. Подлодка успешно прошла испытания на Темзе, но… впечатления не произвела. Ее сочли пустой забавой, а не полезным новшеством – и реноме Дреббеля пострадало. Он был чрезвычайно подавлен и в конце концов подался в трактирщики. В наши дни о нем уже мало кто знает.

Инновация, которая не получает резонанса, – вовсе не инновация. Гений и эпоха должны совпасть.

В каждом городе есть хотя бы один портал в прошлое. В Ханчжоу это Западное озеро (Сиху́), которое ныне лелеют не меньше, чем в XII веке. Сколько я слышал о нем от своих китайских знакомых! Они высказывались о Сиху благоговейно, словно о знаменитости или божестве. За прошлые века это озеро было воспето в 25 000 лирических стихов. Даже Ричард Никсон, отнюдь не романтик, был потрясен. «Дивное озеро, убогий город», – сказал он, посетив Ханчжоу в 1972 г. И это наблюдение было недалеко от истины: ведь в Китае еще не закончилась «культурная революция».

Интересно: есть ли связь между этим озером и ханчжоуским гением? Хотя гении – явление городское, творческие люди часто черпают вдохновение в природе. Вот почему в городах сохраняют кусочки природы, и у человека остается возможность вступить с ней в контакт. Взять хотя бы Центральный парк Нью-Йорка, Венский лес или Императорский сад в Токио… Город, полностью отделенный от природы, мертв. Творчество в нем чахнет.

Сиху когда-то любил Марко Поло. Этот итальянский путешественник, посетивший Ханчжоу в XIII веке, был очарован и озером, и городом. Их чудесам он посвящает в своих мемуарах немало страниц. По его словам, «без спору то самый лучший, самый величавый город в свете»[28]. Население Ханчжоу составляло не менее миллиона человек (а по некоторым оценкам – 2,5 млн). Крупнее городов было не сыскать. Родина Марко Поло Венеция, с ее 50 000 жителей, по сравнению с Ханчжоу выглядела деревней. Неудивительно, что в Европе рассказам Поло не очень-то верили, полагая, что у него разыгралось воображение.

Между тем у Поло, человека наблюдательного, можно найти немало интересного. Например, он затратил немало чернил, восхваляя личную гигиену жителей. «Есть у них и такой еще обычай: каждый день дважды… все мужчины и женщины моются и, не омывшись, не станут ни есть, ни пить».

По нашим меркам не бог весть что – но Поло приехал из грязной и больной Европы, и в сравнении с ней это была невероятная чистоплотность.

Впрочем, читая неизменно восторженные описания, подчас задаешься вопросом: не перебрал ли автор знаменитого рисового вина? Иначе чем объяснить гигантские груши, по 4,5 кг каждая, или волосатую рыбу в 30 м длиной?

Многое в Ханчжоу пленяло Поло, но особенно – женщины. О публичных женщинах у него сказано: «Эти женщины крайне сведущи и опытны в искусстве прельщать мужчин, ласкать их и приспособлять свои речи к разного рода людям, так что иностранцы, испытавшие это, остаются как бы околдованными и так очарованы их нежностью и льстивостью, что никогда не могут избавиться от этого впечатления».

Возникает ощущение, что Поло делится личным опытом. Был ли он знаком с сексуальными грешками своего времени? Знал ли, что мужскую мастурбацию в Китае считают вредной, а женскую – полезной? Как сообщает историк (и биограф Поло) Лоренс Бергрин, «секс-игрушки для женского оргазма использовались часто (в Ханчжоу. – Э. В.) и обсуждались широко. О них писали в популярных учебниках по сексу».

Да, ко временам Марко Поло в Китае читали пособия по сексу. Созданные столетиями ранее, они оставались неизменно популярными (вроде нашей «Радости секса»). В них имелись откровенные описания сексуальных поз, например: «Поворачивающийся дракон», «Трепещущий феникс». Или такой рискованный вариант: «Рыбьи чешуйки внахлест». Что бы это могло быть? Отдаю этот вопрос на откуп вашей фантазии и скажу лишь, что творческий дух Ханчжоу явно распространился и на спальню.

Более строг Поло к ханчжоуским мужчинам: мол, женоподобны, «мирного нрава, по своему воспитанию и по примеру своего царя… не умеют обращаться с оружием и не держат его в своих домах». Ах, Марко, Марко… Бряцать оружием ведь и не было необходимости. Золотой век Ханчжоу, как и золотой век Афин при Перикле, был по большей части мирным.

Обоим городам мир достался недешево: ценой крови у афинян и ценой денег в Ханчжоу. Китайские императоры понимали, что не в состоянии отразить военное нападение, и предпочитали откупаться. Мир стоил дорого и ценился высоко.

Впрочем, жители не скучали. Жизнь в Ханчжоу никак не назовешь серой. Да с гениями и не заскучаешь. В фильме «Третий человек», снятом по одноименному роману Грэма Грина, один из героев говорит о Швейцарии: «У них была братская любовь, 500 лет демократии и мира, а что они изобрели? Часы с кукушкой». (Кстати, это неверно: часы с кукушкой – немецкое изобретение.)

Изучая золотые века, Дин Симонтон выяснил, что творческим расцветом ознаменовались именно места политически неспокойные, изобиловавшие интригами и неурядицами. По его словам, «похоже, конфликты в области политики подталкивают юные и развивающиеся умы к поиску более радикальных подходов». Китайское проклятие «Чтоб вам жить в интересные времена!» относится не только к политике, но и к творчеству.

Проснувшись, я вижу, что небо пасмурно и моросит дождь. Принимаю душ, улыбаюсь золотой рыбке и иду в вестибюль встретиться с Даной. Подобно многим китайцам, она называет себя на английский лад – для удобства нас, иностранцев, но, полагаю, и для того, чтобы не истязать свой слух нашими попытками произнести настоящее имя.

Дана сидит в кресле под картиной Уорхола «Банка с супом». Огромные очки и строгая прическа делают ее слишком серьезной для окружающей обстановки. Мы уже знакомы по моим прежним поездкам в Китай, и я надеюсь, что она снова поможет мне преодолеть барьер языковой, а быть может, и временной.

Мы отправляемся на прогулку, и завеса молчания быстро спадает. В отличие от моих словоохотливых друзей на родине Дана говорит лишь тогда, когда ей есть что сказать. Я заполняю паузы репликами о погоде.

– Так себе денек, – жалуюсь я.

– Совсем наоборот, – слышу в ответ.

Дождю надо радоваться. В Китае хороший день – это дождливый день. Дождь означает жизнь.

Если так посмотреть, день выдался на славу: лужи уже по щиколотку.

Дана потрясена, узнав, что я в Ханчжоу больше суток, а озера еще не видел. Она предлагает немедленно отправиться туда, тем более что там я увижу одного из ханчжоуских гениев – сановника и поэта Су Дунпо.

Озеро не разочаровывает. Обрамленное с трех сторон лесистыми горами и усеянное многочисленными храмами и пагодами, оно излучает тихую красоту. А через несколько минут мы подходим к статуе. Она гармонична и величава. Это Су Дунпо, сановник из Ханчжоу, а также поэт, живописец, писатель и инженер. Сейчас в Ханчжоу его знают и любят все. Любой с первого взгляда узнает его картины и может вспомнить какие-то его строки. В его честь даже названо блюдо – свиная грудинка в густой подливке. Какая ирония судьбы: ведь Дунпо был вегетарианцем!

– Думаю, многие из нас – рабы жизни, – говорит Дана, пока мы разглядываем статую, – но Су понимал жизнь и умел получать от нее удовольствие.

Мы оставляем позади мостик из тех, что я видел лишь на картинах и в фильмах с Джеки Чаном, и входим в маленький музей. Внутри выставлены некоторые стихи Дунпо – десятки свитков с его почерком сохранились на удивление хорошо. Иногда он писал не на бумаге, а на дереве, камнях и стенах. Такова была спонтанная и дерзновенная природа его творчества (и эпохи).

Если ксилография была Интернетом своего времени, то поэзия была Twitter. Она отличалась удивительным лаконизмом: бездны смысла могли скрываться всего в нескольких иероглифах. Но если некогда стихи слагались лишь о божественных предметах, то во времена династии Сун, как и ныне, поэты не избегали ни одной темы – даже такой, как железные рудники или вши. Ханчжоу напоминали Афины: искусство не было обособлено от повседневной жизни.

Трудно переоценить роль, которую играла поэзия. За вино и чай люди могли расплачиваться текстами известных стихов. Регулярно проводились конкурсы. К поэзии приобщали даже детей. Одну семилетнюю девочку вызвали к императорскому двору и попросили сложить стихи о смерти ее брата. Вот что она написала:

В павильоне разлук внезапно опали листья.

Над дорогой прощания склубились тучи.

Почему же люди не подобны диким гусям,

Что пускаются в путь совместно?

Даже и не скажешь, что это написал человек семи лет! Скорее уж сорока семи… Но величайшим поэтом был Су Дунпо. Мое внимание привлекает одно его стихотворение («Путешествуя ночью и глядя на звезды»):

Взгляни на вещи вблизи – и узнаешь их подлинную форму;

Издали они кажутся чем-то еще.

Такая необъятность непостижима –

И вздыхаю я в бесконечном изумлении.

Чувство изумления присуще многим его стихам. Подобно грекам, он усматривал в нем основу всякого поиска. Способность же ощутить трепет всегда отличала гениев. Многие великие физики – Макс Планк, Вернер Гейзенберг, Ханс Бете – обретали вдохновение не в лаборатории, а на природе – например, глядя на вершины Альп. Дунпо взирал на звезды и небо. Все они обладали «умением удивляться» (Макс Вебер). Это умение важно для гения, в какой бы области ни лежали его таланты. И всякий гений согласился бы с британским мыслителем Аланом Уоттсом: оно «отличает человека от других животных, а людей умных и чутких – от тупиц».

Как я уже сказал, был Дунпо и живописцем. Некоторые его картины, выполненные в живой импрессионистской манере, хранятся в музее. Метод работы был своеобразным: несколькими широкими и энергичными мазками он заканчивал картину за считаные минуты. «Картина либо получалась, либо не получалась, – объясняет его биограф, – и в случае неудачи он комкал лист, выбрасывал его в корзину и начинал все заново».

Когда историки искусства просвечивают шедевры любой эпохи ультрафиолетом, они часто обнаруживают под поверхностным слоем следы предыдущих попыток. Для гениев характерна непреклонная решимость и готовность начинать снова и снова. Нам может казаться, что им все удается с лету: раз – и картина готова. Однако это романтическая иллюзия: гений отличается от посредственности не только числом успехов, но и числом новых попыток.

Гэри Макферсон, специалист по психологии музыкального творчества, провел любопытный эксперимент. Он спрашивал детей, собиравшихся учиться музыке, как долго они планируют ею заниматься. Затем выяснял, сколько времени они тратят на занятия и как растут их умения. Оказалось, что успех определяется не количеством занятий и не изначальными способностями, а внутренней установкой: музыка – это всерьез и надолго. Ребенок, настроенный подобным образом, добивался большего, чем дети, настроенные менее серьезно, даже если занимался меньше, чем они. А если еще и занятия были интенсивными, то его достижения на 400 % превосходили успехи детей, для которых музыка была чем-то второстепенным и случайным.

Меня поражает качество и количество произведений Дунпо. В музее выставлены десятки картин, однако Дана замечает: «Это капля в море». До наших дней сохранилось около 2400 стихов Дунпо и бесчисленное множество художественных работ. Что ж, многие гении (в частности, греческие) отличались удивительной плодовитостью. Бах сочинял в среднем по двадцать страниц в день. Пикассо создал за всю жизнь более 20 000 картин и рисунков. Фрейд опубликовал около 330 работ. (Ван Гог соединил в себе черты, присущие многим гениям: трудолюбие и безумие. Он продолжал работать вплоть до того самого дня, в который застрелился.)

Дунпо был не только поэтом и живописцем, но и популярным в народе сановником, а также искусным инженером. Из его проектов более всего известна дамба через Западное озеро, которая существует поныне. Он был человеком Возрождения за три столетия до Возрождения.

Мы с Даной выходим из музея под прояснившееся небо, и я задумываюсь: почему сейчас таких людей не сыщешь? Куда подевался размах? Впрочем, ответ напрашивается сам собой: несложно вообразить, что случилось бы, пожелай Дунпо с его разносторонними талантами поступить в современный университет.

– Вы интересуетесь литературой, мистер Су? Тогда вам на филологический факультет. А если рисуете – милости просим на факультет живописи. Говорите, вас увлекает инженерное дело? Никаких проблем – у нас есть и такой факультет.

– Но мне интересно все сразу.

– Извините, мистер Су. Ничем не можем помочь. Определитесь, в какой области хотите делать карьеру, а потом приходите. Впрочем, погодите… Я могу посоветовать вам хорошего психиатра.

Мы редко задаемся вопросом, правилен ли такой подход. Однажды на вечеринке я услышал фразу: «В былые времена узкой специализации не существовало, поскольку мир был проще». Резонно. Но, может быть, все наоборот: мир был проще именно потому, что не было узкой специализации? Сейчас поощряется ситуация, когда ученый выбирает себе узенькую нишу и не высовывается за ее пределы. Однако это неизбежно ведет к сужению его возможностей.

Мы оплакиваем смерть человека Возрождения, не замечая в своей слепоте очевидный факт: мы же сами его убили – и продолжаем это делать в вузах и офисах по всей стране.

Писать книгу – акт творчества. Читать – тоже. Однако все это блекнет в сравнении с изобретательностью, необходимой, чтобы достать редкий китайский манускрипт. На какие только ухищрения мне не приходится пойти, чтобы ознакомиться с одной книгой – важной частью китайской загадки!

Автор этой книги – Шэнь Ко. Этот китайский Леонардо да Винчи жил в XI веке и внес заметный вклад во многие сферы знания (в частности, изобрел магнитный компас). Подобно Леонардо, он записывал свои идеи – многообразные и яркие – в записные книжки. Веками эти книжки считались потерянными, но однажды вдруг обнаружились, а недавно были переведены на английский язык.

Однако добыть экземпляр оказалось нелегко. Поначалу я растерялся: ведь мы живем в мире, где от любой вещи (и уж точно от любой книги) нас отделяет один клик. Потом собрался с мыслями и взглянул на вещи философски. Большую часть человеческой истории все было иначе: книги являлись ценным имуществом, даже сокровищем (не только в метафорическом, но и в буквальном смысле). Чтобы достать нужную книгу, люди прикладывали массу усилий. Поэтому миг, когда она наконец оказывалась в руках, был намного слаще.

Книга называется «Мэнси би тань» («Беседы с кистью в Мэнси»). Увлеченный необычным названием и горячим желанием познакомиться с китайским Леонардо, я преисполняюсь решимости раздобыть ее. Навожу справки через знакомых, знакомых знакомых и полных незнакомцев. Наконец мои усилия вознаграждаются: библиотекарь по имени Норман (так его имя звучит на английский лад) приносит ее ко мне в гостиницу. Все делается украдкой, словно мы шпионы или наркоторговцы.

Двухтомник увесист. Я гляжу на него со смесью восхищения и недоверия, словно на посланца из иного мира. Мне не терпится окунуться в текст, но разве можно делать такие вещи без кофе? Да, именно кофе: при всей любви к дивному местному чаю, для таких случаев его недостаточно.

Поэтому я отправляюсь в приглянувшуюся кофейню неподалеку. Называется она Hanyan и удобно ютится между художественными галереями и антикварными лавками. Как раз то, что надо.

Устроившись за столиком, заказываю кофе. Вздрагиваю: с дивана, зажав сигарету между пальцами, на меня взирает Ума Турман – сцена из «Криминального чтива». Чуть позже обнаружится, что в туалете посетителей ждет Роберт де Ниро (как в «Таксисте»). На стенах висят электрогитары и юньнаньские музыкальные инструменты (тоже похожие на гитары), деревянные куклы и виниловые грампластинки. Немного крикливо. Впечатление смягчает акустика: спокойный джаз, слабое гудение кофеварки да китайский непонятный говорок. В атмосфере есть что-то удивительно мирное.

Именно здесь, в нежданной безмятежности, я достаю первый том «Бесед с кистью». Открываю его не сразу, смакуя миг соприкосновения с чудом. Ведь в течение двух веков после смерти Шэня одинокий экземпляр пребывал в забвении. Затем в 1305 г. появилась первая ксилография. Несколько копий осели в руках частных коллекционеров, а книга на шесть столетий потерялась из виду. Лишь в 1940-х гг. ее экземпляр (видимо, уже единственный) вывез в Гонконг известный коллекционер Чэнь Чэнчжун. Там библиофил по имени Ху Дао-цзин затратил жизнь на подготовку критического издания, перевел текст на современный китайский язык, а впоследствии сделал и английское издание, которое попало в мои руки.

Я все еще медлю – взвешиваю увесистый томик в руке, глажу истершийся переплет. Затем неторопливо открываю, наслаждаясь изящной отделкой страниц. А вот и портрет Шэня. Поэт изображен в традиционных шелковых одеждах и шляпе с острыми краями. У него изящная рельефная бородка и отвисшие усы «Фу Манчу». Взгляд устремлен вдаль, словно его внимание привлечено чем-то удивительно интересным. На губах играет легкая улыбка. В целом человек выглядит симпатичным, но понять, какой он, невозможно. Нужно копать глубже.

Если бы в Древнем Китае существовали визитки, визитка Шэня выглядела бы весьма впечатляюще. Судите сами: математик и астроном, метеоролог и геолог, зоолог и ботаник, фармаколог и агроном, археолог и этнограф, картограф и энциклопедист, дипломат и инженер-гидравлик, изобретатель и министр финансов. И это лишь в рабочее время! А в свободные часы он писал стихи и музыку. Он первым выявил морское происхождение некоторых скал и останков. Первым составил топографическую карту. Первым описал осадочные отложения. Выдвинул (правильную) гипотезу о том, что климат постепенно меняется. Величайшим же его вкладом в науку стало наблюдение, что игла компаса указывает на север и юг не точно, а с легким отклонением. Этот феномен, и ныне важный для успешной навигации, называется магнитным склонением. Из европейцев его откроет Христофор Колумб 400 лет спустя. Неудивительно, что Джозеф Нидэм назвал Шэнь Ко «самой интересной фигурой во всей истории китайской науки».

Потомки же запомнили (если запомнили) Шэня как поэта. Лишь благодаря Нидэму стало широко известно о его научных открытиях. Что ж, дело обычное. Слава гениев прихотлива. Гёте гордился своими научными изысканиями, а мы видим в нем поэта. Сэр Артур Конан Дойл считал себя создателем серьезных исторических романов, но для нас он автор рассказов о Шерлоке Холмсе.

Звезда Шэня взошла, когда он сдал сложнейший экзамен на степень «цзиньши». Такие экзамены, и ныне устрашившие бы студента (надо знать десятки конфуцианских книг), были шагом к прогрессу и внесли свой вклад в золотой век. Их задача состояла в том, чтобы заменить кумовщину меритократией. Некоторое время она успешно решалась: наличие могущественного отца или дяди уже не обеспечивало хорошую должность – нужно было стараться самому.

Конкуренция же была сильнейшей. Лучшие из лучших сдавали последний экзамен в императорском дворце. Во избежание мошенничества принимались тщательные меры: обыск у дверей, номера вместо имен на листках с ответами. Текст ответов переписывался, чтобы судьи не узнали студента по почерку.

Да, в науке Шэнь был крупнейшей величиной. А вот на личном фронте ему не везло. Брак вышел неудачным. Ходили слухи, что жена его бьет. И, подобно многим гениям, он находил отдушину в творчестве. Скажем, год 1075 оказался на редкость несчастливым в личном плане, но в профессиональном – чудо за чудом. Именно тогда он обнаружил новые свойства компаса.

Я читаю и улыбаюсь про себя. Как все близко и узнаваемо! Подобно Фукидиду, Шэнь не вписался в политическую конъюнктуру, стал жертвой наветов, был изгнан и сослан в глухую провинцию. Но, как я понял еще в Афинах, отвержение может стимулировать творчество (во всяком случае, у людей независимого ума). Так случилось и с Шэнем. Обесчещенный и забытый, он обосновался в своем имении в Цзинкоу. Назвал его Мэнси (Ручей мечты): оно напоминало сельскую идиллию, о которой грезилось с детства. Там, в вынужденном одиночестве, он написал свой шедевр – «Беседы с кистью».

Перевернув страницу, я обнаруживаю, что книга не имеет ни цельного повествования, ни цельного сюжета, ни единой темы. Как тут не вспомнить записную книжку («Лестерский кодекс») Леонардо да Винчи! (В 1994 г. ее купил на аукционе Билл Гейтс за $30,8 млн.) Подобно этому кодексу, книга Шэня представляет собой собрание разрозненных мыслей и наблюдений, подчас на самые случайные темы. Вникая в них, можно отчасти понять, как работал этот беспокойный и блестящий ум.

Книга состоит из 609 пронумерованных фрагментов, размер которых варьируется от одной фразы до целой страницы. Названия отражают широту интересов. Например: «Слова, используемые в гадании по черепаховому панцирю». Или: «Богатый глупец». Или: «Вскрытие через красный свет». Звучит интригующе.

Правда, Шэнь не всегда располагает к себе. Временами он не прочь побрюзжать («Об ошибках, найденных в книгах»). Однако гораздо чаще благороден и наблюдателен («О наслаждении делами, сделанными для других», «Об одной и той же доброте, которая приносит разные плоды»). Кроме того, он человек здравого смысла: «Медицинское знание черпается не только из книг». Еще трезвая мысль: «В нашем мире дела зачастую идут не так, как мы ожидаем». Да уж. Трудно не согласиться.

Вообще говоря, Шэнь обладал многими талантами, но в конечном счете он был гением наблюдательности. Причем не любой наблюдательности, а той, которая связана с мгновенным озарением (как говорит Роберт Градин, «красотой внезапного видения»). Именно такие наблюдения имел в виду Чарльз Дарвин, когда предостерегал: «Размышлять во время наблюдения – роковая ошибка». Иными словами, нехорошо, когда наблюдению мешают предпосылки и ожидания. Сосредоточься на том, что видишь. Обдумаешь позже.

Каждое великое открытие, каждое революционное изобретение начиналось с акта наблюдения. Гений смотрит на то, что видят все, но замечает нечто новое. Мир видит всего-навсего еще одну жену-истеричку – а Фрейд находит подсказки к открытию. Мир видит двух обычных птиц – Дарвин усматривает между ними взаимосвязь, способную объяснить происхождение человека. Великие теории – теория бессознательного и теория эволюции – появятся позже, но семя, благодаря наблюдению, уже посеяно.

Конечно, не все так просто. Мы настолько привыкли к окружающей среде, что не замечаем ее. Творческие люди способны увидеть все иными глазами, «сделать знакомое незнакомым».

Взять хотя бы Уильяма Гарвея. Он был врачом и жил в Англии в начале XVII века. До него думали, что кровь образуется в печени, откуда распространяется по всему телу. Гарвей и сам в это верил, пока не увидел пульсирующее сердце рыбы. По ассоциации ему вспомнился насос – и он выдвинул верную гипотезу: наше сердце действует подобно насосу. Опять-таки, это удалось ему потому, что он «сделал знакомое незнакомым», как пишет изобретатель и психолог Уильям Гордон в Journal of Creative Behavior. По мнению Гордона, данным навыком обладают все творческие люди.

Для человека такого масштаба Шэнь не слишком прославлен даже у себя на родине. Когда я упоминаю о своем интересе к нему, собеседники тупо смотрят или удивляются, что меня занесло в эдакие дебри. Но почему его имя не гремело повсеместно? Быть может, виноваты стереотипы: Шэнь был ученым в эпоху, более известную живописью и поэзией. Кроме того, он мало занимался саморекламой.

Впрочем, он и не жаждал славы. Скромный человек, он жил во времена, когда почиталась добродетель. Это неизбывное смирение глубоко присуще китайскому гению и объясняет, почему многие из шедевров китайской классики анонимны, а имена ряда изобретателей неизвестны. Пусть имена забылись, но, как говорит синолог Фредерик Моут, эти люди продолжают жить «в мостах и башнях, городских стенах и гробницах, каналах с их шлюзами и дамбами, корпусах затонувших кораблей – в бесконечных артефактах повседневной жизни».

Золотая рыбка косится на меня с неодобрением. Что-то она на себя не похожа: словно набрала грамм 50, да и отметину над глазом я прежде не замечал. Не меняет ли персонал вместе с простынями и рыбок? Или я теряю чувство реальности? Путешествовать интересно, но подчас это нарушает спокойствие, выбивает из колеи. К счастью, в номере можно не только любоваться рыбкой: к моим услугам четырнадцать телеканалов. Я не чужд этому всеобщему наркотику, а потому тянусь за пультом. Впрочем, тут «наркотик» на любителя: сплошное гостелевидение Китая.

Но что делать? Приходится выбирать: либо китайское ТВ, либо нахальная рыбка. Уж лучше первое. Попереключав каналы, останавливаюсь на оживленной дискуссии, посвященной «великому вопросу Нидэма» (или, как сказали бы сейчас, «инновационному разрыву»). Сколько копий сломано на эту тему! Ведь все изготавливается в Китае, но все изобретено в других странах.

«Почему? – вопрошает ведущая на ясном и чистом английском. – Ведь в Китае полно талантов и ресурсов. – Она хмурит лоб. – Чего нам недостает?»

В студии повисает молчание.

– Да скажите же что-нибудь! – кричу я в экран, шокируя рыбку. (Кстати, я решил ее порадовать и дать ей имя: пусть зовется Гариетта.)

Наконец один из почтенных гостей роняет:

«Недостает времени».

Раздаются возгласы одобрения. Да, времени бы побольше. А еще активного участия властей. Необходимо «выстраивать» инновации подобно тому, как строятся мосты, дамбы и высокоскоростные железные дороги. Слышен новый гул одобрения. Какая глубокая мысль! А ведь инновации не появляются по указке сверху. Во всяком случае, обычно происходит иначе.

Я выключаю телевизор. От дебатов сплошное разочарование. Остался без ответа актуальный, но даже не прозвучавший вопрос: «Что случилось с изобретательностью времен династии Сун?» Или, если сформулировать более остро: «Способствует ли творчеству нынешняя китайская культура?»

Пожалуй, не слишком. В тестах, призванных оценить способность к творческому мышлению, китайцы стабильно показывают худшие результаты, чем жители Запада. Почему? Психологи обычно кивают на конфуцианство: дескать, оно требовало следовать традиции и слушаться авторитетов. Есть в Китае выражение: «Первой подстреливают ту птицу, которая первой взлетит». Оно сродни японскому: «Молотком бьют по гвоздю, который торчит».

Какое может быть творчество в такой обстановке? Ведь гений – это по определению «торчащий гвоздь» и «взлетевшая птица»! Редкие ученые смельчаки ставят ребром вопрос о культуре и творчестве. Эта тема является минным полем с самых первых шагов.

Прежде всего, не существует ни единого определения творчества, ни согласия относительно того, сколь желательно творчество. Некоторые культуры мало ценят оригинальность. У катангских чокве в Африке «художники постоянно заняты монотонной работой вроде изготовления церемониальных масок мвана пво – и ничуть не устают», замечает Арнольд Людвиг в American Journal of Psychotherapy. Аналогичным образом не утомляет повторение одних и тех же действий и самоанцев.

В некоторых культурах творчество считают чем-то сродни болезни – опасным влечением, которое следует обуздывать. Гольским изготовителям масок из Западной Либерии приписываются сверхъестественные способности – однако, замечает Людвиг, это не мешает видеть в них людей «безответственных, пустых и ненадежных». Либерийские родители отговаривают детей от этой профессии, опасаясь позора для семьи. Иногда они пытаются в буквальном смысле выколотить художественные наклонности из своих отпрысков. И все же многие остаются резчиками по дереву. Их влечет желание, которому они не знают имени и которое не могут контролировать. «Они творят, поскольку должны», – заключает Людвиг.

У нас на Западе творчество – особенно творческий гений – считается прерогативой немногих избранных. Так бывает не во всех культурах. Антрополог Марджори Шостак опросила кунгсанов из пустыни Калахари, у которых развиты и бисероплетение, и фольклор, и музыка. В ответ на вопрос, какие из членов племени отличаются наибольшими творческими способностями, они неизменно отвечали: «Все». В примитивных обществах большинство людей участвуют в творческой деятельности, а в более «развитых» творчество начинает восприниматься как нечто особое, а потому становится уделом все меньшего и меньшего числа людей.

Азиатские культуры – особенно конфуцианские (китайская и корейская) – подходят к творчеству совершенно иначе, чем культуры западные. Жителей западных стран обычно волнует лишь результат, продукт творчества. Для азиатов процесс и путешествие не менее важны, чем место назначения.

Кроме того, западные культуры отождествляют творчество с новшеством. Мы согласны называть творчеством лишь то, что порывает с традицией. В конфуцианских странах вроде Китая дело обстоит иначе: китайцев интересует не столько новизна технологии или идеи, сколько их полезность. Неважно, насколько нова и неожиданна та или иная вещь, – вопрос в том, будет ли от нее прок. Творчество в Китае представляет собой не отход от традиции, а ее продолжение, новый виток спирали.

Чем обусловлены столь разные подходы? Наши представления о творчестве и гении глубоко уходят корнями в космологические мифы. Эти мифы чрезвычайно могущественны. Вы глубоко впитали их, даже если совершенно нерелигиозны. «В начале сотворил Бог небо и землю» – влияние этих слов на людей верующих и неверующих колоссально. В иудейской и христианской традиции создание «из ничего» (ex nihilo) считается не только возможным, но и замечательным: ведь «из ничего» творил сам Бог – и мы, люди, в какой-то мере на это способны. Соответственно, художник (или архитектор, или программист) создает нечто «из ничего». Он создает то, что не существовало ранее. И творческий акт, подобно самому времени, линеен. Создатель начинает в пункте A и продолжает (с перерывами на кофе или как получится), пока не достигнет пункта Б.

В китайской космологии Вселенная безначальна. Дао безначально. Создателя не существует. Всегда что-то было, всегда что-то будет. Поэтому творческий акт есть не создание нового, а открытие старого. Китайский путь – это создание в контексте (creatio in situ). Конфуций говорил: «Я передаю, но не создаю»[29]. Он предостерегал людей от нового и неожиданного, чтобы они не попали в ловушку «неправильных взглядов».

В этом есть свой смысл – хотя лично мне китайское стремление продвигаться вперед с оглядкой назад не близко. Китайцы говорят: «Мы можем творить, почитая традицию». Звучит хорошо, но реально ли это? Можно ли съесть десяток пончиков с кремом, одновременно соблюдя диету?

С другой стороны, вспоминается Томас Элиот. У него есть замечательная статья под названием «Традиция и индивидуальный талант», где он пытается доказать, что новому необходимо старое; ни один поэт и ни один художник не живет в вакууме. «Нельзя оценить только его одного, необходимо, ради контраста и сравнения, рассматривать его в сопоставлении с предшественниками»[30]. Согласно Элиоту, для подлинно творческого человека прошлое не совсем исчезло: он ощущает его живое присутствие. Если хочется новшеств, не надо убегать от традиции. Наоборот, ей можно – и нужно – открыться.

Именно так поступали китайские гении времен династии Сун. Они рассматривали каждое потенциальное новшество в контексте традиции. Если оно представляло собой развитие традиции, его усваивали. Если нет – отказывались от него. И это не измена духу инновации, а осознание факта, сформулированного спустя восемь столетий историком Уильямом Дюрантом: «Нет ничего нового, кроме способа компоновки». В отличие от нас китайцев не смущала перспектива провести жизнь, отыскивая новые комбинации старого. Они знали, что здесь лежит путь к великой красоте. И здесь проявляется гений.

Вот почему китайский золотой век, в отличие от итальянского Возрождения, ознаменовался не внезапными (и деструктивными) прорывами, а медленным и постепенным прогрессом. Но разве это умаляет его величие? Не думаю. Все новшества эволюционны. Разница лишь в маркетинге. На Западе наловчились подавать малейшие модификации как нечто революционное. Автомобильные компании и изготовители компьютерной техники (да и не только они) на все лады расписывают «новые и усовершенствованные модели», хотя чаще всего новизна моделей весьма относительна. И они это знают. Знаем и мы – но согласны подыгрывать условностям.

Все это было бы милым ребячеством, если бы не наша сверхсерьезность. Ведь в Соединенных Штатах ежедневно «консультанты по творчеству» промывают мозги компаниям и сотрудникам, переживающим трудности: надо, мол, все переиначить. Расстаньтесь с пережитками прошлого и возведите «из ничего» будущее во всей его ослепительной и радикальной новизне.

Это не то, во что верили древние афиняне. И не то, во что верили китайцы времен династии Сун. Чем больше я размышляю у Западного озера (его воды сияют в полуденном солнце, как во времена Марко Поло), тем больше понимаю, что в это не верю и я.

Я начинаю подозревать, что китайский «инновационный разрыв», как и многое в этой стране, – лишь иллюзия. Действительно ли китайцы менее склонны к творчеству, чем европейцы? Или они творят на иной лад? У меня возникает надежда, что Дана – китаянка и человек современный – ответит мне на этот вопрос.

Мы встречаемся снова, на сей раз в одной из ее любимых кофеен. Обстановка – китайский уют среди богатства цветов и тканей. Я заказываю кофе и излагаю свои соображения. Дана медлит с ответом.

– В этом что-то есть, – говорит наконец она. – Семья и традиция ставят перед нами больше ограничений.

Ей и в голову не пришло бы хоть в чем-нибудь ослушаться родителей. И она диву дается, как американским детям такое сходит с рук.

Юные китайцы сталкиваются и с языковым барьером. Китайская письменность включает в себя тысячи значков (идеограмм). Выучить их можно лишь одним способом: механической зубрежкой. Начиная с шести лет китайские дети заучивают по пять идеограмм в день. Но, может быть, когда столь много умственных сил уделено зубрежке, для творческого мышления остается меньше свободных нейронов? Причем китайский язык, в отличие от английского или французского, не оставляет места импровизации и игре слов. Идеограмма есть идеограмма. Как разительно отличается это от Древних Афин, где язык не мешал творчеству, а стимулировал его!

Чуть позже, за обедом – хрустящим тофу, жареной рыбой и бок-чоем в чесночном соусе, – я меняю тему и спрашиваю Дану о китайском чувстве юмора. Ведь юмор может способствовать творчеству. Согласно некоторым исследованиям, люди, получившие хороший заряд шуток, – например, послушав юмориста, – лучше выполняют упражнения на творческое мышление, чем контрольная группа, которая шуток не слушала.

Юмор высоко ценился во времена династии Сун. К примеру, Су Дунпо любил «подтрунивать над врагами, друзьями да и самим собой», сообщает его биограф Линь Ютан. Однако не утратилась ли эта способность? Согласно недавнему исследованию, китайцы ценят юмор меньше, чем жители западных стран, причем не соотносят его с творчеством. Я задаю вопрос Дане: так ли это?

– Вовсе нет. Мы ценим юмор. Но… – Следует долгая пауза. По отсутствующему взгляду и по тому, как замерли палочки, порхавшие над тофу, я понимаю, что собеседница не закончила свою мысль.

– Что «но»?

– Юмор должен быть разумным. «Разумный» – очень важное слово для китайцев.

Разумный юмор? С ходу звучит странно. Разве юмор – не противоположность разумности? Разве разум не отдыхает, пока мы шутим?

Потом я вспоминаю писателя и журналиста Артура Кёстлера. В своей книге «Акт творения» он посвятил несколько глав юмору и творчеству. (Не самое увлекательное чтение: что может быть менее смешным, чем анализ смеха!) По мнению Кёстлера, юмор и творческое мышление задействуют одни и те же «когнитивные мускулы» в ходе «бисоциативного шока». Мы находим нечто смешным, если оно неожиданно и в то же время логично. В качестве примера он приводит старый анекдот о капитализме и коммунизме.

– Скажите, товарищ: что такое капитализм?

– Эксплуатация человека человеком.

– А что такое коммунизм?

– Это когда все наоборот.

Надеюсь, во времена Кёстлера это звучало смешнее… Однако суть понятна: юмор опирается на логику. Анекдот адресован нашему разуму и вызывает «мгновенное слияние двух матриц, которые обычно несовместимы». Концовка неожиданна, но совершенно осмысленна. Неожиданный логический поворот делает анекдот смешным. Юмор разумен. Если человек лишен чувства логики, шутник из него будет так себе.

Творчество стимулируется не только юмором. Важно ощущение игры. Ученые выяснили: дети детсадовского возраста, любящие играть, лучше решают задачи на дивергентное мышление, чем дети, которые играют мало. Гении из старого Ханчжоу отлично знали, что это касается и взрослых. Су Дунпо однажды назвал свои занятия живописью «игрой с кистью». По словам его биографа, он «держал перо почти так же, как держат игрушку».

Любовь к играм китайцами не утрачена, а значит, надежда на творческое будущее страны жива. Вот бытовая сценка, виденная у гостиницы: две женщины, одна из которых одета в жилет из искусственного леопарда, перебрасываются на тротуаре в бадминтон – и это в час пик! Еще у китайцев есть аркадная игра, испробованная и мной: «Бросание мешочков с песком во времена династии Сун». (По словам Даны, по-китайски название звучит интереснее.)

А как вам такая история? Одно время был в Ханчжоу автобусный маршрут KI 55. Сочетание букв и цифр делало номер похожим на английское слово KISS («поцелуй»). Поэтому в народе автобус прозвали «поцелуйным». Многие любили ездить на нем, даже если это существенно удлиняло маршрут. Вот вам и «практичная» нация! Увы, однажды маршрут сняли. Поцелуйный автобус исчез. Люди были возмущены, в местные газеты посыпался поток жалоб. Но счастливой концовки у этой истории не было: власти не пошли навстречу гражданам.

«Должно быть, я единственный человек в этой полуторамиллиардной стране, который не может зайти в Facebook», – думаю я. Ничто не помогает. Виной тому «Золотой щит» – неуклюжая и большей частью тщетная попытка властей контролировать доступ к Интернету.

Мы считаем цензуру помехой творчеству. И впрямь, драконовские режимы мешают ему, а подчас (как в Северной Корее) и вовсе душат его. Однако авторитаризм может волей-неволей стимулировать изобретательность. Скажем, некоторые граждане ГДР ухитрялись прятаться не только в багажники машин, но даже чуть ли не в моторы, чтобы пробраться за Берлинскую стену.

Нас уверяют, что лучший способ стимулировать творчество – это снять все препятствия. Но ведь есть много свидетельств обратного. Психолог Рональд Финк провел эксперимент, участников которого просил соорудить поделку своими руками. Но одним испытуемым дали много подручных материалов, а другим мало. Оказалось, что наиболее творческий подход проявили люди, имевшие мало возможностей… Можно еще вспомнить различие между западной и китайской живописью. Китайская живопись «вертикальна»: художник не имеет полной свободы, ибо некоторые элементы рисунка обязательны. Напротив, западная живопись «горизонтальна»: дозволены любые новшества. Поскольку китайские художники действуют в условиях более жестких ограничений, чем западные, пространство для творчества сужается.

Та же динамика (назовем ее «силой ограничений») имеет место в музыке. Как справедливо заметил Брайан Ино, электрогитара – инструмент глупый. И все же она позволяет делать некоторые вещи качественно – на них и направляют свою творческую энергию гитаристы. Музыкант ограничен своим инструментом, однако это не снижает, а стимулирует его творчество.

Роберт Фрост однажды сказал, что писать свободный стих – все равно что играть в теннис без сетки. Без границ дело не идет. Вот почему подлинно творческие люди стремятся к ним, а подчас даже изобретают их.

В 1960-х гг. один французский писатель и математик основал экспериментальное литературное движение под названием УЛИПО. В нем «сила ограничений» доходила до крайности. Раймон Кено, сооснователь движения, уподобил его участников «крысам, строящим лабиринт, из которого они пытаются бежать». Жорж Перек, один из членов этой группы, написал роман на триста страниц, не используя букву «е».

Возможно, вы сочтете это пижонством или согласитесь с отзывом критика Эндрю Галликса в Guardian, что «УЛИПО надевает на себя литературные оковы». Не без этого. И все же затея не бессмысленна. Она помогла усомниться в одном из величайших мифов о творчестве: будто бы ограничений следует избегать. Более того, заключают психологи Роберт Стернберг и Тодд Любарт, «мы можем снизить креативность, если создадим для людей со значительным творческим потенциалом слишком свободные, тепличные условия».

Воистину, лучше меньше, да лучше. И это касается не только отдельных людей, но и целых наций. Взять хотя бы «нефтяное проклятие» (или «парадокс изобилия»). Страны с богатыми природными ресурсами (особенно нефтью) застывают в культурном и интеллектуальном развитии. Чтобы убедиться в этом, достаточно краткого визита в Саудовскую Аравию или Кувейт. У саудовцев и кувейтцев все есть, поэтому они ничего не создают.

В Китае же совершенно иная ситуация: люди всячески изощряются, чтобы, к примеру, обойти «Золотой щит» – да и просто чтобы выжить. Иногда приходится задействовать самое страшное китайское оружие. Нет, это вовсе не порох, а гуаньси.

Слово «гуаньси» обычно переводят как «связи», но его смысл глубже. «Мне нужно найти гуаньси», – говорят люди, словно имея в виду природный ресурс вроде нефти, скудный, но незаменимый. Китайцы вечно ищут новые и неосвоенные источники гуаньси.

Можете представить мой восторг, когда я, неприспособленный иностранец, нашел настоящий кладезь гуаньси. Выяснилось, что знакомый моего знакомого знаком с Ма Юнем, одним из богатейших людей Китая. Ма Юнь (или Джек Ма) сделал состояние, создав интернет-холдинг Alibaba. Его часто называют «китайским Стивом Джобсом». Уж не знаю, насколько он гениален, но наверняка ему есть что сказать о китайском творчестве прошлого и настоящего.

…Однажды утром я получаю SMS от своего источника гуаньси. Встреча с Джеком Ма назначена в вестибюле отеля Hyatt в 17.00. Я не должен опаздывать. Я должен быть один. (Последнее не сказано напрямую, но подразумевается.)

Я приезжаю на 15 минут раньше и меряю шагами цветистый, но заурядный холл. Ровно в 17:00 сквозь вращающиеся двери входит маленький – пожалуй, даже миниатюрный человек. Первое наблюдение: на нем надеты тренировочные штаны. (Надо же… Тренировочные штаны!) Такова одна из привилегий человека с состоянием в $3 млрд: носи себе тренировочные штаны когда вздумается. На то, что я жму руку одному из богатейших людей Китая, указывает лишь присутствие молодого человека в аккуратном костюме и галстуке. Он вечно маячит неподалеку, готовый подать кредитку, сотовый телефон или что-нибудь еще, необходимое или угодное Джеку Ма.

Мы садимся за столик – и я немедленно ощущаю внимание окружающих. Разумеется, адресовано оно не мне, а Джеку. Он настоящая знаменитость: здешний уроженец, выбившийся в верхи. Появляется официантка. Джек заказывает чай, и я следую его примеру. Чай способствует глубокому мышлению.

Я рассказываю Джеку о своей авантюрной затее с «географией гения». Но эта тема второстепенна: интереснее послушать историю Джека Ма – «парня из глубинки», ставшего миллиардером. Вы спросите: зачем? Не достаточно ли того, что он сказочно, фантастически богат? В наши дни недостаточно. Нужно быть не только сказочно богатым, но и интересным. Этого хочет публика. Поэтому каждому миллиардеру необходима история. Без истории, без сказания о героической борьбе и преодолении препятствий деньги не имеют ценности. Или, во всяком случае, имеют меньшую ценность.

Надо признать, что у Джека Ма хорошая история. Он вырос в бедной (хотя и не нищей) семье, а совершеннолетия достиг в эпоху, когда Китай открывал двери для первых западных туристов. Юный Джек любил болтаться перед отелем Shangri La, разглядывая экзотичных толстосумов. Он вызывался быть гидом, причем почти бесплатным: экскурсия в обмен на импровизированный мини-урок английского. Схватывал все на лету. А ведь язык отнюдь не нейтрален в культурном плане: ценности прячутся даже в самих словах. Так чужие понятия – «свобода», «шанс», «принятие риска» – все больше поселялись в мозгу юного Джека, пока однажды он не осознал, что стал мыслить иначе. Да, он не перестал быть китайцем. Но часть его стала американской. И когда в Китае появился Интернет, Джек был психологически готов к нему. Он учредил компанию Alibaba и постепенно сколотил многомиллиардное состояние.

И ведь случилось это не где-нибудь, а в легендарном Ханчжоу – колыбели множества гениев, у берегов Западного озера, столетия назад вдохновлявшего Шэнь Ко и Су Дунпо. По словам Джека Ма, когда его компания только зарождалась и не имела нормального офиса, сотрудники использовали озеро как зал совещаний: находили траву погуще и устраивались поудобнее.

Джек Ма с убеждением говорит, что он «стопроцентно китайского производства». Но, на мой взгляд, история его успеха есть сочетание китайского уважения к традиции с американской практической сметкой.

Почему таких людей в Китае мало? Страх перед риском?

– Что вы! Посмотрите на китайцев в казино или на дорогах. В них столько азарта…

Да, пожалуй. Водители явно готовы рисковать, причем не только своей жизнью, но и чужой.

По мнению Джека, на способности китайцев к творчеству негативно сказывается образовательная система – особенно отупляюще сложные экзамены. Когда-то экзамены способствовали золотому веку, а сейчас они вносят свою лепту в инновационный разрыв. Они не просто в тягость студентам – они убивают творческое начало. Приведу одно воспоминание.

Хочешь не хочешь – а все это требовалось вызубрить. Такое принуждение мне настолько претило, что после последнего экзамена я целый год не мог думать о научных проблемах.

Эти слова принадлежат не Джеку Ма и не несчастному китайскому студенту, а Альберту Эйнштейну: ему пришлось вытерпеть подобные экзамены в Германии. Заметим, что именно претило Эйнштейну: не материал и даже не сами экзамены, а насилие. Самые приятные вещи становятся в тягость, если делать их из-под палки. А нынешние китайские школы очень даже используют «палку».

Однако проблема не только в этом. По словам Джека, для отставания китайцев есть еще одна, более тонкая причина:

– Китай утратил свою культуру, свою религию.

Я едва не поперхнулся чаем: по многолетнему опыту общения с китайцами знаю, что религия – тема опасная, которую лучше обходить стороной или затрагивать предельно осторожно. Однако Джек Ма защищен мощным денежным валом. Сейчас Китай дает массу свободы слова… если вы можете себе это позволить. Мой собеседник продолжает:

– Религиозные учения содержат массу замечательных идей. И в плане творческого мышления эти идеи имеют совершенно практическую ценность.

Я прошу привести пример. Джек вспоминает одну из основных религий Китая – даосизм, учение о «Пути вещей». Потягивая чай, он объясняет, что даосизм помог возвести его компанию на олимпийские высоты.

– Когда я конкурирую с eBay или с кем-то еще, я никогда не использую западный путь. Я обращаюсь к даосизму.

– Даосизм против eBay? Как это?

– Когда вы бьете меня сюда, – он указывает на свое солнечное сплетение, – я не отвечаю тем же. Вместо этого я бью вас сюда и сюда. Туда, где вы не ожидаете. Смысл в том, чтобы использовать в драке ум и смекалку и не терять равновесие.

Западный подход, которого Джек ожидает от своих конкурентов, есть путь боксера. Джек же действует подобно серфингисту.

Тут я вспоминаю о художнике, с которым познакомился несколькими днями ранее. Я спросил его о творческом разрушении. Близко ли оно китайцам в той же степени, что и нам, жителям западных стран? В ответ он нарисовал дерево, которое растет на юге Китая: корни его не уходят в землю, а висят в воздухе. Когда они достаточно длинны, они касаются земли – и тогда порой рождается новое дерево. Новое дерево не уничтожает старое, а растет рядом с ним. Один корень может превратиться в новое дерево, но все равно он связан со старым деревом. Новое создается, а старое не разрушается.

Джек Ма считает, что будущее китайскому творческому гению может обеспечить лишь возрождение такой вечной философии и культуры. В противном случае «остается лишь подражание. Мы копируем, перенимаем знания и снова копируем. Но так долго не протянешь». И все же, по его мнению, надежда есть. Она, среди прочего, кроется в Интернете. Джек убежден, что Китай обретет новую связь с прошлым через современный Интернет – технологию, которая поможет преодолеть отупляющее влияние школ и государственной пропаганды.

– Будем надеяться, что лет через тридцать, если повезет, у нас будет поколение, которое совместит конфуцианство, даосизм и христианство. И все благодаря Интернету.

Как именно сочетание религий может стимулировать новый китайский ренессанс, остается неясным. Но Джек Ма достаточно богат, чтобы не углубляться в детали.

Мы прощаемся. Я возвращаюсь в гостиницу пешком, а по дороге обдумываю нашу беседу. Нежно-золотистое солнце закатывается за край Западного озера…

Как отнестись к полученному рецепту от творческого застоя? Действительно ли он предполагает нечто иное, чем западный «путь»? Или за красивой оберткой ничего не стоит?

Впрочем, мне вспоминается одно исследование, которое вроде бы оправдывает оптимизм Джека Ма. Роберт Стернберг вместе со своим коллегой психологом Вейхуа Ню просил американских и китайских студентов выполнить художественный проект. Результаты оценивались независимыми судьями (обеих стран). Американские произведения были сочтены более креативными. Что ж, в этом нет ничего удивительного. Поразительно другое: когда ученые повторили эксперимент, дав на сей раз прямое указание «проявить творческий подход», результаты американцев улучшились незначительно, а результаты китайцев – коренным образом. Может, китайцы не мыслят креативнее по той простой причине, что никто не призвал их к этому?

Как сказал мне один ученый, китайцам важно следовать за вождем. Если вождь – тиран, они ведут себя тиранически. Если вождь – поэт, они склоняются к поэзии. Когда я впервые услышал такую трактовку, то счел ее упрощением. Но… кто знает. Если, как показывают исследования, творчество заразительно, то в иерархическом китайском обществе «зараза» должна начаться сверху и распространиться в низы. Едва ли в этой стране появится император-поэт, но, быть может, возникнет просвещенное руководство какого-то иного типа?

Поживем – увидим. А пока я спешу вернуться в гостиницу с ее иллюстрациями из Энди Уорхола, кипами книг и золотой рыбкой, которая наверняка уже гадает, куда я подевался.

Конец легче объяснить, чем начало. Если истоки китайского золотого века теряются во мгле, причины его заката довольно очевидны. Ученые мыслители вроде Шэнь Ко, при всей гениальности, не развили свои наблюдения в стройные теории. А владыки Ханчжоу были лучшими поэтами, чем императорами. Во внешней политике они допустили серию тяжелых просчетов, которые привели в 1279 г. к монгольскому вторжению. Впрочем, как я понял еще в Афинах, золотой век редко заканчивается только лишь по вине внешних врагов: дает о себе знать внутренняя порча. Так было и с Китаем. Экзаменационная система, некогда источник прогресса, выродилась в бездумную драку за власть и престиж.

«Достоинства системы оказались неотделимы от ее слабостей», – замечает синолог Моут. Пожалуй, это применимо ко многим городам, видевшим великий культурный расцвет. В конечном счете они сгибались под бременем собственного величия.

Прозревал ли конец Ханчжоу его самый знаменитый гость, Марко Поло? Или был ослеплен славой знаменитой столицы? Его рассказы были настолько фантастичны, что скептики окрестили его дневник Il Milione – «миллион (врак)». Но даже на смертном одре, когда друзья призывали его покаяться и очистить свою репутацию, Поло не дрогнул. «Друзья, – ответил он, – ведь я не записал и половины увиденного».

…Я упаковываю вещи и улыбаюсь при мысли о том, что со мной все будет наоборот. Я направляюсь на родину этого великого путешественника – в страну, узнавшую расцвет еще более великий и еще менее правдоподобный, чем Ханчжоу. Гений, как всегда, не сидел на месте. Не остался на месте и я.

Глава 3

Гений стоит дорого: Флоренция

Великие умы не всегда мыслят одинаково, но тянутся друг к другу, влекомые некой могучей и безымянной силой. Свидетелем удивительного сборища стала одна зала в итальянской Флоренции: 25 января 1504 г. сюда сошлись почти три десятка живописцев – величайших художников Возрождения (да и любой эпохи). Там был Леонардо да Винчи с молодой восходящей звездой по фамилии Буонарроти, более известной по имени Микеланджело. Были и Боттичелли, и Росселли, и Филиппино Липпи, и Пьеро ди Козимо, и многие другие. Их работы могли бы наполнить целый музей. (И наполняют: знаменитая галерея Уффици находится всего в нескольких метрах от места, где собралась эта компания.)

Целью встречи был поиск «удобного и дерзновенного» места для установки последнего шедевра Микеланджело – статуи Давида, столь огромной, что флорентийцы прозвали ее Гигантом. Спокойной дискуссии не получилось: страсти кипели, как горшок с пастой путанеска. Кстати, Флоренция породила не только гениев (и само понятие индивидуального гения), но и образ «анфан терибль»[31]. А тут не один гений, а сразу двадцать девять – и все люди бурные, пламенные. Попав в одну залу с ними, мы пережили бы опыт столь же незабываемый, сколь и сокрушительный.

Со времен Древних Афин ни один город не порождал столько ярких умов и блестящих идей, да еще в столь краткий промежуток времени. Сомневаться в факте Возрождения не приходится: о нем свидетельствуют многочисленные памятники искусства. Но почему оно случилось? Это остается загадкой. Было ли оно обусловлено открытием древнегреческих и древнеримских текстов? Или (относительно) просвещенным правлением? Или чем-то еще?

Еще загадочнее то, почему гений столь пышно расцвел именно во Флоренции? Казалось бы, городок неподходящий: болотистый и малярийный. То пожары, то потопы, то эпидемии бубонной чумы. Порта нет, зато вокруг недобрые, а подчас и воинственные соседи. Имелись города побольше (Венеция – в три раза многочисленнее) и крепче в военном плане (Милан). И все же средоточием Возрождения стала Флоренция. Почему? Чтобы ответить на этот вопрос, вернемся к Платону: «Здесь будет взращиваться то, что почтенно». Афины чтили мудрость – и получили Сократа. Рим чтил власть – и получил империю. Что же чтила Флоренция?

Один из важных ключей к ответу – маленький кругляш размером с ноготь. Он выделяется среди прочих плодов флорентийского Возрождения и позволяет объяснить их. Без него не появились бы гении, да и Возрождение, наверное, не состоялось бы.

Скорее всего, вы не задумывались о его важности и даже не сочли бы за искусство. Однако это и впрямь предмет искусства. Он сделан из чистого золота, на одной стороне изображен Иоанн Креститель, на другой – цветок лилии. Это флорин – символ богатства и вкуса Флоренции, ее странного сочетания беспечности с прагматизмом. Быстро признанный от Каира до Лондона, он стал первой в мире международной валютой. Ему пытались подражать, но безуспешно. Некоторые презирали его – в их числе флорентиец Данте, который писал о «проклятом цветке»[32], а ростовщиков определил в седьмой круг ада: среди сжигающей пыли они вечно томятся, глядя на кошели, привязанные к их шее. А ведь без золотой монетки (и того, что она олицетворяла) нам не видать бы ни «Давида» Микеланджело, ни «Джоконды» Леонардо, ни куполов Брунеллески. Более того, поскольку Возрождение было революцией не только в искусстве, но также в философии и науке, то, быть может, без «проклятого цветка» не возник бы и мир Нового времени.

История Флоренции есть история денег и гения. Я знаю, что эти два слова редко встретишь в одной фразе. Казалось бы, гении дышат высокогорным воздухом, не ведающим удушливых паров наличности, трансфертных платежей и уж тем более актуарных таблиц. Гений выше этого. Гений чист. Гения нельзя купить.

Но это – красивая иллюзия. Деньги и гениальность находятся в тесной спайке и неразлучны, как молодые любовники.

И все же что именно связывает деньги и гений? Можно ли согласиться с красочным выражением Дэвида Лоренса, что вся культура выстроена на «глубоком дерьме наличности»? Грубо говоря: не потому ли во Флоренции произошло Возрождение, что Флоренция могла себе это позволить? Или дело обстоит сложнее? Я собираюсь ответить на этот вопрос, и у меня есть план. План включает в себя серьезное чтение, полевые исследования и… искусствоведа с собакой.

Искусствоведа зовут Юджин Мартинес. Из всех экскурсоводов, историков, аспирантов и прочих, кто зарабатывает на хлеб флорентийской культурой, мое внимание привлек именно он – сначала в Интернете, а затем и в реальном мире.

Он и сам в чем-то человек Возрождения: гид и искусствовед, гурман и собачник. Его туристическая компания называется Ars Opulenta, что в переводе с латыни значит «Изобильное искусство». Хорошее название – сочное и полное позитива. Хотя больше всего Юджин подкупил меня собакой. Если другие веб-сайты предлагали услуги строгих людей на фоне Барджелло, галереи Уффици и прочих достопримечательностей – мол, с искусством не шутят, – то сайт Ars Opulenta встретил меня фотографией Юджина в обнимку с дворнягой. Оба улыбались, а далеко на заднем плане алел купол Санта-Мария-дель-Фьоре. Историческое здание воспринималось как заметка на полях, штрих к главному – радости. Именно в радости Юджин видит подлинную цель великого искусства. Как он позже скажет мне, «надо получать удовольствие от удовольствия». В этом вся Флоренция. Такой она была и такой осталась.

Юджин вырос под сенью «Клойстерса»[33], в неуютном Нью-Йорке – городе уличных автомойщиков[34], стриптиз-клубов и долгов. Однако еще в юности он ощутил зов живописи и откликнулся на него. Специализировался по истории искусства в Нью-Йоркском университете, а попутно (вдруг пригодится) изучил и графический дизайн. Потом пошел работать в рекламное агентство – делал оформление реклам для банков. Не самое высокое искусство, но на жизнь хватало. Затем перешел в журнал Beaver, где искусство еще менее высокое, но, опять же, с голоду не умрешь.

Однако вскоре не выдержал. Влюбившись сначала в итальянца, а потом и в Италию, он спустя полгода переехал туда. Это случилось лет тридцать назад. На первых порах, как и все приезжие, он подчас выглядел дураком. Однажды заказал капучино в два часа дня. Окружающие уставились на него с изумлением: либо псих, либо американец – ведь ни один уважающий себя итальянец никогда не закажет капучино после полудня. Но вскоре Юджин изучил все подводные камни, заговорил по-итальянски и освоил искусство получать удовольствие от удовольствия.

Он открыл собственное турагентство и быстро сообразил, что его псина пригодится в бизнесе. Искусствовед с собакой вызывает больше доверия. Ведь искусство с его «гениями» устрашает. Люди думают: «А что, если мы не поймем эти шедевры? Что, если выдадим собственное невежество? Что, если (вполне закономерный вопрос) мы попросту не доросли до этих высот?» Улыбающаяся собака позволяет расслабиться и почувствовать себя комфортнее.

…Я иду на встречу с Юджином. Путь недалек, но вокруг море туристов. Я не Моисей и волнами не повелеваю, поэтому приходится протискиваться сквозь толпу, минуя джелатерии и уличных шаржистов, аккордеонистов и лоточников, продающих портреты Боба Марли. Наконец нахожу небольшое кафе, где мы условились встретиться.

Юджин приходит один, без собаки, но это не уменьшает его обаяния. Тридцать лет итальянской жизни – сначала в Риме, потом во Флоренции – не стерли ни целеустремленности походки, ни добродушной грубоватости. Невысокий и слегка располневший, он одет по моде скорее южного Бронкса, чем Южной Италии.

Юджин заказывает крохотную порцию кофе, а я, все еще под впечатлением от Китая, останавливаю свой выбор на зеленом чае. Мы находим столик и заводим разговор.

Юджин комфортно ощущает себя и с тем, что знает, и с тем, чего не знает. Его гений, если здесь подходит это слово, есть гений аутсайдера. Он латиноамериканец, живущий в Италии, гей среди натуралов и любитель прямоты в той сфере культуры, которая известна увертками и экивоками. Он знает историю и искусство, но не видит нужды облекать свои рассказы в претенциозную словесную вязь, свойственную специалистам.

По ходу разговора я то и дело спотыкаюсь о длинные итальянские имена, и Юджин переделывает их на английский лад. Микеланджело становится Майком, Леонардо да Винчи – Лео, Лоренцо Гиберти – Ларри, а Филиппо Брунеллески – Филом. Поначалу мне не по себе: не кощунство ли это? Все равно как сокращать Моисей до Мо. Но постепенно я вхожу во вкус. Пусть гении спустятся с небес и вернутся на землю – здесь им самое место. Мифы мифами, а гении не боги. Поэтому мы оказываем себе и им дурную услугу, относясь к ним как к небожителям.

Между тем меня шокирует признание Юджина: Возрождение ему не близко. В том, как он это произносит, есть что-то располагающее. Но его слова выглядят ересью, святотатством, карьерным самоубийством. Ведь Юджин – гид, и Возрождение – его хлеб. Представьте себе метеоролога, который не любит погоду, или юмориста, который на дух не переносит смех.

– Как? – удивляюсь я. – Вам не нравится Возрождение?

– Не нравится. Слишком много смазливого. – И пока я гадаю над его ответом, он продолжает: – Да вы сами поймете. Подождите несколько дней.

Ладно, подожду.

А пока объясняю свою авантюру с географией гения. Юджин слушает внимательно. Не смеется, что еще больше располагает меня к нему. Вы удивитесь, узнав, сколько людей веселятся до упаду, услышав о моей затее. Миф о гениальном одиночке столь глубоко въелся в нас, что попытки найти иные объяснения человеческому величию отметаются с порога.

Мы укрепляем себя кофеином. В наши планы входит, обстоятельно побеседовав, перейти реку Арно. (Звучит так, словно мы – небольшая армия.) Однако поход приходится отложить: знаменитое тосканское солнце скрылось за тучами – и зарядил холодный дождь. Это надолго. Между тем в кафе тепло и уютно, а нам с Юджином надо обсудить несколько столетий. Поэтому внешний мир, лежащий за Арно, подождет.

С чего начать размышления о Возрождении? Наверное, с художников и поэтов?

Юджин советует иное. Флоренция была городом купцов и банкиров. Пройдите по городским мостовым к Меркато Веккьо, старой рыночной площади, – и увидите деловитых людей за длинными деревянными скамьями. Они меняют деньги, выдают ссуды и заключают сделки. (Если банкир разорялся, его скамью ломали. Поэтому слово «банкрот» означает «сломанная скамья».) На заре Возрождения во Флоренции действовало около 80 банков.

Один из них возвышался над другими: банк Медичи. Семейство Медичи пользовалось во Флоренции колоссальным влиянием начиная с XII века, а в течение лет пятидесяти фактически управляло ею. Как предполагает фамильное имя, первоначально Медичи были аптекарями, – на их гербе изображен круг из шести пилюль, что весьма знаменательно: ведь они, подобно дозе кофеина, улучшили «обмен веществ» во Флоренции. Другое дело, что «лекарство» Медичи, как и многие лекарства, имело свои побочные эффекты и создавало опасность зависимости. Но в целом снадобье оказалось неплохим и шло на пользу пациенту.

Медичи активно покровительствовали искусству. Но что это значит на деле? До поездки во Флоренцию я толком не знал – рисовал в своем воображении богачей, у которых золота больше, чем вкуса, и для которых заказать шедевр – все равно что нам заказать пиццу. И можно ли меня винить? Ведь само слово «покровительство» отдает спесью и элитарностью. Назовем вещи своими именами: покровители часто ведут себя покровительственно.

По мнению Юджина, Медичи такими не были. Их меценатство было позитивным. Они хотели красоты не только для себя, но и для общества. Им было не все равно, что думает средний флорентиец о произведениях искусства, которые они заказали. Да, возможно, так они зарабатывали популярность в народе и укрепляли свои позиции во власти. Но что нам до того? Главное, что людям была польза. И в тогдашней Флоренции мир искусства был демократичнее, чем сейчас, когда качество работ оценивается горсткой критиков и владельцами галерей. Мы обособили искусство от мира.

Хорошие меценаты не только выписывают чеки – они вдохновляют. Они бросают вызов. Медичи вовсю подталкивали городских художников к рискованным экспериментам, которыми мы сейчас восхищаемся, но которые в ту пору могли показаться безрассудными.

Медичи не просто мирились с новшествами – они требовали новшеств. Юджин объясняет:

– Денег у них было немерено. И они хотели лучшее из лучшего. А когда получали лучшее из лучшего, то начинали хотеть чего-то еще и просили создать это.

В плане вкуса Медичи не отличались от прочих флорентийцев, но богатство позволяло им собирать то, что гуманист Маттео Пальмиери назвал per bellezza di vita (вещи, необходимые для оснащения жизни красотой). Забудьте про dolce vita: во Флоренции жизнь не была сладкой. Но она была (и остается) прекрасной.

Медичи не были невежественными коллекционерами, озабоченными лишь престижем. Они чувствовали искусство. Вспомним наблюдение патриарха этого клана, Козимо Медичи: «Каждый художник рисует самого себя». Сразу видно, что человек глубоко понимает творчество. Между Козимо и городскими художниками возникли своеобразные отношения, в которых важную роль играла интуиция. Козимо не говорил: «Нарисуйте (или изваяйте) то-то и то-то». Творцы вроде Донателло «угадывали желания Козимо по малейшему намеку».

Козимо был Биллом Гейтсом своего времени. Всю первую половину жизни он зарабатывал состояние, всю вторую – тратил его. И вторая половина принесла ему больше удовлетворения. Однажды он признался другу: величайшее его сожаление состоит в том, что он не занялся филантропией на десять лет раньше. Козимо понимал, что такое деньги: это потенциальная энергия с ограниченным сроком годности. Их нужно тратить – или их полезность иссякнет и сдуется, как вчерашний воздушный шарик.

Под надежным патронажем Медичи люди искусства могли творить, не беспокоясь о деньгах. Это особенно касалось любимцев клана вроде Донателло. Он хранил деньги в корзине, привязанной к потолочной балке, и предлагал помощникам и друзьям брать их. И люди брали.

Возрождение сотворило миф о голодающем художнике. Микеланджело жил почти как монах. Даже обретя немыслимую славу и богатство, он целыми сутками довольствовался ломтем хлеба и стаканом вина. Мылся редко и часто спал в ботинках. Отказавшись от дружбы и романтической любви, жил одним только искусством.

– Для него не имели смысла деньги как таковые, обладание ими, – рассказывает Юджин, медленно попивая третью чашечку эспрессо. – Ему не было дела до денег. Когда он умер, под его кроватью нашли коробку с такой суммой, что хоть покупай Флоренцию.

Микеланджело был первым художником, переживавшим великие душевные муки. «Моя радость – в печали», – сказал он, и эти слова были подняты на знамя поколениями мятущихся художников.

А вообще, если уж речь зашла о взаимосвязи личной гениальности и личного богатства, самый мудрый совет дает молитва Агура: «Нищеты и богатства не давай мне»[35]. На всем протяжении истории подавляющее большинство гениев принадлежали к средним и высшим средним слоям. У них было достаточно денег, чтобы добиваться желаемого, но не настолько много, чтобы «беситься с жиру».

Мы более всего способны создавать новое, когда сталкиваемся с сопротивлением. Творчество не требует идеальных условий. Более того, оно процветает именно в условиях непростых. Глыба мрамора, из которой Микеланджело создал статую Давида, была отвергнута другими скульпторами. Они забраковали ее – и по-своему были правы. Но Микеланджело углядел в изъяне вызов, а не признак негодности. И хотя большинство гениев воспитывались, не испытывая нужду в пище и предметах первой необходимости, определенная степень бедности полезна: она заставляет включать дополнительные интеллектуальные резервы. Или, как сказал физик Эрнест Резерфорд: «У нас нет денег, поэтому придется думать!»

Но почему Медичи тратили на искусство столь крупную часть своего благосостояния? Были ли они альтруистичнее нас? Или есть иное объяснение? Золотой век можно рассматривать как место преступления: все сводится к возможности и мотиву. Многообразных возможностей у Медичи хватало. А что насчет мотива?

