Николай Трублаини

ГЛУБИННЫЙ ПУТЬ

Роман

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1. Снежная Королева

После дождливого дня наступил сырой, темный вечер. Шумело море, волны прибоя ударялись о стены набережной. Кое-где электрические фонари бросали тусклый свет на мокрые деревья и посыпанные гравием дорожки. С главной улицы курортного города доносился шум, но здесь, на Приморском бульваре, гуляющих было мало.

Я стоял у моря и с наслаждением дышал морским соленым воздухом. Прибой, разбиваясь об отвесный берег, осыпал бульвар водяной пылью. В некотором отдалении бульвар круто сворачивал. Там волны прибоя ударяли с такой силой, что над берегом то и дело взлетал фонтан и на несколько метров заливал набережную. Где-то далеко, в окутанном темнотой море, светились огоньки парохода.

Я сел на мокрую скамью. Невозможно было оторвать взгляд от темной пропасти, где бушевала стихия, откуда долетал отзвук борьбы невидимых сил. Темнота одновременно пугает человека и влечет к себе, обещая открыть неведомые тайны.

Вдруг рядом остановились какие-то люди. Не поворачивая головы, я догадался, что их двое. Они постояли молча, потом тихий мужской голос предложил:

— Сядем.

Мужчина и женщина сели на другом конце скамьи. Я незаметно повернулся к ним, однако разглядеть своих соседей в темноте не смог.

— Завтра ты едешь, а я остаюсь, — грустно сказал мужчина.

Приглушенный голос мужчины свидетельствовал о какой-то растерянности, тревоге; он говорил тихо, чтобы никто посторонний не услышал его слов.

Она промолчала.

— Пять дней, — снова сказал он.

— Значит, разлука будет очень короткой.

У нее был чистый голос, звучал он весело.

— Лида, если хочешь, я готов хоть сейчас…

— Глупенький, — проговорила она нежно, — ну кто тебе позволит потерять пять дней!

— Но тогда я буду с тобой…

Он сказал это очень тихо — я скорее угадал, чем услышал последнее слово.

Лида засмеялась.

— Нет, нет, — сказала она, — тебе нужно как следует отдохнуть. Я хочу, чтобы ты остался.

Тон, которым она произнесла «я хочу», убедил, меня, что она в самом деле хочет этого, но совсем не потому, что это нужно ее спутнику.

Какое мне дело до разговора и взаимоотношений курортной парочки? И я снова стал прислушиваться к голосу моря, стараясь понять незнакомый язык волн и прибоя.

Пароход, который шел с моря, приближался к берегу, оповещая гудком о своем прибытии. Наконец я поднялся, чтобы идти в гостиницу.

Едва сделав несколько шагов, я споткнулся обо что-то мягкое. Я наклонился и поднял дамскую сумочку. На бульваре уже никого не было. Без сомнения, сумочку потеряла обладательница приятного голоса. Но она давно уже ушла вместе со своим спутником и, вероятно, не вернется сюда. Завтра она уезжает. Может быть, в сумочке есть какие-нибудь документы, которые помогут найти ее хозяйку?

Последняя мысль заставила меня подойти к фонарю и открыть сумочку.

Внутри я увидел шелковый платочек с инициалами Л. Ш., тюбик с губной помадой, флакончик «Крымской розы», гребенку, пудреницу и какое-то письмо. Никакого документа, никакой бумажонки, которые могли бы что-нибудь сказать о хозяйке сумочки…

В гостиницу я возвратился далеко за полночь.

Очутившись в своем номере, я зажег настольную лампу и внимательно разглядел находку. Это была элегантная сумочка, разрисованная нежно-синими васильками. Такие сумочки носят милые, но не слишком привередливые франтихи, которые предпочитают вещи не столько прочные и долговечные, сколько легкие и эффектные.

Снова пересмотрев ее содержимое, я позволил себе прочитать письмо: может быть, хоть оно скажет что-нибудь о незнакомке.

«Уважаемая Лидия Дмитриевна!

Я хотел написать „милая Лида“, но не знаю, позволите ли Вы мне такую вольность. Прошло много времени с тех пор, как мне это разрешалось. Однако и до сих пор я хочу называть Вас, как когда-то… Сегодня я приехал в Ваш город, узнал Ваш адрес, но Вас не видел. Я должен сегодня же уехать, но через несколько дней вернусь. О моем следующем приезде я Вас извещу, и, если захотите, Вы дадите мне возможность взглянуть на вас.

Сегодня у меня особенный день. Ведь именно в этот день, несколько лет тому назад, я впервые увидел Вас. На моем столе стоит сейчас букет белых роз. Это „снежная королева“…

Вспоминаешь ли ты тот солнечный, радостный день, когда мы встретились с тобой в Долине цветов? Ты пришла туда за „снежной королевой“. Вокруг зеленели деревья, на плантациях цвели розы, как кровь, алели гвоздики, под маленьким мостиком, на котором мы стояли, журчал ручеек, над нами высились снежные вершины. Моя память сохранила, кажется, все, до мельчайших подробностей. Белое платье, цветы в левой руке, светлые шелковистые завитки на твоей головке, задорный носик и чудесные глаза, словно капли утренней росы… Я сравнил тебя с розами, которые ты держала в руке, я назвал тебя Снежной Королевой.

Вспоминаешь ли ты, как шутя пообещала позволить мне поцеловать тебя один-единственный раз, если я встречу тебя через месяц на маленькой станции между Киевом и Одессой? Ты смеялась — ведь ты знала, что вскоре я должен ехать далеко за Урал, в заснеженную Сибирь.

Прошел месяц, и поздним вечером я пришел на станцию, через которую ты должна была проехать утром следующего дня. В ту ночь я не спал. Около полуночи, перейдя по виадуку через станцию, я очутился в маленьком городке. На улицах было темно, только звезды едва освещали силуэты домов и тополей. Редко-редко встречались прохожие. Было время уборки, и в воздухе пахло пылью и снопами.

Блуждая по улицам городка, я вышел в поле. Вспоминаю высокую, поросшую густой травой насыпь. Я взошел на эту насыпь и долго стоял там, глядя на небо. Я смотрел на звезды и думал о той символичной звезде, что каждый из нас хочет присвоить — звезде, знаменующей судьбу человека. Я выбрал лучшие для тебя и для себя. С рассветом я вернулся на станцию. Когда дежурный прозвонил в колокол о приближении поезда, я почувствовал сильное волнение. „Едет ли она именно сегодня? Помнит ли наше условие и свое обещание? Наверное, давно позабыла о своей шутке. Если и едет этим поездом, то спокойно спит на своей полке. А если и проснется, то как я найду ее, не зная, в каком она вагоне? Поезд ведь так мало стоит на станции!“ Правда, у меня был билет на этот самый поезд, и я утешался надеждой, что, может быть, найду тебя во время поездки.

Паровоз загудел у семафора и с грохотом влетел на станцию. В дверях одного из вагонов стояла ты. Ты была так радостно удивлена, когда увидела меня! Не верю, чтобы ты забыла эту чудесную минуту. Помнишь тот день в вагоне? Под конец мы немного поссорились, но потом, как тепло, как сердечно мы попрощались с тобой! Я верил, что скоро увижу тебя. А дальше? Я был за несколько тысяч километров от тебя, долгое время писал тебе письмо за письмом, но ответа не получал. Потом у меня случились кое-какие перемены, были неприятности, пришлось поехать работать не туда, куда я хотел. Я потерял тебя. Шло время, острота боли стихла, но в самой глубине моего сердца при воспоминании о тебе что-то щемило. Узнав твой адрес, не могу не написать тебе еще раз и не попросить о свидании, моя Снежная Королева…»

«Вот они и встретились, — подумал я, вспомнив парочку у моря. — Но встретились ли?» И почему-то меня охватила уверенность, что автор письма не он.

Дело с возвратом сумочки усложнялось. Сначала я хотел на следующий же день дать объявление о своей находке в местную газету или повесить его где-нибудь на стене у моря. Но теперь мне показалось, что этого делать не следует. Ведь хозяйка сумочки утром уезжает отсюда, а ее спутник остается. Вероятно, он знает о потере сумочки и может прийти за ней, а письмо не должно попасть в его руки.

И я решил оставить находку у себя, пока не встречусь с женщиной, голос которой я слышал над морем. Может быть, это никогда не случится. Тогда у меня сохранится человеческий документ о любви, об искренности чувства, о какой-то трагической разлуке.

2. Редактор улыбается

Антон Павлович Черняк, редактор научно-популярного журнала «Звезда», прислал мне письмо с просьбой немедленно приехать в столицу для переговоров о чрезвычайно интересной работе. Я собирался отдыхать на юге еще недели две, тем более что в моей квартире шел капитальный ремонт, но вызов Черняка меня заинтересовал.

В письме намекалось также на желательность моего постоянного сотрудничества в «Звезде».

Давнее знакомство с Антоном Павловичем, мое увлечение «Звездой», которая уже тогда пользовалась мировой популярностью, постоянный интерес к научно-техническим проблемам заставили меня отнестись к этому предложению серьезно. Я ответил Черняку телеграммой и немедленно выехал. В телеграмме я просил позаботиться о номере в гостинице — моя квартира ведь ремонтировалась.

На вокзале меня встретил молодой человек. Он отрекомендовался сотрудником «Звезды» Догадовым и пригласил меня ехать вместе с ним прямо в редакцию.

С Черняком мы договорились очень быстро.

— Человек, который умеет писать, знает стенографию, два иностранных языка, человек, который хорошо владеет фотоаппаратом, уверенно ведет мотоцикл, переносит качку на самолетах, пароходах, автомобилях и верблюдах, а кроме того, отличается большим интересом ко всему, что его касается и не касается, — такой человек нужен нам на должность специального разъездного корреспондента.

— Ты преувеличиваешь мои достоинства, — ответил я Черняку. — И к тому же, откровенно говоря, в технике я смыслю очень мало. Я ею интересуюсь, но этого, вероятно, недостаточно для такого журнала…

— Ты, Олекса Мартынович, будешь писать не статьи, а очерки. Нам крайне необходим живой рассказ о новых открытиях, о проблемах, стоящих перед нашими учеными. Мы дадим тебе возможность объехать самые интересные строительства, заглянуть в самые замечательные лаборатории, принять участие в самых опасных экспедициях.

— Что касается последнего, то, думаю, это необязательно, — нерешительно проговорил я.

— Но желательно… Думаю, у тебя хватит смелости, скажем, спуститься в батисфере в океан, на глубину пять-шесть километров. Или подняться на сорок-пятьдесят километров в стратосферу…

— Безусловно. Но ведь в такие экспедиции очень редко берут журналистов. Для них не хватает места… Вот почему я не претендую на то, чтобы…

— Ну, если проявить с нашей стороны некоторую настойчивость, всегда можно устроить. Вот, например, вскоре в Ледовитый океан выходит подводная лодка. Она долгое время будет плавать подо льдом в районе полюса. Необыкновенно интересная экспедиция! Ну, и, понятно, опасная. Как правило, пятьдесят процентов таких экспедиций погибает… Я могу устроить тебя на лодку нашим корреспондентом.

«Черти бы тебя взяли!» — совершенно искренне подумал я и поспешил отклонить предложение. Ссылаясь на переутомление, я намекнул, что хотел бы поехать сейчас куда-нибудь поближе к экватору.

Впрочем, тут же выяснилось, что в данный момент речь идет всего только о том, чтобы написать несколько очерков о строительстве нового большого туннеля под Крымскими горами; туннель этот должен был кратчайшей дорогой связать Симферополь и Ялту. С автором этого проекта редактор обещал познакомить меня в самое ближайшее время.

По правде сказать, это задание не очень меня захватило. Но оно давало мне возможность снова вернуться на Черное море. И в целом работа в «Звезде» меня интересовала.

В конце концов мы договорились. Я был назначен на должность разъездного корреспондента для специальных поручений.

Прощаясь со мной, Черняк сунул мне в руку какой-то билет и сказал:

— Приходи сегодня непременно.

Это было приглашение редакции «Звезды» на вечер-встречу с известным летчиком Шелемехой. Этого летчика я когда-то очень близко знал. Мы начинали вместе: он — свою летную службу, а я — работу корреспондента. Не раз я летал с ним на самолете во время парадов и демонстраций в маленьком городе, где я тогда жил, а он заканчивал авиационную школу.

Вот почему я так поспешил вечером на эту встречу.

Нужно сказать, что незадолго до этого Шелемеха установил новый рекорд скорости, пролетев за пятнадцать часов из Москвы до Владивостока. Теперь славного летчика чествовала вся страна. Рассказывали, что он получает бесчисленное количество писем, телеграмм, сотни букетов, тысячи приглашений на разные предприятия, в клубы, университеты, города; его просили о свиданиях, интервью, автографах, выпрашивали лоскутки комбинезона, в котором он летел, обрывки карты, которой пользовался в полете; его закидали вопросами о том, как он чувствовал себя во время перелета, что ел, спал ли, женат ли он и когда собирается на Северный полюс.

Шелемеха отвечал, что каждого рад видеть, хотел бы всюду выступить, но не может этого сделать, так как сутки имеют только двадцать четыре часа.

В редакцию «Звезды» летчик приехал, очевидно, только потому, что там собрались его самые близкие друзья — конструкторы самолетов, а также весьма им уважаемые математики и физики.

Можно представить себе мою радость, когда летчик сразу же узнал меня, крепко пожал мне руку и выразил Черняку благодарность за встречу со старым другом. Моя особа приобрела в глазах присутствующих соответствующий вес, и мне перепала какая-то частица общего внимания. Я догадывался, что одной из причин радости Шелемехи от встречи со мной была та неловкость, которую он ощущал перед собравшимися профессорами и академиками. Но я не мог надолго спасти его от внимания известных ученых. Да вскоре он и сам убедился, что они не страшны, и охотно вступил с ними в беседу.

Вечер проходил, как и все такие вечера, очень интересно для присутствующих, радостно и хлопотно для организаторов и немного утомительно для героя, который все время был в центре внимания.

Провозглашая тост за рекорд Шелемехи, Черняк, улыбаясь, сказал:

— Я хочу предупредить, что вашему рекорду угрожает недолговечность. Вчера мы получили письмо от одного из наших читателей, школьника. Он сообщает, что у него есть проект, как провести грузовой поезд из Москвы во Владивосток за восемь часов.

Громкий смех покрыл слова редактора. Шутка всем понравилась.

— Что ж, — тоже смеясь, ответил Шелемеха, — тогда я провозглашаю тост за автора этого проекта и надеюсь, что, когда он вырастет и станет инженером, он осуществит свое намерение.

После шампанского, когда все почувствовали себя необыкновенно весело и свободно, беседа совершенно утратила свой официальный тон; гости разделились на группы. В одной шел разговор об авиации, в другой спорили о политике, в третьей обсуждали какие-то новости. Черняк, показывая мне то одного, то другого гостя, называл его и коротко сообщал о нем все, что, по мнению редактора, должен был знать сотрудник «Звезды».

Мое внимание привлекла группа гостей, где спорили особенно резко. В центре этой группы находились двое молодых людей. Один, худощавый, небольшого роста, очень подвижный, говорил энергично и подкреплял свои доводы широкими жестами и выразительной мимикой. Второй, гораздо выше своего собеседника, с лицом, которое явно портили большой нос, крепко сомкнутые губы и хмурое выражение, вел себя спокойнее, но, очевидно, ни на какие уступки своему противнику не шел. Возле них стоял уже знакомый мне сотрудник редакции Догадов и внимательно прислушивался к спору. Время от времени в разговор вмешивался вооруженный большими очками старый человек.

— Кто эти люди? — спросил я Черняка.

— Это молодые инженеры, приятели, давно не виделись, а вот встретились и о чем-то поспорили. Маленький — это инженер Самборский, электрик. Конструктор нескольких новых аппаратов для шахт. Теперь он работает в одной из лабораторий академика Саклатвалы. Высокий — инженер Макаренко, большой мечтатель, очень упорный человек, хотя и не совсем последовательный. Он начал учиться в университете на физико-математическом факультете, потом перешел на геологический, а закончил горный институт. После окончания института его послали строить шахты в Иркутском угольном бассейне. Там он показал чудеса в области подземного строительства, и в узком кругу высококвалифицированных специалистов на него смотрят как на новую звезду. Но так зарекомендовав себя, он при первом же случае оставил строительство шахт и приехал сюда, к Саклатвале, с проектом туннеля между Симферополем и Ялтой.

— Так это о нем и его проекте я должен писать?

— Да, да. Только пока ты ему об этом ничего не говори. Завтра или послезавтра мы поговорим с ним специально.

— А кто этот маленький старичок в очках, который вмешивается в их разговор? — спросил я.

— Это бывший их учитель, ныне профессор ботаники Довгалюк.

— Профессор Довгалюк? Тот самый? Известный своими экспедициями?

— Да… Кажется, он идет к нам. Сейчас я тебя с ним познакомлю…

Старичок действительно подошел к Черняку, и тот представил меня ему. Профессор приветливо пожал мне руку и, отвечая на вопрос редактора, сказал:

— Не могут прийти к согласию относительно эффективности электроустановок на шахтах. Эти их споры — вечная история! В школе, в младших классах, бывало, доходило до драки… А я к вам, Антон Павлович, с просьбой.

— Пожалуйста, Аркадий Михайлович.

— Покажите мне письмо юного прожектера, о котором вы упоминали, когда провозглашали тост.

— Снова в поисках молодых талантов? Только там нет ничего заслуживающего внимания.

— Ну что ж, посмотрим. Вы только покажите письмо.

— Попробуем разыскать, если оно не погибло в редакционной корзинке. Мы ведь сохраняем только письма, имеющие какую-нибудь ценность… Товарищ Догадов, пожалуйста, на минутку!

Догадов быстро подошел. Черняк попросил его найти и передать профессору Довгалюку письмо школьника.

Догадов отправился выполнять поручение, а мы приблизились к молодым инженерам, и редактор меня с ними познакомил. Самборский горячо пожал мне руку и сказал комплимент по поводу моих очерков. Макаренко промолчал, и только в глазах у него мелькнула какая-то настороженная заинтересованность.

Время было позднее. Гости один за другим покидали редакцию. Шелемеха подошел к Черняку и стал прощаться.

— Аркадий Михайлович, — как старый знакомый, обратился летчик к профессору Довгалюку, — вы готовы?

— Да… Сейчас мне здесь дадут одно письмо, и я смогу ехать.

— Кайдаш, а тебе куда? — спросил Шелемеха меня. — Может быть, подвезти тебя?

Я назвал свою гостиницу.

— О, это очень далеко. Знаешь что? Зачем тебе гостиница? Поедем ко мне. У меня огромная квартира, и сейчас там, кроме сестры, никого нет. Родители и жена на даче, послезавтра я тоже туда поеду. Можешь жить у нас, пока остаешься здесь. Поехали?

Последнее слово прозвучало так властно, что я не стал возражать, а просто присоединился к уже выходившим на улицу Шелемехе и профессору Довгалюку.

3. Ночной гость

Из разговора в машине я узнал, что Шелемеха и профессор живут в одном доме.

— Станислав, — обратился к летчику профессор, — на днях у меня в дендрарии очередной, двести пятьдесят третий, «вечер фантазии». Я рад пригласить тебя.

— С большой охотой пришел бы, Аркадий Михайлович, — ответил летчик, — но, по всей вероятности, я завтра уеду на дачу к своим. Вчера туда поехала жена, и я обещал ей не задерживаться. Я ведь уже в отпуске. Передайте, пожалуйста, друзьям от меня привет. Много фантастов у вас теперь собирается?

— Будет человек шесть-семь. Ведь Макаренко приехал.

— A-а, этот молодой человек? Я его до сих пор что-то не встречал.

— Так ты ведь лет на семь старше его. К тому же он учился у меня всего года два, а потом переехал с родителями в Сибирь. Впрочем, он часто писал мне. Он когда-то очень дружил с Самборским. Правда, они каждый день о чем-нибудь спорили. Жить без этого не могли. И все-таки их, бывало, водой не разольешь.

— Самборского как будто припоминаю. Встречал раза два на ваших вечерах.

— Простите, — вмешался я в разговор, — что это за вечера с таким заманчивым названием?

— Если ты интересуешься, профессор может пригласить и тебя на один из них. Ведь можно, Аркадий Михайлович?

Профессор выразил согласие и пожелал видеть меня на ближайшем «вечере фантазии».

— Должен тебе сказать, — обратился ко мне Шелемеха, — Аркадий Михайлович сохраняет связь с большинством своих учеников и после школы. Особенно с теми, которые принимали участие в разных экспедициях и поездках. У нас существует традиция: раз в месяц собираться у Аркадия Михайловича на чашку чая, рассказывать о своей работе, обсуждать самые различные проблемы науки и техники, обдумывать планы экскурсий и экспедиций профессора, вспоминать прошлые поездки, в которых мы участвовали. На таком вечере ты можешь встретить людей разных профессий: врача, астронома, физика, летчика, артиста, художника…

Шелемеха прервал свой рассказ, потому что шофер остановил машину.

— Приехали, — сказал летчик, — прошу выходить. Улица Красных ботаников, дом номер пять.

На тротуаре перед домом мы распрощались с профессором (он жил в другом подъезде) и поднялись по лестнице на третий этаж. Мой хозяин отпер дверь, вошел в широкий коридор, включил электричество и пригласил меня войти.

— Раздевайся, — негромко сказал летчик. — Только потише, сестра спит.

Я повесил плащ и шляпу на вешалку и спросил, который час.

— Четверть третьего, — ответил гостеприимный хозяин. — Поздно. Сейчас я тебя устрою.

— Стась, это ты? — послышался из-за дверей встревоженный голос.

— Я. Ты не спишь?

— Стась, в кабинете воры! — взволнованно проговорил тот же голос.

Шелемеха посмотрел на меня и нахмурился. Мгновенно он сунул мне в руку стеклянную вазу с цветами, а сам схватил высокий столик-подставку и, держа его, как дубину, порывистым движением второй руки открыл дверь в темную комнату. Не останавливаясь, он ринулся туда. Я бросился вслед за летчиком, но с разбега наскочил на стул и грохнулся на пол. Падая, я выпустил из рук вазу, и она разлетелась вдребезги.

— Стась! — послышался женский крик.

В то же мгновение комната осветилась, и я вскочил на ноги. Летчик стоял возле выключателя и осматривал комнату. Я увидел большой, окруженный стульями стол и буфет в углу. Очевидно, мы находились в столовой. В дверях, сжимая обеими руками высоко поднятый стул, стояла девушка в одной ночной рубашке. Дверь напротив вела, как я потом узнал, в кабинет. Там было темно.

Внимание Шелемехи привлекло открытое окно. На подоконнике лежал перевернутый горшок с цветами. Летчик подошел к окну и высунулся из него, оглядывая улицу.

Тем временем девушка исчезла.

На полу лежал стул, валялись осколки вазы и цветы.

Шелемеха спокойно прошел в кабинет, зажег там свет, потом сразу же вышел, сел на стул и громко расхохотался.

— Ну и вид у тебя! — сказал он. — Лида! — позвал он сестру.

Только сейчас я заметил, что весь мокрый: когда Шелемеха в коридоре сунул мне вазу, я перевернул ее и вылил на себя воду. Поняв, что все закончилось благополучно и никаких воров нет, я и сам засмеялся, вспоминая, как мы атаковали эту комнату.

В столовую вошла Лида. Она успела надеть пестрый халатик, но все еще была немного растрепана и взволнована.

— Удрали, — сказал летчик, показывая сестре на окно.

Она взглянула на меня, потом вопросительно посмотрела на брата.

— Это мой старый приятель, Олекса Мартынович Кайдаш, журналист. Знакомьтесь.

Я повернулся к девушке, намереваясь протянуть ей руку, но она только кивнула мне.

— Расскажи, что тут случилось, — попросил брат.

— В половине двенадцатого я легла спать и скоро уснула… Вдруг просыпаюсь…

— Снилось что-нибудь?

— Нет… Проснулась. Раскрыла глаза — темно. Хотела повернуться на другой бок, но тут слышу какой-то шорох в столовой. Сначала я подумала, что это ты приехал. Потом различила тихие, осторожные шаги. На твои не похожи. Вспомнила, что я одна в квартире, и стало страшно. Закрыла глаза и лежу тихонько, не дышу. А он вдруг остановился, затих. Стало еще страшнее… Не знаю, много ли прошло времени, слышу только, как у меня бьется сердце. И вдруг дверь ко мне в спальню — ск-ри-ип. Ты не можешь себе представить, что со мною сделалось! Я вся похолодела. Слышу, как дверь постепенно открывается, а потом что-то словно пробежало по моему лицу, по глазам. Догадалась, что он светит электрическим фонариком. Дальше слышу, как он прикрыл дверь и пошел в кабинет. Тут уж я не знала, что и делать. Выбежать из квартиры и поднять шум на лестнице или броситься к окну, разбить стекло и звать на помощь? Вдруг мелькнула мысль: а что, если их двое и один стоит здесь, в моей комнате, и караулит каждое мое движение, пока второй смотрит, что самое ценное забрать? Ну, думаю, если они придут еще сюда, к платяному шкафу…

— Представляю, как у тебя сердце замерло, когда ты вспомнила о своих туалетах! — улыбаясь, сказал брат.

— Нет. Здесь я как раз услышала, что кто-то отпирает дверь на лестнице, входит в коридор, потом твой голос. Раскрыла глаза, вижу — из коридора пробивается свет. Снова твой голос. Тогда я подбежала к двери и окликнула тебя.

— Удрал через окно, — с сожалением проговорил Станислав. — С третьего этажа по трубе, верно.

Он снова засмеялся и стал припоминать, какой вид был у каждого из нас в решительный момент. Особенно смеялся он, вспоминая, как вооружился столиком.

— Револьвер я никогда не ношу с собой, — словно извиняясь, сказал он мне.

Я не мог отвести глаз от его сестры.

Быть может, причиной были электрический свет и ее взволнованный вид, но мне показалось, что я никогда в жизни не видел такой очаровательной девушки. Сначала она поглядывала на меня несколько сурово, но потом начала лукаво улыбаться и рассказала, как, услышав грохот падающей мебели и звон разбитого стекла, испугалась за брата и выбежала со стулом ему на помощь.

— Увидев вас, я в первое мгновение подумала — вор. И едва не стукнула вас по голове своим оружием…

Услышав это, Шелемеха снова залился смехом.

— Вот номер был бы! — проговорил он, ударяя себя кулаком по колену.

— Я надеюсь, вы меня простите? — обратилась ко мне Лида.

— Напротив, я глубоко благодарен…

— Еще бы, — бросил Станислав, — еще бы… Получить стулом по голове… В самом деле, стоит поблагодарить за то, что ты не доставила ему такого удовольствия.

Я охотно до самого утра разговаривал бы с сестрой летчика, но он, по-видимому, смотрел на это иначе. Вежливо, но решительно он предложил отложить болтовню на завтра, а сейчас идти спать.

— Сколько тревог приносит неожиданный ночной гость! — сказала на прощание Лида.

— Это вы о ком? — спросил я. — О воре или обо мне?

— Пусть будет о вас, — едва заметно улыбнулась она пухлыми детскими губами, скользнув глазами по моему мокрому пиджаку.

Лида исчезла за дверью спальни, а Станислав отвел меня в кабинет и указал на широкий диван:

— Устраивайся, как сам хочешь. В диване найдешь свежее белье, подушку и одеяло. Это у меня специально для гостей.

— Твоя сестра замужем? — спросил я.

— Ишь, какой любопытный! Нет. Но здесь есть один доктор. Барабаш. Молодой, но толковый паренек. Только вяловат. Явный кандидат под ее башмак. Ну, всего, высыпайся. Утром будить не будем!

Станислав вышел, а я устроился на диване и попытался уснуть. Это удалось мне не сразу. Происшествие с вором взволновало меня. Да и приятно было думать о Лиде… Вдруг я поднялся: ведь Лидин голос я уже слышал прежде! Это, без сомнения, голос женщины, которую я встретил несколько дней назад ночью у моря в сопровождении какого-то мужчины!