По словам Юджина, ответ опять кроется в золотой монете. Эти флорентийцы благоговели перед древними греками, но считали некоторые их идеи неудобными. Скажем, Платон не одобрял ростовщичество. Аристотель также полагал, что, когда от денег – предмета неодушевленного – рождаются новые деньги, это противоречит природе. А ведь именно так Медичи и сколотили свое состояние: через ссуды под проценты. Без сомнения, они испытывали чувство вины и боялись вечных адских мук. Не будем забывать: в те времена ад был вовсе не абстрактным понятием и не метафорой неприятностей или чрезмерной жары. Ад понимался как очень реальное место, куда не захочешь попасть и на пару дней, не говоря уже о вечности. Что же делать? К счастью, церковь выдвинула новую концепцию: чистилище. За четвертой чашечкой эспрессо Юджин объясняет:

– Это называлось «индульгенции». В один прекрасный день церковь объявляет: «Мы продаем индульгенции. Мы готовы заключить сделку: вы платите за эти шедевры искусства и архитектуры, а мы похлопочем насчет вечных мук. Деловой подход: вы строите прекрасный алтарь, и, по нашим подсчетам, это избавит вас от 80 000 лет в аду. Вместо этого попадете в чистилище».

– Звучит неплохо. Готов поставить свою подпись.

– Вот именно. Чистилище – одна из причин, по которым были построены эти здания.

Будем справедливы: причина не единственная. Медичи ценили красоту и ради нее самой. Но чистилище – значимый стимул. Богатейшему клану Италии, а то и всего мира удалось «придать достатку аромат искусства» (как замечательно выразился историк Уильям Дюрант). Подобно всем великим человеческим достижениям, Возрождение отчасти вызвано к жизни самой древней и очень сильной силой – чувством вины.

Династия Медичи достигла кульминации при внуке Козимо – Лоренцо Великолепном. Своему громкому прозвищу он соответствовал: умело управлял Флорентийской республикой и подлинно любил искусство и философию. Как и властители старого Ханчжоу, он писал также неплохие стихи. Но прежде всего он был блестящим открывателем талантов.

Однажды Лоренцо наблюдал за ремесленниками в садах Сан-Марко, служивших тренировочной площадкой для новых талантов, и приметил юношу лет четырнадцати. Мальчик ваял скульптуру фавна (римского козлоногого божества).

Лоренцо был потрясен: в таком возрасте – такая искусность работы! Копируя античную модель, мальчик сделал идеальную копию. Фавн даже скалил зубы в озорной ухмылке.

«Ты сделал своего фавна очень старым, а зубы ему оставил, – пошутил Лоренцо. – Разве ты не знаешь, что у стариков не все зубы целы?»

Мальчик был подавлен. Упустить такую важную деталь! Да еще получить за это внушение от самого могущественного человека во Флоренции! Как только властитель ушел, мальчик вернулся к работе. Он удалил фавну верхний зуб и даже повредил десну, чтобы болезнь выглядела натуральной.

Вернувшись на следующий день, Лоренцо радостно рассмеялся: мальчик оказался не только талантливым, но и целеустремленным в своей решимости сделать все «как надо». Тогда Лоренцо оставил его во дворце, предложив ему работать и учиться вместе со своими детьми. По словам Юджина, это был невероятный подарок судьбы.

– Это же ребенок, просто ребенок. По сути никто. И Лоренцо говорит: «Слушай, у тебя получается. Чего ты хочешь? Хочешь быть художником? Вот тебе табличка и стило. Рисуй. Хочешь быть скульптором? Вот глыба камня. Вот молоток и резец. Вот римская скульптура, по которой можно учиться. И вот лучшие учителя.

Словно ребенок победил на шоу талантов.

А щедрость Лоренцо вернулась сторицей. Ведь ребенок и в самом деле далеко пошел: им был Микеланджело Буонарроти.

Что может рассказать эта история о флорентийском гении? В наши дни Микеланджело известен больше своего благодетеля – но сколь многим обязан ему! Не остановись Лоренцо изучить работу неизвестного юного каменотеса, не осознай его гениальности и не прими решительных мер к развитию таланта – мир мог бы остаться без творений Микеланджело.

Мы никогда не узнаем, что случилось бы, если бы Лоренцо остановил свой выбор не на Микеланджело, а на каком-нибудь другом четырнадцатилетнем мальчике. Гений подобен химической реакции: измени одну молекулу – и изменится все. Нам известно лишь, что флорентийские гении проявились не случайно. Они стали естественным результатом системы – пусть неформальной и даже хаотической, но все же системы, которая распознавала, культивировала и почитала таланты. Эта система не ограничивалась богатыми покровителями вроде Медичи. Она простиралась глубоко в неопределенный и сумбурный мир боттеги (явления, по сути, чисто флорентийского).

Это слово обычно переводят как «мастерская», что не передает всей значимости той роли, которую боттега сыграла в Возрождении. Именно там проверялись новые техники, развивались новые формы искусства и пестовались новые таланты.

Во Флоренции времен Возрождения существовали десятки, если не сотни боттег. Самой знаменитой из них была боттега, которой руководил пухлый и широконосый Андреа дель Верроккьо. Не самый великий художник, он был прекрасным ментором и бизнесменом. Уж кто-кто, а Верроккьо умел превратить гений в деньги! Его мастерскую посещали клиенты из верхов флорентийского общества, в том числе Медичи. Однако конкуренция была отчаянной, и Верроккьо (кстати, это не фамилия, а прозвище, означающее «верный глаз») всегда высматривал новые техники и новые таланты.

У каждого золотого века есть свои приумножатели. Это люди, чье влияние значительно превосходит их творческие плоды. Сезанн повлиял на целый ряд парижских живописцев, хотя его собственные работы публика недолюбливала. А вот современный пример: Лу Рид. Дебютный альбом его группы, The Velvet Underground, продавался неважно: было реализовано лишь 30 000 экземпляров. Однако Брайан Ино не слишком преувеличил, когда сказал: «Каждый человек, купивший один из этих 30 000 альбомов, создал свою группу». Влияние Рида на музыку невозможно измерить количеством проданных пластинок.

Верроккьо был Лу Ридом Возрождения. Его мастерская говорит об этом удивительном времени больше, чем все шедевры галереи Уффици. В ее запачканных краской стенах был выкован талант некоторых величайших художников Флоренции – в частности, молодого и перспективного левши из провинции по имени Леонардо да Винчи.

Я прошу Юджина помочь мне найти Верроккьо – то место, где находилась мастерская. Вдруг хотя бы дух места сохранился? Но, увы, не все так просто. Мастерскую Верроккьо не превратили в музей. В его честь не назвали салат или духи, как в честь Микеланджело. Уже не в первый раз я удивляюсь, как города с великим прошлым, вроде Флоренции, изо всех сил сохраняют память о золотом веке, но позволяют источникам этого сияния прозябать в безвестности и пренебрежении.

От моей карты Флоренции толку нет. Даже Юджин не может найти мастерскую Верроккьо. Мы заходим в магазин пиццы, чтобы спросить дорогу. Девушка за прилавком делает круглые глаза: что за странный вопрос? Она явно не слышала ни о Верроккьо, ни о боттеге. А судя по тому, как она жмется и косит в сторону, мы отвлекаем ее от дела: неужели нельзя задавать дурацкие вопросы в другом месте?

У Юджина иссякли идеи. Мы в тупике. К счастью, случайный прохожий, услышав наш разговор, из альтруизма или жалости решает помочь. Идите по этой улице, говорит он, потом поверните направо. Там вам и мастерская Верроккьо.

Мы с Юджином шагаем по узкой мостовой мимо уличных торговцев, магазина деликатесов, баров и кафе, из которых один притягательнее другого. Я смотрю во все глаза: ведь нынешняя Флоренция не столь уж сильно отличается от Флоренции времен Верроккьо. Разумеется, тогда было больше зелени и меньше туристических автобусов, а кофе и пиццы не было вовсе – эти признаки современной итальянской жизни еще не появились на свет. Зато винных лавок и баров хватало вдосталь. Верроккьо со своими учениками часто захаживал в них, подчас опустошая по четыре-пять стаканов до завтрака. И как они работали после этого?

Указания прохожего никуда нас не привели. Еще малость поплутав по закоулкам, мы наконец сдаемся. Но, по мнению Юджина, точное место непринципиально. Мастерская не выделялась среди прочих зданий – еще одна низенькая и замызганная постройка, приютившаяся между мясной и сапожной лавками. Она выходила прямо на улицу, поэтому в окна вливался пестрый шум: играли дети, лаяли собаки, мычали коровы. Вход был узким, но, войдя, вы сразу понимали размеры здания. (И сейчас флорентийцы говорят, что их архитектура сродни характеру: за узким входом кроются глубины.)

– А что было внутри? – любопытствую я. – Что мы увидели бы?

– Вы представляете себе студию художника в Париже или Нью-Йорке? – спрашивает Юджин.

– Да. Понимаю.

– Отлично. Теперь забудьте стереотип. Мастерская Верроккьо была совсем другой. Она была фабрикой.

Фабрикой? Я думал, что это были места, где торжествовали тонкость и изящество. Однако Юджин развеивает мои иллюзии.

Мастерские были шумными. Стук молотков по дереву и pietra serena, серому тосканскому песчанику, смешивался с кудахтаньем цыплят: до изобретения масляных красок пользовались яичной темперой. Комнаты были битком набиты досками – по большей части из тополя, но также и из дорогого каштана (для особых проектов). Древесину требовалось высушить, чтобы она не деформировалась и годилась для склейки. Клей же был кроличий, поэтому мысленно добавьте в этот зверинец еще и кроликов. А ведь кому-то приходилось убирать за животными. Эта черная работа была уделом новичков – в частности, молодого подмастерья по имени Леонардо да Винчи.

Какая уж там «студия художника»! Система была потогонной. Хуже того: подмастерьям не платили – они сами платили хозяевам боттег за право трудиться.

– Даже не верится, – сетую я. – Настоящий рабский труд!

– Стажировка, – отвечает Юджин. – Если вы выказывали талант, то мало-помалу получали повышение. С чистки цыплячьих клеток вас переводили на сбор яиц, со сбора яиц – на их разбивание. Затем вы получали право смешивать краски.

Те, кто тяжело трудился и обладал талантом, продвигались выше. Но если бы мы спросили Верроккьо, считает ли он своим бизнесом производство гениев, он рассмеялся бы нам в лицо. Гении? Его бизнесом был бизнес. Чего бы ни пожелали клиенты – посмертную маску или очередную Мадонну (последняя стадия церковного кича), – Верроккьо со своими клевретами был к их услугам. Впрочем, это не означает, что они исполняли все заказы с одинаковым энтузиазмом. Они предпочитали клиентов с хорошим вкусом. Однако… бизнес есть бизнес.

В мастерской Верроккьо ничему не учили, но давали возможность учиться. Учиться через осознание и полное погружение. Молодой подмастерье часто жил в одном доме с учителем, ел с ним за одним столом, а порой даже брал его имя.

Подопечные Верроккьо не учились «творческому мышлению». Не существует гения «вообще», как и любви «вообще». Эти человеческие наклонности требуют объекта. Они должны быть на что-то направлены. «Творчество не есть лишь результат особого типа мышления, – пишет психолог Ричард Охс. – Оно требует мысли о конкретном содержании, о важных вопросах».

Проблема нынешних коллективных «тренингов креативности» заложена в предпосылке, что креативность есть самостоятельное качество, которому можно научить отдельно. Однако это нереально, как нереально научить спорту. Можно научить игре в теннис. Можно научить игре в баскетбол. Но нельзя научить спорту «вообще».

Менторам же вроде Верроккьо цены нет. Ведь каким бы одаренным ни был человек, ему нужны образцы для подражания – «плечи гигантов», на которые можно встать. Социолог Гарриет Цукерман провела масштабное исследование, в котором приняли участие 94 нобелевских лауреата. Большинство из них считают, что обязаны своим успехом какому-либо наставнику. Но когда лауреатов спрашивали, в чем заключалась основная польза этих отношений, они ставили научные знания на последнее место. Чему же они учились у своих наставников?

Образу мысли. Не ответам, а постановке вопросов. Прикладной креативности. Обычно творчество ассоциируется у нас с решением проблем: есть трудная задача, и мы задействуем «творческие навыки» для поиска ответа. Замечательно, но как быть, если неизвестно, в чем состоит сама проблема?

Необходим поиск проблем. Нужно не просто решить проблему – дать ответ на вопрос, – а сначала открыть новые вопросы и лишь затем ответить на них. Такие новые вопросы отличают гения даже больше, чем ответы. Вот почему Пикассо саркастически заметил: «Компьютеры глупы. Они дают лишь ответы».

Яркий пример человека, умеющего найти проблему, – Дарвин. К нему не обращались с просьбой: «Будь добр, изобрети теорию эволюции». Он обнаружил проблему – необъяснимое сходство видов – и решил ее, предложив цельную концепцию. Все это произошло в конкретной области, биологии, а не в рамках «упражнения на креативность».

Чтобы обрести навык в поиске проблем, не обязательно быть Дарвином. Психологи Джекоб Гетцельс и Михай Чиксентмихайи провели любопытное исследование. Они попросили тридцать с лишним студентов-художников использовать в своих натюрмортах определенные объекты. Как именно использовать, не говорилось. Но некоторые участники (их назвали «ставящими задачи») тратили больше времени на исследование предметов и концепций рисунка. Их подход к делу и их работы были более творческими, чем у остальных («решающих задачи»). Восемнадцать лет спустя ученые проверили судьбу испытуемых: наибольший успех имели картины тех, кто ставил задачи. Проблемы, которые мы обнаруживаем самостоятельно, мотивируют нас больше всего…

Таким был Леонардо да Винчи: он искал проблемы. Да и проблемы искали его – побочного сына нотариуса по имени Пьеро. Кстати, на удивление многие деятели Возрождения были незаконнорожденными – в частности, Альберти и Гиберти. Для них, как и для Леонардо, это стало и проклятием, и благословением. Родись Леонардо в законном браке – он пошел бы по стопам отца и стал бы нотариусом либо юристом. Однако внебрачным детям не было хода в профессиональные гильдии. Леонардо не мог стать врачом или фармацевтом, не мог пойти в университет. К 13 годам большинство дверей были для него закрыты. Стало быть, он исходил из имевшихся возможностей, – «сила ограничений» в действии!

Впрочем, некоторые обстоятельства сложились в его пользу. У него не было братьев и сестер, а согласно исследованиям, единственные дети чаще становятся гениями. Психологи еще не объяснили данный феномен, но, быть может, родители уделяют таким детям больше внимания, больше вкладывают в них.

Кроме того, у отца Леонардо были связи во Флоренции. Он был знаком с Верроккьо и однажды показал ему наброски сына: мало ли, попытка не пытка. Джорджо Вазари, знаменитый биограф художников Возрождения, сообщает: «Пораженный теми огромнейшими задатками, которые он увидел в рисунках начинающего Леонардо, Андреа поддержал сера Пьеро в его решении посвятить его этому делу и тут же договорился с ним о том, чтобы Леонардо поступил к нему в мастерскую»[36]. Мальчика не пришлось уговаривать.

Понятно, что подростку с подозрительной родословной жизнь в мастерской не казалась медом. Новичка отрядили заниматься самой неблагодарной работой – чистить цыплячьи клетки и подметать полы. Надо полагать, он не оплошал, поскольку вскоре его повысили: позволили склеивать доски и смешивать краски. И на этом его подъем по лестнице боттеги не остановился.

– Хочу вам кое-что показать, – говорит Юджин.

Теперь мы сидим в одном из его любимых кафе, потягиваем вино и получаем удовольствие от удовольствия. Он включает iPad и открывает репродукцию картины Верроккьо «Товия и ангел». На ней ангел (с нимбом и крыльями) и молодой Товия держатся за руки, причем Товия с восхищением смотрит на ангела.

– Очень красиво, – говорю я, осознавая, что содержательность моей реплики оставляет желать лучшего.

– Да, но взгляните на рыбу.

Я не заметил этого сразу: Товия несет на веревочке свежепойманную рыбину. Всматриваюсь внимательнее. Даже моему дилетантскому взгляду очевидна виртуозность. Рыба как настоящая.

– Ничего себе! – глубокомысленно замечаю я. – Весьма неплохо!

– Вот именно. Слишком неплохо для Верроккьо.

Может, у него был удачный день? Чего на свете не бывает. Серена Уильямс проигрывает трехсотой ракетке. Унылый графоман выдает кусок шекспировской прозы.

Нет, говорит Юджин. Рыба выглядит слишком хорошей для Верроккьо, поскольку действительно слишком для него хороша. Ее нарисовал не он. Это сделал его молодой помощник Леонардо да Винчи, которому в ту пору было 18 лет.

Стоп. Задумаемся на миг: ведь Верроккьо был не только дельцом, но и художником и к тому же человеком гордым. Как же он поручил столь важную деталь картины безвестному юноше из деревни? С какой стати? Судя по всему, он уже понял, с талантом какого масштаба имеет дело, а потому поступился своим эго и позволил протеже участвовать в работе: не только держать кисти или принести стакан вина, но прикоснуться кистью к дереву (на холсте еще не рисовали).

Этот поступок настолько удивителен, что дух захватывает. Вы можете вообразить, что Хемингуэй разрешил бы ассистенту включить свой абзац в рассказ «Старик и море»? Или что Моцарт позволил бы подмастерью сочинить несколько тактов «Реквиема»? Однако для мастерских Флоренции совместные усилия были в порядке вещей.

Возрождение было в большей степени командным усилием, чем нам представляется. Даже звезды первой величины были частью созвездия, частью неба. Искусство было коллективным предприятием и принадлежало всем. Ни один флорентийский мастер, даже такой замкнутый, как Микеланджело, не творил только для себя. Люди делали это для города, для церкви, для потомков. Подлинная гениальность не сугубо частное дело. Она всегда ориентирована на общество. В ней человек переступает собственные рамки.

Конечно, термин «формирование команды» удивил бы Леонардо и его коллег. Однако именно этим они и занимались. Причем, в отличие от нынешних корпоративных проектов, отношения в мастерской Верроккьо были очень органичны. Живя и трудясь рука об руку, люди не могли не знать друг друга. Они не старались быть «креативными» – они просто жили.

Работа в мастерской, как и нынешняя стажировка, не была вечной. Обычно через несколько лет ученик считал себя достаточно зрелым и отправлялся в самостоятельное плавание. Без сомнения, Леонардо был мастером. И все же он остался у Верроккьо еще на десять лет. Почему? Это одна из больших загадок Возрождения. Считал ли он возможным еще чему-то научиться? Или они с Верроккьо были любовниками, как полагают некоторые историки? Возможно, Леонардо, при всем очевидном таланте, не был бунтарем. (Современники называли его «абсолютно послушным учеником».) А может, ему просто было хорошо в мастерской.

Мы с Юджином перешли в одну из тех дивных тратторий, что приметили ранее. За графином домашнего кьянти он излагает свою теорию: почему Леонардо остался в мастерской.

– Он был талантливым и несобранным. Все у него было с пятого на десятое. Начинал и не заканчивал. Если бы он обрел самостоятельность, то помер бы с голоду. Делец из него был никакой. Он не знал, как добыть работу, а если получал ее, то не знал, как закончить: по ходу дела отвлекался на другие вещи. Не мог сосредоточиться.

Судя по записным книжкам Леонардо, так оно и есть. Они выдают человека, страдающего дефицитом внимания и подверженного сомнениям. «Скажите мне: достигнуто хоть что-нибудь?.. Скажите мне: сделал ли я хоть что-то?..» Такие вещи он писал снова и снова – в приступе меланхолии или пробуя новое перо. Мастерская же давала Леонардо недостающие качества – структуру и дисциплину. В каком-то смысле подлинным человеком Возрождения был Верроккьо, а не его ученик. Он обладал всеми качествами, которые сделали век золотым: трудолюбие, деловая хватка и художественное чутье. Все это у него было. Да, по художественному уровню он уступал своему протеже, зато мог обеспечить деловые навыки, которых Леонардо катастрофически не хватало. Им было хорошо работать в паре – какое-то время.

Впрочем, сколь ни важна роль наставника в творчестве, она неблагодарна. Наставник подобен катализатору в химической реакции: он ускоряет ее, но – спросите химиков – о нем легко забыть. Когда все молекулы перестроятся, в конечном продукте не остается ни следа катализатора. Поэтому меня ничуть не удивляет, что в записных книжках Леонардо да Винчи (а их тысячи страниц) имя Андреа дель Верроккьо не упомянуто вовсе.

Я не удовлетворен поисками. Нет, мы не топчемся на месте: выяснилось, что важны наставники, деньги (желательно чужие) и ограничения. Однако некоторые вопросы по-прежнему не дают мне покоя. Почему именно в этом городе, с его болотами, потопами и чумой, произошел великий расцвет? Упирается ли все в «богатство и свободу» – два великих ингредиента, которые Вольтер считал необходимыми для золотого века? Или есть еще один компонент, какой-то секретный соус, который я упустил из виду?

Юджин ненадолго задумывается. Очевидно, у него идет мыслительный процесс, поскольку он замолкает. Юджин либо думает, либо говорит – но не сочетает эти вещи. Наконец он произносит:

– Спреццатура. Ее было полно во Флоренции.

– Жаль, – сочувствую я. – А антибиотиков еще не было…

Однако Юджин меня успокаивает: спреццатура – вовсе не болезнь. Это своего рода «изюминка», «дополнительная штучка». Она отделяет незабываемую трапезу от просто хорошей. Она отделяет Роджера[37] Федерера от пятнадцатой ракетки. Она отделяет Флоренцию от Сиены, Пизы, городов Фландрии и любых других мест Европы. Да, деньги помогали, но «без изюминки деньги ничего не дали бы», замечает Юджин.

Мне нравится спреццатура. В ней есть что-то здоровое. Мы полагаем, что гении – существа иного сорта, небожители, сошедшие с высот, чтобы одарить нас своими редкими дарами. Но, быть может, дело обстоит иначе. Быть может, они отделены от нас массой труда и небольшим количеством спреццатуры. Но хватит ли спреццатуры на целый город? Юджин скромно намекает, что я могу найти ответы в палаццо Питти, – и вливает в себя очередной стакан кьянти.

От моей гостиницы до палаццо рукой подать. Я несколько раз проходил мимо, удивляясь: что за чудо-юдо? Архитектура Флоренции – это утонченность, простота и скромность. Палаццо Питти, напротив, велик, криклив и аляповат.

Выстроен он был для банкира Луки Питти, известного своим высокомерием и хамством. Богатством Питти был почти равен Козимо Медичи, но вкусом – изрядно уступал. Неудивительно, что они на дух не переносили друг друга. В одном кратком письме Козимо предложил Питти держаться друг от друга подальше, «подобно двум большим псам, которые принюхиваются, показывают клыки и расходятся». Однако Питти не внял совету и продолжал интриги, пытаясь низложить Козимо, но не преуспел в этом.

А палаццо – сей памятник излишеству – стоит, где стоял. Я поднимаюсь по мраморным ступеням, прохожу под сводчатыми потолками и вступаю в залу размером с футбольное поле. Ковер имеется, а вот мебель почти отсутствует. С потолка свисает дюжина огромных канделябров; на стенах – четырехметровые золоченые зеркала и обширные фризы с купидонами, орлами и львами. Пройдя по коридору, поглазев на копии античных статуй и дорогие гобелены, я понимаю наконец, что имел в виду Юджин, называя Возрождение слишком смазливым. Всему должна быть мера.

Стала понятной и еще более кощунственная фраза Юджина: «В эпоху Возрождения было создано много хлама». Я было запротестовал, но он стоял на своем. А ведь действительно: эпоха, которую мы считаем зенитом человеческого творчества, породила также ворох дурных картин и дурных идей.

То же самое можно сказать и о многих признанных гениях. Эдисон получил 1093 патента – по большей части за бесполезные изобретения. Пикассо создал около 20 000 картин – но в основном далеко не шедевры. Что касается литературы, У. Х. Оден заметил: «За свою жизнь великий поэт напишет больше плохих стихов, чем плохой поэт».

За причиной далеко ходить не надо: чем больше выстрелов вы сделаете по мишени, тем вероятнее, что попадете в яблочко. Но и промахов у вас будет больше. Однако в музеи и на библиотечные полки попадут успехи, а не неудачи. Если задуматься, это печально: так укрепляется миф о том, будто у гения все получается сразу и будто гении не совершают ошибок. На деле же гении ошибаются чаще нас.

Что сказал мне в Афинах Аристотель? «Археологи любят ошибки: становится ясен процесс». Так оно и есть. Идеальная статуя не расскажет о том, как ее сделали. А вот ошибки проливают свет на сложный мир творческого гения и опровергают миф о непорочном создателе – писателе, который сразу пишет идеальную поэму, художнике, который, держа стакан вина в одной руке и кисть в другой, делает несколько мазков по холсту и – о чудо! – шедевр готов… Все это ложь.

Миру нужен, думаю я, Музей хлама. Или, если хотите, Музей ошибок. Он оказал бы обществу неоценимую услугу. Пусть люди увидят спасательный жилет с «Титаника», меч Наполеона с битвы при Ватерлоо, банку «Новой Колы» и видеомагнитофон Betamax (любовно подремонтированный). А для сувенирного магазина открываются безграничные возможности: майки с орфографическими ошибками, кассеты Stereo 8, полное собрание альбомов Майкла Болтона… Может, я и ошибаюсь насчет Музея ошибок – но тогда моя ошибочная теория сама годится в экспонаты. В этом красота Музея ошибок: в него может попасть все что угодно.

Пока такого музея нет, приходится ограничиться палаццо Питти. Он безвкусный, но поучительный. Я внимательно рассматриваю картины и замечаю занятную особенность: на портретах показаны не только люди, но и всевозможное их имущество. Здесь искусство становится завуалированным предлогом для бахвальства или, как сказали бы сейчас, возможностью разместить скрытую рекламу.

Яркий пример – полотно Кривелли «Благовещение со святым Эмидием». Формально перед нами религиозный сюжет. Однако, как отмечает искусствовед Лиза Жардин, больше внимания уделено демонстрации сокровищ из дальних краев. «С радостью собраны ковры из Стамбула, ткани из мусульманской Испании, фарфор и шелк из Китая, сукно из Лондона».

Мы считаем, что Возрождение – это возвышенная эпоха, исполненная тонкого искусства и глубокой мысли. Между тем, в отличие от греческой Античности, эта эпоха была на редкость материалистичной. Возрождение дало нам не только первых современных гениев, но и первых современных потребителей. Одно тесно взаимосвязано с другим.

Флоренция не была империей в обычном смысле слова: она не имела ни постоянной армии, ни военно-морского флота. Она была «империей вещей» (если позаимствовать эту фразу у Генри Джеймса). Красивых вещей. «Тот, кто не имеет собственности, считается лишь животным», – говаривали флорентийцы. Да, они были материалистами до мозга костей. Впрочем, что существенно, не грубыми материалистами. В их отношении к имуществу была тонкость, которая нам непонятна. Как отмечает мыслитель Алан Уоттс, наша эпоха не столь уж и материалистична, поскольку «не уважает материал. А уважение, в свою очередь, основывается на удивлении».

Флорентийцы не видели противоречия между любовью к вещам и любовью к знаниям и красоте, ибо не разделяли наши иллюзии насчет отношений гениев с материальным миром. Мы полагаем, что гении – люди не от мира сего, эдакие рассеянные профессора. Однако гении больше, а не меньше нас чутки к окружающей обстановке. Они замечают вещи, которые мы не замечаем.

Всплеск творчества сопутствует не уходу от материального мира, а более подлинному и глубокому взаимодействию с этим миром. Творческому человеку неважно, в хорошую или плохую обстановку он попал: всюду найдется «соль» и источник вдохновения. Все есть потенциальная искра.

А вообще флорентийцы не столько занимались стяжательством, сколько радовались вещам. Они и сейчас весьма разборчивы, чтобы не сказать придирчивы. Имеют явный вкус к уникальному и неординарному, гнушаясь всем серым и заурядным. Ничто не оскорбляет их натуру больше, чем ошибка в нюансах. Уж лучше промахнуться на километр, чем на сантиметр.

Наверняка, думаю я, во флорентийской культуре было нечто, способствовавшее эстетическому чутью. Но что именно?

Ответ я нахожу на стенах. Каждая зала палаццо Питти отделана декоративными обоями – каштановыми и бирюзовыми, с изящным цветочным орнаментом. Обои никто не замечает – да и с какой бы стати? Обои как обои. Или нет?

Нет. Без обоев ничего бы не было – никаких блестящих произведений искусства, свезенных в этот палаццо и другие дворцы и музеи города. Не было бы Леонардо и Микеланджело. Не было бы Возрождения. Флорентийская империя красоты основывалась на обоях. А если быть точным, на торговле тканями. Она и была источником богатства города.

Вы скажете: ну и что? Какая разница, как именно обогатилась Флоренция? Деньги есть деньги.

Разница велика. То, как обогащается нация, важнее того, сколь сильно она обогащается. В Сьерра-Леоне полно алмазов, а что толку? Государства, изобилующие природными ресурсами, не склонны к новшествам по одной простой причине: в новшествах нет необходимости. Флоренция не имела ни алмазов, ни нефти, ни много чего еще, поэтому положилась на выдумку и смекалку. Голь на выдумки хитра.

Дело было трудоемким. Сырье импортировалось из-за рубежа: грубое сукно и шерсть – из Англии, краска – из Афганистана. Флорентийские купцы путешествовали по самым разным странам, разыскивая материалы, посещая склады и банки. В путешествиях они знакомились с новыми и необычными идеями, которые привозили домой вместе с сукном и красками.

Леонардо по прозвищу Фибоначчи, работавший в Беджае (Северная Африка), ввел в обиход арабские цифры (точнее сказать, индийские). Новая система быстро прижилась во Флоренции, где раньше, как и почти во всей Европе, пользовались римской нумерацией. Флорентийцы пристрастились к счету и усовершенствовали методы вычислений. Не случайно итальянское Возрождение принесло миру не только шедевры искусства, но также двойную запись в бухгалтерском учете и морское страхование. Причем эти инновации не были чем-то отдельным, обособленным от мира искусства – они были связаны с искусством в единое целое, как нити в шелковом платке.

Флорентийцы не разделяли сферы искусства и торговли. Навыки, обретенные в одной из них, использовались в другой. Уж на что прозаичен налоговый документ, но его могли написать цветистой прозой: аудитор описывал холмы земельного участка или тяжелый, угрюмый характер крестьянина… Транспортная тара не имела единого стандарта, поэтому флорентийские купцы по необходимости освоили искусство измерения и оценки – прежде всего оценки вместимости ящиков. Впоследствии это помогло оценивать реализм картин и пропорции статуй. Экономическая точность стимулировала точность художественную.

Точность точностью, но флорентийцы были еще и азартными. Открыто бросая вызов церкви и светским властям, они играли в азартные игры прямо на улицах. Даже страховое дело – не самое привлекательное из занятий – отличалось риском и наличием интриги: ведь у агентов не было ни статистики, ни актуарных таблиц, а значит, они действовали наудачу.

Любовь к риску дала о себе знать и в искусстве. Богатые покровители ставили на темных лошадок. Один из примеров – Микеланджело. Сейчас, 500 лет спустя, очевидно, что идея поручить ему роспись Сикстинской капеллы была удачной. Но заранее уверенности в этом не было: его больше знали как скульптора, а не художника. Фресками он почти не занимался, да и крупных картин не писал. И все же папа Юлий II остановил свой выбор на Микеланджело. Папа следовал философии Медичи: выбери талантливого человека и поручи ему трудное задание – даже если он кажется плохой кандидатурой (особенно если он кажется плохой кандидатурой).

Сейчас торжествует иной подход. На работу берут лишь тех кандидатов, в которых уверены. Задания поручают лишь тем, кто доказал свою компетентность. Мы избегаем риска и сводим его к минимуму, а не считаем благородной затеей и танцем со Вселенной – и после этого удивляемся, что не наступает новое Возрождение!

Риск и творческий гений нераздельны. Гений рискует заработать насмешки коллег, а то и что-либо похуже. Мария Склодовская-Кюри работала с опасными уровнями радиации вплоть до самой смерти, причем знала, на что идет. Гений дается недешево. Но есть люди, которые готовы платить эту цену. А время от времени бывают такие города и страны.

Мне хочется детальнее разобраться в вопросе о благоразумном риске, и я прошу Юджина сходить со мной в музей Барджелло. Вскоре мы теряемся в море красоты. Эта красота, уверяет меня спутник, имеет вполне конкретную цель. Звучит странно: разве красота существует не ради самой красоты? И разве не ее бесцельность столь в ней пленительна?

Ничуть, отвечает Юджин. Искусство Возрождения (как и искусство Афин) было функциональным. Со временем оно стало чем-то бóльшим, но поначалу шедевры заказывали с конкретной целью: утвердить христианство (в его католическом варианте). Что ж, понятно. Церковь была могущественным институтом и, как все могущественные институты, втайне беспокоилась по поводу своего публичного имиджа. Но почему именно искусство?

– Большинство людей были неграмотными, и научить их было трудно. Как рассказать, к примеру, о Рождестве Христа? Надписи под картинами бесполезны. Значит, остаются визуальные символы. А точнее, картины, исполненные образов и символов.

Я обдумываю сказанное, пытаясь уйти от неизбежного и неудобного вывода: искусство Возрождения, которое считается вершиной человеческих достижений, начиналось как чистой воды пропаганда.

– Да-да, именно так, – кивает Юджин, словно нет вещи более очевидной.

Я замечаю, что советское искусство тоже пропаганда, но люди не стояли в очередях, чтобы попасть на выставки.

– Оно было уж очень уродливым, – объясняет Юджин.

Да, пожалуй. Гений Возрождения не в содержании, а в стиле и форме. Важно не что, а как. Великие флорентийские живописцы XV–XVI веков брали старые религиозные сюжеты – скажем, проповедь святого Франциска птицам, – но развивали их на новый лад.

– Поза и движение в скульптурах становятся такими же, как у живых людей, – говорит Юджин, показывая, сколь естественна поза Давида у Донателло, в отличие от статуй Средневековья, лишенных пластики, а потому ненатуральных. – Их тоже изваяли из камня, но камень стал подвижным. Он ожил.

Это был великий шаг в истории искусства. Но с чем он связан? Неужели в один прекрасный день скульпторы проснулись со знанием человеческой анатомии? При всех талантах Микеланджело, при всем его умении подметить тонкости в строении тела он не был супергероем и не обладал рентгеновским зрением. Был лишь один способ постичь анатомию: вскрытие трупов. Вот только неувязка: церковь строго запрещала «калечить» мертвых. Что же делать? Но во Флоренции не отчаивались, а радовались проблемам. А решение было под рукой – требовалось лишь увидеть его.

Юджин предлагает мне совершить экскурсию в церковь Святого Духа, и на следующий день я следую его совету. Она находится на другом берегу Арно, в стороне от большинства достопримечательностей. В ней нет подчеркнутой «красивости» – ее кремовый фасад пронизан тихой простотой.

Открываю тяжелую деревянную дверь и застываю, пораженный красотой сводчатого потолка и тем, как волшебно он усиливает потоки солнечных лучей, превращая храм в царство света. Архитектура Возрождения – вызов угнетающей готике Средневековья. Готические здания, тяжеловесные и темные, умаляют нас. Архитектура Возрождения, светлая и воздушная, возвышает.

Священник проводит меня в ризницу. Часть стены занимает большое, в натуральную величину, деревянное распятие. В Италии распятия не редкость, но это – особенное и (простите мне этот сложный технический термин) получше многих других. Голова Иисуса склонена на грудь, а тело, как заметил один искусствовед, изгибается, «словно откликаясь на внутреннее движение духа».

Распятие, которым я восхищаюсь, едва не было потеряно для истории. Покрытое грубым слоем краски (работа неизвестного художника), оно десятилетиями пылилось в запаснике. Лишь в 1960-х гг. немецкая исследовательница Маргит Лизнер углядела в старом распятии то, чего не замечали другие: оно более древнее, чем считалось прежде, и сделано рукой мастера. Как показали дальнейшие исследования, его вырезал молодой Микеланджело.

Однако история этого распятия примечательнее его художественных достоинств. Оно стало подарком, своего рода благодарственной запиской. Юный Микеланджело (ему было лет двадцать, если не меньше) хотел выразить свою признательность храму и в особенности его настоятелю, патеру Николайо Бичеллини. За что?

За трупы. Микеланджело не мог без них обойтись, а в здешнем монастыре они были. Под угрозой отлучения (если не хуже) священник разрешал художнику ночами вскрывать трупы. Занятие не из приятных: ведь тела разлагались, как напомнил мне Юджин…

Как же священник разрешил такое? Что заставило уважаемого клирика пойти на этот серьезный риск? Возможно, подобно флорентийским купцам, он был не чужд прагматизма. Без сомнения, он понимал, что флорентийцы даже в лучшие времена не отличались пылкой верой, а времена были отнюдь не лучшими. Учел и появление гуманистов – светских интеллектуалов-вольнодумцев, вооруженных древними текстами и опасными новыми идеями.

Будучи прагматиком, Бичеллини знал, что Микеланджело находится под покровительством Лоренцо Медичи – самого могущественного человека во Флоренции и благодетеля его храма. Согласитесь: факт немаловажный. Но, быть может, существеннее другое: как и многие флорентийцы, священник умел увидеть талант. В угрюмом молодом живописце было нечто особенное – не обязательно гениальное, но просто необычное. И наконец, священник был готов рискнуть. Рискнуть с расчетом, но все же рискнуть.

Что говорит нам о природе гения история о Микеланджело и трупах из местной церкви? Для начала она напоминает, что гениальность не для чистоплюев: хочешь продвинуться – изволь пачкать руки. Иного способа напрямую наблюдать природу не существует. Это касается не только природных красот, но и более мрачных сторон природы.

Бичеллини же, подобно Аспасии из Афин, был незримым помощником. Такие люди, не будучи гениями сами, облегчают труд гениев. Это может быть и светская львица, которая сводит людей разных интересов, и хозяин галереи, который решает дать путь новому таланту, и почтенный патер, который на свой страх и риск помогает юному скульптору, излучающему спреццатуру.

Где есть деньги, там есть и конкуренция. И Флоренция времен Возрождения не была исключением. Да, над некоторыми проектами мастера работали совместно, но происходило это в условиях жесткого соперничества. Таланты соперничали с талантами, а покровители – с покровителями. Более же всего Флоренция конкурировала с соседями – Миланом, Пизой, Сиеной и другими городами. Подчас соперничество перерастало в войны, но чаще всего проявлялось в иных формах. Каждый из итальянских городов-государств хотел считаться «самым культурным». Это был редкий период в истории, когда во главе угла стояло не военное и экономическое величие.

Одна из таких культурных битв стала истоком Возрождения. Пиза опережала Флоренцию красотой, и флорентийцы жаждали исправить ситуацию. Возрождение – одна из эпох высочайшего взлета западной цивилизации, первоисточник всевозможных современных благ – началось с банального «кто кого обставит».

Год 1401 был неудачным для Флоренции. Она только-только отошла от эпидемии чумы. Между тем миланские войска осадили город и находились в дюжине километров от его стен. Экономика переживала упадок. Какие уж тут свершения, скажете вы, – время отсидеться на старых запасах, переждать…

Во Флоренции рассудили иначе: пора заняться серьезным искусством. А именно – изготовлением сложных бронзовых дверей баптистерия при Санта-Мария-дель-Фьоре (важнейший собор города и символ его культурных устремлений).

Организовали конкурс, чтобы найти подходящего мастера. Правила были четко оговорены: необходимо изобразить в бронзе библейскую сцену – жертвоприношение Авраамом его сына, Исаака, – причем композицию вписать в плоскость квадрифолия определенной формы. Победитель получал желанный контракт на изготовление дверей, а также благодарность и восхищение города.

Какова степень дерзновения! Город, истерзанный эпидемией и экономическими неурядицами, находящийся в кольце врагов, решает провести конкурс талантов! И это конкурс не на то, кто построит лучшую катапульту или придумает лучшую вакцину от чумы, а сугубо непрактичный: кто создаст большую красоту.

В финал попали молодые Лоренцо Гиберти и Филиппо Брунеллески, люди совершенно разные и по происхождению, и по характеру, сходные разве что ранней лысиной. Брунеллески был сыном уважаемого нотариуса и уже заявил о себе как талантливый ювелир. Гиберти не имел ни политических связей, ни серьезного профессионального опыта. Казалось бы, конкурс станет для Брунеллески легкой прогулкой. Но не стал.

Мнения судей разделились почти поровну. Тогда жюри предприняло попытку вынести соломоново решение: пусть финалисты трудятся совместно. Но Брунеллески уперся: либо он все делает один – либо умывает руки. (Быть может, первый случай, когда мастер с великим самомнением попытался настоять на своем.) Ему сказали: пожалуйста – контракт уходит к Гиберти. Это положило начало многолетней конкуренции, в ходе которой оба создали шедевры: Гиберти – «Врата рая», Брунеллески – купол собора Санта-Мария-дель-Фьоре.

Флоренция времен Возрождения изобиловала ссорами и распрями. Величайшие титаны эпохи, Леонардо и Микеланджело, на дух не переносили друг друга. По всей видимости, это было неизбежно: Микеланджело был на 23 года моложе Леонардо и отчасти затмил его славу. Успехи новой звезды, несомненно, раздражали последнего.

Однажды скрытая враждебность прорвалась наружу. Леонардо шел мимо церкви Святой Троицы, когда его окликнула компания людей: не разъяснит ли он непонятное место у Данте? Мимо проходил и Микеланджело. «Вот у него спросите, – заявил Леонардо, – он и объяснит».

Скульптор решил, что над ним издеваются, и огрызнулся: «Сам объясняй, ты, сделавший коня, но не отливший его в бронзе и со стыда оставивший его!» Потом повернулся и ушел. А через плечо бросил: «И глупые миланцы поверили тебе?» (Он имел в виду проекты Леонардо для Милана – конкурента Флоренции.)[38]

Стрела попала в цель. У Леонардо да Винчи, ныне имеющего репутацию небожителя, были свои неудачи. Сделать реку Арно судоходной не вышло, как и создать летательный аппарат. Дни и часы, затраченные на математику и геометрию, особых результатов не принесли. Роспись «Битвы при Ангьяри», предназначенная для дворца Синьории во Флоренции, не была закончена (как и многие труды), хотя на нее ушло года три.

В этой ссоре меня больше всего поражает мелкотравчатость, закомплексованность. Но ничего не попишешь: низменные эмоции бывают и у гениев. Гёте презирал Ньютона и как ученого, и как человека. Философ Шопенгауэр считал труды философа Гегеля «колоссальной мистификацией, которая даст потомкам неиссякаемую тему для смеха». Вот так! Я не знаю, как к этому отнестись. С одной стороны, видно, как много в гениях человеческого. С другой – как этого человеческого много.

Одна из величайших загадок флорентийского Возрождения – роль формального образования (а точнее, отсутствие всякой роли). Во Флоренции, в отличие от Болоньи, не было приличного университета. Вы спросите: как же так? Разве может быть гений без образования?

Однако факты упрямы. Билл Гейтс, Стив Джобс, Вуди Аллен – все они недоучились в вузах (причем Аллен провалился в Нью-Йоркском университете на курсе кинематографии). Диссертацию Эйнштейна дважды отвергали. Томас Эдисон бросил школу в 14 лет; впоследствии его учила дома мать (многие гении были самоучками или получили домашнее образование). Правда, были среди гениев и блестящие студенты: Мария Склодовская-Кюри, Зигмунд Фрейд – однако это скорее исключение, чем правило.

Дин Симонтон, изучивший триста творческих гениев, обнаружил: большинство из них покинули современную им систему образования на полпути. Можно предположить, что случись это раньше или, наоборот, позже – и результат был бы хуже. Какое-то образование творческому гению необходимо, но его излишек не только не увеличивает шансы стать гением, но даже сокращает их. Причем негативный эффект формального образования проявляется на удивление рано. Психологи довольно точно определили время, когда творческие навыки перестают расти: четвертый класс.

Любопытное дело: за последние полвека количество присвоенных степеней и опубликованных научных докладов выросло в геометрической прогрессии, но «доля подлинно творческих работ почти не меняется», пишет социолог Джозеф Роджерс Холлингсуорт в журнале Nature. Людей профессиональных и даже талантливых очень много, а творческого скачка нет.

Как я уже сказал, отчасти виной тому узкая специализация: мы дробим мир на все более и более мелкие части. Кроме того, каждая область перенасыщена информацией. Если гению требуется сначала освоить накопленные знания, прежде чем внести свой вклад, остается лишь пожелать ему удачи. Физик или биолог может потратить на изучение чужих работ всю жизнь, так и не внеся в науку ничего нового.

Леонардо да Винчи был неважным студентом. Лишь в среднем возрасте он более или менее освоил латынь – язык элиты и интеллектуалов. Однако он мыслил нешаблонно и наверняка согласился бы со словами психолога Эдвина Боринга, сказанными 500 лет спустя: «Плохими знаниями полезнее не владеть». В этом смысле отсутствие университета во Флоренции было плюсом. Оно спасло город от «пут схоластики», как выразился урбанист Питер Холл.

И это возвращает нас к Филиппо Брунеллески. Проиграв конкурс с дверями баптистерия, он всецело отдался своей тайной страсти – архитектуре. Вместе со своим другом Донателло он уехал в Рим, чтобы исследовать древние руины. Это не было легкой экскурсией, да и Рим тогдашний отличался от нынешнего: сильно уступая Флоренции в размерах, он был полон «лачуг, воров, хищников и волков, рыскавших в окрестностях старой базилики Святого Петра», пишет Пол Уокер.

Местные жители дивились этим молодым людям: «Что интересного можно найти в руинах? Клад, поди, ищут…» Это было не так уж далеко от истины – просто клад был не денежным: любознательных флорентийцев влекли древние знания. Брунеллески тщательно измерял колонны и арки. Особенно его заинтересовал Пантеон, отличавшийся самым большим в Античности куполом (свыше 43 м). Включалось воображение: а что, если покрыть собор Санта-Мария-дель-Фьоре аналогичным куполом? Не оставаться же ему открытым всем ветрам, как столетия прежде. Перед другими городами неудобно…

Именно такую задачу поставил перед собой Брунеллески. Ему говорили, что построить купол подобных размеров без лесов невозможно. Однако скептицизм лишь подстегнул его – и все вышло как надо.

Я решаю навестить собор и лично посмотреть на это диво. Пока карабкаюсь по винтовой лестнице, изумляясь величию замысла, на ум приходят мысли о законе непреднамеренных последствий. Обычно мы не любим такие последствия: чего же хорошего в том, что некоторые научные разработки или технологии оборачиваются против нас! Кондиционирование воздуха повышает температуру в метро на десять градусов. Долгая работа за компьютером приводит к запястному синдрому. Пребывание в больнице приносит инфекцию. Научный журналист Эдвард Теннер называет эти феномены «эффектом реванша». Однако закон непреднамеренных последствий может действовать и позитивно. Порой неприятности имеют неожиданные плюсы, а кажущееся поражение оказывается победой.

Мы выиграли от того, что Брунеллески проиграл конкурс на оформление дверей. Победа сузила бы его возможности: он потратил бы всю жизнь на этот проект (как Гиберти). А значит, не съездил бы в Рим и не построил купол, который поныне остается символом Флоренции. Этот купол вдохновил бесчисленное множество архитекторов Европы и других стран. Всякий раз, когда вам доведется быть в здании окружного суда или старой почты или когда вы с восхищением будете взирать на купол американского Капитолия, вспоминайте старого Филиппо Брунеллески и закон непреднамеренных последствий.

Задумаемся о положении дел во Флоренции начала Возрождения. Церковь была слаба не только в финансовом, но и в нравственном смысле. Монахи утратили монополию на добродетель, никому ее не передав. Как мы уже видели в Афинах и Ханчжоу, каждый золотой век содержал в себе элемент странной вольницы, когда старый порядок рушился, а новый еще не успел сложиться. Вот в такое время, сумасшедшее и неопределенное, и процветает творческий гений. Но как возникают подобные переходные периоды?

Юджин уверяет, что я найду часть ответа в музейчике «Спекола». Он расположен и в буквальном, и в переносном смысле в тени аляповатого палаццо Питти – сразу и не найдешь. Поплутав по местным закоулкам – итальянские закоулки колоритны и заманчивы! – я обнаруживаю, что музей притаился между кафе и табачной лавкой. Незаметный и унылый, он не пользуется вниманием туристов.

Меня приветствует большая статуя Эванджелисты Торричелли – флорентийца и изобретателя ртутного барометра. Поднимаюсь по пыльной лестнице и удивляюсь собственному внезапному интересу. Кто бы мог подумать, что такие музеи еще существуют! За мрачными стеклянными витринами выставлены чучела животных. Гепарды и гиены, моржи и зебры – у всех на мордах одинаковое застывшее выражение, сочетание шока и спокойствия, словно они понятия не имеют, как сюда попали, но смирились со своей участью. Типичный XIX век! Так и ждешь, что навстречу выйдет Чарльз Дарвин.

Впрочем, я пришел сюда не ради чучел. Походив туда-сюда и постояв перед на редкость правдоподобной гориллой, я оказываюсь у работы малоизвестного скульптора по имени Джулио Дзумбо. Именно он стал пионером недооцененного искусства пластических диорам. Некоторые из его произведений называются весьма мрачно – скажем, «Гниение тела» или «Воздействие сифилиса».

Одно из творений выделяется среди прочих. Название простое: Le Peste. «Чума». Это натуралистический в своей детальности кошмар: гниющие трупы мужчин, женщин и детей свалены в груду, как бревна.

Нам трудно вообразить ужас чумного поветрия. За считаные месяцы чума унесла жизнь почти двух третей флорентийцев. Умирало по 200 человек в день. Улицы были усеяны трупами. Писатель Боккаччо, живший в то время, свидетельствует: «Умерший человек вызывал… столько же участия, сколько издохшая коза»[39]. Переносчиком болезни служили крысиные блохи. Люди пытались защититься, но не знали, что их меры профилактики (скажем, пить подслащенную розовую воду) тщетны. Они молились, сотнями стекаясь в храмы, – но скученность лишь ускоряла распространение эпидемии.

Да, жуткие времена. Но при чем тут Возрождение? А вот при чем: оно не случайно расцвело во Флоренции всего лишь через два поколения после Черной смерти (так называют чумную эпидемию XIV века). Губительный мор нанес удар по существующему порядку, расшатал социальные устои. Чума породила один из важнейших факторов золотого века – нестабильность.

Проявил себя во всей красе и другой знакомый нам фактор – деньги. Чума создала «эффект наследства»: поскольку население сократилось наполовину, деньги оказались в руках меньшего числа людей. Но что делать с избытком средств? Вкладывать деньги в новые предприятия купцы опасались – и их можно понять. Удивительно другое: они решили вложиться в культуру. Хорошее искусство и редкие книги вдруг сделались «волшебным заклинанием, открывающим человеку и народу вход в элитную группу», объясняет Роберт Лопес, специалист по истории экономики. Культура стала удачной ставкой – все равно что вложить деньги в казначейские облигации.

На эту новую реальность откликнулись меценаты и мастера. Первые заказывали, а вторые создавали шедевры, от которых и сейчас, столетия спустя, захватывает дух. Ослабшее доверие к церкви (она не смогла остановить чуму) открыло дорогу гуманистам с их более светским складом ума. Всего этого не случилось бы без Черной смерти. Как и афинский золотой век не возник бы, если бы персы не разграбили и не сожгли Афины, расчистив место амбициозным стройкам Перикла. Так закон непреднамеренных последствий действует в широком масштабе.

Медичи отлично знали, как использовать неожиданно подвернувшиеся возможности. Чем только они не торговали: шелком из Китая, специями из Африки. Более же всего остального ценили они древние рукописи из Греции и Александрии. Но как обретение утраченной классики позволяет объяснить флорентийский гений?

Колыбели гениев всегда открыты новым знаниям и веяниям. Однако Флоренция была не единственным в Италии городом, имевшим к ним доступ. Он был и у других городов – но те не сумели воспользоваться им так, как флорентийцы. Почему? Что флорентийцы увидели в пожелтевших и рассыпающихся свитках, чего не заметили остальные?

За ответом на эти вопросы я решаю обратиться к источнику: посетить великую Библиотеку Лауренциана, построенную – нас это уже не удивляет – для Медичи.

Спроектированная Микеланджело, она стала, как и большинство его проектов, головной болью для всех участников. По завершении одной лишь стены он уехал в Рим, переложив руководство стройкой на плечи помощников. И все же здание – типичный Микеланджело. «Никогда еще не видано было изящества более смелого», – замечает Вазари…

– Это безумие. Даже не верится. У искусствоведов полезут глаза на лоб, – говорит Шейла Баркер, ждущая меня у входа. Она специалист по истории искусства. Изумление написано на ее лице.

– В каком смысле – хорошем или плохом? – уточняю я.

– В обоих.

Шейла – полная противоположность Юджина, если не внутренне, то по крайней мере внешне: тщательно одетая, со строгой прической и докторской степенью. Я нашел ее через компанию Context Travel – одну из немногих в Италии, обещающих портал в заповедный край прошлого.

Подобно Юджину, Шейла помешана на истории. В прошлом ей уютнее, чем в настоящем. В утро нашего знакомства она так и сияет от возбуждения: накануне, копаясь в архивах, она наткнулась на письмо Галилея. Его никто до сих пор не видел (не считая самого автора и адресата – его друга). Никто! В содержании ничего примечательного нет: Галилей пишет о том, что у него сломался телескоп и потому выдался свободный день. Однако это ничуть не испортило радостное потрясение, которое испытала Шейла при виде находки. Более того, будничный характер письма делает открытие лишь драгоценнее.

– Хоть до 100 лет доживу – а не забуду это письмо, – говорит моя собеседница. И я охотно верю ей.

Мы входим в библиотеку – и на секунду я думаю, не ошиблись ли мы местом. Обстановка больше похожа на храм. Затем замечаю книги и рукописи, прикованные к читальным рядам, как это было во времена Микеланджело.

Многие из нас любят книги. Мы ставим их на видное место. Дорожим своей библиотекой. Но если мы потеряли книгу или опрометчиво одолжили ее ненадежному знакомому, то всегда можем заменить ее новым экземпляром или заново загрузить на Kindle. В XV веке все было иначе: каждая книга была уникальной и переписанной от руки уставшими монахами.

– Сколько у вас машин? – спрашивает Шейла.

– А какое отношение это имеет…

– И все же?

– Одна. Да и та, признаться…

– В XV веке книга стоила столько, сколько сейчас машина. В относительном выражении. Можете представить себе, что значило иметь библиотеку, скажем, в сотню книг? Все равно что сейчас владеть сотней машин. Но когда в эпоху Возрождения человек имел сотню книг, его считали ученым.

– Только лишь из-за обладания книгами?

– Да, только лишь поэтому. Ведь чтобы купить книгу, чтобы понять, на что тратить деньги, нужно было ясно представлять себе ценность той или иной книги.

Теперь понятно, почему книги привязаны цепями. Гуманисты верили, что в книгах скрывается тайна жизни. Появление новой рукописи встречали с таким же энтузиазмом, с каким мы встречаем новую версию iPhone.

Козимо Медичи был не первым коллекционером книг, но зато самым амбициозным. За образец он взял Ватиканскую библиотеку и ни перед чем не останавливался в стремлении пополнить свое собрание. Но зачем были нужны ему все эти беспокойства и траты?

В качестве ответа Шейла протягивает мне трактат. Он не слишком толстый – пять или шесть листов. Но эти листы изменили мир. Произведение называется «Речь о достоинстве человека». Оно как никакой другой документ воплощает дух Возрождения. Это своего рода манифест времени. Его автор – философ Пико делла Мирандола.

Начинается оно невинно. Пико излагает иерархию живых существ: выше всех стоит Бог, затем идут ангелы, в самом низу – растения и животные. Положение человека необычно в том отношении, что Создатель не уделил ему определенного места и определенной обязанности: человек волен выбрать их сам. Все как на рейсах Southwest Airlines: свободная рассадка может обернуться как дополнительным пространством для ног, так и неприятным средним сиденьем.

– Человек может пасть до низших низин и взойти на величайшие высоты, – объясняет Шейла философию Пико. – Если он становится плохим, он очень, очень плох. Но если он возвеличивается в знании и чистоте, он выше ангелов и даже (вот она, опасная идея!) богоподобен.

– Поправьте, если я ошибаюсь… Это, часом, не ересь?

– Ересь. Текст должен гореть у вас в руках.

– Да, уже припекает.

Пропустив мимо ушей мою плоскую шутку, Шейла продолжает:

– Флоренция могла сказать: «Сын превзошел родителя. Мы заняли место Рима. У нас есть возможность управлять миром, влиять на мир, светить миру».

Лихо сказано. Подумать только: ничего бы этого не было, если бы флорентийцы не разглядели ценность в заплесневелых рукописях, привезенных издалека, а затем не увеличили эту ценность.

Мы уже собираемся уходить из библиотеки, но что-то не дает мне покоя. Что-то кажется не вполне правильным. Итальянцы были так неистощимы на самые разные новшества, но… вот только не в области технологии. Правда, они изобрели парашют и усовершенствовали искусство навигации, но передовая технология того времени – печатание с подвижных литер – была делом рук немецкого, а не флорентийского мастера. Почему?

Технология ради технологии интересовала флорентийцев не больше, чем афинян. Они считали, что технология эфемернее искусства, а потому менее ценна. Любое изобретение, сколь бы затейливым оно ни было, всегда можно вытеснить еще более новой и еще более качественной продукцией – «версией 2.0».

Я высказываю Шейле мысль, которая и сама отдает ересью: может, так обстоит дело и с искусством? Вдруг кто-нибудь создаст улучшенную и обновленную версию «Давида»: «Давид 2.0»?

– Что вы! – отвечает Шейла спокойным тоном учителя, выговаривающего несмышленышу. – Статуя Давида уникальна. Это было самое совершенное выражение того, что требовалось выразить. И флорентийцы сразу это поняли. Они знали, что «Давид» – первое произведение, которое превзошло работы древних, – а ведь в древних видели зенит творчества. Нет, никому не создать второго «Давида».

Быть может, это лучшее определение гениального произведения: нечто, об улучшении чего даже думать смешно и глупо.

Получив отповедь, я меняю тему и задаю Шейле вопрос о путешествии во времени. Если бы она могла перенестись на один час в Возрождение, с кем бы она хотела повстречаться? Она прикусывает губу, что, как я уже понял, указывает на размышления.

– Не с Микеланджело, – решительно произносит Шейла. Мол, человек талантливый, но уж очень взбалмошный. – Может, с Лоренцо? – По ее глазам видно, что она уже в XV веке. – От встречи с Лоренцо я бы не отказалась. Такой был чувак…

«Нет! – чуть было не срывается у меня с языка. – Чуваком был Сократ!» Однако Шейла продолжает:

– А, вот! С Георгием Гемистом.

– С кем?

Георгий Гемист – это греческий ученый, который по приглашению Медичи приехал во Флоренцию. Византийская империя трещала по швам, так что многие греческие ученые внезапно оказались без работы (прямо как в наши дни!). Медичи не упустили случая и сманили во Флоренцию лучших из них.

А лучше Гемиста не было никого. Этот бородатый, колоритный мыслитель называл себя новым Платоном. По мнению Шейлы, он воплощал собой возрожденческое понятие о поиске истины любой ценой. Он совершал странные, безумные вещи. Например, расстроил собрание клириков, прочитав им лекцию о платоновских добродетелях. Не слишком осмотрительно, но именно такие вещи Шейле в нем и импонируют.

– В нем было бесстрашие, – замечает она, подтверждая, что риск ценился в ту эпоху больше денег, – не чета нам. Какой там риск в наши дни! Он понарошку: всегда можно заявить о банкротстве и начать заново. Нас защищают социальные институты. Во Флоренции времен Возрождения не было ничего, абсолютно ничего. В случае неудачи вы могли помереть с голоду. Вы бесповоротно погубили бы и себя, и свою семью.

– Так себе перспектива… А что в случае успеха?

– Если у вас все получалось, ваш успех становился легендой. А на кону ведь стояли не просто деньги или сиюминутная известность. Целью была слава вечная – вписать свое имя рядом с именами Юлия Цезаря, Цицерона и Платона. Это она прельщала Медичи, да так, что нам и не представить.

Я молча размышляю: а к чему стремимся мы? Что считаем высшим проявлением человеческого духа? Ради чего рискнули бы? Мы с Шейлой выходим из Библиотеки Лауренциана на площадь, мокрую от луж, – и мне приходит в голову печальный ответ: ради первичного размещения акций. А ведь это, думаю я, доставая зонтик, не предел наших возможностей…

Однажды, уже под конец моих флорентийских каникул, когда мы с Юджином бродим по залам очередного музея, я вдруг чувствую, что у меня голова кругом идет от Возрождения. Слишком много искусства, да еще хорошего. Это перебор. Я недостоин. Мне становится немного дурно.

– Дышите глубже, – советует Юджин, словно инструктор по йоге, а не историк искусства.

Тем не менее я следую совету – и все встает на свои места.

Несколько позже, когда мы восхищаемся очередным «Давидом» (а может, «Мадонной»), Юджин вскользь бросает: «Эти люди никуда не ушли». Он прав: их присутствие ощутимо. Призраки Микеланджело, Леонардо и Боттичелли висят в воздухе, как туман в Сан-Франциско. Уж сколько столетий прошло, все должно было порасти быльем – но не поросло. «Период полураспада» подлинного гения может длиться и длиться.

Интересно: каково жить нынешним художникам во Флоренции? Постигла ли их участь афинских философов? Все эти красота, гений и величие вдохновляют – или подавляют?

Несколько дней спустя у меня появляется возможность задать им этот вопрос. Я приглашен на вечеринку, участники которой, сплошь люди искусства, годами живут во Флоренции.

Приехав, я застаю всю компанию в сборе в небольшой гостиной. Гости потягивают «Просекко», подкармливаются закуской и в целом «получают удовольствие от удовольствия». Я упоминаю туристический сезон – и все навостряют уши, как охотники при упоминании о дичи.

– Это вторжение, – говорит одна женщина.

Ей молчаливо кивают в знак согласия. Разливают еще «Просекко».

– Ну, – осторожно начинаю я, – а каково это – быть художником во Флоренции?

– Прошлое, – отвечает другая женщина, – оно давит на плечи.

При этих словах ее собственные плечи поникают. Все снова согласно кивают. Кто-то сетует, что во Флоренции нет ни единого музея современного искусства. Новые кивки. И еще «Просекко».

– А мне не нравится Микеланджело, – вступает седовласый архитектор, растягивая слова и смакуя изысканное святотатство, которое может сойти с рук лишь урожденному флорентийцу – равно как только греческий философ может объявить о своем презрении к Платону.

Консенсус ясен: художником во Флоренции быть не легче, чем философом в Афинах. Прошлое может назидать и воодушевлять – но и заточать в оковы.

Несколькими днями позже я беседую с молодым талантом по имени Феликс. Мы неспешно прогуливаемся. День прекрасен. Тосканское солнце наконец выглянуло из-за туч, и его свет отражается в водах Арно. Феликс делает взмах рукой, указывая на окружающую панораму:

– Что вы видите?

– Вижу приятную архитектуру, Понте-Веккьо и…

– Нет. Вы смотрите на тюрьму. С виду не скажешь, но в этом суть Флоренции: очень красивая тюрьма.

В мягком весеннем воздухе повис неизбежный вывод: красивые тюрьмы самые жестокие.

Мы с Юджином встречаемся в последний раз и решаем налечь на пиццу. Заказываем ее с моцареллой, базиликом и еще чем-то пикантным – и жадно поедаем, подобно изголодавшимся хищникам. Внезапно я понимаю, что забыл задать Юджину мой любимый вопрос о путешествии во времени. Если бы он мог на час оказаться во Флоренции времен Возрождения, с кем бы он хотел поговорить?

– С Микеланджело, – следует моментальный ответ. – Вот у кого не все дома. Ничего не делал по-людски. Но это одна из вещей, которые мне в нем нравятся. От него можно было ожидать всего, чего угодно.

– А с Леонардо не хотели бы познакомиться?

– Да, с Леонардо неплохо было бы выпить… Не зануда, настоящий денди. Но все же посидеть и поговорить я бы хотел с Майком. Не тусоваться, а именно побеседовать. Хотя он точно не весельчак. Может, он даже съездил бы мне по носу. Приятным человеком его вряд ли назовешь. Но он точно был интересным.

Это заставляет меня задуматься: а что, если сделать путешествие во времени в обратную сторону? Что сказал бы Микеланджело, если бы оказался в современной Флоренции?

– Он бы сказал: «Чем вы занимались последние 500 лет? У вас такое же искусство, что и раньше».

Юджин хохочет. Шутки шутками, но флорентийцы давно исчерпали «культурные конфигурации» Крёбера. Их творческий потенциал иссяк.

Прежде чем откусить еще кусок, я делаю паузу, чтобы оценить его («по-флорентийски»). Знатная пицца. Одна из лучших, какие мне доводилось пробовать. Но почему? Может, ингредиенты посвежее? Или повар искуснее? Не исключено.

Наверное, секрет в пропорциях. Очень точно рассчитано, сколько моцареллы, томатного соуса и базилика нужно положить. Подобно Афинам, Флоренция и в большом, и в малом угадала с пропорциями. И это, замечает Юджин, не забывая о еде, объясняет не только красоту Флоренции, но и ее гений. Флоренция не обладала всем разнообразием ингредиентов, каким обладали другие места, но попала в точку с пропорциями.

– Если вы просто как попало нальете в стакан ананасовый сок, кокосовое молоко и ром, вы не получите хорошую пинаколаду, – замечает Юджин.

– Но все эти ингредиенты обязательны.

– Да, но избыток или недостаток хотя бы одного все испортит. Как с генетикой: один маленький ген может все перевернуть с ног на голову.

Удачное сравнение. Гены человека на 99 % совпадают с генами шимпанзе. Иногда 1 % решает все…

Так как быть с вопросом, который я пытался решить? Случилось ли во Флоренции Возрождение, поскольку Флоренция могла себе это позволить? Можно ли купить гений?

Ответом будет «и да и нет». Деньги – во всяком случае, в определенном количестве – незаменимы для творчества. Голодающим людям обычно не до шедевров искусства и не до научных открытий. Кроме того, богатство позволяет ошибаться. Дает возможность начинать снова и снова. Так было во Флоренции времен Возрождения. Ведь неудачи – и подчас весьма заметные – случались регулярно. Но это не отбивало у людей охоту идти на риск. Если уж на то пошло, стимул лишь усиливался: каждый новый художник хотел сделать как надо. И каждое новое поколение. Подобно Афинам и Ханчжоу, Флоренция была неугомонным местом. Люди никогда не говорили: «Вот теперь достаточно». Не случайно название города Флоренция (по-итальянски Firenze) происходит от глагола, означающего «цвести». Глагола – не существительного.

Да, Вольтер был прав: золотой век требует богатства и свободы. Но он забыл важный третий ингредиент: неопределенность. Как сказал о политике Томас Джефферсон, «маленькое восстание время от времени – неплохая вещь». Это относится и к творчеству. Напряжение (хотя бы умеренное) держит нас в форме и укрепляет стойкость. Гиберти трудился над дверями баптистерия 25 лет, да каких – ознаменованных глубокими политическими и финансовыми катаклизмами. И все же меценаты не отказывали ему в средствах. Они интуитивно понимали, что эти трудности помогут молодому таланту, а не помешают. Ничто так не убивает творчество, как стопроцентная гарантия.

Впрочем, хорошие времена недолговечны. Пророческие слова Сильвии Плат – «Я желаю вещей, которые меня в итоге погубят»[40] – сбылись так, будто были сказаны и о Флоренции. Город умер, как и жил: от руки всемогущего флорина. Добропорядочный материализм выродился в грубое потребительство. Между тем, чтобы завершить собор Святого Петра, папа Лев Х (еще один Медичи) посулил особую «индульгенцию». Большая часть собранных средств пропала, а широкое недовольство стало одним из факторов, вызвавших Реформацию. Начал формироваться новый мировой порядок, и творческая энергия, бурлившая во Флоренции, перекочевала на северо-запад – в места, которые если и не характером, то по меньшей мере климатом ничем не напоминали тосканскую столицу.

Спустя несколько месяцев, вернувшись домой, я пишу Юджину. У меня возникло еще несколько вопросов. А на следующей неделе получаю ответ. Поначалу все кажется нормальным. Минутку… Что-то уж очень коротко для Юджина. А где же остальная часть письма? Я прокручиваю страницу вниз.

Пустое пространство.

Пустое пространство.

А потом эти строки:

«Эрик, это Антонио, партнер Юджина. У меня страшная новость: Юджин умер».

Я долго смотрю в экран, надеясь, что случилась ошибка. Быть может, розыгрыш? Но нет. Юджин скончался от тяжелого сердечного приступа, не успев дописать письмо. И мне вспоминаются слова уже не Юджина, а Э. М. Форстера – еще одного обитателя Флоренции. «Печаль незавершенного», – сказал он однажды. Эта фраза застревает в моем ошеломленном мозгу вместе с осознанием: я ведь так и не познакомился с собакой Юджина.

Несколько секунд спустя моя мысль делает новый поворот. На ум приходят слова Дьёрдя Фалуди. Когда его спросили, почему он в семь лет решил стать поэтом, он ответил: «Я боялся умереть».

По сути, все искусство есть попытка достичь бессмертия. Нам нравится думать, что гении благодаря своим творениям обманывают смерть. Но увы: каждая жизнь, даже самая славная и полноценная, не завершена. Даже жизнь Леонардо и Микеланджело. И, конечно, жизнь моего друга Юджина.

Гений дает лишь иллюзию бессмертия. И все же мы тянемся к ней, как утопающий к самой хрупкой соломинке.

Глава 4

Гений практичен: Эдинбург

Громада Эдинбургского замка, высящегося на базальтовой скале, застает меня врасплох. Я столько раз видел его на фотографиях и столько читал о нем, что казалось – все уже знакомо, ничего необычного не будет. Но когда после очередного поворота передо мной вырастает эта твердыня, возведенная на погасшем вулкане (таких вулканов в округе множество), я внутренне замираю.

Есть и другие подобные места. (Вспоминается Тадж-Махал.) Насмотревшись на фотографии, мы полагаем, что их чары на нас не подействуют. Но стоит нам увидеть все лично, вживую, как сердце бьется чаще, а дыхание перехватывает. И нам остается лишь ахать, снова обретя дар речи: кто же мог подумать!..

Таков и весь остальной Эдинбург: он изумляет. А изумление, вместе с восхищением и благоговением, глубоко присуще всякому творческому гению. Сколько бы человек ни готовился и ни работал (а без этого не обойтись!), творческий прорыв становится неожиданностью – подчас даже для самого творца.

Столица Шотландии удивила саму себя. Как любой другой золотой век, ее солнечный миг был недолог: не более полувека. Однако в этот краткий период крошечный Эдинбург «правил всей западной мыслью», как выразился современный писатель Джеймс Бакан. Шотландцы внесли крупный, местами эпохальный вклад в химию и геологию, инженерное дело и экономику, социологию и философию, поэзию и живопись. Адам Смит дал нам «невидимую руку» капитализма, а Джеймс Геттон – радикально новое понимание планеты. Чуть поодаль, в Глазго, Джеймс Уатт совершенствовал свою паровую машину, положившую начало промышленной революции.

В каждом из нас есть кусочек Шотландии, знаем мы об этом или нет. Если вам доводилось хоть раз заглядывать в календарь или «Британскую энциклопедию», скажите спасибо шотландцам. Если вы когда-либо смывали воду в туалете, или пользовались холодильником, или ездили на велосипеде, опять же скажите спасибо шотландцам. Если вам делали инъекцию шприцем или операцию под наркозом, снова поблагодарите шотландцев. А самые великие шотландские изобретения невозможно потрогать, ибо они относятся к сфере мысли: итоги раздумий о сопереживании, морали и здравом смысле. Впрочем, и в размышлениях шотландцы не позволяли себе витать в эмпиреях. Их философия прочно уходила корнями в то, что происходит здесь и теперь. Такова особенность шотландского гения: слияние глубокой философской мысли с насущными и практическими проблемами. Ярким умам старого Эдинбурга было неинтересно подсчитывать ангелов на острие иглы. Они заставляли этих ангелов работать, а результатом стало рождение множества замечательных явлений и идей – от современной экономики и социологии до исторической прозы.

Хорошие идеи подобны маленьким детям: им не сидится на месте. Мысли, рожденные на эдинбургской почве, вскоре достигли дальних берегов и нашли благодарную аудиторию по всему земному шару, особенно в американских колониях. Шотландцы научили отцов-основателей Америки осмыслять счастье и свободу, а прежде всего – думать самостоятельно. Бенджамин Франклин и Томас Джефферсон учились у шотландских преподавателей. Вспоминая посещение Эдинбурга, Франклин назвал его «величайшим счастьем», которое когда-либо испытывал. Не скупился на похвалы и Джефферсон в 1789 г.: «Ни одно место в мире не может соперничать с Эдинбургом».

С чем связан внезапный взлет гения? Эта загадка поставила бы в тупик самого Шерлока Холмса, тоже на свой лад «эдинбуржца»: ведь Артур Конан Дойл учился здесь на медицинском факультете. Еще в начале XVIII века ничто не предвещало расцвет. Шотландская земля была неровной и малоплодородной (как в Афинах), погода отвратительной, пища несъедобной, а изоляция от мира – основательной. Посетителям бросалось в нос выдающееся зловоние – опять же как в Афинах. Англичанин Эдвард Берт рассказывал: «Приходилось прятать голову между простынями: столь сильна была в комнате вонь от отбросов, выливаемых соседями во двор».

«Старый дымокур», как любовно прозвал Эдинбург поэт Роберт Фергюссон, был городом мрачным. «Неудобный, грязный, ветхий, спившийся, конфликтный и бедный», – говорит Бакан. Население насчитывало 40 000 человек и терпимостью не отличалось. Ведьм и кощунников все еще вешали. Подобно Флоренции, Эдинбург пережил ряд катастроф, частично по собственной вине. Неудача с колонией на Панамском перешейке едва не разорила шотландскую столицу (надо же было додуматься до такой авантюры!). Начался голод. Хуже того, страна потеряла независимость: ее проглотили англичане. Шотландия одномоментно лишилась короля, парламента и армии, оказавшись кастрированной в политическом плане.

Казалось бы, откуда здесь взяться творческому расцвету? (Нарушается и закон Данилевского, согласно которому для расцвета нужна независимость.) Один из удивительных парадоксов, замеченных мной в Эдинбурге, заключается в следующем: шотландское Просвещение подчеркивало роль разума (недаром эту эпоху и называют «веком разума»), но само не имеет разумного объяснения. Здесь просто не могло быть изобилия гениев, но оно случилось.

Не ищите объяснения у самих шотландцев. Любой гений, сколь угодно яркий, страдает одним и тем же «слепым пятном»: он понятия не имеет, чему обязан собственным талантом. Эйнштейн не мог сказать, что сделало его Эйнштейном. Фрейд, не пасовавший перед интеллектуальными трудностями, затруднился объяснить творчество. «Перед творчеством психоаналитик должен сложить оружие», – вздохнул он. Так и великие шотландские умы того времени не в силах были объяснить свою одаренность. Дэвид Юм удивлялся: «Не странно ли, что когда мы лишились наших принцев, парламента, независимого правительства и даже присутствия высшей знати… в этих условиях мы – народ, который из всех в Европе более всего отличился в литературе?»

Веками источник эдинбургского расцвета ускользал, подобно лох-несскому чудовищу: пара наблюдений, пара догадок, но ничего определенного. Однако в последнее время ученые подобрали ключи. Выясняется, что шотландцы могут многому научить нас в том, что касается природы творческого гения. И эти уроки, на типично шотландский манер, необычны и неожиданны.

Гуляя по улицам Эдинбурга и погружаясь в его архивы, я осознаю: шотландский аромат гения глубоко отличается от всех виденных мной ранее. Он слегка эксцентричен, общителен и неформален. А паче всего – практичен.

Практичный гений? Звучит необычно. Разве гении не витают в облаках? Разве это не антитеза практичности? Раньше и я так думал. Однако шотландцы заставили меня изменить свои взгляды, причем сделали это с тем упорством и обаянием (а также несколькими порциями солодового виски), которыми славились издавна.

«Наверняка есть лучший способ». Эта мысль – незатейливая, но чреватая далекими последствиями – стоит за каждой гранью шотландского Просвещения, от паровой машины Джеймса Уатта до концепции «глубокого времени», созданной геологом Джеймсом Геттоном. Шотландское Просвещение было, по сути, «веком улучшения». Затем уже по стопам шотландцев пошли остальные.

Улучшение. Это слово можно встретить в Шотландии на каждом шагу. Однако используется оно без американской нахрапистости («новое и улучшенное!»), но с великой серьезностью и даже благоговением. «Дерзай знать», – как говорил еще Кант[41]. Шотландцы полностью соглашались с ним, но находили кантовскую формулу неполной. Дерзай знать – и дерзай действовать, основываясь на этом знании. Вот это по-шотландски. Сочетание практичности с метафизикой отличало шотландскую марку гения от прочих, уже изведанных мной.

Шотландский «век улучшения» начался с земли. Вполне понятно: земля и поныне одна из основ нашего существования. Шотландия отнюдь не была райским уголком: возделывалось менее 10 % земли. Земледельческие техники были грубыми и малоэффективными. «Наверняка есть лучший способ», – подумал шотландский плотник Джеймс Смолл. Его фамилия (Small) означает «маленький», но выдумка оказалась большой: в 1760-х гг. он изобрел кардинально новый плуг. Казалось бы, пустяк на фоне человеческой истории. Однако прогресс был колоссальным: представьте себе, что вы фермер или регулярно питаетесь фермерской едой! Слух о новом плуге разнесся быстро, и вскоре земледельцы стали собираться, чтобы изыскать другие способы сделать скудную землю плодороднее. Из этих неформальных собраний, как грибы после дождя, проросли многочисленные общества и клубы, посвященные агрономии.

Наверное, шотландцы могли бы остановиться на этом. Однако творчество живет по иным принципам. Уж если оно возникло, то не иссякнет просто так: прорывы в одной области вдохновят прорывы в другой – и вы окажетесь в золотом веке, не успев даже оглянуться. Действительно, стремление улучшать вскоре распространилось на другие дисциплины – в том числе ту, которая для всех нас есть вопрос жизни и смерти.

Я гляжу на странный предмет и ломаю голову: что за диво? Любой золотой век, как и любая семья, имеет свои причудливые артефакты. Эти пережитки старины, пылящиеся в музеях, вызывают как минимум недоверие, а порой и более сильные чувства. Мне вспоминаются гладиаторские щиты римских времен, пояса целомудрия елизаветинской Англии и американские фондюшницы 1970-х гг. «Ну и странными же были наши предки!» – думаем мы.

Впрочем, большего курьеза я еще не видывал. Помещенный за стеклом в Национальном музее Шотландии, этот кусок дерева имеет форму подковы и металлическое кольцо сверху. Может, им пытали в темницах? Так себе просвещение… Но нет: ярлычок сообщает, что я смотрю на воротник. Для мертвых.

Не поймите превратно: я люблю модные вещицы. Но «воротник из гроба» (так их еще называют) не вызывает жажды обладания. Кто вообще додумался делать воротники для трупов?! Я всматриваюсь и замечаю, что воротник увесист и напоминает кандалы, словно с целью помешать побегу. Неужели передо мной система защиты от сверхъестественного?

Увы, нет. Эти воротники – защита от расхитителей гробниц. Боялись не упырей и не обычных жуликов – боялись исследователей человеческой анатомии, таких как Микеланджело. По закону препарировать можно было лишь трупы казненных преступников, а их на всех не хватало. Поэтому «креативные» (и практичные) студенты-медики пробирались ночами на кладбища. Дело было рискованное: поймают – мало не покажется.

И все же спасибо отважным грабителям за то, что натолкнули меня на одно из величайших достижений шотландского Просвещения – медицину. Быть может, ни в одной другой области шотландцы не добились столь многогранного и быстрого прогресса. Величайшие светила европейской медицины работали на западе Шотландии, отделенные друг от друга несколькими километрами и годами. Шотландский врач Джеймс Линд доказал, что употребление в пищу лимонов защищает от цинги, косившей моряков по всему земному шару. Уильям Бакан, еще один врач, внес революционное предложение: доктора обязаны мыть руки перед осмотром пациентов. Шотландцы же первыми взялись осваивать операции под хлороформом. В мгновение ока провинциальный Эдинбург стал мировым центром медицинского образования. Выпускники его рассеялись по всему миру, основав ряд медицинских факультетов, в том числе в Нью-Йорке и Филадельфии.

Медицинская наука была новейшей технологией того времени (как ныне цифровая технология), а Эдинбург – ее Кремниевой долиной. Но ее героями стали не интернет-гуру вроде Стива Джобса и Марка Цукерберга, а врачи (вроде Джона Хантера) и химики (вроде Джозефа Блэка).

Но почему медицина? И почему Эдинбург? Эти вопросы не дают мне покоя, пока я карабкаюсь по лестнице старой Королевской больницы, расположенной в мрачном особняке из красного песчаника, что примыкает к медицинскому факультету, действующему и поныне. Я прохожу через консультационные залы и тусклые коридоры, которые будто и не изменились со времен Артура Конан Дойла. Приятная женщина всего за несколько фунтов вручает мне билет в Медицинский музей. Это официальное название. А неофициальное – «дом ужасов».

Как и герои Кремниевой долины, медицинские гении Эдинбурга оставили след в истории средствами и процедурами, которые задним числом могут показаться смехотворно (и пугающе) примитивными. Мы смотрим на них снисходительно: мол, позавчерашний день. В эпоху цифровых технологий такую же самодовольную ностальгию вызывает Commodore 64. А в медицине – инструменты вроде трефина, один из которых выставлен в витрине и здесь. Ни дать ни взять штопор с деревянной ручкой. Как сообщает плакат, он использовался для снижения внутримозгового давления после перелома черепа. Очень оптимистично… Все же мне больше по вкусу Commodore 64.

Впрочем, зря я так. В свое время этой маленький факультет был в авангарде мировой медицины. Он помог вывести медицину из варварства, когда операциями занимались брадобреи, на научный уровень.

Я глубже ныряю в здание и узнаю много нового. Оказывается, медицинский факультет построили (кто бы сомневался!) из чисто практических соображений. Его основатель Джон Манро полагал, что лечить пациентов и обучать хирургов экономически выгоднее на родине, а не за рубежом. Изыскали деньги и принялись строить больницу, а рядом с ней и медицинский факультет. Когда в 1729 г. больница открылась для пациентов, в ней было всего шесть мест. Поначалу хирурги (как нынче сантехники) приносили инструменты с собой, но вскоре и больница, и вуз превратились в учреждения мирового уровня. Здесь снова не обошлось без Америки. В роли посредника между Шотландией и колониями выступал Бенджамин Франклин: он устраивал молодых американцев учиться в Эдинбурге. Как минимум один из выпускников этого медицинского факультета, Бенджамин Раш, впоследствии подписал Декларацию независимости.

Медицина внезапно стала котироваться более всех других дисциплин. Сколько переживаний это доставило родителям! Шотландские матери спали и видели, как их чада станут врачами. Мечты сбываются: к 1789 г. 40 % студентов города учились на медицинском факультете.

Каков был контингент учащихся? Талантливых и амбициозных юношей хватало. (Женщин не принимали до 1889 г.) Они могли бы учиться на пасторов, но авторитет церкви падал, и люди все больше уходили в медицину. Так в наши дни государственной службе часто предпочитают деньги и ореол Уолл-стрит и Кремниевой долины. Кстати, понятно, почему иногда профессии переживают взлет. Число гениев в той или иной области обусловлено не числом талантов, а привлекательностью этой области. Скажем, почему сейчас меньше гениальных композиторов, чем в XIX веке? Дело не в том, что музыкальные таланты повывелись или что нас одолел генетический дефект. Просто амбициозная молодежь не идет в музыку. «Здесь будет взращиваться то, что почтенно…»

Медицина позволила развернуться именно шотландскому типу гения. С одной стороны, это практическое занятие: оно позволяет ощутимо помочь пациентам. С другой стороны, в нем есть теоретическая составляющая. Подобно современным обитателям Кремниевой долины, врачи Эдинбурга видели в себе первопроходцев. И, подобно Кремниевой долине, медицинский Эдинбург ознаменовался коллективным гением.

Я поднимаюсь по лестнице. На стене висит черно-белая фотография столовой залы. Возле фотографии примостился графин для виски с бороздчатыми краями и стеклянной пробкой. Его сопровождает портрет симпатичного толстяка средних лет. Это Джеймс Янг Симпсон, акушер и чудак, яркий пример шотландского успеха. Седьмой сын деревенского булочника, Симпсон рано выказал научные таланты. В 14 лет его приняли в Эдинбургский университет.

Как и многих новаторов, его влекло вперед горячее желание разрешить загадку, в данном случае – исправить несправедливость. В бытность молодым врачом вчерашний выпускник медицинского факультета Симпсон увидел, как мастэктомию делают без анестезии – процедура крайне неприятная для всех присутствующих, особенно для пациентки. И Симпсон решил: надо что-то делать. Он посвятил себя разработке анестезии – вопрос, которым толком никто еще не занимался.

Однажды на вечеринке Симпсон наполнил графин хлороформом – сильным химическим веществом, в ту пору почти неизвестным, – и предложил гостям. Думаете, сомнительное пойло их как-то смутило? Ничуть. В Шотландии не отказываются от напитков. Друзья Симпсона приступили к возлияниям, найдя питье весьма крепким, и вскоре, по словам одного очевидца, стали «еще более радостными»[42]. А наутро служанка обнаружила, что гости отключились. (Тут Симпсону повезло: более высокая доза отправила бы на тот свет и его, и гостей, а более низкая не позволила бы выявить анестетический эффект. Но он не ошибся с пропорциями.)

Симпсон уточнил формулу, провел дополнительные эксперименты, и через считаные недели хлороформ стал использоваться хирургами и акушерами всей Европы. Некоторые клирики и даже некоторые врачи были недовольны: разве не сам Бог велел рожать детей в муках? Сказано ведь в Книге Бытия: «Мучительной Я сделаю беременность твою, в муках будешь рожать детей» (3: 16)…[43]

Но когда сама королева Виктория дозволила использовать хлороформ во время рождения сына, принца Леопольда, дело было решено. Джеймса Симпсона перестали ругать. Он стал знаменитым.

Типичный шотландский гений: усилие, совершенное методично и дерзновенно в компанейской обстановке. Симпсон выказал готовность рискнуть во имя науки своей жизнью (не говоря уже о жизни друзей).

Я взбираюсь по лестнице дальше и замечаю стенд под названием «У истоков офтальмологии». Нет, это отложим на потом. Офтальмология, как и стоматология, – не та область, на истоки которой остро хочется взглянуть. Миную стенды «Сифилис» (вероятно, призванный завлечь публику) и «Паразиты»: мое внимание привлек дивный вид из окна. Вдали расстилаются холмы, в частности «Трон Артура» (потухший вулкан у окраины Эдинбурга). Я долго смотрю на них, размышляя о том, что пейзаж почти не изменился с тех пор, как лет триста назад на эти склоны глядел какой-нибудь студент-медик.

Я мысленно воображаю его: неухоженный, с горящими глазами и кипучей энергией. О чем он мечтал? О том, как спасет мир? Или как заработает на хлеб, доставит удовольствие матери? Наверное, понемножку того и другого.

Без сомнения, у него было много общего с молодым программистом из Кремниевой долины: стойкий оптимизм и несгибаемая вера в великую силу технологии, не говоря уж о желании изменить мир, улучшить его.

Впрочем, ему был чужд «кремниевый» культ инноваций и презрение к любой мало-мальски старой идее. Просвещенные шотландцы, и не только медики, ценили историю. Со всем почтением к Фукидиду я бы сказал, что они ее изобрели. Как минимум сделали читабельной. Они назвали этот жанр «гипотетической историей». В наши дни сюда относятся книги таких авторов, как Дэвид Маккалоу, да и любая историческая проза. Впрочем, для шотландцев история была не только увлекательной. Она была полезной. Шотландцы изучали прошлое, чтобы понять настоящее (и улучшить его!). Подобно древним грекам и древним китайцам, они знали: люди, которые не обладают глубоким чувством истории, обречены «всегда оставаться детьми в понимании» (как выразился Дэвид Юм). Гению нужен не только акселератор, но и зеркало заднего вида.

Я покидаю больницу и иду к ветреным улицам под сизым небом. Эдинбург – город небольшой, предназначенный для туфель, а не для машин. Прохожу мимо серых студенческих баров, чьи названия вполне подошли бы панк-группам 1980-х гг.: «Розовая олива», «Слепой поэт»… Еще несколько минут спустя мне попадается на глаза бар, зазывающий посмотреть танец у шеста. Да, шотландцы не святые и никогда ими не были. В местах, где расцветал гений, мораль всегда хромала. Почему? Наверное, таков побочный продукт терпимости.

А вот и обычная таверна. В ней шесты лишь держат вывеску с портретом человека, в честь которого названо заведение. Это Уильям Броди (а если почтительно – «мастер Броди»), личность темноватая. Собственно, портрета здесь два, ибо существовали два мастера Броди. Днем – почтенный глава цеха краснодеревщиков, член городского совета. Ночью – столь же успешный и хитрый вор. Он делал восковые копии ключей своих клиентов, а затем обчищал их жилища. Грабежи ему нужны были отчасти для покрытия убытков (азартные игры и тайные любовницы), а отчасти – для удовольствия.

Никто в Эдинбурге XVIII века не подозревал, что за волной грабежей стоит этот добропорядочный мастер. Но появились неопровержимые улики – и Броди бежал. Он добрался до Голландии, но там его арестовали и выдали на родину. За свои преступления он попал на виселицу (по преданию, виселицу собственного изобретения).

Что ж, интересная история с мрачным и ироническим концом. Роберта Льюиса Стивенсона она вдохновила на создание повести «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда». Однако, быть может, она любопытна не только этим. Чем еще? Как минимум, эта история помогает объяснить, почему Эдинбург прозвали городом с «двумя лицами». Шотландцы противоречивы. С одной стороны, они склонны к пессимизму и рефлексии. Однажды я стал свидетелем такого разговора. По улице шла пара. Как раз распогодилось на здешний лад: время от времени выглядывало солнце, словно подшучивая над жителями.

– Славный денек, – сказал мужчина.

– Да, – согласилась спутница. – И мы еще за это заплатим.

По мнению шотландцев, добрые дела не остаются безнаказанными, а славные деньки имеют свою цену. С другой стороны, шотландцам присущ и скупой оптимизм – вера в то, что если захотеть, то все можно сделать. Ну или хотя бы улучшить. Чем еще объяснить, что в 1867 г. достопочтенные граждане Эдинбурга доверили будущее любимого города неопытному архитектору 22 лет от роду? А вспомним «Скотти» из сериала «Звездный путь». Он инженер, а значит, склонен к осторожности. «Дело дохлое, кэп», – говорит он, когда Кирк просит увеличить скорость «Энтерпрайза», выжав максимум возможного из подпространственного двигателя. Да, сделать это невозможно. Но потом он все же это делает. Очень по-шотландски.

Я возвращаюсь в гостиницу и направляюсь к мини-бару. Он находится в холле – симпатичной комнате с камином, старинными шотландскими безделушками и массивными кожаными креслами, навевающими мечты о часах блаженного ничегонеделания. Бар щедро уставлен вином, пивом и, конечно, скотчем. Пей вдосталь, но не забудь записать на бумаге, сколько выпил. Надо же, думаю я, наливая себе очередной стакан двенадцатилетнего «Макаллана», – какое доверие лучшим сторонам человеческой природы! Да здравствует мини-бар. Лишь к концу своего пребывания я замечаю, что на бар нацелены две скрытые камеры видеонаблюдения: доверяй, но проверяй. Чем не гений практичности?

Я переключаюсь на кофе и задумываюсь о двух ликах Шотландии. Лет через двести после того, как Адам Смит и Дэвид Юм ходили по пахучим эдинбургским улицам, Альберт Ротенберг, психиатр с медицинского факультета Гарварда, занялся изучением странных противоречий, которые сопутствуют творчеству. Он назвал их «янусовым мышлением». (Был такой римский бог Янус, с двумя лицами, обращенными в противоположных направлениях.) Согласно Ротенбергу, янусово мышление – это «активное восприятие одновременно двух или более противоположных идей, образов или концепций». Ротенберг выяснил, что оно особенно присуще творческим людям. Для ясности: янусово мышление – это не синтез двух несовместимых идей, а их совмещение. Будь Гамлет склонен к такому мышлению, он не мучился бы вопросом «Быть или не быть?» – он бы решил: «быть» и одновременно «не быть».

Изучив крупные научные прорывы, Ротенберг пришел к выводу, что большинство из них обусловлены янусовым мышлением. К примеру, как Эйнштейн додумался до общей теории относительности? Он осознал, что для человека, спрыгнувшего с крыши, гравитационное поле вокруг как бы не существует, хотя и вызывает падение. Получается, что наблюдатель одновременно находится и в покое, и в движении. Впоследствии Эйнштейн назвал эту догадку «самой счастливой» в своей жизни.

Другой физик, Нильс Бор, догадался, что свет – это и волны, и частицы. Тоже янусово мышление. Как может быть верным то и другое одновременно? Задать этот вопрос (даже не ответить на него!) – значит сделать первый шаг к творческому прорыву. И Бор это понимал. Когда вы поступаете таким образом, мысль не ускоряется, а замедляется. Но, по догадке Бора, в момент «зависания» чаще всего и происходят творческие прорывы.

Янусово мышление не только описывает творчество, но и культивирует его. В одном эксперименте психологи раздели испытуемых на две группы. Одну из них нацеливали на янусово мышление, пичкая парадоксальными идеями, а другую нет. Затем обеим группам предложили тест на решение творческой задачи. Более креативно подошла к делу первая группа, у которой тренировали янусово мышление.

Интересно, касаются ли эти закономерности творческих мест, а не только творческих людей? Шотландия времен Просвещения была раем парадоксов. Мы – британцы и не британцы. Мы – большая нация и маленькая нация. Мы уверены в себе и не уверены в себе. Мы практичны и азартны. Мы – оптимистичные пессимисты. Неудивительно, что именно перу шотландского психиатра принадлежит важная работа «Разделенное "я"». Вся эта нация состоит из разделенных «я», эдаких мастеров Броди.

Куда бы я ни бросил взгляд в Эдинбурге, на прошлое или настоящее, я натыкаюсь на противоречия. К каждому тезису находится антитезис. Но, в отличие от Нильса Бора, я считаю этот парадокс досадным и дискомфортным. Пожалуй, если кто-то и может мне помочь, то это Дэвид Юм – сентиментальный атеист, социальный интроверт, человек мыслей и действия. Его изваяние я нахожу на Королевской миле – главной артерии старого Эдинбурга. Юм, облаченный в античную тогу, выглядит умиротворенным, почти кротким. Кстати, об Античности: шотландцы восхищались греками и доныне любят называть Эдинбург «северными Афинами». (А от местного остряка я услышал даже, что это «Афины были южным Эдинбургом».)

Юм еще больше, чем Смит, был типичным шотландским гением. Человек сильной воли и глубоко неуверенный в себе, компанейский и замкнутый, он стал «первым великим философом Нового времени», пишет историк Артур Херман.

Юм поступил в Эдинбургский университет в 12 лет, что было рано даже по меркам того времени. Поначалу он, следуя желанию семьи, штудировал право, но его «тошнило» при одной мысли о карьере законника, и вскоре он понял, что питает «неодолимое отвращение ко всему, кроме занятий философией и общими знаниями». Родственники думали, что он сидит за учебниками по юриспруденции, а он «тайно поглощал» Цицерона и Вергилия. Ничто не стимулирует интеллект больше, чем запретное знание.

Некоторые из своих лучших работ Юм написал еще в молодости. Ему и тридцати не было, когда он опубликовал «Трактат о человеческой природе». Правда, книга «провалилась, едва успев выйти из печати», как впоследствии вспоминал Юм. Но молодой философ не сдавался (гений есть гений!) и вскоре стал широко известен в Британии и других странах. В наши дни «Трактат» входит в круг философской классики.

Юм исследовал процесс познания. Откуда мы черпаем знания? Он поставил ряд мысленных экспериментов и пришел к радикальному для своего времени выводу: всякое знание начинается с непосредственного опыта – впечатлений, и только впечатлений. Восприняв экспериментальный метод Исаака Ньютона, Юм применил его к перипетиям человеческой жизни. Он ставил опыты на самом себе: скажем, по нескольку дней обходился без еды, чтобы выяснить реакцию мозга на голод. Он пытался создать «науку о человеке».

Юм считал, что нет науки важнее, ибо как мы можем познать мир, если не поймем самих себя? Согласно Юму, эта задача сложна, а то и неподъемна, ибо мы не способны в полной мере выйти за пределы самих себя (как фотоаппарат не может сфотографировать себя). Философы могут лишь констатировать, что «нечто ощущается умом».

Да, это был скептик. Сомневался во всем подряд, даже в собственных сомнениях. Неудивительно, что он был неверующим. Это стоило ему поддержки церкви и двух профессур – но все же, к счастью, не жизни.

Юм был рационалистом, но не в холодном и бездушном смысле слова. «Утоляй страсть к науке, но пусть твоя наука будет человеческой, – призывал он. – Разум – раб страстей и должен быть таковым». Этими скупыми словами он бросил вызов столетиям философской мысли. Большинство философов, начиная с Аристотеля, утверждали, что человека отличает от животных способность разумно мыслить. Однако, пишет Херман, «Юм отметил, что людьми не руководят и никогда не руководили разумные способности». Согласно Юму, разум не определяет, что мы хотим, но лишь то, как мы это добываем.

Все эти радикальные идеи Юм высказывал с улыбкой, ибо, в отличие от многих своих строгих коллег, находил в философии радость. В письме к другу он признавался: «Наибольшее Счастье для меня – чтение, прогулки, ничегонеделание и дремота, которую я называю размышлением». Юм неделями не выходил из кабинета, читая и думая, после чего снова появлялся на людях, «целиком и полностью готовый жить, разговаривать и действовать в повседневной жизни, подобно остальным людям». Он был завсегдатаем эдинбургских таверн и многих клубов.

Юм отличался не только общительностью, но и неугомонностью. Одно время он жил в Лондоне, находя странное удовольствие в статусе аутсайдера. Из письма другу: «Здесь некоторые ненавидят меня, поскольку я из вигов, а некоторые – поскольку я атеист. Все ненавидят меня за то, что я шотландец». Жил он и в Париже. Le bon David[44], как его прозвали, посещал местные салоны, где полемизировал с Руссо, Дидро и прочими интеллектуальными гигантами. Недолгое время он даже подумывал, не стать ли ему французским гражданином, но это было чересчур. Юм вернулся в Эдинбург.

Тамошняя демократическая стихия была ему очень близка – обстановка, в которой кузнец и профессор делили одно социальное пространство, а зачастую и одну бутылку вина. Юм был убежден, что такая социальная прозрачность стимулирует шотландский гений, ибо «эпоха, которая порождает великих философов и политиков, видных военачальников и поэтов, обычно изобилует умелыми ткачами и кораблестроителями».

И это, думал Юм, не пустая случайность и не подачка со стороны интеллектуалов. Философ нуждается в ткаче не меньше, чем ткач в философе. Неудивительно, что Адам Смит проводил за разговорами с торговцами не меньше времени, чем за изучением книг. Он лишь следовал совету своего друга Дэвида Юма: «Будь философом. Но среди всей своей философии останься человеком». Я читаю эти слова и улыбаюсь. Пронырливые шотландцы даже философию превратили в практическое занятие.

В этих широтах и в это время года утру не радуешься. Вылезать из-под пухового одеяла не хочется: темно и зябко. Я мог бы проспать до полудня, если бы меня не укорили и не выманили слова Роберта Льюиса Стивенсона: «Двигаться – великое дело», – сказал сей уроженец Эдинбурга.

Ладно, двигаюсь. Сначала душ, потом завтрак, потом – в духе искателей всех времен – на улицу. Выхожу на дорожку, идущую вдоль основного канала. Она уютная и, говорят, ведет до самого Глазго, соединяя эти столь разные города в единого «Януса». На улице я не один. Совету Стивенсона следует множество людей. Они ходят, бегают, ездят на велосипедах, причем в майках и шортах, что моему нешотландскому уму представляется абсолютно неуместным в такой холод.

«Боевой дух», – думается мне. Да, шотландцы именно таковы: полны боевого духа. Раньше я не думал об этом в связи с творческим гением – а зря. Ускоряя шаг в тщетной попытке согреться, я вдруг понимаю, насколько это определение подходит ко многим людям и местам, которые уже встречались мне в ходе путешествия. Афины восстали из пепла после персидского нашествия. Флоренция воспрянула после чумы. Су Дунпо оказались нипочем два изгнания – он написал после них изумительные стихи. Здесь есть нечто глубокое. Боевой дух – это не просто отвага или упрямство, но еще изобретательность, упорство и творчество. Хорошо иметь боевой дух!

– Верно, – кивает Алекс Рентон, местный журналист и знакомый моего знакомого, – в нас есть боевой дух.

Это сказано за пинтой в баре под названием Kay's, где мы облюбовали пару стульев. Бар притаился в переулке, и мне пришлось изрядно поплутать. Зато у пухлого бармена оказались такие роскошные усы, каких я не видел и у моржей. Алекс же в ответ на мой рассказ о поиске «гениальных» мест без претенциозности замечает, что как раз взялся за биографию Дэвида Юма. Попутно с оживленной беседой он умело опрокидывает в себя две пинты эля.

– Больше мифотворчества, чем у нас, во всем мире не сыщешь, – вдруг заявляет Алекс, когда мы заказываем у Моржа еще по кружке.

Между тем я замечаю, что слово «мифотворчество» Алекс произнес без осуждения, словно говоря о чем-то позитивном. Почему?

– У шотландцев-просветителей были свои мифы, – объясняет Алекс, – иначе и Просвещения бы не было.

Звучит обескураживающе. В современном понимании миф – это выдумка, небылица, а то и попросту вранье. Мифы иррациональны и крайне нежелательны. Однако есть и иное понимание мифа, на изучение которого затратил жизнь Джозеф Кэмпбелл: мифы определяют нас. Мифы вдохновляют нас. Мифы – это отнюдь не отрицательная величина: без мифов мы бы не только не совершили ничего стоящего, но и не захотели бы встать с постели утром. Разработчик программ из Кремниевой долины, пытающийся что-то смастерить в своем гараже, и молодой поэт, кропающий вирши в маленькой бруклинской квартирке, – оба ведомы мифом об одиноком гении. Как мы уже сказали, этот миф ошибочен. Однако полезен.

Я спрашиваю Алекса о другом мифе: будто бы большие дела совершаются лишь в больших местах. Ведь это не так: если уж на то пошло, гений тяготеет к малому. Древние Афины не насчитывали и сотни тысяч жителей. Флоренция была еще меньше, а Эдинбург недотягивал и до Флоренции. И все же эти города породили удивительное величие, затмив более людные столицы. Как такое может быть?

– Легко! – отвечает Алекс за третьей кружкой эля (а может, и за четвертой). – Маленькая нация вынуждена отрастить себе большие яйца.

Сказано лаконично, смачно и философично. В самом деле, маленькие города душевнее. Маленькие города волей-неволей чаще устремляют взор вовне, а потому усваивают разнообразные стимулы, которые, согласно исследованиям, повышают креативность. В маленьких городах легче задаются вопросы, а вопросы – это строительные кирпичи гениальности. В маленьких городах прилагают больше усилий.

А еще там больше сомневаются. Это очень важно. У нас гений зачастую ассоциируется с неукротимой самоуверенностью и самомнением. Мы полагаем, будто гении знают, что делают. Но это не так. Как сказал Эйнштейн, «если бы мы знали, что делаем, мы бы не называли это исследованием».

Никто не разоблачил эту иллюзию безжалостнее, чем шотландцы. Они сомневались во всем подряд: от ценности своего языка (скотса) до судьбы своей нации. Но это вечное сомнение их не обескрыливало, а окрыляло. Как пишет историк Ричард Шер, шотландцы «доказывали себе и другим, что они чего-то стоят». Так и действует сомнение. Оно либо парализует, либо придает силы. Третьего не дано.

Я спрашиваю о шотландской суровости и даже угрюмости, подмеченных мной не только у шотландцев XVIII века, но и у нынешних. Однажды в Национальной библиотеке я увидел очередь, выстроившуюся с целью послушать лекцию. Вы спросите: о чем? Быть может, местный поэт вдохновенно читал стихи или профессор рассказывал о новых достижениях страны? Отнюдь нет. Протиснувшись вперед, я увидел анонс. Лекция называлась «Горькие истории: смерть и болезнь в Британской Индии».

Да, невесело. Откуда это берется?

– С одной стороны, – говорит Алекс между глотками пива, – все так и есть. Мы, шотландцы, мрачны, жестоки и живем с чувством собственной ущербности.

Он делает длинную паузу, позволяя мне впитать грандиозность реплики: сколько негатива уместилось в короткой фразе! Между тем я жду «другую сторону». Конечно, в нашем темном, жестоком и ущербном мире на многое рассчитывать не приходится, но, судя по опыту, если есть «одна сторона», скоро обнаружится и другая. Однако продолжения нет. Алекс смотрит на свой лагер как завороженный. Может, он задремал? Что же делать?

– С другой стороны… – говорит наконец он. Я делаю непроизвольный выдох. – С другой стороны, есть в нас и упрямый оптимизм, и смелость духа.

С виду угрюмые и фаталистичные, шотландцы думают, по выражению историка, что «человеку присуще качество отзывчивости и великодушия»[45]. Наверное, гению такой настрой необходим. Чтобы создать нечто стоящее, не обойтись без веры в то, что творение будет востребовано. Творить – значит верить не только в сей момент, но и в грядущее. Вот почему нигилисты нечасто радуют нас плодами творчества.

Морж выписывает счет, и мы выходим на улицу. Называется она Джамайка-стрит. Воздух свеж. И на душе свежо. Более того, я ощущаю, что внутри меня проклюнулся росток оптимизма. Ощущение необычное, и, как бывает в подобных случаях, я чуть не принимаю его за несварение желудка. Однако факты неумолимы, как наш счет в баре. Ведь и у меня бывали всплески сомнений и неуверенности. Ведь и мое «я» также разделено и находится в непростых отношениях с реальностью. Невежество? Его у меня хоть отбавляй. Мы с Алексом прощаемся, и я с удовольствием думаю, что, быть может (всего лишь «быть может»!), и во мне есть задатки гения.

Однако, как только я доползаю до гостиницы, в душу закрадывается сомнение.

«Ага, сомнение! – констатирует одна из частей разделенного "я", – еще один признак гениальности!»

«Ничуть, – заявляет другая половина, пока я роюсь в поисках ключа от номера. – До гениальности тебе как до небес».

«Будем считать, что во мне есть нечто шотландское», – примирительно замечает объединенное «я». Почему бы и нет? Совсем не плохо.

Чем больше я копаю, тем больше убеждаюсь в правоте Алекса: шотландцы были людьми с яйцами. Им было мало мелких вопросов, им подавай размах – великие загадки своего времени (да и любого времени). Например: сколько лет всему, что вокруг?

Мы знаем (или думаем), что возраст Земли составляет около 4,6 млрд лет. Однако в XVIII веке общепринятое мнение было иным: планете не более 6000 лет. Ведь так учит Библия, а убедительных данных в пользу обратного не существовало.

Однако не все люди этим удовлетворялись. У Джеймса Геттона, мягкого человека с энциклопедическими знаниями, возникли сомнения. Он принялся задавать вопросы и собирать данные и в итоге, не без помощи друзей, синтезировал свои находки в единую «Теорию Земли» (так амбициозно он назвал трактат, представленный им в Королевском обществе Эдинбурга). Поначалу коллеги были настроены преимущественно скептически. Однако еще при жизни Геттона скептицизм стал отступать, и мало-помалу вывод о древнем возрасте Земли стал научным консенсусом.

Молодой биолог Чарльз Дарвин узнал о выкладках Геттона из книг геолога Чарльза Лайеля, которые читал на корабле «Бигль» по пути к Галапагосским островам. Эти выкладки серьезно повлияли на рассуждения Дарвина об эволюции. Некоторые историки даже думают, что без Геттона не было бы и Дарвина.

Однако Геттона, при всех его блестящих достижениях, мало помнят даже в его родном Эдинбурге. На Королевской миле нет его статуи. Ему не посвящено музея, в его честь не назван ни один паб. Оказывается, он прозябает на окраине города. Место называется «Сад имени Джеймса Геттона», но больше напоминает мусорную свалку. То тут, то там валяются пустые сигаретные пачки, банки из-под рыбных консервов, конфетные фантики. К тому же очень шумно: с близлежащей дороги доносится стрекот отбойных молотков и гул машин. Народу мало. Я нахожу в саду лишь двух подростков; они курят сигарету за сигаретой, а окурки бросают куда попало.

К счастью, о Геттоне не забыли историки. Есть обстоятельные и доброжелательные биографии этого человека, который узнал, сколько лет Земле. Как минимум в одном важном отношении детство Геттона было типичным для гениев: он рано потерял одного из родителей. Геттон был еще ребенком, когда умер его отец, коммерсант. Дэвид Юм также потерял отца в младенчестве. Отец Адама Смита скончался до его рождения. Может, Сартр был прав, когда говорил, что лучший дар отца сыну – это ранняя смерть?

В городе хорошо знали Геттона с его шляпой-треуголкой и «незамутненной простотой». Вот еще одна особенность гениев: они чужды условностей. Геттону было все равно, что скажут окружающие. И таковы почти все гении. Вспомним хотя бы нос Сократа. Или волосы Эйнштейна: титан не уделял внимания прическе. Да и можно ли его винить? Ему не хотелось разбрасываться. Время, потраченное на уход за волосами, есть время, отнятое у размышлений о скорости света.

В жизни Геттона была какая-то неустроенность. Сначала занимался правом, потом медициной, потом фермерством. Но ничто не доставляло ему больше удовольствия, чем копаться в почве и собирать камни. Камни, думал Геттон, хранят ключ к тайнам прошлого. Камни умеют говорить. Да, геология была подлинной страстью Геттона. Но имелась маленькая проблема: геологии… еще не было.

Поэтому Джеймс Геттон поступил так, как многие гении: изобрел саму область. «Создание домена» есть высшая форма гениальности. Одно дело просто сочинять хорошую музыку, и совсем другое – выдумать новый музыкальный язык (как Густав Малер) или целую научную дисциплину (как Дарвин со своей эволюционной биологией).

А все началось с простого наблюдения. Геттон часто бывал в Шотландском нагорье, чтобы исследовать, как подземный жар создает гранит. А когда жил дома, устраивал долгие прогулки на «Трон Артура», гору на окраине Эдинбурга.

До горы недалеко, и я отправляюсь в поход. Даже на мой непросвещенный взгляд ясно, почему эти места влекли Геттона. Гора – настоящее геологическое чудо. Возникшая 350 млн лет назад в результате вулканического извержения, она пережила землетрясения и потопы, была погребена под волнами древнего моря, а затем под ледником.

Геттон тщательно фиксировал высоту и температуру. «Трон Артура» был его лабораторией, и она «каждодневно преподавала уроки философу», говорит Джек Репчек в своем замечательном жизнеописании Геттона.

Большинство из нас просто смотрит. Гений еще и видит. Когда возникала нестыковка, Геттон замечал ее. Не считал ее случайной и не спешил с объяснениями, но исследовал феномен глубже. Задавал вопросы. Скажем, почему Солсберийские скалы темнее скал по соседству? Как попали ископаемые останки рыб на вершины гор? Эти вопросы не давали Геттону покоя, мучили его. Тут явно действовал «эффект Зейгарник».

Блюма Зейгарник была советским психологом. Однажды в австрийском ресторане она заметила, что официанты отлично помнят заказы только до тех пор, пока не поставят тарелки на стол, а затем заказ стирается у них из памяти. Проведя серию экспериментов, она установила: незавершенные действия воспринимаются лучше завершенных. Нечто в нерешенных проблемах стимулирует память и заостряет мышление.

По-моему, гении подвержены «эффекту Зейгарник» сильнее, чем остальные люди. Видя нерешенную проблему, они не опускают руки и не успокаиваются, пока не решат ее. Это упорство говорит о творческом гении больше, чем пресловутые моменты озарения. Однажды Исаака Ньютона спросили, как он открыл закон всемирного тяготения. Он не стал ссылаться на падающее яблоко, а ответил: «Я просто постоянно об этом думал».

У Джеймса Геттона хватало времени для размышлений: подобно многим эдинбургским гениям, он так и остался холостым. Мир его состоял из камней и друзей. Камни давали материал для теорий, а друзья – советы, которые помогали развивать теории.

Последнее весьма существенно, ибо красноречие не относилось к числу многочисленных талантов Джеймса Геттона. Писал же он не просто плохо, а отвратительно и потому нуждался в помощи.

Здесь на сцену выходит Джон Плейфэр, друг Геттона и математик с тонким чувством языка. Он придал блеклой писанине Геттона живой, читаемый и даже яркий вид.

Артикуляция идеи, особенно революционной, значит намного больше, чем мы думаем. Одно дело быть правым, и совсем другое – убедить остальных в своей правоте. Что толку в том, что ваша голова полна светлых идей, если их никто не понимает? Впрочем, друг Геттона помог ему не только пиаром. Недаром слово «артикуляция» восходит к древнему корню со значением «соединять»: артикулировать идею – значит цементировать и укреплять ее. Придумать идею и выразить ее – вещи неотделимые друг от друга.

Однако эти качества нечасто сочетаются в одном человеке. Отсюда возникает необходимость в том, что я называю «компенсаторным гением». Компенсаторная гениальность – это ситуация, когда один яркий ум восполняет пробелы другого яркого ума. Она может иметь самые разные формы. Иногда, как в случае с Геттоном и Плейфэром, один гений компенсирует недостатки другого. Или гений просто реагирует на труды другого гения. Скажем, Аристотель отвечал Платону, Гёте – Канту, а Бетховен – Моцарту.

Иногда компенсаторный гений – это группа поддержки тем, кто пускается в плавание по неведомым интеллектуальным и художественным водам. Французские импрессионисты устраивали еженедельные собрания, неформальные встречи и выездные живописные сессии, укрепляя дух перед лицом неприятия со стороны старой гвардии. Без компенсаторного гения их движение могло бы и не выжить.

Иногда компенсаторный гений невидим. Вот пример: паровую машину часто считают самым славным изобретением шотландцев – однако это не так. Вопреки расхожему мнению, Джеймс Уатт не выдумал ее с нуля, а лишь существенно улучшил машину, созданную Томасом Ньюкоменом, – придал ей технически законченный вид. По сути же честь изобретения принадлежит обоим. Как сказал французский поэт и писатель Поль Валери, «для изобретения нужны двое». Один высказывает общую идею, а другой шлифует ее и избавляет от несообразностей и противоречий.

Вечереет. Тусклые краски солнца мало-помалу увядают. Пора идти вниз. По дороге я то и дело останавливаюсь, завороженный. Эта картина с лежащим в долине городом не столь уж сильно отличается от тех, что открывались взору Джеймса Геттона несколько веков назад. Прохожу по мемориальному саду. Юные бездельники ушли, и я замечаю надпись на мраморной глыбе: «МЫ НЕ НАХОДИМ СЛЕДОВ НАЧАЛА И НЕ ВИДИМ ЗНАКОВ КОНЦА». Эта лаконичная фраза резюмирует труды самого Геттона, а быть может, и все человеческое творчество.

У меня возникает мысль: а не принадлежит ли эта на редкость красноречивая для Геттона сентенция его другу, Джону Плейфэру? Сворачивая на улицу, ведущую к гостинице, и глядя на нежно-малиновое небо, я осознаю, что едва ли узнаю ответ. Да и зачем? Чтобы осознать яркость света, не обязательно знать его источник.

Говорят, Эдинбург основан на удивлении. Свои тайны он открывает неохотно и только тем, кто стремится их узнать. Удивление, а с ним и восхищение навевает топография Эдинбурга, где «ландшафт выделывает театральные трюки», как выразился Роберт Льюис Стивенсон. «Ты заглядываешь под арку, спускаешься по лестнице, которая выглядит так, словно ведет в подвал, подходишь к заднему окну закопченного жилища в переулке – и вдруг перед тобой открывается светлый и дальний простор», – писал он.

Стивенсон лучше многих понимал, что творчество связано с открытием. Открытием – то есть снятием покрова и вуали, извлечением сокрытого на свет. Когда это случается, человек удивляет не только других, но и себя. Писатель вдруг замирает, восхищаясь изяществом и сочностью языка, прежде чем осознать, что смотрит на слова, написанные им самим много лет назад. Когда композитор Йозеф Гайдн впервые услышал, как исполняется его оратория «Сотворение мира», он был потрясен. «Я этого не писал!» – вымолвил он со слезами на глазах.

Как бы мне хотелось глубже исследовать взаимосвязь между удивлением и творчеством! Сейчас бы распить пиво с Робертом Льюисом Стивенсоном, но увы… он остался в том дальнем краю, который мы именуем «прошлое». Поэтому я звоню Дональду Кэмпбеллу. Кто лучше его знает Эдинбург прошлого и настоящего! Эссеист и драматург, он написал книгу под названием «Эдинбург: культурная и литературная история». Она не слишком большая, но отлично передает дух города. Взявшись ее читать, я сразу понял: с этим человеком нужно познакомиться.

…Отыскать его было нелегко, но я упорствовал («эффект Зейгарник» в действии) – и вот я сижу в его маленькой гостиной в центре Эдинбурга. На улице холодно и пасмурно, – весна подразнила и ушла, – и свой чай я потягиваю не спеша, по замечательному китайскому обычаю, пытаясь усвоить вещь, только что сказанную Дональдом: Эдинбург столетиями не только допускал неожиданности, но и специально устраивал их. Как же это?

– Понимаете, – Дональд делает паузу, чтобы долить мне чаю, – я живу в Эдинбурге много-много лет. И все равно то и дело встречаю вещи и места, о которых и не подозревал. Нет-нет да и наткнешься.

Однажды был такой случай. Дональд гулял неподалеку по Грассмаркету и вдруг заметил заведение (вниз по переулку да вверх по лестнице), оказавшееся рестораном, причем очень приличным.

– Абсолютно ничто не указывало на то, что там ресторан. Даже вывески не было. Они не дали никакой рекламы. Можно подумать, люди прячутся.

А вот какой разговор у него был с приятелем-драматургом, рекламировавшим свою новую пьесу.

– Звонит он мне и говорит: «Спектакли начинаются в следующие выходные, только никому не говори». – Кэмпбелл весело смеется: как забавно, что пьесу рекламируют, запрещая рассказывать о ней!

Я делаю долгий глоток чая, надеясь, что его испытанные лечебные свойства помогут мне разобраться в ситуации. Есть две возможности. Одна состоит в том, что шотландцы немного не в себе, а все эти разговоры о шотландском Просвещении – приманка, эдакая Несси для умников. Но есть и другая: за этим что-то стоит. Я настроен благодушно (компенсаторно, скажете вы) и останавливаюсь на втором варианте. Быть может, шотландцы давно интуитивно догадались, что мы лелеем сокрытое больше, чем явное. Не случайно ведь Бог изобрел фантики и женское белье.

Внезапная радость открытия глубоко присуща творчеству. Архимед кричал: «Эврика!» Физик Ричард Фейнман, услышав фразу о возможной природе распада нейтронов, вскочил с воплем: «Теперь я понимаю всё!»

Копнем глубже. Как мы видели, гений начинает с наблюдений. Он отличается от талантливого человека не знанием и умом, а умением увидеть. Немецкий философ Артур Шопенгауэр сказал: «Талант попадает в мишень, в которую никто не может попасть, а гений – в цель, которую никто не видит». Мишень сокрыта, как ресторан, найденный Дональдом Кэмпбеллом. Она подобна «театральным трюкам», о которых писал Роберт Льюис Стивенсон. Все это – перевернутый мир, в котором сходится несовместимое.

Психиатр Альберт Ротенберг говорит о «гомопространственном мышлении». Это способность совместить в одном ментальном пространстве противоречивые идеи. Для ее изучения Ротенберг провел любопытный опыт. Он собрал две группы испытуемых из числа художников и писателей. Одной группе были показаны изображения, которые представляли собой наложенные друг на друга фотографии, причем совсем разного плана. Скажем, снимок французской кровати под балдахином был наложен на снимок солдат, укрывающихся от вражеского огня за танком. Второй группе были показаны те же изображения, но не совместно, а по отдельности. А затем участников попросили создать творческий продукт: писателей – придумать метафору, а художников – сделать рисунок пастелью. Наиболее творческой оказалась продукция первой группы – той, что смотрела необычные изображения. Ротенберг сделал вывод: «Творческая образность активируется притоком сенсорных чувствительных сигналов, которые случайны или как минимум необычны». Можно добавить к этому: и сокрыты.

Многие художники интуитивно развивают гомопространственное мышление, хотя никогда не слышали о нем. Сюрреалист Макс Эрнст придумал технику под названием фроттаж («натирка»). По его словам, он пришел к ней, рассматривая неровности старого пола: «Меня изумило внезапное усиление моих визионерских способностей и галлюцинаторная череда противоречивых образов, наложенных друг на друга». Такие творческие места, как Эдинбург времен Просвещения, как раз и поощряли невероятные сочетания.

Пока Дональд Кэмпбелл снова ставит чай, я размышляю о значении этой культуры неожиданности, прошлой и настоящей. И вдруг осознаю, что о городе можно многое сказать по тому, как он относится к неожиданному. Радуется ли он маленьким жизненным сюрпризам или избегает их? Оставляет ли место для неожиданного? Одним словом, дозволены ли в нем чудеса? Ибо, как замечает писатель Роберт Градин, «ничто не удушает дух открытия сильнее, чем предпосылка, что чудес не бывает».

Быть может, вы считаете эту мысль странной до нелепости. Быть может, крайне скептически относитесь к возможности чудес. Я и сам скептик. Однако не будем забывать: все всплески гениальности, от изобретения колеса до «Реквиема» Моцарта и Интернета, сопричастны чудесному. В мире, где возможны чудеса, не только интереснее жизнь – в нем намного вероятнее творческие прорывы.

Самое большое чудо Эдинбурга состоит в том, что он вообще существует (при такой-то топографии и погоде!). Случайный солнечный луч внезапно пронзает гостиную, и я высказываю Дональду свои соображения.

Да, все так и есть, отвечает он. Творческим местом Эдинбург сделало не изобилие комфорта, а наличие трудностей.

– Быть шотландцем здорово, поскольку все время надо бороться. Не использовать готовые условия, а идти против течения, предпринимать экстраординарные усилия.

По-моему, это относится не только к Эдинбургу, но и ко всем городам, в которых расцветала гениальность.

Я пешком возвращаюсь в гостиницу. Еще в Афинах я усвоил, что прогулка способствует мышлению. К тому же по дороге узнаешь много нового. Разделенное «я» существует не только в шотландском сознании, но и на шотландских улицах. Две стороны «я» отражены в двух частях города – Старом городе и Новом городе. По выражению историка, они олицетворяют «изящество и грязь, человечность и жестокость»[46].

В самом деле, Новый город элегантен, современный (читай: рациональный) вкус находит шахматную планировку его кварталов органичной. Однако, должен признаться, мне милее зигзаги, изгибы и хаос Старого города. Здесь легче представить себе, какой была жизнь в разгар шотландского Просвещения, как гении жили буквально «друг у друга на ушах» – богачи и бедняки в одном здании.

Здесь мы упираемся в запутанный вопрос о том, какую роль играет плотность населения. Есть мнение, что в ней кроется ключ к творчеству. Среди урбанистов немало любителей порассуждать на эту тему (особенно Ричард Флорида). Мол, «в городах происходит секс между идеями». Лозунг красивый. Но так ли это?

Прежде всего разберемся, что за ним стоит. А стоит за ним вера в определенный сценарий. Дескать, возьмите умных людей, обеспечьте жильем в густонаселенном городе, добавьте суши-бары, экспериментальные театры и толерантность к геям, – и от гениев отбоя не станет. Но… гладко было на бумаге. Никто не объяснил, как из пункта А (плотность населения) попасть в пункт Б (творчество). Сторонники теории ссылаются на «возможность взаимодействия». В самом деле, если творчество подобно столкновению молекул, то чем больше взаимодействий, тем лучше: растет вероятность, что родится нечто блестящее.

По-моему, это замки на песке. Начнем с того, что не все взаимодействия одинаково полезны (как и не все идеи одинаково хороши). Тюрьмы переполнены, так что взаимодействия там хоть отбавляй – а вот творчества негусто. В трущобах также живут очень плотно. Их обитатели могут проявлять творческий подход в быту, но обычно не получают Нобелевские премии и не изобретают литературные жанры. А значит, дело не только в плотности населения.

Я вспоминаю, как ответил Дональд Кэмпбелл, когда я спросил, что он любит в Эдинбурге. Что удерживает его здесь? Он подумал, а потом коротко ответил: «Душевность». Ответ был для меня неожиданным, но, когда я услышал его, что-то «щелкнуло». «Теперь я понимаю всё», – подумал я. Обители гениев не только густо населены: они отличаются душевной атмосферой, а душевная атмосфера всегда подразумевает определенную степень доверия. Греческие философы и поэты, собиравшиеся на пиры, доверяли друг другу. Тем самым устанавливалась душевная обстановка. Верроккьо доверял ученикам заканчивать работы, порученные ему. В наши дни наибольший творческий расцвет наблюдается в тех городах и компаниях, где высок уровень доверия и душевности.

А нам тем временем втолковывают, что творчество стимулируется плотностью населения. Почему? Потому что ее легче измерить. Возьмите городской квартал, сосчитайте жителей – и готово. Душевность же не измеришь. Но это все равно что потерять ключи в темном переулке, а искать их на освещенной автостоянке, поскольку «там лучше видно». Нет, если мы хотим разгадать тайну творческих мест, надо вести поиск в темноте…

«Давайте встретимся у меня в офисе», – предлагает голос на том конце провода. Я соглашаюсь, и собеседник называет адрес старого медицинского факультета. Мне кажется это странным: ведь он историк, а не врач. Но еще рано, да и вообще: после нескольких недель в Эдинбурге я перестал удивляться кажущимся несообразностям.

Я уже собираюсь повесить трубку, как вдруг слышу: «Кстати, вы найдете меня на этаже номер полтора».

Я послушно записываю эту последнюю инструкцию и лишь позже, основательно накофеинившись, внимательно смотрю на листок бумаги – и не верю своим глазам. Этаж номер полтора? Уж очень напоминает платформу 9¾ у Роулинг. Впрочем, почему бы и нет? Ведь именно в этом городе писательница создавала книги о Гарри Поттере. Она не могла работать дома, поэтому каждое утро уходила с ноутбуком в местное кафе.

На этаже номер полтора меня ждет Том Девайн – историк, смутьян, а согласно лондонской Times, еще и самый яркий пример шотландского национального барда. («Живого национального барда», – уточнит он позже.) Девайн поглощает историю страны, как многие поглощают старый скотч: медленно, со вкусом и чуть ли не благоговейно. В последние годы он затратил множество интеллектуальных усилий на осмысление загадки, которую представляет собой шотландское Просвещение.

Тяжелое здание напоминает замок (чем не Хогвартс!). Я поднимаюсь по лестнице и останавливаюсь между первым и вторым этажами. На миг появляется иррациональное беспокойство: а вдруг меня ждет портал в пространстве и времени? Но увы: между этажами пролегает самый обычный коридор, освещенный самыми обычными люминесцентными лампами, какие бывают в учебных заведениях. Мое облегчение смешано с разочарованием.

Том Девайн – приземистый человек с ироническим огоньком в глазах. Он склонился над письменным столом и что-то увлеченно записывает, не замечая моего присутствия. Затем, не поднимая головы, громко и уверенно произносит:

– А вы знаете, что цейлонский чай изобрел шотландец?

Произношение его отличается самым сильным шотландским акцентом, какой я когда-либо слышал.

– Нет, профессор Девайн, не знаю.

– Однако это так[47].

Горазды же шотландцы вскользь упомянуть лестный для себя факт. Это своего рода еврейская география. «Знаете ли вы, что такой-то был евреем? Я вам точно говорю». Играя в эту игру, шотландцы, как и евреи, бывают склонны к преувеличениям. Наверное, на глубинном уровне они не ощущают себя в безопасности и хотят что-то доказать миру. Мол, «мы маленький народ, почти незаметный, но мы повсюду и творим чудеса».

– Это загадка. – На сей раз Том имеет в виду шотландское Просвещение. По тому, как он смакует слово «загадка» (riddle) – добавляя слоги, дифтонги и всякие фонетические изыски, – видно, что ему нравится, поистине нравится наличие загадки.

Загадка доставила бы удовольствие и одному из самых знаменитых выпускников Эдинбургского университета, Артуру Конан Дойлу. Она состоит не в том, «кто это сделал» (здесь все понятно), а в мотиве и методе. Почему заштатный городишко пережил «самую веселую интеллектуальную пирушку в истории» (как выражается, без преувеличения, мой путеводитель)? Головоломка не из легких – в самый раз для людей вроде Тома Девайна.

Одним из факторов, которые сделали Эдинбург рассадником гениев, – сообщает Том с хитроватым видом, словно выдавая государственную тайну или раскрывая смысл жизни, – был разговор. В Эдинбурге, как и в Афинах времен Сократа, любили поболтать. Беседа за беседой – а там и до гениальности недалеко.

Звучит красиво. Возможно, Сократ и согласился бы. Но мне что-то не верится. Уж очень незамысловатый рецепт: возьмите умных людей, добавьте еды и выпивки и кипятите, помешивая, до появления блестящих идей. Потом дайте остыть и подавайте на стол.

По-моему, это красивый вымысел. Умные люди и разговор не обязательно в сумме дадут гениальность. Ее совершенно точно не удалось испечь в ходе закрытых совещаний президента Кеннеди с самыми близкими и толковыми советниками: результатом стало непродуманное вторжение на Кубу – операция в заливе Свиней (1961 г.). Из бригады кубинских эмигрантов, подготовленных ЦРУ (ее численность составляла около 1400 человек), почти все попали в плен или были убиты. Куба же еще прочнее закрепилась на советской орбите. Это был один из величайших внешнеполитических просчетов за всю американскую историю. Казалось бы, столько выдающихся экспертов предпринимают совместные интеллектуальные усилия – а вот поди ж ты…

Лет десять спустя воспоминания о совещаниях, предшествовавших злополучному вторжению, попались психологу Ирвингу Дженису. Он объяснил, что основная проблема состояла не в глупости, а в особенностях человеческой природы. Когда сплоченная группа, изолированная от альтернативных взглядов, пытается убедить сильного лидера, результатом становится решение, устраивающее всех, даже если каждый представитель группы в отдельности считает его ошибочным. Ирвинг назвал это «эффектом группомыслия».

Группомыслие – противоположность коллективному гению и тревожный сигнал всем, кто восхваляет достоинства коллективного разума. Это коллективная глупость, и ей подвержена каждая культура. Однако возникает вопрос: почему некоторые эпохи в этом смысле уязвимее? Почему в одних случаях собрание талантливых людей дает взлет гения, а в других – группомыслие?

Простого ответа на этот вопрос не существует, но, по мнению психологов, многое определяется готовностью группы терпеть иные взгляды. Исследования показали: больше идей (причем хороших идей) генерируют группы, открытые для плюрализма. Дело обстоит так даже в тех случаях, когда альтернативные взгляды полностью ошибочны. Само наличие иного мнения (пусть неверного) улучшает творческие возможности. То, как мы разговариваем, значит не меньше, чем то, о чем мы разговариваем. Конфликт не только допустим в местах, где расцветает гений, – без него не обойтись.

Как это проявилось во время шотландского Просвещения? Прежде всего, объясняет Том, люди разговаривали не обо всем подряд. Тема должна была считаться достойной обсуждения («обсуждаемой», как сказал Юм). А в остальном границ не существовало.

– Были допустимыми словесные дуэли – flyting.

– Даже так? Никогда не слышал.

– Да, ритуальное унижение оппонента путем словесного насилия.

Я содрогаюсь:

– Звучит так себе.

– Да уж. – Глаза Тома делаются еще более озорными. Шотландцы – большие спорщики, объясняет он мне, и в его словах слышна национальная гордость, прорывающаяся сквозь академическую сдержанность. Если вы ищете словесное насилие, Шотландия – место для вас. И все же, что существенно, после хорошей порции ритуального унижения оппоненты отправлялись в местный паб хлебнуть пива. Ничего личного.

Вообще говоря, чтобы получить удовольствие от flyting, необходимы оба аспекта: и ритуальное унижение, и последующая выпивка. Без первого разговор превратится в занудный обмен банальностями, а без второго все разругаются.

Еще недавно в Шотландии вешали «ведьм», а тут терпимость наполнила жизнь свободой. Писатели вовсю нападали на церковь, государственных мужей и прочих священных коров, и ничего им за это не было – разве что, по словам историка, «мелкие неудобства и булавочные уколы». Более всего уважался «человек независимого ума» (выражение поэта Роберта Бернса).

Впрочем, все хвалят терпимость, но не все скажут, что это. По словам Тома, терпимость терпимости рознь (как и гений гению). Чаще всего можно встретить терпимость пассивную: некоторые нарушения обычаев дозволяются, хотя и не всегда одобряются. Эдинбург был снисходителен к своим эксцентрикам и гениям (зачастую это были одни и те же люди). Как сообщает современник, Адама Смита нередко видели на улицах «увлеченным разговором с невидимыми собеседниками и улыбающимся им». В каком-нибудь ином городе такого чудака могли бы и изолировать от общества. А тут – пожалуйста, на здоровье.

Однако Том Девайн говорит, что в Шотландии существовал еще один вид терпимости: «вызывающий» («я тебе покажу»). Мне хочется возразить, что это оксюморон, противоречие в терминах, но я осознаю, что в стране мастера Броди и не такое возможно. Лучше подождать: пусть Том объяснит.

– Возьмите Адама Смита и Дэвида Юма. Крепкая дружба не мешала этим философам браниться, особенно по таким вопросам, как религия. Для Смита было непостижимо, почему Юм перешел к откровенному атеизму. Юм же не мог взять в толк, почему Смит не делает этого шага.

Фокус в том, объясняет Том, что споры были оживленными и пересыпанными колкостями, но их участники никогда не переходили на личности.

– Шла битва идей.

Мне нравится, как рассуждает Том Девайн. Нравится, как самые прозаические фразы звучат у него поэтически, а самые любезные предложения – «Хотите чашку кофе?» – так, словно он замышляет опасный заговор, а вас приглашает примкнуть. Если, конечно, у вас хватит пороху. Если хватит мужества. Если вы достаточно шотландец.

Что ж, я готов. Но, увы, Тому пора по делам. Намечена встреча с телепродюсером. Если вы национальный бард Шотландии, да еще и живой бард, вас отрывают с руками. Мы выходим вместе, минуем безжизненный коридор, спускаемся по лестнице с этажа номер полтора на первый этаж, и за массивными деревянными дверями нас встречает серый холодный день.

– Минутку, минутку, – уголки глаз у Тома морщинятся, – смотрите туда. Видите черный фургон?

– Да. Что это?

– Трупы.

Оказывается, исторический факультет соседствует с медицинским. Раньше трупы для расчленения привозили в катафалках, да еще в разгар дня. Это действовало на нервы студентам-историкам, которые любили препарировать мертвые идеи, а не мертвые тела. Однако тела поступали каждую пятницу с такой точностью, что хоть часы сверяй. Что делать? Том обратился на медицинский факультет с просьбой доставлять тела в фургонах, а не в катафалках.

Судя по жизнерадостному тону, он рассказывает эту историю далеко не в первый раз. А шотландские истории, как и солодовый виски, со временем улучшаются. Я бы еще послушал, но Том уже покинул меня. Серое небо и ушедшие века поглотили его.

Как я уже понял, форма принципиальна: не только что мы говорим, но как и где мы это говорим. В разные эпохи расцвета социальный дискурс имел разную форму. В Афинах времен Перикла в ходу были симпосии с их красноречием и разбавленным вином. В Париже конца XIX – начала ХХ века центром интеллектуальной жизни служил салон-гостиная. В Эдинбурге времен Просвещения словесные дуэли протекали в клубах.