Уверенности в этом у меня, конечно, не было, но мысль, что случай свел меня с хозяйкой найденной сумочки, долго не давала мне заснуть… С кем Лида тогда была? Кто этот доктор, о котором упоминал Станислав? Может быть, он автор письма? А может быть, все-таки, то была не Лида? Гм!.. В сумочке лежал платок с инициалами Л. Ш. Да, это, без всякого сомнения, была Лида Шелемеха. Я еще не видел доктора Барабаша, но в глубине души шевельнулась ревность. Одно из двух: или Барабаш — автор письма, или он тот, кто гулял тогда с Лидой у моря и кому она не позволила ехать вместе с ней. Если автор тот, другой… В последнем случае он вряд ли мог рассчитывать на большой успех.

Итак, я нашел Снежную Королеву неведомого мне юноши. Такая могла очаровать и не одного…

Передо мной возник вопрос: вернуть ли Лиде Шелемехе сумочку и письмо? Следовало все-таки убедиться, что моя находка принадлежит действительно ей.

Одолеваемый мыслями, я заснул только на рассвете.

4. Приглашение

На следующий день новый сотрудник «Звезды» проснулся только после полудня.

На стенах кабинета висели портрет Валерия Чкалова и Сигизмунда Леваневского и карта земных полушарий. За стеклами высоких шкафов виднелись корешки книг. Тут же стояли почему-то целых два письменных стола, придвинутых друг к другу, каждый с отдельной лампой и письменным прибором, словно здесь работали два человека. Вчера я не обратил на это внимания.

Пока я одевался, скрипнула дверь, и голос Станислава спросил:

— Не спишь?

— Нет. Кажется, время вставать, а?

— Еще бы! — сказал хозяин, входя в комнату и улыбаясь.

— Ну что, непрошеные гости ночью больше не появлялись?

— С меня и одного посещения хватит. Если бы мы своевременно не подоспели, верно, плакали бы кое-какие вещи. Хотя, что же особенно ценного мог вор отсюда вынести?

— Вероятно, он как раз к твоему письменному столу и добирался, когда мы вошли.

— Там-то ценное есть, но не для него. Денег я в столе не держу, золотых часов тоже. А мои расчеты ему не нужны. Лидины бумаги тоже. — Станислав показал на один из столов: — Это ее. Я дома бываю не часто, так что у нас кабинет на двоих. Пока миримся… Ну, давай умываться и завтракать.

За завтраком Станислав потчевал меня холодными закусками и чаем с вином, уверяя, что это лучший напиток для желудка наутро после банкета.

Я ожидал, что с нами будет завтракать и Лида, но она не показывалась. Я спросил:

— Где же твоя сестра?

— Лида на работе. Не все ведь специальные корреспонденты и свободно распоряжаются своим временем.

— А ты?

— Я в отпуску. Разве я тебе не говорил?

— Да, да. И едешь на дачу, к жене и родителям.

— Хотел бы сегодня, но не знаю. Верно, завтра придется.

— А почему сестру с собой не берешь?

— Она недавно вернулась из отпуска. В Крыму была. Теперь у нее много работы.

— Где она работает?

— У академика Саклатвалы. В лаборатории металлов.

— Она занимается строительством?

— Не совсем так. Она физико-химик. Специализировалась на изучении разных металлов. Ну, а металлы — строительный материал. Она и мне помогла. Мой самолет и мотор построены из новых материалов. Рассказывать тебе о них я не буду, потому что это военная тайна, но они значительный шаг вперед для нашей авиации.

— Интересно!

— Без сомнения. Сейчас я думаю отдохнуть месяца полтора, а там снова займусь своим самолетом. Мне думается, что если инженеры помогут, то будущей весной я перекрою свой рекорд не меньше чем минут на сорок пять.

После завтрака, распрощавшись с Шелемехой, я поехал в редакцию договориться о своих первых заданиях.

Черняка я застал немного не в духе. Он признался, что после вчерашнего вечера не выспался.

— Ты на несколько дней задержись у нас. Подождем, пока выяснится положение с проектом Макаренко. А пока вот тебе интересная тема. Возьми одну из лабораторий научно-исследовательского института строительных материалов и строительной техники.

— Академика Саклатвалы?

— Да. Он руководит этим институтом.

— Я охотно взял бы лабораторию металлов.

— Не возражаю. Приготовь бумажку от редакции, я подпишу, и отправляйся туда.

Я поспешил к пишущей машинке. Тут меня увидел Догадов, приветливо, как со старым знакомым, поздоровался и сообщил, что имеется письмо на мое имя, только что принесенное в редакцию почтальоном. Он сразу же прошел в комнату секретаря и принес оттуда письмо. В конверте было приглашение от профессора Довгалюка заглянуть к нему сегодня вечером, так как именно сегодня у него соберутся на чашку чая несколько друзей.

— Большое спасибо, — поблагодарил я Догадова. — Это приглашение на «вечер фантазии».

— Что это за вечер? — поинтересовался он.

Когда я объяснил, он стал просить меня взять его с собой. Я был бы рад выполнить его просьбу, но не знал, как отнесется к этому профессор.

— Знаете что? — сказал я своему коллеге. — Я сейчас позвоню Шелемехе и спрошу, удобно ли это. Лучше будет, если вас приведет туда он. Я человек совсем новый и профессору Довгалюку, вероятно, мало интересный.

Догадов согласился. Я воспользовался стоящим возле меня телефоном и через минуту уже разговаривал со Станиславом. Летчик ответил, что привести нового гостя к профессору — дело деликатное, он не хочет быть навязчивым. Все же он обещал попросить Аркадия Михайловича, чтобы тот пригласил Догадова на один из следующих вечеров.

— А почему так неожиданно? — спросил я Станислава. — Ведь вчера профессор ничего не говорил…

— Он сегодня, как только ты ушел, звонил мне и просил обязательно навестить его вечером. Это, собственно, ради моей недостойной персоны, потому что завтра я все-таки уезжаю.

— А кто там будет еще?

— Не знаю. Ты, я, Лида, а кто еще, неизвестно. Только не опаздывай, профессор этого не любит.

— Хорошо.

Я повесил трубку.

— Ну что? — спросил Догадов.

Я пересказал ему ответ Шелемехи и его обещание.

— Жаль! — разочарованно проговорил он. — Ну, буду тешить себя надеждой, что летчик замолвит за меня слово и я еще попаду туда.

Мне и самому было жаль коллегу: я видел, что ему очень хотелось попасть на этот вечер.

— А кто там еще будет? — с интересом спросил он.

— Шелемеха не знает. Сестра его будет.

— Лида Шелемеха? — быстро спросил Догадов.

— Да. А вы с нею знакомы?

— Нет. Когда-то видел.

И он отошел от меня.

«Может быть, это он?» — вдруг возникло новое подозрение.

Должен признаться, что вместе с подозрением сразу же во мне шевельнулось и недоброжелательство к молодому человеку. Но я поборол это досадное чувство.

Через час с письмом, подписанным Черняком, я ехал в институт академика Саклатвалы.

5. «Вечер фантазии»

Аркадий Михайлович Довгалюк занимал маленькую квартиру на пятом этаже, под самой крышей. Дверь мне открыл профессор. Он пригласил меня в солярий, где уже были гости.

Очутившись на крыше, я невольно удивился, увидев там сад-цветник. В центре возвышалась клумба, засаженная резедой, левкоями, табаком. Вокруг в кадках стояли пальмы, а рядом с ними — обычные вишни и кусты орешника. Немного дальше пристроилось несколько елочек. Под ними были поставлены стол и несколько стульев. Все это освещала прикрытая темным абажуром электрическая лампочка.

Возле клумбы стояли два человека. Я узнал инженеров Самборского и Макаренко.

— Как вам здесь нравится? — спросил Самборский, подавая мне руку.

— Чрезвычайно нравится. Давно существует этот сад?

— Уже лет десять. Так, Ярослав?

Самборский посмотрел на Макаренко.

— Я в этом дендрарии впервые, — сказал Макаренко. — Профессор устроил его после того, как я уехал отсюда. Когда-то мы собирались на квартире у Аркадия Михайловича или во Дворце пионеров.

— И с тех пор вы на этих вечерах не бывали? — спросил я.

— Нет. Вот уже десять лет… С Аркадием Михайловичем я несколько раз встречался на Кавказе… — Он на мгновение остановился, словно перед ним проплыло какое-то воспоминание. — Да, на Кавказе, в Средней Азии, на Алтае, на Дальнем Востоке. Он ведь каждый год ездит в какую-нибудь экспедицию. А с этим мужем науки, — он кивнул на Самборского, — мы год изучали математику в Томском университете.

— А с Шелемехой вы давно знакомы?

— Нет, — вмешался Самборский. — Шелемеха ведь из Староднепровска. Аркадий Михайлович преподавал там раньше и знает его с тех пор. Я видел его уже несколько раз, а Ярослав вчера встретил его впервые.

— Я приехал сюда месяц назад, побыл здесь недолго, уехал и только позавчера вернулся, — объяснил Макаренко.

— Думаете здесь остаться?

— Наверное еще не знаю.

К нам присоединились несколько гостей. Меня познакомили с ними. Они называли свои фамилии, а Самборский тут же пояснял, кто они.

— Свечка, — сказал длинный, неуклюжий юноша.

— Астроном, — объяснил Самборский.

— Гопп.

— Физик.

— Макуха.

— Географ.

— Барабаш.

— Доктор. Лечит все болезни, кроме сердечных, — пошутил инженер.

Эта фамилия сразу привлекла мое внимание. Как раз в это время кто-то из гостей зажег еще одну лампу, и в дендрарии стало светло как днем.

У Барабаша было приятное и умное лицо. Правда, что-то в его движениях говорило о недостатке энергии. С одной стороны, в нем проглядывали черты волевого характера или, скорее, какого-то упорства, с другой — он и вправду напоминал человека, как говорил Станислав, вяловатого.

Услышав шутку Самборского, он немного подумал и только после этого ответил:

— К счастью, ты в таком лечении не нуждаешься.

И лицо врача просияло, словно он неожиданно для самого себя сказал что-то очень остроумное.

— Не прошло и получаса, как он нашел ответ, — насмешливо продолжал Самборский. — Вот, знакомься с моим лучшим другом: Макаренко.

— Очень рад, очень рад, — сказал Барабаш, пожимая руку Макаренко. — Ваш друг любит пошутить.

— Он всегда этим отличался, — ответил Макаренко.

Слушая доктора, я теперь убедился, что тогда, у моря, встретил Лиду именно с ним.

Но вот и Лида.

На крыше появился Аркадий Михайлович в сопровождении брата и сестры Шелемех. Увидев своего старого учителя, а с ним и знаменитого летчика, гости сразу зашумели. Приход Лиды тоже немало способствовал общему оживлению, и я заметил, что вольно или невольно взгляд каждого присутствующего задерживался на ней дольше, чем на профессоре и майоре.

Но почему девушка вздрогнула и изменилась в лице, когда посмотрела в нашу сторону? Она сразу же овладела собой, но я был уверен, что случилось нечто для нее неожиданное. Неужели на нее так подействовало присутствие Барабаша?..

— Прошу садиться, — обратился к гостям профессор.

— Лида, на минутку, — позвал Самборский. — Познакомься с единственным из присутствующих, с которым ты еще не знакома. Мой лучший друг, — сказал он, указывая на Макаренко.

Инженер, молча поклонившись, пожал Лидину руку. Лида тоже молчала.

— Ну, что вы словно воды в рот набрали! — продолжал неугомонный Самборский. — Прикажете вас отрекомендовать? Пожалуйста. Лидия Дмитриевна Шелемеха, инженер, физико-химик. Ярослав Васильевич Макаренко, инженер-изобретатель, умеет строить шахты.

Стоявший рядом Барабаш весело засмеялся.

— Вы тоже здесь? — спросила меня Лида, как будто для нее это было новостью.

Когда я с ней здоровался, у меня было такое чувство, словно мне передалось от нее какое-то беспокойство.

Самборский посадил Лиду рядом с Макаренко. По другую сторону от нее хотел пристроиться Барабаш, но, пока он собирался это сделать, место занял я, и он вынужден был сесть на другой стул.

— Сегодня я был в вашем институте, — обратился я к Лиде.

— Зачем?

— Буду писать очерк о лаборатории металлов.

Наш разговор прервал Аркадий Михайлович.

— Начнем, — сказал он, обращаясь к присутствующим. — Как, товарищи инженеры, — он посмотрел на Самборского и Макаренко, — можно выключить большую лампу?

— Думаю, что можно, — ответил Самборский, погасил не прикрытую абажуром лампу и, показывая на звездное небо, сказал: — Сегодня «вечер фантазии» должен начать Свечка. Пусть он, пользуясь этими многочисленными маяками, поведет наши мысли в космический океан.

— Нет, — возразил Аркадий Михайлович, — именно сегодня это больше зависит от вас и от вашего друга Ярослава. Сегодня мы высоко подниматься не будем. Прежде всего выслушайте это письмо.

Он вынул из кармана бумажку и начал читать:

— «Уважаемый товарищ редактор! У меня есть проект, как сделать, чтобы поезда проходили путь от Москвы до Владивостока за восемь часов, а может быть, и скорее. Я уже писал в несколько редакций, но они или не отвечают, или пишут, что мой проект фантастический, неосуществимый. Посылаю этот проект вам. Моя последняя надежда на вас. Иначе придется ждать, пока я вырасту и закончу учение. Ученик 32-й Старо днепровской средней школы Тарас Чуть».

Это, очевидно, было то самое письмо, о котором вчера упоминал Черняк.

Прочитав письмо, профессор положил его на стол, снял очки и, прищурив глаза, оглядел своих друзей.

Все молчали, ожидая, что он скажет.

Аркадий Михайлович начал:

— Вы сами когда-то были юными фантастами и знаете мои симпатии к тем, кто составляет головокружительные проекты. Смелая мысль — то, что я больше всего ценю в людях. Подростки, еще не вооруженные знаниями, особенно смелы, хотя почти всегда их замыслы слишком фантастичны и практически неосуществимы. Но не может быть ни великого инженера, ни выдающегося химика, ни знаменитого врача, если у них нет склонности фантазировать…

— …и энергии, чтобы претворять свою фантазию в действительность, — заметил Шелемеха.

— Совершенно справедливо. Мы об этом не раз говорили. Я не буду задерживать ваше внимание общими рассуждениями и сразу перейду к делу. Вместе с этим письмом Тарас Чуть прислал и свой проект, даже с чертежами. Когда я просмотрел их, мне показалось, что Тарас Чуть обоснованно говорит о возможности сверхскоростного пассажирского и грузового движения в больших размерах. Его предложение принципиально правильно…. Я не специалист ни в области механики, ни в других науках, относящихся к этому проекту, а потому решил пригласить вас и услышать ваше мнение…

В эту минуту в солярии появился новый человек и бесцеремонно прервал речь профессора.

— Гражданин Довгалюк, — послышался пискливый голос, — я предлагаю вам и вашим гостям немедленно освободить крышу и забрать отсюда ваши цветы и деревья. Это мое последнее предупреждение!

Профессор с удивлением смотрел на человека, видимо не зная, что ему ответить.

— А в чем, собственно говоря, дело? — спросил, поднявшись со своего места, Самборский.

— Я управляющий этим домом. Управдом, значит. Моя фамилия Черепашкин. Я неоднократно предупреждал гражданина Довгалюка, чтобы гражданин Довгалюк освободил солярий, который гражданину Довгалюку не принадлежит.

— У вас ведь есть еще один солярий, на другом конце крыши… И вы его тоже не используете, — сказал наконец профессор.

— Мы и этот тоже пока не собираемся использовать, но это не ваше дело, — с вызовом сказал управдом. — Все равно, это не порядок, что вы заняли солярий. Освободить немедленно!

— Да вы просто какой-то формалист! — возмутился Довгалюк.

— Вы, голубчик, формалист, — рассердился профессор.

— Сами вы та еще птица. Даю вам пять минут, иначе приму меры.

— Слушайте, товарищ, — вмешался Шелемеха, обращаясь к коменданту. — Во-первых, ведите себя вежливо, во-вторых, сейчас уже вечер, мы пересидим здесь, а завтра вы окончательно выясните это дело. Не будьте бюрократом.

— Кто бюрократ? Я бюрократ? Вы оскорбляете! Я с вами не разговариваю. Пять минут!

Управляющий повернулся и вышел из солярия под общий, правда, сдержанный смех присутствующих.

— Это возмутительно! — пожаловался профессор. — Никто никогда на этот солярий не претендовал и не пользовался им. Так надо было, чтобы сменили управляющего дома. Везде он лазит. Нашел мой дендрарий и присылает записку: «Предлагаю освободить солярий от своих вещей и прекратить пользоваться крышей».

Все мы поспешили выразить Аркадию Михайловичу свое сочувствие, а Шелемеха обещал назавтра поговорить с кем следует и успокоил профессора, заверив, что никакой управдом его отсюда не выселит.

Прошло несколько минут. Из дверей показалась голова управдома, который громко сказал:

— Отведенный вам срок прошел.

Теперь вся компания разразилась хохотом. Но управляющий сразу же исчез.

Я все время поглядывал на свою соседку. Бросалось в глаза, что она почти не слушает профессора, а когда внимание всех было обращено на Черепашкина, она украдкой обменялась несколькими словами с Макаренко. О чем они говорили, я не слышал, но поведение обоих показалось мне немного странным. Удивляла сдержанность, которая, впрочем, никак не могла быть объяснена тем, что они только сегодня познакомились. Она говорила, глядя в сторону, словно опасалась, что кто-нибудь обратит внимание на их разговор. Макаренко ответил ей очень коротко, но, очевидно, она поняла его.

— Я думаю, мы продолжим, — сказал профессор, когда смех затих.

— Просим, просим! — послышались голоса.

— Так вот, я читаю проект Тараса Чутя.

Аркадий Михайлович поднес к глазам вторую бумажку.

— «Нужно построить абсолютно прямой туннель из Москвы к Тихому океану…» На чертеже этот туннель имеет вид хорды между двумя точками на поверхности земного шара, «…тогда и в Москве и на берегу Тихого океана будет казаться, что туннель спускается вниз. Если по такому туннелю пустить поезд, то он, по рельсам, идущим наклонно, будет катиться чем дальше, тем скорее и скорее. Нужно только сразу хорошо его толкнуть. Мне кажется, что такой поезд в ближайшем к центру земли месте может развить скорость свыше шести тысяч километров в час, потому что путь будет прямой, без поворотов и остановок. Правда, когда поезд дойдет до середины туннеля, перед ним предстанет как бы подъем, который будет тянуться до конца туннеля. Но инерции поезда хватит, чтобы преодолеть этот подъем и добежать до конца».

С минуту царило молчание.

— И это весь проект? — спросил Самборский.

— Весь.

— Значит, он хочет просверлить четверть земного шара и пустить по этой трубе поезда?

— Да.

— Почти перпетуум мобиле, — пробормотал астроном.

— Не совсем так, — возразил Макаренко. — Теоретически это возможная, да и не совсем новая вещь. Если бы из этого туннеля выкачать воздух, чтобы он не тормозил движение поезда, и устранить трение на осях поезда и между его колесами и рельсами, то можно было бы, чего доброго, проехать из Москвы до Тихого океана за восемь часов, а то и скорее.

— Но ведь не в этом дело, — возразил Самборский. — Ты, Ярослав, хотя и строитель туннелей, а забыл, что середина такого туннеля пройдет на несколько сот километров под поверхностью земли. Представляешь, какая там температура?.. Ведь в самой глубокой шахте на земле, глубина которой, кстати, не достигает и двух километров, такая жара… А на глубине в сотни километров расплавятся все металлы.

— Я и не утверждаю, что создание этого туннеля практически осуществимо при современном состоянии техники, — улыбнулся Макаренко.

— А мне этот проект нравится, — заявил Шелемеха. — Не знаю, можно ли его сейчас осуществить и сколько такой туннель будет стоить, но это была бы идеальная дорога. В случае войны ее не могли бы повредить никакие авиабомбы… И что из того, что поезд своим ходом не достиг бы конца туннеля?..

— Ведь поезд можно подтолкнуть, — вмешался молчавший до сих пор Гопп. — Пустите электропоезд, и он пойдет по этому туннелю с колоссальной скоростью и минимальной затратой энергии. Я поддерживаю этот проект… хотя бы для фантастического очерка в «Звезде». — И Гопп посмотрел на меня.

Я с благодарностью поклонился ему.

— Разве что для фантастического рассказа, — обратился к физику Макаренко. — Представляете вы себе степень нереальности этого замысла? Туннель в несколько тысяч километров длины и глубиной до тысячи километров! Симплонский туннель в Альпах сейчас самый длинный на свете. Он имеет около двадцати километров. Строили его несколько лет, и стоил он огромных денег. А вы хотите построить туннель в четыреста или пятьсот раз длиннее. Грандиозная задача. Это станет возможным разве лет через сто пятьдесят — двести, а может быть…

— Заспорили! — сказал Барабаш Лиде.

Он подошел к ней и стал за ее стулом. Девушка досадливо отмахнулась. Она внимательно следила за Макаренко.

— Я с тобой не согласен, — перебил Ярослава Макаренко Самборский. — В принципе для нашей техники это вполне возможно.

— А представляешь ли ты, сколько пришлось бы раскопать грунта, пробивая такой туннель?

— На строительстве Панамского канала было выбрано двести двенадцать миллионов кубометров, — вставил Макуха.

— Не может быть! — возразил Барабаш.

— Факт! — даже вскрикнул географ.

— Доктор, не спорьте, — безапелляционно заявил Самборский. — Речь идет не о медицинском вопросе.

— Самборский прав, — снова заговорил Макаренко. — Возможно, в конце концов, мы могли бы преодолеть высокую температуру глубин земли нашими генераторами низких температур. Мы уже умеем в промышленных масштабах добывать холод, близкий к абсолютному нулю… Но что знаем мы о сейсмическом состоянии глубин?

— То есть?

— Мы ничего не знаем о сдвигах глубинных пластов земной массы. Нет, практически проект этого паренька теперь абсолютно неосуществим, но…

Макаренко замолк и глубоко задумался.

— Но что? — вдруг нетерпеливо спросила Лида.

Макаренко невольно поднял голову и посмотрел на Лиду.

— Но мы могли бы проложить абсолютно прямой туннель между Москвой и Дальним Востоком, на уровне, скажем, поверхности моря. И это дало бы нам возможность ускорить движение поездов настолько, что поездка к берегам Тихого океана стала бы делом не дней, а часов… Аркадий Михайлович, у вас можно достать физическую карту Советского Союза?

— Пожалуйста, у меня в кабинете.

— Ярослав! — вскричал вдруг Самборский. — Ты прав! Сейчас я принесу карту!

Он побежал к двери, но тут же вернулся и спросил профессора:

— А ключ?

— Какой ключ? — удивился Довгалюк.

— Дверь заперта, выйти невозможно.

Аркадий Михайлович не поверил. Подойдя к двери, он несколько раз подергал за ручку. Дверь не открывалась. Видно, комендант дома исполнил свою угрозу и запер нас на крыше.

Все возмутились. Шелемеха заявил, что комендант еще поплатится за такое хулиганство. Только Макуха отнесся к случившемуся равнодушно — а может, даже обрадовался. Он попросил нас успокоиться и сказал:

— Я вижу, что смелый проект Тараса Чутя натолкнул Ярослава Васильевича на интересную мысль… Я немного знаю местность, на которой нужно прокладывать предложенный вами туннель. Если хотите, могу познакомить вас с тем, что вы собирались разглядывать на карте.

— Ну что ж, пусть так, — решил профессор. — Послушаем географа!

Макуха потер пальцем лоб и начал:

— Вот что пришло мне на ум, когда вы, Ярослав Васильевич, перешли от фантазии к вещам осуществимым. Для вашего глубинного пути я предложил бы пятьдесят шестую параллель. Туннель начнется около Москвы, примерно в Пушкине. Отсюда пятьдесят шестая параллель проходит равниной до Уральских гор. На этом просторе она пересекает реки Оку, Волгу, Вятку, Каму. Высота Уральских гор под пятьдесят шестой параллелью вряд ли больше пятисот метров над уровнем моря. Разве только кое-где. Дальше идет Западно-Сибирская низменность с реками Тоболом, Иртышом и Обью. За Обью встретятся отроги Саянского хребта. Теперь материк начнет значительно повышаться. Перерезав Енисей, Ангару и Лену, пройдем почти мимо северного берега Байкала. Отсюда начинается гористая, малоисследованная местность с хребтами Станового водораздела. Она тянется до самого Охотского моря. Высота этих гор не больше двух тысяч метров над уровнем моря. Наш путь заканчивается на берегу Охотского моря, немного на север от Шантарских островов. От Владивостока это будет больше чем тысяча километров, а от Николаевска-на-Амуре — километров триста — четыреста. Таким образом, мы обойдем стороной глубоководный Байкал и пройдем по местности, где вечная мерзлота останется над нашим туннелем, а землетрясения наблюдаются чрезвычайно редко и несильные.

— Чудесно! — заявил Шелемеха. — Этот туннель не только свяжет самым коротким и сверхскорым путем — если не считать авиацию — Европейскую часть Советского Союза с Дальним Востоком, но также оживит безлюдное побережье Охотского моря.

Макаренко молчал. Он что-то обдумывал.

— Нужно, разумеется, все точно подсчитать, — сказал он наконец. — Дайте мне на это два дня.

Видно было, что инженеру трудно сосредоточиться. Что-то его тревожило, и мне казалось, что этим «что-то» было присутствие Лиды.

Гости Аркадия Михайловича поговорили еще немного. Наконец, видимо устав, все решили, что на протяжении ближайших дней каждый обдумает проект Тараса Чутя и то главное, что из проекта возникло, а инженеры и физики сделают, кроме того, необходимые расчеты. Потом, на внеочередном «вечере фантазии», все это снова станет темой дискуссии.

— Только прошу журналистов пока не спешить с писанием и даже с разговорами, — сказал профессор, — а то еще попадем в юмористический журнал.

— Понимаю, — ответил я профессору. — Обещаю молчать.

— Очень рад, что меня понимают, — засмеялся профессор.

Пришло время оставить гостеприимный дендрарий профессора Довгалюка, но дверь все еще была заперта, и ни на стук, ни на крики комендант дома не появился.

6. Ночь на улице Красных ботаников

— Что же нам делать? — спросил профессор.

Шел второй час ночи. С крыши виднелось сонный город, бледные фонари освещали безлюдную улицу Красных ботаников, куда выходил дом. Как пропасть, чернел двор перед домом.

— Чья же это затея? — поинтересовался астроном.

— Конечно, коменданта, — возмущенно сказал Шелемеха.

Гопп и Макуха смеялись, предлагая заночевать на крыше и поручить Свече охранять их сон, а заодно заняться изучением звездного неба.

— Смех смехом, — недовольно бормотал Барабаш, — а мне завтра утром на работу надо.

— Так чего же ты спешишь? — удивился Самборский.

— Как чего? Когда же я буду спать? И ты тоже?

— В твоем распоряжении еще целые сутки, если тебе на работу только завтра… Еще выспишься. А вот нам сегодня.

— Опять пристал, — Барабаш махнул рукой. — Я говорю «завтра» условно, имея в виду наступающее утро.

Все опять начали стучать в дверь и кричать, но ничто не помогало. Какой-то одинокий прохожий поднял голову, взглянул с противоположного тротуара на крышу, однако на крики, обращенные к нему, не ответил и поспешил своей дорогой.

Конечно, мы могли бы поднять такой шум, что разбудили бы не только весь дом, но и всю улицу, но перспектива стать мишенью для шуток остановила нас.

Я обратил внимание, что врач ни на минуту не отходил от Лиды, хотя та относилась она к нему довольно холодно: не отвечала на его вопросы и лишь иногда приказывала ему стучать или звать людей. Зато Барабаш очень заботился о девушке, и в голосе его все время звучала нежность. Макаренко пристально следил за ними, а когда ему приходилось обмениваться с Барабашем несколькими словами, голос его звучал неприветливо.