Надо бы с этим разобраться. На следующий день я заглядываю в уютный и непритязательно-старомодный Эдинбургский музей, где горделиво выставлены памятные вещи, оставшиеся от этих клубов. Вот значок клуба Шестифутовых. Да, именно так: в него принимали только тех, чей рост составляет не менее 180 см. А это отнюдь не пустяк в эпоху, когда средний рост большинства мужчин составлял 160 см. Писатель Вальтер Скотт, гигант не только в литературном смысле слова, был судьей в этом клубе: председательствовал на собраниях, которые включали в себя и «остроумную беседу», и «метание 16-фунтового молота». Надо полагать, беседовали и метали молот все же не одновременно, хотя кто знает…

Я замечаю непритязательный значок некоего «клуба Питта». Что за клуб? Ярлычок скупо сообщает, что «детальная информация» неизвестна, но возможно следующее: «Поскольку многие клубы имели строгие правила, этот клуб отличался отсутствием таковых». Любят же шотландцы хоть чем-нибудь да бросить вызов! Интересно: это знак гениальности или всего лишь упрямство? Внутренний Янус шепчет, что одно не исключает другого.

Существовали специализированные клубы, например клуб «Зеркало» (земледелие), Ранкенианский клуб (философия), Корхалланский клуб (литература). Члены клуба «7:17» встречались раз в неделю ровно в 7 часов 17 минут вечера, а члены клуба «Хряк» – видимо, в свинарнике. Некоторые названия обманчивы. Скажем, клуб «Покер» был назван не в честь игры, а в честь кочерги (poker). Его члены добивались создания шотландской милиции, но в целом создавали смуту. Все клубы имели общую особенность: женщины не имели права членства. Единственное исключение составлял клуб «Иезавель», объединявший проституток.

Мне больше по душе клуб «Устрица», основанный Адамом Смитом и двумя его друзьями – химиком Джозефом Блэком и геологом Джеймсом Геттоном. Его члены встречались по пятницам ровно в два часа дня и, как ясно из названия клуба, поедали неимоверное количество устриц, запивая их столь же неимоверным количеством кларета.

Некоторые клубы ввели тайные ритуалы посвящения и «скрывали свою деятельность от общего взора, тем самым создавая ауру закрытости и таинственности», сообщает историк Стивен Бакстер.

Опять тайны и загадки. В чем же дело? И что происходило в этих клубах с их «учеными трапезами», как любили называть тамошние застолья?

Всего лишь 67 км отделяют Эдинбург от Глазго, а кажется, что эти города находятся на разных континентах. С точки зрения Глазго, Эдинбург живет уж очень особняком и сам по себе. С точки зрения Эдинбурга, Глазго слишком шумный и простецкий. А ведь приятная грубоватость этого города пленила такого гения, как Адам Смит, который часами болтал с торговцами и моряками у портовых доков, собирая нити, из которых впоследствии будет соткан его шедевр – «Исследование о природе и причинах богатства народов».

Я нахожусь на пути в Глазго, чтобы пообщаться с преемником Смита, Александром Броуди. Вот уже 15 лет он занимает в Университете Глазго должность, которую некогда занимал Адам Смит[48]. Уж Броуди-то знает, что происходило за закрытыми дверями клуба «Устрица» и ему подобных.

Пока поезд мчится вперед, что-то происходит с моим сознанием. Причем, как ни странно, что-то хорошее. Обычный водоворот недооформленных мыслей и случайных ассоциаций, выдающих себя за рациональные суждения, успокаивается, превращаясь пусть и не в гладкое озеро, но хотя бы в реку из «Избавления», что уже неплохо[49]. Пожалуй, можно говорить об «улучшении».

То, что внезапная ясность снизошла на меня в поезде, вовсе не случайность. Поезда, с их перестуком колес и мельканием пейзажей, то ярких, то скучных, способствуют творческим порывам. Великих людей лучшие идеи порой посещали именно в поезде. Вспомним хотя бы шотландского физика лорда Кельвина или Джоан Роулинг, которой пришел на ум сюжет с Гарри Поттером, пока она ехала в битком набитом вагоне.

И не только поезда. В самом движении есть нечто, что стимулирует творческую мысль. Один из ключевых постулатов эволюционной теории был осознан Чарльзом Дарвином во время поездки в карете. «Я точно помню то место дороги, по которой я проезжал в карете, где, к моей радости, мне пришло в голову решение этой проблемы», – впоследствии вспоминал он[50]. Льюис Кэрролл с не меньшей ясностью помнил миг, когда ему придумалась Страна Чудес и девочка по имени Алиса: в лодке, под «звон капель, падающих с весел, которые сонно качались вверх-вниз». Моцарт всегда брал в дорогу пачки бумаги: «…в такой обстановке мысли текут лучше и обильнее всего. Откуда и как они приходят, я не знаю. Да и не властен над ними».

К сожалению, меня не посещают ни симфонии, ни видения волшебных стран. Но зато приходят в голову неплохие вопросы для Александра Броуди. Да, всего лишь вопросы, а не ответы. Но ведь, как я узнал в Афинах, путь к гениальности вымощен хорошими вопросами. Я желаю знать, как шотландская любовь к практическому гению распространялась на клубы и таверны. Почему эти места способствовали великим идеям, а не (только) пьяной болтовне?

Когда мы переписывались по электронной почте, Броуди произвел на меня впечатление человека не из нашего времени, а из Шотландии XVIII века, когда эту страну называли «Республикой писем».

Дорогой Эрик!

Буду ждать вас на вокзале, на выходе с турникета. Высматривайте бледного и худосочного (shilpit) субъекта в черной куртке, шляпе и с сумкой через плечо. Жду с нетерпением.

С уважением,

Александр.

Shilpit? Это слово поставило в тупик не только меня, но и спелл-чекер, что случается нечасто. На выручку пришел словарь Merriam-Webster: передо мной старое шотландское слово, означающее «худой и истощенный с виду».

Я схожу с поезда и без труда вычисляю Броуди в толпе. Да, точно: shilpit. Он выводит меня с суматошного вокзала со спокойной уверенностью человека, который имеет глубокую связь с городом и впитал его сущность. Пока мы идем, Броуди объясняет: он родом из Эдинбурга, но пленился Глазго с его заводским шармом и сейчас не променял бы его ни на один другой город.

– Отсюда меня динамитом не выгонишь, – говорит он, и я не сомневаюсь в его словах.

Невзирая на цветистые речи, Броуди – человек мягкий и, по-моему, застенчивый. Мы пересекаем большую площадь и минуем статую Джеймса Уатта – любимого сына Глазго. На его голове восседает голубь, и, судя по белым пятнам на мраморе, он не первым туда уселся. Бедный Джеймс Уатт! Очень по-шотландски: никакого уважения.

Броуди сообщает, что остановил выбор на итальянском ресторане. Я улыбаюсь и уже не в первый раз мысленно говорю спасибо за то, что к числу многочисленных открытий Шотландии принадлежат кухни других стран. Мы делаем заказ (меня прельстили фузилли в оливковом масле и кьянти) и погружаемся в тему. Что же происходило в этих загадочных клубах? И какую роль они сыграли в шотландском Просвещении?

Броуди не отвечает на вопрос напрямую (это не в шотландском духе). Он предлагает вспомнить, о какой эпохе идет речь. На заре XVIII века шотландцы погрузились в сильнейший культурный кризис. Их страну только что аннексировала Англия. Это деморализовало, но вместе с тем шотландская политика перестала быть значимым фактором. Интеллектуалы бросили беспокоиться, что окажутся не на той стороне, ибо никаких сторон больше не было. Сиди себе и занимайся глобальными вопросами. Иногда и политика может стимулировать творческое движение, как было в 1960-х гг., – но подчас ничто так не освобождает, как политический вакуум.

Старый порядок канул в Лету, и – сообщает Броуди, когда приносят пасту, – «внезапно пришлось думать своей головой». Шотландцы воспользовались случаем, однако и здесь все вывернули наизнанку. Да, они думали своей головой, но… совместно: за закрытыми дверями клуба «Устрица» и сотен ему подобных.

В этих собраниях удивительно умение соединить паб с научным семинаром, а дружескую выпивку – с интеллектуальной строгостью. Для выпивки существовал строгий протокол. Сначала хозяин выпивал за каждого гостя, потом каждый гость за хозяина, потом гости друг за друга. Проведите подсчет – и увидите, что вино лилось рекой. Отсюда возникает неудобный, но неизбежный вопрос: а не служили ли клубы лишь предлогом напиться в стельку? И не было ли шотландское Просвещение больше «просвещением» в области скотча?

Нет, отвечает Броуди. Это старое обвинение, которое чаще всего звучит по южную сторону Адрианова вала[51], ошибочно и несправедливо.

– Почему же?

– Там не пили скотч. Пили кларет, – объясняет он с такой интонацией, словно здесь есть большая разница. А увидев, что его довод не показался мне убедительным, добавляет: – И потом, для выпивки имелись практические причины.

Практичная выпивка? Это что-то новенькое. Интересно послушать.

– Вода была неважной. Дольше жили те, кто пили кларет.

Таким образом, шотландцы, homo practicus, пили кларет бочками. Коммерсанты пили во время деловых встреч. Пили и судьи, зачастую приходя подогретыми уже на первое судебное заседание. На вечеринках гости делились на «людей двух бутылок» и «людей трех бутылок» в зависимости от того, сколько вина могли употребить. (По-видимому, «людей одной бутылки» на обед не звали вообще.)

Шотландцы могли напиться, но дураками не были. Подобно своим героям, древним грекам, они знали: небольшая порция алкоголя способствует творчеству, но, если переборщить, перестанешь держаться на ногах. Поэтому, как и греки, они пили вино разбавленное, гораздо менее крепкое, чем мы. Кроме того, замечает Броуди, выпивка на сборищах была лишь кружным путем, пусть и приятным, к подлинной цели.

– Какой именно? – интересуюсь я.

– Взаимной церебральной стимуляции.

На миг я перестаю жевать. Звучит интересно. Да и впечатление производит: тут вам и эрудиция, и оригинальность. Одним словом, комбинация выигрышная и редкая.

– А в чем состояла взаимная церебральная стимуляция?

– Люди подстегивали друг друга интеллектуально. Один человек – скажем, бизнесмен – высказывал мысль. А кто-то из совсем другой профессии развивал ее на свой лад и в ином направлении.

Поддевая вилкой макаронину, я ловлю себя на двух мыслях. Во-первых, мы с Броуди не только обсуждаем взаимную церебральную стимуляцию, но и занимаемся ею. Ни дать ни взять завсегдатаи клубов. Во-вторых, золотой век Эдинбурга – да и любой золотой век – был междисциплинарным. Все творческие прорывы стали результатом, выражаясь словами Артура Кёстлера, «взаимообогащения дисциплин». Взять хотя бы Джеймса Геттона. Прежде чем погрузиться в геологию, он изучал медицину – специализировался на системе кровообращения. А впоследствии применил эти принципы к глобальной «системе кровообращения» – нашей планете. Опять-таки, гения делает гением не знание и не интеллект, а способность связывать разные направления мысли. Философы морали (например, Юм и Смит) поступали так регулярно, охватывая взором огромные интеллектуальные просторы: международные отношения, история, религия, эстетика, политэкономия, брак, семья, этика. А сейчас представители этих дисциплин даже не общаются между собой, а если и общаются, то не в профессиональном ключе.

Пустой болтовни шотландские гении избегали. Броуди объясняет:

– Беседа не была развлечением. Она была содержательной и конструктивной, имела ясную логическую структуру и помогала к чему-то прийти.

– Но ведь люди не всегда знали, к чему надо прийти?

– Не всегда. Приходилось делать шаг в неизвестность. Пикассо однажды спросили, знает ли он, как будет выглядеть начатая картина. Он ответил: «Конечно, не знаю. Если бы знал, я бы не стал ее рисовать».

Как показывают исследования, творческие люди обладают повышенной терпимостью к неопределенности. По-моему, это касается и городов, в которых расцветает гений. Афины, Флоренция и Эдинбург были насыщены атмосферой, которая не только мирилась с неопределенностью, но и благоприятствовала ей.

Мысленно я переношусь из Глазго в Калифорнию, в тесный кабинет Дина Симонтона. Тихо играет классическая музыка, а он рассказывает о «слепой вариации» и «избирательном сохранении». Эта теория творчества, которую Симонтон разрабатывал в течение 25 лет, имеет прямое отношение к эдинбургским гениям. По мнению Симонтона, творческий гений подразумевает «сверхтекучесть и поиск с возвратом». Сверхтекучесть – это готовность исследовать догадки, которые вполне могут завести в тупик. Поиск с возвратом – это умение вернуться к тупикам и изучить их вторично. Как мы уже сказали, гении не застрахованы от ошибок. И, если уж на то пошло, они ошибаются даже чаще. Но главное – они могут точно вспомнить, где и почему ошиблись. Психологи называют эти показатели «индексами разрушения». Это своего рода мысленные закладки, и гении методично и усердно собирают их.

– Но будьте осторожны! – Резкий голос Броуди вырывает меня из задумчивости.

Я вздрагиваю: уж не совершил ли я какую-то оплошность, уйдя в свои мысли? Но нет, собеседник лишь советует не принимать веселую атмосферу клубов за всеядность.

– Если идея была полным вздором, от нее камня на камне не оставляли. Разносили в пух и прах, – констатирует Броуди и энергично поддевает лингуини, словно подчеркивая свои слова.

Такие интеллектуальные дуэли «позволяют выяснить, что мы думаем об идеях друг друга», объясняет он. Люди реагируют на наши мысли, а мы – на их реакцию. «Нас опровергают – мы вносим коррективы». Поединки умов были не только развлечением: так шотландцы совершенствовали свои концепции.

Интеллектуальные фейерверки полыхали не только в тавернах и клубах, но и в классных комнатах. Это удивительно: как я понял во Флоренции, формальное образование и творчество – вещи «из разной оперы». Если уж на то пошло, жесткая учебная программа даже сковывает фантазию.

Однако в Эдинбурге все было иначе. Учебные аудитории не удушали, а будили мысль. Но почему? Что сделало шотландские университеты фабриками гениев, а не убийцами творчества, как бывает сплошь и рядом?

Быть может, высказываю я догадку, им удавалось очень хорошо передавать знания?

Не без этого, отвечает Броуди. Однако наличие знаний не гарантирует гениальность и даже может мешать. Гении, которых мы возносим на пьедестал почета, не всегда были самыми знающими профессионалами. Эйнштейн имел больше пробелов в физике, чем многие из его коллег, и отнюдь не был ходячей энциклопедией. Но он имел неординарный взгляд на вещи. Если творческий гений отличается способностью устанавливать неожиданные и существенные взаимосвязи, то ключевую роль играет ширина, а не глубина знаний.

Еще один плюс шотландских университетов: поток знаний устремлялся в двух направлениях – не только от преподавателя к студенту, но и от студента к преподавателю. Это похоже на мастерскую Верроккьо, только на более формальной и системной основе. Шотландские профессора видели в учебной аудитории лабораторию, а не только дойную корову, хотя и работали на комиссионной основе (чем больше посещаемость лекций, тем выше зарплата). Обкатывали на студентах свои последние шальные идеи. Скажем, в основу знаменитого труда Адама Смита о богатстве народов положены лекции. А каков же был средний возраст студентов? Лет четырнадцать.

Мы благоразумно заказываем по паре эспрессо – в противовес вину, – и меня осеняет, что две нити шотландского Просвещения, улучшение и общительность, взаимосвязаны. Все эти постоянные компании и клубы (не говоря уж о попойках) имели практическую цель: улучшение.

Я задаю Броуди свой излюбленный вопрос о путешествии во времени. Если бы он оказался в Шотландии 1780 г., с кем бы он хотел распить бокал кларета? Ожидаю, что прозвучит имя Адама Смита. Однако Броуди на подлинно шотландский манер преподносит неожиданность:

– Адам Фергюсон.

Фергюсона можно считать основоположником социологии. И он был ничуть не менее талантлив, чем Смит и Юм. А свое сладостно-горькое время описал в знаменитой фразе: «У каждого века есть и свои страдания, и свои утешения». Впрочем, это относится и к любому времени, и к нашему в том числе. Вообще говоря, Фергюсон особенно тонко чувствовал движения судьбы, ибо был рукоположенным церковным служителем. Последний факт открывает передо мной новые и неожиданные горизонты.

Однажды я, вполне довольный успехами, гуляю по Королевской миле. И вдруг замечаю собор. Это собор Святого Джайлса, устремленный к небу своим венцеобразным шпилем, со сложными орнаментами и тонкими витражами. В Европе храмов немногим меньше, чем трактиров, хотя спрос на них невелик. В наши дни большинство европейцев не религиозны.

Вот и мне, идущему по следу творческого гения, религия вроде ни к чему. В местах, которые я посетил, религия не слишком помогала его расцвету. Чаще религиозные институты даже блокировали инновации. И это неудивительно – ведь налицо было глубокое противоречие: церковь (как и мечеть, и синагога) хранила традицию, творчество же – во всяком случае, в западном понимании – знаменовало разрыв с традицией. Как тут не возникнуть конфликту?

Подчас лучшее, что может сделать религия, – это не мешать. Так поступила (хотя бы отчасти) католическая церковь в эпоху Возрождения. В Ханчжоу религия была достаточно свободной и гибкой, оставляя место экспериментам и рискованным взглядам. До возникновения ислама арабские народы пребывали в культурной отсталости и, за исключением поэзии, не вносили практически никакого вклада в мировую цивилизацию, в отличие от соседей – египтян, шумеров, вавилонян и персов. Однако ислам все изменил. Вскоре после его зарождения арабы преуспели в целом ряде областей, от астрономии до медицины и философии. Мусульманский золотой век охватил широкие пространства – от Марокко до Персии – и многие столетия.

Аналогичным образом, Шотландская пресвитерианская церковь сыграла в Просвещении существенную, хотя и невольную роль. Но чтобы ее понять, необходимо сделать отступление.

В начале было Слово. Слово было благим, но никто не мог читать Слово, да и просто слово. И это печалило всех. Быть неграмотным в XVIII веке – все равно что пользоваться модемным подключением в XXI веке: вокруг море информации – но почти вся она проходит мимо тебя, а что не проходит, долго загружается.

Шотландская церковь поняла: без серьезной кампании по повышению грамотности не обойтись. Сказано – сделано: не прошло и века, как при каждом приходе появилась школа. Внезапно Шотландия, беднейшая страна в Европе, вышла на передовые позиции в области грамотности. Люди смогли читать Слово.

Однако успех превзошел самые смелые ожидания: церковь не учла, что паства сможет читать и другие слова. Так действуют новые технологии. Уж если они появились, сдержать их невозможно. Церковь учит людей грамотности, чтобы они читали Библию, – а в итоге все зачитываются Мильтоном и Данте. Группа «ботаников» изобретает компьютерную сеть, чтобы обмениваться техническими данными, – и вскоре люди покупают онлайн нижнее белье.

Шотландцы, как и флорентийцы, полюбили книги. Однако имелась существенная разница. Ведь печатным станком Гутенберга уже пользовались широко, так что книги перестали быть роскошью. Их могли позволить себе даже простые люди. И эти простые люди читали не что попало, а вещи содержательные. Скажем, в Шотландии нарасхват шла шеститомная «История Англии», написанная Дэвидом Юмом (не самое легкое чтение!).

Как отнеслись к чтению светской литературы представители Шотландской церкви? Очень спокойно. Некоторые пасторы даже внесли в нее лепту. Об Адаме Фергюсоне я уже сказал. А был еще пастор Джон Хоум, написавший самую популярную пьесу своего времени. Таким образом, на суровой и бурой почве Шотландии расцвел новый вид гения – гений одновременно светский и религиозный.

Настает последнее утро моего пребывания в Эдинбурге. Я выхожу пройтись вдоль канала. На улице довольно пасмурно (как говорят шотландцы, «солнечно»). Дует ветер, и собирается дождь, а может, и еще какое ненастье.

Ничто не вечно. Так обстоит дело везде, но здесь, в Шотландии, эта истина ощущается особенно остро. Я иду, зарываясь лицом в воротник куртки, и вспоминаю, как в Афинах быстротечность жизни задушила гений. Все понятно. Мы более всего способны на творчество, когда сталкиваемся с ограничениями. Время же – высший ограничитель.

Однако хитроумные шотландцы и здесь нашли обходной путь. Дэвид Юм, видный представитель философской школы под названием эмпиризм, произнес знаменитые слова: не надо думать, что все люди должны умереть, лишь на том основании, что доселе все люди умирали. Когда его друг Адам Смит в 1790 г. лежал на смертном ложе, он тихо сказал присутствующим: «Думаю, мы должны перенести нашу встречу в другое место».

В определенном смысле так и произошло. Можно сказать, что шотландское Просвещение не закончилось – оно лишь сменило место. Шотландские идеи достигли самых отдаленных берегов, включая юные Соединенные Штаты. Но вот неожиданность: нигде они не расцвели так пышно, как в Индостане, многолюдном и малярийном городе, который некоторое время светил миру.

Глава 5

Гений хаотичен: Калькутта

– Возможность совпадения здесь выше, чем где-либо еще.

Эти слова повисают в тяжелом воздухе, смешиваясь со звоном бокалов, тихими смешками со стороны соседнего столика и дальним гулом Саддер-стрит, и надолго остаются в моем сознании, подобно незваному гостю. Возможность – совпадения – здесь выше – чем где-либо еще. Звучит дико. Но в ходе своих поездок я уже понял: к подобной бессмыслице лучше отнестись всерьез. Мало ли что бывает на свете.

Эту потенциальную бессмыслицу высказал румяный, жизнерадостный и вечно безденежный ирландский фотограф, известный под инициалами Т. П. Калькутта стала ему вторым домом, куда он возвращается снова и снова – год за годом, десятилетие за десятилетием. Калькутта – город непростой во всех смыслах слова, но это ничуть не смущает Т. П. Совпадение – штука драгоценная. Такими вещами не разбрасываются.

Мы сидим в пивном саду отеля Fairlawn, который и сам стал результатом случая. Британский офицер, армянская невеста и город на краю умирающей империи – все эти разрозненные с виду факты, сойдясь, породили Fairlawn. Отель существует с 1930-х гг. и, если не считать плохого Wi-Fi и капризной вентиляции, почти не изменился с тех пор. В нем многое напоминает о колониальном периоде. Можно подумать, англичане все еще правят Индией. В вестибюле, где есть всего несколько плетеных стульев и стол с мятыми газетами, посетителей приветствуют фотографии принца Уильяма и Кейт Миддлтон и многочисленные сувениры на тему королевского семейства. Однако сюда не приходят ностальгировать. Сюда приходят попить пиво. Подается же оно в зеленом саду. Со своими дешевыми пластиковыми столами и приятно безразличными официантами кафе дает возможность передохнуть от шума и гама, чье царство начинается всего в нескольких метрах отсюда.

Подобно всем замечательным местам, Fairlawn – перекресток и нейтральная территория, где ненадолго сходятся миры. Здесь можно встретить и честных волонтеров из «Дома умирающих» матери Терезы, и местных жителей на отдыхе после долгого дня в офисе, и экономных пеших туристов, и обеспеченных путешественников, привыкших к иным условиям. А еще есть новички с расширившимися от ужаса глазами. Они переживают шок, в который туриста может повергнуть лишь Индия.

Да, Калькутта, киплинговский «город страшной ночи», может огорошить. И была такой всегда. Что там новички! Даже людям бывалым, вроде меня, которые в Индии далеко не впервые, здешние места могут нанести чувствительный удар по нервам и желудку. Впрочем, для творчества тут больше плюсов. Творческие прорывы почти всегда требуют энергичного стимула – некой внешней силы, которая подстегнула бы организм.

Калькутта поныне обеспечивает Т. П. встряску. Он рассказывает об этом мне, смакуя Kingfisher и рассуждая о «возможности совпадения». Я вежливо внимаю, но мысленно спрашиваю себя: не сказывается ли на кельтской голове Т. П. предмуссонное удушье – этот «гнилой» сезон, по выражению местных жителей? Разве совпадение не является случайностью по определению? А значит, разве его возможность в Калькутте не столь же велика, сколь в любом ином месте?

Когда я дипломатически намекаю собеседнику, что он слегка слетел со своих ирландских катушек, он показывает мне пару фотографий: собака, удивительным образом балансирующая на штабеле консервных банок; комната, где неожиданно сошлись символы трех великих религий Индии – христианства, ислама и индуизма, словно их свела «невидимая рука» Адама Смита. Удача фотографа обусловлена его умением поймать совпадение. Таков дар Т. П.: заметить неожиданные сочетания, которые образуют разные грани нашего мира. Фотографии получаются не только красивые, но и очень глубокие.

На следующий вечер, все еще в Fairlawn и опять-таки за Kingfisher, я размышляю о совпадении и его близких родственниках – произвольности и хаосе, а также о том, какую роль они могут играть не только в фотографии, но и во всех творческих затеях вообще. Ведь я искал логическую и эмпирическую основу творческих мест – своего рода формулу. Не упустил ли я из виду случай как важную составляющую?

Слово «шанс» восходит, через старофранцузский язык, к латинскому глаголу cadere («падать»). Что может быть естественнее, чем, скажем, упасть яблоку с дерева? Гравитация берет свое. Может, гении лишь тоньше нас настроены на эту истину? Вдруг им (и местам, которые они населяют) просто повезло?

Это не так абсурдно, как кажется. Психолог Михай Чиксентмихайи опросил сотни очень творческих людей, включая нескольких нобелевских лауреатов: чем они объясняют свой успех? Сплошь и рядом звучало: везением. «Почти все говорят, что они оказались в нужном месте и в нужное время», – заключает Чиксентмихайи. Я вспоминаю слова, услышанные от Дина Симонтона в Калифорнии. Гении, сказал он, хорошо умеют «ловить случай». Когда он это произнес, я впечатлился не больше, чем россказнями Т. П. о совпадениях. Сейчас я осознаю, что Симонтон, как обычно, был в чем-то прав.

Если какое-то место и может пролить свет на взаимосвязь случая и гения, – так это «город чудовищный, изумляющий и многолюдный», как сказал великий режиссер Сатьяджит Рай о своей родной Калькутте – городе радости, городе неудач и новых попыток и – на краткий (но славный) миг – городе гения.

Надо признать, что в наши дни Калькутта нечасто ассоциируется с гениальностью. Она стала символом убогой нищеты и бездарного управления, символом третьего мира. Однако еще не столь давно она была иной.

Приблизительно между 1840 и 1920 гг. Калькутта входила в число интеллектуальных столиц мира. Она пережила великий расцвет искусства и литературы, науки и религии. Этот город дал миру и нобелевского лауреата (первого в Азии), и лауреата премии «Оскар»[52], и литературу на стыке восточной и западной традиций (кстати, больше книг, чем в Калькутте, публиковалось только в Лондоне), и принципиально новый тип беседы (адда). И все это – лишь малая часть.

Среди светил калькуттского золотого века мы находим и писателей, и других замечательных людей. Например, Бонкимчондро Чоттопаддхай днем работал клерком, а ночью писал романы, вливая новые силы в старые культурные традиции. Генри Дерозио за свою трагически короткую жизнь не только написал множество тонких стихов, но и основал интеллектуальное движение («младобенгальцы»). Мистик Свами Вивекананда в 1893 г. побывал в Чикаго, где познакомил американцев с совершенно новой духовной традицией. Физик и энциклопедист Джагадиш Боше, один из основоположников радиооптики, показал, что грань между живой и неживой материей менее жесткая, чем раньше думали. А еще были удивительные женщины. Рассундари Деви выучилась грамоте, лишь когда ей было за двадцать. Но она написала первую полновесную автобиографию на бенгальском языке и воодушевила многих женщин на творчество.

Люди чувствовали, что живут в особое время, но никак его не называли. Сейчас оно известно как Бенгальское Возрождение. Названный по имени основной этнической группы в Калькутте, этот индийский ренессанс, подобно своему итальянскому предшественнику, возник внезапно на пепелище катастрофы. На сей раз катастрофой была не бубонная чума, а британцы. Кстати, если помните, шотландский расцвет также начался вскоре после того, как страну аннексировали англичане. Похоже, англичане всюду приносили беды и гений. «Без Запада пробуждение не состоялось бы, – говорит Субрата Дасгупта, уроженец Калькутты и хронист славных дней этого города. – Без Запада не случилось бы Возрождения».

Это не означает, что Бенгальское Возрождение было британским экспортным продуктом, как «Битлз» или теплое пиво, и что индийцы послушно глотали все, что предлагалось. Нет, Бенгальское Возрождение во многом было самобытным. И все же, как образно выразился один калькуттский ученый, британцы «оплодотворили индийскую мысль западными идеями». И эти идеи обрели собственную жизнь. Получилась хорошая встряска. Да не просто встряска – настоящее землетрясение.

«Трещины», вызванные этим землетрясением, пролегают через небольшую и малопримечательную церковь Святого Иоанна. Я прихожу сюда рано. Ворота еще закрыты, поэтому я жарюсь под уже палящим солнцем до тех пор, пока охранник (чокидар), сжалившись надо мной, не приглашает меня войти. Я иду по узкой кирпичной дорожке, миную ухоженную лужайку и метров через сто замечаю памятник из белого мрамора. Он возведен в честь Джоба Чарнока, агента Ост-Индской компании, жившего в XVII веке. Чарнок основал Калькутту. К нему и восходит процесс «оплодотворения». На камне выгравирована надпись: «ОН БЫЛ СКИТАЛЬЦЕМ, КОТОРЫЙ ПОСЛЕ ДОЛГИХ СТРАНСТВИЙ В ЧУЖОЙ ЗЕМЛЕ ВЕРНУЛСЯ В СВОЙ ВЕЧНЫЙ ДОМ».

Трогательно, но неточно. Эта земля лишь поначалу была ему чужой. А потом стала родной. Он женился на индусской вдове, причем спас ее от печальной участи: по тогдашнему обычаю вдовы кончали жизнь самоубийством, взойдя на погребальный костер почившего мужа. Впоследствии она родила ему четверых детей. Чарнок ходил в индийских свободных рубахах (куртах), курил кальян и пил крепкий самогон (арак). Сей основатель Калькутты, человек из добропорядочной английской семьи и гордый слуга королевы, воспринял местные обычаи основательно.

Думаю, многих это удивит. Мы привыкли думать (и вполне резонно), что британцы пытались править Индией, имея с ней поменьше контактов. Ведь существовали же в Калькутте два района: Белый город и Черный город[53]. А чего стоят такие цитадели колониализма, как «Бенгальский клуб», куда местным жителям вход был закрыт (если не считать посудомоек и официантов)! Некоторые британские колониалисты (а может, и большинство из них) соглашались с печально известными словами видного чиновника, лорда Маколи: «Вся туземная литература Индии и Аравии не стоит и единой полки хорошей европейской библиотеки». Однако были исключения. Некоторые британцы разглядели старую мудрость в том, что другие считали пережитками старины. И немало индийцев усмотрели мудрость у светлокожих и чопорных людей со странными взглядами на секс и Бога. Эти редкие индийцы и британцы совместно посеяли семена Бенгальского Возрождения.

Британцы были не первыми, а последними, кто возомнил, что может изменить Индию. До них были буддисты, моголы и прочие. Однако история Индии есть история аккультурации без ассимиляции. Отклик на чужеземные влияния был своеобразным: идеи не отвергались и не слепо принимались, а «индуизировались». Настоящая магия! Индийцы обошлись так и с Буддой (который чудесным образом стал аватарой Господа Вишну), и с McDonald's («Махараджа Мак» не содержит говядины, противоречащей индийскому обычаю). Получилась гибридная культура, которая ставит в тупик многих европейцев. Это удивление отразилось в известных словах британского экономиста Джоан Робинсон: «Для любого верного замечания об Индии обратное тоже будет верным».

Мы уже видели, как расцветает гений на перекрестках культур: вспомним великий Афинский порт или купцов средневековой Флоренции. Творческие культуры, которые возникали из этих смешений, были неизбежно гибридными – эдакими псами-дворняжками. Как справедливо сказал мне один индийский ученый, «нет ничего менее беспримесного, чем культура». Это относится и к гению. Гений вовсю заимствует («ворует»). Да, он добавляет и собственные ингредиенты к смеси. Но о беспримесной чистоте говорить всяко не приходится.

Калькуттская смесь была далеко не случайной. По выражению одного историка, она возникла из «бракосочетания народного гения с западной восприимчивостью». Этот брак был сознательным: Калькутта олицетворяет собой первый (и, возможно, единственный) в мире пример спланированного гения. «Нигде больше в современном мире новая культура не возникала из целенаправленного смешения двух более древних культур», – сказал поэт Суддхин Датта, живший под конец Бенгальского Возрождения.

Иду я однажды по улице, предельно начеку, как необходимо в Индии, готовый к угрозе или «совпадению», – и вдруг меня пронзает острое чувство дежавю, хотя в Калькутте я раньше не бывал. Быть может, проносится мысль, меня посетило что-то специфически индийское (скажем, воспоминание о прошлой жизни)? Так недолго и рассудком тронуться… мало ли примеров вокруг. Однако затем осознаю: Калькутта кажется мне столь знакомой потому, что она… уж очень похожа на Лондон. Как сказал мне завсегдатай Fairlawn, британцы «создали жаркую копию Лондона».

Будучи столицей Британской Индии, Калькутта служила в числе прочего лабораторией и опытным полигоном для интересных, но необкатанных идей. Именно здесь опробовали в задачах криминалистики дактилоскопию (изобретение, если помните, нашего старого друга Фрэнсиса Гальтона). Канализационная система и газовые светильники появились в Калькутте раньше, чем в Манчестере. Здесь энергично билась творческая жилка, пусть даже творчество возникло не само собой.

Дожди приносят в Калькутту долгожданный разгул стихии. Однако радостное облегчение от жары имеет свою цену: по улицам льются потоки воды, огни мерцают, а дорожное движение застопоривается. Так обстоит дело в наши дни. И так было одним июньским утром 1842 г. Вода переполняла улицы, из-под колес повозок и экипажей летела грязь, обрызгивая прохожих, но все эти неприятные условия не помешали толпе в несколько сотен человек, преимущественно индийцев, посетить погребение. С тяжелым сердцем склоняли они головы, проходя мимо гроба Дэвида Хейра, когда-то шотландского часовщика, а впоследствии педагога и филантропа. Люди не скрывали горя: «плакали и рыдали по нему, словно осиротели с его смертью», как сообщает очевидец. Один из ораторов назвал Хейра «борцом за современное образование и предвестником Эпохи Разума в стране, погрязшей в грязной трясине суеверий, доблестным воином свободы, истины и справедливости… другом тех, кто не имеет друзей».

Подобно Джобу Чарноку, Дэвид Хейр умер далеко от дома. Мы не знаем, что заставило его покинуть родную Шотландию ради неведомых и малярийных берегов Калькутты. В ту пору люди, пускаясь в подобные странствия, знали: скорее всего, они не вернутся домой. Быть может, подобно всякому доброму шотландцу, он искал приключений. Или пытался залечить какие-то раны, начать жизнь с чистого листа в новых краях. Как бы то ни было, попав в Индию, он не оглядывался назад. Он вникал в бенгальскую культуру, но вскоре – шотландец есть шотландец – в нем возобладало желание что-то подправить и улучшить.

Хейр продал бизнес и переключил внимание с бездушных часовых механизмов на живых людей. Этот бессребреник был прямой противоположностью равнодушному колонизатору. Он платил за обучение тех, кто не мог себе этого позволить, и глубоко интересовался благополучием учеников: по воспоминаниям друга, «их печаль становилась его печалью, а их радость – его радостью». Он учредил Индусский колледж – первый в Индии университет западного типа – и тем самым принес в Индостан шотландское представление об улучшении жизни через образование. Расцвет Калькутты в целом стал ярким примером того, как один золотой век порождает другой. Энтузиасты вроде Дэвида Хейра перенесли сюда дух Адама Смита и других шотландских титанов.

Я провожу часы и дни в пыльных архивах Азиатского общества, изучая прошлое. И чем глубже копаю, тем больше взаимосвязей нахожу. Обе нации были не дураки выпить, и, кажется, лишь они назвали в честь себя национальный напиток: скотч – в честь шотландцев, бангла – в честь бенгальцев. Оба края страдали от чувства своей неполноценности. Калькутта, говорит писатель Амит Чаудхури, находится в «конфликте сама с собой». Это очень по-шотландски и напоминает мастера Броди. Кроме того, оба народа терпели унижения. Как же им удалось породить стольких гениев?

Опять-таки, всему свое время. Дэвид Хейр появился в Калькутте, когда в городе бурлили разнородные течения. «Хейр внимательно присматривался к этим столкновениям конкурентных идеологий и всячески пытался синтезировать их таким образом, чтобы Восток и Запад могли встречаться, брать и отдавать», – говорит его биограф Пири Миттра.

Начальство Хейра поддерживало его усилия, но не из альтруизма, а потому, что нуждалось в образованной и грамотной рабочей силе. Оно многое не учитывало. Подобно клирикам Шотландской церкви, которые учили людей грамотности в надежде, что те будут читать Библию, британские колониалисты повышали грамотность индийцев, полагая, что те станут клерками. Однако вместо города клерков возник город поэтов.

Швейцар открывает двери – и я оказываюсь на Саддер-стрит. Она не очень широкая, но жизни в ней хватит на небольшой город. Я прохожу мимо хостелов для пеших туристов – убогих строений, где комнату можно снять по цене пива в Fairlawn. Прохожу мимо кафе Blue Sky с блюдами индийской, китайской, тайской и итальянской пищи (на удивление вкусными). Мимо магазинчиков, которые умудряются втиснуть немыслимое количество товаров в помещение размером с небольшую квартиру. В какой-то момент меня чуть не сбивает такси, едущее по встречной полосе. Правила дорожного движения здесь воспринимаются не догматически: если вы видите красный свет, можно остановиться, но можно и не останавливаться. Улицы с односторонним движением? Раз в день они меняют направление. (Это очень интересное время дня.) Дорожные полосы? Давайте не будем формалистами. Это для других водителей, менее креативных. И наконец, нет на Земле места более креативного, чем калькуттский перекресток.

Скажу прямо: Калькутта – город страшноватый. Но это – симпатичная страхолюдность, как у утконоса или броненосца либо у беззубой старушки, при виде которой теплеет на сердце. Как говорит писатель и кинокритик Читралеха Басу, эта уродливость «непостижимо притягательна».

Уродливость может иметь свои плюсы. Взять хотя бы Rolling Stones. В интервью 2003 г. гитарист Рон Вуд сказал о своем напарнике Ките Ричардсе: «Кит принес атмосферу потрепанности, без которой мы многое потеряли бы». К гладкой поверхности ничего не прилипает. И нашей творческой жизни не обойтись без определенной грубоватости, даже уродливости.

Я подхожу к многолюдному Новому рынку. Рабочие еще спят прямо на мостовой, орава ребят играет во что-то вроде крикета, чайваллы готовят чай на очагах, рекламный щит превозносит достоинства крема для подмышек, дети смеются, свиньи рыщут в мусорной куче, а цыплята кудахчут в корзинах. На улицах Калькутты пища готовится, продается, потребляется и покидает организм. Вся жизнь протекает на виду. Люди чистят зубы, мочатся и делают много такого, что в других местах земного шара происходит за закрытыми дверями.

Все это мной уже видано. Агора в Афинах, берег озера в Ханчжоу, площади Флоренции, улицы старого Эдинбурга… Жизнь на виду увеличивает количество и многообразие стимулов. Одно дело ехать на заднем сиденье лимузина, и совсем другое – в битком набитой электричке. Если в ходе творчества мы, образно говоря, связываем разрозненные точки в линии, то чем больше точек у нас будет, тем лучше. Но в частных пространствах точки-факты припрятаны. Публичные же показывают все без стеснения.

Творчество требует кинетической энергии. Вот уж чего в Калькутте хоть отбавляй, пусть даже рассеянной, в «вечном движении без единого направления», как выразился местный писатель. В Калькутте ничего особенного не происходит, а если и происходит, то не быстро. И это в порядке вещей. Да будет движение! А куда – дело второстепенное. Как мы уже видели, движение способствует творческому мышлению. Достаточно вспомнить прогулки античных философов по Афинам или Марка Твена по своему кабинету. В физическом плане они никуда не попадали, но в мыслях уносились далеко-далеко.

Сохраняя бдительность, прохожу еще метров двадцать и замечаю небольшую статую. Она приютилась между бюро путешествий и чайным ларьком. Статуя изображает бородатого мудреца с гирляндой из ноготков вокруг шеи.

Каждому Возрождению нужен человек Возрождения. Во Флоренции им был Леонардо, а в Эдинбурге Дэвид Юм. В Калькутте же – Рабиндранат Тагор, поэт, писатель, драматург, общественный деятель и нобелевский лауреат. Он воплотил в себе весь цвет Бенгальского Возрождения. Впрочем, при всей его многосторонности под конец жизни он обобщил ее в двух словах: «Я – поэт». Все остальное было для него вторично. Это указывает на очевидную, но важную черту людей, живущих творческой жизнью: они видят в себе творцов и не боятся это признать. «Я – математик», – провозглашал Норберт Винер в названии своей автобиографии. Гертруда Стайн пошла на шаг дальше и смело объявила: «Я – гений!»

В наши дни Тагора в Калькутте не столько читают, сколько почитают. Его образ – неизменно с длинной волнистой бородой и умными, морщинистыми глазами – ждет нас буквально повсюду. Его песни льются из репродукторов на перекрестках. В книжных магазинах его произведениям отведены целые разделы. «Как же вы не читали Тагора?» – удивляются мои знакомые. Мне цитируют знаменитые слова Йейтса: прочесть одну строчку Тагора – значит «забыть все беды мира». Есть два вида гениев. Одни помогают нам понять мир, другие – забыть его. Тагору удавалось и то и другое.

Произведения Тагора непреходящи, что как раз отличает гениев. В нем нет ничего вчерашнего. Однажды я вхожу в музыкальный магазин и застываю, пораженный. Мало того, что на планете, оказывается, еще остался такой магазин – так он еще и наполнен песнями Тагора. Его музыке посвящены целые ряды. Это все равно, как если бы в США сохранились музыкальные магазины, а главное место в них занимал Гершвин. Если гения можно опознать по неувядаемости славы, то Тагор точно гений. Один популярный музыкант говорит мне за чашкой кофе: «Тагор – самая современная форма музыки. Современнее его никого нет: можно пойти в туалет и напевать его песню. Можно сесть в автобус и напевать его песню. Люди так и поступают».

Золотой век подобен супермаркету: выбирай – не хочу. А что ты выберешь, уже зависит от тебя. Покупка в супермаркете не гарантирует изысканной трапезы, но делает ее возможной. К тому моменту, когда Тагор стал взрослым, основы Бенгальского Возрождения уже были заложены. «Супермаркет» открылся. Тагор стал в нем частым и творческим покупателем. Узость была чужда ему, как и многим гениям. Он черпал вдохновение всюду, где мог: в буддизме, классическом санскрите, английской литературе, суфизме и даже у баулов – странствующих певцов, которые скитались от деревни к деревне. Гений Тагора был гением синтеза.

Желая больше узнать о Тагоре, я отправляюсь в его родовое имение Джорасанко. С удовольствием обнаруживаю, что атмосфера времени не исчезла. Здание из красного песчаника выглядит несколько изношенным, но в целом таким же, каким было при Тагоре.

Вхожу, снимаю, согласно инструкции, туфли – священная земля! – и меня приветствует лучезарная Индрани Гхош, смотрительница музея Тагора. Это крупная женщина, чья улыбка хорошо согласуется и с полнотой, и с бордовым бинди на лбу. Ее кабинет с виду тоже допотопен. Старые шкафчики для документов, маломощный и шумный потолочный вентилятор, потрепанные стулья из ротанговой пальмы – все это освещено тем бледным флюоресцентным светом, который можно найти в офисах индийских чиновников и шотландских ученых.

Неудивительно, что она поклонница Тагора:

– Уж не знаю, существуют ли боги и богини, но Тагор существовал. И для меня он как бог.

Некоторое время мы сидим в молчании.

– Вы ведь хотите услышать сердцебиение города Тагора, я правильно понимаю?

Да, правильно.

Тогда, говорит она, я не ошибся местом. Именно здесь Тагор рос. Кстати, в детстве он испытывал одновременно одиночество и постоянный приток впечатлений. Будучи младшим из пятнадцати детей, Тагор был постоянно окружен хаосом и культурой – и на улицах, и дома. Подумать только: кругом босые и шальные маленькие Тагоры…

Да, это было буйное и бурное время. Годами позже Тагор напишет: «Оглядываясь назад, на свое детство, я понимаю, что чаще всего меня посещала мысль, что я окружен тайной». Эта тайна, как и сопутствующий хаос, одновременно возбуждала и воодушевляла его.

Хаос. Зачастую это слово ошибочно используется как синоним «анархии». «Что за хаос!» – возмущаемся мы, зайдя в комнату взрослеющей дочери. Можем назвать хаотичным и свой внутренний мир. Но мы полагаем, что хаос плох и что от него надо избавляться любой ценой.

А что, если мы ошибаемся? Что, если ничего худого в хаосе нет? Что, если он способствует творческим прорывам?

В первый момент звучит дико. Разве творческие люди не доискиваются возможности сдержать хаос и нащупать «форму, которая позволит беспорядку улечься», как сказал Сэмюэл Бекетт? Все верно, но иногда они ищут и хаоса, а если не находят, то создают его. Хаос на письменном столе Бетховена… Хаос в личной жизни Эйнштейна… Одним словом, хаос рукотворный. Творческим людям известно: произвольность – слишком важная вещь, чтобы оставлять ее воле случая.

Жажда хаоса, а не только порядка глубоко укоренена в нас и, по некоторым данным, тесно связана со строением нервной системы. Много лет назад невролог Уолтер Фримен провел любопытный эксперимент: выяснил, как мозг реагирует на новые запахи. Он прикреплял электроды к голове кроликов, а затем давал им почувствовать различные запахи, частью знакомые, а частью нет. Сталкиваясь с новым и неизвестным запахом, мозг кроликов входил в состояние, которое Фримен называет: «Я не знаю». Этот источник хаоса позволяет мозгу «избегать всех видов деятельности, усвоенных ранее, и вырабатывать новый вид».

Фримен заключает: хаотические состояния нужны мозгу, чтобы обработать новую информацию (в данном случае – новые запахи). «Без хаотического поведения нервная система не может добавить новый запах в свой репертуар изученных запахов», – пишет он.

Выводы Фримена имеют колоссальное значение. Получается, что хаос не мешает творчеству, а составляет важный его ингредиент. Наш мозг созидает не только порядок из хаоса, но и хаос из порядка. Творческий человек не воспринимает хаос с ужасом, а смотрит на него как на кладезь информации. Да, эта информация лишена для нас смысла. И все же потенциально она важна, поэтому пренебрегать ею не стоит.

Творческий человек сотрудничает с хаосом, но сотрудничество не есть капитуляция. Вечный хаос ничуть не полезнее для творчества, чем идеальный порядок. И все же, как отмечает бельгийский химик и нобелевский лауреат Илья Пригожин, где-то между ними есть волшебная и удивительная смычка: «Внутри нее существуют все возможности». Творческие люди постоянно пребывают в вечном танце на краю хаоса.

Судя по недавним исследованиям, это удивительно могущественный танец. Ученые провели эксперимент: предоставляли испытуемым фигуры самых разных форм – линии, круги, треугольники, кольца и т. д., – из которых те могли создать предметы с узнаваемой функцией (скажем, мебель, посуду или игрушки). Затем жюри оценивало степень креативности продуктов. Но одни испытуемые могли выбирать категорию предметов и/или исходные формы самостоятельно и целенаправленно, а другим экспериментаторы просто передавали готовый вариант, выбранный случайным образом.

Результаты оказались неожиданными и недвусмысленными. Самые креативные продукты были созданы в тех случаях, когда и категория предметов, и исходные формы представляли собой результат случайной генерации. Чем меньше оставалось выбора, тем ярче проявлялось творчество. Возможно, это удивит вас, поскольку в нашей культуре есть культ выбора (или иллюзия выбора?). Однако случайность – более мощный эликсир творчества. Почему? Опять-таки, объясняет Дин Симонтон, все дело в ограничениях. «Отталкиваясь от полностью неожиданного, испытуемые должны были изыскать максимум творческих возможностей», – заключает он. (Конечно, всему есть мера. Избыток случайных стимулов породит вместо гениальности невроз.)

Мы раскрываемся в «хаотической» и стимулирующей среде. Это верно не только в психологическом, но и в физиологическом плане. У крыс, выросших в обстановке, богатой стимулами, формируется больше кортикальных нейронов – мозговых клеток, которые обеспечивают мышление, восприятие и сознательное движение. Их мозг больше весит и содержит более высокие концентрации важных химических веществ в сравнении с крысами, которые не получили такой стимуляции. Наше тело и наш ум жаждут не просто стимулов, но комплексных и многообразных стимулов.

Видный кардиолог Ари Гольдбергер в свое время выяснил нечто неожиданное: здоровое сердцебиение отличается не регулярностью и ритмичностью, а нерегулярностью и хаотичностью. Он эмпирически доказал: скорую остановку сердца предвещает именно крайняя регулярность, а не нерегулярность. Еще один пример мы находим у эпилептиков. Раньше считалось, что эпилептические припадки возникают в результате хаотической деятельности мозга. На самом деле все наоборот: «Во время припадков ЭЭГ становится регулярной и периодической, тогда как нормальная ЭЭГ нерегулярна», – отмечает Алан Гарфинкель, профессор медицины из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе.

В Калькутте такой пестроты случайности было и остается вдоволь. Здесь нет ни двух одинаковых перекрестков, ни двух одинаковых дней. Когда молодой музыкант по имени Арка говорит мне, что в Калькутте ему нравится прежде всего то, что «хаос и безумие имеют свой ритм», он высказывает не только поэтическую, но и научную истину. Хаотической системе присущи границы и особая упорядоченность. Она не равнозначна анархии, то есть полному отсутствию цели и правил. Разница между хаосом и анархией подобна разнице между танцевальной группой и массовой дракой. В хаосе есть свой танец.

Неудивительно, что жители Калькутты вдохновляются хаосом и ищут его. Они открыто флиртуют со случайностью и совпадением и, без сомнения, от души согласятся со словами Эрика Юхана Стагнелиуса, шведского поэта XIX века: «Хаос – это сосед Бога».

Тагоры хорошо знали эту истину. Их суматошный дом напоминал центр художественного творчества, где регулярно ставились пьесы и проходили концерты. «Мы писали, мы пели, мы актерствовали, мы всячески проявляли себя», – вспоминал Тагор.

Однако в этом огромном здании обитало и одиночество. Отец Тагора, помещик и торговец, часто путешествовал, а возвращаясь домой, держался особняком. Это типично для биографии гениев: от одного из родителей (а то и от обоих) любви не дождешься. Гений растет, лишенный эмоционального комфорта, а потому так или иначе ищет компенсации. Как сказал Гор Видал, «ненависть к тому или иному родителю может сделать из человека Ивана Грозного или Хемингуэя; преданная же и любящая любовь сразу двух родителей может абсолютно уничтожить художника».

Я вхожу в комнату, ощущая босыми ногами холод мраморного пола, и передо мной предстают картины Тагора. Некоторые из них совсем простые, словно ребенок рисовал, другие сложны и вселяют беспокойство. Много портретов женщин в накидках с тревожным взором, устремленным вдаль. Вообще-то Тагор не собирался становиться художником. Он увлекся живописью случайно, в силу совпадения. И то, как это произошло, многое говорит о природе творчества.

Началось, как и все в его жизни, со стихов. Их легкость обманчива: в каждую строфу вложено множество пота. Вечно стремящийся к совершенству, он снова и снова вымарывал строки и даже целые страницы. Обдумывая точное слово, разрисовывал бумагу завитушками. Получались изящные орнаменты.

Однажды он показал свои завитушки другу, Виктории Окампо. Она взглянула на них и удивилась: «Что ж вы не рисуете?»

И тогда, в возрасте 67 лет, не имея художественной подготовки, он взялся за кисть и стал рисовать. В течение следующих 13 лет Тагор создал около 3000 рисунков и картин.

В связи с этим мне вспоминается джазист-ударник, описанный Оливером Саксом в книге «Человек, который принял жену за шляпу». Музыкант страдал синдромом Туретта. У него случались внезапные и неконтролируемые тики, создававшие во время игры сбои. Однако всякий раз, когда возникала такая «ошибка», он делал ее отправной точкой импровизации. Непосвященный слушатель слышал не ошибку, а яркий экспромт.

Этот джазист, как и Тагор со своими завитушками, удивлял сам себя, обеспечивал встряску сам себе. С точки зрения теории хаоса сбой в мелодии был чистой воды случайностью. Однако джазист умело превращал его в точку бифуркации. Представьте себе бурную реку: вода набегает на валун, после чего разделяется на два потока. Валун есть точка бифуркации, в которой турбулентная и хаотическая система делится на новые системы. Точки бифуркации выглядят как препятствия, но в реальности дают возможность «перевести стрелки». Все гении обладают этой способностью превращать случайное событие (даже ошибку) в возможность пойти новым и неожиданным путем. Здесь необходима, выражаясь языком психологов, когнитивная гибкость. А я бы сказал, что люди вроде этого джазиста отважны.

В соседней комнате я замечаю черно-белую фотографию: Тагор, со своей седой шевелюрой и бородой, стоит плечом к плечу со столь же косматым человеком. Напряженный взор Тагора устремлен прямо вперед. Второй мужчина выглядит раскованнее, а на его устах затаилась легкая усмешка. Это Альберт Эйнштейн.

Гиганты мысли встречались несколько раз: сначала в Берлине в 1926 г., затем в Нью-Йорке. До чего же странная пара! Тагор, «поэт с головой мыслителя», и Эйнштейн, «мыслитель с головой поэта», как сказал Дмитрий Марьянов, родственник Эйнштейна. Удивительная концентрация мысли образовалась в той комнате, «словно беседовали две планеты» (по выражению Марьянова).

Но эти планеты вращались по разным орбитам: гениям не удавалось найти общий язык. Как саркастически заметил философ Исайя Берлин, их встреча стала «полной не-встречей умов».

Речь зашла о природе реальности. Тагор заявил, что наш мир относителен и его реальность обусловлена нашим сознанием. Эйнштейн возразил:

– Если людей вдруг не станет, сделается ли Аполлон Бельведерский менее прекрасным?

– Да! – Ибо наш мир есть человеческий мир.

– Я согласен с концепцией красоты, но не с концепцией истины.

– А почему нет? – парировал Тагор. – Истина реализуется через людей.

Повисло молчание. Потом Эйнштейн, этот строгий ученый, произнес чуть слышным шепотом:

– Я не могу доказать правильность своей концепции, но это – моя религия.

Стоит ли удивляться, что они не нашли общий язык? Не думаю. Вспомним, какими колкостями обменивались Микеланджело и Леонардо, словно обидчивые подростки. Вопреки избитому клише, великие умы не мыслят одинаково. В противном случае цивилизация не достигла бы прогресса.

А тот факт, что Тагор познакомился с Эйнштейном в ходе своих путешествий, неудивителен. Тагору не сиделось на месте. Однажды он сказал, что так много ездит по свету, чтобы «правильно видеть». И все же он снова и снова возвращался в Калькутту.

Это легко понять. Неоднозначность способствует творчеству – а можно ли найти более неоднозначный город, чем Калькутта, в такой стране, как Индия? И Тагор не сторонился этой двойственности – он радовался ей. Он находил радость в неожиданностях и противоречиях, а более всего, замечает писатель Амит Чаудхури, был «пленен совпадением».

Когда я читаю эти слова, мне сразу вспоминаются рассуждения Т. П. о «возможности совпадения». Что именно он имел в виду? И какое отношение имеет совпадение к гениальности?

Проведите следующий эксперимент. Налейте немного воды на очень гладкий поднос. Видите, как она собирается в узоры – сложные и подчас прекрасные? Дело в том, что на нее действуют разнообразные силы (в частности, гравитация и трение), нередко вступающие друг с другом в конфликт (гравитация хочет, чтобы вода растеклась по подносу тонкой пленкой, а трение хочет собрать воду в компактные шарики). Сколько бы вы ни повторяли данный опыт, вы будете получать разные результаты. И не потому, что процесс случаен (это не так!), а потому, что выявить взаимодействие тончайших вариаций исключительно сложно. «Крошечные случайности – такие, как мельчайшие пылинки и незримые шероховатости в поверхности подноса, – усиливаются положительной обратной связью и разрастаются в серьезные различия», – объясняет Митчелл Уолдроп в своей книге «Сложность».

Этот опыт – образец сложного явления. Именно сложного, а не просто многосоставного. Разница может показаться неочевидной, но она есть. Многосоставное сводится к индивидуальным составляющим, сложное – нет, оно всегда представляет собой нечто большее, чем просто сумму своих частей. Это не связано напрямую ни с количеством частей, ни со стоимостью объекта. Реактивный двигатель многосоставен. Майонез сложен. В реактивном двигателе вполне можно заменить одну деталь другой, оставив в неприкосновенности его фундаментальную природу. Он останется двигателем (хотя может стать нерабочим). Если же заменить один из ингредиентов в майонезе, он перестанет быть майонезом – теряет свою «майонезность». Компоненты существенны не сами по себе – существенно их взаимодействие.

В сложных системах с большей вероятностью возникает то, что ученые называют эмерджентностью[54]. Простой пример эмерджентного явления – влажность. Что такое влага с молекулярной точки зрения? Сколько ни изучай индивидуальные молекулы воды, не обнаружишь и следа влажности. Лишь когда достаточное количество молекул соединятся, возникает качество, именуемое влажностью. Эмерджентное явление представляет собой новый вид порядка, созданный из прежней системы.

К числу эмерджентных явлений можно отнести и такие скопления гениев, как Калькутта. Вот почему их сложно предсказать. Здесь столкнулись британская и индийская культуры, но их столкновение было сложным. Будь одна вариация чуть иной – и золотой век не случился бы.

Как мы уже видели в Китае, творчество неразрывно связано с древними космогониями. Западное представление о творении «из ничего» (ex nihilo) – лишь одно из пониманий творчества. А есть еще индийское понимание. И по-моему, оно также помогает объяснить творческий расцвет.

В 1971 г. Ральф Холлмен, профессор философии из Городского колледжа Пасадены, написал подзабытую ныне статью «К вопросу об индусской теории творчества». Он сразу признает, что в его выкладках много домыслов, ибо нигде в индусских текстах творческий акт не описан напрямую. Однако кое-какие линии и тенденции древней литературы можно обозначить – и Холлмен пытается это сделать.

Отчасти индусская космогония напоминает китайскую. Если помните, китайцы придерживались циклического понимания времени и истории. Изобретение невозможно – возможно лишь новое открытие старых истин и их сочетание на необычный лад. «Человек не может творить из ничего и в состоянии лишь создавать новые взаимоотношения между существующими материалами», – говорит Холлмен, отмечая, насколько это противоречит западному подходу с его акцентом на новизну.

Мы зациклены на инновациях. Мы и помыслить не можем такую концепцию творчества, в которой им не отведена главная роль. Коль скоро творческая личность не творит новое, то чем же она занимается? По мнению Холлмена, «место оригинальности занимает интенсивность». Для индусов гений подобен лампочке, освещающей комнату. Комната всегда была и всегда будет. Гений не создает и даже не открывает комнату – он освещает ее. И это весьма существенно: не будь освещения, мы не узнали бы об этой комнате и о чудесах, которые она скрывает.

В разных верованиях акцент делается на разных чувствах как путях к божественному. У индусов во главе угла стоит ви́дение. Индус идет в храм не для «поклонения», а для даршана – ви́дения божества. Видение не часть поклонения: оно и есть поклонение. В иудеохристианской традиции мир возникает по слову Яхве. В индусской же космогонии Брахма видит, что мир уже есть. Так и творческий человек видит то, чего не видят другие. «У него есть способность замечать вещи, позволять им заполнять все поле своего зрения», – говорит Холлмен. Это – видение как форма знания.

Таким образом, видение оказывается превыше остальных чувств – и это многое объясняет. Когда я смотрю, скажем, на индийский книжный магазин, я вижу только хаос: от пола до потолка лежат кипы, в которых свалено все подряд, от Тагора до Гришэма. Однако продавец видит здесь же скрытый порядок. И когда однажды я прошу конкретную книгу (а именно исторический роман «Те дни»), он извлекает ее за считаные секунды.

И такова вся Калькутта. Скрытый порядок присутствует тут повсюду: чайваллы готовят все чашки чая на один манер, а рикши умело лавируют между машинами. Джон Чедвик – ученый, который помог дешифровать критское линейное письмо Б, – однажды сказал: «Труды всех великих людей ознаменованы умением увидеть порядок в кажущемся беспорядке». Такова и особенность всех великих мест, ибо в них хорошие идеи легче увидеть. Они заметны.

Если смотреть на творчество под этим углом, все меняется. Дело уже не в знании, а в умении увидеть. Стив Джобс не был индусом и не факт, что был гением, но хорошо понимал важность видения. «Когда вы спрашиваете творческих людей, как им удалось что-либо сделать, они ощущают легкую вину, – сказал он с нетипичной для него скромностью, – ибо ничего особенно не сделали, а только увидели. А потом им показалось это очевидным».

Колледж, основанный Дэвидом Хейром, сейчас называется Окружным университетом. Как и многое в этом городе, он видел лучшие дни. Краска всюду шелушится и отваливается. Стены имеют отцветший и увядший вид. Хотя, если постараться, можно вообразить, какой была жизнь в те времена: толчея студентов, привкус безграничных возможностей и ощущение, что ты если и не создаешь новый мир, то, во всяком случае, воссоздаешь…

Я иду среди массивных зданий из красного песчаника с их сводчатыми проходами и внушительными колоннами. Замечаю изображение Тагора – благородная седая борода и темные одежды, – а рядом бюсты почтенных профессоров, которые преподавали здесь в те золотые дни. Что ж, интересно. Но пришел я сюда не за этим.

Ага, вот и маленькая табличка. Она указывает путь к факультету физики. На стене кто-то нацарапал: «Пространство и время еще лучше эволюционировали бы без нас». Звучит очень по-бенгальски: умно, с глубинным подтекстом и задиристо.

Вхожу в офис. Чтобы представить, как он выглядел в XIX веке, не нужны какие-то особенные умственные усилия: не изменилось почти ничего. Я вижу изящный серебряный самовар, аспидную доску, деревянный ящик для жалоб, большие стальные шкафы для документов, старинные парижские часы, фотографию Эйнштейна, а в углу – груду ржавого лабораторного оборудования.

Этот офис некогда принадлежал великому ученому Джагадишу Боше, выдающемуся представителю Бенгальского Возрождения. Он первым из индийцев вошел в закрытый дотоле клуб западной науки и первым из индийцев получил американский патент (за «детектор электрических возмущений»; кстати, он вообще не любил патентовать изобретения: мол, научные открытия принадлежат всему человечеству). Он также проводил эксперименты с радиоволнами, а согласно некоторым данным, изобрел радио за годы до Маркони.

У Боше было много общего с его другом Рабиндранатом Тагором. Подобно Тагору, он многое заимствовал у Запада, но не был продуктом Запада. Его научный подход, как и поэзия Тагора, также глубоко обязан индийскому мировоззрению. Он полагал, что поэт и ученый имеют общую цель: «найти единство в обескураживающем многообразии». Боше и Тагор были монистами – верили, что Вселенная, при всем своем удивительном многообразии, едина и из этого единства ничто не выпадает.

Профессиональная судьба Боше была драматична (или, если смотреть на нее с точки зрения теории хаоса, имела точки бифуркации – развилки на пути). Он поступил на медицинский факультет в Лондоне и, казалось, имел все шансы стать хорошим, пусть и не выдающимся врачом, – но подхватил загадочную болезнь. Хвори способствовало невыносимое зловоние в анатомичке. С великим сожалением покинув медицинский факультет, Боше отправился на поезде в Кембридж, где стал изучать физику, химию и биологию. Там он, к своей радости, обнаружил, что именно в этом его подлинное призвание: в сугубо научных исследованиях.

Завершив учебу, Боше в 1885 г. вернулся в Индию и, вопреки возражениям со стороны нескольких британских чиновников, получил должность профессора физики в Индусском колледже. Это был самый престижный вуз Индии, но все же, по западным меркам, простоватый и без должного технического оснащения. Боше стал импровизировать: он выступал и «лаборантом, и изготовителем инструментов, и экспериментатором – мастером на все руки», пишет Субрата Дасгупта.

Звездный час Боше настал в августе 1900 г., когда он отправился делать доклад на Международную конференцию по физике в Париж. Он еще не знал, что этот доклад изменит всю его карьеру. Выходя на подиум, нервничал: ведь в Калькутте у него не было коллег, с которыми он мог обсудить свои необычные находки, а тут в аудитории сидят самые выдающиеся физики мира!

Полностью сосредоточившись и судорожно сглотнув, Боше изложил свои находки. Он объяснил, что в ходе экспериментов с радиоволнами его приборы испытали своего рода «усталость», сродни той, что бывает у человеческих мышц. После «отдыха» приборы обретали прежнюю чувствительность. Отсюда Боше сделал удивительный вывод: неживая с виду материя на самом деле жива. «Трудно провести грань и сказать: здесь заканчивается физическое явление и начинается физиологическое. Или: это бывает с мертвой материей, а это – только с живой материей», – говорил он коллегам.

Доклад был встречен гробовым молчанием и недоверием (обычная участь революционных идей!). Боше столкнулся с целым рядом препятствий. Ему мешал британский расизм, а впоследствии и еще более серьезная преграда – научная зашоренность. Как физик, ставящий опыты над растениями (его последняя сфера интересов), он вторгался в чужую епархию. Реакция специалистов была предсказуемой: что физик смыслит в ботанике? Между тем именно статус и точка зрения аутсайдера позволяли Боше проводить, как выразился бы Дарвин, «эксперименты для глупцов». Кому еще придет в голову предложить дозу хлороформа куску платины, как сделал Боше в одном из своих экспериментов?

Боше выходил за привычные рамки. Это получалось у него естественно, само собой. Если ты веришь в монизм – единство в многообразии, – границы не столь уж значимы. Барьеры – иллюзия. На возрастающую специализацию в науке Боше смотрел с тревогой. Он опасался, по его словам, что дисциплина «потеряет из виду фундаментальный факт: вполне может существовать единая истина, единая наука, охватывающая все области знания». Одна из его книг открывается эпиграфом из Ригведы, индусского священного текста: «Что есть одно, вдохновенные называют многими способами»[55].

В индийской науке божественное всегда рядом. «Уравнение не имеет для меня смысла, если не содержит мысли о Боге», – сказал великий индийский математик Сриниваса Рамануджан. Боше также открыто признавал «подспудные богословские предпосылки» в своих работах (мало кому из западных ученых сейчас это придет в голову!). Но если подходить к миру с этих позиций, объяснял он, открытия, подобные его открытию, перестанут казаться невероятными: «Ибо каждый шаг науки совершался благодаря включению того, что казалось противоречивым или странным, в новую и гармоничную простоту».

Я читаю эти строки – и в мое сознание муссонным облаком врываются слова Брэди. «Есть хаотический набор фактов, которые с виду друг с другом не связаны. А потом кто-то приходит и говорит: "Постойте-ка! Вот как все это согласуется одно с другим". И нам это по душе». Все гении делают мир чуточку проще. Точки соединяются в линии. Вскрываются взаимосвязи. На закате карьеры Боше сказал, что ему доставляло великое удовольствие увязывать между собой «многочисленные явления, между которыми на первый взгляд нет ничего общего». Это не только хорошо резюмирует его деятельность, но и отчетливо показывает, что такое творческий гений.

Сделал бы Боше все эти открытия без Запада? Разумеется, нет. Он прожил бы свой век в деревне и не посещал бы даже школу в Калькутте: без британцев не было бы ни школы, ни Калькутты. Но он бы, наверное, не сделал бы эти открытия и в том случае, если бы родился в Лондоне и получил английское воспитание. По словам Субраты Дасгупты, Боше – «еще один яркий пример того межкультурного ума, которым отличалось Бенгальское Возрождение». «Индо-западный ум», как он называет его, выказывает исключительную способность «перемещаться между двумя мирами».

Хотя, на мой взгляд, гений индо-западного ума заключен не в его индийской и западной долях, а в пространстве между ними. Необычные плоды принесла Калькутта в конце XIX века: гении промежутка, гении дефиса! Сунетра Гупта, литератор и профессор теоретической эпидемиологии Оксфордского университета, говорит: «Калькутта научила меня, что лучше всего пребывать между культурами и их дискурсами».

В 1917 г. Боше учредил исследовательский институт, который носит его имя. Он существует и сегодня, и однажды, среди мощного муссонного ливня, я наведываюсь туда. Захожу в главный лекционный зал, гляжу на куполообразный свод и религиозные изображения. Возникает ощущение, что я попал не в научный институт, а в храм! Но так и было задумано. Открывая институт, Боше почтил роль науки, но добавил: «Есть и другие истины, которые останутся за пределами даже сверхчутких методов, известных науке. Для них требуется вера, проверенная не несколькими годами, а всей жизнью».

Надо ли удивляться, что карьера Боше была нелинейной. Сколько ему ставили палки в колеса! Однако он относился к этим перипетиям спокойно, ибо понял, что «иногда поражения важнее победы». А под конец жизни сосредоточился (по мнению некоторых – помешался) на своей гипотезе о том, что растения обладают «латентным сознанием». Ему не удалось доказать это, и он умер «ученым-еретиком и полузабытым мистиком» (по словам исследователя Ашиша Нанди).

Сказано чересчур резко. Мне больше по душе слова из «Британской энциклопедии», написанные вскоре после смерти Боше: его труды «столь сильно опередили свое время, что дать им точную оценку невозможно».

Деятельность Боше была плодом многих факторов, и совпадение сыграло здесь немалую роль. Он не пытался доказать «тезис Боше», как теперь называют его выкладки по поведению неживой материи. Он наткнулся на него случайно, проводя опыты в совершенно другой области: занимаясь радиоволнами. Приборы вели себя странно. Он мог бы не обратить внимания на эту аномалию и списать все на плохое оборудование, но не сделал этого. Он стал вникать в ситуацию.

А сейчас переместимся в лето 1928 г., в одну лондонскую лабораторию. Микробиолог по имени Александр Флеминг выращивает бактерии стафилококков в чашках Петри по ходу изучения простудных заболеваний в больнице Святой Марии. Однажды он замечает нечто необычное – чистое пространство там, где его не должно быть.

Многие биологи (а может, и большинство) не придали бы этому значения. Однако Флеминг ощутил укол любопытства: как это могло получиться? И выяснил, что, пока одна из чашек оставалась открытой, в нее попала плесень. Плесень принадлежала к роду пенициллиновых и уничтожила бактерии, освободив пространство в чашке. Новое антибактериальное вещество Флеминг назвал пенициллином. Так появился первый в мире антибиотик.

Впоследствии Флеминг размышлял о том, как все совпало: «Существуют тысячи видов плесени и тысячи видов бактерий. Вероятность того, что нужная плесень попадет в нужное место в нужное время, была не больше шанса выиграть на ирландском тотализаторе».

Возможно. Однако некоторые факторы работали на Флеминга. Выросший на ферме в шотландской глубинке, он подсознательно был скопидомом и барахольщиком – не выбрасывал никакие вещи, если не считал их стопроцентно ненужными. Так и тут: он неделями держал чашки со стафилококками – и додержался: нашел в них нечто необычное. Одним словом, прав Луи Пастер: «Случай благоволит подготовленному уму».

Велико число случайных открытий! Это и закон Архимеда, и закон всемирного тяготения Ньютона, и динамит, и рукописи Мертвого моря, и тефлон. Для открытий удачных и неожиданных есть даже особое слово: серендипность (serendipity).

Серендипность – слово выдуманное, даже в большей степени выдуманное, чем многие другие слова. Честь его изобретения принадлежит британскому писателю и политику Горацию Уолполу. В письме к другу (1754 г.) он рассказывает, какое волнение испытал, обнаружив старую книгу с гербом семьи Капелло, который был нужен ему для украшения картинной рамы. Свою удачу Уолпол приписывает необъяснимой способности находить все, что ему нужно, «à point nommé (в нужном месте и в нужное время. – Э. В.) – стоит только покопаться».

Дальше в письме он упоминает, что недавно прочитал интересную книгу под названием «Три принца из Серендипа». (Серендип – древнее название Шри-Ланки.) По его словам, эти принцы «в силу случая и смекалки вечно открывали вещи, которые не искали».

В данной фразе ключевое слово – «смекалка» (его часто упускают из виду). Да, «серендипные» открытия случайны. Но делает их не каждый встречный-поперечный! Александр Флеминг годами изучал микробиологию к тому моменту, как заметил странность с чашками Петри. Альфред Нобель давно ставил опыты с различными формами нитроглицерина к тому моменту, как нашел способ стабилизировать это летучее вещество и получить динамит. Мухаммед эд-Диб, молодой бедуинский пастух, не был археологом, но по опыту понял, что «что-то не так», когда в 1946 г. метнул камень в пещеру под Иерусалимом и услышал странный звук[56]. Он нашел сосуды со свитками, которые впоследствии получили название «рукописи Мертвого моря». Да, «случай благоволит подготовленному уму»…

Впрочем, не только подготовленному, но и наблюдательному: «серендипные» открытия именно так и случаются. Пятьюдесятью годами ранее, замечает «Энциклопедия творчества» (Encyclopedia of Creativity), один ученый также заметил необъяснимые следы погибших бактерий в чашке Петри, но подумал, что здесь нет ничего особенного. Не захотел отвлекаться от основного исследования. Ученый же, умеющий использовать случай, испытывает готовность отвлечься. Он более чуток к небольшим изменениям, особенно аномалиям, в обстановке. Замечать и примечать то, чему другие не придают значения, очень важно, если вы хотите поймать Жар-птицу.

Серендипность требует также неугомонности. Да, «принцам из Серендипа» улыбался случай, но они и сами не сидели на печи. Они двигались и активно взаимодействовали с окружающей средой. Польза такого образа действий подчеркивается известным «принципом Кеттеринга»: Чарльз Кеттеринг, видный инженер-автомобилист, призывал сотрудников двигаться. «Я не слышал, чтобы хоть один человек натолкнулся на что-то, сидя на одном месте», – говорил он.

А еще есть испано-цыганская пословица: «Собака, которая бегает, найдет кость». Конечно, если мчаться сломя голову, можно и проскочить мимо нужного объекта, – так тоже кости не найдешь. Но в целом мобильность – друг творчества.

Да, Калькутта некогда сияла ярким светом. Но все ли угольки в очаге потухли? Я собираюсь встретиться с Анишей Бхадури, местной писательницей и журналисткой из калькуттской газеты Statesman, – может, она ответит на этот вопрос? Она предлагает пересечься неподалеку от ее работы.

Мы сидим в кофейне внутри одного из тех жутких торговых центров, которые индийцы ошибочно принимают за прогресс. Аниша молода, ясноглаза и сообразительна. Она рассказывает о своей коллекции книг, насчитывающей около 2000 экземпляров (с ее слов, по калькуттским стандартам это скромно). В детстве она зачитывалась Тагором, а недавно и сама написала роман.

Я слушаю ее, но сосредоточиться трудно: мешает громкий шум и стук, доносящийся откуда-то по соседству. Сказать, что он раздражает, – значит ничего не сказать. Однако Аниша и ухом не ведет.

– Что ж такое? – наконец возмущаюсь я. – Когда закончится этот грохот?

– Он не закончится, – говорит она со спокойной уверенностью.

– Надо что-то сказать или сделать!

– Ничего не поделаешь. – В ее голосе звучит не досада, а тихая покорность.

Все понятно. Ей присуща природная способность жителей Калькутты отключаться от всего, что раздражает и не поддается контролю. А в Калькутте источники раздражения поджидают на каждом шагу. Разумеется, она слышит шум не хуже меня, но его не воспринимает.

Уильям Джеймс однажды сказал, что гений «знает, на что не обращать внимания». Вот уж в чем бенгальцы знают толк! Иду я как-то по берегу реки Хугли и вижу: в этой мутной воде спокойно плещется группа мужчин. Чуть позже я спросил своего друга по имени Бомти: как им не противно окунаться в такую грязь? «Они не видят грязи», – ответил Бомти. Они не игнорируют грязь, глядя на нее, а действительно не видят. Мне же пока до этого далеко: здесь не видеть, там не слышать… Мысли столь сильно путаются, а раздражение из-за постоянного грохота столь велико, что у меня чуть не вылетают из головы вопросы для Аниши. Ах да: страдает ли Калькутта, подобно Флоренции и Афинам, «похмельем» от золотого века? Или старый творческий огонек еще тлеет?

Тлеет, соглашается она. Люди читают книги – достаточно посмотреть, сколько вокруг книжных лавок. Колледж-стрит ими просто усеяна: каждая из них шириной метра два, но вмещает настоящие россыпи книг. Это одно из немногих мест в мире, наряду с Парижем и некоторыми уголками Бруклина, где можно спокойно назвать себя «публичным интеллектуалом» и не стать посмешищем для окружающих.

Но большей частью, говорит Аниша, Калькутта «функционально креативна».

– Функционально креативна? Как это?

– Сами посмотрите, – она повышает голос, чтобы перекричать шум, – в этом городе ничего не работает. Ничего! И стабильности никакой. То, что работало вчера, сегодня может не работать. Поэтому надо импровизировать.

Психологи называют это творчеством «с маленькой буквы». Такой бытовой креативностью в той или иной степени обладает каждый любой из нас. Мы пытаемся наладить старую газонокосилку вместо того, чтобы покупать новую, или переставить мебель в гостиной вместо того, чтобы делать пристройку к дому.

Творчество «с маленькой буквы» очень важно. Оно не только помогает справляться с повседневными трудностями, но и вырабатывает в нас навыки, полезные для творчества «с большой буквы» (подобно тому, как культуристы переходят ко все большим и большим тяжестям). Творчество подобно мышце. И жители Калькутты непрестанно ее упражняют. Для ясности: я не хочу сказать, что, изощряясь в перестановке мебели, вы уподобитесь Эйнштейну, додумавшемуся до теории относительности. Тем не менее такие упражнения стимулируют творческий потенциал – а кто знает, к чему это может привести…

В Калькутте нет прямых линий – только изогнутые, кривые. Это касается даже разговора. Бенгальцы – большие любители словесности – придумали для такой «нелинейной» беседы особое название: она называется адда и сыграла важную роль в формировании Бенгальского Возрождения.

Что такое адда? Отчасти она напоминает греческий симпосий, только без разбавленного вина, флейтисток и даже отдаленного подобия программы. «Программа убьет адду на корню», – объясняет мне один из моих собеседников, явно пребывающий в ужасе от такой перспективы. Вот почему на подобные встречи не зовут профессиональных юмористов и убежденных филантропов. «Если беседой нельзя наслаждаться ради нее самой, она утрачивает смысл», – замечает писатель Буддхадева Боше.

Адда не подчинена плану, но не лишена смысла. Может показаться, что это обычные посиделки. Но бенгальцы видят в ней нечто большее и гордо отмечают, что она во многом сохранила былой вид, несмотря на упадок Калькутты и возникновение социальных сетей.

В адде есть нечто от книжного клуба, только участники беседуют не о намеченной книге, а на любую тему: о недавней поездке на поезде, последнем матче по крикету, политике. Иногда заранее намечают встречу у кого-то дома, а иногда все происходит спонтанно в кофейне или у чайного киоска. Дело не столько в месте, сколько в атмосфере. Хотя с местом важно не напутать. «В неправильном месте разговор не клеится. Не получается и найти правильную ноту», – объясняет ценитель подобных сборищ.

Как мы уже видели, разговор играет важную роль в любой творческой среде – вспомним философствования на афинских пирах, взаимно полезные разговоры во флорентийских мастерских и словесные дуэли шотландцев. Однако в Калькутте искусство беседы вывели на совершенно новый уровень и освятили ее не только именем, но и целой мифологией.

Чем дольше я нахожусь в Калькутте, тем выше мой интерес к адде. Я не упускаю случая прочесть про нее. Однако читать об адде – все равно что изучать кулинарную книгу или учебник секса: да, поучительно – но реального опыта не заменяет.

Я навожу справки и получаю приглашение на адду. Очень интересно! Это возможность не читать о прошлом в книжках, а оказаться в нем самому…

Адда проходит в доме Рачира Джоши – журналиста, писателя и жизнелюба. Он позвал в гости нескольких своих друзей, тоже калькуттцев, которые, подобно ему, одно время покинули было город, но затем вернулись. Разговор течет за алу тикки[57] и ромом с колой. Темы меняются: то серьезные (индийское кино), то пустячные (индийская политика). Логической последовательности нет. Объясняя что-то про калькуттскую географию, Рачир делает это с помощью солонок и настольных приборов.

Разговор течет весьма живо. И все же мне чудится в воздухе какая-то грусть – ощущение, что славные и лучшие дни города остались позади.

– Я родился под конец большого исторического экстаза, – говорит Рачир. – К концу 1960-х гг. он уже закончился, а нам и невдомек.

Да, у золотого века есть некоторый период инерции. У людей могут уйти десятилетия, прежде чем они поймут: славные дни ушли в прошлое.

– Это был коктейль, это была алхимия, – добавляет Сваминатхан – маленький человек, который с момента своего появления скручивает косячок за косячком. – Вот уже полтораста лет ничто не в силах изменить Калькутту. Ничто, от Токио до Каира.

Его голос увядает, смешиваясь с потоками белого дыма, которые клубятся вокруг, подобно циклону.

Через несколько стаканов рома с колой Рачир объявляет:

– Этот город – великий учитель. И жестокий учитель.

Мы все киваем, хотя я не уверен, что понял смысл.

– А как насчет удовольствия от жизни? – спрашиваю я. – Как оно вписывается в эту картину?

– Приятность жизни, – жестко отвечает Рачир, – не тот сервис, который мы предоставляем в Калькутте. Если вы ищете легких путей, то ошиблись местом.

Места, где расцветает гений, не изобилуют комфортом. Возрождение произошло в Бенгалии не потому, что в Калькутте было очень хорошо жить. Наоборот: оно произошло, поскольку жить в Калькутте было неважно. Как всегда, творческий расцвет стал реакцией на вызов.

Еще спустя несколько стаканов с ромом я начинаю ощущать нелинейную красоту адды. Темы не требуют переходов. Они приходят сами собой, подчас со страстью муссонного ливня.

– В этом городе есть упрямство, – говорит вдруг кто-то.

Похоже на правду. В великих местах, как и в великих людях, часто есть упрямство, хотя они предпочитают называть его упорством.

Я без обиняков спрашиваю, как мне разгадать загадку Калькутты. Рачир отвечает:

– В Калькутту все входят с черного хода.

Но где отыскать этот черный ход? Об этом Рачир не сказал.

Я осознаю, что адда – отличное место для задавания вопросов. Правда, на эти вопросы редко поступают однозначные ответы. Но, как я узнал в Афинах, вопросам отведена ключевая роль.

Наконец Рачир объявляет адду законченной. Темы для беседы исчерпали себя. Да и ром с колой закончились.

Мы встаем, чтобы расходиться, и тут Сваминатхан, еле видимый сквозь облако дыма, окутывающее его, дает прощальный совет:

– Больше гуляйте. Встаньте рано, с рассветом, и просто ходите. Не берите с собой много денег и не имейте в виду какую-то определенную цель. Просто гуляйте. Не переставайте гулять. Может, вам что-то и откроется.

Я обещаю так и поступить.

Несколькими днями позже я следую совету Сваминатхана и отправляюсь бродить по городу без всякого GPS, руководясь лишь словами Роберта Льюиса Стивенсона: «Двигаться – великое дело». И вдруг неожиданно для себя обнаруживаю, что мне приятно это бесцельное шатание и приятен нелинейный калькуттский ритм.

Во время прогулки я встречаю канадского священника по имени Гастон Роберж. Он живет в Калькутте уже лет сорок и дружил с матерью Терезой и Сатьяджитом Раем. Недавно он составил список семнадцати вещей, которые ему нравятся в Калькутте. «О, Колката, mon amour», – называет он город на бенгальский (а теперь и официальный) лад. Я хихикаю над пунктами 2 («Можно мочиться в любом месте по необходимости») и 12 («Светофора нужно слушаться, только если рядом стоит полисмен»), но самый замечательный пункт – 16: «Калькуттцы создали уникальную человеческую комбинацию: индивидуализм в сочетании с компанейскостью. Каждый делает что хочет, одновременно получая удовольствие от пребывания в группе».

Этой лаконичной фразой он сформулировал гений не только Калькутты, но и всех великих мест. В этих местах человек и один, и не один. Иногда так задумано специально, а иногда происходит случайно. Но прелесть в том, что это не имеет особого значения.

В наши дни о величии Калькутты высказываются в прошедшем времени. Как я сказал, угольки тлеют – и все же им далеко до того бурного творческого пламени, которое некогда полыхало здесь. Большей частью Калькутта экспортирует стойкую и глубоко меланхолическую ностальгию. Звездный час не повторяется – таков печальный удел большинства мест, которые пережили расцвет гениальности.

Большинства – но не всех. Есть город, который бросил вызов судьбе и дважды удивил мир гением, какого человечество не видело ни до, ни после.

Глава 6

Гений спонтанен: Вена музыкальная

Я вижу его, еще не успев забрать багаж в сверхсовременном и сверкающем венском аэропорту и сесть на почти бесшумный поезд, который волшебно, без малейшей встряски (чтобы я не пролил эспрессо) перевезет меня в центр этого безупречнейшего из городов. Вижу его профиль – темный силуэт на светлом фоне. Он смотрит на меня отовсюду – с сервировочных тарелок, с маек, с шоколадных конфет, словно возвещая через столетия всем, кто захочет слушать, и даже тем, кто не захочет: «Идет гений. Снимите шляпу».

Несколькими минутами позже, направляясь к гостинице, я замечаю еще одну венскую легенду. Бородатый и непостижимый, он развалился на кушетке с сигарой в руке, молча призывая меня с постера рассказать, что у меня на душе.

Моцарт и Фрейд. Два лица венского гения. Два мужа, отделенные столетием, но единые в своей любви к обретенному городу и непостижимым образом впитавшие в себя его дух.

Золотой век Вены длился дольше остальных и оказался глубже. По сути, это были два разных золотых века. Музыкальный расцвет конца XVIII – начала XIX века дал нам Бетховена и Гайдна, Шуберта и вундеркинда Моцарта. Затем, столетием позже, гораздо более широкий поток гения затронул все мыслимые сферы – науку, психологию, искусство, литературу, архитектуру, философию и снова музыку. Второй золотой век Вены олицетворяет Фрейд с его эклектическими интересами и кушеткой психоаналитика; первый – Моцарт с его предельной точностью и скрытой лестью. С этого мы и начнем: с музыки.

Музыкальный расцвет Вены – это история о том, как просвещенное, а подчас и жестковатое правление может способствовать расцвету. Это история о столкновении «родителей-вертолетов» с высокомерной молодежью. Это история о том, как стимулы из внешней среды могут зажечь гений и могут потушить его. Но наипаче всего это история о том, как творец и аудитория действуют совместно, порождая гениальные произведения.

Обычно, говоря о гениях, мы сбрасываем аудиторию со счета – мол, пассивная потребительница чужого таланта. Однако она есть нечто большее. Она состоит из ценителей. А как сказал искусствовед Клайв Белл, «важнейшая особенность высокоцивилизованного общества состоит не в том, что оно креативно, а в том, что оно способно ценить». Если взглянуть на Вену под таким углом, она предстанет самым цивилизованным обществом в истории.

Моцарт сочинял музыку не для одной аудитории, а для разных. Одна аудитория – это богатые покровители, в основном знать, включая императора. Другая – въедливые музыкальные критики. Третья – широкая публика, завсегдатаи концертов из средних слоев и пропыленные дворники, любящие сходить на бесплатное представление на открытом воздухе. Музыкальная Вена – это не сольное исполнение, а симфония, часто гармоничная, иногда неблагозвучная, но никогда не скучная. Моцарт не был причудой природы. Он был частью среды – музыкальной экосистемы, столь богатой и многообразной, что она практически гарантировала: рано или поздно такой гений появится.

Из сонного Зальцбурга Моцарт приехал в 1781 г. в Вену окрыленным. Ему исполнилось всего 25 лет – но он был в расцвете творческих сил. Как и Вена. Трудно было бы угадать с эпохой лучше. На трон воссел новый император, Иосиф II, который не желал, чтобы Вена уступала в культурном плане Лондону и Парижу, и был готов тратить деньги ради поставленной цели. При этом он не был лишь спонсором: он любил и ценил музыку и даже сам играл на скрипке, упражняясь по часу в день. В этом смысле он напоминал поэтов-императоров старого Ханчжоу и Лоренцо Великолепного: подавал личный пример.

У нового императора и молодого композитора было много общего. Оба пытались выбраться из-под влияния сильного, доминирующего родителя, и обоим на свой лад это удалось. Иосиф II мало напоминал свою мать Марию-Терезию – особу высокомерную и антисемитку до мозга костей: в тех редких случаях, когда она встречалась с евреями, она устанавливала перегородку, чтобы не глядеть на них. Напротив, Иосиф II видел в себе «народного императора» (Volkskaiser). «Я не священная реликвия», – окоротил он подданного, попытавшегося поцеловать ему руку.

Вскоре после восшествия на престол он уволил большую часть дворцовой обслуги, а из личного кабинета убрал все украшения. По улицам передвигался в неброском зеленом экипаже, а то и вовсе ходил пешком – для императора дело невиданное! Часто общался с людьми, которые находились на социальной лестнице несколькими ступенями ниже, и активно вникал в мелочи венской жизни. Иногда даже ездил на пожар – помогал тушить пламя, а потом ругал пожарных за то, что они сработали недостаточно оперативно.

Подчас и увлекался, перегибая палку. Запретил звонить в колокола во время бури (безобидное местное суеверие) и печь медовые пирожки (якобы они вызывают несварение желудка). Если бы в XVIII веке существовали напитки Big Gulp[58], он, без сомнения, запретил бы и их. В общем, Иосиф II – это Майкл Блумберг Австро-Венгерской империи, добронамеренный технократ, исполненный решимости улучшить качество жизни, но порой действующий невпопад. Он был также убежден, что его цели поможет музыка, и использовал все возможности, обеспеченные ему титулом и кошельком, чтобы сделать Вену авангардом мировой музыки.

Правда, и начинал он не с нуля, а строил здание на солидном музыкальном фундаменте, заложенном во времена римлян. К XVI веку, лет за двести до Моцарта, появилась итальянская опера, и венцы встретили ее с распростертыми объятиями. О музыке много говорили. Частные оркестры возникали как флешмобы, соперничая за право считаться лучшим. Как и во Флоренции времен Возрождения, венские музыканты реагировали на спрос, причем спрос на музыку не просто «красивую», но и новаторскую.

Музыкой интересовалась не только элита – музыкальный «пунктик» у всей Вены. Саундтрек городу обеспечивали сотни шарманщиков, возивших свои машинки по улицам. На городских площадях регулярно устраивались концерты. Почти каждый умел играть на том или ином инструменте. В многолюдных домах жильцы договаривались, кто когда будет упражняться, чтобы не совпадать по времени.

Музыка не только развлекала. В ней находили выход политические настроения. «То, что невозможно сказать, в наше время поют», – писал один газетный критик. Пели же на разных языках, ибо Вена, подобно многим островам гениальности, стояла на перекрестке международных путей. Славяне и венгры, испанцы и итальянцы, французы и фламандцы – все они сошлись в этом городе. «Число иностранцев в городе столь велико, что ощущаешь себя одновременно иностранцем и местным жителем», – заметил барон де Монтескье со смесью гордости и сожаления. В любом другом месте земного шара между столь разными культурами мог бы возникнуть конфликт, однако в Вене этого не случилось. «И в том-то и состоял истинный гений этого города музыки, чтобы гармонично соединить все эти контрасты в Новое и Своеобразное, – сказал венский писатель Стефан Цвейг[59], к которому я обращаюсь снова и снова с целью понять город. – Гений Вены – специфически музыкальный и всегда был таковым, он приводил к гармонии все народы, все языковые контрасты». Подобно Афинам, Вена не отвергала иностранное, но и не принимала его безоговорочно. Она поглощала и синтезировала, тем самым творя нечто одновременно знакомое и чужое. Нечто новое.

Нынешняя Вена – чистенькая и ухоженная, а в конце XVIII века это был грязный и людный город с 200 000 жителей. По улицам сновали экипажи, обдавая прохожих пылью и грязью. Рабочие поливали улицы дважды в день в тщетной попытке улучшить санитарные условия. Кроме того, было шумно: постоянный цокот копыт по булыжнику не давал покоя. Гений расцветает не в пустыне, а, подобно цветку лотоса, среди грязи и беспорядка.

Моцарт работал не в студии и не в каком-то специальном месте, а дома. Мне не терпится увидеть этот дом, походить по его старому полу, подышать его воздухом. Есть лишь одна проблема: мой GPS, сбитый с толку причудливыми изгибами улиц, путает дорогу. Это слегка раздражает, но почему бы не погулять по городу? Забредя в очередной тупик, я лишь улыбаюсь. Небольшая победа старой Европы.

А, вот и он: вниз по мощеной улице – Домгассе, которая, по мнению моего iPhone, не существует. Дом номер пять вполне приличен, но без роскоши. До палаццо Питти ему далеко. Но это вполне в духе города: все в меру, никаких излишеств. Флорентийцам бы понравилось.

Я поднимаюсь на второй этаж. «Так поднимался и Моцарт», – напоминает внутренний голос. К голосам я уже привык. Нет, не к голосам аудиогидов в музеях. Эти устройства я на дух не переношу – какие-то они несуразные. Прикладывая наушники к голове, ощущаешь себя так, словно взял радиотелефон образца 1980-х гг.: неестественно. Да и текст скучный – мухи дохнут.

Этот голос – совсем другой: властный и дружеский. Мне он по душе. Пусть этот Голос останется навсегда в моем сознании, мягко объясняя, что я вижу и куда держать путь…

Апартаменты Моцарта – широкие и просторные. Сказать откровенно, мне на ухо медведь наступил (да и не только на ухо). Однако от того, как свет наполняет комнаты и как звук отдается эхом в стенах, рождается ощущение, что несколько нот сочинить способен даже такой нечуткий к музыке человек, как я.

Впрочем, Голос напоминает: Моцарт жил здесь всего несколько лет. Он часто переезжал с места на место – раз десять за десятилетие. С чем связана такая неугомонность? Иногда причины были прозаическими: становилась по карману более дорогая квартира или требовалось больше места для растущей семьи. В других случаях у него просто не оставалось выбора: соседи жаловались на шум. Шум отнюдь не всегда создавала музыка – зачастую это были бильярдные игры допоздна и долгие вечеринки. Как и у многих гениев, у Моцарта были свои причуды. К их числу относился бильярд. Он любил играть, а к тому времени, как переехал в этот дом, смог позволить себе купить собственный бильярдный стол.

В доме номер пять по улице Домгассе жилось, мягко говоря, не скучно. Бегали дети, лаяли собаки, галдели птицы (а одна из них, скворец, умела петь фортепьянные концерты Моцарта), по комнатам слонялись гости, друзья покрикивали друг на друга в пылу бильярдных сражений, увлеченные высокими ставками… Моцарту нравилось так жить. Сказал ведь он о Вене: «При моей профессии это лучшее место в мире». Вена позволяла ему раскрыться. Она терпела его слабости – азартные игры и грубовато-вульгарный юмор, – как не стал бы терпеть тихий Зальцбург. Более того, Вена обеспечивала счастливые встречи, возможности совпадения и стимулы для творчества.

Быть может, думается мне, не случайно бильярд был его любимой игрой. Он отражал венскую жизнь: композиторы рикошетили друг от друга, и эти столкновения меняли их скорость и траекторию, зачастую непредсказуемым образом. Результат всех этих рикошетов и поворотов находится перед моими глазами: книги в кожаном переплете, заполняющие целую полку в кабинете Моцарта.

«Здесь все его работы», – сообщает Голос. Впечатляюще много для человека, который умер трагически рано – в 35 лет. Подобно Шэнь Ко и Пикассо, он был на редкость плодовит: за день мог сочинить шесть листов музыки. А работал постоянно, без четкого графика. Иногда жена заставала его за фортепьяно в полночь или на рассвете. Моцарт трудился до самых последних дней жизни: даже на смертном одре пытался закончить «Реквием» и сам пел партию альта.

То, что отвлекало бы других, для гениев вроде Моцарта становится творческой пищей. Из Милана, где он занимался в консерватории, Моцарт писал сестре: «Над нами живет один скрипач, под нами – другой, рядом с нами – учитель пения, дающий уроки, а в комнате наискосок – гобоист. В такой обстановке сочинять забавно. Дает много идей». Лично мне это дало бы сплошную головную боль. Но не Моцарту: для таких гениев, как он, обстановка, даже не очень приятная, всегда служила источником вдохновения.

Более того, иногда Моцарт писал музыку среди полной сумятицы – скажем, уходил в свои мысли во время карточной игры или обеда. Посторонний человек сказал бы, что композитор замечтался. На самом деле он сочинял музыку. А потом просто записывал ноты на бумагу. Кстати, это объясняет, почему ноты Моцарта выглядят такими чистыми – никаких пометок и зачеркиваний, свойственных бумагам других сочинителей. Дело не в том, что Моцарт не писал черновики, – очень даже писал. Но он делал это мысленно.

Одним из самых важных для Моцарта слушателей была его жена Констанция. Незримая помощница, она оказала колоссальное влияние на его творчество (пусть и не всегда сознательно). Второй из шести струнных квартетов, посвященных Гайдну, Квартет ре минор, выделяется среди прочих. Он менее мелодичен и более пикантен. Один из тогдашних критиков поморщился: «Слишком остро». Получив партитуру, итальянские музыканты вернули ее в Вену, решив, что та испорчена «опечатками». Но нет: так написано специально. Музыковеды долго ломали голову над этим странным и неожиданным для Моцарта произведением.

А между тем у странности есть причина. Моцарт написал этот квартет в тот вечер, когда Констанция… рожала их первого ребенка. Заметьте: не до и не после родов, а во время. (Хорошо хоть, сначала позвал акушерку и уже потом уселся за фортепьяно.) Впоследствии Констанция подтвердила: квартет содержит несколько отрывков, отражающих ее мучения; особенно это касается менуэта. Моцарта, как и всех творческих гениев, вдохновение могло посетить в любой миг. Оно приходило даже в такие минуты, которые большинство из нас сочли бы наименее уместными для музыкального творчества (да и вообще почти для чего угодно). Казалось бы, что может выбить из колеи сильнее, чем роды жены? У меня бы это убило все творческие импульсы на корню. А что делает Моцарт? Сочиняет музыку!

Чем объяснить способность Моцарта творить в таком бедламе? Интересную гипотезу растормаживания разработал покойный Колин Мартиндейл, психолог из Университета Мэна. Он многие годы изучал творчество с позиции нейронауки, опираясь при этом не на анкеты или словесно-ассоциативные тесты, а на фМРТ-сканирование головного мозга и ЭЭГ. Свое внимание он сосредоточил на «кортикальном бодрствовании». Когда мы сильно концентрируемся, мозжечок активируется, что усиливает сердцебиение, учащает дыхание и повышает бдительность. Мартиндейл заподозрил, что кортикальное бодрствование может быть связано с творческим мышлением. Но как именно?

Чтобы разобраться в этом, он подключил группу людей – креативных и не очень – к электроэнцефалографам и дал им серию тестов на творческое мышление. Результаты оказались удивительными: в ходе выполнения тестов более креативные участники выказали меньше кортикального бодрствования, чем менее креативные.

Мартиндейл сделал вывод: более высокая степень кортикального бодрствования полезна, когда мы занимаемся балансом чековой книжки или прячемся от тигра, но не тогда, когда пытаемся сочинить оперу, пишем роман или изобретаем новую интернет-технологию. В этих случаях нам понадобится то, что Мартиндейл назвал дефокусированным (или рассеянным) вниманием. Человек в таком состоянии не рассеян в обычном смысле слова. Это своего рода отрешенная привязанность, сродни буддийской: человек одновременно рассеян и собран.

Но почему, спросил Мартиндейл, одни люди выигрывают от дефокусированного внимания, а другие нет? Креативные личности не более способны контролировать свое кортикальное бодрствование, чем все прочие. По мнению Мартиндейла, творческие достижения основаны не на самоконтроле, а на «нечаянном вдохновении».

Нечаянное вдохновение? Что это такое? Мартиндейл, скончавшийся в 2008 г., так и не раскрыл смысл этого понятия. Однако у меня волей-неволей возникает мысль: а вдруг оно способно объяснить неугомонность многих творческих людей? Меняя обстановку, они бессознательно пытаются снизить уровень кортикального бодрствования и дефокусировать внимание.

Как бы то ни было, у Моцарта все получалось. Он снова и снова совершал настоящие чудеса в музыке: писал симфонии за то время, которое у большинства из нас ушло бы на заполнение налоговой декларации. Говорят, он сочинил увертюру к своей опере «Дон Жуан» за вечер до премьеры. И все же – и это существенно – он совершал эти чудеса, когда этого кто-то требовал (обычно покровитель). «Когда он садился за работу, вдохновение брало свое, но это вдохновение чаще было вызвано полученным заказом, необходимостью написать новое произведение или сделать подарок другу», – пишет биограф Моцарта Питер Гей. Просто так Моцарт почти не сочинял. Лишь время от времени он создавал куски, еще не зная точно, когда и в какое произведение включит их. Подобно Леонардо да Винчи, Моцарт заканчивал не все, что начинал. После него осталось около сотни музыкальных фрагментов: это либо вещи, к которым он утратил интерес, либо (чаще) произведения, заказ на которые был отменен.

Моцарт любил деньги. Зарабатывал много, а тратил еще больше: на изысканные наряды, гурманскую еду, а больше всего – на азартные игры. Увы, бильярдист из него вышел так себе, и вскоре он задолжал порядка 1500 флоринов, что по тем временам превышало неплохую годовую зарплату. Долги служили источником постоянного беспокойства – где взять деньги? – но и стимулировали писать новые партитуры. Мы должны сказать спасибо азартности и мотовству Моцарта: его дивной музыкой мы отчасти обязаны им. Если бы он лучше играл в бильярд или больше экономил на покупках, количество его произведений существенно убавилось бы.

Мотивы Моцарта были как внешними, когда та или иная сила выдвигала требования к нему, так и внутренними. Погрузившись в работу, он скоро оказывался в некоем «потоке» – терял чувство времени и быстро забывал о требованиях внешнего мира. Как и у других гениев, эта комбинация внутренней и внешней мотивации максимально раскрывала его способности.

Кстати, я не хочу сказать, что Моцарт был очень гармоничной личностью. Куда там! Почитайте его письма – и вы, возможно, согласитесь с Бодлером: «Прекрасное – всегда странно». У Моцарта было своеобразное «туалетное» чувство юмора. «Ах, моя задница горит огнем» – так начинается один из самых мягких пассажей. Однако голливудский образ Моцарта как человека эмоционально заторможенного и незрелого не соответствует действительности. Разве незрелый человек мог бы написать произведения, отличающиеся такой эмоциональной глубиной? И хотя нам нравится представлять Моцарта личностью не от мира сего, он не был таким. Он был сыном своего времени. В каком-то смысле он был даже больше сыном своего времени, чем его современники. И именно это сделало его великим. Его музыка, особенно оперы, требовала «чуткости к обществу, от которого зависели успех и неудача», замечает биограф Фолькмар Браунберенс.

Моцарт любил Вену. Любил ее и за музыкальность, и за терпимость, и за безграничный горизонт возможностей. А больше всего, мне кажется, за высокие стандарты. Венцы, как и флорентийцы, были взыскательными критиками. «И маленький человек, сидевший за рюмкой, требовал от музыкантов такой же хорошей музыки, как от хозяина – пива», – замечает Стефан Цвейг. И добавляет: «Этот неустанный и безжалостный контроль побуждал каждого художника в Вене к высшим достижениям и держал все искусства на высшем уровне». Город подталкивал музыкантов к высшим свершениям потому, что не желал мириться с посредственными достижениями.

Однако вот проблема: уровень у слушателей был все же разным. А Моцарт хотел сочинять музыку для широкой публики. Как тут быть? Не опошлять же собственные тексты – настоящий мастер на это не пойдет. Поэтому Моцарт нашел способ, который намного опередил свое время. Он сочинял симфонии так, как Pixar делает фильмы: ориентируясь сразу на разные аудитории. Pixar имеет в виду детей и их родителей. Дети не понимают юмористического подтекста многих фраз, зато взрослые получают от него удовольствие. Моцарт тоже работал на две разные аудитории. Свой подход он объясняет в письме к отцу (28 декабря 1782 г.): «Там и сям есть места, которые смогут оценить лишь знатоки. Однако написаны эти отрывки так, чтобы и незнатоки получили удовольствие, хотя и не зная почему». Наверное, таковы все шедевры, от «Волшебной флейты» до «Суперсемейки»: они действуют сразу на нескольких уровнях. Их «линейная» внешность обманчива (как и у Парфенона). Все великие произведения содержат скрытую кривизну.

Говорят, что оригинальность есть искусство сокрытия источников. В этом есть здравое зерно, и Моцарт обильно черпал у собратьев-композиторов, живых и умерших. На него оказали глубокое влияние традиции итальянской оперы, его учителя падре Мартини и Йозеф Гайдн, музыка Баха и Генделя. Он переписывал ноты этих мастеров от руки, словно такое механическое воспроизведение помогало ему впитать их величие. Первые пять фортепьянных концертов Моцарта, написанные им еще в 11 лет, были весьма искусными, но далекими от оригинальности. Он собрал их из произведений других композиторов. А первые по-настоящему самостоятельные произведения у него появились лет в семнадцать. Тоже, конечно, рано – но не абсурдно рано.

Вообще-то вундеркинды – выдумка. Некоторые дети играют очень хорошо, но в столь юном возрасте они не создают ничего реально нового. Ученые провели эксперимент: исследовали 25 великих пианистов. Выяснилось, что, хотя эти люди с детства пользовались всяческой родительской помощью и поддержкой, настоящую незаурядность большинство из них обнаружили намного позже. Да, есть чрезвычайно талантливые дети. Но даже их нельзя считать творческими гениями. Для гениальности требуется время.

Почему же миф о вундеркиндах столь живуч? Потому что у него, как и у всех мифов, есть своя роль. Иногда мифы вдохновляют, как миф о Горацио Элджере. Если бедный ребенок из бедного квартала может добиться успеха, то, быть может, и у меня получится! Иногда мифы позволяют успокоиться и расслабиться. Моцарт был уникумом и капризом природы. Поскольку у меня никогда не выйдет так сочинять музыку, лучше и не пробовать… Куда я засунул пульт от телевизора?

Моцарт восхищался своими учителями, но, как знаток Италии, наверняка слышал слова Леонардо да Винчи: «Посредственен тот ученик, который не превосходит своего учителя». Моцарт впитывал знания и навыки учителей, но разрабатывал собственный самобытный стиль. Такое могло происходить лишь в Вене – гигантской лаборатории музыкальных экспериментов.

Как мы уже сказали, Моцарт любил Вену не только за музыкальность. Он приехал в нее по той же причине, по какой молодежь всех времен устремлялась в города: на людей посмотреть и себя показать, а больше всего – избавиться от удушливой родительской опеки.

Властный и самоуверенный, Леопольд Моцарт был ярко выраженным «родителем-вертолетом». Сам будучи искусным, но не выдающимся композитором, он был полон решимости сквитаться за обиды, реальные и воображаемые, посредством своего гениального сына. Трудно придумать лучший план катастрофы.

И действительно, едва Моцарт встал на ноги, его отношения с отцом дали первую трещину. В письме, написанном в сентябре 1781 г., его интонация удивительно типична для молодого человека, который спешит заявить о своей независимости:

Из того, как ты воспринял мое последнее письмо – словно я последний негодяй, или болван, или то и другое сразу, – я с сожалением вижу, что ты больше полагаешься на сплетни и кляузы других людей, чем на меня, да и вовсе мне не доверяешь… Пожалуйста, доверяй мне всегда, ибо я того заслуживаю. У меня же здесь достаточно беспокойств и волнений, и последнее, в чем я нуждаюсь, – это чтение неприятных писем.

Я осознаю: величайшая услуга, которую оказывает город начинающему гению, – это не коллеги и не возможности, а дистанция. Буфер между нашим старым и нашим новым «я».

Многое разделяло Моцарта и Бетховена. Пятнадцать лет. Пятьсот с лишним километров (Бетховен родился в Бонне, а Моцарт в Зальцбурге). Музыкальные стили. Темперамент. Телосложение. Чувство юмора. Чувство моды. Прическа. Пути этих музыкальных гигантов пересеклись лишь однажды – в 1787 г. Бетховен, в ту пору шестнадцатилетний подросток, но уже заносчивый, побывал в Вене. Он послушал, как Моцарт играет на фортепьяно, и назвал его стиль «рубленым» (zerhackt). Общались ли эти двое наедине? На сей счет источники не дают ясной информации, но, судя по некоторым данным, такое было.

Что это была за встреча! Встреча двух королей: нынешнего и будущего. По словам биографа Отто Яна, Бетховен сыграл для Моцарта небольшой отрывок, а тот, полагая, что слышит «специально отрепетированный этюд, высказал весьма прохладную похвалу». Бетховен понял, что не произвел особого впечатления, и попросил маэстро дать ему тему для импровизации. А получив ее, сыграл блестяще. И тогда, гласит предание, Моцарт тихо прошел к друзьям, сидевшим в соседней комнате, и молвил: «Обратите на него внимание. Когда-нибудь он заставит мир говорить о себе».

Моцарт не дожил до исполнения собственного пророчества. Однако его призрак преследовал Бетховена всю жизнь. Бетховен изо всех сил старался, чтобы в его композициях даже случайно не проскользнул ни малейший намек на подражание.

Места, изобилующие гениями, имеют свои плюсы и минусы. Вдохновение поджидает на каждом углу, но есть и опасность начетничества, даже бессознательного. Этот страх преследовал Бетховена всю жизнь, толкая его на новые и менее изведанные пути.

Столетием позже венский писатель Роберт Музиль отлично описал эту динамику:

Ведь в конце концов вещь сохраняется только благодаря своим границам и тем самым благодаря более или менее враждебному противодействию своему окружению; без папы не было бы Лютера, а без язычников – папы, поэтому нельзя не признать, что глубочайшая приверженность человека к сочеловеку состоит в стремлении отвергнуть его[60].

Моцарт реагировал на Гайдна, а Бетховен на Моцарта. Бильярдные шары, сталкиваясь, отбрасывали друг друга в новых и неожиданных направлениях.

Через пять лет после краткой встречи с Моцартом Бетховен – еще более искусный и с еще большим самомнением – насовсем переселился в Вену. Как пишет биограф Эдмунд Моррис, этот город охватывал Бетховена «все больше и больше, пока тот не сросся с ним, как рак-отшельник».

Я прохожу овеянный славой Бургтеатер и почти столь же знаменитое кафе Landtmann, куда любил ходить Фрейд. Еще немного пути, пять лестничных пролетов наверх – и я попадаю в небольшую и удушливо-жаркую квартиру. Она бедноватая, потрепанная и, подобно своему бывшему жильцу, неухоженная.

Здесь жил Бетховен. Впрочем, это можно сказать о многих венских домах. В сравнении с Бетховеном Моцарт выглядит домоседом. Бетховен то и дело переезжал. По разным оценкам, за 36 лет жизни в Вене он сменил от 25 до 80 квартир.

Если бы вы перенеслись на машине времени в Вену, скажем, 1808 г., вы наверняка захотели бы, чтобы Людвиг ван Бетховен стал вашим собутыльником, веселым (пусть и ненадежным) приятелем. Но вряд ли пожелали бы себе такого жильца. Бетховен был кошмаром для домовладельцев. Посетители (зачастую молодые и красивые дамы) приходили и уходили в любое время суток. Кругом валялись черновики: в отличие от Моцарта Бетховен много правил партитуры и всегда работал над несколькими произведениями одновременно. Его способ омовения был… скажем так, не вполне обычным. Иногда в пылу творчества, не желая спугнуть музу, он выливал на себя кувшин с водой прямо в гостиной. И это еще что! Вот свидетельство одного француза, который как-то заглянул к молодому гению:

Вообразите самое грязное и самое неубранное место, какое только возможно: влажные пятна на потолке, ветхий рояль, на котором пыль соперничала с обрывками печатных и рукописных партитур; под роялем (я не преувеличиваю) – неопорожненный ночной горшок; возле него… перья, покрытые засохшими чернилами… и еще ноты. На стульях стояли тарелки с остатками вчерашнего ужина и была набросана одежда.

Может ли неопрятность Бетховена отчасти объяснять его музыкальный гений? У многих из нас, наверное, шевельнулась такая мысль. Какой неряха не ободрялся при виде знаменитой фотографии письменного стола Эйнштейна, опубликованной в журнале Life: всюду разбросаны бумаги!

Психологи из Миннесотского университета недавно поставили серию опытов, призванных ответить на старый вопрос: свинарник на моем столе – признак гениальности или свинства? Участников одного эксперимента разделили на две группы и попросили придумать альтернативное применение шарикам для пинг-понга. Только одних посадили в опрятный кабинет, а других – в неопрятный, заваленный бумагами и заставленный всякой техникой. Обе группы выдали одинаковое число идей, но, согласно выводу жюри, продукция людей из неубранного кабинета оказалась более «интересной и креативной».

Почему? Кэтлин Вос, ведущая исследовательница, полагает, что неубранное помещение «помогает освободиться от традиционности». Вы видите вокруг кавардак и беспорядок, и ваш ум, следуя этому вектору, попадает на неизведанные территории. Вос и ее коллеги стали изучать роль беспорядка в цифровом мире. Как показывают предварительные данные, здесь действуют аналогичные закономерности: «опрятные» веб-сайты в меньшей степени стимулируют творческое мышление, чем «хаотические». Бетховен не был знаком с этими исследованиями, но поневоле возникает мысль, что его безалаберность была подсознательной попыткой подстегнуть творчество хаосом.

Конечно, сейчас в квартире не осталось и следа былой неряшливости. Ты хорошо убираешься, Людвиг! Однако назвать это место «музеем Бетховена» значило бы проявить несправедливость и к месту, и к композитору. До чего же приятно: никакого лоска и марафета! Прошлое становится ближе, когда его не хотят приукрасить. Ни тебе бильярдных столов, ни изданий в кожаных переплетах, ни тщательно составленных экспозиций. Не слышно и мудрого наставляющего Голоса. Выставлено лишь несколько реликвий: партитуры, написанные от руки (конечно же, как курица лапой), печатное приглашение на увертюру «Кориолан» и фортепьяно в пустой комнате. Фортепьяно, кстати, маленькое – словно принадлежало ребенку, а не музыкальному гиганту.

Между тем именно здесь Бетховен написал свою первую (и единственную) оперу «Фиделио», а также симпатичную маленькую пьесу-багатель под названием «К Элизе». Если верить табличке, фортепьяно относится к «последнему творческому периоду» Бетховена. Мне это коробит слух. Неужели же сам Бетховен смотрел на вещи подобным образом? Конечно, он знал, что глохнет, и мучился из-за утраты того единственного чувства, которому «следует быть более совершенным, чем у остальных людей». Однако глухота не положила конец его творчеству.

Многие гении страдали от болезни или инвалидности. Эдисон был почти глухим, а Олдос Хаксли – почти слепым. Александр Грейам Белл и Пикассо страдали дислексией. Микеланджело, Тициан, Гойя и Моне мучились болезнями, которые в конечном счете лишь способствовали творчеству. Каторжных усилий стоила Микеланджело роспись Сикстинской капеллы: расписывая огромный потолок, он изгибался и наклонялся назад. Эти мучения наложили отпечаток и на изображенные им тела: они также обрели изогнутую форму. Впоследствии это стало фирменной особенностью художника и вымостило путь маньеризму – следующему великому стилю живописи. Что не убивает нас, делает не только сильнее, но и креативнее. Так действует «сила ограничений» на индивидуальном уровне.

Может, это случилось и с Бетховеном? Табличка молчит. И где же Голос, когда я в нем нуждаюсь?

Всю жизнь Бетховена словно терзала маета: он менял квартиру за квартирой, стремительно ходил по городу в своей шляпе с огромными полями и часто заглядывал в кофейни. Возможно, непрестанное движение было попыткой Бетховена рассеять внимание, зажечь что-то внутри себя. Особые усилия и не требовались. «Чтобы стимулировать его творчество, было достаточно как угодно сменить место: уехать из города или выйти на улицу», – пишет Эдмунд Моррис в своей биографии композитора.

Стереотипный образ «тонкого художника» ближе к истине, чем мы думаем. Как показывают исследования, творческие люди даже в физиологическом плане более чутки к стимулам. В ходе экспериментов они последовательно оценивают различные стимулы – электрошоки, громкие звуки – как более интенсивные, чем менее творческие люди.

Это помогает объяснить, почему люди искусства часто испытывают потребность в уединении. Пруст в своей пробковой спальне. Диккенс, который, будучи погружен в работу над книгой, избегал любых светских мероприятий: «Одна лишь мысль о встрече может стать беспокойством на целый день». Психолог Колин Мартиндейл полагал, что людям творческого типа присуща динамика «пира-и-поста». Они на время лишают себя нового, но возжаждут и оценят его позже. Голод – лучшая приправа.

Таким композиторам, как Моцарт и Бетховен, Вена давала и стимулы, и изоляцию. Она позволяла им жить одновременно и в мире, и в отрыве от мира. Идеальное равновесие.

– Хотите отправиться в музыкальное приключение? – спрашивает Фредерика по телефону.

– Еще бы! – восклицаю я, понятия не имея, во что ввязываюсь, тем более что Фредерику в глаза не видел.

Она знакомая знакомого и ведущая популярной передачи про классическую музыку на австрийском радио. Я слышал, что она хорошо объясняет музыку таким новичкам, как я. Она знает музыку и знает Вену. А раз так, она должна знать что-либо о гениальности.

Фредерика сообщает, что заедет за мной в пятницу утром, и спрашивает название гостиницы.

– Adagio.

– Прямо музыкальное название!

– Ага, – поддакиваю я, – музыкальное.

Интересно, что она имеет в виду? Мы прощаемся, и я лезу в Google. Надо же: я и не думал, что Adagio – не просто приятное латинообразное название, выдуманное сетью гостиниц наподобие того, как фармацевтические компании изобретают названия лекарств, – мелодичное, успокаивающее, но бессмысленное. Google ставит все по местам: адажио – музыкальный термин. Буквально он означает «медленно». Это многое объясняет, думаю я. Объясняет полутораметровые знаки музыкального ключа на стенах комнаты. Объясняет медленное обслуживание: неспешность – часть имиджа!

Фредерика подкатывает в стареньком «пежо», с которым, как выясняется, умеет разговаривать. Последнее слегка выбивает меня из колеи, тем более что она обращается к своей французской машине по-немецки. Впрочем, ее речи звучат нежно, хотя я и не понимаю в них ни слова. Приятно, что человек и машина так хорошо поладили. Я рад за них.

Фредерика дает мне карту, настолько ветхую, что она почти распадается в руках. Это карта времен холодной войны, когда Вена была одним из центров шпионажа. Однако Фредерике нравится, как на ней показан рельеф – контуры холмов под Веной.

– Мы туда и направляемся? – спрашиваю я.

Но Фредерика меня не слышит, увлеченная разговором с «пежо». Похоже, подбадривает его. Потом переключается на меня и излагает собственную теорию (на мой взгляд, фантастичную) относительно того, почему Вена стала таким творческим местом. Здесь, говорит Фредерика, начинаются Альпы. Вена подобна голове змеи, змеи же имеют колдовскую силу. Попыток объяснить скопления гениев в таком причудливом ключе (а-ля нью-эйдж) я доселе избегал…

Я пытаюсь затеять светскую беседу. Замечаю, что погода славная: тепло и ветерок. А вон те деревья зацвели.

Да, соглашается Фредерика. Каштаны. И денек, да, славный. Но с севера, быстро добавляет она, собираются дождевые тучи. Скоро будет очень холодно и мокро. В ее словах звучит какая-то фатальная неизбежность, и мне вспоминаются шотландцы. Похоже, и в Вене хорошее долго не длится. Вроде солнечно – а через несколько минут ты мокнешь под ливнем. Вроде живешь в кипучей столице, сердце империи – а через некоторое время это второразрядный провинциальный город. Нельзя обманываться прочностью каменных зданий и великолепных дворцов: все они подчинены жестоким капризам истории.

…Фредерика вспоминает композитора за композитором. Она разбирается в них так, как заядлые спортивные болельщики разбираются в командах. Гайдн – очень зрелый, менее яркий, а потому чуть подзабытый. Шуберт – плоть от плоти Вены. И, в отличие от остальных, еще и родился в Вене. Бетховен подобен Прометею («похищает огонь у богов»). Фредерике нравится Бетховен. Его музыка «как шкатулка, в которой лежит еще одна шкатулка, а в той – еще одна». Многослойность: все время открываешь новые глубины смысла. Сколько лет уже Фредерика слушает Бетховена – а новым «шкатулкам» несть числа. О Моцарте она высказывается просто: «Это божество. Его музыка – райская».

Эйнштейн тоже был влюблен в Моцарта и говорил: его музыка «столь чиста, что словно вечно присутствовала во Вселенной, ожидая, пока ее услышат». Звучит очень по-китайски. Ведь, с восточной точки зрения, открытий в строгом смысле слова не бывает: можно лишь открывать заново. Нет ничего нового под солнцем, но старое – чудесно и, подобно музыке Моцарта, ждет своего открытия.

Мы оставили городской центр далеко позади и едем в неведомые (для меня) края. Проезжаем мимо молодой женщины с большим музыкальным инструментом за плечами. Футляр словно слит с ее телом: трудно разобрать, где кончается инструмент и начинается женщина. Мне вспоминаются гигантские черепахи, которые живут вечно и безразличны к миру.

Я указываю Фредерике на эту женщину.

– Говорят, – спрашиваю я, – в Австрии каждый ребенок умеет играть на каком-то инструменте. Это правда?

Да, соглашается Фредерика, но быстро развеивает мои романтические иллюзии. Австрийских детей сызмальства заставляют играть (на фортепьяно или скрипке), и, замечает она, когда мы огибаем поворот, «они терпеть это не могут, как и дети в любой другой стране».

Мы едем в гору. Фредерика уговаривает маленький «пежо»: «Auf geht's, mein Kleiner. Du schaffst das!» («Давай, Малыш. У тебя получится!»)

Я спрашиваю название горы, пытаясь переключить собеседницу с автомобильной области на человеческую.

– Какая же это гора? – удивляется она. – Обычный холм.

Как я мог забыть: мы же в Австрии! Мы проезжаем террасу на склоне, на котором что-то растет. Что бы это могло быть?

– Виноград, – поясняет Фредерика, угадав мои мысли. В Вене около 70 виноградников – больше, чем в любом другом городе мира. А я и не знал. Не объясняет ли это, почему Бетховен любил уходить в горы… ах, простите, холмы?

Да, соглашается она. Выпить Бетховен любил. Однако есть нечто поважнее: он любил природу. Он отчаянно хотел стряхнуть с себя жар, пыль и зловоние Вены. Пользовался каждым удобным случаем, чтобы взять экипаж и уехать в Венский лес, что раскинулся на холмистых склонах под городом. Там, вдали от назойливых поклонников, въедливых критиков и докучливых домовладельцев, вдали от слушателей, он наслаждался покоем. Ходил и думал, часто оставаясь в лесу дотемна. И во время прогулки, по его словам, его посещало вдохновение. Точно так же к Сократу приходили вопросы, а к Диккенсу слова.

Фредерика паркует «пежо» и сообщает ему, что он молодец.

– Вы ходите в горы? – интересуюсь я.

– Идея хорошая, – отвечает она, – но знаете японскую пословицу? «Сильный мужчина восходит на гору. Мудрый – сидит в воде».

Стало быть, обойдемся без альпинизма. Не возражаю.

После короткой прогулки нашим глазам открывается широкий простор.

– Взгляните на холмы, – произносит Фредерика. – Такие мягкие и бархатные.

Я представляю, как на этом месте стоял Бетховен 200 лет назад. Его слух снижался, но ум был острым, как всегда. Что он видел? Что ему давали эти экскурсии? Подсказку можно найти в его текстах. Однажды он назвал природу «славной школой сердца». И добавил: «Здесь я учусь мудрости – единственной мудрости, свободной от недовольства».

Это удивительно. Раньше я видел в Бетховене грубоватого жизнелюба и ветреного женолюба, а не любителя обниматься с деревьями. И напрасно. Там внизу, возле так называемого дома «Эроика», где он жил во время написания одноименной симфонии, растет большая липа. По преданию, Бетховен часто обхватывал ее ствол своими мясистыми руками: черпал вдохновение. Однажды и я следую его примеру: вдруг и на меня распространится магия? О результате судить рано. Внезапного взлета музыкальных способностей что-то не видать, но вдруг все впереди?

Фредерика рассказывает, что во время работы Бетховен мысленно представлял себе картину.

– Он как бы рисовал с помощью музыки, – объясняет она.

Пусть это метафора, но по сути Фредерика описывает синестезию. Это смешение человеческих чувств: люди с синестезией слышат цвета или ощущают звуки. Все творческие люди, думаю я, отчасти синестеты: их источник вдохновения не ограничен каким-то одним чувством. Художник может черпать вдохновение в мелодии, а писатель – в запахе. Фридрих Шиллер, поэт и философ, хранил под письменным столом коробку с гниловатыми яблоками: они напоминали ему о деревне. Пикассо утверждал, что после прогулки в лесу страдает от «несварения зеленого цвета» и должен выплеснуть это ощущение в картину.

Мы возвращаемся к «пежо», и Фредерика вновь садится на любимого музыкального конька. По ее словам, самую венскую музыку писал Густав Малер.

– Это несбывшееся счастье. Больное сердце. У него все пронизано тоской. Но такова жизнь…

Хорошая музыка, говорит Фредерика, «экспортирует грусть». Интересное сравнение! Вообще-то так можно взглянуть не только на музыку, но и на все остальные виды искусства. Художники занимаются импортом и экспортом. Как уже было сказано, они отличаются большей чуткостью, чем другие люди. Они «импортируют» страдание несовершенного мира. А затем, осмыслив это страдание и выразив его в своих произведениях, они «экспортируют» его, тем самым уменьшая свою печаль и увеличивая нашу радость. Глубоко симбиотическая взаимосвязь.

Я специально воспользовался термином из области биологии. Она вообще помогает понять условия творчества. Психолог Дэвид Харрингтон говорит в этой связи об «экологии человеческого творчества». Что он имеет в виду?

Для начала это означает холистический взгляд на гениальность и понимание того, что все части взаимосвязаны. Биологи, изучающие экосистемы, знают: вмешательство в одну часть системы неминуемо влечет за собой изменения в других частях. По мнению Харрингтона, так обстоит дело и с творческим гением. Взять хотя бы понятие «селективная миграция»: организмы перебираются в какую-то среду не из-за стихийного бедствия или зова внутреннего GPS, а потому, что сочли эту обстановку благоприятной. Они знают: там их ждет расцвет. Именно так поступили Бетховен, Моцарт и Гайдн: переехали в Вену, поскольку венские условия удовлетворяли их потребностям. Они знали, что в Вене им будет хорошо.

Из биологии Харрингтон позаимствовал еще одно понятие: биохимическое требование. Организмы предъявляют свои требования к среде обитания. Скажем, растениям нужны солнечный свет и вода. Если экосистема удовлетворяет этим требованиям, организмы выживут. Если нет – погибнут. Все просто. Аналогичным образом, полагает Харрингтон, творческие люди предъявляют «психосоциальные требования» к своей экосистеме. И «для благоприятного развития творческих процессов эти требования должны быть выполнены». В число требований входят время, рабочее место, каналы коммуникации и доступ к аудитории.

Опять-таки, заимствуя идеи из биологии, Харрингтон подчеркивает значимость «стыковки между организмом и окружающей средой». В конечном счете выживание организма зависит не от него самого, а от его взаимосвязи со средой. Так и творческие люди, если хотят реализовать свой потенциал, должны хорошо вписаться в среду. К примеру, одним органичнее среда, которая поощряет риск, а другим наоборот. Впрочем, повторимся: хорошая стыковка между организмом и средой не означает отсутствия проблем. Самый яркий и самый трагичный пример этого – Сократ.

И наконец, как известно всякому биологу, среда и влияет на организмы, и сама находится под их влиянием. Ведь последние не только истощают ресурсы, но и что-то отдают. Скажем, растения поглощают углекислый газ, а в атмосферу выделяют столь нужный кислород. Аналогичным образом, творческие гении не только пользуются культурными ресурсами города – деньгами, пространством, временем, – но и многое отдают. Чтобы это понять, достаточно одного взгляда на Парфенон или Санта-Мария-дель-Фьоре.

Так что же получится, если взглянуть на музыкальных гениев Вены с новой («экологической») точки зрения? Мы увидим «селективную миграцию» «организмов» – Моцарта, Бетховена, Гайдна: они перебираются в оптимальную для них экосистему (а именно Вену) и опустошают ресурсы – деньги покровителей, время слушателей и терпение домовладельцев. Но они и влияют на свою среду, причем влияние растягивается на столетия. Гайдн вдохновил Моцарта, а Моцарт, в свою очередь, вдохновил других композиторов: Шопена и Чайковского, Шумана и Брамса. Мы видим, как эти музыкальные организмы стыкуются со своей экосистемой. Впрочем, не идеально: здесь есть элемент конфликта.

Секретарь Эйнштейна однажды сказал: Эйнштейн стал бы Эйнштейном, даже если бы родился среди полярных медведей. Что ж, пожалуй, – если бы полярные медведи знали теоретическую физику. В противном случае – нет. Не в обиду Эйнштейну и полярным медведям, следует отметить, что он был частью творческой экосистемы. Изолировать его от нее не только глупо, но и тщетно. Если бы Эйнштейн родился на полвека ранее, скорее всего, мы бы о нем не услышали. В то время физика была менее открыта новым идеям, а без открытости блестящие теории Эйнштейна зачахли бы на корню. А еще более вероятно, что молодой талант и вовсе не пошел бы в физику, а избрал другую дисциплину, в которой можно работать с размахом.

Но как гениальность не обусловлена сугубо внутренними причинами, так не обусловлена она и непосредственным временем и местом. Вена не «изготовила» Моцарта наподобие того, как Toyota изготавливает машину. Взаимосвязь между местом и гением сложнее и многограннее. А также интимнее.

– Еда! – заявляет Фредерика.

– Да? – оживляюсь я. – Что насчет еды?

– Чтобы понять Вену и музыку, вам нужно понять еду.

Мне вспоминается неудачный опыт с кухней Древней Греции.

Мы паркуемся и подыскиваем ресторанчик. Я предлагаю выбрать столик на открытом воздухе: уж очень теплый и мягкий воздух. Пожалуй, соглашается Фредерика и тут же напоминает: это ненадолго. Собирается холодный дождь – и тогда все изменится.

Я молча гляжу в меню, опасаясь противоречить. Пора усвоить урок: вмешиваться в венский фатализм не стоит. Для венцев он как пища.

Пытаюсь прочесть меню, но тут на помощь приходит Фредерика: заказывает нам рыбный суп, салат и шприцер – по ее словам, хороший, хотя мне на шприцеры никогда не везло.

Солнечные лучи греют лицо. Ветерок ласкает кожу. Но я помню: это ненадолго и грядет холодный дождь. А потому спешу с вопросами. Вена того времени изобиловала музыкальными талантами, – но хватило ли этого для скачка в область гения?

– Нет, – отвечает Фредерика, – таланта недостаточно. Нужен маркетинг. Никто бы и не узнал о гениальности Бетховена, если бы тот не был силен в маркетинге. Моцарту очень помог отец в этом смысле.

Она соглашается, что миф об одиноком гении – сказка и иллюзия.

– Если у тебя нет возможности продать себя и получить известность, ты не будешь гением. У тебя не получится просто сидеть под каштаном и писать или рисовать. Я знаю пять художников, настоящих самородков, но они прозябают в безвестности. Можно рисовать не хуже Рембрандта, но, если тебя никто не откроет, гением ты будешь лишь теоретически.

В подтексте остается несказанное: гений, который гениален лишь теоретически, вовсе не гений.

Она отхлебывает шприцер. Моцарт в этих вопросах был настоящим виртуозом: умело плавал по опасным водам дворцовой политики, выжидая удобного момента, когда сможет встать на ноги. Вскоре после приезда в город завязал знакомство с некоей графиней Тун. Будучи женщиной с «самым бескорыстным сердцем», как описал ее один английский посетитель, она более всего любила связывать людей между собой. Она открыла двери для Моцарта – и он не замедлил войти в них. Впрочем, знать он недолюбливал, что подчас прорывалось наружу. «Глупость сочится у него из глаз», – сказал он об эрцгерцоге Максимилиане, брате императора.

Как такая непочтительность сходила Моцарту с рук? Отчасти благодаря таланту, а отчасти – менялись времена. Начиналась эпоха свободного музыканта. Наверное, это не только окрыляло, но и пугало. Ведь жизнь фрилансера была полна неопределенности (да и сейчас полна), что Моцарт и испытал на своей шкуре – первым из музыкантов. Это причиняло ему постоянную нервотрепку (а может, даже ускорило смерть), но также держало в форме. Комфорт – враг гениальности. И, к счастью, Моцарту никогда не жилось очень уж привольно.

Обстоятельства играют существенную роль. Важно не только то, где и когда вы родились, но и то, какого вы пола. У Моцарта была сестра, Мария Анна – ее называли Наннерль, – также очень талантливый музыкант.

– Однако она была женщиной, а значит, ее участью было рожать детей, – замечает Фредерика. – Так получилось и с Мендельсоном и его сестрой. Женщин-гениев вечно забывают.

В ее голосе не слышно горечи. Она лишь констатирует закон природы (вроде «растениям нужна вода»).

Чуть позже я глубже окунусь в жизнь Наннерль Моцарт: очень уж хочется узнать об этом гении, который гениален лишь теоретически. Она была прекрасной пианисткой и клавесинисткой. Будучи на пять лет старше брата, оказала на него в детстве мощное влияние. Трехлетний Вольфганг часто подглядывал ей через плечо, когда она упражнялась, а впоследствии пытался играть по нотным упражнениям из ее записной книжки. Они были близки друг другу и за пределами музыкальной студии, даже выдумали свой тайный язык и воображаемую страну.

Когда Моцарт написал в восемь лет свою первую симфонию, именно Наннерль занесла ее на бумагу, расшифровав каракули брата. Была ли она больше чем стенографисткой? Может, внесла в симфонию немалый вклад? Кто знает. Известно одно: музыкальная карьера Наннерль оборвалась, когда она вышла замуж и родила детей.

В наши дни музыку Моцарта считают одной из вершин человеческого творчества. А Наннерль? В ее честь назван австрийский абрикосовый ликер. Говорят, очень вкусный.

Почему же история столь скудна на женщин-гениев? Причина незамысловата: до недавнего времени большинство стран не могли себе это позволить. Мы получаем тех гениев, каких хотим и каких заслуживаем. Если и есть факт, который хорошо показывает роль среды в формировании творческого гения, то это вопиюще малое количество женщин в пантеоне. Так сложилось, что женщин лишали ресурсов, необходимых для творческого успеха, – учителей, вознаграждений (внутренних и внешних), покровительства, аудитории. К 20 с лишним годам, когда у большинства гениев появляются первые значимые работы, женщины были обременены заботой о детях и домохозяйством. Они не могли запереться в пробковых комнатах, подобно Прусту, или, подобно Вольтеру, открывать дверь лишь тем, кто приносит еду.

Латинская пословица гласила: «Libri aut liberi» («Либо книги, либо дети»). Но большую часть истории женщинам не давали возможности сделать этот выбор. Да, бывали исключения. Самое яркое из них – Мария Склодовская-Кюри, дважды удостоенная Нобелевской премии. Однако это исключение лишь подтверждает правило.