Выход из нашего неудобного положения неожиданно предложил именно Макаренко.

— Позвольте мне спуститься вниз по водосточной трубе, а там я уже найду способ вызволить вас.

— Ты что, решил заняться акробатикой? — спросил Самборский.

— Возможно. С вашей помощью я через пять минут буду стоять на тротуаре.

— Нет, это безумная затея, — сказал Аркадий Михайлович. — Лучше продолжим стучать.

— А может, молодой человек действительно выручит нас? — спросил Шелемеха.

— Тоже придумал! — вдруг возмущенно вырвалось у Лиды.

— А что? Я поддерживаю. Собственно, я и сам мог бы проделать эту операцию.

— Еще бы!

— Правда, я килограммов на двадцать тяжелее…

Аркадий Михайлович прервал разговоры и предложил еще раз «хорошенько постучать в дверь».

Все подошли к двери. Только Лида, Макаренко и я остались на месте. Я стоял под пальмой, а они — у стола и, видимо, не видели меня.

— Прошу вас, — раздался взволнованный голос Лиды, — бросьте эту выдумку.

— Тут нет ничего страшного.

— Назло?

«Черт возьми! — мелькнула у меня мысль. — Я физкультурник и раньше не уступал сноровкой акробатам. Правда, давно не практиковался, но есть шанс заслужить внимание этой молодой особы».

Долго не раздумывая, я подошел к столу и сказал:

— У меня есть опыт в таких упражнениях…

— Вы что же, специально тренировались лазить по водосточным трубам? — насмешливо спросил Макаренко.

— Нет… но…

— Товарищи! — воскликнул Барабаш, подходя к нам. — Тут еще один желает спуститься по водосточной трубе.

Аркадий Михайлович, услышав, что спускаться собрался я, сильно разволновался, а Шелемеха рассмеялся мне в лицо, уверяя, что я только воображаю себя искусным альпинистом.

— Ничего ты не знаешь, — защищался я. — Сейчас покажу.

Короче говоря, мне удалось добиться своего.

Из обрывков шпагата, найденных на вазонах, сплели веревку и обвязали меня ею для страховки.

Я снял пиджак и ботинки и чувствовал себя героем, пока не оказался на краю крыши и не спустил ноги в воздух. Пятиэтажный провал показался мне вещью не самой приятной. Надо сказать, что всю жизнь я боялся высоты, хотя упорно с этим боролся. Я прыгал с парашютом, летал на самолетах, лазил по горам, но избавиться от этого страха так и не смог.

Спускаться мне помогали Шелемеха и Макаренко. Больше всего я боялся, что они заметят мое волнение. Меня словно била нервная дрожь, и они могли почувствовать это по моим рукам.

Обхватив широкий раструб трубы, я пытался поймать ногами ее изгиб. Один раз мне показалось, что я вот-вот сорвусь, но спасла веревка, которой я был обвязан. Наконец, крепко держась за водосточную трубу, я начал медленно спускаться.

Я поравнялся с четвертым этажом и нащупал ногами узкий карниз, но почувствовал, что труба гнется в руках. Посмотрел вниз, и голова начала кружиться. Тогда я поднял голову, раздумывая, что делать дальше, и увидел, как по водосточной трубе спускается еще кто-то.

— Подождите, — послышался голос Макаренко. — Я сейчас спущусь ниже, а после спускайтесь вы. Пропустите меня вперед.

Я послушно выполнял его приказы. Теперь он находился ниже и время от времени поддерживал меня, помогая спускаться. Делал он это так тактично, как будто никакой услуги мне не оказывал.

Не прошло и пяти минут, как мы оказались на тротуаре и… увидели перед собой двух милиционеров.

— Вы, граждане, из солярия? — спросил один из них.

— Да… А откуда вы знаете? — удивился инженер.

— Знаю. А ну-ка, зайдем в дом.

— Нам как раз сюда и надо.

Мы вкратце объяснили милиционеру, в чем дело.

— А нас по телефону управдом вызвал. Просил помочь и сказал, что группы неизвестных хулиганов забралась в солярий.

— Хулиганов? — возмутился я. — Там же профессор Довгалюк, летчик Шелемеха. Слышали о них?

Конечно, в те дни трудно было встретить человека, который не слышал бы о майоре Шелемехе.

На пятом этаже мы увидели человека, который сидел на стуле перед запертой дверью в солярий и с видом полного безразличия курил папироску. Увидев милиционеров, мужчина поднялся, вопросительно глядя на меня и на Макаренко. Возможно, мы поразили его тем, что были босиком и без пиджаков.

— Вы кто такой, гражданин? — спросил старший милиционер.

— Управляющий этого дома, Иван Семенович Черепашкин. Очень рад, что вы пришли. Мне надо задержать группу нарушителей общественного порядка и составить на них акт.

— Идиот, — прошипел Макаренко и обратился к милиционеру:

— Прикажите ему отпереть дверь. Это он запер нас в солярии.

— Товарищ милиционер, граждане, что там заперты, не подчиняются распоряжениям домоуправления. Против них надо принять решительные меры.

— Открывайте, — приказал милиционер. — Там разберемся.

Короткая летняя ночь кончалась, когда мы выходили из квартиры профессора Довгалюка. Черепашкин настоял на составлении протокола, который в конце концов подписали все, за исключением самого управдома, не соглашавшегося с формулировкой «преступления гражданина Довгалюка и его знакомых».

7. На следующий день

Станислав уехал на дачу. Он оставил меня в своей квартире, заявляя, что моя обязанность, пока не приедут родители, охранять его сестру. Должно быть, Лида и в самом деле после случая с ворами побаивалась оставаться одна на ночь.

Мне была отведена небольшая комната рядом с кабинетом, и Станислав взял с меня слово приходить домой не позже одиннадцати вечера.

Я обещал сдержать слово и за это получил запасной ключ от квартиры.

Около часа дня я перевез из гостиницы на улицу Красных ботаников свои вещи и отправился в редакцию. Первым я встретил там Догадова. Он обнял меня за плечи и, ведя по коридору, начал расспрашивать о «вечере фантазии».

— Интересно? Расскажите, кто был.

— Не так интересно, как я думал, но мне нравится эта затея. Получается очень забавно.

— О чем же там говорили?

Вспомнив, что профессор просил не рассказывать о фантастическом плане Тараса Чутя, я не знал, что ответить Догадову. Собственно, и без того я не отважился бы говорить: вчерашняя беседа в дендрарии профессора Довгалюка казалась мне делом несерьезным. Но ответить было надо.

— Ничего особенного. Ну, говорили о мальчике, приславшем в «Звезду» письмо…

— То письмо, которое взял у нас профессор?

— Да.

— А что о нем говорили?

— Говорили, что из парнишки человек получится, — выдумывал я, лишь бы что-нибудь сказать. — По мнению нескольких присутствующих, это должен быть талантливый мальчик. Ну, а по-моему, — я засмеялся, чтобы мой собеседник понял, что это шутка, — по-моему, он просто гениален.

— Да ну?

— Вот вам и «ну».

Я рассказал о вторжении в дендрарий идиота Черепашкина и вызвал своим рассказом у Догадова веселый смех. Он снова попросил меня помочь ему посетить один из вечеров профессора.

— Сестра вашего летчика была?

— Была.

— Вы меня с нею познакомите?

— Постараюсь, — не особенно охотно пообещал я.

Из редакции я пошел обедать в ресторан, а перед вечером вернулся на новую квартиру. Из столовой выглянула Лида.

— Идите сюда, — позвала она.

В столовой, возле широко раскрытого окна, того самого, через которое позапрошлой ночью удрал вор, стоял — кто бы вы думали? — инженер Макаренко. Я хотел пройти в свою комнату, чтобы не мешать разговору хозяйки с гостем, но Лида задержала меня, расспрашивая, где я был. Мне пришлось остаться с ними.

Я впервые смог разглядеть Макаренко при дневном свете. Он был высокого роста, но не очень, я бы сказал, строен. Густые черные брови над темными глазами, то хмурыми, то, наоборот, спокойными, жизнерадостными. Хорошее мужественное лицо, которое немного портили большой нос и тонкие губы. Он говорил не очень громко, быстро выговаривая слова, жесты не были округлыми, но и не отличались угловатостью. Я глядел на него и впервые почувствовал какую-то симпатию к этому человеку. Да, это не был веселый, живой, чуть въедливый Самборский, который мне сразу понравился, или Барабаш, привлекавший к себе спокойствием, некоторой медлительностью и приятным дружеским тоном. Вряд ли Ярослав Макаренко мог понравиться кому-нибудь с первого взгляда. Но, присмотревшись к нему ближе, нельзя было не заметить, что это человек, полный противоречий, борющийся с самим собой, человек, который остро чувствует, лишен самоуверенности, наоборот — склонен к сомнениям и колебаниям, но в то же время отличается невероятной настойчивостью.

«Такой человек может быть героем… или великим злодеем» — промелькнула мысль, но сразу же стало неловко за такую банальность.

— Выспались? — спросил я его, чтобы завязать разговор.

— Я могу мало спать, когда нужно. Один шахтер научил меня так спать, что минут за двадцать-тридцать высыпаешься и чувствуешь себя совершенно бодрым, — улыбнулся он.

— И вы всегда так спите?

— Нет. Злоупотреблять этим не следует.

— Вы бы меня научили.

— Это нужно показать. Может быть, когда-нибудь сделаю.

— Ну, а я едва не опоздала на работу, — сказала Лида. — Сегодня лягу рано… Хотите чаю?

— Если позволите, то немного погодя, — сказал я.

— Хорошо. Тогда я угощу вас концертом. У нас радиола, а Станислав принес новые пластинки.

— Я предпочел бы пианино, — проговорил Макаренко.

Он посмотрел на Лиду таким ясным, хорошим взглядом, что мне захотелось сказать:

«Я знаю, что вы называли Лиду Снежной Королевой».

Лида подошла к пианино, открыла крышку и провела рукой по клавишам.

— Ярослав, что?

— Ты знаешь, что я люблю.

— Шопена?

Они на «ты»? А как же Барабаш?

Хотя я и не очень понимаю в музыке, но Шопена люблю. Лида играла так, что и сейчас, много лет спустя, закрыв глаза, я с необыкновенной яркостью вспоминаю ее за пианино, снова в ушах моих звучит музыка, снова меня охватывает очарование тех минут.

Прислонившись головой к оконной раме, прикрыв глаза, Ярослав Макаренко слушал музыку.

«Может быть, мне лучше уйти отсюда?» — подумал я.

Вдруг у входных дверей прозвучал звонок. Я встал, чтобы открыть. Лида оборвала игру.

За дверью стоял Барабаш.

— Добрый вечер! Добрый вечер! — весело приветствовал он меня.

Я постарался ответить ему тем же тоном:

— Доброго здоровья, доктор!

— Лидия Дмитриевна дома?

И он, как человек почти свой, не ожидая ответа, направился в столовую.

Мы вошли туда вместе. Ярослав прощался с Лидой. Кивнув мне и Барабашу, он быстро вышел. Лида проводила его до лестницы.

— Что, работает инженер над проектом? — спросил с явным любопытством Барабаш.

— Не знаю, — сказал я. — Мне лично вчерашние разговоры кажутся сплошной фантазией.

— Вы правы. Но наш старик всю жизнь увлекался разными фантазиями. Увлекался искренне и старался их осуществить, хотя это удавалось ему редко. Но мы любим его именно за это. Вы знаете, он возил одних из нас в Арктику, других в тропики, поднимал в воздух, спускал под воду и под землю, искал с нами каучуконосы, выращивал в комнатах бананы, строил модели ракет для космических путешествий, носился с идеей показа живых акул в нашем зоологическом саду… Интересный дед! Я, например, глубоко благодарен ему за все его фантазии…

В комнату вернулась Лида. Она выглядела немного смущенной и встревоженной. Остановилась у пианино и стала слушать нашу беседу.

— Лида, я зашел, чтобы идти в кино, — обратился к ней Барабаш.

— Я в кино не пойду.

— Почему? Ведь мы условились.

— У меня болит голова. Две бессонные ночи и столько волнений… Я устала. Сегодня рано лягу спать.

Я мысленно хмыкнул, слушая объяснения Лиды. Она, я бы сказал, говорила неправду — хоть сказать так было бы не совсем точно. Да, Лида провела две бессонные ночи; вероятно, у нее и в самом деле болела голова. Но бесспорно и то, что она радовалась предлогу не пойти с Барабашем в кино. Счастливое настроение, охватившее ее вблизи Макаренко, исчезло, что-то ее раздражало… Вероятно, мне лучше уйти в мою комнату.

Я так и сделал.

Вскоре после этого стукнула дверь на лестнице. Это вышел Барабаш.

С час я лежал на диване, думая о Лиде, о Макаренко и Барабаше. Их взаимоотношения были неясны мне, но письмо, найденное на берегу моря, помогло кое в чем разобраться. Когда-то, давно, где-то на Кавказе, Макаренко и Лида встретились. Лида понравилась инженеру… Вероятно, он еще не был инженером… Любопытно, сколько лет ему и ей?.. Она, без всякого сомнения, на несколько лет моложе его. Шутя девушка назначила ему свидание. И вот встреча на маленькой станции. Договорились они там о чем-нибудь? Почему она не отвечала на его письма? Почему он, такой энергичный и влюбленный, не вернулся и не разыскал ее? У него был неприятности… Мне что-то говорил об этом Черняк. Потом все-таки он вернулся… Ну, а Барабаш? Любит она его? Он, по-видимому, очень любит ее. Станислав ждет, что они поженятся… А что будет теперь? Вернулся Ярослав и разбудил старые чувства. А все-таки, что будет?

На этом мои размышления оборвал легкий стук в дверь.

— Идите пить чай, — позвала Лида.

Я вскочил и пошел в столовую. На столе стоял букет белых роз.

— Так вы не спите? — сказал я.

— После чая лягу.

— Чудесные розы! — проговорил я, садясь к столу и глядя на бутоны с нежно-белыми лепестками.

— Это «снежная королева».

— Они напоминают… вас.

— Спасибо за комплимент! Но не от вас первого слышу.

— Значит, это не комплимент, а правда. Кто же высказал эту мысль?

— Вам какого варенья?

Пока мы пили чай, она рассказывала о своей лаборатории, о людях, там работающих, о директоре института — академике Саклатвале.

— Вы знаете, это необыкновенный человек. Он исключительно точен во всем. Он живет по расписанию и всегда работает. Только во время отпуска он разрешает себе отдых: занимается физкультурой, купается, копает огород, сажает цветы.

— Вы хорошо осведомлены о жизни вашего начальника.

— Я работаю с ним третий год.

— А когда вы окончили институт?

— Весной. Я училась и одновременно работала в нашей лаборатории.

— Сколько же вам лет?

— Двадцать один. А вам?

— Тридцать восемь.

— Какой вы старый!

— Разве это старость? — обиделся я. — Для мужчины это самое лучшее время.

Она рассмеялась.

— Возможно, возможно… Между прочим, Саклатвала заинтересовался нашими вчерашними разговорами.

— Как он узнал о них?

— По всей вероятности, ему звонил Аркадий Михайлович. Они старые друзья. А сегодня Саклатвала пригласил к себе Самборского и Макаренко и долго разговаривал с ними. Кажется, речь шла об этом деле.

— Завидую Тарасу Чутю. Чего доброго, и в самом деле что-нибудь выйдет из его выдумки.

— У нас в последнее время вообще шли разговоры о строительстве туннелей. Макаренко предложил свой проект крымского туннеля. Вы знаете Макаренко?

— Мало. Сегодня видел его в третий раз. Говорят, способный инженер. Он мне нравится, а сначала, откровенно говоря, показался несимпатичным.

— А-а… — Она что-то хотела сказать, но вдруг замолчала, потом пожелала мне спокойной ночи и ушла к себе.

Я вернулся в свою комнату и, по привычке, начал ходить из угла в угол.

«Что она хотела сказать? Почему оборвала разговор?» — роились в моей голове вопросы.

Потом мысли перешли на другое. Я старался представить себе Тараса Чутя и гадал, чем закончится причуда профессора Довгалюка, связанная с проектом парнишки.

После получасовой прогулки по комнате я лег спать, так и не решив ни один из вопросов.

8. Доклады двух инженеров

Заседание Научного комитета новых сооружений началось точно в назначенное время. За минуту до этого все члены комитета заняли места за длинным столом, на краю которого пристроились и мы с Черняком. Антон Павлович был членом комитета. Благодаря его протекции мне разрешили присутствовать на этом заседании, причем предупредили заранее, что здесь могут рассматриваться дела, не подлежащие оглашению.

Заседание открыл председатель комитета, академик Саклатвала. Высокий, бородатый, с седой головой, он возвышался над столом, словно монумент. Сразу же он предоставил слово инженеру Макаренко.

С самого начала доклад крайне удивил меня. Месяц назад, присутствуя на «вечере фантазии» в дендрарии на улице Красных ботаников, я не сомневался, что разговоры о фантастическом туннеле для сверхскоростного движения так разговорами и останутся. Теперь же речь шла о туннеле как о чем-то вполне реальном, а Комитет новых сооружений, очевидно, уже готовил материалы по этому вопросу для рассмотрения их правительством.

Сегодня комитет слушал информацию Макаренко и Самборского. Первый должен был изложить все «за» и «против» строительства туннеля, второй — ответить на вопрос, можно ли создать энергетическую базу для такого колоссального сооружения.

Все члены комитета уже ознакомились с докладными записками Макаренко и Самборского. Инженеры сделали только предварительные наброски. Но даже по этим наброскам можно было достаточно отчетливо представить, каким явится подземный путь от Москвы до Дальнего Востока. Главное — были рассмотрены принципиальные вопросы, а сейчас происходила, так сказать, публичная защита видоизмененной идеи Тараса Чутя перед выдающимися учеными и техниками. В том, что вопрос о строительстве гигантского туннеля поступил на рассмотрение в комитет, некоторая заслуга принадлежала и редактору «Звезды». Антон Павлович Черняк, непосредственно связанный со многими учеными, сделал все, чтобы их заинтересовать. Разумеется, мой редактор принимал живое участие во всем, о чем шла речь на заседании, задавал вопросы и время от времени подталкивал меня, чтобы обратить мое внимание на то, что, по его мнению, было самым важным.

Макаренко закончил свой доклад так:

— Я изложил свои взгляды на осуществление этой идеи. Мы пришли к выводу, что объем грунтовых работ составит около одного миллиарда кубометров. Разумеется, круглая форма туннеля была бы наилучшей, но для поездов она не совсем удобна, а потому туннель должен иметь немного иную форму. Это будет колоссальная труба со стенками различной толщины — в зависимости от грунта, где она будет проходить. В скалистых грунтах достаточно будет стальной рубашки толщиной в один сантиметр. В самых плохих грунтах, таких, как глина, пески, плывуны, подземные воды, это должна быть труба со стенками в три — три с половиной метра. Оболочка туннеля в таких местах должна слагаться из четырех слоев: бетона, железобетона, стали и так называемой чугуностали. Эти слои гарантируют туннель от каких-либо повреждений извне. Если правительством будет утверждено такое строительство, нам придется выкопать около двух тысяч шахт, чтобы можно было проводить туннельные работы на всей трассе одновременно. По моему мнению, следует строить двухколейный путь, чтобы поезда могли двигаться в обоих направлениях без остановок. Весь туннель будет пролегать на уровне поверхности моря, поэтому под Москвой вокзал придется строить на значительной глубине… Итак, наши технические возможности дают нам право заявить, что туннель Москва — Дальний Восток не фантазия. Его можно построить за два года. Опыт наших горных инженеров и строителей порука в том, что все работы будут проведены быстро и энергично. Конечно, строительство потребует чрезвычайно большого количества материалов и людей. Для того чтобы через два года закончить туннель, непосредственно на строительстве должны работать полтора миллиона человек. Получится немногим больше четырех погонных метров туннеля на одного человека. Не менее двух миллионов человек будет занято производством материалов. В Сибири нужно создать специальные металлургические и другие заводы. В первые годы они будут работать исключительно на туннель. Но эти колоссальные затраты целиком оправдают себя. Скорость движения поездов в таком туннеле составит полтораста километров в час. Расстояние Москва — Владивосток будет покрыто за шестьдесят часов, а теперь скорые поезда проходят его за двести сорок часов.

Далее докладывал инженер-энергетик Самборский.

Он рассказал о своих подсчетах: сколько необходимо электроэнергии для обслуживания строительства и для эксплуатации туннеля. По мнению Самборского, туннель должен иметь пять мощных электростанций, с линиями высоковольтных передач на расстояния до семисот километров. Новейшие изоляционные материалы дают возможность делать такие передачи кабелями, проложенными под землей.

— Вы видите из моей докладной записки, — говорил Самборский, — что намеченные станции будут иметь несколько необычный вид. Это гидро- и теплоцентрали, расположенные под землей, что, так сказать, отвечает стилю нашего строительства. Почему я предлагаю такие станции? Я исхожу из того, что, пока существуют на земном шаре империалистические государства, мы не избавлены от угрозы военного нападения на нашу страну. Вражеская авиация может сбросить огромное количество взрывчатых веществ на наземные строения и уничтожить их. Но подземные сооружения останутся в полной безопасности — наши электростанции мы спрячем на большую глубину. Даже атомная бомба не причинит им никакого вреда… Кроме того, я лично убежден, что в данном случае подземное строительство будет дешевле, так как мы широко используем подземную газификацию и подземные воды. Из докладной записки вы видите, что сама прокладка туннеля требует колоссального количества электроэнергии и тем самым ставит на реальную почву проблему Ангарского гидроэлектрокомбината. Ранее, как вам известно, вопрос о создании серии огромных электростанций на Ангаре упирался в невозможность найти поблизости потребителей для десяти миллионов киловатт энергии. Теперь такими потребителями будут подземный электропуть и связанные с ним предприятия. В число подземных электростанций я включаю гидроцентраль, которая использует воду Байкала. Идею этой станции подсказал мне мой друг инженер Макаренко. Нужно создать подземную реку, вытекающую из Байкала на глубине приблизительно пятидесяти метров. Эта река образует водопад вышиной в сто — сто пятьдесят метров. Мы предлагаем создать подземную Ниагару, пользуясь тем, что уровень воды в Байкале на полкилометра выше уровня океана. Сделать это тем легче, что именно на больших глубинах геологические условия будут нам благоприятствовать. Я очень благодарен Ярославу Васильевичу за то, что он натолкнул меня на такую мысль, но… — голос Самборского зазвучал резко, — но я не могу не выступить здесь с критикой некоторых его утверждений. Я считаю, что сумма затрат, количество рабочей силы и материалов в его докладной записке сильно преувеличены. Одной из причин его неправильных расчетов является то, что он слишком большое внимание уделяет внутреннему оборудованию туннеля. В скалистых грунтах, часто встречающихся на больших глубинах и в горных местностях, туннелю не понадобится никакой рубашки. Во всех других грунтах расчеты этой рубашки у Макаренко недопустимо преувеличены.

Слушатели зашумели. То, что между основными докладчиками возникли несогласия, было для всех неожиданностью.

Снова выступил Макаренко. Он защищал свои расчеты, но даже мне, не такому уж знатоку в этих делах, его доказательства казались гораздо менее убедительными, чем доказательства Самборского. Почти все выступавшие по этому поводу склонялись на сторону Самборского, хотя и советовали еще раз все подсчитать.

Заседание затянулось допоздна. Закрывая его, академик Саклатвала сказал:

— Я считаю, что эта чудесная идея должна претвориться в жизнь. Большинство присутствующих, мне кажется, даже не представляют себе, какое большое значение имеет сооружение туннеля. Должен уведомить членов комитета, что правительство очень интересуется туннелем. По мнению авторитетных людей, туннель, кроме экономического, будет иметь также большое стратегическое значение. Каждый из нас получит для обработки один из разделов эскизного проекта этого глубинного пути с тем, чтобы через месяц можно было доложить правительству результаты. Что касается спора между молодыми людьми, я ему очень рад, ибо, как известно, в спорах рождается истина.

…Когда все вышли на улицу, была уже ночь. Антон Павлович подвез меня на своей машине домой. Я снова жил в гостинице, так как вернулись в город родители Станислава. В этой же гостинице жил и Макаренко.

Со дня на день я ждал откомандирования на строительство новых нефтяных промыслов, но Черняк задерживал меня. После очерка о лаборатории металлов, где работала Лида, он заставил меня писать о велосипедных моторах, потом о новом рефлекторе в обсерватории, но из города не отпускал.

— Как вам нравится? — торжествуя, спрашивал редактор.

— Что именно?

— А то, что мы заварили с проектом. Ведь это заслуга нашего журнала. Скольким редакциям парнишка посылал свой проект, а к нам попал — и вот видите.

Я прямо-таки оторопел, слушая самовосхваления Антона Павловича, которого до сих пор знал как человека скромного.

— Но… при чем здесь мы с вами? Ведь от замысла Тараса Чутя осталось совсем мало. Это Макаренко… Самборский… И не мы, а профессор Довгалюк познакомил их с фантазией мальчика.

— Но ведь Довгалюк наш старый сотрудник, а Самборский и Макаренко — его ученики, люди, которые бывают в редакции чуть ли не каждый день. Где они нашли проект? В редакции «Звезды»! Кто горячее всех откликнулся на предложение осуществить эту идею? Мы! Понятно? То-то оно и есть!..

9. Неожиданное назначение

Кому же все-таки принадлежала идея строительства глубинного пути?

Такой вопрос я задавал себе не впервые. И каждый раз, пытаясь ответить на него, я приходил к выводу, что первым заявил об этом неизвестный мне Тарас Чуть, школьник из Староднепровска. В мозгу этого парнишки, который не только не знал основ инженерной науки, но и наверняка хромал в элементарной математике и физике, блеснул необычайный замысел. Это означало, что идея прямого, совершенно безопасного скоростного пути между столицей и Дальним Востоком носилась в воздухе. Такой путь был необходим нашей стране. Письмо староднепровского школьника и беседы на «вечере фантазии» у профессора Довгалюка дали толчок этому делу. Инженеры Макаренко и Самборский начали работать над проектом туннеля. Но и они не смогли бы добиться его реализации. Завершил все дело безусловно академик Саклатвала, ученый с мировым именем. И снова я возвращался мыслями к Тарасу Чутю и должен был воздать ему должное, хотя лишь благодаря счастливому стечению обстоятельств его идея начала так быстро приближаться к исполнению. Интересовал меня еще один вопрос, до сих пор мною не решенный: кто будет душой строительства, практическим осуществителем идеи?

Хотелось поговорить с кем-нибудь из близких людей, но это можно было обсудить в какой-то мере разве что с Антоном Павловичем.

Был еще майор Станислав Шелемеха, но он выехал на большие военные маневры и задерживался там на неопределенное время.

Иногда ко мне заходил Догадов, который заведовал в «Звезде» отделом писем. Поскольку вопрос о строительстве туннеля пока хранился в секрете, я не мог обсуждать с ним эту тему. Правда, мне казалось, что он что-то подозревает. Временами он наводил разговор на оборонные темы и работы Научно-исследовательского института строительства. Впрочем, его, по всей видимости, больше всего интересовала Лида Шелемеха, с которой, кстати, я его познакомил.

Часто, когда беседа заходила о ком-нибудь из известных или неизвестных нам корреспондентов, чьи письма читал Догадов, я вспоминал о Тарасе Чуте и предсказывал ему великое будущее.

Как-то, не сдержавшись, я сказал:

— Мне кажется, от этого мальчика кое-что будет зависеть в деле роста нашей техники и усиления нашей обороноспособности.

И тогда же Догадов спросил меня:

— Олекса Мартынович, мне кажется, что вокруг имени Тараса Чутя существует какая-то тайна. Я много слышу о нем от вас, от Антона Павловича, слышал, как говорил об этом мальчике профессор Довгалюк, но до сих пор не могу понять, что особенно интересного нашли в его письме. В чем тут дело?

— Знаете, — ответил я, чувствуя к своему собеседнику дружеское расположение, — Тарас Чуть — это мальчик, на которого нам, журналистам, нужно обратить такое же внимание, какое иногда обращают на маленьких музыкантов или художников.