Если женщины получали шанс, то толчком тому бывали уникальные обстоятельства. Розалин Ялоу, биофизик и нобелевский лауреат, вспоминает: когда ее взяли в аспирантуру Университета Иллинойса в 1941 г. – как раз после вступления США во Вторую мировую войну, – она стала второй женщиной, получившей это право. (Предыдущая женщина поступила в 1917 г.) Полушутя-полувсерьез она комментирует: «Чтобы я попала в аспирантуру, нужна была война».

Приносят еду – и я пользуюсь поводом, чтобы сменить тему. Меня интересует радиопередача Фредерики. Она объясняет, что ее слушатели не знатоки, а «обычные люди». Задачу же свою видит в том, чтобы «соблазнить их слушанием музыки». Она так и говорит: «музыки», а не «классической музыки». И это не случайно: эпитета «классический» перед названием произведения искусства вполне достаточно, чтобы высушить его, превратить в экспонат гербария. Фредерика никогда не поступит так с музыкой. Да и вообще, Моцарт и Бетховен никогда не писали классическую музыку. Они писали современную музыку, которую мы задним числом считаем классической. А это существенная разница.

Мы заканчиваем трапезу, и я признаю, что шприцер неплох. А когда усаживаемся в «пежо», сообщаю Фредерике о своем замысле сходить на концерт и послушать Шуберта. Пойму ли я его? В этом смысле я строгий фрейдист: почтенный доктор был талантливым психологом, но не имел ни малейшего музыкального слуха. Мне также нечем похвастаться. Правда, в школе я играл на тромбоне – но длилось это недолго: жалобы со стороны членов семьи, соседей и общества защиты животных быстро и милостиво положили конец моей музыкальной карьере. Как же мне оценить музыкальную тонкость Шуберта?

– Послушайте минут пять, – отвечает она.

– А если все равно не пойму?

– Послушайте еще пять минут.

– А если все равно ничего не отзовется?

– Тогда уходите. – Не успеваю я почувствовать облегчение, как она добавляет: – Но имейте в виду, что тем самым потеряете целую вселенную, целый мир. И потеряете безвозвратно.

Час от часу не легче. Чего только я не терял в своей жизни: ключи от машины, бумажники, нужные слова. Но вселенную терять не доводилось. И что-то не хочется. Поэтому я обещаю Фредерике послушаться ее совета.

Золотым эпохам нужны не только гуляки и шалопаи, но и взрослые люди. В случае с Веной это Франц Йозеф Гайдн. Чтобы объяснить, каким он был, проще всего описать, каким не был. Он не был склонен ни к туалетному юмору, ни к приступам азарта. В его жизни мы не найдем ничего эксцентричного. Он не соответствует нашему стереотипу гения как тяжелого человека, а потому невысоко стоит в музыкальном пантеоне. По-моему, это несправедливо по отношению к «папаше Гайдну» (так его называли). Он был не только блестящим композитором, но и учителем, наставником Моцарта и Бетховена. Его творчество охватывало (и во многом скрепляло) весь золотой век. Гайдн сочинял музыку еще до рождения Моцарта, а к моменту смерти Гайдна в 1809 г. (во впечатляюще пожилом возрасте – 77 лет) Бетховен был уже именитым композитором, а Шуберт – подающим надежды певчим из венской придворной капеллы.

К сожалению, в наши дни немногие отправляются навестить Гайдна. Я решаю поступить иначе. Конечно, вовсе не из жалости: я уверен, что у «папаши Гайдна» можно найти важные ключи к тому музыкальному гению, который расцвел в Вене.

Найти Гайдна нелегко. В отличие от апартаментов Моцарта и Бетховена дом Гайдна расположен вдалеке от городского центра, словно спрятался. Я сажусь на метро (безупречное, как и все в этом городе) и не успеваю оглянуться, как оказываюсь в ином мире – мире, где нет туристов, а есть зеленые улицы и зеленщики. Во времена Гайдна это было предместье под названием Виндмюле, куда летом уезжали аристократы и богачи. Добраться до города на экипаже можно было за час, но Гайдн всячески избегал подобных путешествий. Он предпочитал жить среди яблоневых садов и виноградников.

Я иду мимо бутиков и кофеен и наконец попадаю на Гайднгассе – маленькую цветущую улочку, на которой играют дети. Дом Гайдна представляет собой компактное здание кремового цвета – приятное, но совсем не эффектное, как и его бывший владелец. Гайдн жил здесь последние 12 лет своей жизни. И это были, с какой стороны ни смотри, счастливые годы: ведь он наконец обрел свободу и больше не находился под музыкальной пятой своих покровителей – Эстерхази. «Как сладко вкусить определенную свободу!» – написал он другу, узнав о смерти князя Эстерхази.

В кассе музея на меня взирают с удивлением. В этот день посетителей немного: кроме меня лишь чета англичан (судя по свободному употреблению таких терминов, как «либретто» и «контрапункт», они страстные любители музыки и находятся в своего рода паломничестве).

Войдя в дом, я оказываюсь лицом к лицу с не самым миловидным, но величавым мужчиной. На этой акварели у него нет ни буйной бетховенской шевелюры, ни моцартовского щегольства. И все же, судя по доброму и пристальному взгляду, это человек с характером. Человек зрелый и благородный.

На другой стене висит расписание дня Гайдна. Он жил строго по часам. В 8:00 завтракал, потом садился за фортепьяно и начинал работать. В 11:30 отправлялся на прогулку или принимал посетителей. В 14:00 подавали обед. В 16:00 снова садился за фортепьяно. В 21:00 – чтение, в 22:00 – ужин, в 23:30 – сон. И это не просто въедливый педантизм: Гайдн чувствовал, какой ритм оптимален для творчества и общения с музой. Подобно многим гениям, он был «жаворонком». Для сравнения: Виктор Гюго вставал ровно в шесть утра, завтракал и принимался за работу. Но оба они были лентяями в сравнении с Мильтоном: в летние месяцы тот был на ногах уже в четыре утра. Русский физиолог Павлов – тот самый, который поставил опыт с «собакой Павлова», – был чрезвычайно пунктуален и считал, что его самое продуктивное время – с 8:30 до 9:50.

Иногда говорят, что вдохновение – для дилетантов. Подлинное творчество требует дисциплины: хочется или не хочется, надо садиться за письменный стол (или фортепьяно). Так и поступал Гайдн. В настроении он был или не в настроении, но четкого графика придерживался. Свои утренние занятия называл «фантазированием». Они были посвящены выработке общих идей. Шлифовкой же занимался позже, во второй половине дня. Гайдн ничего не записывал на бумагу, пока не «удостоверялся, что все правильно», говорит историк музыки Розамунда Хардинг.

Впрочем, случалось это часто. В этих комнатах были написаны великие шедевры – в частности, «Сотворение мира» и «Времена года». Гайдн отличался удивительной плодовитостью, причем создал некоторые свои лучшие работы в очень зрелом возрасте. В отличие от Моцарта он предпочитал покой хаосу. И, в отличие от Моцарта, был несчастливо женат. Он и его жена, Мария-Анна, сторонились друг друга. Женщина неприятная, «возможно, самая тираническая жена со времен Ксантиппы» (Моррис), то есть вздорной жены Сократа, она не интересовалась музыкой.

Подобно своему ученику Бетховену, Гайдн находил утешение и общение в природе. Он собирал тропических птиц, причем платил за них круглые суммы: однажды истратил 1415 флоринов (среднегодовая зарплата) за особо редкую породу. Это было забавное и непрактичное хобби, особенно для такого немолодого и величавого человека, как Гайдн, однако я нахожу его неожиданно симпатичным. Гайдн не был автоматом и музыкальным роботом. Были у него свои слабости. Гениям они не чужды.

Поскольку Гайдн обучал и Моцарта, и Бетховена, было бы соблазнительно назвать его ментором – эдаким венским Верроккьо. Однако это несправедливо: Гайдн и сам был великим композитором. Ему, в частности, особенно удавался струнный квартет. Как без особого преувеличения говорит историк Питер Гей, Гайдн сделал для этого жанра «то, что император Август сделал для Рима: нашел его кирпичным – и оставил мраморным».

Гайдн передал свою страсть к квартету Моцарту, который быстро воспламенился ею. Подобно Верроккьо, Гайдн обладал способностью распознать талант и скромно говорил о Моцарте: «величайший композитор, которого я когда-либо знал лично или по имени». Эти двое прекрасно ладили. У меня даже возникает мысль: не видел ли Моцарт, живший вдали от дома, в Гайдне суррогатного отца (более мягкого и менее авторитарного, чем Леопольд)? Моцарт ощущал себя глубоко обязанным Гайдну и три года работал над так называемыми «гайдновскими квартетами», посвятив их «славному Мужу и самому дорогому Другу» (по его собственному выражению в письме). Это был один из тех редких случаев, когда Моцарт сочинял бесплатно.

Я прохожу наверх и замечаю на стене десятка три пожелтевших листков в рамках: произведения, которые Гайдн отказывался публиковать. Почему? Непонятно. Почему ты не показал их миру, Йозеф? Счел их недостаточно удачными? Или наоборот – слишком удачными, – и, как человек глубоко верующий, убоялся, что они оскорбят Бога? Кто знает. Такое бывало у великих мастеров: они создавали столь ценные произведения, что предпочитали сохранить их в тайне и сберечь не только от критики, но и (что порой хуже) хвалы. Подчас особенно бурно аплодирует молчание.

В соседней комнате выставлены медали. «Знаки почести», – именует их табличка. Гайдн называл их иначе: «игрушки для стариков». Ему хорошо платили, но, подобно многим творческим гениям, он не придавал деньгам большого значения. «Когда я сижу за своим фортепьяно, источенным червями, нет ни одного короля на свете, чьему богатству я бы позавидовал», – писал он.

За стеклом я замечаю набросок одного из более романтичных и радикальных произведений Гайдна: «Представление хаоса». (Название парадоксальное, если учесть любовь композитора к порядку.) Музыковеды подозревают в этом сочинении влияние Бетховена. Как и в случае с Верроккьо и Леонардо, отношения Гайдна и Бетховена, ментора и помощника, были стимулом для обоих. Ученик как учитель, учитель как ученик.

Эти отношения были непростыми. Гайдн и Бетховен познакомились в Бонне. Гайдн шел по городу, и Бетховен – двадцатилетний, но уже избавившийся от ложной скромности – не упустил случая показать написанную кантату. Гайдн был впечатлен и сказал молодому композитору, что такое произведение нельзя выбрасывать. Двумя годами позже, в июле 1792 г., благодетель Бетховена граф Вальдштейн отправил его в Вену учиться у Гайдна. На прощание граф написал записку, которая лаконично и четко передает музыкальный шаманизм, характерный для Вены того времени: «Упорным трудом Вы примете дух Моцарта из рук Гайдна».

На деле все получилось не столь гладко. Уж очень разными были эти люди. Гайдн, аккуратно и безукоризненно одетый, – и неряшливый, неухоженный Бетховен. Кроме того, Бетховен был нетерпелив: хотел, чтобы его побыстрее научили контрапункту (одному из музыкальных приемов), но вскоре выяснил, что папаша Гайдн отнюдь не торопится. Вообще для Бетховена педагогический стиль Гайдна был слишком методичным и слишком формальным. Гайдн, со своей стороны, находил молодого композитора своевольным и заносчивым. Подтрунивая, называл его «великим моголом».

Уроки продолжались, и Бетховен все больше раздражался. Но нельзя же было просто взять и уйти – такое расставание означало бы конец карьере. Поэтому Бетховен начал параллельно заниматься с другим мастером. Занятий у Гайдна он не бросил, но де-факто его настоящим учителем стал менее известный композитор по имени Иоганн Шенк. Эти уроки держались в тайне. Бетховен выполнял упражнения, заданные Гайдном, Шенк исправлял ошибки, после чего Бетховен переписывал все начисто, чтобы Гайдн не заподозрил неладного.

Впоследствии Бетховен помирился с Гайдном и даже кое-чему научился у него. А холодным мартовским днем 1808 г. Гайдн в последний раз появился на публике. Ему только что исполнилось 76 лет, и здоровье отказывало. Бетховен был среди слушателей и сидел в первом ряду. После концерта «великий могол» преклонил колени и со слезами на глазах поцеловал руку своего ментора и друга.

Наконец наступает день, когда я решаюсь выйти за пределы раздумий о роли публики и присоединиться к ней, заняв место в зрительном зале. Билет я приобрел несколькими днями ранее у молодого кассира с татуировкой и прической «конский хвост». Когда я сказал, что хочу послушать Шуберта, кассир одобрительно кивнул. (Разве у нас в стране такое бывает? У нас молодые люди с татуировками и «конскими хвостами» обычно не приходят в восторг от Шуберта.) Билет стоит всего €7. У такой дешевизны есть причина, и эта причина, как выяснится, многое говорит о музыкальном гении Вены.

Я иду по улицам к Музикферайну – пожалуй, лучшему концертному залу Вены. Моцарт ждет меня снаружи. На нем знаменитое платье с кружевами и белый напудренный парик. Он разговаривает по сотовому телефону. Вообще, куда ни глянь – везде Моцарты. Все они одеты на один лад и торгуют билетами. Как я вскоре узнаю, здешние Моцарты – это находчивые албанцы, желающие быстро подзаработать на Вольфганге. Могу представить себе, как возмущался бы таким произволом старый Леопольд Моцарт (а втайне радовался бы всемирной славе сына и жизнестойкости бренда).

Я прихожу заранее, как и советовал субъект с «конским хвостом». Показываю билетеру билет на стоячие места, и тот направляет меня наверх. Пока все в порядке. Прохожу по изысканной мраморной лестнице. Меня обгоняет, едва не сбив с ног, девушка в джинсах. Судя по всему, у нее тоже билет на стоячие места.

А дело тут вот в чем: в эту часть, если хочешь нормально устроиться, нужно прийти пораньше. Мне везет: удается занять одно из последних выгодных мест впереди, у барьера. Сцена далековато, но хорошо видна. Обстановка производит впечатление: внушительные канделябры, позолота, на потолке фрески с ангелами. В благоговении я осознаю, где нахожусь: в соборе.

Я взял билет на стоячие места не потому, что скупердяй, – во всяком случае, не только потому, – а по определенной причине. Мне хотелось встретить культуру в обстановке, где меньше всего снобизма, – а можно ли придумать меньший снобизм, чем стоять в загончике битых два часа?

Публика на стоячих местах разношерстная. Молодые и старые. Одетые хорошо и одетые бедновато (конечно, бедновато по европейским меркам – то есть неплохо). Рядом со мной стоит молодой японец. Он объясняет, что приехал в Вену учиться игре на скрипке. Былую славу город подутратил, но кое-где в Токио и Гонконге он все еще воспринимается как музыкальная земля обетованная.

Со звонком гул голосов моментально стихает, словно кто-то выключил его нажатием кнопки. Ощущается всеобщее предвкушение. Наконец на сцене появляются музыканты, встречаемые бурными аплодисментами, словно рок-группа.

Затем выходит пианист, крупный мужчина во фраке, и аплодисменты переходят в овации. Отношение венцев к музыке серьезное. Лет сто назад в этом самом концертном зале была впервые исполнена Камерная симфония № 1 Арнольда Шёнберга. Это нестандартное произведение публика восприняла в штыки: взбунтовалась и чуть не подожгла здание. Бунт из-за классической музыки? Даже не верится. Но, стоя здесь, я ощущаю бурлящие страсти – и мое неверие угасает. Да, мы стали «цивилизованнее»: худшее, что грозит композитору, – это плохая рецензия в New York Times. Однако возникает мысль: не утратили ли мы важную составляющую культуры, пытаясь ее укротить?

Великий пианист Ефим Бронфман начинает играть. Но у меня не возникает никаких особых ощущений. Этого-то я и боялся. Два коктейля из виски с лимонным соком были лишними. Ногам тяжело. Голова идет кругом. Я начинаю покачиваться, но не от музыки. Только бы никто не заметил. Я уже собираюсь бросить свою затею и освободить завоеванное место, но вспоминаю слова Фредерики: «Подождите пять минут. А потом еще пять».

Музыка останавливается. Я никак не реагирую, памятуя печальный конфуз: однажды решил, что номер окончился, и захлопал. Оказалось, невпопад: музыка лишь снизила темп – адажио? – и все посмотрели на меня как на идиота. Лучше подождать. Но тут как раз зал взрывается аплодисментами. Все встают. Точнее, все, кроме нас – обитателей стоячих мест: мы и так стоим. Будем считать это плюсом дешевых мест…

Интересно, думаю я: люди хлопают от души – или лишь потому, что видят в Бронфмане виртуозного пианиста? Может, дело не в музыке, а в «моцартовском» маркетинге? Вопрос не бессмысленный. О чем бы ни шла речь – о романе, симфонии или последнем блокбастере, – мы редко воспринимаем его без посредников. В принципе, это нормально: уж очень обилен поток культурных возможностей. Однако в результате наше мнение предвзято: мы настраиваемся на то, что нечто нам понравится или не понравится. Впрочем, в реакции этой аудитории есть нечто живое и непосредственное. И дело не в знании музыки, думаю я, а в чуткости и открытости.

Бронфман снова начинает играть. Я мало-помалу прихожу в себя: зал обретает четкие очертания. Улетучивается желание сбежать. Нет, откровений я не переживаю – но определенно что-то чувствую. И это ощущение приятно, как от коктейля, но с остротой и ясностью, которые при виски невозможны. Вспоминаются слова Гёте, назвавшего музыку «архитектурой в звуке». Понятно, что он имел в виду. Я буквально слышу арки и портики, – хороводом они проносятся перед моим мысленным взором. Музыкальное озарение длится недолго – быть может, минут десять или пятнадцать, – но и этого достаточно. Ведь главное не продолжительность, а сила, интенсивность.

Потом я все-таки ухожу. Нет, я не устал от сонат, но заболели ноги и спина. В стоячих местах есть свои минусы. Когда я освобождаю место, его немедленно заполняют: словно в вакуум хлынул сжатый воздух.

Я возвращаюсь в гостиницу. Прохожу мимо албанских Моцартов, органистов и авангардных граффити. И меня охватывает глубокое чувство благодарности: благодарности к музыке, которая написана лет двести назад, а звучит так, словно это было вчера. И благодарность к городу, который ее взлелеял. Неудивительно, что Моцарту и Бетховену было здесь хорошо: за них «болел» весь город. И не просто «болел»: публика того времени, как и публика, частью которой я стал на один вечер, была не пассивной потребительницей. Она подначивала и подталкивала музыкантов устремляться к новым высотам. Аудитория – хорошая аудитория – тоже на свой лад гениальна. Если она чувствует изъян, композитор может учесть это в дальнейшем. А когда он попадает в точку, что может быть слаще, чем искренняя овация людей, понимающих музыку?

Однако в моцартовской Вене была и еще одна, особая, аудитория. И, быть может, она имела особое значение. На ум приходят слова, сказанные У. Х. Оденом о поэтах:

Поэт мечтает о читателях прекрасных, которые ложатся с ним в постель; о читателях власть имущих, которые зовут его на обед и рассказывают государственные тайны; и о читателях-поэтах. В реальности же его читают близорукие школьные учителя, прыщавые юноши в кафетериях и собратья-поэты. По сути, это означает, что пишет он для поэтов.

Так музыкальные гении Вены сочиняли друг для друга. Моцарт сочинял для Гайдна, своего ментора и суррогатного отца. Гайдн учил Бетховена и в свою очередь находился под его влиянием. Бетховен писал для покойного Моцарта, настолько стараясь не подражать ему, что это отталкивание само превращалось в зависимость.

Это осознание приходит ко мне как один из редких, драгоценных и «терапевтических» прорывов. И очень вовремя: ведь нигде больше творческие гении не были переплетены между собой столь тесно и продуктивно, как в Вене Зигмунда Фрейда.

Глава 7

Гений заразителен: Вена на кушетке

Моцарт не узнал бы эту Вену. На дворе стоял 1900 г. Минуло столетие – и город разросся вдесятеро. Что только не случилось за это время: и недолговечная революция, и вспышка холеры, и финансовый коллапс. Но число гениев поубавилось. Правда, был Брамс, но один гений не делает золотого века, а половина столетия, прошедшая после смерти Бетховена в 1827 г., не изобиловала звездными талантами. Казалось, Вена отбыла по той же улице с односторонним движением, что Афины с Флоренцией и прочие очаги гениальности. И вдруг – разворот на 180 градусов: все оживает заново. По совпадению новый подъем начался со строительства роскошного бульвара.

Рингштрассе («Кольцевая дорога») была самым амбициозным городским проектом после реконструкции Парижа – воплощением веры в прогресс, будоражившей умы. Новый император, Франц-Иосиф I, приказал разобрать старые средневековые стены, чтобы освободить место, по выражению одного историка, «этому прообразу Диснейленда». Новая улица явила городу сентиментально-оптимистическую мечту о завтрашнем дне. «Когда выходишь на новенькую Рингштрассе, – сказал в ту пору один водитель трамвая, – думаешь о будущем».

И будущее не замедлило явиться. Да какое будущее! Из всей этой плеяды гениев больше всего известен Фрейд, но ему составили славную компанию философ Людвиг Витгенштейн, художник Густав Климт, писатели Артур Шницлер и Стефан Цвейг, физик Эрнст Мах, композитор Густав Малер и многие другие. Если есть на свете место, имеющее право считаться колыбелью современного мира, то это Вена.

Гений Вены конца XIX – начала ХХ века состоял не в какой-то одной дисциплине, но в интеллектуальной и художественной энергии, заполнившей каждый уголок и закоулок города. Эта энергия распространялась со скоростью и буйством калифорнийского пожара. Вена неопровержимо доказывает, что творчество заразительно: гениальность порождает гениальность. Все, что мы считаем современными благами, – архитектура и мода, технология и экономика – восходит к элегантным, извилистым и многолюдным улочкам Вены той эпохи.

Движущей силой нежданного Возрождения оказалась группа иммигрантов. Эти изгои, съехавшиеся с отдаленных окраин Австро-Венгерской империи, принесли с собой грубую амбициозность и новые идеи. Венская и еврейская история столь же нераздельны, сколь нераздельны композитор и фортепьяно. Но как эти чужаки, эти «Другие», сыграли столь значимую роль во втором акте венского золотого века?

С этим вопросом на уме я вхожу в кафе Sperl, расположенное неподалеку от Рингштрассе. Войти в Sperl – значит вернуться в прошлое. Владельцы кафе воспротивились искушению переделать антураж на современный лад: нет ни рельсовых светильников, ни Wi-Fi, ни бариста. Лишь простые деревянные прилавки и суховатые официантки. На одном из бильярдных столиков сложены газеты, причем каждая подшивка скреплена длинной деревянной рейкой. Таким образом, можно ознакомиться с последними новостями.

Я пришел сюда не только за кофеином. Рассказ о венском гении был бы неполон без рассказа об этой кофейне. История города написана на ее столах, испачканных сигаретным пеплом, и на лицах ее строгих, но симпатичных официанток. Ее стены и террасы видели немало венских гениев. В кафе Sperl Густав Климт со своей веселой группой художников основал Венский сецессион, положив начало самобытному венскому варианту модерна. Разрыв с прошлым хорошо ознаменовался знаменитыми словами Климта: «Каждому веку – свое искусство, каждому искусству – своя свобода».

Подобно концертному залу, венская кофейня была (и остается) секулярным собором, инкубатором идей, интеллектуальным перекрестком – иными словами, институтом, который не меньше отражает дух города, чем опера или яблочный штрудель. Она также составляет важную часть нашего пазла-головоломки, ибо некоторые из лучших (и худших тоже) идей города впервые были опробованы в ее прокуренных залах. Что же сделало венскую кофейню столь особым местом? Как заведение, где подают кофейные напитки, способно стимулировать золотой век, который изменил не только сам мир, но и наш взгляд на мир?

Кофейню изобрели не в Вене. Первая кофейня появилась в Константинополе (ныне Стамбул) в 1554 г. На Запад она пришла почти столетием позже: предприимчивый молодой человек по имени Яков открыл в английском Оксфорде свое заведение, где подавали «горький черный напиток». Поначалу на кофе косились с опаской: его считали «революционным напитком», способным возбуждать массы, – ведь под воздействием кофе люди становились энергичнее, а кто знает, куда эта активность может завести! Вскоре после открытия кофейни король Карл II издал указ, ограничивающий число ее посетителей. И ничего удивительного: в воздухе носились идеи демократии. Кофейни именовались не иначе как «уравнителями»: в них захаживали самые разные люди. В их стенах не было людей более высокого и более низкого сорта.

Так обстояло дело и в венской кофейне. «В сущности, это своеобразный демократический клуб, где кто угодно, потратив гроши на чашечку дешевого кофе, может сидеть часами», – рассказывает Стефан Цвейг в своих замечательных мемуарах «Вчерашний мир». Что привлекало людей? Для начала – теплая зала. В то время население Вены увеличилось, квартир не хватало, и некоторым людям приходилось селиться в зоопарке. Счастливцы же, обретшие апартаменты, тоже не роскошествовали: квартиры были маленькими, со сквозняками и часто не отапливались.

Кроме того, люди получали информацию. Много информации. Всякая уважающая себя кофейня предлагала последние номера газет. Газеты крепились к длинным деревянным рейкам (как и в наши дни). Так можно было узнать, что происходит на соседней улице или на другом конце земного шара. А, как мы уже поняли во Флоренции, новая информация чрезвычайно важна. Самой по себе ее недостаточно, чтобы породить золотой век, но без нее золотой век случается редко.

Кофейня полнилась не только новостями, но и мнениями. Как объясняет Стефан Цвейг, это была ходовая валюта того времени, пользующаяся оживленным спросом.

Мы ежедневно просиживали там часами, и ничто не ускользало от нас. Ибо благодаря общности наших интересов мы следили за orbis pictus (буквально: «мир в картинках». – Ред.) событий в мире искусства не двумя, а двадцатью или сорока глазами; что пропустил один, высмотрел другой; в нашем неуемном познании нового и новейшего мы по-детски хвастливо и с почти спортивным азартом стремились обставить один другого и прямо-таки ревновали друг друга к сенсациям.

Но прежде всего люди получали здесь общение и единомышленников, попутчиков. Завсегдатай кофейни был человеком особого типа – тем странным сочетанием интроверта и экстраверта, которое характерно для многих гениев. Как сказал Альфред Польгар в своем замечательном эссе «Теория кафе „Централь“» (1927), ее обитатели – это «люди, чья враждебность к ближнему столь же велика, сколь и потребность в нем; которые хотят быть одни, но нуждаются для этого в компании». Отменно сказано. Так и представляется архипелаг одиноких душ: да, это острова – но острова, расположенные неподалеку друг от друга. И эта близость все меняет.

Венская кофейня – яркий пример «третьего места». «Третьи места», в отличие от первых двух (дома и работы), представляют собой нейтральное и неформальное пространство для встреч. Вспомните бар из сериала «Веселая компания» или любой английский паб. «Третьими местами» могут быть и другие заведения – парикмахерские, книжные магазины, пивные сады, кафе-столовые и универмаги. Их объединяет то, что все они – «освященные территории», «временные миры внутри мира обычного», как писал Йохан Хёйзинга в своей книге «Человек играющий»[61].

Болтовня, наполнявшая кофейни, чем-то напоминала импровизации музыкантов и комедийных групп. Эта форма разговора значительно лучше стимулировала хорошие идеи, чем бесконечные «творческие консультанты» со своими мозговыми штурмами. Само выражение «мозговой штурм» звучит заманчиво, но по сути толку мало. В пользу этого говорят десятки исследований. Люди порождают больше хороших идей – в два раза больше – наедине, чем совместно.

Одна из проблем мозгового штурма состоит в его искусственности: не встанем из-за стола, пока не придумаем нечто Великое. Необходимость создать Великое давит на психику, да и опирается мозговой штурм почти исключительно на внешнюю мотивацию. Все это малопродуктивно. В кофейне же обстановка была раскованнее: люди просто разговаривали, как в калькуттской адде, а не следовали пунктам программы. Как сказал Польгар, «пребывание освящается отсутствием цели».

Я не хочу сказать, что в кофейнях не возникали хорошие идеи, – очень даже возникали. Но они оформлялись впоследствии – когда рассеивался сигаретный дым, выводился кофеин, а новая информация прочно оседала в сознании. Мы собираем факты в компании других людей, но связываем их в единое целое самостоятельно.

Подчас самое простое объяснение и есть самое лучшее. Быть может, венскую кофейню сделало уникальным местом… кофе? Но увы: для таких кофеманов, как я, факты неутешительны. Кофеин усиливает возбуждение, но отнюдь не творчество. Возбуждение не позволяет рассеиваться вниманию, а значит, снижается вероятность того, что мы будем проводить те неожиданные взаимосвязи, которые отличают творческое мышление. Кроме того, кофеин отрицательно сказывается на качестве и количестве сна. Между тем исследования показывают, что люди, лишенные «быстрого сна», хуже справляются с творческими задачами.

Значит, дело не в кофе. Чем же объясняется продуктивность кофеен? Я прислушиваюсь. Гудение кофеварки эспрессо, гул импровизированной беседы, шелест листаемых газет… Когда мы представляем себе идеальные места для размышления, перед мысленным взором чаще возникают места тихие: сказываются книги вроде «Жизни в лесу» Торо, которыми нас настойчиво потчевали, да еще привычка библиотекарей шикать на посетителей. Хотя, как выясняется, тишина не всегда оптимальна.

Команда ученых под руководством Рави Мехты из Иллинойсского университета в Урбане-Шампейне установила: люди, на которых воздействует умеренный уровень шума (70 децибел), лучше справляются с заданиями на творческое мышление, чем люди, действующие в условиях более высокого уровня шума или полной тишины. По мнению Мехты, умеренный шум позволяет нам входить в «состояние рассеянной, разбросанной сфокусированности». Это идеальное состояние для творческих прорывов.

В венских кофейнях у завсегдатаев есть свой любимый столик, Stammtisch. Я не знаю, какой Stammtisch у Дардис Макнами, а потому слегка теряюсь. Вот в чем незадача: я-то ищу американку, а Дардис давно оставила американские повадки. Она стала венкой. Ничего удивительного, что я не могу ее найти.

Дардис Макнами родом из Нью-Йорка, как и Юджин Мартинес, а в Вену приехала лет восемнадцать назад – и сразу влюбилась в город. Она выучила немецкий в том возрасте, когда мозг якобы уже не в состоянии усваивать новый язык. А потому в этих краях она и чужая, и своя – эдакая венская «Брэди».

Наконец после нескольких неудачных попыток я замечаю ее. Ей немного за 60, и она держится со спокойной безмятежностью человека, которому нет нужды что-либо доказывать. Заказ для нас она делает на безукоризненном венском немецком. Венский выговор мягче и музыкальнее, чем стандартный немецкий, и австрийцы им очень гордятся. Я объясняю Дардис, что всегда считал австрийцев похожими на швейцарцев, только менее веселыми.

– Что вы! – говорит она. – Совсем наоборот. Австрийцы даже считают швейцарцев полными занудами.

По ее словам, Вена бесконечно интереснее любого швейцарского города уже хотя бы тем, что всегда была интернациональна, всегда служила перекрестком культур.

В XIX веке в Вену хлынули иммигранты из самых разных мест: из Галиции, Будапешта, Моравии, Богемии, Турции, Испании и России. К 1913 г. население города более чем наполовину состояло из приезжих. Вена восприняла это этническое многообразие спокойно: «Но гений Вены – специфически музыкальный и всегда был таковым, он приводил к гармонии все народы, все языковые контрасты» (Цвейг). Вена Фрейда была ничуть не менее музыкальна, чем Вена Моцарта, а может, и более музыкальна – в том, как примиряла не только мелодии, но и идеи.

Этническое многообразие может дать толчок творчеству. Дин Симонтон показал, как это происходит на национальном уровне, на примере Японии. А как насчет малых групп – тех, что собираются в конференц-залах и кофейнях?

Психологи из Университета Айовы поставили любопытный эксперимент. Они разделили 135 студентов на две группы. В одной группе были только англоамериканцы, в другой – люди разношерстные по этническому составу. Всем дали задание ответить на «проблему туриста» – а именно за 15 минут подыскать как можно больше причин, по которым иностранным туристам хорошо было бы посетить Соединенные Штаты.

Этнически разнородная группа выдала значительно более творческие и «значительно более реалистичные» основания, чем группа этнически однородная. Психолог Ким Сойер говорит: «Коллективный гений возникает лишь тогда, когда мозги членов команды устроены по-разному».

Впрочем, ученые выявили и обратную сторону этнической пестроты. У этой группы не только результаты были лучше, но и «негативных аффективных реакций» (плохих флюидов) оказалось больше. Иными словами, испытуемые из разношерстных групп чувствовали себя менее уютно, но придумали лучшие идеи.

Так было и в венских кофейнях. Кофейни создавали атмосферу не только благоприятную, но и весьма критическую (в лучшем смысле слова). Цвейг вспоминает:

Мы критиковали друг друга с такой строгостью, знанием дела и основательностью, как ни один из официальных литературных столпов наших крупных ежедневных изданий, разбирая классические шедевры.

Мало напоминает уютный и безопасный уголок. Впрочем, гениальность в других местах и не возникает.

Вена была многонациональной, но общались люди на немецком. Это немаловажно: как я выяснил в Китае, язык не только отражает мысль, но и формирует ее. Китайский язык с его тысячами неизменных иероглифов не способствует игре слов. С немецким же языком, как сообщает Дардис (тут нам приносят кофе), все обстоит иначе.

– Немцев обвиняют в том, что они лишены творческой жилки. А вы посмотрите, какой гибкий у них язык! Англоговорящим этого не понять. Немцы же постоянно выдумывают новые слова. Их язык словно создан для изобретения слов.

Язык помогает ответить на вопрос, который мучил меня давно: почему столь велико число немецкоязычных философов? Целая плеяда имен – от Шопенгауэра до Ницше, от Канта до Гёте. Я всегда относил это на счет унылых зим и задумчивого характера. Что ж, соглашается Дардис, не без этого. Однако во многом дело в самом немецком языке. Он способствует философской мысли. К примеру, в немецком можно включать в предложение многочисленные определения и уточнения, не делая его громоздким (как случилось бы в английском). Кроме того, продолжает Дардис, «в английском мы мыслим в категориях действия. Действие находится в центре внимания. "Я пошел. Я сделал. Я пришел. Я увидел. Я победил". В немецком языке часто возникает ситуация, когда дело подается более тонким и косвенным образом. К примеру, по-английски мы скажем: "I am cold" ("Я испытываю холод"). Немцы выразятся иначе: "Mir ist kalt" ("Мне холодно")».

– Очень уж тонкая разница.

– Тонкая, но существенная. Ситуация подается не как ваше действие. Ваша роль здесь пассивна, а активна роль холода.

– Ладно, пусть. А при чем тут творческая мысль и философия?

– Действие отступает на второй план. Важнее идея. Я бы и не придала этому значения, если бы не знала другой язык, где в аналогичном случае акценты расставлены иначе.

Место играет роль даже в предложении…

Наш разговор с Дардис продолжается несколько часов. У нее нет ничего срочного. Я осторожно спрашиваю: как же, мол, дела, бизнес?

– В Австрии и Вене дело – это никогда не бизнес.

– А что считают делом?

– Жизнь. Жизнь – это и есть дело в Вене.

По ее словам, Вене присущ «тонкий гедонизм». В пятницу после двух часов дня никто уже не работает.

– Можно знать венцев годами – так обстоит дело и по сей день – и понятия не иметь, чем они зарабатывают на хлеб.

– Такие вещи не спрашивают?

– Спросить можно. Но вообще об этом не говорят. Говорят о том, куда ездили на выходные. Говорят о том, что видели в театре, на какой фильм сходили, какую книгу прочитали, какую лекцию слышали, какой ресторан посетили. Говорят, как разговариваем мы с вами. И только про очень, очень близких друзей вы знаете, чем они зарабатывают.

Та же социальная динамика имела место в Вене начала ХХ века.

Дардис рассказывает историю, которая за многие годы стала легендой здешних кофеен. Однажды в 1905 г. дипломат сообщает гостям, собравшимся на обед, что в России будет революция. Один из гостей выражает скептицизм. «Но кто же устроит эту революцию? Герр Бронштейн из кафе "Централь"?» Раздается всеобщий смех. А вскоре Лев Бронштейн, взъерошенный завсегдатай кафе «Централь» и любитель шахмат, возьмет себе псевдоним. Какой псевдоним? Троцкий. И действительно сделает революцию в России. Никто, надо полагать, не спрашивал у него, чем он зарабатывает…

Наверное, Дардис рассказывала эту историю уже раз сто, но поныне находит ее интересной. Уж очень многое она говорит о Вене и о том, как брожение и гений были сокрыты под «пеной вальсов и взбитых сливок» (по выражению одного историка). Как и в Эдинбурге, я получаю напоминание о том, что каждый город имеет два лица: видимое и (доселе) невидимое.

Мы с Дардис прощаемся, и я с неохотой покидаю кафе Sperl. Венские кофейни оказывают такое воздействие на многих людей: попав в них, уходить не хочется. А в те времена люди и не уходили. Вели дела прямо в кофейне, иногда даже договаривались, что в кофейню им будут доставлять почту. Гуго фон Гофмансталь, еще один завсегдатай кафе «Централь», однажды сказал: «Нынче в моде две вещи – исследовать жизнь и бежать от нее». В кофейне это можно совмещать, и всего за какие-то несколько шиллингов. Гений чистой воды!

А сейчас меня ждет доктор Фрейд, и я хочу успеть. Впрочем, не совсем хочу: одна половина меня сопротивляется, наверное отягощенная забытой детской травмой (возможно, связанной с матерью). Но для психологического самокопания сейчас не время. Нельзя заставлять доброго доктора ждать, тем более что он проницателен и требователен. Да и вообще, нет человека, который лучше, чем Зигмунд Фрейд, воплощает дух венского расцвета. Его отношения с городом были многогранными, полными противоречивых мотивов и бессознательных желаний, по которым доктор был большим специалистом.

Я выхожу из гостиницы Adagio на Рингштрассе с ее великолепными зданиями и элегантными кафе. Здесь почти ничего не изменилось со времен Фрейда. Фрейд любил Рингштрассе и каждый день в 14:00 в любую погоду шел обогнуть по ней кольцо. Гулял в очень быстром, даже бешеном темпе. Наверное, это была сублимация.

На улице пасмурно, моросит дождь. Ну и пусть. На душе легко и спокойно. Я нахожу тихое удовольствие в каждом шаге, смакуя тот удивительный факт, что здесь ходил и Фрейд. По этой самой земле. Что занимало его ум, когда он целеустремленно вышагивал по Рингштрассе? Терзался ли он, что его в очередной раз обошли и не назначили профессором? Или возмущался судьбой первого издания книги «Толкование сновидений» (ныне классики): из всего тиража было продано лишь 300 экземпляров? Или он был в более приподнятом настроении, радуясь последней антикварной покупке и намечая ей место среди коллекции статуй и прочих вещей, грозивших заполнить весь кабинет? Или, переставляя ноги, он вовсе ни о чем не думал, а просто был – как буддисты? Нет, вряд ли. Фрейд вечно прокручивал что-то в голове: пытался решить старую проблему или обнаружить новую.

Фрейд не родился в Вене и не умер в ней, но этот город и в крупном, и в малом сформировал и вылепил его. Вена стала повитухой при рождении его радикальных взглядов на человеческий ум – взглядов, которые могли быть услышаны лишь в Вене той поры. В его родном Фрайберге они уж точно не прижились бы. Этот моравский городок (ныне находится в Чехии) с населением всего 45 000 человек был зашоренным и до мозга костей антисемитским. Как выразилась Джанин Берк, биограф Фрейда, это «славное место для того, чтобы из него уехать». Семья так и поступила, когда Фрейду исполнилось четыре года. В противном случае мы никогда не узнали бы имя Зигмунда Фрейда.

Вена стала домом, а дома всегда непросто. Чем больше я узнаю о тернистых и неоднозначных отношениях Фрейда с Веной, тем больше вспоминаю о столь же неоднозначных отношениях Моцарта с этим городом. Сердитый на неуважение, реальное и мнимое, композитор регулярно угрожал податься в Париж или Лондон, но так и не заставил себя покинуть любимую Вену. Как и Моцарта, Фрейда то игнорировали, то любили, то презирали. Своими приливами и отливами его репутация походила на Дунай во время шторма. Подобно Моцарту, Фрейд кидался из крайности в крайность: то нежно именовал Вену «своей», то (чаще) выражался похлеще. Однажды он сказал, что этот Город снов (забавно, что этим ироничным названием он обязан фрейдовской теории снов, над которой поначалу издевались) «почти физически отталкивает». Жители Вены обладают «гротескными и животноподобными лицами… деформированными черепами и носами "картошкой"». Такая взаимная неприязнь – одна из причин, почему Фрейда больше любили за рубежом, чем на родине. Что ж, такова судьба многих гениев.

Вена бесила его: «Я мог бы побить моих венцев палкой». Но она же и вдохновляла. Подчас мы находим больше вдохновения в тех местах (и людях), которые раздражают нас, чем в тех, которые нам приятны. Фрейд нуждался в Вене, а Вена нуждалась в Фрейде, хотя никто из них не желал это признать. Но что именно в Вене направляло Фрейда, столь ею недовольного, к величию? Его успех возник вопреки сложным отношениям с городом – или благодаря им?

Однажды Фрейда спросили, в чем состоит тайна счастливой жизни. Его ответ стал знаменитым: «Liebe und Arbeit» – «Любовь и работа». Он всецело и без остатка отдавался тому и другому по одному и тому же адресу: Берггассе, 19. Это викторианское здание одновременно служило и домашним офисом, и местом для встреч, и курительной, и библиотекой, и археологическим музеем. Уж конечно, думаю я, сворачивая с Рингштрассе на боковую улицу, старый адрес Фрейда содержит важные ключи к славе Вены рубежа XIX – начала ХХ века. Но где же дом? GPS опять подводит.

Потом поворачиваю за угол, и вдруг – терапевтический прорыв! – нужное здание оказывается прямо передо мной. Красная вывеска с белыми буквами FREUD крикливо доносит весть о человеке, жившем здесь десятилетия назад, и требует внимания. В ней нет ничего действующего на подсознание. Это чистое id («оно»). Фрейду бы не понравилось. Он относился к очевидному с тем же презрением, с которым большинство из нас воспринимают шприцеры.

Берггассе, 19. В этом здании – заурядном, для средних слоев – Фрейд опрокинул многовековые представления о человеческом сознании. В наши дни оно находится напротив комиссионного магазина и престижного спа-салона, предлагающего массаж горячими камнями и маникюр с педикюром. «О чем это говорит?» – спрашиваю я себя. В последнее время этот вопрос часто приходит мне на ум – вероятно, не случайно: когда идешь по следу отца психоанализа, все время ищешь подтексты. И я напоминаю себе об осторожности: не перебарщивай. Иногда сигара – всего лишь сигара, и не каждая вывеска – ЗНАК.

Сквозь массивные деревянные двери я вхожу в дом 19 по улице Берггассе, как это делал Фрейд, и поднимаюсь по широкой мраморной лестнице, от которой так и веет солидностью. Впрочем, таково все здание. Интересно, ободряло ли это пациентов? Прогоняло ли мысли, что они вручают свое здоровье, умственное и физическое, знахарю, сказочнику и безумцу, да еще и еврейскому? Знали ли пациенты, карабкаясь по внушительной лестнице, как знаю я, что они пускаются в странствие по неизведанным глубинам человеческой психики? Быть может, в последний момент некоторые из них передумывали? Или смело шли вперед, обнадеженные научными регалиями Фрейда, а то и письмом друга, исцеленного моравским доктором? Вполне возможно, измученных венских богачей подстегивало отчаяние. Именно оно подгоняло их по лестнице и заставляло переступить порог приятно обставленного кабинета.

«Добро пожаловать в дом 19 по улице Берггассе!» – слышу я. Голос вернулся. На сей раз, что уместно, он обрел сострадательный тон врача, разговаривающего с пациентом. Я чувствую облегчение. Все в порядке. Впрочем, Голос по обыкновению спешит развеять иллюзии: «Если ты думаешь, что найдешь здесь знаменитую кушетку, тебя ждет разочарование». Увы, объясняет Голос, кушетка пребывает в Лондоне, куда в 1938 г. Фрейд еле успел бежать от нацистов.

Ладно, нет так нет. Переживем. Невелика потеря, тем более что здесь выставлена фотография. Обложенная подушками и покрытая цветастым кашкайским ковром, кушетка выглядит притягательно. Думаю, если бы я полежал на ней минуту-другую, то размяк бы и разговорился.

Я вхожу в переднюю – и столетие, отделяющее меня от Фрейда, внезапно исчезает. Здесь, в этом маленьком пространстве, время застыло. Возникает впечатление, что добрый доктор вышел на минутку – возможно, совершить ежедневный моцион по Рингштрассе – и вот-вот вернется. Вот его шляпа, трость, дорожный сундук, пузатый докторский чемоданчик, шотландский плед и фляжка, которая лежала в кармане во время прогулок. Человек устойчивых привычек, он пользовался всю жизнь одной и той же мебелью. Мне вспоминаются «материалисты» Флоренции. Уж на что возвышенных взглядов был Зигмунд Фрейд, а ощущал необходимость в прочном и осязаемом фундаменте, дабы не затеряться в эмпиреях.

Табличка на двери осталась прежней: «ПРОФЕССОР ДОКТОР ФРЕЙД». Стать профессором оказалось намного сложнее, чем доктором. Снова и снова Фрейду отказывали в звании, предпочитая ему другие (и менее достойные) кандидатуры. Его интерес к человеческой сексуальности – теме весьма дискуссионной – не способствовал делу, как и его еврейство. Однако ученый не сдавался и в итоге добился своего – но лишь после того, как за него похлопотали два пациента со связями.

В соседней комнате я нахожу колоду карт. Фрейд любил эту игру, как и многое в Вене. Что бы ни говорил он о городе, но в своих привычках во многом оставался венцем. Каждое утро усаживался за чтение Neue Freie Presse – популярной, очень либеральной ежедневной газеты (преимущественно еврейской). В своей любимой кофейне Landtmann пил маленькими глоточками einen kleinen Braunen (маленькую чашку черного кофе), а путешествуя в Альпах, носил ледерхозен и шляпу с перьями. Подобно многим еврейским иммигрантам, Фрейд пытался быть überwienerisch – бóльшим венцем, чем сами венцы. Эти люди хотели ассимилироваться, или, как выражается Стивен Беллер в своей книге по истории венского еврейства, «стать невидимыми евреями». Увы, усилия оказались тщетными: невидимых евреев в Австрии того времени быть не могло. Вена принимала в свое лоно чужаков, но лишь до определенной степени.

В начале ХХ века в моде был суровый минимализм – направление, во главе которого стоял архитектор Адольф Лоос, чьи взгляды вызывали горячие споры. Однако по жилищу Фрейда это незаметно: его вкус, пусть и не бетховенский, благоволил викторианской тесноте. Питер Гей, биограф Фрейда, называет это «захламленным изобилием». Буквально каждый сантиметр пространства чем-то занят. Восточные ковры, фотографии друзей, гравюры, книги…

Я вхожу во врачебный кабинет и вижу черно-белые фотографии семейства Фрейд. Маленький Зигмунд – здесь ему от силы лет шесть – стоит возле своего отца Якоба, невезучего торговца шерстью (и человека «негероического», по мнению Фрейда). Они недавно приехали в Вену (сообщает Голос).

Иммиграция способствовала величию. Необычайно большое число гениев, от Виктора Гюго до Фредерика Шопена, реализовали себя на чужбине, подчас в изгнании. Как показывают исследования, пятая часть гениев ХХ века были иммигрантами в первом или втором поколении. Та же динамика сохраняется и в наши дни. Иммигранты составляют лишь 13 % населения Соединенных Штатов, но им принадлежит почти треть американских патентов и четверть Нобелевских премий. Иммиграция – частая участь гениев, наряду с «семейной непредсказуемостью».

Почему же иммигранты чаще становятся гениями? Обычно это объясняют так: они принадлежат к сплоченной и хорошо мотивированной группе. Иммигрантам есть что доказывать. Но это объяснение поверхностное, хотя и не лишенное смысла. Допустим, статусом иммигранта можно объяснить экономический успех. Но как быть с творческой жилкой? Почему сам факт рождения в другой стране делает идеи богаче, а искусство тоньше?

Ученые ищут ответ в «диверсифицированном опыте». Голландский психолог Симона Риттер определяет его следующим образом: «крайне необычные и неожиданные события или ситуации, которые активно переживаются и выталкивают индивида за пределы «нормальности»». Когда это происходит, в нас возрастает «когнитивная гибкость», то есть мы начинаем смотреть на окружающий мир свежим взглядом.

Даже если человек просто знает иной ракурс, это открывает новые возможности и увеличивает когнитивную гибкость. Иммигрант же, в силу своего жизненного опыта, тесно знакомится с альтернативными подходами. Иммигранты работают с бóльшим числом ингредиентов, чем остальные, и это может увеличивать креативность. Всего лишь «может»: ведь не исключено, что соприкосновение с чужой культурой не повлияет на творчество (если человек отторгнет новый менталитет). Наш ум не становится автоматически более открытым, сталкиваясь с чем-то необычным. Может случиться и обратное: перед лицом Другого мы станем менее восприимчивыми и более зашоренными. Но почему в многонациональной среде одни люди обретают открытость, а другие – закрытость и узколобость?

Психологи не дают уверенного ответа, но подозревают, что все упирается в препятствия и ограничения, а ограничения – точнее, наша реакция на них – есть топливо, которое питает пламя творчества. Скажем, в молодости Фрейд хотел стать военным, но эта профессия оказалась закрытой для него как для еврея. Короткое время он размышлял о карьере адвоката, но однажды услышал лекцию, в которой цитировалось эссе Гёте «Природа». В эссе же были такие слова: «Каждому является она в особенном виде. Она скрывается под тысячью имен и названий, и все одна и та же»[62]. Фрейд был потрясен и поклялся стать ученым-исследователем. Но тут сыграл свою роль практический фактор – деньги. Исследования недостаточно хорошо оплачивались, чтобы завести семью, поэтому Фрейд сменил стратегию и занялся медициной. В противном случае он не столкнулся бы с «истерическими» пациентами и не создал бы теорию бессознательного.

Сейчас о Фрейде наслышаны все, однако в Вене начала ХХ века его знали (те, кто вообще его знал) как «своенравного и весьма несимпатичного оригинала», «неудобного аутсайдера» (вспоминает его друг Стефан Цвейг). Прославленные ныне теории Фрейда встречались зевками и усмешками, словно сказки. И здесь нет ничего удивительного: все подлинно творческие идеи поначалу сталкиваются с неприятием, ибо бросают вызов статус-кво. Восторги по поводу новой идеи – верный знак того, что она не оригинальна.

Это неприятие возмущало и бесило Фрейда – и укрепляло его решимость. «Интеллектуальная оригинальность и профессиональная изоляция Фрейда подпитывали друг друга», – пишет Карл Шорске в своей книге по истории Вены рубежа веков. Как мы уже видели в Афинах, отвержение действует на людей по-разному: одних угнетает, а других мотивирует. Почему? Если помните, исследователи из Университета Джонса Хопкинса выяснили, что отвержение часто стимулирует творчество у людей, считающих себя «независимо мыслящими», незаурядными, открытыми для Инаковости. Безусловно, Фрейд, считавший себя «конкистадором», таким и был.

Фрейд был маргиналом вдвойне. Как еврей он принадлежал, по его словам, к «чуждой расе» и находился на обочине венского общества. Он также обитал на периферии собственной же профессии – психологии. Такое часто случается с гениями, отмечает Томас Кун в своей эпохальной работе «Структура научных революций». Он объясняет, что новички меньше связаны традиционными правилами и «могут скорее всего видеть, что правила больше не пригодны, и начинают подбирать другую систему правил, которая может заменить предшествующую»[63]. Гении всегда в той или иной степени маргинальны. А вот человек, крепко завязанный на статус-кво, едва ли посягнет на него.

Достаточно беглого взгляда на величайшие исторические открытия и изобретения, чтобы увидеть силу аутсайдеров. Майкл Вентрис, профессиональный архитектор, в свое свободное время дешифровал линейное письмо B – один из древнейших памятников европейской письменности, над которым тщетно ломали голову филологи-классики. Вентрис добился успеха не вопреки филологическому невежеству, а благодаря ему. Его не обременяли неправильные знания. Не обременяли они и ядерного физика Луиса Альвареса. Именно он, а не какой-нибудь палеонтолог увязал гибель динозавров с падением гигантского метеорита. Палеонтологи же занимались земными объяснениями: якобы динозавры не вынесли смены климата или были съедены первыми хищными млекопитающими. Альварес взглянул в поисках ответа на небеса – и нашел его там.

Так было и с Зигмундом Фрейдом. Тогдашняя медицина не могла объяснить, почему его пациентки – молодые и в остальном здоровые – страдали от «истерии» и других нервных заболеваний. Психология не давала ответа, и Фрейд, как подобает гению, изобрел новую область: психоанализ. Гарвардский психолог Говард Гарднер называет людей такого типа Творцами (я предпочитаю думать о них как о Строителях), которые не вносят вклад в уже существующую дисциплину, а создают новую. По-моему, это высшая форма гениальности.

«Фрейд обожал путешествовать, курить и коллекционировать», – сообщает Голос. Одна из этих страстей сведет его в могилу. Две других будут вдохновлять. Страсть к коллекционированию была глубоко венской, хотя и обрела «археологическую» форму: Фрейд любил древние статуэтки и прочие артефакты.

Свидетельства этой страсти лежат передо мной. Даже глаза разбегаются. Вот деревянная фигурка птицеголовой богини из Древнего Египта. Во время сеансов психоанализа она стояла возле кресла Фрейда. Вот барельеф с египетского надгробия. А вот гипсовый слепок с античного барельефа («Градива»). Кабинет просто уставлен древностями. На стене висит фотография сфинкса из Гизы.

Когда у Фрейда возникли опасения за судьбу коллекции при нацистах, он организовал тайный вывоз двух особенно драгоценных предметов – китайского нефритового медальона XIX века и статуэтки богини Афины, греческой богини мудрости. Вся в царапинах и отметинах, статуэтка занимала почетное место на столе Фрейда. Это неспроста: ведь Афина – богиня не только мудрости, но и разума, а Фрейд стремился рационально осмыслить глубоко иррациональные психические силы, влекущие нас в странных и нездоровых направлениях. Статуэтка, которую он всегда держал под рукой, постоянно напоминала о первичности разума – даже в иррациональные с виду времена.

Фрейду повезло жить в эпоху расцвета археологии. Открытия сыпались как из рога изобилия – одно древнее диво за другим. Многие угодили в венские музеи и антикварные лавки, куда Фрейд любил захаживать. Не было недостатка и в специалистах, готовых обсудить замечательные открытия. Фрейд уважал всех археологов, особенно Генриха Шлимана, который в 1871 г. обнаружил Древнюю Трою. Он также завязал дружбу с Эмануэлем Лёви, профессором археологии. «Засиживаюсь с ним до трех часов утра, – писал Фрейд в письме, – он рассказывает мне о Риме».

Фрейд не был дилетантом. Он глубоко понимал древние культуры и использовал эти знания в своих психологических теориях. Однажды сказал пациенту, что ведет раскопки в человеческой психике, ибо «должен снять слой за слоем, чтобы открыть самые глубинные и самые ценные сокровища».

Артефакты Фрейд расставил продуманно: куда бы он ни взглянул, сидя в своем роскошном кресле, его взгляд падал на что-то древнее и значительное. Эти предметы были с ним, когда он лечил пациентов, да и просто засиживался в кабинете за работой – нередко допоздна. Творческие люди часто так поступают: окружают себя визуальными, слуховыми и даже обонятельными подсказками. Зачем? Затем, чтобы проблема оставалась в голове даже тогда, когда о ней не думаешь; чтобы она варилась где-то в подсознании. Творческие гении знают: часто лучше не пытаться взять проблему приступом, а дать ей отлежаться.

Обстановка кабинета влияла не только на самого Фрейда, но и на его пациентов, которые подчас усматривали в ней нечто религиозное. «Было ощущение священного мира и покоя», – вспоминает Сергей Панкеев, богатый русский помещик, которого Фрейд прозвал Человеком-Волком, поскольку ему мерещились белые волки на деревьях. «Там стояли всякие статуэтки и прочие необычные предметы, причем даже профану было ясно, что они родом из Древнего Египта», – рассказывает он.

О своей коллекции Фрейд – человек в остальном скорее сдержанный – говорил взахлеб. «У меня всегда должен быть предмет, который я бы любил», – признался он своему коллеге, а впоследствии конкуренту Карлу Юнгу. Фрейд коллекционировал вещи до последних дней жизни, полагая, что «коллекция, в которую не поступают новые добавления, – это мертвая коллекция».

Интерес Фрейда к «мертвым» цивилизациям (здесь уместны кавычки, поскольку в каждом из нас живут древнегреческие и древнеримские идеи) подчеркивает то, с чем я столкнулся еще в Афинах: прошлое имеет значение. Новшества можно вводить, лишь опираясь на фундамент прошлого. А как опереться на этот фундамент, если прошлое нам неизвестно? Зигмунд Фрейд понимал это, как никто другой.

Археология была хобби Фрейда. Этим он напоминает других гениев. Дарвин поглощал романы. Эйнштейн играл на скрипке, причем неплохо. «Жизнь без музыки для меня невообразима», – сказал он однажды. Согласно недавнему исследованию, нобелевские лауреаты в области наук увлекаются искусством в большей степени, чем менее маститые ученые.

Внешние интересы служат нескольким целям. Прежде всего, они позволяют вниманию рассеяться, а проблемам – отлежаться. Они помогают переключить нагрузку с одних «мышц» на другие. К примеру, Эйнштейн делал небольшие музыкальные паузы, работая над сложными задачами физики. «Музыка помогает ему, когда он думает о своих теориях, – рассказывала его жена Эльза. – Он уходит в кабинет, выходит, немного музицирует, что-то записывает и возвращается в кабинет». А вот воспоминания Ханса Альберта, старшего сына Эйнштейна: «Всякий раз, когда он чувствовал, что зашел в тупик или столкнулся с профессиональной трудностью, он искал убежища в музыке. Обычно это решало все проблемы».

Иногда увлечения помогают работе напрямую. Галилею удалось открыть спутники Юпитера еще и потому, что он разбирался в живописи и знал прием под названием «кьяроскуро» (контрастное распределение света и тени). Археология сыграла аналогичную роль в жизни Фрейда: она внесла вклад в такие психологические теории, как эдипов комплекс.

Вена, лежавшая на перекрестке культур и идей, благоволила интеллектуальному синтезу. Да, здесь, как и везде, были свои узкие круги – научные и профессиональные, – но барьеры между ними не были непроницаемыми. Писатель Роберт Музиль получил инженерное образование, а писатель Артур Шницлер – медицинское. Физик Эрнст Мах был также известным философом.

От местного бомонда Фрейд держался на расстоянии, но венский «бильярдный стол» принес ему немало пользы. Фрейд «отрикошетил» от других творческих гениев. Скажем, композитор Густав Малер короткое время был его пациентом: хотел вылечиться от импотенции. На еще одну встречу намекает настенная гравюра: это Эйнштейн с его лохматой шевелюрой. Гении пересеклись однажды в 1927 г., на окраине Берлина. Поболтали часа два за кофе и пирожными. Впоследствии Фрейд описывал Эйнштейна как человека «жизнерадостного, приятного и уверенного в себе» и добавил: «Он понимает в психоанализе столько же, сколько я в физике, поэтому мы мило пообщались».

Однако кое-что общее у них было. Например, читая дневники Эйнштейна, я заметил: подобно Фрейду, он воспринимал себя как изгоя и одиночку: «Я – "путник одинокий" и никогда не принадлежал всем сердцем ни стране, ни дому, ни друзьям, ни даже семье». Эти слова вполне могли быть написаны и Фрейдом, и Микеланджело, и многими другими гениями.

Молодому и любознательному врачу, каким был Зигмунд Фрейд, Вена давала широкие возможности для экспериментов – как более плодотворных, так и менее. На историю одного злополучного опыта намекает стеклянный сосуд размером и формой с майонезную банку. Купленный у компании Merck, он содержал кокаин. В то время, в конце XIX века, кокаин был наркотиком новым и неизученным. Фрейд принадлежал к числу тех врачей, которые надеялись с его помощью лечить целый спектр недугов, от сердечных болезней до нервного истощения.

Фрейд испытал кокаин на себе и в 1887 г. сообщил: «Я принимал этот наркотик в течение нескольких месяцев, не испытывая желания продолжать использовать кокаин». Надо полагать, дозы были щадящие! Однако кокаин повлек за собой инцидент, который стал кошмаром Фрейда на всю оставшуюся жизнь. Он прописал кокаин больному другу, но только ухудшил его состояние: ко всем хворям добавилась наркотическая зависимость. Правда, кокаин действительно может использоваться в терапевтических целях: он анестезирует глаз. Но тут Фрейд проявил нерасторопность, и заслугу открытия приписал себе его приятель Карл Коллер. Фрейд прозвал его Кока Коллер.

Одним словом, Фрейд потерпел неудачу. Здесь мы снова сталкиваемся с одним из самых недопонятых аспектов гениальности – неудачей. Обычно, когда всплывает эта тема, вспоминают избитую банальность: успешные люди, мол, не боятся неудач. Да, не боятся. Но ведь и неудачники не всегда боятся, да и подобных «плюсов» у них хоть отбавляй. В чем же разница между неудачей, которая стимулирует инновации, и неудачей, которая тянет за собой новые неудачи?

По мнению ученых, дело не в неудаче как таковой, а в отношении к ней, реакции на нее. «Успешные неудачники» – это люди, которые точно помнят, где и как потерпели неудачу, и, еще раз столкнувшись с аналогичной проблемой, пусть на новый лад, могут быстро и эффективно задействовать эту информацию. Один психолог объясняет: «Когда появляется ключевая информация, картина внезапно обретает полноту – и решение находится». Иными словами, «успешные неудачники» заходят в тупик, как и все остальные люди, однако они лучше помнят, в чем состояла ошибка, и не наступают на старые грабли.

Это имеет колоссальное значение. Прежде всего, видно, что важно не знание как таковое, а то, как мы с ним обращаемся и сколь легко можем им воспользоваться. Совет, который мы слышали в детстве при неудачах: «Забудь и живи дальше», глубоко ошибочен. К гениальности ведет иной путь: «Помни – и живи дальше».

Робко и с благоговением я вхожу в личный кабинет Фрейда. У стола висит зеркало в золоченой раме. Всматривался ли Фрейд, глядя в него, в результаты хирургических операций – следы попыток избавиться от раковой опухоли, съедавшей его гортань? Он испытывал страшные боли, но не бросил курить до конца жизни. По его словам, без сигары он не мог работать. А работал постоянно: с утра принимал пациентов, вечером общался с коллегами и друзьями, потом читал и писал до глубокой ночи. Как Моцарт.

Здесь по-прежнему стоит одна из любимых вещей Фрейда – рабочее кресло, сделанное по особому заказу и с учетом своеобразной манеры сидеть. Фрейд часто садился по диагонали: одну ногу перекидывал через подлокотник, голову держал на весу, а книжку достаточно высоко. Чуть позже я попытаюсь повторить этот цирковой номер – и уже через несколько секунд испытаю дискомфорт. Как это пришло Фрейду в голову? Неужели ему было удобно? Или это просто мазохизм? Какой здесь скрытый смысл?

Быть может, он пытался (бессознательно!) «нарушить схему». Нарушение схемы – это когда мир переворачивается вверх дном, ломаются временные и пространственные стереотипы. Бетховенский «свинарник» дома и «завалы» на письменном столе Эйнштейна – один из примеров нарушения схемы. Некоторые психологи пытались сделать нечто подобное в лабораторных условиях. Скажем, просили одних участников приготовить завтрак в «неправильной» последовательности, а других – в «правильной». Бóльшую «когнитивную гибкость» впоследствии демонстрировала первая группа. Кстати, не обязательно нарушать схему лично – можно (вдумчиво) наблюдать за ее нарушением со стороны. В плане творчества смотреть, как люди делают странные вещи, – почти то же самое, что делать их самому.

Так многое становится понятным. Это объясняет, почему в таких творческих местах, как Вена, прорывы в одной области вели к прорывам в иных областях. Говард Гарднер отмечает: «Знание о том, что рисовать можно иначе, повышало вероятность нового танца, новой поэзии и новой политики». Нарушения схемы объясняют, как Фрейд оказался под влиянием венской культурной сцены, хотя и не был сопричастен ей напрямую. Новшество витало в воздухе. Гениальность порождает гениальность.

Более того, новые идеи – в частности, теории Фрейда – получали большее признание именно в таких городах, как Вена, поскольку, пишет Михай Чиксентмихайи, «творчество чаще возникает в тех местах, где новые идеи легче приживаются». Места, привычные к новым идеям и новым способам мышления, более готовы к их появлению, а гений и признание нераздельны. Настоящий гений – это признанный гений.

Вена также обеспечила Фрейду сырье для теорий. На мягкой кушетке не иссякал поток богачей, измученных проблемами, ибо Город снов был также Городом лжи. В этом городе все занимались сексом, но никто об этом не говорил. Не случайно венцы даже создали особое слово для обозначения красивой лжи: Wienerschmäh. По словам журналиста Карла Крауса, город стал «нравственной клоакой, где нет никого и ничего честного, где всё – фарс».

Взять хотя бы писателя Феликса Зальтена. Он больше всего известен своим романом «Бэмби», положенным в основу диснеевского фильма. Но он же написал «Историю жизни венской проститутки». Вот отрывок из первого абзаца:

Я очень рано стала проституткой и испробовала все, что только – в постели, на столах, стульях, скамейках, прижатой к голой каменной ограде, лежа на траве, в углу темной подворотни, в chambresseparees, в вагоне железнодорожного поезда, в казарме, в борделе и в тюрьме – вообще может испробовать женщина, однако я ни в чем не раскаиваюсь[64].

Подумать только: автор «Бэмби» – «Бэмби»! – втихую писал порнографические романы. Уже один этот факт говорит все, что нужно знать о Вене начала ХХ века и о том, почему она стала идеальным местом для Зигмунда Фрейда и его необычных теорий человеческой психики. Гарднер заключает: «Трудно представить, чтобы научная карьера и творчество Фрейда сложились в совсем иной обстановке».

И все-таки идеи Фрейда были непреходящи. Гений есть гений. Такие вещи рождаются при определенных обстоятельствах, но имеют универсальное значение. Идеи подобны бананам. Бананы растут лишь в тропиках, но ничуть не менее вкусны в Скандинавии.

Фрейд считал себя «искателем приключений, обладающим всей пытливостью, отвагой и стойкостью искателя». Но если он был Дон Кихотом, он нуждался в своем Санчо Пансе. Каждому гению нужен такой человек. У Пикассо был Жорж Брак, у Марты Грэм – Луис Хорст, у Игоря Стравинского – Сергей Дягилев. Кем же был Санчо Фрейда?

На отцветшей фотографии видны два бородача. Один из них Фрейд – не ссутуленный пожилой профессор, а человек еще молодой, стройный, с пышной бородой и диковатой удалью в глазах. Мужчина рядом с ним более худощав. Оба глядят куда-то вдаль, словно их внимание чем-то поглощено.

Второй человек – Вильгельм Флисс, яркий и эксцентричный медик и нумеролог. Эти незаурядные люди познакомились на одной из конференций, быстро подружились и переписывались в течение десятилетия. «Здесь я одинок, толкуя неврозы. Про меня думают, что у меня не все дома», – писал Фрейд Флиссу в 1894 г., вскоре после знакомства.

Флисс читал рукописи Фрейда, делал критические замечания и вносил предложения, а Фрейд был благодарным слушателем странных идей Флисса. Казалось, они отлично подходят друг другу – яркий пример компенсаторного гения. Эти «высококомпетентные профессиональные медики работали у пределов, положенных признанной медицинской наукой, – или даже за этими пределами», – пишет Питер Гей. Кроме того, оба были евреями и «сошлись с легкостью, как братья по гонимому племени».

Некоторые идеи Флисса были очень странными. Он полагал, что все недуги, особенно сексуальные, связаны с носом. Для излечения от «назального рефлекторного невроза» он рекомендовал кокаин, а если не поможет – операцию. Такой операции подверглись несколько его пациентов и его новый друг Зигмунд Фрейд. Сложно сказать, насколько Фрейд верил странным идеям Флисса, но Флисс «был именно таким близким другом, в каком он нуждался: способным доверительно выслушать, подбодрить, поддержать, совместно и непредвзято поразмыслить» (П. Гей). Одно из писем, которое Фрейд написал Флиссу в пору расцвета их мужской дружбы, содержит строку: «Ты – единственный Другой». Интересно, почему он выразился именно так? Что видел великий Зигмунд Фрейд в этом Другом – странном маленьком человеке с зацикленностью на назальном неврозе?

Не будем забывать: в ту пору взгляды Флисса были ничуть не более дикими, чем взгляды Фрейда. Оба работали на грани респектабельности и поддерживали друг друга. «Ты научил меня, – с благодарностью писал Фрейд, – что в каждом расхожем безумстве кроется капелька истины». Однако подчас в безумстве не кроется ничего, кроме безумства. И постепенно Фрейд пришел к этому печальному, но неизбежному выводу в отношении Флисса. У них начались постоянные споры. К лету 1901 г. Фрейд сообщил своему бывшему другу: «Ты истощил пределы своей проницательности». Дружба закончилась.

В наши дни фрейдизм вышел из моды, но Фрейд по-прежнему считается одним из величайших умов человечества. Вильгельма Флисса почти забыли как полубезумца со странными идеями про человеческие носы. Но добился бы Фрейд успеха и преодолел бы одиночество, если бы рядом с ним не оказалось его Санчо Пансы – Флисса? Вспомним: открытость альтернативным мнениям способствует творческому мышлению даже в тех случаях, когда альтернативные мнения глубоко ошибочны. Фрейд нуждался в Флиссе. Нуждался в нем как в слушателе. Нуждался в его ушах, а не в его носе. Читая их переписку (увы, сохранились только письма Фрейда), мы видим, что добрый доктор боролся с отчаянием («мрачные времена, непередаваемо мрачные») и опробовал на критичном, но чутком друге свои новоиспеченные идеи.

История Вильгельма Флисса напоминает нам, что города, в которых расцвела гениальность, – не только магнит, но и сито. Они отделяют безумно-прекрасные идеи от просто безумных. Вена отвергла идеи Флисса, но в итоге приняла теорию Фрейда. Таков гений сита.

Фрейд распрощался с Флиссом, но остался конкистадором, которому нужны спутники. На сей раз он не стал класть все яйца в одну безумную корзину.

Передо мной еще один снимок. Человек шесть позируют фотографу, застыв в неподвижности, необычной даже по тогдашним меркам. Они глядят в камеру с таким напряжением, словно у них появилась глубокая мысль или случился запор. Некоторые выдавили из себя подобие улыбки – но не Фрейд. Его борода основательно поредела, но он величаво расположился в середине, положив шляпу на колени. Его лицо ничего не выражает, как у Сократа. Внимательно вглядевшись, я замечаю, что все мужчины, включая Фрейда, носят одинаковые золотые кольца. Это основатели кружка «по средам». Созданный осенью 1902 г., он объединял молодых врачей, «декларировавших свое намерение учиться, практиковать и распространять психоанализ».

Кружок «по средам» собирался дома у Фрейда в 20:30, после ужина. Согласно воспоминаниям одного из его основателей, Макса Графа, регламент был жестким: «Сначала один из участников делал доклад. Потом подавали черный кофе с бисквитами. Сигары и сигареты лежали на столе и расходовались в больших количествах. После часового общения начиналась дискуссия. Последнее и решающее слово всегда произносил Фрейд».

Это было головокружительное время. Все ощущали, что присутствуют при создании чего-то вроде новой религии. «Мы были сродни первооткрывателям новой земли, и Фрейд указывал путь, – вспоминал еще один основатель, Вильгельм Штекель. – Казалось, искорка передается от одного человека к другому, и каждый вечер становился откровением».

Фрейд нуждался в кружке «по средам». Ведь он вступил в неизведанные воды. Его теория человеческой сексуальности была радикальной и революционной. Ему требовались не только коллеги, но и люди, которые подтвердят, что он в здравом уме. В противном случае его мог бы ждать нервный срыв, как было у многих гениев. Говард Гарднер полагает, что поддержка необходима на грани творческого прорыва «больше, чем в любое время с раннего детства». По его мнению, начинающему гению превыше всего нужен разговор – пусть «полусвязный и невразумительный», но позволяющий творцу «убедиться, что он нормален и сочувствующие представители его вида способны воспринимать его».

Я уже собираюсь уходить, когда в голове возникает вопрос: что сталось с артефактами, столь дорогими сердцу Фрейда? К концу жизни коллекция разрослась до 3000 экземпляров, заполнив собой каждый сантиметр дома 19 по Берггассе. Большая часть из них последовала за Фрейдом, когда в 1938 г. он бежал из Вены. Побег подготовила Мари Бонапарт – его самая верная и могущественная ученица. Он обосновался в Лондоне, где, окруженный любимыми предметами, сообщил одному посетителю: «Как видите, я снова дома».

Но город-то уже был другой. До самого конца Фрейд питал неоднозначные чувства по отношению к Вене. Странно ли это? Не думаю. Так часто бывает в отношениях между гениями и городами: гармония никогда не идеальна, всегда остается элемент конфликта, разногласия. Сократ любил Афины братской любовью, но город ответил ему смертным приговором. Ханчжоу, любезный сердцу Су Дунпо, отправил его в ссылку, причем не один раз, а дважды. Леонардо превосходно чувствовал себя во Флоренции, но завистников хватало, и стоило герцогу Миланскому поманить, как Леонардо перебрался к нему. Фрейд и Вена были не всегда счастливой парой, но зато продуктивной. Они выявляли лучшее друг в друге. Быть может, думаю я, все еще стоя в кабинете Фрейда, это объясняет географию гения. Да, я чувствую, что нахожусь на пороге открытия – глубокого понимания природы творческого гения и моего собственного стремления к самореализации. Все сходится. Недостает только…

«Простите, но на сегодня хватит», – сообщает Голос. Все как всегда, думаю я, выходя на улицу под синевато-серое небо. Однако, свернув на восток, к Рингштрассе и гостинице Adagio, невольно улыбаюсь: даже после смерти Фрейд продолжает учить и удручать, причем более или менее в одинаковой степени.

На обратном пути к гостинице меня посещает мысль: да, Фрейд был большим оригиналом и белой вороной. И все же он имел как минимум одну общую черту с венским бомондом: еврейство. Это одна из ключевых особенностей венского золотого века. Евреи составляли лишь 10 % от общего населения Вены, но дали более половины ее врачей и адвокатов и почти две трети ее журналистов, а также непропорционально большое количество творческих гениев – от писателя Артура Шницлера и композитора Арнольда Шёнберга до философа Людвига Витгенштейна. Как замечает Стивен Беллер в своей книге «Вена и евреи», это число «столь велико, что его нельзя игнорировать».

Почему многие великие мыслители Вены были евреями? Может, ответ кроется в генетике? Может, евреи, как бы сказал Фрэнсис Гальтон, внесли в народ «благородную кровь»? Нет, тут что-то другое. Ответ необходимо искать в сфере культуры. Прежде всего, у евреев была многовековая книжная культура: даже изолированные в своих европейских штетлах, они оставались грамотными. Изучая Талмуд и прочие религиозные тексты, евреи упражняли ум, пестовали свою страсть к идеям и сполна посвящали себя типично еврейскому досугу – радости спора.

Однако дело не только в прилежании. Евреям столь долго перекрывали кислород, что, когда они наконец получили свободу после «эмансипации» 1867 г., результат оказался фантастическим. Евреи стекались в Вену тысячами; по словам Беллера, она стала «главным спасением из гетто».

Пришельцы селились в Леопольдштадте – районе на северном берегу Дунайского канала. Сейчас, после Холокоста, число еврейских жителей в нем существенно уменьшилось. Однако именно сюда я пришел за ответами.

Я вхожу в грузинское кафе, рекомендованное моим сотрапезником. Быстро замечаю и его самого: в очках и свитере он выглядит раскованным и похожим на писателя. Он и есть писатель: Дорон Рабинович, давний житель Вены и специалист по ее еврейскому прошлому.

Мы заказываем обед, и вскоре я приступаю к вопросам. Почему многие гении Вены рубежа XIX – ХХ веков были евреями?

– Неудовлетворенный спрос, – отвечает он. – Некоторые профессии – в частности, военная и большинство государственных должностей – были закрытыми для евреев. Ничего не оставалось, как направлять свою энергию на оставшиеся возможности: право, медицину и журналистику.

– Ладно, – отвечаю я, – это может объяснить, почему евреи преуспели в данных областях. Но успех не равнозначен творческому гению. Как еврейство Фрейда или Карла Крауса объясняет творческие прорывы, на которые они оказались способны?

– Возьмите Фрейда. Он еврей и с самого начала был чужим. А потому не боялся стать чужим и в плане идей. Ему было нечего терять.

Я ощущаю прозрение – прямо там, в грузинском кафе в еврейском квартале Вены. Если вы были «своим» – скажем, членом династии Габсбургов, – вы боялись раскачивать лодку. Но если вы были венским евреем 1900 г., лодка уже раскачивалась. Волной больше, волной меньше – ничего страшного. У чужака есть свои плюсы. И это объясняет не только успех евреев в Вене, но и успех маргинализованных групп в других местах. Например, в Соединенных Штатах унитарии дали в сто раз больше видных ученых на душу населения, чем методисты, баптисты и католики. Кроме того, гении, по статистике, чаще происходят от браков между людьми разных религий. У Марии Склодовской-Кюри – она росла в благочестивой католической Польше – отец был атеистом, а мать католичкой.

Венских евреев подталкивала к величию не религия (большинство придерживались светских взглядов), а маргинальность и житейские тяготы. По словам Дорона, в таком большом городе, как Вена, «свое место было у всех, кроме евреев, поэтому некоторые из них разработали очень интересные идеи, новые и авангардные».

– В том числе Фрейд со своей теорией бессознательного?

– Да, – отвечает Дорон.

И это не случайно. Фрейд, будучи еврейским мыслителем, находился в идеальном положении для разработки теории иррационального, поскольку сталкивался с иррациональными ситуациями изо дня в день.

– Если вы хотели быть австрийцем, вам говорили: пожалуйста, но надо ассимилироваться. А если вы ассимилировались, вам говорили: все равно ничего особенного не добьетесь, поскольку в глубине души остаетесь евреем. В общем, как венский еврей вы никуда не могли деться от иррациональности уже хотя бы потому, что с вами поступали иррационально.

В этом есть смысл. Как мы уже видели, творческие люди отличаются повышенной терпимостью к неоднозначности, а что могло быть неоднозначнее, чем судьба венского еврея в начале ХХ века? Такие люди были одновременно и своими, и чужими; и «нами», и «ими». Они одновременно принимались и отталкивались. Очень неуютное положение, чем-то напоминающее любимую позу Фрейда в кресле, – но оно, подозреваю, отлично способствовало творческой гениальности. Как чужаки евреи могли взглянуть на окружающую действительность свежим взглядом. А как «свои» – могли донести эти взгляды до окружающих, сделать их заметными. Но все это лишь до поры до времени. Такое «подвешенное» положение не сохранилось надолго. История имела трагический конец.

В Венской академии изобразительных искусств все дышит прочностью и солидностью. Создается впечатление, что она способна выдержать ядерный удар. Мне требуются все силы, чтобы отворить массивную деревянную дверь – ту самую, сквозь которую один молодой художник безуспешно пытался пройти сначала в 1907, а потом в 1908 г. Обе его попытки увенчались неудачей. Художник все больше огорчался и расстраивался, а потом и разозлился. В итоге он бросил искусство и ударился в политику. Интересно, думаю я, проходя сквозь дверь: как повернулась бы история, если бы академия отнеслась к нему более приветливо? Звали его Адольф Гитлер.

В здании я нахожу Мартина Гуттмана. В черной майке и джинсах он выглядит значительно моложе, чем свои пятьдесят с гаком. Он физик, родом из Израиля, и преподает фотографию, но относится к ней как к философии. По его словам, всякое искусство есть философия. Неудивительно, что в Вене он ощущает себя как дома! В прошлом этот город терпимо относился к таким разносторонним мыслителям, как Мартин Гуттман.

Мы доходим до кафе Sperl, расположенного неподалеку, как делал некогда художник Густав Климт, – и находим столик снаружи. Мартин закуривает. Окружающие тоже курят. Это последний бунт укрощенной Вены. Мы больше не указываем культурный, интеллектуальный, да и какой-либо иной путь миру, но зато дымим, как сверхдержава!

Я рассказываю Мартину о своем поиске; о том, что узнал в Вене и чего не узнал. Сейчас меня больше всего занимает вопрос о населении. В отличие от Афин, Флоренции и Эдинбурга Вена была огромным городом: к 1900 г. число ее жителей насчитывало 2 млн. Какую роль это сыграло в ее расцвете?

– Вы слышали о фазовом переходе?

– Нет.

– Допустим, у вас есть куча молекул. Вы помещаете их в меньшее или большее пространство, даже не нагревая. Тем самым делаете из газового состояния жидкое или твердое. А эти состояния имеют совершенно разные наблюдаемые качества. Если вы сжимаете воду, помещая ее в меньшее пространство, она становится льдом.

– Просто изменяя это пространство?

– Да. Изменяя внешние условия, вы создаете совершенно иные качества, иной режим. Это и есть фазовый переход, и это происходит снова и снова.

На рубеже XIX – ХХ веков Вена претерпевала своего рода фазовый переход, только в более узкое пространство втиснулись не молекулы, а люди. Таким образом, мы опять выходим на теорию о плотности населения, но тут есть своя специфика. По словам Мартина, имеет значение не только степень плотности, но и темпы ее роста.

– Между 1880-ми гг. и Первой мировой войной численность венского населения возросла раза в четыре-пять. А что такое для города стать в четыре раза многолюднее за три десятка лет (скажем, за время с 1980-х гг. до наших дней)? Это означает, что вы выходите на улицу и внезапно оказываетесь в окружении. Народу все больше и больше. И вы это чувствуете. Людей на улице вдруг становится в четыре или пять раз больше – и вы соприкасаетесь с режимом хаоса… Поэтому если вопрос стоит так: «Как Вена помогла гениям?» – я отвечу: в 1890-х гг. люди были более открыты революционным идеям, поскольку их жизненный опыт подсказывал, что вещи претерпевают качественные изменения.

Мне нравится Мартин и нравится его ум. Так и сидел бы здесь день напролет, потягивая пиво среди залежалых идей и клубов дыма от второсортных сигар. Темы сменяют одна другую, от физики до секса, – и я отчасти понимаю, каково было жить в Вене рубежа XIX – ХХ веков. Весенний день. Холодное пиво. Ни жесткого регламента, ни жестких рамок: люди разных занятий свободно беседуют друг с другом, не отягощая себя узкоспециальными терминами.

– Если открыть книгу по физике, написанную в 1890-х гг., видно, что она написана понятным языком. Ученым приходилось отстаивать свои теории перед широкой аудиторией, – говорит Мартин.

Не то что сейчас, когда ученый считается состоявшимся, если никто не понимает в его речах ни слова.

Оказывается, Мартин разработал собственную «классификацию гениев». А именно: есть два вида гениев – объединители и революционеры. Революционеры – их легче распознать – опрокидывают общепринятые понятия. Объединители «берут множество отдельных и не связанных между собой идей и объединяют их нестандартным образом – причем абсолютно убедительно». Объединители связывают точки. Революционеры создают новые.

Оба вида гениев по-своему хороши, говорит Мартин, – каждый на свой лад. Нынче в моде революционеры: наш век поклоняется творческой деструкции. Однако объединители (вроде Баха, Канта и Ньютона) способны изменить мир ничуть не меньше, а то и больше. Скажем, Бах воспринял множество разрозненных музыкальных традиций и соединил их так, как до него никто не делал.

Среда имеет большее значение для революционеров, чем для объединителей.

– Объединителем можно стать где угодно, – говорит Мартин, – а вот революционеру нужна особая обстановка.

– Какая?

– Обстановка, которая обнажает и подчеркивает трудности.

– Чтобы было против чего бунтовать?

– Нет, чтобы ощутить перелом в атмосфере.

– То есть?

– В Вене 1900 г. все ощущали: назревает перелом. И перелом происходил всюду – в музыке, в физике. Видя его, люди говорили: «А как в моей области? Может, и в ней что-то сдвинется?»

Я отхлебываю пиво и вспоминаю «нарушения схемы» и исследования Дина Симонтона. В ходе своих исторических поисков он выяснил: когда появлялись новые (и часто соперничающие) школы философии, процветали и другие, совершенно не связанные с ними области. Перемены ощущались в воздухе.

Мартин говорит: в Вене 1900 г. «ощущалось столько переломов, что казалось – рушится весь мир». Вот почему тогдашний журналист и фельетонист Карл Краус описал Вену как «лабораторию концов мира». Люди понимали, что живут в умирающей империи и вскоре грядет взрыв, – оставался лишь вопрос: когда? Но ощущение скорого коллапса, как ни странно, раскрепощало. Старые правила отживали свой век, новые еще не возникли. Отчего бы не дать волю новому подходу к проблемам? Так, по словам Мартина, поступил и Фрейд.

– Он слушал все больше и больше рассказов женщин, которые приходили к нему и жаловались на насилие. И думал: неужели все эти рассказы правдивы? Не обошлось ли здесь без фантазии? Тут и начинается психология. В какой-то момент он был вынужден сказать: «Не может быть, чтобы все так и было». Он пошел на разрыв с самым простым объяснением. А для этого нужна определенная ментальность. В каком случае вы сможете сделать такой шаг?

– Нужна решимость, да?

– Да, но не только. Нужна открытость для «цунами» – для идеи, которая противоречит здравому смыслу. А когда вы начинаете работать в этом направлении? Когда видите, что так поступают другие.

Под конец своего пребывания в Вене я прихожу к Дому Лооса – новаторскому творению архитектора Адольфа Лооса. Он стоит на маленькой площади напротив дворца Хофбурга, бывшей цитадели власти, а в начале ХХ века – резиденции кайзера Франца-Иосифа. Их отделяют полсотни метров. Полсотни метров и пять веков, ибо один олицетворяет старый мир, а другой – новый мир. Изысканно украшенный дворец – классические купола, статуи греческих богов – словно сошел со страниц странной детской сказки.

Дом Лооса – это, напротив, строгость и минимализм. Из-за отсутствия декоративных деталей над окнами его прозвали «домом без бровей». Лоос выбрал данное место не случайно: это был вызов дворцовой помпезности. В статье «Орнамент и преступление» Лоос излагает свою архитектурную философию: «С развитием культуры орнамент на предметах обихода постепенно исчезает»[65]. По его мнению, орнаментика излишня, ибо противоречит функциональному назначению предметов. Такое украшательство – это «вырождение» и напрасная трата денег. Оно невозможно в обществе, которое желает называться современным. Если гений всегда делает мир чуточку проще (как говорил Брэди в Афинах), то орнаменты, думал Лоос, играют противоположную роль. Он считал, что культуру страны можно оценить по тому, в какой степени исписаны стены ее туалетов. Я читаю это и вздыхаю: похоже, нас не ждет ничего хорошего.

Интеллектуальная динамичность Фрейда и Витгенштейна бросала вызов украшательству. Эти мыслители пытались прорваться сквозь «завитушки» к истине. Вена была учителем, но во многом учила примером. Места гения бросают нам вызов. В них есть нечто сложное для нас. Они завоевывают себе место в истории не национальными ресторанами и уличными фестивалями, а тем, что стимулируют нас и предъявляют требования к нам. Требования безумные, нереалистические, но прекрасные.

Кайзер Франц-Иосиф был кое в чем прогрессивен, но это не касалось архитектуры. Дом Лооса он на дух не переносил – считал его мерзостью и поруганием многовекового идеала красоты. Это неудивительно. Удивительно другое – то, что он сделал (а точнее, чего не сделал): он не повесил Лооса и даже не арестовал. Хотя ничто не мешало: как-никак император, а как показывает история, императоры делают, что им заблагорассудится. Но нет: его реакция была весьма сдержанной. Он лишь приказал закрыть ставнями окна, выходящие на Дом Лооса: дескать, видеть его не желаю. Это была практичная и терпимая реакция, глубоко в венском духе.

Такой же была и реакция на рисунок, который предстал передо мной в середине Рингштрассе. На нем изображена женщина. Ее взгляд – скучающий взгляд манекенщицы – устремлен в сторону, избегая моего взора. Она крепка и даже мускулиста. Из одежды присутствует лишь пара ярко-оранжевых туфель. Больше нет ничего. Бросается в глаза треугольник темных волос между ногами: художник Густав Климт постарался, чтобы он был на самом видном месте. Даже по нашим временам это вызывающе – могу представить себе, что говорили 100 лет назад! Время от времени Климт сталкивался с препонами: скажем, эскизы для росписи, заказанной Венским университетом, были сочтены неприличными. Но никто не мешал ему спокойно творить. Точно так же и Фрейд писал свои скандальные сочинения о человеческой сексуальности без всякого страха перед цензурой.

Я иду вдоль Дунайского канала. Иду венскими улочками. Сажусь на трамваи с ходом мягким как шелк. И в голове всплывает определение: очень мило. Нынешняя Вена выглядит очень милой. Эдакая антикварная лавка, полная предметов былой славы, – вроде дедушкиного чердака, только кофе получше. Но Вена 1900 г. не была такой. Это был город грязной политической борьбы, борделей и физически ощутимого чувства грядущего бедствия. Напряжение – одна из тех составляющих, без которых гениям не расцвести. Напряжение в мире большой политики и в маленьких мирах литературных анклавов, советов директоров. Напряжение, а не необходимость есть мать изобретения.

Начинается дождь: сначала ласковая морось, потом неласковый ливень. Я ищу убежища в кафе Sperl, на сей раз один. Укрываюсь в угловом отсеке с его плюшевой, мягко-зеленой велюровой обивкой – слегка увядший, но классический местный уют: Gemütlichkeit. И это еще одна грань венской кофейни: не беседа, а созерцание. Слегка расслабившись, я наблюдаю за окружающим миром. Все идет как идет: неспешно. Время в венской кофейне течет своим чередом: не presto, а adagio.

Темнеет. Я заказываю сыр, немного селедки и спрашиваю себя: если бы я сидел в венской кофейне достаточно долго и выпил достаточно чашечек эспрессо, может, я стал бы гением? Может, я создал бы теорию бессознательного, или новую школу живописи, или атональную музыку? Или только заработал бы невроз? Сложно сказать. Но мир теперь кажется таким, каким представлял его Лоос: одновременно безбрежным и близким. И чем больше я размышляю над этой формулой, тем больше думаю, что здесь может скрываться ключ к венской загадке. Для созидания нам нужны оба элемента: простор – чтобы открывать ум для Другого, и интим – чтобы собираться с мыслями.

Какая-то женщина садится за фортепьяно и начинает играть. Играет она хорошо: все-таки это Вена. Я доедаю селедку и не столько слушаю, сколько пью музыку. И тут до меня доходит, что повтор золотого века был иллюзией. Золотой век был один и не прекращался – просто в нем возникла интерлюдия. Оркестр сделал паузу, чтобы перевести дыхание. А потом снова заиграл – еще более страстно и виртуозно.

Чаще всего золотой век приходит к увяданию. Золотой век Вены завершился с хлопком. В самом буквальном смысле слова: 28 июня 1914 г. в Сараево сербский террорист Гаврило Принцип убил эрцгерцога Франца-Фердинанда, австро-венгерского престолонаследника, что спровоцировало Первую мировую войну. Культурная и научная гегемония Вены внезапно подошла к концу. А после войны место под солнцем заняли другие европейские столицы. Такими были, например, Париж и Берлин в 1920-х гг. Но в целом гений перекочевал к западу: через Атлантику – в Новый Свет. Американские же места гения были иными: менее эклектичными и более узкоспециальными. Вспомните Новый Орлеан с его джазом, Детройт с его машинами, Голливуд с его фильмами, Нью-Йорк с его современным искусством.

А последний всплеск этого нового «монохромного» гения произошел не в городе, а в месте, которое будет точнее назвать разросшимся пригородом. Имя ему дал в 1971 г. один молодой журналист в профессиональном журнале Electronic News: Кремниевая долина. С его легкой руки так и стали называть это неожиданное, но на редкость значимое скопление гениев. Садясь на самолет, который отвезет меня туда, я задаюсь вопросом: не закончится ли здесь череда великих мест?

Глава 8

Гений слаб: Кремниевая долина

Я стою в магазине с девятилетней дочерью. Отойдя от стойки с «Гарри Поттером» и ловко обогнув прилавок с Риком Риорданом, мы попадаем в отдел нон-фикшн. Я пытаюсь привить ей интерес к истории и гению.

А вот и прилавок, который отвечает этой цели: маленькие биографии знаменитых людей: «Кем был Бенджамин Франклин?», «Кем был Альберт Эйнштейн?». Между Томасом Джефферсоном и Теодором Рузвельтом приютился Стив Джобс.

Ничего себе! Стив Джобс! Как он оказался на одном интеллектуальном олимпе с Джефферсоном, Франклином и даже Эйнштейном?

Когда я работал над книгой, меня часто спрашивали: «Какой смысл вы вкладываете в слово "гений"?» На вопрос я отвечал вопросом: был ли гением Стив Джобс? Собеседники реагировали эмоционально, а их мнения разделились поровну.

«Еще бы он не был гением! – восклицали одни и в доказательство помахивали iPhone. – Вы только посмотрите на это! Настоящее чудо. Стив Джобс изменил мир. Он был чистой воды гением».

«Да о чем вы говорите! – не менее страстно возражали другие. – Он же ничего не изобрел. Украл идеи других людей. Впрочем, ладно, можно допустить, что он был гением маркетинга или гением дизайна». И ведь прекрасно знают, что настоящий гений – это просто гений, без всяких дополнительных оговорок. Мы не называем Эйнштейна «научным гением», а Моцарта «музыкальным гением». Масштаб их личности был намного шире, чем яркий талант в какой-то узкой области. И для гениев это типично.

Так кем же был Стив Джобс? Отличался ли гениальностью? Согласно «теории моды», Джобс и впрямь был гением, коль скоро мы (или многие из нас) считаем его таковым. Понятие «гений» есть лишь общественный вердикт, а Джобсу такой вердикт вынесен. Уже сам по себе тот факт, что мы задаем этот вопрос о Джобсе, а не, к примеру, о Томасе Адесе, весьма красноречив. Ах, вы и не слышали об Адесе? Это один из величайших композиторов нашего времени. Он пишет музыку в классическом ключе. Мы получаем тех гениев, каких хотим и каких заслуживаем.

Однако для моей книги не столь уж важно, гениален ли был Джобс. Важнее другое: «гениально» ли место, взлелеявшее его? Можно ли поставить Кремниевую долину в один ряд с классическими Афинами, Флоренцией времен Возрождения, Китаем времен династии Сун? Опять-таки, некоторые из вас энергично возразят: «Нет!» Вы скажете, что великие люди прошлого, вроде Фукидида, работали для вечности, чего нельзя сказать о программистах и техногениях из Долины. Ваш блестящий чудо-айфончик станет вчерашним днем, не успеете вы даже подумать о Фукидиде как следует. Возможно, вы вспомните также, что золотые эпохи прошлого охватывали разные направления – искусство, науку, литературу, – тогда как Кремниевая долина играет одну и ту же мелодию, пусть и в разной тональности. Ситуацию осложняет и то, что звездный час Афин и Флоренции миновал, а у Кремниевой долины он в самом разгаре. Он еще не закончился.

И все же Долина удовлетворяет как минимум одному важному критерию гениальности: влияние. За последние 25 лет наша жизнь существенно изменилась, причем главным образом за счет продуктов и идей, разработанных (пусть и не созданных) в Кремниевой долине. Эти инновации изменили и то, как мы говорим, и то, что мы говорим. Лесли Берлин, историк из Стэнфордского университета, замечает: «Изменяя средство, вы изменяете содержание».

«Здесь будет взращиваться то, что почтенно». Продукция Долины у нас весьма почтенна. Мы отдаем ей дань всякий раз, когда стоим в очередь за последней итерацией Apple и когда заходим в Facebook и Twitter.

Есть у Кремниевой долины и другая специфика. Прежде всего, это не город, а пригород, который не сумели удержать от бурного роста калифорнийское солнце и цифровая пыль. Кроме того, Кремниевая долина более знакома нам, чем Афины и Флоренция. У меня нет ни греческой статуэтки, ни ренессансной картины, но есть iPhone. Я не пишу китайских стихов и индийских картин, но постоянно пользуюсь Google. Я не знаю древнегреческих философов и не общаюсь накоротке с Медичи, но знаком с некоторыми обитателями Долины. Одно время я и сам там жил. Я даже запоем смотрел на телеканале HBO сериал «Кремниевая долина». Стало быть, я хорошо знаком с Долиной.

Или нет? Если задуматься, она напоминает iPhone. Он делает массу чудесного, и я не могу без него обойтись – но я понятия не имею, как он работает и что у него внутри. Apple настоятельно советует не открывать заднюю крышку: чревато поломкой. Я и не пытался – мне довольно было владеть этим сияющим чудом техники, столь идеально и эргономично покоящимся на ладони. Теперь все будет иначе. Дайте-ка отвертку.

Сократ одобрительно кивает: осознать свое невежество – начало мудрости. Фрейд, любитель древностей, соглашается и добавляет, что за моей излишней самоуверенностью стоит глубокая неуверенность и комплекс, связанный с матерью. Дэвид Юм вторит Сократу и Фрейду и замечает, что мне никогда не познать Кремниевую долину (да и любую другую точку земного шара), если я не разберусь в ее истории. Без знания истории я так и останусь ребенком. А надо вырасти.

Я прибываю в Пало-Альто. Сразу становится очевидно, что улицы Кремниевой долины, в отличие от улиц Флоренции, не доносят памяти о прошлом. Когда идешь по фешенебельной Юниверсити-авеню с ее дорогими закусочными, магазинами эргономичных велосипедов и скользящими «теслами» по $100 000, прошлого не видишь нигде. Быть может, город слишком занят мечтой о будущем и созданием будущего, чтобы беспокоиться о прошлом. Тем не менее оно здесь – нужно лишь немного копнуть.

Туристы, ищущие истоки Кремниевой долины, обычно следуют по адресу Эддисон-авеню, 367. Их интересует не сам дом, а гараж с зеленой дверцей за ним. Здесь в 1938 г. два молодых выпускника Стэнфордского университета, Дейв Паккард и Билл Хьюлетт, часами ставили эксперименты. Впрочем, это громко сказано. На самом деле они мастерили. «Они делали регулятор для телескопа в Ликской обсерватории, чтобы изображение было четче, и устройство для боулинга, которое гудело при нарушении линии заступа», – сообщает путеводитель Geek Silicon Valley. В конце концов эти двое наткнулись на важное изобретение – звуковой генератор, помогающий тестировать аудиосистемы. Табличка перед домом подтверждает, что я нахожусь на священной земле. Она гласит: «МЕСТО РОЖДЕНИЯ ПЕРВОГО В МИРЕ ВЫСОКОТЕХНОЛОГИЧНОГО РЕГИОНА: КРЕМНИЕВОЙ ДОЛИНЫ». Между тем, как и многое в Долине, табличка обманчива. Кремниевая долина возникла не здесь.

Подлинное место рождения находится неподалеку. Я прохожу несколько кварталов, минуя очаровательные домики, каждый из которых стоит больше, чем я заработаю за всю жизнь, и оказываюсь у места, которое некогда имело адрес Эмерсон-стрит, 913. Дома уже нет. Осталась лишь небольшая табличка напротив химчистки и автомастерской. Она сообщает, что здесь находилась Федеральная телеграфная компания. Вопреки названию, это была радиокомпания, причем неплохая.

Радио было цифровой технологией своего времени – новой, волшебной и способной изменить мир. Если бы вы были молодым и амбициозным талантом и жили перед Первой мировой войной, радио могло бы вас заинтересовать. В 1912 г. эта новая индустрия получила мощный толчок благодаря закону непреднамеренных последствий: после катастрофы «Титаника» конгресс обязал оснастить все суда радио. Будучи портовым городом, Сан-Франциско оказался в идеальном положении для того, чтобы оседлать новую волну интереса к радиотехнике.

Приблизительно в то же время Федеральная телеграфная компания наняла блестящего молодого инженера по имени Ли де Форест. Пожалуй, это был первый, но далеко не последний случай, когда сюда пригласили талантливого работника из восточных штатов. Де Форест надеялся, что поправит карьеру. И успехов добился фантастических: здесь, на Эмерсон-стрит, он изобрел ламповый усилитель и генератор – приборы, которые сыграли эпохальную роль не только в радиотехнике, но и в телевидении, да и в электронике вообще. Де Форест страстно отдавал себя работе, получая наслаждение от часов, проведенных в «незримой империи воздуха… неощутимой, но прочной как гранит». Эти слова вполне применимы и к Кремниевой долине наших дней! Незримая империя расширяет свои границы.

Радио было не только бизнесом. Оно было еще и хобби. По всему заливу Сан-Франциско множество людей пытались что-то мастерить. Всюду возникали клубы любительского радио, окружая любительство особой возвышенной аурой. Можно прочертить отчетливую линию преемственности от любительских радиоклубов 1910-х и 1920-х гг. к Домашнему компьютерному клубу, который в 1970-х и 1980-х гг. сыграл столь важную роль в появлении персонального компьютера.

Удивительно, что центром радиореволюции стал такой маленький городок, как Пало-Альто. Газета Palo Alto Times хвасталась: «Пало-Альто стал для радио и электроники тем же, чем был Менло-Парк Эдисона для лампы накаливания». Но не было человека более увлеченного, чем любознательный четырнадцатилетний подросток по имени Фред Терман. Он был очарован новой технологией и первооткрывателями из Федеральной телеграфной компании – их «грозным присутствием», как пишет его биограф Стюарт Гиллмор. «Новый офис компании теперь украшали четыре 15-метровые мачты для „секретных“ экспериментов, увешанные 20 километрами алюминия». На каждом шагу висели предупреждающие знаки, а ничто не захватывает интерес подростка сильнее, чем запретное. Терман не упускал свободной минутки, чтобы пробраться к территории компании, и даже умудрился хитростью устроиться туда на летнюю работу. Как тут не вспомнить Филиппо Брунеллески, который каждый день ходил мимо Санта-Мария-дель-Фьоре и думал: «А что, если?..» Быть может, сходные мечты посещали и юного Фреда Термана.

Терман был плоть от плоти Стэнфорда. Он не только провел там большую часть 82 лет своей жизни, но и был сыном Льюиса Термана – профессора психологии Стэнфордского университета и одного из создателей знаменитого IQ-теста, шкалы интеллекта Стэнфорда – Бине. Льюис Терман считал, что потенциальных гениев важно распознать в детстве, чтобы дать им надлежащее воспитание. «С точки зрения Термана, на кону стояло будущее цивилизации – не больше и не меньше», – замечает Даррин Макман в своей замечательной «Истории гения». Терман был эдаким американским Гальтоном: твердо верил в наследственность гениальности и обязанность педагогов выявлять людей с «правильными» генами.

В 1921 г. Льюис Терман начал масштабное исследование, преследующее именно эту цель. Он нашел около тысячи детей с IQ свыше 140 («начинающий гений»), а затем в течение многих лет прослеживал их судьбу. «Термиты», как их прозвали, сделали неплохие научные успехи, но подлинной гениальности не проявили. Более того, Терман прозевал двух будущих нобелевских лауреатов: Луиса Альвареса и Уильяма Шокли. «В тесте на IQ они недотянули до 140, а потому были отсеяны и забракованы», – объясняет Макман.

Льюис Терман был умен. Но, подобно многим умным людям, имел свои «слепые пятна». Он не осознал, что между интеллектом и творчеством, как и между образованием и творчеством, нет прямой связи. Хорошее образование и гениальность – вещи «из разной оперы». Более того, как сказал мне за блинами Пол Саффо, нынешний обитатель Долины, «гений может быть очень глупым».

Скажете, абсурд? Однако в качестве доказательства Саффо ссылается на знаменитый анекдот о Колумбовом яйце. Согласно легенде, Колумб вернулся из своего путешествия в Америку героем. Однако на некоторых людей в Испании его подвиги не произвели впечатления.

– Подумаешь, – сказал один критик за обедом, – кто угодно может переплыть океан. Что может быть проще?

В ответ Колумб взял вареное яйцо и предложил гостям поставить его на стол вертикально. Они пробовали так и сяк, но ничего не вышло. Тогда Колумб взял яйцо, разбил скорлупу с одного конца и с легкостью поставил на стол.

– Что может быть проще? – заметил он. – Это может сделать кто угодно – если ему покажут, как это сделать.

Молодой Фред Терман рос в тени отцовского социального эксперимента. Интересно, как это повлияло на него? Как минимум, он хотел удивить отца научными успехами. Получил в Стэнфорде пару степеней и вскоре открыл первую электронную лабораторию к западу от Миссисипи. Впоследствии, будучи деканом инженерного факультета Стэнфордского университета, он пытался привлечь самые лучшие и самые яркие умы с Восточного побережья. Подобно Федеральной телеграфной компании, он без зазрения совести перехватывал кадры, выбирая лучших. «Лучше иметь в команде одного человека, который прыгает на семь футов, чем сколько угодно людей, прыгающих на шесть футов», – однажды записал он. Он ставил своей целью строить «башни мастерства».

На мир Терман смотрел оком инженера. Верил измеримым показателям – метрикам – задолго до того, как это вошло в моду. Он был стеснительным и наверняка согласился бы со старой шуткой про инженеров: «Как распознать инженера-экстраверта? Очень просто: он смотрит не на свои ботинки, а на ваши ботинки». Между тем Терман был первым героем-ботаником Кремниевой долины. Впоследствии этот типаж стал классическим.

Терман был интровертом, которому удавалось выглядеть экстравертом. Он прекрасно создавал связи между людьми и был в этом первопроходцем в то время, когда слово «связи» еще не обрело меркантильного смысла. По словам Гиллмора, он «создавал связи не для личной выгоды и не для привлечения богатых спонсоров, а потому, что видел в этом свою работу – создавать круг взаимоотношений».

В частности, он укрепил творческий союз двух своих бывших студентов – Билла Хьюлетта и Дейва Паккарда: поощрил их задействовать коммерческий потенциал звукового генератора и предоставил кредит в $538 на раскрутку дела. Страна как раз переживала пик депрессии, и это помогло ему убедить молодых людей. Как впоследствии объяснял Дейв Паккард, почему бы не создать собственную компанию, когда вокруг не хватает рабочих мест?

Успех не заставил себя ждать. Первым серьезным клиентом стала студия Уолта Диснея, которая закупила восемь генераторов для постановки «Фантазии». Это положило начало сотрудничеству между Кремниевой долиной и Голливудом, самым ярким примером которого сейчас служит киностудия Pixar.

Часто говорят, что в возникновении Кремниевой долины видную роль сыграл Стэнфордский университет. Так оно и есть. Однако, вопреки расхожему мнению, дело не в передовом уровне Стэнфорда – тогда он был классом пониже. Просто при Термане возникла иная концепция университета. Терман разрушил стену, отделяющую научный мир от «реального».

Ресурсов было немного, но была земля. Причем много земли. В 1951 г. на части невозделанной земли Терман основал Стэнфордский индустриальный парк (ныне Стэнфордский научно-исследовательский парк). Отнюдь не все были в восторге. Индустриальный парк? Это нечто новенькое, особенно для вуза, мечтающего стать элитным. Идея напоминала дарвиновские «эксперименты для глупцов».

Во многом Терман действовал не по точному расчету, а по наитию – и оно не обмануло. Но шотландцев порадовала бы и его практичность: технопарк был спроектирован так, чтобы в случае провала его можно было превратить в учебное заведение.

Провала не случилось. Терман реализовал нужную идею в нужное время. Проект был совершенно уникальным, да и место неожиданным: в Пало-Альто, на Пейдж-Милл-роуд – рядом паслись лошади! Получилось весьма пасторально для технопарка. А первыми обитателями парка стали братья Вариан, сыновья иммигрантов из Исландии. Они же одними из первых в Долине добились успеха.

Впоследствии Терман основал Стэнфордский научно-исследовательский институт, который «занимался научными разработками в практических целях, не всегда совместимых с традиционной ролью университета». Получился как бы антиуниверситет в рамках университета. Хитроумно! И очень в шотландском духе. Кроме того, Терман запустил Кооперационную программу углубленного изучения дисциплин, которая позволяла инженерам и исследователям получить серьезную ученую степень, параллельно работая на полную ставку.

К тому времени вовсю шла холодная война, и Терман, в отличие от многих коллег на Восточном побережье, не стеснялся брать деньги у Дяди Сэма. Причудливый союз этих щедрых оборонных расходов с контркультурным движением, которое вскоре охватит залив Сан-Франциско, поможет породить Кремниевую долину.

На Фреда Термана работала и затаенная обида. Как уже упоминалось, Стэнфорд был отстающим вузом. Восточное побережье свысока глядело на весь регион, включая Стэнфордский университет. Когда в 1891 г. Леланд Стэнфорд, железнодорожный промышленник и американский сенатор, основал это учебное заведение в память об умершем сыне-подростке, в восточных штатах скептически улыбались. «Нужды в новом университете в Калифорнии не больше, чем в приюте для бедных капитанов в Швейцарии», – издевалась газета New York Mail and Express.

Подобные замечания долго не смолкали и в ХХ веке, раздражая Термана. Но еще больше его раздражал отъезд выпускников на восток. Он хотел видеть Стэнфорд магнитом, который будет притягивать, а не отталкивать. Это ощущение неудовлетворенных амбиций живо в Кремниевой долине и поныне. Один венчурный инвестор сказал мне: решая вопрос о финансировании стартапа, он смотрит, есть ли у директора это качество – желание обставить остальных. Чем больше это желание, тем лучше.

Амбициями могут обладать и города. Меня озаряет догадка: а ведь такими были все места гения, в которых я побывал: Афины ощущали себя позади Спарты, а Флоренция – позади Милана (и Венеции в финансовом плане). Отсюда рождается мотивация (пусть частичная): быть первым. Эдинбург отчаянно хотел доказать, что ничуть не уступает Лондону и Парижу, а Калькутта – что она ничуть не хуже Запада. Дело не только в том, что слабейшие больше стараются, – благодаря статусу аутсайдера они еще и лучше видят.

Что за человеком был Терман? При всей его славе – а он известен как «отец Кремниевой долины» – понять это непросто. Один бывший стэнфордский студент запомнил его как «чуть взъерошенного человека с добрыми глазами за оправой очков, который целеустремленно вышагивал с кипами бумаги в руках. Никогда не семенил». Другие находили его «жестким и скучным». Что же было на самом деле?

В поисках ответа я направляюсь в Архив Кремниевой долины. Вхожу в величественную залу с деревянными шкафами. Здесь хранится история. Библиотекарь вручает мне одну из десятков больших картонных коробок: Фред Терман любил писать письма. Коробка содержит переписку, относящуюся к работе Термана в Гарвардской научно-исследовательской радиолаборатории. Во время Второй мировой войны ему пришлось покинуть Калифорнию, чтобы возглавить эту лабораторию. Работая в секретном режиме с бюджетом, которому позавидовал бы Стэнфорд, ученые искали способ ставить помехи вражеским радарам. В итоге Терман и его команда нашли интересное решение: сбивать с толку немецкие и японские радары с помощью дипольных отражателей (полосок из металлизированной бумаги). Тем самым они помогли союзникам и спасли, по некоторым сведениям, 800 бомбардировщиков и их экипажи.

Я открываю одно из писем. Оно пожелтело и выцвело, но легко читается. В разгар войны Терман руководил штатом в 850 человек, но выкроил время для письма в Стэнфорд некоему Ч. К. Чану, студенту-физику. Начало деловое: «Давно пора довести дело до конца и оформить в виде доклада работу по гетеродинному детектированию». Потом звучат более личностные нотки: «У меня неприятное чувство… Вы отлично поработали, и ваша заслуга должна быть признана». Другие письма выдают настойчивость, особенно когда речь заходит о попытках Стэнфорда обойти вузы восточных штатов.

Копаясь в письмах Термана, я вспоминаю о Шейле из Флоренции и о том, как она наткнулась на письмо Галилея. Теперь понятно, каково это: случайно найти письмо, пусть даже ординарное. Захватывает дух и немного не по себе – словно подслушиваешь собеседников, беседующих за годы или века от тебя.

Порывшись в коробке еще немного, я нахожу газетную вырезку, датированную апрелем 1944 г. Это статья под названием: «США планируют обучать иностранных инженеров». К ней прикреплена записка, написанная от руки Дональдом Тресиддером, президентом Стэнфордского университета: «Вы в курсе? Интересно ли нам это? Если да, как нам реагировать?» Ответ Термана отсутствует, но наверняка он был утвердительным, причем слову сопутствовало дело.

А под конец жизни Фред Терман написал, что ни о чем не жалеет: «Если бы я мог прожить жизнь заново, то поставил бы ту же пластинку». Он умер в 82 года в своем доме на территории кампуса. В Стэнфордскую мемориальную церковь пришли сотни людей, чтобы проститься с ним. Дональд Кеннеди, президент университета, сказал в своем надгробном слове, что Термана более всего отличала «способность думать о будущем». Добавим: не только думать, но и строить это будущее.

Калифорния не случайно оказалась местом всех этих событий. Этот штат был (и отчасти остается) прибежищем – прибежищем брошенных возлюбленных, обанкротившихся бизнесменов, неприкаянных душ. Как выразился Уильям Фостер из Stratus Computer, «если вы потерпите неудачу в Кремниевой долине, об этом не узнает ваша семья, а вашим соседям будет все равно».

Было у Калифорнии и еще одно преимущество: отсутствие груза истории. Как любят говорить историки, этот штат «родился современным». Его заселили поздно, в отличие от Восточного побережья с его глубокими корнями. Серьезной местной культуры здесь не было, так что пришельцы все создавали сами. В общем, «сделай сам» и с чистого листа.

Кремниевая долина – высшее проявление американского типа гения: «Не просто выдумывать и создавать новое, но находить ему применение, причем такое, которое позволит делать деньги», – пишет историк Даррин Макман.

Уж чего в Америке в избытке, так это оптимизма. А гению без оптимизма (или хотя бы толики его) не обойтись. Вопреки имиджу мрачного гения, творческие ученые обычно бывают бóльшими оптимистами, чем их менее творческие коллеги. Согласно одному исследованию, оптимистичные работники креативнее пессимистичных. А Кремниевая долина – просто цитадель оптимизма.

Как сказал один местный житель, это «жесткий оптимизм». По его словам, в других местах страны новую идею встречают градом причин, по которым она не сработает, – в Кремниевой долине же ей бросают вызов. Почему вы этого не делаете? Чего вы ждете? Жесткий напор.

Подобно мультфильмам Pixar и симфониям Моцарта, успешные люди и места многоплановы. Есть миф об успехе, и есть подлинные причины успеха. Да, они отчасти пересекаются – но лишь отчасти. Кремниевая долина не исключение из этого правила; ее мифология – такая же гладкая и отполированная, как очередные продукты Apple.

В мифе о Кремниевой долине все течет как по нотам: идея возникает в уме мрачноватого молодого человека лет двадцати трех, одетого в синие джинсы и развалившегося в кресле-мешке, – полностью сформированная, идеальная и безупречная. Кресло стоит в «инкубаторе» – доме, где обитают другие мрачноватые и талантливые молодые люди. Они обязательно пьют кофе.

Коллектив молодых гениев с ходу осознает ценность идеи и приступает к мозговому штурму. За считаные минуты рождается название: Einstyn – и все радуются удачной находке. Пьют индийский светлый эль.

Молодой гений встречается с венчурным инвестором. Инвестор (в синих джинсах и выглаженной рубашке) сразу понимает гениальность проекта и выписывает чек на крупную сумму. Будучи лет на тридцать постарше гения, он предлагает поделиться житейским опытом, но гений отказывается. Мол, сделает все по-своему, следуя своему внутреннему GPS. Инвестор одобрительно кивает. В честь открытия устраивают вечеринку, на которую собираются молодые люди в синих джинсах и с выражением самодовольного превосходства на лице.

Молодой гений арендует офис в Пало-Альто рядом с представительством «Теслы» и неподалеку от святая святых – старого дома Стива Джобса. За считаные месяцы начинается проект Einstyn. Но… его встречают молчанием и полным непониманием. Молодой гений приходит к выводу, что вокруг идиоты. Между тем по «скорости сгорания» Einstyn не уступает взлетающему F-16. Вскоре инвестор прекращает инвестирование. Молодой гений расстроен и сидит без работы, но зато о нем думают: вот молодец! Ведь Кремниевая долина «открыта неудачам»…

Месяцем позже, все в том же кресле-мешке, наш техногений рождает еще одну блестящую и полностью сформированную идею: прибор слежения с помощью GPS, который помогает искать пропавшие носки. Он называет его Scks. Венчурный инвестор приходит в восторг и выписывает чек на сумму еще большую, чем прежде.

Согласитесь: красивая история. Такая же красивая, как последний iPhone. Однако давайте отвинтим заднюю крышку и посмотрим, что внутри. Прежде всего: в кресле-мешке ничего путного не надумаешь. Ничего! Говорю это по личному опыту. Однако у меня возникает ощущение, что миф ошибочен и в других отношениях. Но в каких? В отличие от нашего техногения, когда мне нужна помощь, я готов это признать. И вот парадокс, напоминающий о янусовой шотландской улыбке: за помощью я обращаюсь к Человеку без Мобильника.

Чак Дарра, антрополог и уроженец Кремниевой долины, приходит в кофейню в Маунтин-Вью в шортах, сандалиях и, верный своему слову, без мобильника. «Не хочу, чтобы до меня было легко добраться», – поясняет он с такой интонацией, словно говорит нечто естественное и очевидное. Хотя, если задуматься, так оно и есть.

Впрочем, в остальных отношениях Чак типичен для Кремниевой долины. Он родился в Стэнфордском госпитале в те времена, когда здешние края еще слыли «черносливовой столицей» Соединенных Штатов. Помимо садов и сухофруктов, здесь ничего особенного не было. Жизнь в Долине сердечного упоения (так ее называли) казалась молодому Чаку идиллией. Лучшее место на Земле! Здесь и фрукты сочнее, и воздух свежее. Грецкие орехи были размером с грейпфруты.

– Я рос в местах тихих и спокойных, – говорит он, и я вижу по его глазам, что он покинул меня и перенесся в иные (и лучшие) времена. В Эдем до микрочипа.

Чак признает, что развитие Долины стало для него неожиданностью.

– Однажды подходит человек и говорит: «Есть новая штука, называется кремний». Я ему: «Какой кремний? Что за глупости?» Он мне: «Делаем чипы для калькуляторов». А я ему: «Звучит как полная ерунда». В общем, я был скептиком.

Ныне Чак – Маргарет Мид Кремниевой долины, и магистраль 101 для него как дом родной: он изучает местных жителей с их странными повадками и считает это бесконечно интересным занятием.

Мы заказываем кофе и находим столик снаружи: погода изумительна – как, впрочем, и всегда (ведь это же Калифорния). Свет по яркости почти не уступает афинскому, и у меня опять возникает соблазн объяснить расцвет (на сей раз Кремниевой долины) климатом. Но я останавливаю себя. Дело не в погоде (во всяком случае, не только в погоде).

По его словам, секрет успеха Кремниевой долины состоит не в том, что она стала лучшей, а в том, что она была первой. Чтобы понять Долину с ее инновациями, важно усвоить, что у первого всегда есть преимущество. Взгляните на клавиатуру ноутбука. Сверху и слева расположены клавиши QWERTY. Почему? Неужели так удобнее печатать? Вовсе нет. Более того, эта последовательность была введена именно потому, что она неудобна. Клавиши первых пишущих машинок часто заедали, и конструкторы расположили их таким образом, чтобы притормозить машинистку и снизить риск заедания. На последующих машинках клавиши работали нормально, но последовательность букв (QWERTY) осталась. Машинистки привыкли и приспособились к ней. Ей учили на машинописных курсах. Второсортный вариант закрепился – подобно тому, как видеоформат VHS одолел более качественную технологию Betamax. Подобно тому, как отцы-паломники обосновались в заливе Массачусетс вместо Виргинии просто потому, что заблудились.

Одним словом, победу не всегда одерживает «лучшая» технология или лучшая идея. Иногда свой вклад вносит случай или закон непреднамеренных последствий. Но важнее то, что происходит после влияния этих факторов. Мы приспосабливаемся к неудобной клавиатуре: пальцы так и порхают по клавишам. VHS отлично работает, пока его не вытесняет DVD, а сейчас и потоковое видео. Колонисты выдерживают суровые зимы Новой Англии и в итоге процветают. Так и с местами гения: они не идеальны и не слишком красивы, но ставят перед нами определенные задачи. И когда мы смело и творчески реагируем на эти задачи, закладывается фундамент золотого века. Однако сначала нужно попасть туда первым. Это объясняет философию Кремниевой долины: лучше выйти на рынок с сырым продуктом сегодня, чем с совершенным – завтра. Как однажды заметил Стив Джобс, когда изобрели лампочку, никто не жаловался, что она тускло светит.

Первопроходцы вроде Кремниевой долины становятся магнитами. А став магнитами, набирают неудержимую движущую силу. Опять-таки, творчество заразительно. Исследования показали, что мы более креативны, когда нас окружают креативные коллеги. И не будем забывать: творческий стимул мы получаем даже тогда, когда лишь наблюдаем «нарушение схем» (скажем, как кто-то ест оладьи на ужин). Став очевидцами чего-то неординарного, мы и сами начинаем мыслить неординарно.

Эту своеобразную «инфекцию» я ощущаю на себе. Проведя в Долине всего несколько дней, я уже начинаю глядеть на мир иначе – вижу возможности, которые не видел на Востоке. С языка легко слетают такие слова, как «бета-версия» и «хакатон». Я не самый предприимчивый человек, но здесь, купаясь в калифорнийском солнце и шипучем оптимизме, могу представить, как изменяю мир – да еще по ходу дела зарабатываю состояние.

По дороге на встречу с Чаком я заметил мебельный фургон, припаркованный у непритязательного офиса в Маунтин-Вью. Грузчики деловито тащили эргономичные кресла и датские столы: судя по всему, прежняя фирма потерпела крах и ее место заняла более перспективная. Наиболее яркий символ Кремниевой долины – не iPhone и не микрочип, а мебельный фургон.

По словам Чака, эта текучесть – ключ к пониманию Долины. Здесь все постоянно меняется; это место обладает колоссальной кинетической энергией – сродни той, что я наблюдал в Калькутте, только более направленной. Частью местной мифологии стал девиз Марка Цукерберга, основателя Facebook: «Двигайся быстро – и ломай». Пусть даже сам Цукерберг сейчас ломает не слишком много.

Взгляните на десять крупнейших компаний Кремниевой долины, предлагает Чак. За несколькими исключениями, каждые пять – десять лет список полностью обновляется. «Это невероятная, невероятная текучесть», – говорит он. И ведь это уже было. Мне вспоминается Флоренция: комитет, наблюдавший за строительством Санта-Мария-дель-Фьоре, каждые несколько месяцев менял руководство.

Чак объясняет: один из величайших мифов о Кремниевой долине состоит в том, что здесь много рискуют. Не то чтобы ее обитателям вовсе был чужд риск, но это «янусов» парадокс, который понравился бы шотландцу. По мнению Чака, Кремниевая долина превозносит риск, но «в ней, как почти нигде, отработаны способы избегать риска».

– Например?

– Сами посудите. Нам говорят: эти предприниматели заслуживают своих денег, поскольку рискуют. Но вы не увидите тут людей, готовых спрыгнуть с крыши. А падают они как кошка. Приземляются в таких заведениях, как это, и пьют капучино, поскольку их риск – тот еще риск. Большинство людей, занятых высокими технологиями, объяснят вам: если они потеряют работу, то найдут себе другую – может, даже и получше.

– У них есть запасной парашют?

– И еще какой! Почему бы и не рискнуть, когда тебе ничто не угрожает.

Да, думаю я, это вам не Флоренция. Искусствовед Шейла объясняла: «В случае неудачи вы бесповоротно погубили бы и себя, и свою семью».

Я размышляю об этом удивительном риске, потягивая добротный кофе и глазея на скользящие мимо гугломобили. И тут Человек без Мобильника разбивает еще один миф о Кремниевой долине. Согласно мифу, Долина – рассадник выдающихся идей. На самом деле ничего подобного! Признаться, я удивлен. Я всегда думал, что выдающиеся идеи – сильная сторона Кремниевой долины.

– Вздор! – Чак опускает меня с небес на землю. Кремниевая долина выделяется не идеями, а тем, что происходит после того, как идея попала сюда. Как Индия индуизирует идеи, так Долина «кремнизирует» их. Продукт, который получается в блендере, одновременно похож и не похож на исходные продукты.

В Кремниевой долине идеи не изобретаются, а перерабатываются – быстрее и толковее, чем в других местах.

– Если у вас есть идея, вам скажут, как ее вписать в общий климат здешних идей, – объясняет Чак. – Есть определенные механизмы, институты, которые сводят талантливых людей.

Если бы Кремниевая долина была частью мозга, она была бы не лобной долей и даже не мозговой клеткой, а синапсом – местом контакта.

Еще один момент: технология в Кремниевой долине не главное. Да, здесь многое связано с технологией, но это цель, а не средство.

– Люди говорят, что приехали сюда, поскольку тут все круто по части технологии, но это они придумывают задним числом, – говорит Чак. – Подлинная причина приезда состоит в том, что здесь иначе заключаются сделки. Не так, как в других местах.

Долина легко принимает и легко отталкивает людей.

– Бывает, поговоришь с человеком, который приехал несколько недель назад, а он разговаривает так, словно всегда работал в Кремниевой долине. В эту среду легко вписаться, но и легко вылететь из нее.

Места гения – это не только магнит, но и сито.

Зато, замечает Чак, есть и правдивый миф о Кремниевой долине: она действительно поверхностна. Среднестатистический местный обитатель знает множество людей, но вскользь, неглубоко. Во многом именно это делает регион таким успешным: не привязанность людей к нему, а отсутствие привязанности.

– Люди легко встраиваются в местные связи, но и легко отрывают себя от них. В этом есть нечто удивительное. Никто не говорит, что за Кремниевую долину он готов умереть или убить. Совсем наоборот.

В 1973 г. молодой социолог Марк Грановеттер написал научную статью, которая со временем стала самой цитируемой работой в области социологии (по последним подсчетам – 29 672 цитаты). Называется она «Сила слабых связей». Она короткая, и сам автор называл ее лишь «фрагментом теории». Однако интересна тем, что, при всей своей простоте, предлагает любопытный и парадоксальный тезис.

Название статьи говорит само за себя. Связи, которые мы считаем слабыми, – с коллегами и знакомыми – чрезвычайно сильны. Напротив, связи, которые мы считаем сильными, – с семьей и коллегами – слабы. Грановеттер признает, что это кажется бессмысленным, но провокационно добавляет: «Парадоксы – отличное противоядие от теорий, которые объясняют все слишком гладко».

Звучит многообещающе. Вдруг это объяснит успех Кремниевой долины? Я решаю найти Грановеттера, где бы он ни находился. Вообразите мою радость, когда выясняется, что он живет именно здесь, в Пало-Альто, где, как и в Калькутте, вероятность совпадения выше, чем в других местах.

Наутро я нахожу Грановеттера в его стэнфордском офисе. Бетховен и Эйнштейн позавидовали бы: кипы бумаги возвышаются на письменном столе, как монументы древности, грозя обвалиться. Они доминируют над всем кабинетом. Кабинет же принадлежит маленькому человеку, тихому и не лишенному дружелюбия.

Я усаживаюсь за стол и вытягиваю шею, чтобы разглядеть Грановеттера за пачками бумаги и спросить о «фрагменте теории». Как слабые связи могут быть сильными?

– Слабые связи могут научить большему, – объясняет он. И тому есть много причин. Человек, с которым у вас слабая связь, чаще происходит из иной среды, чем вы. Отсюда и плюсы таких иммигрантских сообществ, как Вена и Кремниевая долина (в половине стартапов Кремниевой долины хотя бы один основатель родился за пределами Соединенных Штатов). Кроме того, нам психологически легче задеть человека, связь с которым слабая. А готовность задеть – одна из важных составляющих креативности.

Сильные связи улучшают наше душевное состояние. Они избавляют от одиночества, однако ограничивают наше мировоззрение. Группа с сильными связями чаще впадает в «группомыслие», чем группа со слабыми связями.

Грановеттер делает оговорку: слабые связи не всегда хороши.

– Если вы попали в стабильное место, где ничего особенного не происходит, и нуждаетесь прежде всего в поддержке, то от слабых связей будет мало толку.

Зато в таких местах, как Кремниевая долина, слабые связи ценятся на вес золота.

Слабые связи можно представить в виде точек. Чем больше точек имеется в нашем распоряжении, тем лучше. Каждая слабая связь образует точку. В местах со сверхтекучестью все эти точки формируют магистраль – трубопровод, по которому передаются знания и идеи.

Красота теории Грановеттера состоит в том, что она описывает не только процессы, но и многие продукты Кремниевой долины. В конце концов, что есть Facebook, как не супермаркет слабых связей? По словам Грановеттера, Марк Цукерберг не изобрел слабые связи, но сделал их «значительно более дешевыми».

На протяжении многих лет «фрагмент теории» проверялся другими социологами и выдержал испытание на прочность. Джилл Перри-Смит, профессор бизнеса из Университета Эмори, изучила один институт прикладных исследований и выяснила, что более высокая креативность присуща ученым, у которых большое количество слабых связей, а не несколько близких коллег. Аналогичные результаты дали другие исследования. В частности, психолог Кит Сойер высказал такую провокационную мысль: «Крепкая дружба не способствует творчеству».

Я спрашиваю об этом Грановеттера, и он отвечает: может быть, но свои плюсы есть и у слабых, и у сильных связей. Он подчеркивает также, что никоим образом не призывает ослабить все сильные связи:

– Моей жене это уж точно не понравилось бы.

Я сижу в безликом Starbucks (бывают ли другие?) в безликом торговом центре в Саннивейле. Центр как центр – на окраинах таких пруд пруди. Но у него есть своя история. Если бы мы оказались здесь в 1970-х гг., то заметили бы двух патлатых оболтусов-подростков в джинсах и военных куртках, которые на тяжелых велосипедах катят к магазину «Умелые руки». Там они закупают проволоку, провода, материнские платы, зажимы-крокодильчики и отправляются домой. Эти оболтусы – Стив Джобс и Стив Возняк. А из купленных деталей они делают Apple I – один из первых персональных компьютеров.

– Здесь, в этом невзрачном торговом центре, возник современный мир, – объявляет Майкл Малоун с той уверенностью, которую ожидаешь встретить в Долине. Малоун был очевидцем этой тайной истории. Он рос в трех кварталах от Джобса, часто видел, как ребята возвращаются из магазина, и гадал, что у них на уме. Наверное, думал он, крокодильчиками защепляют сигареты с марихуаной. Оба Стива и вправду баловались марихуаной, но в данном случае они следовали по пути, проложенному Ли де Форестом и Фредом Терманом годами ранее: мастерили.

Малоун увлечен историей края, который с виду лишен прошлого. В Долине он живет с 12 лет. Немного работал на Hewlett-Packard, делал популярную колонку для San Jose Mercury News, написал несколько биографий знаменитостей здешнего региона, а теперь неофициально известен как «заслуженный профессор Кремниевой долины».

Но Малоун вызывает у меня еще какое-то подспудное чувство – и до меня не сразу доходит, с чем оно связано. А, вот: я впервые вижу здесь человека в спортивной куртке.

– Это практично, – говорит он слегка извиняющимся тоном. Он привык носить ее в те времена, когда работал в газете и носил блокнот в боковом кармане. В Кремниевой долине, как и в Шотландии, выбор одежды часто диктуется практическими соображениями.

Малоун в простецкой манере высказывает свое мнение по любому поводу – от работы собирателем вишни в санта-кларских полях («поганая работа») до погоды:

– Погода важна. На Восточном побережье говорят иначе, но это вздор. Куда же без погоды?

Расписывает, как хорошо жить в Долине:

– Слушайте, почему бы вам сюда не переехать?

Я настойчиво расспрашиваю: в чем главный ключ к успеху Кремниевой долины? И он уступает:

– Знаете, отчасти просто повезло.

Смотрите, как все сложилось одно к одному, как множество факторов превратили эту милую, но непримечательную долину виноградников и сухофруктов в экономический гигант и самый близкий современный аналог Афин и Флоренции. Перечень длинный. Превосходный климат… Привычка мастерить: сначала радио, потом транзисторы и микрочипы… Яркий и настойчивый профессор… Университет, который поддержал неортодоксальный подход профессора… Холодная война и гигантские государственные субсидии, которые она обеспечила… Контркультурное движение 1960-х гг. … Уж повезло так повезло.

Но… «Не спешите», – слышу я голос Дина Симонтона. Одно дело, когда только лишь везет, – и совсем другое, когда умеешь использовать счастливый случай. Счастливый шанс мог выпадать и другим местам – но они им не воспользовались.

– Идемте, – внезапно предлагает Малоун, – кое-что покажу.

– Куда мы идем?

– Увидите.

Мы садимся в его пикап, который – в сочетании со спортивной курткой и профессорскими манерами владельца – ненадолго «ломает схему» в моем мозгу. Однако я быстро прихожу в себя. Через несколько минут мы останавливаемся на одном из тех калифорнийских перекрестков, которых избегают пешеходы. Однако нас он не пугает: мы вылезаем из пикапа прямо посреди улицы. Мимо проносятся машины, водители которых смотрят на нас как на марсиан (или нет – как на людей с Восточного побережья).

– Место не очень удобное, – намекаю я.

– Вы лучше представьте, что сейчас 1967 год.

– Представил. Может, теперь пойдем?

– И сейчас пять или шесть часов вечера. Будний вечер.

– И что?

– Вы стоите тут и видите парня на велосипеде. Он поплавал в Стивенс-Крик и сейчас возвращается домой. Он выехал вот оттуда и проедет вот там, чтобы срезать дорогу. А вот еще один парень – тоже на велосипеде. А по Фримонт-авеню мчится «мерседес», направляясь к загородному клубу Los Altos. Первый парень – Стив Возняк, изобретатель персонального компьютера. Второй парень – Тед Хофф, изобретатель микропроцессора. Тип в «мерседесе» – Роберт Нойс, один из изобретателей интегральной схемы, основатель Fairchild и Intel. Итак, интегральные схемы, процессоры, компьютеры… Сколько денег это будет по современным меркам? Десять триллионов долларов. И это определяет современный мир.

– Но это же просто перекресток?

– Вот именно. Что может быть характернее для Кремниевой долины, чем перекресток с автострадой в предместье, на котором пересеклись пути гениев?

Места, как и картины, могут быть аляповатыми. Их цветистость отвлекает от серьезной задачи. Но в Кремниевой долине этих проблем нет. Главная артерия региона, Эль-Камино-Реал, с ее автомастерскими, химчистками и фастфудами, имеет самый заурядный вид. Как мы уже знаем, гениальность не нуждается в роскоши. На протяжении столетий гении творили в непритязательной обстановке. Эйнштейн разработал общую теорию относительности за кухонным столом в скромной квартирке в Берне.

Гению не нужны необычные условия, поскольку он видит необычное в повседневном. Вещи повседневные (и с виду скучные) подчас важнее всего. Взять хотя бы «слабые привилегированные акции». Звучит не так соблазнительно, как «часы Apple Watch» или «гугломобиль», но это одна из главных инноваций Долины, которая внесла немалый вклад в ее успех. Благодаря таким акциям появилась новая фондовая структура, которая облегчила создание компаний. Занудно, но важно.