— Между прочим, Аркадий Михайлович Довгалюк вызывает этого вундеркинда сюда.

— Да ну? — удивился я. — А я об этом ничего не слышал!

— Неужели? Собственно, вызывает его Антон Павлович, но по инициативе Довгалюка.

Я в самом деле ничего не знал, но мальчик меня очень интересовал. Поэтому вполне понятно, почему дня через три профессор Довгалюк, мой редактор, Лида и я ехали в машине на вокзал встречать поезд, на котором должен был приехать из Староднепровска Тарас Чуть. Было уже поздно. Поезд, который по расписанию прибывал в девять вечера, на этот раз почему-то опаздывал на три часа. Сидя в машине, мы оживленно разговаривали. Только Лида была молчалива и грустна. Последнее время я ее не видел, не встречал также ни Макаренко, ни Барабаша. Мне хотелось ее развлечь, и я начал рассказывать разные старые анекдоты. Но она едва усмехалась, а потом равнодушно сказала:

— От ваших анекдотов пахнет нафталином.

— Простите. Мне показалось, что вы чем-то опечалены, и я хотел вас развлечь… Других анекдотов я не знаю.

— Не сердитесь на меня… Я очень устала.

Я присмотрелся к ней, и она показалась мне необычно бледной.

Машина подъехала к вокзалу. Мы взяли перронные билеты и прошли на платформу. Моросил мелкий осенний дождик. Но вот между многими станционными огнями показались еще огни, которые приближались к нам. Под навес над платформой вкатился мощный паровоз, за ним застучали вагоны.

Аркадий Михайлович достал из кармана телеграмму, чтобы еще раз проверить, в каком вагоне ехал Тарас Чуть. В телеграмме стояло: «Выехал шестнадцатого поездом номер шесть вагон три место двенадцать Тарас Чуть».

Мы подошли к третьему вагону. Один за другим выходили пассажиры. Это были мужчины с чемоданами и портфелями, дамы с коробками, сумочками и разными пакетами, двое или трое вышли с маленькими детьми, но ни одного подростка, которого можно было бы принять за Тараса Чутя, мы не увидели.

Вот уже вышел и последний пассажир. Проводник поднялся на ступеньки вагона, намереваясь запереть дверь на ключ. Мы растерянно переглядывались. Черняк задержал проводника и спросил:

— Товарищ, в вашем вагоне, на двенадцатом месте, должен был ехать паренек из Староднепровска. Вы не замечали такого пассажира?

Проводник оказался человеком приветливым. Он подтвердил, что такого пассажира видел, но не помнит, выходил ли он из вагона. Может быть, мальчик спит на своей полке? Черняк поднялся в тамбур и следом за проводником вошел в вагон. Мы втроем остались ждать.

Через минуту Черняк вернулся.

— Товарищи, войдите сюда, — взволнованно сказал он.

Охваченные тревогой, мы двинулись в вагон.

— Мальчика нет, — пояснил Черняк, — но на третьей полке над его местом остался чемоданчик.

Когда мы очутились возле двенадцатого места — это была верхняя полка, — Черняк предложил отпереть чемоданчик и по вещам определить, кому он принадлежит. Но проводник на это не согласился. В таких случаях полагалось вызвать представителя железнодорожной милиции и в его присутствии составить официальный акт.

Тем временем я нагнулся и, заглянув под лавку, заметил там калоши. Осмотрев новую находку, мы пришли к выводу, что они могут принадлежать мальчику лет тринадцати-четырнадцати.

— Э-э, дело плохо, — горевал проводник. — Мальчик, наверное, отстал. Вышел на какой-нибудь станции и не успел сесть в поезд.

Пришлось взять чемоданчик и калоши и вместе с проводником идти к дежурному железнодорожной милиции. Там чемодан открыли, и выяснилось, что он действительно принадлежит Тарасу Чутю. В чемодане лежали его ученический билет и тетрадь с надписанной фамилией.

По нашей просьбе, на предыдущие станции были посланы телеграммы с запросом, не знают ли там о пассажире Тарасе Чуте, отставшем от поезда номер шесть на пути из Староднепровска.

— Ответа раньше чем через два-три часа не получим, — сказал дежурный милиции.

Оставаться на вокзале было не к чему. Мы сели в машину и поехали домой. Аркадий Михайлович упрекал себя в том, что, вызывая Тараса, не позаботился, чтобы мальчика сопровождал кто-нибудь из взрослых.

— Не волнуйтесь, — успокаивал его Черняк. — Завтра утренним поездом он будет здесь. Наверное, отстал, случается.

Машина остановилась на улице Красных ботаников. Здесь должны были выйти профессор и Лида.

— Когда возвращается Станислав? — спросил я девушку.

— Станислав сегодня приехал. Я забыла сказать вам об этом. Зайдите. Брат будет рад вас видеть. Он еще не спит, в кабинете горит свет.

Странно, что Лида забыла рассказать о приезде брата. И говорила она каким-то безразличным тоном, даже не заботясь, чтобы ее слова звучали вежливо.

Все-таки я решил пойти с ней. Правду говоря, я по Станиславу соскучился.

Майор в самом деле встретил меня с радостью, хотя был уже первый час ночи. Он внимательно выслушал рассказ о Тарасе Чуте и поинтересовался, что нового в городе.

Я рассказал о заседании комитета, о выступлениях инженеров, об активности Черняка, о своих размышлениях по этому поводу.

Он так же внимательно слушал. Под конец я спросил, что случилось с Лидой, почему она грустна.

— Неприятности, — ответил, сразу нахмурившись, Станислав.

— Какие? Это не секрет?

— Нет. Она тяжело больна.

— Что с ней? — воскликнул я.

— Диабет.

— Разве это так страшно?

— Вылечиться, очевидно, невозможно. Правда, если все время лечиться, лет двадцать проживет… Грустная история…

— Как это случилось?

— Барабаш давно уже подозревал. Как теперь выяснилось, он когда-то встретился с врачом, лечившим Лиду на курорте, и тот сказал, что, по его мнению, у Лиды диабет. Я точно не знаю. Теперь вся надежда на эндокринологический институт.

— Совсем грустная история…

Станислав помолчал.

— Не будем об этом говорить. Все равно помочь мы не можем… Лучше я теперь расскажу тебе кое-какие новости.

— Я слушаю.

— Сегодня на заседании правительства академик Саклатвала делал доклад о туннеле. Утверждено постановление о создании проектного комитета. Черняк и Довгалюк — члены комитета. Кандидатуру ботаника отстаивал Саклатвала. Не знаю, что наш Аркадий Михайлович будет в этом комитете делать. В комитете есть представители от вооруженных сил. Один из них… я. До весны проект должен быть закончен. За проект отвечают Макаренко и Самборский.

— Черняк об этом знает?

— Еще нет. Завтра узнает.

— Завтра будет в газетах?

— Нет. В газетах об этом объявят, когда начнет работать прессбюро комитета.

— Будет такое бюро?

— Признали целесообразным организовать. Все сообщения для прессы — только через него. И вообще, пока проект не будет закончен, писать нужно поменьше, потому что это еще экспериментальная работа. Ну, о прессбюро ты завтра будешь знать больше меня.

— Откуда?

— Заведующим рекомендован ты. Если ты согласишься, Саклатвала завтра подпишет приказ.

Я был до крайности удивлен.

— Почему меня? — стал я допытываться у Шелемехи.

— По моей рекомендации. Академик сразу же поддержал. Как журналист, ты достаточно популярен.

— Но я…

— …самая лучшая кандидатура, — оборвал меня Шелемеха. — Саклатвала так и сказал. Он ведь постоянный читатель твоих произведений.

Сказать правду, слышать о себе такие слова было весьма приятно, и я возражал очень невразумительно.

10. Профессора Довгалюка вызывают

С тех пор как я возглавил вышеупомянутое прессбюро, прошло две недели. Новые обязанности пока отнимали очень мало времени. Я должен был раза два в месяц давать небольшие информации о работе комитета над проектом подземного пути. И, хотя прессбюро состояло из меня одного, я по-прежнему почти все время уделял работе в журнале.

В последнее время меня волновали две вещи. Первая — болезнь Лиды. Внешне болезнь как бы и не отразилась на девушке. Но исчезли ее энергия, оптимистическое настроение, я не слышал больше ее звонкого смеха. Теперь мне приходилось видеть Лиду часто, так как она работала в одной из проектных групп. Лаборатория металлов изыскивала новые металлические сплавы, которых требовали строители туннеля. Лида испытывала новый вид специального сплава: он должен был быть более крепким, чем сталь, и более легким, чем алюминий. После окончания этой работы она собиралась ехать в санаторий лечиться.

Часто заходивший ко мне Догадов рассказывал, что в последнее время о Лиде и Барабаше много говорят. Работая в эндокринологическом институте, доктор Барабаш уже давно занимался проблемой лечения диабета, а сейчас отдался этому целиком. В ближайшее время он должен был защищать кандидатскую диссертацию о лечении диабета. Мой коллега откуда-то узнал, что, еще будучи студентом медицинского института, Барабаш проявлял к этой болезни большой интерес. Догадов рассказывал также, что Барабаш безнадежно влюблен в Лиду, а она относится к нему не слишком приветливо.

Из этих рассказов видно было, что ни Догадов, ни кто-либо другой не знали о взаимоотношениях Лиды и Макаренко.

За последнее время я только один раз видел Лиду и Макаренко вместе. Как-то утром, придя в институт к академику Саклатвале, я заметил их в институтском саду на скамье возле клумбы с астрами. Было свежее и ясное осеннее утро. Желтые кленовые листья словно ковром укрыли землю. Ни Лида, ни Макаренко не видели меня, и я издали мог их наблюдать. В их поведении, как мне показалось, чувствовалась взаимная нежность.

Чтобы не потревожить их, я ушел из сада.

Через несколько дней, зайдя к Шелемехе, я встретил там Барабаша и, оставшись с ним наедине, начал расспрашивать его о болезни Лиды.

Доктор подробно рассказал, что такое диабет, какие бывают формы диабета и чем он опасен. От вопроса, можно ли излечиться от этой болезни, он отделался дежурными фразами:

— Бывает. Во всяком случае, если беспрерывно лечиться, использовать инсулин, находиться под наблюдением врача — диабет не так страшен, как кажется.

У самого Барабаша был в последнее время болезненный вид, он сильно похудел, его порывистые движения выдавали скрытую тревогу.

Нужно сказать, что я до сих пор еще не знал как следует молодого врача. Иногда он казался мне очень хорошим, умным и симпатичным человеком, а иногда вызывал какое-то раздражение.

Я не знал, известно ли Барабашу о взаимоотношениях Лиды и Макаренко, но был уверен, что Барабаш чувствует разницу в отношении девушки к нему и к инженеру. Я знал, что семья Лиды до недавнего времени считала ее брак с доктором делом решенным. И когда слышал разную чепуху от Догадова, только улыбался. А чепуха сводилась к тому, что якобы Барабаш, изучая диабет, заразил Лиду этой болезнью, чтобы лечить ее и тем самым повысить свои шансы жениться на ней.

Вторым делом, сугубо занимавшим мои мысли, было таинственное исчезновение Тараса Чутя.

Пророчество Черняка не оправдалось: мальчик на следующее утро не появился. Телеграфные ответы, полученные железнодорожной милицией, свидетельствовали, что Тараса Чутя нигде не нашли. Не было его и в Староднепровске.

Мы узнали, что Тарас Чуть — воспитанник детского дома. Родители его несколько лет назад умерли от какой-то эпидемии. Мальчик учился в восьмом классе. Он отличался способностями и дисциплинированностью, мечтал поступить на географический факультет и стать путешественником-исследователем. О его проекте никто не знал, пока он не получил приглашение из редакции «Звезды». Только тогда он рассказал о своих замыслах. В детском доме не возражали против поездки, тем более что если бы он не попал сразу в редакцию, то заехал бы к родственникам матери, живущим совсем недалеко от вокзала.

Специальное следствие показало, что почти весь день, проведенный в поезде, мальчик лежал на полке и читал книгу. Проводник припомнил, что новый пассажир раза два просил у него чаю и, кажется, ходил обедать в вагон-ресторан. Удалось также установить, что перед вечером мальчик играл в шахматы с высоким пассажиром, севшим в поезд днем. Высокий пассажир сошел с поезда, не доезжая столицы. Был ли еще тогда Тарас на своей полке, проводник не помнил.

Аркадий Михайлович ездил в Староднепровск, но ничего там выяснить не смог. Возможно, что следователь Томазян, которому было поручено дело Тараса Чутя, знал больше, чем мы, но ничего не говорил. Он только спрашивал, когда вызывал кого-нибудь из нас к себе в связи с делом.

Прошло две недели.

Аркадий Михайлович очень нервничал, обвиняя себя в том, что из-за него Тарас исчез неведомо куда.

Что до меня, то я не смотрел на его исчезновение так пессимистично. Учитывая мечту парнишки стать географом-путешественником, я допускал, что юный фантаст решил совершить поездку поинтересней, чем визит в редакцию «Звезды» и, возможно, уже уехал за несколько тысяч километров, но скоро подаст о себе весточку.

Я как-то зашел к старику, чтобы немного успокоить его. Профессор встретил меня очень радостно, провел в свой маленький кабинет, посадил в кресло, а сам, возбужденно шагая из угла в угол, начал рассказывать, что он предпринимает для того, чтобы разыскать Тараса.

— Я хотел еще поместить в газету объявление, но следователь не позволяет. Просит немного подождать. Не понимаю. Ему все чудится какое-то преступление. А какое, скажите на милость, здесь может быть преступление? Кому этот мальчонка нужен? Денег у него не было, костюмчик и обувь дешевенькие, чемодан оставил в вагоне, калоши тоже…

Профессор остановился, задумчиво посмотрел на книжные полки, которыми были заставлены стены кабинета, и снова начал:

— Я думал, случилось какое-нибудь несчастье в дороге. Но ведь все несчастные случаи на железной дороге регистрирует железнодорожная милиция. Были в тот день два несчастных случая, но оба — со взрослыми разинями. О мальчике же ничего не известно.

Я начал развивать перед Аркадием Михайловичем свои мысли о том, куда мог исчезнуть парнишка, начитавшийся приключенческих романов. Вероятно, мальчик хотел уехать куда-то далеко, броситься в какое-то приключение.

Профессор сперва слушал меня внимательно, а после махнул рукой и бросил:

— Ерунду говорите. Ну скажите, зачем ему, уезжая куда-то, бросать калоши и чемодан?.. Нет, ничего не понимаю.

Профессор сел на диван и задумался. Я тоже молчал, обезоруженный его логикой.

Прошло несколько минут. Вдруг тишину нарушил звонок телефона. Аркадий Михайлович снял трубку и сказал:

— Ага-а!

То, что я услышал дальше, заставило меня насторожиться.

— Да, это его квартира, — сказал профессор. — Ну? Да, да, это я сам. Да, профессор Довгалюк. Слушаю вас… Откуда? Ага.

Наступила длинная пауза. Профессор внимательно слушал и вдруг взволнованно крикнул:

— Как его зовут?

Сразу же лицо его выразило крайнее разочарование.

— Нет, я такого не знаю.

Снова последовала долгая пауза.

— Кто со мною говорит? Как? Корсакова? Хорошо. Сколько к вам езды? Хорошо. Постараюсь сейчас выехать.

Когда он положил трубку, я спросил:

— Что-нибудь о Тарасе?

— Нет, — покачал головой профессор. — О каком-то Адриане Маковском. Не имею о нем ни малейшего представления.

— А что случилось, Аркадий Михайлович?

— Вы же слышали.

— Нет, это вы слышали, а не я.

— Да, да… Говорили из Демидовской хирургической больницы. У них уже две недели лежит тяжело раненный юноша Адриан Маковский. И никто в больнице не знает, есть ли у него тут какие-нибудь родные или знакомые. Сегодня он пришел в сознание и назвал, видите ли, профессора Аркадия Михайловича Довгалюка, то есть меня. А потом опять потерял сознание. Придется…

— Аркадий Михайлович, можно с вами?

— Пожалуйста. Только едем сейчас же.

11. Палата № 32

Пока профессор собирался, я задумался над фамилией неизвестного больного: она показалась мне удивительно знакомой. Адриан Маковский… Не читал ли я о нем что-то совсем недавно? Я напряг память и вспомнил, что видел это имя в одном из последних номеров вечерней газеты. Но где оно там фигурировало?

— Аркадий Михайлович, есть у вас «Вечерка» за последние числа?

— Нет. А что?

Я объяснил. Но газеты не было, и мы решили не задерживаться.

Демидовская больница находилась очень далеко, и добраться до нее было трудно. Решили ехать автобусом, так как по телефону профессору сказали, что автобусная остановка возле самой больницы.

Спустя полчаса мы подъехали к расположенному посреди небольшого леска красному трехэтажному зданию. Через калитку в железных воротах мы прошли, никого не встретив. Только у подъезда, в вестибюле, мы увидели наконец швейцара и нескольких посетителей. Швейцар не обратил на нас никакого внимания, если не считать бдительного взгляда, брошенного на нашу обувь, Очевидно, его больше всего интересовала чистота ног посетителей. Убедившись, что тут все в порядке, он не спеша возобновил разговор с какой-то старушкой.

Не успели мы осмотреться, как в вестибюль вошла сестра. Аркадий Михайлович подошел к ней и спросил:

— Скажите, пожалуйста, где можно видеть доктора Корсакову?

Пристально взглянув на него, сестра в свою очередь спросила:

— Вы профессор Довгалюк?

— Да. Меня просили сюда приехать.

— Мы с нетерпением ждем вас. Сейчас я попрошу сюда доктора.

Один из посетителей, юноша, сидевший в углу, внимательно прислушивался к разговору. Едва сестра скрылась за дверью, он подошел к Аркадию Михайловичу.

— Я тоже жду вас, профессор, — сказал он.

Довгалюк удивленно посмотрел на него.

— Моя фамилия Маковский, — сказал юноша. — Адриан Маковский.

— Прошу прощения, — Аркадий Михайлович оглядел юношу с головы до ног, — прошу прощения, но вы, как я вижу, совершенно здоровы!

— Я? Разумеется, я здоров. Меня сюда вызвали.

— И вас вызвали?

— Главный врач вызвал меня по делу о моем паспорте.

Тут память моя совершенно прояснилась. Я вспомнил, что читал в газете объявления об утерянных документах и среди них было одно с фамилией «Маковский».

— Я потерял паспорт, — объяснял тем временем юноша, — а может быть, у меня его украли. Я дал об этом объявление. Позавчера оно было напечатано в газете, а сегодня мне позвонили, позвали сюда и сказали, чтобы я ждал вас. Вы знаете, где мой паспорт?

Аркадий Михайлович посмотрел на меня поверх очков, потом повернулся к юноше, беспомощно развел руками и сказал:

— Голубчик мой, впервые слышу и о вас и о вашем паспорте. Может быть, нам объяснят, в чем дело, те, которые нас сюда вызвали?

Вернулась сестра.

— Снимите, пожалуйста, пальто и наденьте халат, — предложила она профессору. — Пойдем в палату. Доктор ждет вас возле больного.

— Со мной этот товарищ, — Аркадий Михайлович указал на меня.

— Товарищ тоже наденет халат.

Выдав нам халаты, сестра повела нас на второй этаж. В конце длинного коридора она отворила дверь в тридцать вторую палату.

В большой, с голыми стенами комнате стояли три кровати. Две были пусты, на третьей лежал больной. Над ним склонилась светловолосая женщина в халате.

Как только мы вошли, она улыбнулась профессору и сказала:

— Здравствуйте, Аркадий Михайлович. Я не видела вас больше десяти лет, но узнала сразу. Когда я училась в школе, вы преподавали нам ботанику.

Довгалюк, по всей вероятности, не узнал свою бывшую ученицу, но приветливо пожал ей руку.

— Очень приятно! Я к вашим услугам.

— Прошу вас подойти к больному и посмотреть на него. Он без сознания сейчас… Знаете ли вы его?

Склонившись вместе с профессором над больным, я пристально вглядывался в его лицо. Насколько позволяли разглядеть бинты, это был подросток со вздернутым носом и тонкими, плотно сомкнутыми губами.

— Аркадий Михайлович, ведь вы видели фотографию? — спросил я.

— Видел. Да разве по ней можно узнать?

Фотографию Тараса Чутя Аркадию Михайловичу показывали в Староднепровском детском доме.

— Может быть, и он, — проговорил наконец профессор, но уверенности в словах его не было. — Попрошу вас, — обратился он к врачу, — покажите мне его уши.

Умелые пальцы Корсаковой осторожно отогнули марлю, и из-под нее показалось сначала одно, а потом и другое ухо. Меня они ничем не поразили. Но Аркадия Михайловича этот осмотр совершенно удовлетворил.

— Видите, — прошептал он, — уши без мочек. А верх левого словно чуть-чуть срезан.

Врач, сестра и я смотрели на профессора, ничего не понимая.

— Это его приметы, — объяснил он нам, но понял его только я. — О них мне сказали в Староднепровском детском доме. Это он… он, он! — взволнованно повторял профессор.

— Вы знаете его? — спросила сестра.

— Это Тарас Чуть, — ответил профессор, не сводя глаз с больного.

— Так он не Адриан Маковский? — спросила доктор.

— Нет, Адриан Маковский сидит в вестибюле. А это Тарас Чуть… Но расскажите же нам о состоянии его здоровья и как он попал к вам.

— Присядьте, профессор.

Аркадий Михайлович сел у постели на предложенный ему стул.

— Очень прошу вас, товарищ Корсакова, объяснить нам, что с мальчиком.

— Состояние его тяжелое, но не безнадежное, — ответила та. — Правда, первые дни мы почти не верили, что он выживет. Его принесли к нам с проломленной головой и разбитой грудью. Кроме того, у него сломана рука. Его нашли возле высокого моста, по которому проходит железная дорога. По-видимому, он упал с этого моста и разбился. Мы три раза делали ему операцию. Только прошлой ночью он впервые пришел в сознание и проговорил несколько слов… Из всего, что он говорил, я разобрала только вашу фамилию, профессор. Он повторил ее несколько раз. Я и решила позвонить вам. Ведь мы ничего об этом мальчике не знаем. Мы думали, что его зовут Адрианом Маковским — при нем нашли паспорт на это имя, — но вчера, прочитав в газете объявление об утерянном паспорте на имя Адриана Маковского, мы вызвали владельца паспорта сюда.

— Видел, видел этого владельца, — кивнул профессор. Настоящий Маковский его совершенно не интересовал. — Вы мне скажите, — он показал на больного, — этот мальчик будет жить?

— Я почти уверена в этом.

— Очень вам благодарен! И имейте в виду: чужих паспортов он не крал, а своего не имел. Хотя он выглядит, как пятнадцатилетний, ему всего тринадцать лет.

Через минуту мы были в кабинете врача. Аркадий Михайлович составлял телеграмму в Староднепровск, а я звонил в редакцию, чтобы сообщить Черняку новость. Редакторский телефон был занят, и я набрал номер общего телефона. Трубку снял Догадов. Он сразу узнал мой голос.

— Послушай, друг, — закричал я, — позови редактора. Важная новость.

— А что именно?

— Скажи, что нашелся Тарас Чуть.

— Где?

— Зови скорее!

— Он жив?

— Жив, жив! Давай Антона Павловича.

Черняк прибежал немедленно и, судя по голосу, чуть не плясал у телефона.

— Сейчас я приеду к вам на машине, — взволнованно сказал он. — Как проехать?.. Ну, ждите. Позвони следователю, я за ним заеду.

Прокуратура откликнулась сразу.

— Хорошо, — сказал, выслушав меня, Томазян. — Вы еще кого-нибудь оповестили о Тарасе, кроме меня?

Я сказал.

— Не следовало бы… Больше никому не говорите и предупредите всех, чтобы об этом деле не разговаривали. Телеграмму в Староднепровск без меня не посылайте. Маковского задержите до моего приезда.

12. Спор

Академик Саклатвала, встречая меня, любезно улыбался, и, казалось, в его глазах светилось даже сочувствие.

В самом деле, заведующий прессбюро — это человек, которому по должности положено заботиться о многочисленных статьях, посвященных строительству, о специальных страницах в газетах, о широкой популяризации всего, что касается проектируемого туннеля. Но у меня пока все обстояло наоборот. Два раза в месяц я писал коротенькие информационные заметки. Кроме этого, мои обязанности сводились к беседам с журналистами. Они интересовались будущим строительством, а мне приходилось убеждать их, что сейчас писать что-либо о туннеле нет никакого смысла.

— Не огорчайтесь, — несколько раз говорил мне Саклатвала. — Скоро обстоятельства изменятся. Будет и на вашей улице веселее.

Наконец академик вызвал меня и сказал, что в ближайшие дни начнет набирать штат для моего бюро.

Это было в начале зимы. У академика Саклатвалы снова собрались видные специалисты. Заседал комитет проектирования колоссального подземного строительства. Мое место было за небольшим столиком, рядом со стенографисткой. Лучшее место, чтобы наблюдать и слушать. Я видел известных ученых, инженеров, экономистов и среди них — трех моих друзей: профессора Довгалюка, Антона Павловича Черняка и майора Шелемеху. Летчик сидел на краю длинного стола между двумя военными — инженер-полковником и просто полковником. Этих военных я видел впервые. Они вместе с Шелемехой представляли Министерство вооруженных сил и Генеральный штаб.

Самыми молодыми среди присутствующих были инженеры Макаренко и Самборский. Я обратил внимание на то, что они, хотя и сидели рядом, почти не разговаривали и не смотрели друг на друга.

Академик Саклатвала открыл заседание.

— Товарищи, — начал он, — есть указание правительства ускорить работу. Эскиз проекта почти закончен. Итак, если мы признаем принципиально возможным начать подготовку к строительству, правительство немедленно выделит на это необходимые средства. Наряду с работой по окончанию проекта можно будет начать заготовку материалов, проектирование и даже строительство соответствующих заводов, электростанций, организовать геолого-геодезическую разведку, а также заложить на трассе нашего пути некоторые шахты. Сейчас мы заслушаем информацию представителя Генерального штаба в нашем комитете полковника Файзулова, а потом инженеров Макаренко и Самборского.

Полковник Файзулов тоже сказал немного, но из его выступления мы узнали, что за рубежом уже известно о подготовке к какому-то подземному строительству в нашем Союзе.

— Там еще не имеют достаточного представления о значении этого строительства, — говорил полковник, — но, очевидно, скоро это представление получат. Нет никакого сомнения в том, что задуманное нами сооружение, будучи своевременно завершено, приобретет огромное оборонное значение. Я подчеркиваю слово «своевременно». Почему? Для нас не секрет, что в некоторых странах реакционные элементы захватили власть и начали лихорадочно готовиться к войне против нас. Благодаря целому ряду изобретений в области военной техники они чувствуют себя достаточно сильными. Но в данный момент у них еще не все готово. Сейчас напасть они нас не смогут. Им требуется время для приготовлений. Основное их преимущество над нами, как они полагают, заключается в том, что раньше, с точки зрения их стратегии, считалось главным нашим преимуществом, а именно — величина нашей территории. Они хотят подготовить две сильные армии: одну на востоке, другой на западе — и рассчитывают, что удар с двух сторон непременно даст им победу, потому что на расстоянии в четверть земного меридиана мы не сможем быстро маневрировать своими силами. Постройка туннеля даст нам возможность в течение трех дней перебрасывать войска с одного фронта на другой. А это разобьет их замыслы… Разумеется, засекретить наше строительство не удастся. Шила в мешке не утаишь. А тут шило такое, что пройдет через всю нашу страну до самого Тихого океана. Вот почему мы стоим за возможно более скорое начало и окончание строительства. Военное командование выделило нас троих для работы в комитете, а потом — в совете начальника строительства. Я представляю Генеральный штаб, а инженер-полковник Дубков и майор Шелемеха — Министерство вооруженных сил. Первый будет заниматься оборонно-техническими сооружениями, а второй — вопросами обороны надземных строений с воздуха.