На протяжении всего своего визита в Кремниевую долину я никак не могу отделаться от воспоминаний и ассоциаций. То и дело меня посещает мысль: «Минутку, это уже было! Так делали в Афинах (или Флоренции, или Ханчжоу)». Я не произношу это вслух, а то люди вокруг могут расстроиться: слишком уж сильна иллюзия, что Кремниевая долина создана ex nihilo, «из ничего». Однако на самом деле Кремниевая долина – это Франкенштейн, собранный из обломков золотых веков прошлого, спаянных в нечто якобы новое.

Куда бы я ни взглянул, я вижу отголоски прошлого. Как и в Древних Афинах, людей здесь мотивирует не только личная выгода. Они работают не для себя (во всяком случае, не только для себя), а ради того, чтобы своей технологией преобразить и улучшить мир. Согласно недавнему опросу, проведенному консалтинговой фирмой Accenture, люди, работающие в Кремниевой долине, особенно внимательны к мнению людей своего круга. Как сотрудники они очень лояльны – однако их лояльность направлена не на конкретную компанию, а друг на друга и на увлеченность технологией.

Больше всего Кремниевая долина напоминает Эдинбург. Это не случайное совпадение: отцы-основатели Америки находились под сильным влиянием шотландского Просвещения. Как мы помним, гении той эпохи были не только мыслителями, но и деятелями. Они не сидели сложа руки, но пытались улучшить жизнь: «Наверняка есть лучший способ…»

Я предвкушаю встречу с Человеком, Видящим Скрытое за Углом. Так называют Роджера Макнами в некоторых кругах Долины. Венчурный инвестор и музыкант, друг и деловой партнер Боно, он обладает тем умением взглянуть на местность «с высоты птичьего полета», которое необходимо и при поклонении индусским богам, и при финансировании стартапов.

Я жду его в маленьком конференц-зале на знаменитой Сэнд-Хилл-роуд в Менло-Парке: эта улица с ее элегантными, но ординарными с виду офисами – местная Уолл-стрит. Вот и Роджер. Он выглядит в точности так, как я ожидал: синие джинсы, майка, плетеные браслеты, длинные волосы. В разговоре о деловой практике значительно чаще ссылается на Джерри Гарсия, чем на Майкла Портера. В отличие от Человека без Мобильника Человек, Видящий Скрытое за Углом, владеет несколькими мобильниками и выкладывает их на стол, словно талисманы.

Пока все хорошо. Но вообразите мое разочарование, когда он с ходу развеивает мои иллюзии про способность видеть сокрытое:

– Вздор!

Слово «вздор» я слышал с момента приезда чаще, чем слово «микрочип»…

– Ладно, – отвечаю я, – вы не видите, что делается за углом или за стеной. Но чем же вы занимаетесь?

– Изучаю историю. Занимаюсь практической антропологией. Потом выдвигаю гипотезы: какова относительная вероятность того, что должно произойти.

Это, знаете ли, напоминает старого доброго Гальтона. Как я вскоре пойму, Роджер – характерный для Долины типаж: несколько закрытый, больше тяготеющий к числам, чем к людям, но способный увидеть в нашем социальном «я» то, чего не заметят экстраверты. Для таких людей, как Роджер Макнами, Долина, царство героев-ботаников, – лучшее место.

Однако я настаиваю: чем именно вы занимаетесь? Как определяете, стоит ли поддержать проект?

– Я открыт идее, что будущее отличается от прошлого, но не считаю это догмой.

В моем мозгу сверкает еще одна ассоциация: с шотландским Просвещением. Эти слова вполне мог сказать и Дэвид Юм. Позиция Макнами – это философский эмпиризм Юма, только на калифорнийский лад. Юм допускал, что будущее окажется таким же, как прошлое, но не был категоричен. Если солнце всходило на небо вчера, говорил он, это не означает, что так произойдет и завтра. Из Юма вышел бы отличный венчурный инвестор.

Подобно Шерлоку Холмсу, этому продукту Шотландии, Роджер придерживается детективного подхода к делу. Он уделяет особое внимание мотиву и возможности – и прежде всего возможности, поскольку ее «страшно недооценивают»:

– Множество людей уверяют, что своим успехом обязаны способностям. Надо же так себя обманывать!

Роджер видит ситуацию иначе. В таких местах, как Кремниевая долина, возникает критическая масса – происходит «фазовый переход» Мартина Гуттмана. Есть два ключевых фактора: время и пространство. Время играет важную роль: если бы Леонардо да Винчи жил не во Флоренции XVI века, а во Флоренции XXI века, он был бы не гением, а узником прекрасной тюрьмы.

«Все течет», – сказал Гераклит. Эта древнегреческая мудрость пронизывает всю жизнь Долины, где почти богословская вера в текучесть соединилась с технологическим пылом (или, как выразился Роджер, «идеей изменить мир так, чтобы оказаться у руля»).

Самонадеянный оптимизм полезен – но только вкупе с острым чувством времени. В Кремниевую долину каждый день приезжают технически одаренные люди, которые надеются стать новыми Марками Цукербергами. По словам Роджера, они забывают, что второго Цукерберга сейчас быть не может.

– Пройдет еще лет десять, прежде чем мы получим следующего Цукерберга. Такое не происходит по заказу. Должны сложиться предпосылки. Общество должно быть готово принять то, что вы делаете.

Сам Моцарт не выразился бы лучше. Он понимал, насколько важна аудитория. Его успех по крайней мере отчасти опирался на способность венцев оценить его музыку. Обитатели Кремниевой долины (во всяком случае, умные обитатели) тоже понимают важность аудитории. Но их аудитория – это не королевский двор и не музыкальные гурманы. Это вся планета – все, у кого есть выход в Интернет и несколько лишних долларов.

Один из самых устойчивых мифов – миф о полной свободе Кремниевой долины от традиции: якобы она вся устремлена в ближайшее будущее, а прошлое ее не заботит. Но как вам такая цитата? «Вы не поймете, что происходит сейчас, если не поймете, что было прежде». Эти слова мог бы сказать древний грек, или китайский философ, или шотландский просветитель. Но их изрек Стив Джобс. Он имел в виду свои отношения с Робертом Нойсом – отцом микрочипа. Джобс, человек без комплекса неполноценности, не постеснялся обратиться за советом к Нойсу на заре существования Apple. Годы спустя основатели Google пришли за советом к Джобсу. Когда у Марка Цукерберга были неприятности в ранние дни Facebook, он советовался с Роджером Макнами.

У каждого золотого века есть своя система менторов, формальная или неформальная. В инкубаторах и стартапах Долины вовсю действуют высокотехнологичные версии мастерской Верроккьо. Там меньше пыли, а под ногами не путаются цыплята с кроликами, но принцип остался прежним: зрелые и опытные ветераны передают навыки новичкам. Да, эти новички не столь терпеливы, как Леонардо да Винчи, и мало кто из них готов десять лет ходить в учениках. Однако они, несомненно, согласятся с Леонардо: «Ученик, который не превосходит учителя, посредственен».

Может, молодые таланты и не знают, что следуют традиции, но они ей следуют, пусть даже традиция состоит в «разрушении» традиции. Культура – это социальная ДНК. Она передает традиции от поколения к поколению, обычно незримым для нас образом. Но глаза остаются голубыми, даже если мы не знаем, какой набор генов в ответе за это. Так и социальная ДНК ведет нас к определенным поступкам, оставаясь незримой.

Яркий пример – офисы без перегородок. Сейчас накоплено достаточно данных о том, что они вредят – не способствуют творчеству, а подавляют его. Но войдите в офис любого стартапа в Долине – и вы найдете большие комнаты без перегородок. Почему? Так принято.

Разумеется, ссылки на традицию – не лучший способ получить большой и жирный чек из ухоженных рук венчурного инвестора. Нельзя сказать: «Мое революционное приложение основано на столетиях традиции». Так дело не пойдет: нужно сделать вид, что вы придумали нечто совершенно новое и неслыханное. Вся Кремниевая долина играет в этот фарс. Но умные игроки понимают, что фарс есть фарс.

Наш разговор неизбежно съезжает на любимую тему Кремниевой долины: неудачи. Я спрашиваю собеседника, как он относится к той банальности, что Долина спокойно смотрит на неудачи.

Конечно, отвечает он, без неудач дело не обходится, но ведь они не самоцель. Если вы все время наступаете на одни и те же грабли, вы идиот, а не гений. Ключ к «успешной неудаче» состоит в научном методе.

– Научный метод – это когда вы пробуете снова и снова, пока все не получится. Вы подходите к неудачам разумно и конструктивно. Неудачи способны многому научить, если не опускать руки.

Но важно, чтобы неудачи были как можно более ранними: так отсекаются тупиковые варианты. И тут мы упираемся в знаменитый девиз Долины: «Проигрывай быстрее». У него есть продолжение: «Проигрывай быстрее, проигрывай лучше». Насчет «быстрее» понятно: гении всегда умели вовремя распознать слабую идею и выйти на правильный путь. Но чего-то в девизе не хватает. Да и вторая часть вызывает вопросы: ведь каждая неудача сугубо индивидуальна…

В Кремниевой долине есть нечто глубоко «дарвиновское» (мы все эволюционируем!), а Дарвин посоветовал бы нам толику бесшабашности в подходе к неудачам. Его «эксперименты для глупцов» были рассчитаны на фортуну: мало ли – вдруг получится? День на день не приходится. Подобно Кремниевой долине, Дарвин был настроен на шанс и позитив.

Этот подход к неудачам отлично согласуется с «силой ограничений». По мнению Роджера, лучшие идеи – это идеи, которые появились в неидеальном и неотшлифованном виде. Они нуждаются в доработке, а через доработку, через глупые и повторные неудачи возникнет нечто хорошее и лучшее. Кремниевая долина построена на трупах неудач. Неудача становится удобрением. Однако удобрение требует толкового обращения. Если фермер подойдет к делу без сноровки, оно останется лишь бесполезной и дурно пахнущей грудой.

Как я уже сказал, в Кремниевой долине почти ничего не изобрели. Транзистор выдумали в Нью-Джерси, мобильник – в Иллинойсе, Всемирную паутину – в Швейцарии, а венчурный капитал – в Нью-Йорке. В этом смысле обитатели Долины, как и древние афиняне, – жуткие халявщики. Слова Платона, сказанные о греках, применимы и к Кремниевой долине: что они заимствуют (воруют?) у чужеземцев, они делают совершенным.

Да, в Кремниевой долине хорошие идеи не рождаются. В ней они встают на ноги, чтобы пойти…

А еще это место, где многие идеи умирают. Каждый день их приканчивают систематически и безжалостно. В этом состоит подлинный гений Долины. Золотому веку нужны люди пытливые, способные отличить хорошие задумки от плохих, великую музыку от посредственной, блестящую поэму от графомании, а научные прорывы от мелких улучшений. В Афинах эту роль играли граждане города, в музыкальной Вене – королевский двор и чуткие слушатели, а во Флоренции – покровители, особенно Медичи. Кто годится на роль Медичи для Кремниевой долины?

На этот вопрос нет однозначного ответа. Пожалуй, больше всего под это определение подходят венчурные инвесторы и «бизнес-ангелы». Конечно, аналогия хромает, и Роджеру она не по душе – но в нашем мире именно деньги решают, какие идеи получат развитие, а какие засохнут на корню. А значит, человек, который контролирует деньги, контролирует многое.

Мне симпатичен Роджер. Симпатично сочетание науки и поэтичности в его рассуждениях. Симпатичен трезвый взгляд на Кремниевую долину, не искаженный розовыми стеклами Google Glass. Гениален ли он? Не знаю. Но что-то гениальное определенно просматривается – например, способность к необычно долгой предельной концентрации на той или иной проблеме. Однако он практикует и дефокусированное внимание, а также имеет множество сторонних интересов: читает по 40 романов в год и играет в группе Moonalice.

– Романы помогают мне понимать людей, а музыка – понимать себя, – объясняет он при прощании.

Я уже собираюсь уходить, когда в голову приходит еще один вопрос:

– Вы умный или удачливый?

Ответ следует без запинки:

– Да какая на фиг разница?

Возвращаясь к машине, я осознаю, что ответ – высказанный не без красочно-простонародных выражений – звучит очень по-гречески. Разве нам, простым смертным, под силу понять, где заканчиваются возможности людей и начинается вмешательство богов?

Юджину, моему покойному другу из Флоренции, понравилась бы Кремниевая долина. Как и в хорошей пинаколаде, в ней точно угаданы пропорции. Безжалостная конкуренция уравновешена щедрым и умным сотрудничеством. (Одно исследование показало: люди, соперничавшие друг с другом, впоследствии сотрудничают лучше, чем те, между кем не было конкуренции.) Кремниевая долина одновременно велика и мала: достаточно велика, чтобы иметь глобальное значение, но достаточно мала, чтобы людей называли по именам. Внутренняя мотивация соединена здесь с внешней. «Я занимаюсь этим, поскольку мне это нравится и поскольку получаю кучу денег». Здесь хорошо налажены связи, но бал правят интроверты. Здесь бросают вызов мировым устоям, но глубоко небезразличны к чужому мнению, к вашему мнению. Здесь гигантские скачки стали частью повседневности. И какую бы правильную вещь вы ни сказали о Кремниевой долине, будет верна и противоположная.

Мифы не всегда вредны. У них есть своя цель: они воодушевляют. Общество, свободное от мифов, не будет творческим. Взять хотя бы один из самых стойких мифов Кремниевой долины – закон Мура. Впервые его сформулировал Гордон Мур, один из основателей Intel: мощность микрочипов[66] удваивается каждые два года.

В строгом смысле слова это не закон. Это социальный контракт и вызов, а если выражаться менее деликатно – кнут. Но, сформулировав его в виде «закона», незыблемого, как закон всемирного тяготения, Мур и его последователи превратили возможность в ожидание и неизбежность. Это красивый фокус и величайшая инновация Кремниевой долины.

А теперь вернемся к нашему молодому «гению» из Кремниевой долины и посмотрим, что происходит на самом деле. Да, он живет в инкубаторе. Да, он пьет кофе. Однако тут сходство с мифом заканчивается. Прежде всего: идея с Einstyn принадлежит не ему (во всяком случае, не только ему). Он ее позаимствовал (на греческий лад) – но, следуя заветам Платона и Роджера Макнами, усовершенствовал. Не без проблем, разумеется. Он борется. Снова и снова пересматривает идею. Его одолевают сомнения, но он не опускает руки, влекомый вперед некой безымянной силой (быть может, желанием обогнать кого-то). Тем не менее он, увы, терпит неудачу. Однако не купается в жалости к себе, а внимательно наблюдает, выясняет, где и как ошибся, и дает зарок не наступать на те же грабли. И в итоге у него все получается, хотя и с таким вариантом Einstyn, который лишь отдаленно напоминает первоначальный замысел. В кресле-мешке он не сидит вовсе.

Наш молодой гений сталкивается с трудностями, которые были неведомы гениям прошлого. Эти трудности легче всего объяснить с помощью принципа Гейзенберга: невозможно отделить исследователя от объекта исследований. Сам акт наблюдения влияет на результат. Именно это происходит в Кремниевой долине, и именно это отличает ее от прошлых золотых веков. В Древних Афинах не было постоянных опросов общественного мнения. Во Флоренции времен Возрождения прохожих не останавливали с просьбой сказать, как они смотрят на будущее – очень оптимистично, умеренно оптимистично или вовсе не оптимистично. Эксперимент под названием «Кремниевая долина» изо дня в день находится под влиянием наблюдения за ним. Все мы – активные участники и вносим в него свою лепту. Всякий раз, когда вы ищете что-то в Google или покупаете последний гаджет, вы чуть-чуть влияете на курс, которым следует Кремниевая долина.

В отличие от Афин и Флоренции Кремниевая долина уже сейчас, в период своего расцвета, страдает от «золотого» похмелья – уж очень силен стимул стать следующим Стивом Джобсом или Марком Цукербергом. Если человек учится на инженерном факультете Стэнфорда и к третьему курсу еще не сделал первичное размещение акций, он ощущает себя неудачником. Футурист Пол Саффо сказал мне, что недавно впервые за десять лет преподавания в Стэнфорде встретил ленивого студента. «Я подумал: „Ничего себе! Какое приятное разнообразие!“»

Есть еще одно существенное отличие Кремниевой долины от других золотых веков. Ее продукция – цифровая технология в своих многочисленных обличьях – определяет, что и как люди создают. Во Флоренции времен Возрождения не было ничего подобного. «Джоконда» – шедевр и оказала влияние на множество художников, но все же не изменила то, как лавочник закрывает свои бухгалтерские книги или как принц правит своей страной. Цифровая технология, напротив, просачивается в каждую щель нашей жизни. Впервые в истории одно место влияет на столь большое количество людей – к добру или худу.

Как мы уже знаем, золотой век недолговечен. Несколько десятилетий, от силы полвека, – и он исчезает так же внезапно, как появился. Места гения хрупки. Их быстрее разрушить, чем построить. По моим подсчетам, Кремниевой долине скоро стукнет 100 лет. Для гениальности это срок! Ни одно другое место в Соединенных Штатах, кроме, быть может, Голливуда, не знало столь длительного успеха. Истекает ли ее время? Последует ли она за Афинами и Детройтом?

Атмосфера Долины опьяняет, а цены на акции устойчивы, так что мои рассуждения могут показаться натяжкой. И все же отметим: в 1940 г. жители Детройта предвидели грядущий закат не больше, чем афиняне в 430 г. до н. э. Близость конца ощущали лишь венцы в начале ХХ в. («лаборатория концов мира»), и это, парадоксальным образом, стимулировало последний (и очень яркий) всплеск творческого таланта. Мы не можем ускорить бег к финишной черте, если не знаем, где она находится, или, хуже того, если обманываем себя, что бег будет продолжаться вечно.

В Долине я встретил множество людей, которые посмеиваются над любыми разговорами об упадке. Мол, взгляните: упадок Долины пророчат с 1970-х гг. – а она продолжает «открывать себя заново» (терпеть не могу это выражение, но иное сюда не подойдет). От любительского радио к транзисторам, от интегральных схем к «облакам» – революция порождала революцию.

Да, Долина оказалась живуча, хотя и в ограниченном смысле (ее спектр возможностей – от «железа» до софта – будет поуже, чем спектр от абстрактного искусства до теоретической физики). Однако законы природы распространяются и на нее. Солнце не восходит на западе, а деревья не растут до луны (даже калифорнийские мамонтовые деревья).

Парадоксальным образом то, останется ли Долина на плаву, зависит не от новейших примочек, а от умения учить историю. Гаджеты сами по себе ничем не помогут. Если Долина хочет бросить вызов судьбе и продлить свой век, она должна принять меры и избежать определенных ловушек.

Великие цивилизации обретают величие по разным причинам, но губит всех одно: высокомерие. Ни одна цивилизация, сколь угодно великая, не имеет иммунитета от болезни, которую профессор образования Юджин фон Фанге определил как «ползучее тщеславие». Вспомним, как он описал закат классических Афин. Эти слова применимы к любому золотому веку, который начал отцветать:

Вскоре их сыновья, избалованные великими завоеваниями отцов и дедов, оказались беспомощны, как новорожденные младенцы, перед лицом суровой реальности агрессивного и меняющегося мира.

Чтобы увидеть тщеславие в Долине, не нужно быть Эйнштейном. Все больше заметен внешний шик – а это знак недобрый. Так было и в Афинах: их падение началось с увлечения роскошью и изысканной едой. Внешний шик – первый повод для беспокойства о судьбе золотого века.

Есть и другой знак того, что с Долиной происходит неладное: она начала путать цели и средства. Пресловутый «подрыв устоев» некогда рассматривался как результат и побочный эффект инновации. Теперь он становится самоцелью: заявила о себе «революционная конференция». И это напрасно. Сократ посягал на афинские устои не ради разрушения – у него была цель, причем цель серьезная: мудрость.

Креативность и инновации – вещи очень конкретные. Называть себя предпринимателем или «посягателем» в отрыве от конкретики так же бессмысленно, как называть себя атлетом или мыслителем «вообще». Сразу возникает вопрос: атлетом в каком виде спорта? Мыслителем в какой области?

Факторы, которые дают импульс золотому веку, и факторы, которые поддерживают его, могут быть разными. Нужно уметь вовремя сменить источник топлива. Первоначальный толчок Возрождению обеспечило открытие античных текстов, но гуманисты, работавшие с ними, вскоре разработали собственные идеи, и дальнейшим стимулом стали уже их собственные воззрения. Если Кремниевая долина хочет выжить, она должна найти альтернативные источники творческой энергии, новые способы креативности, а не просто изобретать все новые и новые продукты.

Кроме того, нельзя забывать: маленькое не только красиво, но и креативно. Гигантский размах – еще одна форма самодовольства, причем особенно коварная. Такие компании, как Apple и Google, осознают опасность и при всей своей масштабности пытаются вести себя как небольшие стартапы, какими некогда были, – например, децентрализуют принятие решений. И это гораздо важнее всех кресел-мешков на свете.

Еще один момент: Кремниевой долине важно поддерживать текучесть. Пусть ездят мебельные фургончики, пусть текут удобрения. Задача предстоит нелегкая, но на Кремниевую долину работает важный фактор: ее продукция, информационная технология, по сути своей динамична. В узлах и сетях IT-систем отражены социальные сети Кремниевой долины. А может, и наоборот – но это неважно. Важно другое: благодаря Долине эти сети кипят и бурлят, как речные пороги пятой категории сложности.

Еще один важный урок для Долины можно почерпнуть из неожиданного источника. Однажды поутру я обнаруживаю, что на меня смотрит Джек Ма. После появления его компании Alibaba на Нью-Йоркской фондовой бирже его состояние возросло с $3 млрд (каким было при нашей встрече) до 26. Улыбчивое лицо Джека Ма встречает меня во всех новостных лентах. Да, молодец… Интересно, какие гуаньси теперь потребовались бы, чтобы организовать нашу встречу? При стольких-то нулях… Даже голова кругом идет. Впрочем, успех Джека напоминает мне: есть разные способы быть креативным и разные способы развивать креативные места.

Кремниевая долина уже посматривает на Азию. Многие ее продукты производятся в Азии и все чаще там же и продаются. На улицах Маунтин-Вью можно увидеть и азиатские лица, и азиатские рестораны, не говоря уже о центрах медитации и йоги. Вот урок Востока, который может усвоить Долина: за взлетом следует падение, но за падением – новый взлет. Западу этот взгляд непривычен. Для нас время – река, а падение – путь в один конец. Если ты начинаешь скользить вниз, то окажешься и останешься внизу. Это мировоззрение превращается в самореализующееся предсказание, в котором упадок порождает все больший и больший упадок. (Вена – единственное исключение, которое доказывает правило.)

Китай и Индия напоминают: все может быть иначе. Если считать время цикличным, то упадок – еще не конец. И это не отвлеченные философские абстракции. В истории Китая падения чередовались со взлетами еще и потому, что китайцы верят во взлеты и падения.

Кремниевая долина ставит и другую тревожную проблему: а не последнее ли это великое место? Не закончатся ли на ней золотые века? Не умрут ли с ней места гения? Кудесники из Долины не прочь внушить нам это: мол, сама география уходит в прошлое. Благодаря Интернету и его цифровым служанкам можно жить и работать где угодно. Место теряет прежнее значение.

Но не примечательно ли, что эти пророки безместного будущего живут в одном месте? Они едят в одних ресторанах, пьют двойной латте в одних кафе, ездят на велосипедах за $10 000 по одним и тем же холмам. Местный Ватикан, сиречь огромный кампус Google, построен так, чтобы легче было общаться лицом к лицу. Компания Yahoo! (кто бы мог подумать!) недавно сообщила, что собирается отказаться от удаленной работы. Они прекрасно знают: «Ничто так не сближает, как близость» (футурист Пол Саффо).

География не умерла. Место имеет значение. А сейчас имеет большее значение, чем когда-либо. Изобилие цифровой технологии сделало место важнее. Чем больше мы общаемся по скайпу и переписываемся по электронной почте, тем сильнее нам не хватает личного контакта. Воздушные перевозки с появлением цифровой технологии стали более востребованными. Амбициозные выпускники китайских и индийских вузов желают работать в настоящей Кремниевой долине, а не в виртуальной имитации. Они вкусили плоды ее урожая и хотят внести лепту в выращивание. Каждый iPhone – это хлебная крошка на пути к земле обетованной.

Быть может, величайший экспорт Кремниевой долины – это… сама Кремниевая долина. Градостроители отовсюду желают знать ноу-хау и готовы раскошелиться. Расплодились консультанты, с помощью которых десятки стран пытались создать местный вариант Кремниевой долины: от Англии (долина Темзы) до Дубая (Кремниевый оазис). Но, за редкими исключениями, потерпели неудачу. Почему?

Отчасти потому, что считают Кремниевую долину формулой. А на самом деле это культура, продукт своего времени и места. Но даже если люди понимают, что имеют дело с культурой, они пытаются перенести ее на родную почву. А это как трансплантация органов: орган донора часто несовместим с реципиентом.

Но, быть может, эпигоны Кремниевой долины терпят неудачу прежде всего потому, что слишком спешат. Политики хотят увидеть результат, пока сидят на своей должности, а руководство – к следующему кварталу. Но подобные дела так не делаются. Афины, Ханчжоу, Флоренция, Эдинбург – все они были плодом долгой беременности, ознаменованной болезненными осложнениями (Черная смерть, Персидские войны…). Города и народы, пытающиеся сделать у себя копию Кремниевой долины, пекутся о тепличных условиях. На деле же развитие гения стимулируют конфликт и напряжение (в разумной степени).

Все эти попытки ставят и глобальный вопрос: можно ли в принципе сконструировать место гения – не только Кремниевую долину, но и новые Афины, новую Флоренцию? Или это все равно что конструировать радугу или счастливую семью (идея хорошая, но непрактичная)? По-моему, это самый тревожный вопрос из тех, с какими я сталкивался. К счастью, ответ лежит всего в нескольких километрах к северу, в (кто бы мог подумать!) пекарне.

Эпилог: Печь хлеб и удерживать равновесие

Я вгрызаюсь в хлеб, теплый и сочный, с хрустящей корочкой. Беспримесный гений. Хотя нет, не беспримесный. Ведь хлеб из теста на закваске появился не в Сан-Франциско, а в Древнем Египте. И все же сан-францисский хлеб много где считается лучшим в мире. Почему? Кое-какие ответы можно найти в маленьком музее-пекарне Boudin, расположенном в Рыбацкой пристани. Всего за $3 вы узнаете о закваске больше, чем когда-либо хотели знать.

Оказывается, основатель компании, молодой французский пекарь по имени Исидор Буден, переехал в Сан-Франциско в 1849 г., в разгар золотой лихорадки. Это был наблюдательный человек, тонко понимающий, «как внешние условия (например, морской туман) влияют на процесс сквашивания и изготовления».

Музей дает занятное объяснение особому качеству сан-францисской закваски. Этот хлеб особенно чуток к присутствию некоторых бактерий в воздухе. Им он и обязан своим ароматом. В Сан-Франциско, как объясняет табличка, обитают бактерии, на редкость полезные для хлебопечения. Это маленькая скрюченная палочка под названием Lactobacillus sanfranciscensis.

Теория красивая, но недостаточная. Объяснять успех хлеба каким-то микробом, списывать весь дивный вкус на один фактор (тем более биологический) – значит попадаться в «ловушку Гальтона», который объяснял гений удачной наследственностью. А как же остальные факторы, без которых сан-францисский хлеб не был бы самим собой? Новаторские кулинарные приемы Исидора Будена, культура хлебопечения в Сан-Франциско времен золотой лихорадки и рудокопы, тратившие доллары на эти изделия… Отметим, наконец, и неудобный факт: в Нью-Йорке и Париже хватало своих интересных бактерий, включая, конечно же, Lactobacillus sanfranciscensis.

Закваска – это еще пустяки. Выгляните в окно. Сбылся ли прогноз погоды? Несмотря на все научные свершения, погоду предсказывают максимум на несколько дней. И дело не в том, что погода – дело случая, эдакая небесная рулетка. Нет, погодные системы ведут себя рационально. Но они – часть «нелинейной динамической системы».

Звучит зубодробительно, но суть проста: в этой системе дважды два не всегда четыре. В линейной системе незначительное воздействие приводит к незначительному результату. Если чуть-чуть повернуть руль, машина чуть-чуть отклонится влево или вправо. В нелинейной системе незначительное воздействие способно привести к большому, подчас огромному результату. Чуть коснитесь руля – и машина поедет в обратную сторону или микроволновка сломается через несколько часов.

Самый знаменитый пример этого явления – эффект бабочки. Бабочка, помахавшая крылышками, скажем, в Аргентине, способна повлиять на силу и направление урагана у Бермудских островов. Звучит абсурдно, но так оно и есть. Крохотные изменения в первоначальных условиях (взмахи крылышек меняют движение воздуха) вызывают другие изменения; изменения нарастают как снежный ком, за короткое время приводя к серьезным последствиям. Проблема же (и причина расхожего неверного понимания эффекта бабочки в поп-культуре) заключается в том, что ученым трудно, а то и невозможно точно предсказать эту динамичную цепь событий. Прогноз погоды затрудняет не случайность метеоусловий, а их взаимосвязь.

Это очень похоже на творчество, особенно совместное творчество. Когда импровизирует джазовое трио, у них получается то, что никто из них не выдал бы поодиночке. И «даже знай мы все о психологии каждого музыканта, нам было бы сложно предсказать импровизацию группы», – замечает психолог и джазист Кит Сойер. Ансамбль есть нечто большее, чем сумма частей. Теперь возьмите этот маленький ансамбль, увеличьте его до размеров оркестра, затем поселка, потом большого и многолюдного города вроде Афин и Флоренции…

Видите проблему? Золотые века представляют собой нелинейные системы, которые трудно поддаются (если вообще поддаются) прогнозу. Списать их на какой-либо один фактор не получится. Они многогранны: в них переплетается много всего. В этом смысле они похожи на погоду или хлеб на тесте из закваски.

Исследовать отдельные части золотого века мы можем: терпимость, деньги и т. д. Но это не позволит нам предугадать, где и когда возникнет следующий золотой век. Незначительные воздействия приводят к колоссальным и неожиданным результатам, но нам сложно понять, какие из воздействий играют ключевую роль. Ведь не все бабочки вызывают ураганы и не все вспышки бубонной чумы приводят к эпохе Возрождения.

У творчества есть еще один загадочный аспект. Он связан с тем, что великий историк Арнольд Тойнби называл «вызовом и ответом». С его точки зрения, все великие человеческие достижения были творческим ответом на вызов. Очень здравое рассуждение. Но почему одни люди в ответ на личную трагедию (скажем, тяжелую болезнь или смерть родителя в детстве) затухают или срываются, а другие используют случившееся как топливо для творчества? Аналогичным образом, почему одни места отвечают на массовые трагедии (скажем, вспышку чумы), замыкаясь на себе и сужая поле зрения, а другие расширяют свои горизонты и творят великое? Мы не знаем. Вот почему, думается мне, мы не можем изобрести место гения, как не можем изобрести солнечный день.

Впрочем, это не означает, что нужно опустить руки. Ведь к погоде мы можем готовиться: в солнечный день наденем очки, а в дождливый возьмем зонтик. Кроме того, мы в состоянии отчасти предугадать погоду: проследить движение атмосферных фронтов и понаблюдать за облаками, а затем уже исходить из того, что есть. Так умело поступали гении, о которых шла речь в нашей книге. Они были «серфингистами». Серфингист не создает волну – он наблюдает за ней, видит ее (в глубоком, индусском смысле слова) и танцует вместе с ней.

Когда буря обрушивается на прибрежный городок и звучат предупреждения о возможной эвакуации, местные телестанции обязательно показывают нескольких безумных серфингистов, которые поставили на кон свою жизнь. Некоторые (а может, большинство) из них погибнут. Но единицы смогут оседлать волну. Сократ. Шэнь Ко. Адам Смит. Моцарт. Фрейд. И, пожалуй, Стив Джобс. Все они были «серфингистами».

Перед нами стоит двоякая задача: освоить серфинг и повысить вероятность хороших волн. Многие искали формулу – эдакий рецепт пинаколады – для мест гения. Почти всегда получалось не очень. Слишком часто люди путали плоды творчества с его причинами. Один видный урбанист вывел правило «трех Т» для креативных городов: технология, талант и терпимость. Но первые два «Т» (технология и талант) больше похожи на плоды, чем на причины, а без технологии гениальность может обойтись: вспомним о Древних Афинах или Флоренции, где гениальность расцвела буйным цветом, а новой технологии практически не было. Терпимость и впрямь характерна для творческих мест, но ею дело не исчерпывается. Взять хотя бы Лас-Вегас: терпимости хоть отбавляй – а с творчеством не задалось.

Я бы вывел другое правило: беспорядок, многообразие и проницательность. Как мы уже видели, беспорядок нужен, чтобы нарушить статус-кво, изменить погоду. Многообразие (людей и точек зрения) необходимо, чтобы создать не только больше точек, но больше видов точек. Важнее всего проницательность, хотя про нее часто забывают. Один студент спросил Лайнуса Полинга, знаменитого химика и лауреата двух Нобелевских премий, как придумывать хорошие идеи. Невелика хитрость, ответил Полинг: «Найдите много идей и выбросьте плохие».

Легко сказать! Мы неспроста сделали религию из гениальности, возведя яркие таланты в ранг богов и богинь. По словам греческого поэта: «Пред вратами мастерства великие боги поместили множество пота. И пот труда часто смешивается с потом страдания».

А мы делаем творчество еще болезненнее, лелея вредные мифы. Скажем, миф о гении-одиночке растрачивает попусту наши силы. Корпорации выкидывают колоссальные деньги на семинары, призванные помочь сотрудникам «мыслить креативно». Но что толку в этой благородной затее, если обстановка, в которой люди работают, не будет восприимчива к новым идеям?

Сжимая в руках новейшие гаджеты и с трепетом ожидая очередную революционную новинку, мы считаем себя глубоко современными. На самом же деле наши понятия о креативности – это даже не XX век, а XIX. Но в этой коробке Гальтона, где мы заперты, невозможно дышать. Из нее нужно вырваться на волю. Нужно понять, что творчество – это не генетика и не наследственность. Оно развивается, причем не только тяжелым трудом, но и созданием подходящих условий. И вообще творчество – это не личная прихоть, а общее благо, часть общего достояния. Мы получаем тех гениев, каких хотим и каких заслуживаем.

Гений, подобно доброте, начинается дома. В свою безумную затею я ввязался еще и потому, что думал о талантах девятилетней дочери (не своих талантах – для этого поздновато). Ведь семья – это культура, которую мы создаем сами. Поэтому мне есть чем заняться. Нет, я не превратил свой дом в буйную афинскую агору или пыльную флорентийскую боттегу. Я не сделал из уголка для завтрака венскую кофейню, а из гостиной – инкубатор в духе Кремниевой долины. Но, кое-чему научившись в ходе поездок, я взял эти уроки на вооружение.

Для начала я соединяю внутреннюю мотивацию с внешней. Иногда создаю препятствия, памятуя о «силе ограничений». Подобно Сократу, прикидываюсь дурачком, задавая массу «очевидных» вопросов. Подобно поэтам-правителям Ханчжоу, пытаюсь подать пример: не только разглагольствую о творчестве, но делаю что-то сам. Подобно Медичи, даю неожиданные задания. Время от времени мы устраиваем адду – приятно-бесцельный разговор, который девятилетний ребенок легко подхватывает. Иногда я ввожу нарушение схемы: скажем, надеваю нижнее белье на голову. Я пытаюсь научить дочь тому, как важно оставаться открытым (даже к таким вещам, как здоровое питание). Впрочем, терпимость в доме имеет свои пределы. Если дочь просит больше денег на карманные расходы, я отвечаю, вослед Периклу, что небольшие суммы способствуют творчеству, тогда как избыточные мешают ему. Я прошу не бояться частых и глупых неудач. И стараюсь внимательно слушать.

Я предупреждаю об опасности самодовольства и предельно ясно даю понять: ни при каких обстоятельствах нельзя вторгаться на Сицилию. Даже самую малость нельзя. Я учу ее дефокусированному вниманию (только не тогда, когда она делает уроки). Регулярно подчеркиваю, как важно знать, что ты многого не знаешь. В нашу семейную рутину вторгаются элементы беспорядка. Мы гуляем. Мы спорим. Мы смеемся. А если она спрашивает, зачем ей ходить в школу (коль скоро образование и творчество не коррелируют напрямую), я отвечаю: «Спроси маму».

А генетику оставим в покое. Старый Гальтон, поди, ворчит сквозь века. Прости, Фрэнсис, но мы слишком долго и яростно ломали копья над твоей антитезой «природа или воспитание»: одни ставили на природу, другие на воспитание. Вышел глупый и бестолковый спор. Творчество возникает на стыке. Творчество – это взаимосвязь. Оно расцветает там, где пересекаются пути личности и места.

Это скрещение путей опасно, как и все перекрестки. Оно не прощает ошибок. Нужно держаться начеку, замедлить шаг и следить, чтобы тебя не задавил идиот. Однако игра стоит свеч, ибо этот скромный перекресток (будь он в Древних Афинах или торговом центре Саннивейла) есть подлинный genius loci. Гений обитает тут.

Благодарности

Гения нельзя торопить. Как выясняется, нельзя торопить и книгу о гении. Для меня это был непростой урок. К счастью, у меня было много помощников: друзья, семья и совсем посторонние люди.

Многие любезно предоставили мне место для размышлений и работы: Сара Фергюсон, Арт Кон, Ханс Стейгер, Лиза Коллинз, Дэвид и Эбби Снодди. Я благодарен Виргинскому центру креативного искусства и особенно Шейле Плезантс, его директору по художественным услугам, за плодотворные и счастливые дни, которые я там провел. Я признателен также Центру международных исследований «Мортара» в Джорджтаунском университете и его директору Кэтлин Макнамаре: они обеспечили меня самым ценным: читательским билетом. Хочу сказать спасибо Алексу и Чарльзу Карелисам за удачную идею с организацией замечательной «Комнаты для писателей» (Writers Room DC).

Некоторые люди прочли черновые варианты рукописи и внесли ценные предложения: Джон Листер, Стефан Гюнтер, Манил Сури, Джош Горвиц, Барбара Бротман и Чак Берман. Элисон Райт трудолюбиво расшифровала многочасовые интервью.

Работая над книгой, я активно использовал то, что мой покойный друг Лори Мастертон называла «золотой нитью». Люди (порой друзья, но часто и совсем посторонние) высказывали множество идей и предложений, которые неизменно приводили меня к нужному человеку в нужном месте и в нужное время. Некоторых из них я упомянул в книге, другие остались за кадром. Среди последних хочется упомянуть, в частности, Джоуи Катону, Росса Кинга, Иня Ци, Тома де Валя, Джерри Хоумза, Тома Крэмптона, Александру Кори, Кимберли Брэдли, Раджу Нарисетти и Дэна Мошави. Давид Баттистелла во Флоренции щедро делился со мной временем и знаниями.

Когда меня охватывала неуверенность, друзья спешили ободрить меня добрым словом или крепким напитком, а то и тем и другим сразу. Я благодарен Марку Лэндлеру, Анжеле Танг, Лоре Блюменфельд, Стивену Петроу, Мартину Реггу Кону, Карен Мазуркевич, Стиву Левайну, Нури Нурлибаевой, Трейси Валь, Джиму Беннингу, Ализе Маркус, Эндрю Апостолу, Дженнифер Ханавальд, а также Уоррену Рабину, который в этом смысле неподражаем. Я особенно признателен «Писателям, которые обедают» – моей неформальной, но важной группе поддержки: Мартену Тросту, Флоренс Уильямс, Тиму Циммерману, Дэвиду Гринспуну, Джулиет Эйлперин и Джошу Горвицу.

Мой агент, Слоун Харрис, всегда поддерживает меня, не дает отлынивать и не боится сказать, если я сделаю глупость. В Simon & Schuster неустанно трудились за сценой несколько человек: Меган Хорган, Джонатан Эванс и Сидни Танигава. Благодаря им книга стала лучше, за что я глубоко им признателен.

Мой редактор, Джонатан Карп, не считает себя гением. И напрасно. Мне на редкость повезло, что сбивчивый курс моего корабля выправляет настолько талантливый человек. Невероятно воодушевляла меня – в большом и в малом, сознательно и несознательно – моя дочь Соня. Она терпеливо выносила и мое отсутствие, и мое ворчанье – такое, когда ты присутствуешь, а слова не идут как надо.

Не будет преувеличением сказать, что я не сумел бы написать эту книгу без постоянной поддержки моей жены Шарон. Она моя муза и моя любовь, и мой genius loci всегда со мной, доколе со мной она.

И наконец с тяжелым сердцем благодарю Юджина Мартинеса. За то недолгое время, которое мы были знакомы, он стал для меня близким другом и надежным проводником. Мне его не хватает. Эта книга посвящается и его памяти.

Избранная библиография

Albert, Robert S., and Mark A. Runco. Theories of Creativity. London: Sage, 1990.

Amabile, Teresa. Creativity in Context: Update to the Social Psychology of Creativity. Boulder, CO: Westview, 1996.

Anderson, David Emmanuel et. al., eds. Handbook of Creative Cities. Cheltenham, UK: Edward Elgar, 2011.

Arieti, Silvano. Creativity: The Magic Synthesis. New York: Basic Books, 1976.

Austin, James H. Chase, Chance, and Creativity: The Lucky Art of Novelty. New York: Columbia University Press, 1978.

Barron, Frank X. No Rootless Flower: An Ecology of Creativity. New York: Hampton Press, 1995.

Baxter, Stephen. Ages in Chaos: James Hutton and the Discovery of Deep Time. New York: Tom Doherty, 2003.

Bell, Clive. Civilization. London: Penguin, 1928.

Beller, Steven. Vienna and the Jews, 1867–1938: A Cultural History. Cambridge: Cambridge University Press, 1989.

Boorstin, Daniel. The Creators. New York: Random House, 1992.

Bramly, Serge. Leonardo: The Artist and the Man. London: Penguin, 1994.

Braunbehrens, Volkmar. Mozart in Vienna: 1781–1791. New York: Grove Weidenfeld, 1986.

Briggs, John, and David F. Peat. Seven Life Lessons of Chaos: Spiritual Wisdom from the Science of Change. New York: HarperCollins, 1999.

Broadie, Alexander. The Scottish Enlightenment: The Historical Age of the Historical Nation. Edinburgh: Birlinn, 2001.

–, ed. The Cambridge Companion to the Scottish Enlightenment. New York: Cambridge University Press, 2003.

Brucker, Gene. Renaissance Florence. Berkeley: University of California Press, 1983.

Buchan, James. Capital of the Mind: How Edinburgh Changed the World. Edinburgh: Birlinn, 2007.

Burckhardt, Jacob. The Civilization of the Renaissance in Italy. New York: Random House, 1954.

Burke, Janine. The Sphinx on the Table: Sigmund Freud's Art Collection and the Development of Psychoanalysis. New York: Walker & Company, 2006.

Campbell, Donald. Edinburgh: A Cultural History. Northampton, UK: Interlink Pub Group, 2008.

Chaudhuri, Amit, ed. Memory's Gold: Writings on Calcutta. New Delhi: Penguin Viking, 2008.

–. On Tagore: Reading the Poet Today. New Delhi: Penguin Books India, 2012.

Chaudhuri, Sukanta, ed. Calcutta: The Living City, Volume 1: The Past. New Delhi: Oxford University Press, 1991.

–, ed. Rabindranath Tagore: Selected Poems. New Delhi: Oxford University Press, 2004.

Chitnis, Arnand C. The Scottish Enlightenment: A Social History. London: Rowan & Littlefield, 1976.

Cronin, Vincent. The Florentine Renaissance. London: Pimlico, 1992.

Csikszentmihalyi, Mihaly. Creativity: Flow and the Psychology of Discovery and Invention. New York: Harper Perennial, 1996.

D'Angour, Armand. The Greeks and the New: Novelty in Ancient Greek Imagination and Experience. Cambridge: Cambridge University Press, 2011.

D'Epiro, Peter, and Mary Desmond Pinkowish. Sprezzatura: 50 Ways Italian Genius Shaped the World. New York: Anchor Books, 2001.

Dasgupta, Subrata, Awakening: The Story of the Bengal Renaissance. Noida: Random House India, 2011.

Deighton, Hilary J. A Day in the Life of Ancient Athens. London: Bristol Classical Press, 1995.

–. The Renaissance. New York: Simon & Schuster, 1953.

Durant, Will. The Life of Greece. New York: Simon & Schuster, 1939.

Dutta, Krishna. Calcutta: A Cultural and Literary History. Oxford: Signal Books, 2003.

– and Andrew Robinson. Tagore: The Myriad-Minded Man. New York: Bloomsbury, 1995.

Ellis, Markman. The Coffee House: A Cultural History. London: Orion Books, 2004.

Eysenck, Hans. Genius: The Natural History of Innovation. Melbourne: Cambridge University Press, 1995.

Firestein, Stuart. Ignorance: How It Drives Science. New York: Oxford University Press, 2012.

Flaceliere, Robert. Daily Life in Greece at the Time of Pericles. London: Macmillan, 1965.

Florida, Richard. The Rise of the Creative Class. New York: Basic Books, 2011.

–. Extraordinary Minds. New York: Basic Books, 1997.

Gardner, Howard. Creating Minds: An Anatomy of Creativity Seen Through the Lives of Freud, Einstein, Picasso, Stravinsky, Eliot, Graham, and Gandhi. New York: Basic Books, 1993.

–. Mozart. New York: Penguin, 1999.

Gay, Peter. Freud: A Life for Our Time. New York: W. W. Norton & Company, 1988.

Geddes, Patrick. The Life and Works of Sir Jagadis C. Bose. London: Longmans, Green, and Co., 1920.

Gernet, Jacques. Daily Life in China on the Eve of the Mongolian Invasion: 1250–1276. Stanford: Stanford University Press, 1962.

Gillmor, C. Stewart. Fred Terman at Stanford: Building a Discipline, a University, and Silicon Valley. Stanford: Stanford University Press, 2004.

Glasser, Edward. Triumph of the City: How Our Greatest Invention Makes Us Richer, Smarter, Greener, Healthier, and Happier. New York: Penguin, 2011.

Goldthwaite, Richard A. Wealth and the Demand for Art in Italy, 1300–1600. Baltimore: The Johns Hopkins University Press, 1993.

Goody, Jack. Renaissances: The One or the Many? Cambridge: Cambridge University Press, 2010.

Gosling, David L. Science and the Indian Tradition: When Einstein Met Tagore. New York: Routledge, 2007.

Grudin, Robert. The Grace of Great Things: Creativity and Innovation. Boston: Houghton Mifflin, 1990.

Hall, Sir Peter. Cities in Civilization. New York: Random House, 1998.

Hamilton, Edith. The Greek Way. New York: W. W. Norton & Company, 1964.

Harding, Rosamond E. M. An Anatomy of Inspiration. New York: Routledge, 2012.

Herman, Arthur. How the Scots Invented the Modern World. New York: Crown, 2001.

Hibbard, Howard. Michelangelo. New York: Harper & Row, 1985.

Higgins, Charlotte. It's All Greek to Me: From Homer to the Hippocratic Oath, How Ancient Greece Has Shaped Our World. New York: HarperCollins, 2010.

Holland, John H. Complexity: A Very Short Introduction. New York: Oxford University Press, 2014.

Janik, Allan, and Stephen Toulmin. Wittgenstein's Vienna. Chicago: Ivan R. Dee, 1996.

Jardine, Lisa. Worldly Goods: A New History of the Renaissance. New York: W. W. Norton & Company, 1996.

–. Socrates: A Man For Our Times. New York: Penguin, 2011.

Johnson, Paul. The Renaissance: A Short History. New York: Random House, 2000.

Kaufman, James C. et. al., eds. The Cambridge Handbook of Creativity. New York: Cambridge University Press, 2010.

Kenney, Martin, ed. Understanding Silicon Valley: The Anatomy of an Entrepreneurial Region. Stanford: Stanford University Press, 2000.

King, Ross. Brunelleschi's Dome: How a Renaissance Genius Reinvented Architecture. New York: Bloomsbury, 2000.

Kitto, H. D. F. The Greeks. Piscataway, NJ: Transaction Publishers, 1951.

Kotkin, Joel. The City: A Global History. Oxford: Phoenix, 2006.

Kroeber, A. L. Configurations of Culture Growth. Berkeley: University of California Press, 1944.

Landry, Charles. The Creative City: A Toolkit For Urban Innovators. London: Earthscan Publications, 2000.

Landucci, Luca. A Florentine Diary, 1450 to 1516. Florence: Arno Press, 1969.

Lau, Sing et. al., eds. Creativity: When East Meets West. Singapore: World Scientific, 2004.

Levey, Michael: Florence: A Portrait. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1996.

Lopez, Robert S. "Hard Times and Investment in Culture," in The Renaissance: Six Essays. New York: The Metropolitan Museum of Art, 1953.

Lubart, Todd I., and Robert J. Sternberg. Defying The Crowd: Cultivating Creativity in a Culture of Conformity. New York: The Free Press, 1995.

Lucas-Dubreton, Jean. Daily Life in Florence in the Time of the Medici. New York: Macmillan, 1961.

McCarthy, Mary. The Stones of Florence. New York: Harcourt, 1963.

McClelland, David C. The Achieving Society. New York: The Free Press, 1967.

McMahon, Darrin. Divine Fury: A History of Genius. New York: Basic Books, 2013.

Mitra, Peary Chand. A Biographical Sketch of David Hare. Calcutta: W. Newman & Co., 1877.

Morris, Edmund. Beethoven: The Universal Composer. New York: HarperCollins, 2005.

Mote, F. W. Imperial China 900–1800. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1999.

Mumford, Lewis. The City in History. New York: Harcourt, 1961.

Murray, Charles. Human Accomplishment: The Pursuit of Excellence in the Arts and Sciences, 800 BC to 1950. New York: HarperCollins, 2003.

Murray, Penelope, ed. Genius: History of an Idea. Hoboken, NJ: Wiley-Blackwell, 1991.

Musil, Robert. The Man Without Qualities (Vol. 1). New York: Vintage, 1996.

Nicholl, Charles. Leonardo da Vinci: Flights of the Mind. New York: Penguin, 2004.

Nuland, Sherwin B. Leonardo da Vinci. New York: Penguin, 2000.

Ochse, R. Before the Gates of Excellence. The Determinants of Creative Genius. Melbourne: Cambridge University Press, 1990.

Oldenburg, Ray. The Great Good Place: Cafes, Coffee Shops, Bookstores, Bars, Hair Salons and Other Hangouts at the Heart of a Community. New York: Marlowe & Company, 1989.

Parsons, Nicholas T. Vienna: A Cultural and Literary History. Oxford: Signal Books, 2008.

Paulus, Paul B., and Bernard A. Nijstad, eds. Group Creativity: Innovation Through Collaboration. New York: Oxford University Press, 2003.

Plumb, J. H. The Italian Renaissance. Boston: Houghton Mifflin, 1961.

Rao, Arun. A History of Silicon Valley: The Greatest Creation of Wealth in the History of the Planet. Palo Alto, CA: Omniware Group, 2013.

Repcheck, Jack. The Man Who Found Time: James Hutton and the Discovery of the Earth's Antiquity. New York: Basic Books, 2009.

Richards, Ruth, ed. Everyday Creativity and New Views of Human Nature. Washington, DC: American Psychological Association, 2007.

Roberts, Royston M. Serendipity: Accidental Discoveries in Science. Hoboken, NJ: John Wiley & Sons, 1989.

Robinson, Andrew. Genius: A Very Short Introduction. New York: Oxford University Press, 2011.

–. Sudden Genius? The Gradual Path to Creative Breakthroughs. New York: Oxford University Press, 2010.

Rogers, Perry M., ed. Aspects of Western Civilization (Vol. 1). Upper Saddle River, NJ: Prentice Hall, 2003.

Rothenberg, Albert. The Emerging Goddess: The Creative Process in Art, Science, and Other Fields. Chicago: University of Chicago Press, 1980.

Runco, Mark A. Creativity: Theories and Themes: Research, Development, and Practice. London: Elsevier, 2007.

– and Steven R. Pritzker, eds. Encyclopedia of Creativity (Vols. 1 and 2). London: Harcourt, Brace & Company, 1999.

Sachs, Harvey. The Ninth: Beethoven and the World in 1824. New York: Random House, 2010.

Sawyer, Keith R. Explaining Creativity: The Science of Human Innovation. New York: Oxford University Press, 2012.

–. Group Genius: The Creative Power of Collaboration. New York: Basic Books, 2007. Saxenian, AnnaLee. Regional Advantage: Culture and Competition in Silicon Valley and Route 128. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1994.

Schorske, Carl E. Fin-De-Siиcle Vienna: Politics and Culture. New York: Vintage Books, 1981.

–. Genius 101. New York: Springer, 2009.

Simonton, Dean Keith. Creativity in Science: Chance, Logic, Genius, and Zeitgeist. Cambridge: Cambridge University Press, 2004.

–. Origins of Genius: Darwinian Perspectives on Creativity. New York: Oxford University Press, 1999.

Singer, Irving. Modes of Creativity: Philosophical Perspectives. Cambridge, MA: MIT Press, 2011.

Smith, Leonard. Chaos: A Very Short Introduction. New York: Oxford University Press, 2007.

Som, Reba. Rabindranath Tagore: The Singer and His Song. New Delhi: Penguin Books India, 2009.

Spike, John T. Young Michelangelo: The Path to the Sistine: A Biography. New York: The Vendome Press, 2010.

Sternberg, Robert J., and Janet E. Davidson, eds. The Nature of Insight. Cambridge, MA: MIT Press, 1994.

Stokes, Patricia D. Creativity from Constraints: The Psychology of Breakthrough. New York: Springer, 2006.

–. My Reminiscences. New Delhi: Rupa & Co., 2008.

–. Personality. New Delhi: Rupa & Co., 2007.

–. My Life in My Words. New Delhi: Penguin Books India, 2006.

Tagore, Rabindranath. Gitanjali. New Delhi: Rupa & Co., 1992.

Thucydides. History of the Peloponnesian War. Translated by Rex Warner. London: Penguin, 1954.

Tornqvist, Gunnar. The Geography of Creativity. Cheltenham, UK: Edward Elgar, 2011.

Unger, Miles J. Magnifico: The Brilliant Life and Violent Times of Lorenzo De' Medici. New York: Simon & Schuster, 2008.

Vance, Ashlee. Geek Silicon Valley. Guilford, CT: The Globe Pequot Press, 2007.

Vasari, Giorgio. The Lives of the Artists. New York: Oxford University Press, 1991.

Walcot, Peter. Envy and the Greeks: A Study in Human Behavior. Warminster, UK: Aris & Phillips, 1978.

Waldrop, M. Mitchell. Complexity: The Emerging Science at the Edge of Order and Chaos. New York: Simon & Schuster, 1992.

Walker, Paul Robert. The Feud That Sparked the Renaissance: How Brunelleschi and Ghiberti Changed the Art World. New York: HarperCollins, 2002.

–. Why Socrates Died: Dispelling the Myths. New York: W. W. Norton & Company, 2009.

Waterfield, Robin. Athens: From Ancient Ideal to Modern City. New York: Basic Books, 2004.

Watson, Burton (translator). Selected Poems of Su Tung-p'o. Townsend, WA: Copper Canyon Press, 1994.

Watson, Peter. Ideas: A History of Thought and Invention, From Fire to Freud. New York: HarperCollins, 2005.

Weiner, Richard Paul. Creativity and Beyond: Cultures, Values, and Change. Albany: State University of New York, 2000.

Weisberg, Robert W. Creativity: Beyond the Myth of Genius. New York: W. H. Freeman and Company, 1993.

Wormald, Jenny. Scotland: A History. New York: Oxford University Press, 2005.

Yutang, Lin. The Gay Genius: The Life and Times of Su Tungpo. Beijing: Foreign Language Teaching and Research Press, 2009.

Zhang, Cong Ellen. Transformative Journeys: Travel and Culture in Song China. Honolulu: University of Hawai'i Press, 2011.

Zweig, Stefan. The World of Yesterday. Translated by Anthea Bell. London: Pushkin Press, 2011.

Об авторе

Эрик Вейнер – мыслитель-путешественник, излечивающийся от пессимизма. Его перу принадлежат, в частности, книги «География счастья» (бестселлер из рейтинга New York Times) и «Человек ищет Бога». Он работал корреспондентом Национального общественного радио и писал статьи для New York Times, Slate, Quartz, Los Angeles Times, Foreign Policy, BBC, AFAR, Best American Travel Writing и других изданий. По неизвестным причинам живет в Вашингтоне. Более подробную информацию о нем можно найти на сайте www.EricWeinerBooks.com.

Я счастливый человек, ведь у меня такая прекрасная работа: искать и издавать умные книги, общаться с их авторами, узнавать от них много нового и интересного.

Издав несколько сотен деловых и развивающих книг, могу уверенно сказать, что книга для автора почти всегда – не цель, а результат. В какой-то момент автор понимает, что обладает уникальным опытом, рассказ о котором поможет другим людям стать лучше и узнать о жизни что-то полезное. Через некоторое время это понимание становится настолько осознанным, что в прямом смысле слова доводит автора до ручки (или до клавиатуры), заставляя написать книгу.

Вполне возможно, что Вы, читающий эти строки сейчас, – потенциальный автор книги, которая станет бестселлером и даст людям нужные знания и навыки.

Мы будем очень рады стать издателем Вашей книги! Наша креативная команда приложит все усилия, чтобы Ваша книга получилась красивой и качественной, чтобы она была заметна в магазинах, чтобы ее активно обсуждали.

Присылайте нам Ваши рукописи,

Вам понравится работать с нами!

С уважением,

Сергей Турко,

кандидат экономических наук,

главный редактор издательства «Альпина Паблишер»

Заходите сюда alpina.ru/a

Сноски

1

В Америке так называют родителей, которые чрезмерно опекают своих отпрысков, постоянно отслеживая их деятельность, как вертолеты сопровождения. – Прим. пер.

2

Определение взято из популярного словаря Merriam-Webster's Collegiate Dictionary. – Прим. пер.

3

Здесь и далее цит. по изд.: Гальтон Ф. Наследственность таланта. – СПб., 1875. – Прим. пер.

4

Определение взято из словаря Merriam-Webster's Collegiate Dictionary. – Прим. пер.

5

Greek Idol – греческий телеконкурс, в котором зрители определяют лучшего певца. – Прим. пер.

6

Эту книгу написал Робер Фласельер (1904–1982), видный французский филолог-классик. – Прим. пер.

7

В диалоге «Критий». Цитируется в пер. С. Аверинцева по изд.: Платон. Собрание сочинений в четырех томах. Т. 3. – М.: Мысль, 1994. – Прим. пер.

8

Пер. В. Козового. Цит. по изд.: Валери П. Об искусстве. – М.: Искусство, 1976. – Прим. пер.

9

Пер. Н. Гнедича. Цит. по изд.: Гомер. Илиада. – М.: Правда, 1984. – Прим. пер.

10

Здесь и далее цит. по изд.: Фукидид. История. – Л.: Наука, 1981. Строго говоря, Фукидид здесь цитирует Перикла, великого государственного деятеля. – Прим. пер.

11

Замешательство автора связано с тем, что слово dude, в принципе обозначающее любого мужчину, весьма фамильярно. Столлингз же намекает на культовый фильм «Большой Лебовски», главным героем которого является Чувак – лентяй без определенных занятий, но непретенциозный, неглупый и невозмутимый в передрягах. В фильме возникает также тема характера: как поступить было бы «по-чуваковски». – Прим. пер.

12

Пер. С. Маркиша. Цит. по изд.: Платон. Собрание сочинений в четырех томах. Т. 2. – М.: Мысль, 1993. – Прим. пер.

13

Пер. С. Соболевского. Цит. по изд.: Ксенофонт. Воспоминания о Сократе. – М.: Наука, 1993. – Прим. пер.

14

Основное время – понятие, предложенное Карлом Ясперсом и обозначающее историческую эпоху, сформировавшую рациональную картину мира. Ясперс относит к осевому времени период 800–200 гг. до н. э. – Прим. ред.

15

Имеется в виду знаменитая фраза канадского поэта Леонарда Коэна: «Во всем есть трещина, но так проникает свет». – Прим. пер.

16

Этот вопрос задается из вежливости. Его смысл: «Удобно ли вам разговаривать?» – Прим. пер.

17

Нам более привычно другое произношение этого слова: «симпозиум». – Прим. ред.

18

Имеется в виду пороговое значение в США (0,8 промилле). В других странах допустимое максимальное содержание алкоголя в крови может значительно отличаться. – Прим. ред.

19

Лисия – афинский оратор V века до н. э. – Прим. пер.

20

Пер. С. И. Радцига. Цит. по изд.: Аристофан и его время. – М.: Издательство МГУ, 1956. – Прим. пер.

21

Джулия Чайлд (1912–2004) – видный кулинар и автор популярной книги «Осваивая искусство французской кухни». – Прим. пер.

22

Пер. М. Л. Гаспарова. Здесь и далее цит. по изд.: Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов. – 2-е изд. – М.: Мысль, 1986. – Прим. пер.

23

Цит. по изд.: Гилберт М. Уинстон Черчилль. Биография. – М.: Колибри; Азбука-Аттикус, 2015. – Прим. пер.

24

По преданию, таковы были слова, с которыми эфесцы выгнали Гермодора (Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов. 9.1). В этом смысле их цитирует и Ницше. По-видимому, автор имеет в виду, что это отношение было присуще и афинянам. – Прим. пер.

25

Цит. по изд.: Фридрих Ницше и русская религиозная философия. Т. 2. – Минск: Алкиона; Присцельс, 1996. – Прим. пер.

26

Пер. В. В. Вересаева. Здесь и далее цит. по изд.: Эллинские поэты VII–III вв. до н. э. Эпос. Элегия. Ямбы. Мелика. – М.: Ладомир, 1999. – Прим. пер.

27

Пер. Г. А. Стратановского. Цит. по изд.: Геродот. История. – М.: Олма-Пресс, 2004. – Прим. пер.

28

Пер. И. П. Минаева. Цит. по изд.: Книга Марко Поло. – М.: Государственное издательство географической литературы, 1956. – Прим. пер.

29

Пер. Л. С. Переломова. Здесь и далее цит. по изд.: Конфуций. Лунь Юй. – М.: Восточная литература, 1998. – Прим. пер.

30

Пер. Н. Зинкевич. Цит. по изд.: Называть вещи своими именами. – М.: Прогресс, 1986. – Прим. пер.

31

От фр. enfant terrible – «несносный ребенок», «ужасное дитя». – Прим. пер.

32

Пер. М. Лозинского. Цит. по изд.: Данте. Божественная комедия. – М.: Правда, 1982. – Прим. пер.

33

«Клойстерс» – филиал Метрополитен-музея на севере Гарлема, посвященный европейскому Средневековью. – Прим. пер.

34

Имеются в виду неформальные автомойщики, которые моют стекла, пока автомобиль стоит в пробке, а затем требуют с водителя деньги за услугу. – Прим. пер.

35

Слова из ветхозаветной Книги притч (30: 8). – Прим. пер.

36

Пер. под ред. А. Г. Габричевского. Здесь и далее цит. по изд.: Вазари Дж. Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих. – М.: Директ-Медиа, 2015. – Прим. пер.

37

На произношении «Роджер», а не «Роже» настаивает сам теннисист. – Прим. ред.

38

Между художниками произошло недоразумение. Реплика Леонардо была вызвана тем, что Микеланджело глубоко знал творчество Данте. Насмешка Микеланджело подразумевает конную статую Франческо Сфорцы, работа над которой не была закончена. – Прим. пер.

39

Пер. Н. Любимова. Цит. по изд.: Боккаччо Дж. Декамерон. – М.: Художественная литература, 1976. – Прим. пер.

40

Сильвия Плат (1932–1963) была одной из лучших американских поэтесс. Покончила жизнь самоубийством. – Прим. пер.

41

«Дерзай знать» (sapere aude) – формула, восходящая еще к Античности и Горацию. Кант воспринял ее и осмыслил в русле интеллектуальной независимости: «Дерзай использовать собственное понимание». – Прим. пер.

42

Симпсон предложил гостям хлористый эфир с газировкой как «хлороформное шампанское». – Прим. пер.

43

Цит. по «Современному русскому Пер. у», подготовленному Российским библейским обществом. – Прим. пер.

44

Добрый Давид (фр.). – Прим. пер.

45

Этими словами известный литературовед Дэвид Дейчиз (1912–2005) охарактеризовал нравственную философию шотландского Просвещения с ее оптимистическим взглядом на человека. – Прим. пер.

46

Опять-таки, цитата взята из работы Дейчиза, который уподобляет две стороны Эдинбурга XVIII века Джекилу и Хайду. – Прим. пер.

47

Чайное растение было привезено на Цейлон в 1824 г., но первую коммерческую чайную плантацию основал в 1867 г. шотландец Джеймс Тейлор. – Прим. пер.

48

Александр Броуди – профессор логики и риторики (а также видный специалист по философии Просвещения). – Прим. пер.

49

Шутка автора. «Избавление» – это американский боевик (1972 г.), в котором туристы плывут по бурным горным рекам и вынуждены вступить в схватку с местными головорезами. – Прим. пер.

50

Пер. С. Л. Соболя. Цит. по изд.: Дарвин Ч. Сочинения. Т. 9. – М.: Издательство АН СССР. – Прим. пер.

51

То есть в Англии. – Прим. пер.

52

Первым в Азии нобелевским лауреатом был писатель Рабиндранат Тагор (1861–1941), получивший премию по литературе. Первым индийским лауреатом премии «Оскар» был режиссер Сатьяджит Рай (1921–1992). – Прим. пер.

53

Считается, что в колониальной Калькутте это были районы соответственно с белым и местным населением. – Прим. пер.

54

От английского emergent – «возникающий, появляющийся внезапно». – Прим. ред.

55

Пер. Т. Я. Елизаренковой. Цит. по изд.: Ригведа. Мандалы I–IV. – М.: Наука, 1999. – Прим. пер.

56

Звук разбитой посуды. – Прим. пер.

57

Алу тикки – картофельные биточки со специями. – Прим. пер.

58

Big Gulp – торговая марка прохладительных напитков в стаканах большого объема (до 1,8 л). – Прим. ред.

59

Здесь и далее пер. Г. Кагана. Цит. по изд.: Цвейг С. Вчерашний мир. – М.: Колибри, 2015. – Прим. пер.

60

Пер. С. Апта. Цит. по изд.: Музиль Р. Человек без свойств. – М.: Художественная литература, 1984. – Прим. пер.

61

Пер. Д. В. Сильвестрова. Цит. по изд.: Хёйзинга Й. Homo ludens. Человек играющий. – СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2011. – Прим. пер.

62

Пер. И. И. Канаева. Цит. по изд.: Гёте И. В. Избранные сочинения по естествознанию. – Л.: АН СССР, 1957. – Прим. пер.

63

Пер. И. З. Налетова. Цит. по изд.: Кун Т. Структура научных революций. – М.: Прогресс, 1975. – Прим. пер.

64

Пер. Е. Воропаева. Цит. по изд.: Мутценбахер Ж. История жизни венской проститутки, рассказанная ей самой. – СПб.: Институт соитологии, 2004. – Прим. пер.

65

Пер. В. Г. Калиша. Цит. по изд.: Иконников А. В. Мастера архитектуры об архитектуре. – М.: Искусство, 1972. – Прим. пер.

66

Точнее, количество транзисторов на кристалле интегральной схемы. – Прим. ред.

Content

Эрик Вейнер
География гениальности: Где и почему рождаются великие идеи

Введение: Приключения с коробкой Гальтона

Глава 1 Все гениальное просто: Афины «Свет. Кажется, это свет…»

Глава 2 Гений не изобретает новое: Ханчжоу Может ли чашка чая возвыситься до уровня гениальности?

Глава 3 Гений стоит дорого: Флоренция

Глава 4 Гений практичен: Эдинбург

Глава 5 Гений хаотичен: Калькутта

Глава 6 Гений спонтанен: Вена музыкальная

Глава 7 Гений заразителен: Вена на кушетке

Глава 8 Гений слаб: Кремниевая долина

Эпилог: Печь хлеб и удерживать равновесие

Благодарности

Избранная библиография

Об авторе

Сноски