После полковника Файзулова докладывали Макаренко и Самборский. Странное дело: споры, возникшие между инженерами в самом начале работы, теперь разгорелись еще сильнее. Единственное, в чем они были согласны, — это намеченная трасса туннеля: пятьдесят шестая параллель и ни на шаг от нее! Но, когда речь заходила о диаметре, о внутреннем оборудовании, о количестве материалов, энергии, рабочей силе, тут мнения их расходились.

— Макаренко хочет строить туннель с излишним великолепием, — уверял Самборский. — Но туннель — не метрополитен. Сегодня страна еще не может позволить себе такой роскоши, да это и не нужно. Предложения Макаренко обойдутся в лишних два, а может быть, и три миллиарда рублей, работы затянутся на лишний год!

И, когда он приводил цифры, с ним нельзя было не согласиться.

В противоположность ему, доводы Макаренко были обоснованы недостаточно. Он главным образом настаивал на том, что такое сооружение должно быть долговечным, а потому большие траты оправданы.

Снова, как и прежде, большинство присутствующих поддерживало Самборского.

Военные представители по этому поводу не выступали. Полковник Файзулов подошел к Саклатвале и тихо сказал ему, что в этих вопросах у них тоже нет единого мнения и они должны посоветоваться с высшим командованием.

Я сидел неподалеку и слышал этот разговор. Меня очень заинтересовало, кто же из военных поддерживает Макаренко.

Заседание окончилось. Саклатвала прекратил дебаты заявлением, что выступления членов комитета дают ему смелость в ближайшие дни доложить правительству о возможности начать подготовительные работы. Что касается установок Макаренко и Самборского, он обещает объективно изложить правительству их содержание.

— Кроме того, — сказал академик, — глава правительства лично ознакомится со стенограммой наших выступлений.

После заседания академик на несколько минут задержал меня, и я спросил у него:

— О несогласиях между Самборским и Макаренко можно писать?

— Разумеется, можно, — чуть улыбнувшись, ответил он. — Только я просил бы делать это в академическом, так сказать, плане. Окончательно мы условимся обо всем после моего доклада правительству.

В вестибюле я догнал Шелемеху и Аркадия Михайловича. Летчик любезно предложил довезти и меня в своей машине.

Дорогой мы с Аркадием Михайловичем много говорили, а Шелемеха молчал. Я высказал мнение, что аргументы Самборского убедительнее, чем доводы Макаренко. Профессор согласился со мной.

— Мне кажется, — сказал он, — что поведение Макаренко можно объяснить только его упрямством. Эта черта всегда была в его характере. Я помню его совсем мальчишкой. Он и тогда был такой же… Это постоянно вредит ему в жизни.

— Во всяком случае, — заметил я, — это может привести к тому, что Макаренко не будет работать на строительстве.

— Конечно. Он такой, что может отказаться, если сделают не по нем.

— Нет, это вы слишком, — отозвался наконец майор. — Работать он будет, Аркадий Михайлович. И… я, знаете, не убежден доводами Самборского. Правда, в технике я слаб. Может быть, меня убеждают не столько цифры, сколько… Самборский, конечно, выступал очень пылко, но…

— Что «но»? — спросил Аркадий Михайлович.

Я был удивлен. Сколько я помнил, Шелемеха всегда говорил очень уверенно и ясно, без пауз и умолчаний.

— …но я согласен с аргументами Макаренко, — подумав, сказал он.

— Отчасти вы правы, — задумчиво сказал профессор. — Макаренко фантаст. Поэтому у него перспектива больше. Зато Самборский непревзойденный мастер любого конкретного дела.

Мое любопытство в отношении того, кто из военных поддерживает Макаренко, было удовлетворено.

Шелемеха внезапно перевел разговор на другую тему. Он спросил Аркадия Михайловича, как здоровье Тараса Чутя.

— Мальчик выздоравливает, хотя выглядит очень плохо и говорить еще не может, — охотно ответил профессор. — К нему никого не пускают. Это Томазян, как мне кажется, распорядился, чтобы Тараса никто не видел.

— Когда же выяснится наконец, как он попал с поезда в больницу?

— Не знаю. Я сам этим очень интересуюсь.

— Когда можно будет с Тарасом говорить, вы, Аркадий Михайлович, позовите и меня.

— Хорошо.

Я обратился к профессору с той же просьбой и получил его согласие. Тем временем мы подъехали к гостинице, и я вышел из машины.

В гостинице портье сообщил мне, что меня ожидает дама. Очень удивленный, я быстро поднялся в приемную.

Действительно, в пустой приемной, повернувшись лицом к окну, стояла женщина. На ней было элегантное пальто из серого каракуля и такая же шапочка. По-видимому, она очень внимательно всматривалась в сумеречную темноту за окном, а может быть, глубоко задумалась, потому что обернулась только тогда, когда я подошел совсем близко и спросил:

— Простите, вы хотели…

Я не договорил. Она порывисто обернулась. Представьте себе мое удивление — передо мной стояла Лида Шелемеха.

— Да, Олекса Мартынович, у меня к вам просьба.

— Зайдемте ко мне.

13. Разговор с Лидой Шелемеха

Не сняв пальто и не слушая моих приглашений присесть, Лида остановилась посреди комнаты. Светлые пряди волос, выбившись из-под шапочки, прикрывали ее ухо и щеку. Сильная электрическая лампочка освещала девушку, давая возможность видеть каждую черточку ее лица.

«Зачем она пришла, что случилось?» — думал я, но, не решаясь спросить, заговорил о заседании комитета.

В глазах Лиды блеснул интерес. Перебив меня, она спросила:

— Разумеется, Ярослав был там?

— Макаренко? Был.

Она прошлась по комнате и зажгла настольную лампу.

— Электричество режет мне глаза. Погасите, пожалуйста, верхний свет.

Я поспешил выполнить ее просьбу. Лида села в кресло и достала из сумочки конверт.

— Я прошу вас передать это письмо инженеру Макаренко. Я хотела послать письмо почтой, но не уверена, что оно до него дойдет.

Я был удивлен. Зачем ей передавать письмо? Ведь она могла поговорить с Макаренко, тем более что он живет в этой же гостинице и уже, вероятно, дома.

— Вас удивляет моя просьба? Я уезжаю на два месяца в Ессентуки. Мой поезд отходит на рассвете… А я уже десять дней не могу увидеться с Ярославом.

— Почему? — вырвалось у меня.

— Инженер Макаренко занят работой, — с иронией сказала Лида. — Десять дней назад он исчез, чтобы поработать над своим проектом. Я думала, что сегодня он вернется к себе в гостиницу, но, оказывается, он снова звонил сюда, что еще несколько дней его не будет.

Для меня это было новостью. Правда, я знал, что Макаренко много работает, но о его исчезновении ничего не слышал.

— Это манера инженера Макаренко, — с горечью сказала Лида. — Свою работу он ставит превыше всего.

— Да, он много работает. Энергичный и настойчивый человек.

— Возможно… Когда он появится, пожалуйста, передайте ему письмо. Вы ведь соседи… И… я надеюсь, вы никому не расскажете об этом маленьком поручении.

— Обещаю, — торжественно сказал я.

Она отдала мне письмо.

Некоторое время мы молчали. Потом Лида встала и протянула мне на прощание руку. Я не знаю, что меня толкнуло на это, но у меня вырвалось:

— Лидия Дмитриевна, я перед вами виноват.

— В чем? — удивленно посмотрела она на меня.

Я помолчал, досадуя на свою несдержанность.

— У меня ваша сумочка… которую вы потеряли у моря…

Лида вспыхнула.

— Уверяю вас, никто об этом не знает. Я хотел ее вернуть, но не знал, чья она… Потом догадался… Мне очень совестно…

— Вы прочитали письмо, которое там было?

Я склонил голову. Последовало долгое молчание.

— Верните мне его, пожалуйста.

Пришлось вытащить из шкафа большой чемодан и достать из него сумочку, которую до сих пор я так старательно оберегал от чужого глаза.

Лида открыла сумочку, перебрала ее содержимое и вынула письмо.

Читала она его долго и внимательно. Сидя против нее, я видел, как менялось выражение ее лица. Наверное, это письмо было для нее очень ценным. Да иначе и быть не могло.

Я любовался Снежной Королевой, как называл ее Ярослав Макаренко. Правда, болезнь уже отразилась на ней, а может быть, и взаимоотношения с Макаренко сыграли роль. Я вспомнил слова Барабаша, что при диабете больному нельзя нервничать, очень вредны острые душевные переживания, так как они усиливают болезнь, ускоряют ее развитие.

Лида дочитала письмо, сложила его и положила в сумочку, с которой пришла сюда.

— Вы не в претензии, что я забираю вашу находку?

— Лидия Дмитриевна!

— Я очень вам благодарна. В сумке, кажется, не было ни одного предмета, который указывал бы, кому она принадлежит. Итак, я не могу сердиться на вас за то, что вы прочитали письмо… Как вы ее нашли?

— Вы припоминаете вечер у моря накануне вашего отъезда с курорта домой?.. Я ждал вас тогда с этой сумочкой до полуночи, не читая письма.

— Откуда вы знали, что на следующий день я должна уехать?

— Я слышал ваш разговор с…

— …с Юрой… Это вы сидели на скамейке, когда мы пришли на набережную?

— Я.

Девушка легонько вздохнула.

— Лидия Дмитриевна, что вас так волнует? Я вижу, в последнее время вы очень нервничаете. Неужели из-за нездоровья?

Болезненно улыбаясь, она посмотрела на меня:

— Вы дипломат, Олекса Мартынович. Я вспоминаю, как вы сравнивали меня с белой розой. К сожалению, я не знала тогда, что вы читали это письмо.

— Уверяю вас, я сказал это только потому, что чувствовал правильность сравнения, сделанного когда-то Ярославом Васильевичем.

— Я ни в чем вас не виню. Я вспомнила просто так. Вы хотите о чем-нибудь спросить меня?.. Но вы и так знаете больше, чем кто-либо другой.

— Позвольте мне быть с вами совсем откровенным. После того как я догадался, кто автор этого письма и кому оно адресовано, я узнал и много другого… Но совсем не все.

— Вы хотите знать все?

— Нет, простите. Хотя моя профессия и требует, чтобы я ко всему проявлял интерес, но в данном случае это было бы нечто большее, чем даже неделикатность. Просто я не понимаю, почему вы нервничаете, когда вам это вредно. И сержусь на вас за это.

— Иначе говоря, вы обвиняете меня?

— Если друг может обвинять.

Лида сдвинула шапочку и рассматривала светлое пятно на столе.

Я чувствовал себя неловко. Без сомнения, девушка считает, что я вмешиваюсь в дело, которое меня не касается и не должно касаться.

— Знаете, — неожиданно проговорила Лида, — я вам доверяю… Вам покажется странным… но нужно ведь с кем-нибудь поделиться своими мыслями… Я сама себя не понимаю. Может быть, вам удастся понять…

Она с минуту помолчала, потом, волнуясь, заговорила снова:

— Когда-то — это было несколько лет назад — я случайно встретила Ярослава. Не скажу, чтобы он сразу мне понравился… Но вы знаете об этом из его письма… Когда он уехал, я часто думала о нем. И неожиданная встреча на маленькой станции — она казалась мне шуткой — поразила меня. Мне показалось, что я начинаю его любить… Тогда я была на первом курсе, а он готовился к защите дипломной работы. Мы провели вместе несколько чудесных дней. Я всегда с большим удовольствием вспоминаю эти дни. Сколько было смеха и радости!.. Те чудесные дни, казалось, предвещали нам радостное будущее. Мы стали большими друзьями… хотя перед расставанием и поспорили. Я настаивала, чтобы он поскорее защитил свой дипломный проект и сейчас же после этого переехал в наш город. Он почти согласился, но твердо обещать отказался. Мы разъехались. Очень скоро Ярослав написал мне, но я на его письмо не ответила. Я спрашивала себя: действительно ли я так сильно люблю его, что должна связать с ним свою жизнь? И мне почему-то начало казаться, что это только увлечение, которое быстро пройдет. В другом письме он написал, что в ближайшее время приехать не сможет. Я рассердилась и снова не ответила. Только после четвертого письма я ему написала. В этом письме он упрекал меня за молчание и заявлял, что он пишет в последний раз. Я испугалась и ответила. Потом написала еще одно письмо, в котором почти призналась, что люблю его. Оба мои письма вернулись с надписью, что адресат выехал… Ну, а это письмо я получила после длинного перерыва.

— И вы ничего не слышали о нем?

— Нет.

Я внимательно смотрел на нее.

— Спустя некоторое время появился Юра. Собственно, я с ним очень давно знакома. Мы вместе учились в школе. Это прекрасный человек. Я люблю его за ум, за работоспособность, за чуткость, за доброту… Мы часто проводили с ним вместе и каникулы. Сначала мы были с ним в одном институте, но через год он перешел в медицинский. Вот почему он окончил позже меня. Юра был дружен со всеми моими товарищами, к нему очень хорошо относились в моей семье, хотя Станислав иногда и подшучивал над ним. Я знала, что Юра любит меня. Такая любовь встречается редко. Для Юры никто не существует, кроме меня… Дальнейшее вам известно. Снова появился Ярослав… Я не буду от вас скрывать… Я до сих пор его не понимаю. Может быть, моя болезнь… Вы знаете, что я безнадежна, хотя можно прожить еще лет двадцать… Лучше нам с Ярославом не встречаться. Работа поможет ему забыть меня.

Я покачал головой:

— Лидия Дмитриевна, на таких, как Ярослав, не нужно сердиться.

— Не понимаю.

— Говорят, что великий изобретатель Эдисон в день своей женитьбы зашел в лабораторию и так увлекся каким-то исследованием, что позабыл о свадьбе. Невеста и гости прождали полдня и едва разыскали его.

— Вы меня не понимаете, Олекса Мартынович. Я не ревную его к работе. Я сама люблю работать и знаю, что значит отдаваться работе. Но для нормального человека во всем существуют границы… Впрочем, дело не в этом. Вы не понимаете, что со мною происходит.

— Я понимаю вас, Лидия Дмитриевна. Я уверен, что вы любите Ярослава, но боитесь сделать больно Юрию. Мне не верится, что вы действительно любите Юрия.

— Оставьте! — нервно проговорила девушка и поднялась с кресла. — И довольно об этом. Вот письмо. Прошу передать его Макаренко… Спокойной ночи!

Я выразил свое удовлетворение тем, что завтра она едет на курорт. Там она все спокойно обдумает, снова обретет душевное равновесие, потому что с нею не будет ни Юрия, ни Ярослава.

Лида резко покачала головой.

— Юра едет со мной. Он сейчас работает над диссертацией, тема которой связана с моей болезнью… Очевидно, он ищет новые способы ее лечения. До свиданья.

— До свиданья, — тихо ответил я.

«Кого же из них она любит?» — задумался я.

Вдруг, уже у самой двери, Лида обернулась:

— Юра сменил свою профессию ради меня. Он специально перешел в медицинский институт, когда узнал, что я заболела. Он посвятил мне свою жизнь… — Она не закончила, потому что в это мгновение в дверь постучали.

Лида повернулась и столкнулась в дверях с Догадовым.

— Можно? — спросил он.

— Прошу, входите, — пригласил я его, а сам выскочил вслед за Лидой, надеясь, что она скажет что-нибудь еще.

Но девушка уже спускалась в вестибюль.

— Так вот кто у вас бывает! — с усмешкой сказал Догадов, когда я возвратился в комнату.

Я взглянул на него так, что усмешка мгновенно исчезла с его лица.

— Лидия Дмитриевна Шелемеха завтра уезжает в Ессентуки и любезно занесла мне некоторые сведения о лаборатории металлов, где она работает, — холодно пояснил я. — Как вам известно, я писал об этой лаборатории и буду писать еще.

— Знаю, знаю… Прекрасный очерк у вас получился.

Это было сказано так искренне, что я изменил тон и позвонил в ресторан, попросив принести легкий ужин. Догадов не отказался от предложения разделить трапезу.

Когда официант принес ужин, Догадов сказал:

— Я к вам зашел с новостью.

— С какой именно?

— Скоро мы с вами распрощаемся. Я уезжаю.

— Куда?

— Надоело сидеть и возиться с правкой корреспонденции. Хочу писать сам. Я договорился с Антоном Павловичем, что поеду специальным корреспондентом «Звезды» на Урал. Подвластная мне территория — весь Урал и вся Западная Сибирь до самого Байкала.

— Ого! Тогда я, по всей вероятности, весной приеду к вам в гости. Ну, а Новый год вы все же встретите здесь?

— Должно быть. Говорят, что на встрече Нового года в редакции будет много выдающихся людей. Антон Павлович надеется даже на Саклатвалу, хотя академик никогда не ходит на банкеты.

— Не знаете, кого еще приглашают?

— Видел у секретарши список. Все старые наши друзья и новые светила технической мысли — Самборский и Макаренко… Кстати, говорят, будто Самборский в разговоре с кем-то сказал о Макаренко: «Не будь он моим бывшим другом, я сказал бы, что это вредитель». В чем дело? Они поссорились?

— Не имею ни малейшего представления, — ответил я и, зная склонность моего коллеги посплетничать, промолчал о сегодняшнем заседании комитета.

14. Под елкой

В конце декабря погода начала портиться. Наступила оттепель. В городе совершенно исчез снег и не осталось никаких признаков зимы. Казалось, вернулась осень с туманами, дождями и грязью. Метеорологи сообщали о вторжении на Европейский континент теплых масс воздуха, жонглировали циклонами и антициклонами, но на вопрос, интересовавший обыкновенных граждан, а особенно конькобежцев, хоккеистов, лыжников и вообще любителей зимнего спорта, когда снова начнутся морозы и выпадет снег, не отвечали. Перед Новым годом стало так тепло, что паровое отопление в домах едва действовало. Было смешно смотреть, как, шлепая по грязи, прохожие тащат на плечах елки.

Несмотря на осеннюю погоду, люди все-таки готовились к встрече Нового года, к елке.

Редакция «Звезды» тоже деятельно готовилась к новогоднему празднику. Тридцатого утром мне принесли оттуда билет с приглашением «на новогодний вечер под заснеженной елкой». Было еще несколько приглашений, но я с благодарностью отклонил их.

Кроме, так сказать, служебного патриотизма, у меня было очень важное основание встречать Новый год именно в редакции. Стало известно, что тридцать первого декабря правительство слушает доклад академика Саклатвалы.

На заседание членов правительства никого из комитета не пригласили, но Черняк должен был увидеться с академиком сразу же после окончания заседания, а от него приехать в редакцию на вечер…

Одно препятствие едва не помешало мне пойти на встречу Нового года. Я мог встретить там Макаренко. Я должен был отдать инженеру письмо Лиды, но вот уже несколько дней искал это письмо и никак не мог найти. Куда оно девалось — я никак не мог понять.

Не раз случалось, что я прятал какую-нибудь нужную вещь и находил ее только через несколько месяцев. По всей вероятности, то же самое случилось и теперь. Я страшно ругал себя за неряшливость и беспорядочность. Снова и снова я обыскивал всю комнату — письмо словно растаяло. Но не могло же оно по божьей воле исчезнуть!

Перед тем как ехать на вечер, я еще раз поискал его и, не найдя, оделся и вышел.

В редакцию я приехал без четверти одиннадцать и застал там довольно много народа. Черняка еще не было. Не было также и Шелемехи. В одном из углов я увидел Самборского, а в большой комнате, возле роскошной елки, — Макаренко. Догадов держал его под руку и что-то рассказывал. Я подошел к ним.

Догадов сразу же ухватился за меня, затараторил о своем отъезде на следующий день, оставил мне кучу поручений: способствовать помещению его корреспонденций, отвечать на письма, последить за своевременным переводом гонораров — все, что может сказать друг-журналист, когда уезжает в длительную командировку.

— Мы еще успеем обо всем условиться, — сказал я ему. — Дайте посмотреть на елку.

— Елка необыкновенная, — проговорил Ярослав.

Действительно, елка, густая, развесистая, с широким основанием, с блестящими ярко-зелеными иголками, была замечательно красива. На ее верхушке сияли семь серебристых звезд, напоминавших созвездие Малой Медведицы; самая высокая из них должна была быть Полярной звездой. На золотых и серебряных цепочках, опоясавших елку, слегка покачивались куклы и игрушки. Первые, чуть шаржированные, напоминали всех известных техников, ученых, которые чем-либо прославились за минувший год. Вторые были маленькими моделями машин и аппаратов, появившихся за это время. Еще ниже шел специальный ярус детских игрушек, которые за последний месяц выпустили или приняли к производству детские фабрики.

— Следите за елкой, — сказал Догадов, — я вам что-то сейчас покажу.

Он подошел к стене и щелкнул черным выключателем. Тихонько загудел мотор, и елка медленно закружилась перед нами, показывая себя во всей красе.

— Техники не могут без выдумок, даже когда речь идет о елке, — засмеялся Ярослав.

Догадов остановил елку и отправился в другие комнаты. Мы еще немного постояли возле дерева и тоже отошли, чтобы осмотреть небольшую выставку каких-то загадочных картинок на стенах, которыми Черняк хотел привлечь внимание гостей.

— Ярослав Васильевич, — обратился я к инженеру, — я очень виноват перед вами.

— А что такое?

— Когда Лидия Дмитриевна уезжала на курорт, она оставила мне для вас письмо…

Инженер исподлобья посмотрел на меня.

— Это письмо я, как мне казалось, положил в ящик стола, но не мог найти, когда ехал сюда… У меня иногда бывает такое, — скороговоркой объяснил я.

— Вы уверены, что найдете его?

— Обязательно. Оно не могло исчезнуть из комнаты.

— Я вас очень прошу.

— Завтра с утра все пересмотрю и во что бы то ни стало найду.

— Может быть, мне завтра утром постучать к вам, чтобы вы не забыли?

— Хорошо, пожалуйста. Как только проснетесь, заходите.

Приглашая его, я был неспокоен. «Ну, а если не найду?» — мучила меня мысль.

— А почему она передала письмо через вас?

— Она искала вас, но не могла найти. Вы куда-то исчезли.

— Я работал, — коротко сказал Макаренко.

В этот момент приехал Антон Павлович.

Он сразу же подошел к столу, поздоровался со всеми и попросил побыстрее занять места. Напротив висели часы, и редактор нетерпеливо поглядывал на них. Через несколько минут должно было пробить двенадцать.

Было без четверти двенадцать, когда мы сели за стол. Я оказался возле Самборского, который успел уже пошутить с соседом с другой стороны и посмеяться над гостем, сидящим напротив.

— Вы знаете, — сказал мне Самборский, — я волнуюсь.

— Я тоже.

— По той же причине?

— Ну, конечно!

Мы понимали друг друга, потому что оба ждали сообщения Антона Павловича о заседании правительства и результатах доклада Саклатвалы. Редактор поднялся с бокалом в руке:

— Этот бокал, — сказал он, — я поднимаю за минувший год, за год наших успехов, за год, в котором родилась необыкновенная идея сверхскоростного подземного пути между Западом и Востоком. Отмечаю: наша редакция была тем местом, где эта идея зародилась.

Гости шумно откликнулись на этот тост. Сразу же Антон Павлович распорядился налить еще вина в бокалы. Мы едва успели выполнить его приказ, как обе стрелки часов подошли к двенадцати. Послышался первый удар полночного боя, и хозяин произнес новый тост:

— За новые замечательные успехи, за год, когда начнется осуществление гениальной идеи, за Новый год!

Мы поддержали оратора громким «ура».

— Товарищи, — продолжал Антон Павлович, — сегодня наше правительство слушало доклад академика Саклатвалы и решило с первого января начать строительство Глубинного пути. Так названа новая дорога между Востоком и Западом.

Вспыхнула буря выкриков и рукоплесканий, захлопали пробки из бутылок с шампанским, зазвенели бокалы.

Только два человека остались неподвижными и с бокалами в руках смотрели на Антона Павловича, ожидая, что он скажет еще. Это были Самборский и Макаренко. У первого дрожала рука, второй ничем не выдавал своего волнения. Я понимал, что оба инженера хотят услышать, какому из двух вариантов правительство отдало предпочтение.

Догадов тоже следил за Самборским и Макаренко. Иногда он испытующе поглядывал на меня, не понимая, должно быть, странного поведения молодых инженеров.

Но Черняк предложил еще один тост — за начальника строительства Глубинного пути. Все с любопытством ждали, кого он назовет.

— Начальником строительства правительство назначило академика Саклатвалу!

В честь академика вспыхнула овация, какой мог бы позавидовать самый выдающийся ученый.

В первом часу ночи, после музыки, пения и поздравлений, радио передало ту самую новость, о которой мы узнали от Антона Павловича. Итак, замысел, родившийся в детской голове в виде фантастической, причудливой «идеи», начинал становиться действительностью.

Бесспорно, здесь была заслуга и нашей «Звезды», и Черняк этим гордился.

Но знает ли о постановлении один из самых деятельных членов нашего коллектива — профессор Довгалюк? При первой возможности я подошел к редактору и спросил, звонил ли он Аркадию Михайловичу.

— Нет. Но он знает. При мне секретарь Саклатвалы говорил по телефону с членами совета… Ведь утвержден совет строительства… Профессора Довгалюка назначили членом совета… Меня тоже…

— Поздравляю, Антон Павлович!

— Спасибо. Между прочим, у меня поручение от Саклатвалы переговорить с тобой.

Черняк отвел меня в сторону. Я был уверен, что речь пойдет о деятельности прессбюро.

— Академик думает, что ты с твоим характером не совсем подходишь для такой работы, как заведование прессбюро.

Меня бросило в жар. Правда, заведовать кем-либо или чем-либо я никогда не любил и не умел. Но заведовать прессбюро такого строительства! Об этом бесспорно можно только мечтать. Ведь я был бы в курсе самых необыкновенных и интересных событий. И вообще, не очень-то приятно услышать о себе отрицательное мнение Саклатвалы. Вероятно, волнение отразилось на моем лице, потому что Черняк усмехнулся и успокаивающе сказал:

— Саклатвала очень ценит тебя и считает, что тебе нужно найти соответствующее применение… Хотел бы ты объехать вокруг света и одновременно оказать большую услугу строительству?

— Это интересно, — равнодушно произнес я.

— Мы посылаем за границу специальную техническую миссию для ознакомления с техникой тамошнего туннелестроительства и разными техническими новинками. В состав миссии войдет много специалистов, которые будут каждые два-три месяца меняться. Нужен ответственный секретарь миссии. Ему придется пробыть за границей не меньше года и очень много путешествовать. Саклатвала просил меня узнать, согласен ли ты поехать таким секретарем.

— Ты мог бы ответить и не спрашивая. Что может быть интереснее, чем путешествие вокруг света?

Вероятно, глаза у меня заблестели, потому что Черняк засмеялся.

— Итак, — сказал он мне, — позвони завтра в секретариат Саклатвалы.

Антон Павлович кивнул, собираясь отойти от меня.

— А как проект? — остановил я его. — Чей вариант? Макаренко или Самборского?

Черняк немного помолчал.

— Кажется, правительство передало все на рассмотрение Саклатвалы. Официально ни тот, ни другой вариант не утверждены. Есть третий вариант, самого Саклатвалы. Но он… он мало чем отличается от варианта Макаренко.

— Гм!.. Удивительно!

— Я сам удивлен. Этот молодой человек, видимо, имеет большое влияние на старика. Но вариант Макаренко нельзя было утвердить. Против него все, кроме Саклатвалы и военных. Последние, собственно, заняли позицию нейтралитета.

Гости требовали редактора, и мы были вынуждены прервать разговор.

Я вернулся на свое место взволнованный, в радостно-приподнятом настроении. В моем воображении уже замелькали пароходы, самолеты, поезда, автомобили, которые понесут меня через океаны и континенты, возникли большие города обоих полушарий.

В третьем часу, в разгар танцев, я решил поехать домой, так как танцую не очень хорошо и дамы не заинтересованы в таком кавалере.

Догадов, который уже находился в весьма приподнятом настроении и не очень твердо держался на ногах, поехал меня провожать.

Несмотря на позднее время, на улицах было шумно и людно, светились разноцветные фонарики, на площади вспыхивали фейерверки, рассекали небо ракеты.

Погода изменилась к лучшему. Похолодало, падал снежок.

В гостинице тоже встречали Новый год. Дверь в ресторан была широко раскрыта. Там играла музыка, и даже в вестибюле танцевало несколько пар.

Как только мы очутились в номере, Догадов вытащил из кармана бутылку шампанского и пожелал выпить за свой отъезд.

— Послушайте, — сказал он, — Антон Павлович говорил, что вы тоже едете… Куда?

— Кажется, буду путешествовать вокруг света…

— Что вы? Здорово!.. Завидую вам. И надолго?

— Успею соскучиться.

Мы еще долго разговаривали, и он ушел от меня около пяти. Мне запомнились его последние слова, сказанные уже у выхода:

— Знаете, Олекса, мне кажется, что этот Макаренко — либо нечто страшное, либо гениальный человек.

15. Тарас Чуть

Я проснулся от стука в дверь. Часы показывали пять минут десятого. Я вслух выругал неожиданного посетителя, помешавшего мне спать. Являться в такой ранний час первого января — это ведь просто нахальство. Сначала я хотел притвориться, что сплю, но в дверь сыпались равномерные, не очень громкие, но и не тихие удары. Пришлось встать и открыть.

За дверью стоял Макаренко. Молодой человек извинился.

— Не сердитесь на меня за то, что я так рано вас разбудил. Через час я покидаю гостиницу.

— Пожалуйста, пожалуйста. А что случилось?

— Нужно быть в институте — завтра я по делам строительства выезжаю в Иркутск.

— Простите, что я не одет, но я недавно лег. Сейчас начну поиски.

«Он так торопится, — тем временем думал я, — ну, а если не найду?»

Вообще надежды найти письмо у меня не было ни в течение нескольких минут, ни даже в течение часа. Сказать же это я не решался.

Инженер, нетерпеливо ожидая, стоял посреди комнаты.

Я предложил ему присесть, подошел к столу и выдвинул средний ящик. Уже несколько раз перед тем я рылся в этом ящике, но письма не находил. И сейчас я стал перебирать каждый листок, каждую мелочь. В ящике лежало несколько журналов. Я поднял один, другой — и с облегчением вздохнул: письмо Лиды оказалось между ними. Я отдал его Макаренко.

Он поблагодарил, пожал мне руку, сказал, что надеется видеть меня в Иркутске, и поспешно вышел из комнаты.

Заглянув еще раз в ящик, я развел руками и хотел снова завалиться в постель, но зазвонил телефон. Говорила секретарша академика Саклатвалы. Он вызывал меня к себе сегодня в восемь часов вечера.

Телефон зазвонил вторично. На этот раз я узнал голос Аркадия Михайловича.

— Вы не спите, голубчик? Хотите поехать к Тарасу? Наконец-то доктора разрешили проведать его и поговорить.

— Очень хочу. Когда вы едете?

— Сейчас. Заехать за вами?

— Обязательно!

— Вы, верно, еще в постели?

— Почти.

— Ну, быстренько одевайтесь.

Едва я вышел из-под душа, портье позвонил мне и сказал, что меня ожидает машина.

Выбежав из гостиницы, я увидел в автомобиле следователя Томазяна и Аркадия Михайловича.

— А Шелемеха, а Черняк? — спросил я, здороваясь с ними.

— Шелемеха только что поехал к Саклатвале, академик его вызвал. А Черняк, вероятно, спит непробудным сном. Я к нему не дозвонился.

Автомобиль медленно двигался по людным улицам. Томазян сидел за рулем. Мне видна была только его широкая спина. Иногда в зеркальце над рулем появлялось спокойное худощавое лицо.

Со следователем я познакомился, когда он вызвал меня, чтобы допросить по делу об исчезновении Тараса. С тех пор прошло много времени, но мы ни разу не встретились. Я слышал о нем как о человеке настойчивом, проницательном и очень способном, однако с делом Тараса Чутя ему не повезло. Происшествие с мальчиком оставалось тайной. Адриан Маковский, которого Томазян на несколько дней задержал, доказал свое алиби. Оставалось ждать, пока Тарас сколько-нибудь окрепнет и все расскажет сам.

Когда машина очутилась за городом, Томазян погнал ее с бешеной скоростью. В несколько минут мы доехали до больницы и остановились перед воротами. Томазян дал несколько длинных гудков. Ворота никто не отворял. Но вот из калитки выскочил маленького роста мужчина и возмущенно закричал, что мы нарушаем тишину и покой в зоне больницы. Человек имел сонный вид и явно был недоволен. Бедняга, вероятно, встречал Новый год, провел бессонную ночь и теперь дремал в сторожевой будке. Я полностью ему сочувствовал.

Вдруг он перестал кричать, виновато улыбнулся и переменил тон — должно быть, узнал Томазяна.

Оставив машину под присмотром сторожа, мы направились через двор больницы к подъезду. Я попал сюда вторично, а Томазян и Аркадий Михайлович побывали в больнице уже несколько раз. Врачи и обслуживающий персонал встретили их, как старых знакомых.

Сегодня для Тараса Чутя был радостный день: утром его навестили воспитательница и директор детского дома из Староднепровска. До этого мальчику говорить с посетителями не позволяли.

— Он уверен, что вы к нему придете, — сказала доктор Корсакова. — Он ждет вас с нетерпением.

Тарас встретил нас, смущенно и радостно улыбаясь. Он сидел в постели, с подушками за спиной. На голове у него еще белела повязка, но на бледном лице я не заметил никаких ран. Корсакова все же попросила нас оставаться у больного не более часа.

— Ну, Тарас, будем знакомиться, — сказал следователь. — Это профессор Довгалюк, этот товарищ — журналист, фамилия его Кайдаш, а моя фамилия Томазян.

— Я знаю Аркадия Михайловича, — ответил Тарас, восторженно глядя на профессора. — И их статьи читал, — сказал он обо мне.

— Ну, а со мной знакомство, собственно, только начинается, — шутливым тоном заметил следователь.

— Я вас уже видел… помню… Вы, верно, доктор?

— Немножко не угадал.

— Молодец, Тарас! — сказал, обращаясь к мальчику, профессор. — Быстро выздоравливаешь.

Шутливый разговор длился недолго. Скоро мы перешли к тому, что нас всех наиболее интересовало. Мальчик рассказал нам:

— Я хорошо, очень хорошо помню, как устроился в поезде. Сначала я смотрел в окно, а потом лег на полку и начал читать. На какой-то станции в вагон вошел высокий человек. Лица его я сейчас не могу вспомнить. У него был билет в наш вагон, но что-то там не получалось с местом, и он попросил у моего соседа разрешения сесть возле него.

Тот позволил. Через некоторое время новый пассажир стал жаловаться на скуку и спросил у меня, что я читаю. Потом он оставил у меня свой портфель и пошел в ресторан, а когда вернулся, вытащил из кармана маленькие шахматы, и мы с ним играли. Один раз я выиграл у него, потом он у меня. За шахматами этот человек рассказывал мне разные вещи по ботанике, а потом о профессоре Довгалюке. Я сказал, что знаю этого профессора и получил от него письмо. Тогда он стал интересоваться, куда я еду и есть ли у меня уже паспорт. Я показал ему телеграмму из редакции. Он все допытывался, почему меня вызывают. Я сказал, что не знаю, но потом добавил, что везу важные документы. Он попросил, чтобы я показал ему эти документы, но я боялся, что незнакомый человек будет смеяться, когда увидит их, и не показал.

— А что же это было? — спросил Аркадий Михайлович.

— Это были мои расчеты туннеля, — краснея, ответил Тарас. — Я убедился, что раньше сделал ошибку и что с такой скоростью поезда ходить не смогут… Я теперь понимаю, что вообще все это — необоснованная фантазия…

Щеки Тараса горели, словно их натерли кирпичом.

— Ну, ну, рассказывай дальше, о чем ты толковал с этим человеком, — попросил Томазян.

— Дальше? Он пошутил, что у меня, верно, полный чемодан бумаг. Я ответил, что важные бумаги в чемоданах не возят — их хранят при себе. Когда наступили сумерки, этот человек предложил мне пойти в вагон-ресторан поужинать. Я согласился. Мы пошли через вагоны. В одном тамбуре дверь была открыта… Мы остановились. Человек выглянул в дверь и что-то сказал о чудесном пейзаже. Я подошел и тоже выглянул. Помню, он еще спросил меня: «А где же ты держишь свои важные документы?» Я рассмеялся и повернулся к нему. И тут мне стало страшно. Он крепко стиснул мою руку и как-то странно смотрел на меня. Я хотел вырваться. Он требовал у меня бумаги… И больше ничего не помню. Верно, тут я упал с поезда.

Тарас замолчал и на мгновение закрыл глаза.

— Устал, — сказала Корсакова и многозначительно посмотрела на нас.

— А ты не помнишь, как он был одет и как себя называл? — опросил Томазян.

— Нет.

Доктор недовольно покачала головой.

— Завтра можно продолжить беседу, — тихо сказала она.

— А нам ничего нельзя ему рассказать? — спросил Аркадий Михайлович.

— Вам?.. Можете, только коротко.

— Помнишь, Тарас, свой проект туннеля?

— Это, верно, несерьезное дело, — снова краснея, проговорил Тарас.

Мы все улыбнулись. Аркадий Михайлович взял больного за руку и сказал:

— И все-таки из твоего предложения вышло дело. Сейчас инженеры разрабатывают проект туннеля. Не такого, как ты предлагал, но он все же свяжет Москву с Дальним Востоком. А ведь ты именно об этом мечтал.

Мальчик взволнованно смотрел на нас. Корсакова настойчивыми жестами показывала, что время уходить.

— Выздоровеешь — познакомишься с этими инженерами, — сказал, вставая, Довгалюк.

Минут через пятнадцать мы покинули больницу. Мне казалось, что Томазян недоволен результатами беседы с мальчиком. Ясно было, что совершено преступление, но где его причина? Как оказался у Тараса паспорт Адриана Маковского и куда исчезли документы Тараса?

Эти удивительные факты вызывали беспокойство. Они словно чем-то угрожали грандиозному строительству, связанному с Тарасом.

16. Прощание на бульваре

Поздно вечером я вышел на улицу, чтобы после целого дня утомительной беготни подышать свежим воздухом. Подготовка к моему отъезду доставляла много работы ногам и забот голове. Нужно было уладить бесконечное количество дел, сообщить родным и знакомым о продолжительном путешествии, а главное — позаботиться об инструкциях и документах, которыми должно было снабдить меня управление строительством.

После дневных хлопот гудело в голове, и я с удовольствием шел по опустевшему бульвару, стараясь ни о чем не думать.

Уголок бульвара, куда я попал, выходил к реке. Здесь почти не было фонарей, под деревьями мрак еще более сгущался. Тонким белым покрывалом лежал на земле снег — еще никто не успел протоптать на нем дорожку. Едва долетал отдаленный шум города.

Я медленно брел между черными деревьями, пока не очутился возле обрыва над рекой, где стояли беседка и несколько скамеек. Летом здесь всегда было людно, а теперь по дороге мне не встретился ни один человек. Никого, казалось, также не было ни в беседке, ни поблизости.

Но вскоре я заметил, что в нескольких шагах от меня, там, где от беседки вниз к реке сбегали ступеньки, прислонившись к перилам лестницы, неподвижно стоит человек.

Я вошел в беседку и сел. Человек на лестнице, по-видимому, меня не заметил.

Мое обычное любопытство заставило меня внимательно приглядеться к одинокому темному силуэту. Кто этот человек? Почему он здесь стоит?

Вспыхнувшее во мне любопытство сразу отвлекло мои мысли от всего, чем я жил последние дни. Мне показалось, что исчезли невероятная усталость и головная боль. Новое занятие дало мне возможность спокойно сидеть в беседке, отдавшись наблюдениям за неизвестным.

Он не двигался. Вероятно, этот человек никого не ждал — иначе бы нетерпеливо шевелился. А может, неизвестный отличался исключительным терпением, как старые рыбаки, сидящие часами, не спуская глаз с поплавка.

Прошло с полчаса. Кроме нас двоих, в этот уголок не заглянул ни один человек. В такой поздний час и в такую погоду ни у кого не было охоты слоняться по бульвару.

Я понимал, что пора возвращаться домой, но фигура на лестнице удерживала меня на месте. У меня было такое чувство, словно я вступил в соревнование с этим незнакомцем и если я уйду раньше, чем он, то буду побежден. Так иногда, спеша по улице, замечаешь другого торопящегося человека, и когда он ускоряет шаг, и сам невольно начинаешь идти быстрее, точно побаиваешься, что он тебя опередит.

Сидеть уже надоело, но я упорно выжидал, пока незнакомец тронется с места… Наконец фигура на лестнице зашевелилась и медленно начала подниматься вверх по направлению к беседке. Человек остановился в двух шагах от меня и снова повернулся к реке. Тем временем мне захотелось курить. Это позволило мне обратиться к незнакомцу.

— Простите, нет ли у вас спичек? — опросил я его.

Человек резко обернулся, показывая этим, что до сих пор он меня не замечал.

— Нет ли у вас спичек? — повторил я.

Он молча сделал шаг ко мне и протянул коробку со спичками. В полутьме я не мог разглядеть его лицо, он же, казалось, не проявлял по отношению ко мне никакого любопытства.

— Может быть, закурите? — предложил я ему папиросу.

— Нет, спасибо, — ответил он, и голос его показался мне знакомым.

Я чиркнул спичкой и зажег ее. Огонек осветил мое лицо.

— Олекса Мартынович, это вы? — удивленно спросил незнакомец.

И тут по голосу я узнал Макаренко.

— Не знал, что вы любите романтические прогулки в одиночестве, — сказал я смеясь.

— Оказывается, между нами есть сходство, — с едва заметной иронией ответил он.

— Вы уверены? Может, я назначил тут свидание.

— Тогда это свидетельствует о вашем легкомыслии.

— Вы правы. Когда я шел сюда, даже не думал кого-то встретить.

— Вы давно здесь?

— Порядочно. Но все же меньше, чем вы.

— Разве я так долго? — Он поднял руку с часами к глазам и удивился: — Ого!

Мы помолчали.

— Завтра вечером я уезжаю, — сказал я первое, что пришло мне в голову.

— И я тоже вечером выезжаю в Сибирь.

Мы снова помолчали, охваченные каждый своими мыслями. Не знаю, о чем думал инженер, но я вспомнил Лиду Шелемеху, письмо от нее, переданное мной Макаренко, разговор с девушкой перед ее отъездом.

Сквозь тучи начал пробиваться лунный свет, и хотя самой луны не было видно, но темнота немного поредела. Снег перестал падать.

— Вы не знаете, как Лидия Дмитриевна устроилась на курорте и как себя чувствует? — спросил Макаренко.

— Не знаю. А вы разве с нею не переписываетесь?

— Нет.

Поскольку разговор зашел о Лиде, мне захотелось вызвать Макаренко на откровенность.

— Слушайте, Ярослав Васильевич… Простите меня, но я хотел бы спросить, что произошло между вами и Лидой. Не думайте, что это пустое любопытство. Вышло так, что я невольно узнал вашу тайну. Это случилось раньше, чем я познакомился с ней и с вами. А теперь я испытываю к вам и к Лидии Дмитриевне больше, чем простой интерес. Я чувствую к вам обоим горячую симпатию, меня тревожит здоровье Лидии Дмитриевны. Вы должны знать: о том, что мне известно, я сказал только ей, когда она поручила мне передать вам письмо. Я уверен, что она вас любит. Об этом я ей тоже сказал.

Инженер сделал шаг ко мне. Он, по-видимому, немного растерялся, а может быть, даже смутился.

— Вы знаете… — начал он, но махнул рукой и замолчал.

Потом попросил у меня папиросу, вошел в беседку, смел рукой снег со скамьи и сел. По крайней мере минута прошла, пока он закурил. Глубоко затянувшись, он повернулся ко мне и приглушенным голосом заговорил:

— Я люблю Лиду. Но любит ли она меня?.. Я много думал о наших взаимоотношениях. Мне кажется, что она все-таки любит Барабаша… Я его почти не знаю. А когда вспоминаю, ощущаю приступ ревности… Возможно, Лида любила меня. Во всяком случае, мне хочется так думать. Любила… Но я был вынужден разорвать буквально все, что было между нами, избегать ее… Я уверен, что вы не расскажете ей об этом. В любом случае, вы надолго уезжаете и не скоро встретитесь с ней… Лида больна, очень больна… Когда я думаю об этом, меня охватывает отчаяние… Вы даже не понимаете, как тяжело она больна. Но чем я могу ей помочь? Если хотите знать, я надеюсь только на Барабаша. Если удастся ее спасти, то только потому, что он ее любит, что у него в жизни нет иной цели, кроме борьбы с этой болезнью. Вы думаете, мне легко сказать себе, что между мной и Лидой все кончено? Я этого и до сих пор не сказал со всей решимостью, но, уверяю вас, еще сегодня вечером я это сделаю.

Макаренко замолк.

Нет, этот инженер говорил бессмыслицу, какую пристало бы говорить только сильно влюбленному юноше. Несомненно, его терзала ревность. Несомненно, он очень любил Лиду. В его словах звучала сила воли и какая-то детская непоследовательность. Так, по крайней мере, мне показалось.

Я хотел было сказать, что не согласен с его выводами, что глубоко уверен — Лида любит именно его.

— Вы знаете… — обратился я к инженеру.

— Нет, не знаю и знать не хочу. Молчите. Я не могу и не должен менять свое решение. Я сказал вам об этом, потому что человеку трудно все время оставаться наедине со своими мыслями. Может быть, я даже пожалею потом… Хочу верить, что когда-нибудь вы поймете меня и, не рассказывая Лиде о нашем разговоре, хоть немного заступитесь за меня, если она будет обо мне плохо думать.

Что мог я на это сказать?

Вскоре после этого мы встали и, пройдя по пустому бульвару, молча простились в коридоре гостиницы.

В моей комнате вещи были уложены и все готово к отъезду. В последнюю ночь перед далеким путешествием нужно было выспаться, но мне не спалось. Я долго думал о Макаренко, энергичном, разумном человеке, который одновременно и привлекал и раздражал меня.

Только перед рассветом мысли вернулись к поездке и я уснул.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1. На Родине

Уже светало, когда наш пароход оставил за собой остров Русский, обогнул мыс Поворотный, прошел мимо Егершельда и приготовился отдать якорь в бухте Золотой Рог.

Высоко на холмах, над освещенным утренними лучами солнца Владивостоком, таяли реденькие клочки тумана. В бухте у причалов стояло много пароходов; нарушая покой, носились небольшие катера, медленно ползли буксиры. Начиналась суетливая дневная жизнь.

Я стоял на палубе без шапки, без пальто, крепко сжимал руками фальшборт и с радостью оглядывал берег, город, бухту. Гребцы на небольшом кунгасе, проплывшем возле нас, береговой матрос, приветливо помахавший нам рукой, дымок над трубой какого-то дома, даже вода в бухте — все это было милым и родным. Хотелось сделать что-нибудь необыкновенное.

Оглушительный гудок врезался в утренний шум порта. Это наш пароход оповещал о своем прибытии. Сразу стих грохот машин. Боцман и матросы готовились забросить на берег швартовы и спустить мягкие кранцы, которые должны были защищать борт парохода.

Вот мы и пришвартовались.

Быстро пожав руки друзьям из экипажа «Черноморца», я по трапу сошел на родную землю. Отчизна встретила меня солнечным утром, несколькими носильщиками, приветливыми служащими порта и миловидной женщиной в сером костюме и шляпке с широкими полями. Женщина явно спешила.

— Здравствуйте, Олекса Мартынович! — крикнула она мне. — Вы прибыли на два часа раньше.

Это меня удивило. Я никак не надеялся, что меня будут встречать.

— Зинаида Константиновна Шепетова, — назвала себя женщина. — Из Владивостокского морского агентства Подземстроя. Мне поручено встретить вас. Вам приготовлен в гостинице номер.

Приятно, когда о вашем приезде помнят и заботятся о ваших удобствах!

— В «Золотом углу»? — спросил я.

— Нет, в новой гостинице «Тихий океан». Ее построили только месяц назад. Это гостиница Приморского туннельного треста.

— Скажите, могу ли я сегодня выехать в Иркутск?

— Так скоро? Мы думали, что вы несколько дней отдохнете здесь.

— Очень охотно сделал бы это, но в Иркутске, как мне известно, на этих днях состоится заседание совета при начальнике строительства.

— А разве вы член совета? Ведь вам не обязательно присутствовать на этом заседании? Мы здесь хотели с вами ближе познакомиться, — улыбаясь, сказала Шепетова.

— Очень рад этому. Но мне нужно встретиться с некоторыми людьми, которые там будут.

— Вы поспеете, вероятно, только к концу заседания.

— Это поездом. А авиаэкспрессом?

— Он бывает только через день. Кроме того, почти всегда погода вынуждает его где-нибудь заночевать. А сегодня экспресс-самолет уже вылетел.

— Нельзя ли заказать специальный самолет?

— Есть еще почтовые экспрессы. Иногда они берут пассажиров. Но это делается с разрешения авиационного отдела, а подполковник Шелемеха такие разрешения дает очень неохотно.

— Как вы сказали? Он уже подполковник?

— Да.

— Я оставил его майором… Ну, прекрасно. Так вы, пожалуйста, проводите меня в гостиницу и помогите немедленно послать телеграмму Шелемехе.

Так совершилось мое возвращение на родину.

Вскоре я стоял на балконе одиннадцатого этажа гостиницы «Тихий океан», где мне отвели уютный номер, и, ожидая ответа от Шелемехи, вспоминал недавнее прошлое и свое полуторагодовое путешествие.

За это время я побывал во многих городах трех континентов, сосредоточилась творческая мысль, где производились технические исследования, интересовавшие мою родину, а в частности управление строительства Глубинного пути. Заграничная миссия строительства переезжала из страны в страну; состав ее, за исключением нескольких человек, непрерывно менялся. Часто прибывали новые люди, но я не имел возможности вернуться домой хотя бы на короткое время. Обязанности ответственного секретаря миссии состояли во множестве визитов и приемов, переговорах с различными компаниями, организации знакомств и встреч наших инженеров с выдающимися иностранными инженерами. Правда, отвечал за все руководитель миссии, но я был его правой рукой.

О том, что делается на родине, как разворачивается строительство, нам было известно не только из печати и писем, но также из рассказов приезжавших к нам людей. Мы знали, что работы принимают гигантский размах.

О колоссальном туннеле, который строят коммунисты, немало писали и в зарубежных газетах и журналах. За строительством там внимательно следили, инженеры и экономисты делали разные предположения, говорилось и об оборонном значении туннеля. Но все же подробных сведений там никто не имел. Знали о руководящей роли в строительстве академика Саклатвалы, часто упоминали фамилии его талантливых помощников, в особенности Самборского. Очень редко мне приходилось слышать фамилию Макаренко. А из рассказов наших инженеров мы знали, что правой рукой Саклатвалы все время остается Макаренко и что между Макаренко и другими инженерами, а особенно Самборским, продолжается борьба. Почти все приезжавшие к нам были против Макаренко.

— Это безусловно талантливый инженер, — говорили одни.

— Чересчур самоуверен, — говорили другие.

— Знаний у него достаточно, — высказывались третьи, — но в строительстве он явно ведет линию на удорожание работ и замедление темпов. И в личной жизни у него что-то не так: он всех сторонится, ни с кем не дружит.

В своих письмах к Шелемехе и Черняку я не раз просил сообщить мне, как идут дела у Макаренко. Летчик отвечал, что все в порядке, Антон Павлович же ссылался на свою нелюбовь к сплетням и заверял, что мне все станет ясно, когда я вернусь.

К знакомым, которые меня очень интересовали, принадлежали также сестра Станислава Шелемехи — Лида и врач Юрий Барабаш.

В своих очень редких письмах летчик упоминал о сестре лишь несколькими словами. Я сам писал Лиде, но получал холодные ответы, и моя тревога за нее усиливалась. За этими письмами мне мерещилась трагедия в жизни девушки — трагедия, которая во многом касалась еще двоих людей. Из писем я знал, что состояние Лиды хуже не стало, но ей не сделалось и лучше. Как и раньше, врачи гарантировали, что она по крайней мере еще двадцать лет сможет нормально жить и работать, находясь все время под медицинским наблюдением и сохраняя душевный покой. И все-таки ей грозила безвременная смерть.

Лида все еще работала в лаборатории металлов академика Саклатвалы и считалась способным физико-химиком.

Из газет мне было известно, что Барабаш недавно защитил свою диссертацию. Но его исследования, по мнению медицинских светил, с которыми мне довелось встречаться за границей, не внесли почти ничего нового в лечение диабета. Кажется, Барабашу в одном из московских институтов была предложена кафедра.

Стоя на балконе и осматривая город и бухту, я не мог без волнения думать об этих людях. Естественно, рядом с Лидой в моем воображении всегда возникал образ Макаренко. Я хорошо помнил его угрюмый, решительный взгляд, глаза с выражением скрытой боли. Тогда он отказался от Лиды.

Но как не совпадали мои чувства к Макаренко с отношением к нему специалистов — инженеров, техников! Мне больно и тревожно было думать о создавшемся положении, тем более что противники Ярослава Макаренко выступали искренне, глубоко убежденные в ошибочности его утверждений. Неужели я в этом человеке ошибаюсь? Я с горечью вспоминал ответ Макаренко на мое единственное письмо к нему. Ответ был более чем неприятным. Он писал, что очень занят работой и времени на переписку не имеет. К этому была присоединена просьба выслать несколько специальных книг.

Ожидание ответа от Шелемехи приковало меня к гостинице. Я стоял на балконе и прислушивался, не звонит ли телефон. Несколько раз мне действительно звонили. Знакомые, узнав о моем приезде, приветствовали меня и приглашали к себе. Потом приехали два журналиста из местной газеты, представитель Приморского туннельного треста и Шепетова. Они интересовались мною, а я — Приморским туннельным трестом. Трест являлся автономной единицей в системе строительства Глубинного пути и прокладывал туннель от выросшего на пятьдесят шестой параллели, на берегу Охотского моря, Тихоокеанска до Владивостока. Это было одно из наибольших ответвлений главного пути.

— У нас все превосходно, — ответил на мой вопрос о ходе строительства представитель треста. — Дело развертывается нормально, хотя в последнее время приходится ускорять работы.

— И тут не все получается хорошо, — заметил один из журналистов.

— Почему? — заинтересовался я.

Представитель треста заявил, что ускорение строительства особых трудностей не вызывает. Но сказал он это не очень уверенно.

— Да вы говорите откровенно, — попросил я.

— Будете в Иркутске, обо всем узнаете, — сказал тот же журналист. — У нас применяется так называемая макаренковская система, и все ею страшно недовольны.

— В чем же она заключается?

Но позвонил телефон. Меня вызывал начальник аэропорта. Он получил от Шелемехи телеграмму с приказом немедленно отправить меня на почтовом экспресс-самолете в Иркутск.

2. Весна над Байкалом

В конце мая Байкал очистился ото льда, и пароходы двинулись по озеру с юга на север, от одной Ангары до другой. В эту весну на озере появилось особенно много пароходов. Они перевозили людей и грузы на север. Дикий край заселялся. Все реки и озера превратились в подъездные пути. На строительстве, протянувшемся от Москвы до Охотского моря, работало около миллиона вооруженных новейшей техникой людей. Армия рабочих, техников, инженеров, занятых непосредственно прокладкой туннеля, требовала другой армии, которая заботилась бы о питании, жилищах, медицинской помощи, культурном обслуживании строителей. Обоим этим армиям необходимо было огромное количество самых разнообразных материалов, машин и инструментов.

Я думал об этом, когда самолет проносился над бурными волнами Байкала. Даже то, что можно было увидеть с воздуха, свидетельствовало об огромных масштабах строительства.

Вскоре мы приземлились на аэродроме между Иркутском и Ангарой. Нас приветствовал дежурный с флажком в руке. Мои чемоданы сразу же очутились на небольшой автоповозке, и я двинулся следом за ней к аэровокзалу.

— Подполковник Шелемеха просил передать вам, чтобы вы ехали прямо к нему, — сказал мне дежурный. — Машина прислана.

С чувством благодарности к Станиславу я осмотрелся. Какой-то человек у аэровокзала пристально вглядывался в небо. С удивлением я узнал Самборского. Наши взгляды встретились.

— Олекса Мартынович! — крикнул он мне, и в ту же минуту я попал в его объятия.

Самборский нисколько не изменился. Он был таким же подвижным, суетливым, склонным к иронии.

— Вот неожиданная встреча! — восклицал инженер. — А знаете ли вы, кого я приехал встречать?

— Не представляю.

— Аркадия Михайловича и Тараса Чутя.

— Да ну!.. Где же они? Когда прибывают?

— Сейчас. На рейсовом самолете тысяча четыреста пятьдесят шесть. Они летят из Свердловска. Когда они будут? — опросил Самборский у дежурного.

— Тысяча четыреста пятьдесят шестой вылетел из Свердловска в третьем часу по местному времени, — обстоятельно ответил дежурный. — Он должен прилететь сюда в семнадцать.

— А сейчас без трех минут пять, — сказал Самборский, поглядев на часы.

— Должно быть, это он, — дежурный показал на запад.

Мы заметили черную точку. Дежурный оставил нас и пошел на аэродром. В это время из аэровокзала вышел мужчина без шапки. Кажется, он чуть сутулился, но точно я сказать не мог. Он шел твердыми шагами, и, когда он приблизился к нам, я почувствовал новый прилив волнения. Я узнал Ярослава Макаренко.

— Ярослав Васильевич!

Он подошел к нам и приветливо поздоровался со мною, не проявив, впрочем, ни в малейшей мере той радости, которую я только что наблюдал у Самборского. С последним он обращался вежливо, но холодно. Я заметил явное недоброжелательство Самборского, когда тот смотрел на своего друга, и догадался, что дружба двух инженеров дала еще большую трещину.

— Слышал, что приезжаете, но не знал, что вы уже здесь, — обращаясь ко мне, сказал Макаренко.

— Только что с самолета. А вы, верно, встречать Аркадия Михайловича?

— Угадали. Его и Тараса. Не знаешь, — спросил он у Самборского, — они не опаздывают?

— Вон их самолет. — Самборский указал на машину, делавшую круг над аэродромом.

Мы ждали, пока машина приземлится. Тем временем я внимательно приглядывался к обоим инженерам. Самборский почти не изменился. Зато в Ярославе Макаренко изменения безусловно произошли. Лицо его стало еще суровее, челюсти были крепко сжаты, на непокрытой голове я заметил седину. Можно было бы сказать, что он постарел, но от него веяло необыкновенной энергией, упорством, чувством победы. Неясно, откуда взялось такое ощущение, но я понимал, что возле меня стоит человек больших страстей, который, однако, прячет от постороннего взгляда свою внутреннюю жизнь, свои стремления.

Но вот воздушный лимузин коснулся колесами земли и покатился по полю, приближаясь к нам. Мы поспешили к машине. Первым выскочил из нее паренек в зеленом костюме. За ним вылез седенький старичок в фетровой шляпе. Это были Аркадий Михайлович и Тарас Чуть.

Профессор крепко пожал руку каждому из нас, каждому сказал комплимент, а меня заставил покрутиться на месте — хотел посмотреть, каким я вернулся из-за границы.

Тарас вырос и возмужал. Это был уже не мальчик, а подросток, почти юноша. Он сильно вытянулся, отличался худощавостью, а глаза его смотрели одновременно и мягко и задорно.

Увлекшись приветствиями и разговором, мы все еще стояли посреди поля. Нас вежливо попросили не мешать посадке самолетов и пройти в помещение аэровокзала. Мы взяли вещи профессора и направились к машине. Но на самом краю поля оживленный разговор возобновился, и мы снова остановились.

— В котором часу открывается сессия Научного совета? — спросил профессор.

— Должна была открыться сегодня в восемь вечера, но отложена на пять-шесть дней, — ответил Ярослав.

— Почему?

— Не все доклады подготовлены. Сейсмологи еще не закончили исследования в зоне Забайкальской впадины, служба движения еще спорит о форме электровозов и вагонов, и энергетики тоже что-то там… Об этом его спросите, — кивнул Ярослав в сторону Самборского.

Энергетик прищурился и бросил недобрый взгляд на Ярослава.

— Ну, об этом после, — сказал он.

Меня удивило, что Самборский не стал спорить. Не в его характере было молчать. Но он, очевидно, собирался дать Макаренко бой позднее и сейчас перевел разговор на другое.

— Аркадий Михайлович, вы, разумеется, ко мне? — спросил он.

— Ну, я не знаю… Я никого не хотел бы затруднять.

— О вас уже позаботились, — вмешался Макаренко. — Вам и Тарасу еще со вчерашнего дня в гостинице отведены комнаты.

— Зачем гостиница? — вспыхнул Самборский. — У меня прекрасная квартира, я в ней почти не живу, так как все время нахожусь на строительстве.

— Ладно, ладно, не ссорьтесь. Я охотно побываю у каждого из вас… вместе с Тарасом… Правда, Тарас?

Но внимание Тараса целиком поглотила суета возле только что приземлившегося большого грузового самолета.

— Обязательно заедем. А гостиница… Это для нас самое подходящее. Вы ведь знаете, что значит чувствовать, что ты не затрудняешь человека… который… который… Ну, вы ведь сами понимаете, друзья мои, что, пока не будет закончено строительство Глубинного пути, мне совестно отнимать у вас хотя бы одну минуту.

— Аркадий Михайлович, я вижу, что вы попали под влияние Ярослава, — рассердился Самборский. — Нельзя же работать двадцать четыре часа в сутки! Нужно ведь и отдыхать.

— Правильно, правильно, — улыбаясь, говорил Ярослав, — но в гостинице им будет лучше.

— В какой гостинице?

— «Витязь Иркут».

— Аркадий Михайлович, там что-то случилось! — воскликнул Тарас. — Смотрите!

Он указывал на грузовой самолет. Несколько человек внимательно, со всех сторон осматривали тяжелую машину.

Мы уже собирались уходить, как вдруг от самолета отделился человек в шлеме, вероятно пилот, и, махая рукой, направился к нам. За ним шел дежурный.

— Что случилось? — крикнул Самборский.

— Нет ли здесь профессора Довгалюка? — приблизившись, спросил пилот.

— Я — профессор Довгалюк, — сделал шаг вперед Аркадий Михайлович. — А что такое?

— Один мой пассажир оставил в кабине пакет на ваше имя.

И пилот подал профессору тоненький конверт.

Профессор разорвал его, вытащил маленький листок бумаги, пробежал глазами и обратился к пилоту:

— А где же этот пассажир?

— Я сам хотел бы знать это.

— То есть?

— Когда мы собирались вылететь из Свердловска, туда прибыл самолет из Москвы. Один из пассажиров начал расспрашивать о вас и очень огорчился, что не застал вас. В это время я вылетал с почтой, и дежурный по аэровокзалу предложил ему догонять вас на моем самолете. Он согласился. К нему присоединился еще один пассажир, и я их взял. Летели мы неплохо, почти догоняя вас. Час назад я видел, как мои пассажиры дремали, но, когда подлетали к Иркутску, я заглянул в кабину, а их нет! Уж и не знаю, как посадил машину, потому что у меня голова пошла кругом. Ничего не понимаю. Думал, что мне приснилось, но в кабине остались саквояж и письмо на сиденье кресла, адресованное вам. Припоминаю, что один из них, толстячок, спрашивая о вас, все вертел в руках это письмо.

— У пассажира, который справлялся обо мне, рыжие усики, серый плащ и черная кепка?

— Да, да! Вы его знаете?

— Кто это? — не сдержался я.

Аркадий Михайлович подал мне бумажонку. Это была судебная повестка.

«Гражданину Довгалюку Аркадию Михайловичу.

Народный суд 14-го участка по решению областного суда в третий раз пересматривает дело по иску к вам на 54 тысячи рублей за незаконное пользование общественной жилплощадью. В случае неявки дело будет рассматриваться без вас.

Вручить повестку поручается гражданину Черепашкину Ивану Семеновичу».

— Я не понимаю, — недоуменно проговорил я.

— Вы все его видели, — сказал профессор. — Это управляющий домом, тот самый управдом, который когда-то заставил нас ночевать в солярии. Он с необычайным упорством грозился всякими штрафами… Да неужто вы не помните Ивана Семеновича Черепашкина?

— Что же произошло с вашими пассажирами? — спросил Самборский у пилота.

— Бес их знает! — пожал плечами пилот.

— Не могли же они выпасть из самолета?

— Парашютный люк оказался открытым, так что…

— А парашюты были?

— Не было.

Заинтересованные этим необыкновенным происшествием, мы еще некоторое время оставались на вокзале. Аркадию Михайловичу пришлось дать свой адрес представителю милиции — тот, как водится, заинтересовался знакомством профессора с таинственно исчезнувшим пассажиром.

Наконец мы поехали в город. Оказалось, нам с профессором по пути: Шелемеха жил в одной гостинице с Макаренко. Я попрощался с Самборским, который обещал заехать за мной и показать свой участок строительства.

— Передай привет подполковнику, его жене и сестре, — сказал мне на прощание Самборский. — Лида вчера приехала из Москвы. Ну, всего.

Мы распрощались. Машина быстро покатила по двухэтажному мосту через Ангару.

3. «Витязь Иркут»

Шестиэтажное здание гостиницы, к которой привез меня шофер, поражало своей легкостью. Оно напоминало стройного веселого юношу. После того, как я увидел это здание, я часто вспоминал бурятскую легенду о красавице Ангаре и юноше витязе Иркуте, и последний представлялся мне таким вот высоким, стройным юношей. Вероятно, тот, кто дал гостинице такое название, любил поэтизировать мир.

— Второй этаж, номер семнадцать, — ответил портье на вопрос о Шелемехе. — Подполковник вышел, его супруга дома.

Жена Станислава… Я всегда немного побаивался ее. Эта боязнь носила особый характер.

Нина Владимировна была веселая блондинка, с серыми глазами и довольно крутым характером. По образованию врач, по профессии химик, она не особенно увлекалась работой. Самым страшным для меня было то, что она имела привычку употреблять в разговоре со знакомыми весьма рискованные выражения и любила принуждать их к самым странным поступкам. Так, например, выиграв партию в бильярд, она обычно заставляла побежденного залезать под стол. Если ей хотелось говорить с одним из партнеров, ей ничего не стоило в самом разгаре игры смешать на шахматной доске фигуры…

Эта женщина встретила меня примерно так же, как Самборский: со всех сторон осмотрела, заметила, что я за границей, должно быть, по-истаскался, так как напоминаю старый гриб, и наконец погнала меня в ванну, обещая тем временем приготовить комнату.

— Вы знаете, — кричала она мне через дверь, когда я сидел в ванне, — через три дня мы с Иркутском прощаемся.

— Почему? — тоже закричал я, стараясь быть услышанным через толстую дверь.

— Стась хочет летать. Надоело ходить в чиновниках. Он давно просится.

Одним словом, когда я вышел из ванны, я уже знал, что Станислав работу на строительстве оставляет и переезжает на запад, командовать авиачастью.

— Вчера уехали дети с бабушкой, — рассказывала Нина Владимировна. — Уже отправили почти все вещи. Здесь у нас было три комнаты. Одну из них мы оставляем Лиде. Ее вызвал Саклатвала и, вероятно, задержит здесь на некоторое время… Вы надолго? Можно будет одну комнату закрепить за вами. Тут знаете как с жильем? Ужасный кризис. За этот год в Иркутск перевезли тридцать пять тысяч человек с семьями… Идите переоденьтесь и отдыхайте. Через полчаса будут Станислав и Лида. Тогда и пообедаем. А пока потерпите. Ну, марш в свою комнату.

Нет, в своем духе она была очаровательна. Вот только Станиславу я не особенно завидовал. Они явно не подходили друг к другу характерами, так как подполковник тоже любил командовать.

Я уверял, что не устал, отдыхать не хочу и буду ждать Станислава, но где там! Она настояла на своем. Я вынужден был пойти в приготовленную мне комнату и лечь. Разумеется, я сразу же заснул.

Проснулся я оттого, что кто-то энергично тормошил меня за плечи. Я открыл глаза. Надо мною стоял и безудержно хохотал Станислав. Я услышал голос Нины Владимировны — она приглашала к столу.

— Прости, — сказал я летчику, — на несколько минут уснул.

Услышав мои слова, Шелемеха начал хохотать еще сильнее. Я сначала не понял, в чем дело, но, когда посмотрел на часы, увидел, что они показывают без четверти одиннадцать. А за окном был белый день.

— Ну и сон! — воскликнул Станислав. — Ты проспал обед и ужин. Мы ждем тебя завтракать.

Словом, я спал непробудным сном пятнадцать часов.

Был выходной день, и подполковник никуда не спешил.

Я быстренько умылся, переоделся, и мы спустились на первый этаж, где помещался ресторан. Потолок огромного зала, уставленного столиками, пальмами и корзинами с цветами, подпирали стройные колонны. Посредине помещения бил фонтан. Вода сбегала в маленький бассейн, в котором плавали причудливые рыбки.

Мы прошли в угол, где за круглым столом уже сидели Аркадий Михайлович, Тарас и Лида. Когда я после долгой разлуки увидел девушку, у меня что-то сжалось в груди.

Она была так же прекрасна, как и полтора года назад, но очень похудела, и под глазами у нее пролегли темные тени. С длинными, отросшими за это время волосами, одетая в простенькое цветастое платьице, она казалась совсем больной.

— Очень рад видеть вас, Лидия Дмитриевна, — сказал я совсем не то, что хотел.

Я скрывал свое волнение, но не мог оторвать от девушки взгляд. Я хотел знать, как она чувствует себя, изменилось ли что-нибудь в ее жизни. Я, наверное, немного любил ее, но… Мне уже было сорок. Кроме того, я всегда был в кого-нибудь немного влюблен и из-за этого «немного» так до сих пор и не женился.

— Значит, ваше заграничное путешествие окончилось? — спросила Лида.

— Да. Первые полгода было интересно, а потом потянуло домой.

— Что же вы теперь будете делать?

— Завтра поговорю с Саклатвалой. Может быть, я еще буду нужен на строительстве. Потом, я хочу увидеться с Черняком.

— Он тоже приехал вчера. Я его видела у Саклатвалы.

— Как хорошо, что все съезжаются!

— Словно тебя встречать, — улыбнулся Станислав.

— Я именно и хотел попасть сюда во время заседаний Научного совета — знал, что всех увижу.

— Ну, меня на совете уже не увидишь.

— Так ты в самом деле покидаешь Иркутск?

— Послезавтра. Вместо меня здесь остается Лида.

— Я ненадолго. Месяц-два буду работать здесь, не больше.

Я открыто высказал свою радость по этому поводу.

Нина Владимировна начала шутить, и мы неплохо провели время за завтраком.

Когда мы вставали из-за стола, я спросил Аркадия Михайловича, почему не пришел завтракать Макаренко.

— Психологически неисправимый человек, — развел руками профессор. — Он завтракает в шесть часов утра.

— А вы знаете этого чудака? — спросила Нина Владимировна. — Он здесь славится тем, что никогда не имеет времени, не признает выходных дней, никто не видит, когда он завтракает, обедает и ужинает. Он словно автомат… Но мне точно известно, что он читает Блока, и это никак не укладывается в моей голове.

Шелемеха смотрел на жену и смеялся.

— Откуда же это вам известно? — опросил профессор.

— Вот, пожалуйста, — Нина Владимировна указала на Станислава, — смеется! Как-то, не предупредив меня, явился домой в четвертом часу утра. Я повсюду звоню, спрашиваю. В правлении сказали, что в полночь уехал домой. Дома его нет. Я уж звонила в милицию. Наконец появляется. Спрашиваю, где был. Выясняется — заходил к этому автомату и вместе читали стихи!

Станислав смеялся.

— Ты автоматом его не ругай. Признайся лучше, что чуточку влюблена в него, — подмигивая, сказал он жене. — Это уже точно известно.

Нина Владимировна немного покраснела, а Станислав стал смеяться еще громче.

— Ты помнишь, как уговаривала меня — пригласи да пригласи его, хоть и знала, что он никуда и ни к кому не ходит.

— Конечно, мне любопытно было бы увидеть его у нас, — оправдывалась Нина Владимировна. — А что я влюблена, неудивительно: он, кажется, всех приворожил и ни на кого не обращает внимания.

Продолжая шутить, мы вышли из ресторана. Я заметил, что, слушая наш разговор, Лида ни разу не улыбнулась.

В вестибюле все задержались: профессор стал рассказывать о таинственном исчезновении Черепашкина и еще какого-то пассажира с почтового самолета. Шелемеха уже знал об этом и сказал, что на трассе полета этого самолета ведутся розыски трупов. Если их найдут, возможно, удастся выяснить, в чем дело.

— А зачем этот Черепашкин сюда летел? — спросила Нина Владимировна.

— Это какой-то маньяк, — ответил Аркадий Михайлович. — Вы только вообразите: вылететь самолетом вдогонку за мною, чтобы вручить судебную повестку!

— Может, он в самолете окончательно одурел, открыл люк и выпрыгнул, потянув за собой другого пассажира? — сделала вывод Нина Владимировна.

Ей никто ничего не ответил.

Мы поднялись по лестнице в свои комнаты. Мне нужно было разобрать чемоданы и вынуть из них подарки, привезенные из путешествия знакомым и друзьям. В этот день я никуда не выходил. После работы мне звонили по телефону Черняк и Самборский. Первый обещал заглянуть ко мне после одиннадцати вечера, второй сказал, что, если я интересуюсь самой оригинальной и мощной на свете электростанцией, я должен быть готов на следующий день выехать вместе с ним на строительство.

4. Разговор на балконе

В конце дня Станислав и Нина Владимировна поехали прощаться со знакомыми. Лежа у себя, я читал газеты, которых не видел во время переезда через океан.

Начало смеркаться. Я отложил газеты и стал у стеклянной двери, которая вела на балкон. Вдали, над железнодорожной станцией, уже загорались огни, внизу катила свои воды Ангара, несколько лодок неслось по течению. Над рекой раскинулся зеленый массив новых парков.

На балконе, в углу, сидела в плетеном кресле Лида. Вероятно, она вышла сюда из двери рядом: на балкон можно было попасть также из соседних комнат. Девушка откинула голову на спинку кресла и, казалось, пристально вглядывалась в серо-синее глубокое небо. Я подумал: как отразилась на ней болезнь! Еще совсем недавно это была неугомонная, непоседливая и вообще очень веселая девушка…

Долго стоял я так, глядя на нее, а она все оставалась неподвижной. Мне хотелось угадать, о чем она думает. Неужели ее никогда теперь не покидали печальные мысли, связанные с болезнью и личной трагедией? Мне хотелось заговорить с нею, заставить ее забыть обо всем, что ее угнетало, хотелось, чтобы она засмеялась, позабыла о болезни. Но как это сделать?

Я простоял долго.

Небо потемнело, замерцали первые звезды. Над вокзалом и над деревней на холме засветились электрические огни.

Наконец, отважившись, я открыл дверь и вышел на балкон.

Лида повернулась ко мне.

— Потянуло на воздух? — мягко спросила она.

— Я сегодня еще не выходил на улицу.

— Отдохнули?

— Да, пятнадцатичасового сна оказалось вполне достаточно.

Она ничего не сказала. Я тоже молчал, не зная, о чем дальше говорить.

— А знаете, — вдруг отозвалась Лида, — я думала о вас.

Я удивился.

— Вы?

— Да, я. Когда вас не было, мне иногда хотелось написать вам длинное письмо… но отвечала я вам не очень любезно.

— И я не понимал, почему.

— И все же мне хотелось вас увидеть, рассказать о себе…

Она улыбнулась, ожидая моего ответа.

— Мы с вами давно не виделись, — сказал я. — Когда мы встретились в последний раз, вы ушли в таком отчаянном настроении… Думая о вас, я не мог не волноваться.

— В отчаянном? Нет… Тогда мне все было ясно.

«Что было ясно? — подумал я. — Может, и сейчас далеко не все ясно».

— Вы тогда дали мне поручение, — напомнил я.

— Вы выполнили его? — живо спросила она.

— Первого января я передал ваше письмо. Разве вы не знаете?

— Разумеется, я была уверена, что вы его передали. Но все же…

Она не договорила и снова откинулась на спинку кресла. Меня удивил ее вопрос, особенно последние слова. Ярослав не ответил ей?

— Расскажите мне, как вы жили все это время, что делали, — попросил я.

— Что же вам рассказать? Ничего особенного не случилось.

— Простите, но это трафаретный и почти всегда неправильный ответ.

— Принесите на балкон стул, сядьте и слушайте… И захватите, пожалуйста, мой жакет. Становится холодновато.

Выполнив поручение, я сел возле нее. В вечерних сумерках на ее лице не было видно признаков болезни.

— Весь последний год я работаю над новым сплавом, — накинув на плечи жакет, сказала Лида. — Он будет легче алюминия, но прочностью не уступит лучшей стали. Саклатвала мне давно уже предложил эту работу, и под его руководством я добилась первых успехов. Такой металл, собственно, уже найден. Много о нем я вам рассказывать не буду. Ведь вы в физике и химии смыслите, должно быть, мало?

— И вы так разговариваете с бывшим сотрудником научно-популярного журнала! — попытался я пошутить.

— Оставьте, я читала ваши очерки. Вы здорово выдумываете, и, может быть, из вас был бы толк, если бы вы по-настоящему изучали такие вещи, как физика, химия и математика. Я это прекрасно вижу, так как и сама не настолько подкована, как другие.

— Вы сейчас разговариваете точнехонько, как Нина Владимировна.

— По-видимому, она похожа на меня, если понравилась моему брату. Об этом свидетельствует и то, что мы не испытываем друг к другу особой симпатии. Это, говорят, случается у людей со сходными характерами.

— Чтобы вы особенно были похожи друг на друга, не скажу… Ну, и что же с вашим новым металлом? — перевел я разговор на прежнюю тему.

— Дело идет к тому, чтобы перенести исследования из лаборатории на завод и возможно скорее перейти к массовому производству. Сейчас над этим работает целый коллектив, и нужно признаться, я в нем уже не первая скрипка. Но это неважно… Я рада, что начать опыты довелось мне. Обидно, что не позволяют мне сейчас много работать… Да я и сама понимаю: так, как раньше, я работать не смогу… Мне становится все хуже и хуже, — тихо закончила Лида.

— Вы лечитесь, придерживаетесь режима, ездите на курорт?

— А! — махнула она рукой. — Меня лечат и инсулином, и какими-то новыми лекарствами. Дважды была в Ессентуках. Для меня составлен специальный режим. Лечат рентгеном. Иногда мне становится легче, но через некоторое время я снова чувствую ухудшение.

— Простите… вы уже вышли замуж?

— Нет, — тихо ответила она.

— Доктор Барабаш теперь в Иркутске?

— Нет, в Москве. Он проводит научную работу в эндокринологическом институте. Но скоро Юрий, вероятно, приедет сюда.

Она помолчала.

— Я думаю, что он очень хороший человек, — сказал я. — Он продолжает работать над изучением диабета?

— Да… бывают случаи, когда больные выздоравливают… Он сейчас изучает эти случаи.

— Где вы будете жить после замужества?

— Вы неприлично любопытны, — сказала Лида, и в тоне, каким это было сказано, чувствовалось, что мой вопрос ее рассердил.

Она подняла голову и стала смотреть на звездное небо.

С Ангары тянуло холодным ветерком. Чуть долетал шум улицы. Из ресторана слышна была музыка.

О чем думала Лида, я не знал, но понял, почему она рассердилась на меня. Снова во мне возникло подозрение, что, оставаясь сама с собой, она не может избавиться от мыслей о Ярославе и воспоминания о нем беспокоят ее. Он не ответил на ее письмо. После нашего разговора ночью на бульваре я надеялся, что он напишет ей. Но, возможно, он считал, что молчание — самый лучший способ порвать все отношения с девушкой, которую он любил, и отрезать себе путь к ней в будущем. Что бы Лида сказала, если бы узнала о моем разговоре с Ярославом? Стоит ли ей рассказывать? Это ведь — как то письмо, которое он ей так и не отослал.

Рассказать будет невежливо по отношению к Ярославу. Даже больше, чем невежливо.

Вдруг Лида спросила:

— Скажите, Ярослав при вас читал мое письмо?

— Нет. А что?

— Ничего… Я не понимаю, почему он не ответил.

— Но мне пришлось вскоре после этого видеть его, — поспешил я сказать. — Он был очень взволнован… Неужели вы с ним больше не встречались?

— Зачем? Я не хотела встречи. И он, кажется, тоже…

— За то время, что я странствовал, Ярослав Васильевич, по-видимому, составил себе здесь репутацию оригинала, — после короткой паузы заметил я.

— Оригинала?

— Вы ведь сами слышали, что о нем говорят как о чудаке.

Она порывисто повернулась ко мне и схватила меня за руку:

— А вы больше ничего о нем не слышали? Худшего, чем то, что он оригинал.

— Худшего? Нет. Вы что-нибудь знаете?

— Это страшно. — Я чувствовал, как дрожит ее рука. — Ведь… Вы знаете, некоторые обвиняют его даже во… вредительстве.

— В чем?

— Во вредительстве.

— Но какие основания для этого и кто выступает с такими обвинениями?

— Говорят, что академик Саклатвала целиком под влиянием Макаренко. Макаренко же, как главный инспектор туннельных работ, вмешивался буквально во все дела и добился того, что строят по его проекту. Его обвиняют в том, что он почти вдвое увеличил стоимость строительства и вообще натворил много бессмысленных вещей. Никто не хочет верить, что он делал это несознательно. Его считают талантливым инженером.

— Но все-таки, обвинение во вредительстве…

— Я не верю, я не хочу верить! — страстно воскликнула девушка. — Но есть люди, которые уверяют, что будто бы видели этого оригинала в московских ресторанах в подозрительной компании. Он якобы пил много шампанского и до утра танцевал с какими-то женщинами.

— Это ложь! Я не могу поверить.

— Слушайте! — Она больно стиснула мою руку. — Я вам признаюсь, зачем я сюда приехала. Я просила Саклатвалу, чтобы он вызвал меня сюда на работу, рассчитывая встретиться здесь с Ярославом. Я хочу поговорить с ним. Но он избегает меня. Помогите мне встретиться с ним!

— Хорошо… О чем же вы хотите с ним говорить? Простите за нескромность… Вы можете не отвечать.

— Нет, я скажу.

Лида немного подумала.

— Он всегда был со странностями. Я никогда не поверю, что он вредитель. Но мне временами кажется, что он способен мстить. Мне страшно думать, что он почему-то сделался человеконенавистником и мстит всем и каждому… Нет, простите, я чувствую себя такой глупой и непоследовательной, я сама не знаю, что говорю…

— За что мстить? Нет, вы ошибаетесь, Лидия Дмитриевна!

— Я боюсь за него. В Москве уже говорят потихоньку, что Макаренко нужно отстранить от строительства Глубинного пути и даже арестовать. Я очень прошу вас, устройте мне с ним встречу. Я писала ему, но он не отвечает…

Я обещал сделать все, что смогу. Но почему он не хочет с нею увидеться? Мне казалось, что я разгадал причину. Я резко спросил Лиду:

— Простите мне еще раз, но скажите — вы его перестали любить?

— Я? Вы ведь знаете… — растерянно проговорила она.

— А он любит вас и поэтому боится встречи с вами! — вырвалось у меня.

— Откуда вы знаете? — дрожащим голосом спросила она.

Я молчал. Но Лида заставила меня ответить. Без всяких подробностей я вынужден был все же кое-что рассказать ей о своем разговоре с Ярославом перед отъездом. Она жадно, не перебивая, слушала мой рассказ. Когда я кончил, она начала меня расспрашивать, добиваясь самых обстоятельных ответов. Я видел, что мой рассказ взволновал ее, и я жестоко укорял себя за длинный язык. Разве не лучше было бы промолчать? Ведь волнение могло ей повредить!

На балконе снова воцарилось молчание. Лида сжимала руками голову.

— У вас нет пирамидона? — спросила она наконец. — У меня очень болит голова.

Я пошел в свою комнату, разыскал порошки и, захватив стакан с водой, вернулся на балкон. Лида встала с кресла, оперлась на балюстраду и смотрела вниз, на черную, словно после дождя, асфальтированную улицу.

— Вернулись Станислав и Нина, — сказала она, глядя на подъехавшую к гостинице автомашину. — Сейчас они поднимутся сюда. Оставайтесь здесь, а я пойду к себе. Перестанет болеть голова, я выйду.

Она повернулась и пошла в свою комнату. В дверях она на мгновение остановилась, посмотрела на меня и спросила:

— Ярослав не давал вам читать мое письмо?

— Нет.

— А как вы думаете, он мог дать кому-нибудь прочитать его?

— Это совсем на него не похоже.

— А мне кажется, что его кто-то читал, — задумчиво сказала девушка и исчезла за дверью.

5. В роли доктора Ватсона

На следующий день я попытался встретиться с Ярославом Макаренко. Но найти главного инженера туннельных работ было нелегко. Утром я дважды несмело стучался к нему в номер. На стук никто не отзывался. Нужно было искать его в управлении строительства. Я должен был ехать туда еще и потому, что собирался сегодня быть у Саклатвалы и хотя бы коротко отчитаться о своей работе в командировке. Я был уверен, что длиннейший письменный отчет, в свое время посланный мной академику, он не читал.

В огромное здание управления строительства Глубинного пути я явился в одиннадцатом часу утра. Выяснилось, что туда, где помещаются кабинеты Саклатвалы, Макаренко и других руководящих работников, можно пройти, только имея пропуск. К счастью, выдача пропусков была как следует упорядочена и отнимала самое большее две-три минуты. Мне разрешено было пройти в секретариат Саклатвалы, а это давало возможность обойти кабинеты всех начальников. Прежде всего я направился в кабинет Макаренко, но узнал, что Макаренко еще позавчера выехал в восточную зону строительства и вернется только дня через три.

В приемной Саклатвалы я увидел Лиду. Едва я успел ей сказать, что Макаренко в Иркутске нет, как ее позвали к академику.

Я стал ожидать своей очереди. Поражало, что в приемной так мало посетителей: я был третьим на очереди и после меня никто больше не входил. Очевидно, секретариат Саклатвалы умел организовать дело так, чтобы посетители не отнимали у академика много времени.

К моему удивлению, меня позвали в кабинет, едва оттуда вышла Лида. Двое посетителей, пришедших раньше меня, были явно недовольны.

«Не она ли составила мне протекцию?» — подумал я, кивая девушке в ответ на ее приветливую улыбку.

Академик принимал в своем огромном кабинете. Я уже ранее слышал, что он любит большие комнаты. Окна были занавешены толстыми, не пропускавшими дневного света портьерами; комнату освещала только большая настольная лампа под зеленым абажуром.

Саклатвала поразил меня своей бледностью. Его длинная борода стала совсем белая, голову тоже покрыла седина. Как видно, в последнее время он очень много работал и уставал — и, отказавшись от прежнего режима, перешел к другим способам поддержки работоспособности. Об этом свидетельствовало и искусственное освещение в кабинете, и чашка кофе на столе перед академиком.

Академик встретил меня улыбкой, пригласил сесть и не обращать внимания на несколько необычную обстановку.

— Заработался, — сказал он. — Но уже осталось немного. Расскажите о вашей поездке.

Я очень ценил время руководителя строительства Глубинного пути и, не желая задерживать его, рассказал все за пять минут. Но академик не проявлял никакого желания отпустить меня.

— Так вы говорите, — сказал он, — что за границей сознают стратегическое значение нашего строительства?

— Да. Только по-разному оценивают это значение. Я писал в своем отчете… Не знаю, пришлось ли вам его видеть.

— Я внимательно прочитал его. Но мне хотелось бы послушать вас. Все это очень важно.

Что я мог ему рассказать еще? Сплетни, которые я слышал не столько от иностранцев, сколько от наших инженеров, приезжавших за границу? Я старался припомнить какие-нибудь факты, о которых не упоминалось в моем отчете.

— А скажите, верно ли, что там восхищаются колоссальным размахом нашего строительства?

— Безусловно. Но многие злобствуют и пророчат, что оно приведет к финансовому, а потом и экономическому краху нашей страны.

— А затем и к военному краху? — засмеялся Саклатвала.

— Во всяком случае, там есть люди, которые говорят: «Пусть строят по-грандиознее — чем дороже это будет стоить, тем полезнее для нас».

— Интересно. Ну что ж, увидим… Так… А что вы теперь собираетесь делать?

Административная работа мне надоела. Я сказал, что хочу вернуться к журналистике, и объяснил почему. Саклатвала не возражал.

— Я хотел бы сделать вас летописцем нашего строительства, — сказал он мне на прощание, — но это зависит от вас. Может быть, вы сами им станете. На днях у нас сессия Научного совета. Приглашаю и вас. Только знайте: писать о ней пока нельзя. Через год-полтора — пожалуйста. Вам будет полезно побывать на сессии.

Я горячо поблагодарил за приглашение. Насколько мне было известно, из журналистов на сессиях Научного совета бывал только Черняк, но ведь он сам входил в состав совета.

Я попрощался и пошел отыскивать Самборского. Нашел я его очень скоро и спросил, когда поедем на строительство.

— В конце дня. Сидите дома, я заеду за вами. Возьмем с собой также Аркадия Михайловича и Тараса.

Можно было возвращаться в «Витязь Иркут», что я и сделал.

Когда я входил в вестибюль гостиницы, меня кто-то позвал. Я обернулся и увидел человека, которого сразу не узнал. Только когда он подошел ко мне и протянул руку, я вспомнил, что это следователь, который когда-то неудачно разыскивал Тараса Чутя.

— Томазян? — спросил я.

— Он самый. Тоже живу здесь. И ищу вас.

— Если я вам нужен, прошу зайти ко мне.

— Нет.

Томазян взял меня под руку и повел к себе.

Через несколько минут мы сидели рядом на диване, и Томазян рассказывал мне довольно интересные вещи.

— Из Москвы я прилетел вчера вечером. Вы прибыли на день раньше и, верно, знаете о приключении с почтовым самолетом, который летел из Свердловска в Иркутск.

— О том, который потерял в воздухе двух пассажиров?

— Вот-вот. Этот случай меня интересует, потому что, мне кажется, он связан с преступлением, которое — вы, должно быть, припоминаете, — я не смог раскрыть года полтора назад.

— Очень хорошо помню.

— Так вот, я почти уверен, что тут действовала та же самая рука.

— Простите, разговор с вами для меня такая неожиданность, и… мне неясна причина преступления… ни тогда, ни теперь.

— Не бойтесь, я вас не подозреваю в этом преступлении, — засмеялся следователь. — Немного погодя я поясню вам, почему вы меня интересуете. Что касается причин первого преступления, они для меня тоже не совсем понятны. А вот второе — тут причину угадаете и вы, если я скажу, что вместе с пассажирами исчезла почтовая сумка с важной корреспонденцией, адресованной из лаборатории металлов строительного института сюда, в Иркутск.

— На имя Лидии Шелемехи?

— Откуда вы знаете?

— Она ведь работает в этой лаборатории, а сейчас приехала сюда по вызову Саклатвалы.

— Видите, вы знаете нечто, касающееся этого дела. Может быть, именно потому я и обращаюсь к вам.

— Но я больше ничего не знаю.

— Хорошо, хорошо. Теперь слушайте меня. Пока вы ездили по заграницам, здесь после непонятной истории с Тарасом Чутем заварились еще более непонятные дела. Я один из тех, кому поручено их распутать. Мы раскрыли несколько разведывательных иностранных организаций, заинтересованных строительством Глубинного пути. Но есть основания предполагать, что основную мы еще не нашли. Несколько дней назад мне казалось, что я напал на след, но… шпион в воздухе исчез с самолета. И не один, а с этим идиотом Черепашкиным. Сейчас в тайге ищут два трупа, однако боюсь, найдут только один… Черепашкина. По этому делу я и приехал сюда. Должен вам сказать, что в последнее время я из благопристойного юриста превратился в какого-то Шерлока Холмса и теперь ищу своего доктора Ватсона… Не для того, чтобы записывать мои мытарства, а для того, чтобы он помог мне разобраться в деле. Таким Ватсоном, я полагаю, могли бы стать вы.

— Я?!

— Да. Этому благоприятствует ваше длительное отсутствие, ваши дружеские взаимоотношения с людьми, которым грозит опасность, ваша наблюдательность. Я убежден, что она у вас есть. Наконец, ваша профессия. Мне нужен помощник, которого не могли бы подозревать в хороших отношениях со мной, которого считали бы безопасным и в то же время полезным те, кто охотится за государственными тайнами. Журналист, близко стоящий к руководящим кругам строительства, — это для любопытных весьма заманчиво. Кроме того, ваша профессия дает возможность легко передвигаться с места на место. Интересами прессы можно оправдать любую поездку, любую встречу.

Предложение Томазяна и его рассказ были для меня совершенной неожиданностью, и я не знал, что ответить. Но я не мог ему не верить. Факты, о которых он рассказывал, и то, что накануне я слышал от Лиды о Макаренко, — все это меня волновало. Я предвидел впереди немало неприятностей для тех, кого любил. Ответить согласием на предложение Томазяна мне было легко. Но я не совсем понимал следователя. Откуда у него такое доверие ко мне? По всей вероятности, он угадал мои мысли, потому что заговорил именно об этом:

— Вы удивлены, что я обратился к вам так сразу, без предварительных разговоров? Уверяю вас, что в свое время — вы только не сердитесь — я обстоятельно знакомился с вами, как со всеми, кто тогда имел какое-либо отношение к Тарасу Чутю. Впечатление от вас осталось самое лучшее. А о вашем поведении за границей рассказал один из тех, кого нам привелось задержать здесь.

Я вспыхнул. Это был намек на тот единственный случай, когда какой-то субъект, оставшись со мной с глазу на глаз, предложил мне за соответствующую плату дать «мелкую» информацию для одного агентства. Я тут же надавал ему пощечин.

— Он явился сюда?

— Да… И вынужден был сознаться.

— Я рассказал об этом случае только нашему консулу.

— Тоже знаю. Ну, а теперь мы с вами должны надавать оплеух кое-кому посолиднее.

— Хорошо, я согласен.

— Очень рад, друг мой Ватсон. В таком случае, позвольте вас коротко информировать. Мы будем встречаться редко. Для переписки я передам вам шифр. Несколько дней можете оставаться в Иркутске. По возможности, не выпускайте из поля зрения следующих людей: Лидию Шелемеху — через нее хотят раздобыть рецепт нового сплава; Самборского — у него сейчас находятся чертежи литостата новой конструкции, ну, и Макаренко. Последний знает все. Возможно, им тоже интересуются, хотя меня лично он интересует немного с другой стороны…

— Вы подозреваете его?

— А вы что-нибудь знаете?

— Слышал кое-какие сплетни.

— Беда с этими сплетнями! Хотелось бы не обращать на них внимания, но этот инженер как-то странно ведет себя. Я очень хотел бы ошибиться… Но об этом мы будем разговаривать особо, Ватсон…

— Вы долго пробудете в Иркутске?

— Сегодня выеду в тайгу проверить, как организованы поиски пассажира, выпавшего из самолета. Потом вернусь и буду сидеть здесь, пока этого потребуют обстоятельства.

— Я тоже собираюсь поехать сегодня с Самборским осмотреть один из участков на строительстве.

— Прекрасно. До свидания, Ватсон!

Мы распрощались. Я пошел к себе, но по дороге заглянул к Аркадию Михайловичу, чтобы предупредить его о нашей поездке. Профессор был дома один. Тарас ушел погулять.

Профессор ехать с нами не собирался.

— Хотел, хотел поехать, — жаловался старик, — я ведь несколько месяцев здесь не был, — говорят, все очень изменилось, — но меня задерживает одно дело. Ярослав дал мне сложную задачу… Мне хочется ее решить. Нужно посидеть, подумать.

— Любопытно, что это за задача?

— Подождите, голубчик, — сказал профессор. — Лучше посоветуйте, как мне оставить у себя Тараса.

— А что такое?

— Ярославу пришло на ум забрать мальчика к себе.

— А где Тарас теперь живет?

— С прошлой осени у меня. Я надеялся, что и на эту зиму останется. Он ведь в десятый перешел. Последний год в школе. Но нет, Ярослав вбил себе в голову какую-то чепуху… А главное, Тарас мой тянется к Ярославу… Просто беда!

— А какие у вас отношения с Ярославом?

— У меня отношения неплохие. Вы ведь знаете, наверное, его теперь все ругают… Ну, а я не решаюсь… Возможно, он ошибается… Упрям очень… Обсуждать с ним эту тему невозможно. Стал нелюдим. Только со мной, с Шелемехой и Тарасом разговаривает по-человечески. Ну ладно… подождем, пока строительство закончится.

Мы условились с Аркадием Михайловичем, что он пришлет Тараса ко мне.

6. Подземная Ангара

Часам к шести Самборский появился в «Витязе Иркуте» и забрал меня и Тараса.

По прекрасному гудронированному шоссе машина помчалась на север. Машина была самым новым выпуском дорожного автомобиля. В ней можно было устроить четыре койки, имелись электрическая кухонька и радиотелефон, достаточно было поворота рычажка, чтобы поднять или опустить верх машины.

Мы ехали по направлению к Качугу, обгоняя многочисленные грузовые и легковые автомобили, так как наш шофер, по-видимому, любил быструю езду. Параллельно шоссе тянулись подъездные узкоколейки, по которым беспрерывно громыхали поезда.

— Это идут грузы на мое строительство, — похвастал Самборский.

По дороге он сообщил нам немало интересных вещей, но все время его рассказ возвращался к руководимому им строительству.

— Мы пробиваем здесь подземное русло для реки, которая будет вытекать из Байкала и впадать в Лену, — говорил он. — Как почти все на нашем строительстве, сооружение это не имеет в истории предшественников. Собственно, это будет подземная Ангара. Вы ведь знаете, в Байкал впадает примерно сто рек, среди них такие большие, как Селенга, Верхняя Ангара, Баргузин. Но из Байкала вытекает одна только Ангара, приток Енисея. Теперь из Байкала будут вытекать две реки. На подземной реке мы создадим водопад, силой своей превосходящий Ниагару. Подземная река, вытекая из Байкала, не будет знать ни весеннего половодья, ни летнего обмеления. Озеро, уровень которого на четыреста пятьдесят три метра выше уровня моря, — это гигантское водохранилище будет регулировать расход воды. Русло реки будет абсолютно ровным и пойдет под землей на высоте четырехсот тридцати трех метров над уровнем моря. Приблизительно за километр от озера мы делаем углубление в пятьдесят метров и создаем водопад, который будет приводить в движение турбины подземной гидроэлектростанции. Мощность этой гидроцентрали составит десять миллионов киловатт.

— Это двадцать Днепрогэсов! — сказал с увлечением слушавший инженера Тарас.

— Приблизительно… Но, кроме этой гидростанции, мы строим еще две. Одну на Шаманском, другую на Падунских порогах Ангары. Они находятся в ее среднем течении. Первая станция — мощностью приблизительно в два, вторая — в два с половиной миллиона киловатт. Строится еще несколько небольших гидростанций. Одна из самых своеобразных — Зиркизунская на реке Иркут. Недалеко от Байкала Иркут протекает узкой, глубокой долиной. Обходя горный Зиркизунский хребет, Иркут делает узкую петлю километров в сорок длины. Мы пробили под этим хребтом четырехкилометровый туннель, сбросили реку с высоты семидесяти метров и поставили станцию на пятьдесят тысяч киловатт. Когда у вас будет время, обязательно поезжайте и посмотрите на этот искусственный водопад. Там очень живописная местность: дикие горы, тайга. Чудесно охотиться. Кажется, вы когда-то увлекались охотой, не правда ли?

— Было такое, — сказал я.

Когда мы приехали, уже смеркалось.

Здесь, под землей, развернулись большие работы. Об этом свидетельствовали многочисленные копры и терриконы рядом с ними.

— Мы отдохнем, немного закусим, а после этого спустимся в мое подземное царство, — сказал Самборский. — Там нам будет все равно, день или ночь наверху.

Оставив машину во дворе большого приземистого, напоминавшего грузовую железнодорожную станцию здания, мы прошли в контору начальника надземных работ на этом участке. Самборский коротко расспросил о положении дел, а потом распорядился заказать нам в буфете еду и приготовить костюмы для спуска в шахту.

— А без специального костюма спускаться нельзя? — поинтересовался Тарас.

— Можно, но там во многих местах по колено вода, а камни и песок могут испортить обувь. Кроме того, возле машин пачкаются костюмы.

Мы съели несколько бутербродов, выпили кофе и переоделись.

Самборский привел нас к ближайшей шахте. Надвигалась ночь, но работы не прекращались. Ярко светили фонари, грохотали по рельсам небольшие поезда, гудели тяжелые восьми- и десятитонные грузовики.

Мы вошли в клеть подъемной машины.

После сигнального звонка пол клети словно выскользнул у нас из-под ног. Но вот скорость падения начала уменьшаться, и вскоре клеть остановилась.

Инженер открыл дверцы, и мы вышли в огромную подземную галерею. Нас встретили два человека. Один из них закрыл дверцы и дал сигнал поднимать клеть. Второй подошел к Самборскому; это был дежурный по участку.

— Мы с товарищами осмотрим работу на всем секторе, — сказал ему Самборский и обратился к нам: — В месте, где мы сейчас находимся, пройдет русло подземной реки, которая будет вытекать из Байкала и впадать в Лену. Кстати, Лена станет еще полноводнее, чем теперь. Она будет судоходна до самого Качуга, а наши подземные шлюзы свяжут ее с Байкалом. Тогда большие морские пароходы сумеют проходить из Ледовитого океана до Байкала, а пароходы поменьше пойдут оттуда вверх по реке Селенге до Монгольской Народной Республики, то есть в глубину Центральной Азии.

К месту, где мы стояли, с грохотом приблизился поезд из больших вагонеток, наполненных породой. Автоматически сбросив груз на подъемный конвейер, поезд двинулся назад, а конвейер быстро понес породу на-гора.

— Пожалуйста, вызовите нам электродрезину, — обратился Самборский к дежурному.

Дежурный позвонил по телефону и сказал, что дрезина будет через пять минут.

— На этой дрезине нам придется ехать не менее получаса, — пояснил Самборский. — Пока обращаю ваше внимание на стены этой галереи. Они прорезаны в цельных гранитах, сиенитах и трапах. Кое-где попадались более мягкие породы и подземные воды. Вы их увидите… Чтобы избежать размывания этих пород водой, мы цементировали стены. Там, где воды не было, мы не применяли специального внутреннего оборудования стен. Этим наши подземелья отличаются от подземелий главного туннеля, где все цементировано и, кроме того, покрыто специальной стеклянистой массой — пайрекс-алюминием. Стоит это очень дорого.

— А зачем это делают? — поинтересовался Тарас.

— Спроси у Ярослава Васильевича, — ответил Самборский, явно не желая говорить с мальчиком на эту тему. — Вы знаете, — обратился он ко мне, — первые полгода мы невероятно мучились здесь с твердыми породами. На основании первых опытов казалось, что до Байкала придется пробиваться не менее восьми лет.

— И как же вы вышли из этого положения?

— Вот сейчас пройдем дальше, и я покажу вам «чудо-юдо рыбу кит», которая спасает строительство.

В это время подошла электродрезина. Она должна была повезти нас на «фронт работ», как называли здесь место, где происходила основная выборка грунтов.

Дрезина оказалась очень удобной машиной. Она напоминала небольшой автомобиль, посаженный низко над землей. Кроме шофера, в нее могли сесть еще три человека.

Мы заняли места, и водитель пустил свою машину. Она мчалась по галерее, словно по шоссе, иногда выезжала на рельсы для вагонеток и тогда еще больше ускоряла свой бег. Я и Тарас с увлечением смотрели, как перед нами появлялись и исчезали то хорошо освещенные, то полутемные туннели, вернее — галереи и переходы, с различными машинами и оборудованием. Людей было мало.

Мотор дрезины гудел и мешал разговаривать.

Я старался представить себе, как сюда хлынет вода. Заполнит ли она весь этот туннель? По всей вероятности, нет, потому что высота здесь больше двадцати метров и почти под потолком идет балкон-коридорчик, где смогут быть люди, когда потечет вода. Но все же коридор слишком узок для того количества воды, которое потребуется станции в десять миллионов киловатт. Воспользовавшись задержкой дрезины, я спросил у инженера об этом.

— Верно, — ответил он мне. — Но я забыл предупредить вас, что здесь будет несколько параллельных рек. Мы думаем, что это безопаснее для строительства. В случае какой-нибудь аварии выйдет из строя только часть нашей подземной реки.

Дрезина двинулась дальше, но теперь она шла уже не так быстро — то и дело приходилось объезжать грузовики, все чаще попадались на дороге группы людей, разные машины.

Вдруг послышался сильный звонок, и впереди одна за другой вспыхнули три красные лампочки. Дрезина остановилась.

— Что случилось? — опросил я.

— Дальше ехать нельзя, — сказал шофер. — Сигнал предупреждает о длительной закупорке на дороге.

— Как видите, сигнализация у нас действует прекрасно, — с довольным видом заметил Самборский. — Ну что ж, дальше можно пройти пешком, здесь недалеко. А дрезина, когда освободится дорога, подойдет за нами.

И Самборский повел нас по подземелью.

Коридор, по которому мы шли, значительно расширился. Потолок его, поддерживаемый толстыми колоннами, поднялся еще на десяток метров, и, когда я смотрел вверх, откровенно говоря, мне становилось страшновато. Это чувство страха напоминало ощущение, которое испытываешь, когда смотришь с крутой скалы в пропасть.

Рабочих встречалось все больше и больше. Часто приходилось переступать через рельсы. Вокруг виднелись колоссальные подъемные краны. Казалось, мы попали в большой морской порт.

Скрежет невидимых машин стал таким громким, что нужно было кричать, чтобы быть услышанным. Я не всегда разбирал, что мне говорили Самборский или Тарас.

Колоссальные прожекторы освещали все вокруг. Казалось, было светлее, чем днем. От яркого света болели глаза. Почти у всех, кого мы встречали, были на голове странной формы шлемы, а на глазах — темные очки. Я заметил вслух, что свет режет глаза.

— Сейчас мы получим очки-светофильтры, — сказал Самборский.

— А зачем здесь столько света?

— Проверяют туннель. Нужно, чтобы даже иголка не спряталась от глаз строителей.

Вскоре мы заметили вдали большой яйцеподобный цилиндр на гусеницах. От него и исходил наполнявший подземелье скрежет.

7. Литостат

— Вы видите литостат, — сказал Самборский, указывая на машину. — «Чудо-юдо рыба кит» — так его шутя называют рабочие.

Тарас сразу же хотел бежать к невиданной машине. Еще по дороге он рассказал нам, что очень интересуется машинами, но за всю свою жизнь видел только паровоз, автомобиль, самолет и катки, которыми утрамбовывают дорогу. Вполне понятно, что его потянуло к литостату, словно магнитом.

Но Самборский сказал ему:

— Не торопись. Всему свое время. Так подходить к литостату нельзя. Зайдем сначала сюда.

И он повернул к небольшой пристройке под одной из колонн.

Это было нечто вроде склада. По распоряжению инженера нам выдали шлемы, подобные тем, какие мы видели на рабочих.

— Надевайте, — сказал Самборский. — Шлем имеет наушники с звукофильтрами. Это изобретение нашего общего знакомого — физика Гоппа. Помните высокого, худощавого блондина, который провел с нами вечер на крыше у Аркадия Михайловича?

Я помнил этого физика, хотя и не был уверен, что узнал бы его, встретив где-нибудь на улице.

Мы надели шлемы.

— Вот здесь есть регулятор, видите? — показал нам Самборский черные диски со стрелкой, свисавшие каждому из нас на грудь. — Этим приспособлением можно регулировать число колебаний, которые принимает наше ухо, а также силу звука. Чрезвычайно полезная вещь, так как дает возможность нормально разговаривать здесь во время работы.

Мы с Тарасом немедленно занялись опытами по регулированию звука в наших шлемах и убедились в справедливости слов Самборского.

— А очки, — продолжал тот, — защищают глаза от песка, пыли, каменных брызг, а также служат светофильтрами, когда слишком сильно светят прожекторы. Ну, теперь мы можем идти дальше. Сейчас вы увидите машину, которая грызет камни, как крот — чернозем, растирает их в песок и одновременно выполняет мелкие работы: под давлением в тысячу атмосфер струей воды режет грунт, и с помощью гигантской вольтовой дуги расплавляет самые твердые породы.

— Так вот оно, чудо землеройной техники! — вырвалось у меня.

— Я не назвал бы его чудом, хотя кое-кто утверждает, что на литостате можно пройти до центра земного шара… Машина, к которой мы приближаемся, одна и самых новых наших конструкций — литостат «С-16».

— А кто ее изобрел? — спросил Тарас.

— Инженеры, — коротко ответил Самборский. — Впервые идею такой машины предложил Ярослав Васильевич Макаренко.

— А что значит «С-16»? — допытывался мальчик.

Но Самборский словно не слышал вопроса и, обращаясь ко мне, сказал:

— Сейчас мы войдем в камеру управления литостата и подробнее ознакомимся с ним. Идемте скорее. Будьте осторожны, не спотыкайтесь.

Не споткнуться было трудно — вокруг лежало множество битого камня, тянулись какие-то шланги, толстые электропровода, телефонные шнуры.

Мы стояли возле цилиндра, который слегка дрожал и грохотал.

— Он не очень шумит, — заметил я.

— А вы бы сняли шлем и послушали без звукофильтров, — сказал стоящий рядом рабочий. — Тут, пока не было этих шлемов, люди просто глохли и срывали себе голос.

Мы поднялись по железным ступенькам в кабину управления литостата и увидели там инженера-механика, руководившего работой этого агрегата. Перед ним находились распределительная доска и телефон, связывавший его с разными отделами, где работали специалисты — электрики, пиротехники, механики.

Самборский кивнул инженеру и несколько минут молча наблюдал за его работой. Инженер то и дело переводил ручку на распределительной доске и говорил по телефону. Он то приказывал усилить сверление, то прекратить его, подавал пиротехникам команду заложить фугасы, командовал: «Взрыв!» Тогда мы слышали какое-то шуршание. Так доносился шум взрыва через звукофильтры шлема. Литостат медленно подвигался вперед.

— Какая его скорость? — спросил Тарас.

— Он мог бы пройти до десяти километров в сутки в твердом грунте, — ответил Самборский, — но сложность туннельных работ, недостаток электроэнергии и необходимость проводить работу широким фронтом ограничивают его скорость приблизительно двумя километрами в сутки. Это один из самых больших литостатов. Несколько сот меньших работают на строительстве самого туннеля. Там легче работать, так как размер туннеля не такой большой, как здесь. Но и там из-за недостачи электроэнергии невозможно целиком использовать эти аппараты. Потому мы и спешим с сооружением электростанции. Вообще успех строительства зависит от того, как быстро мы сумеем дать ему нужное количество электрической энергии. Здесь наши литостаты уже заканчивают работу. Дней через десять мы начнем установку и монтаж пятидесяти турбин по двести тысяч киловатт каждая, а через месяц сорвем перегородку, которая отделяет Байкал от подземного русла. Тогда вода из озера хлынет сюда, под Байкальский хребет, и в августе мы обеспечим строительство нужным количеством энергии.

Слушая этот рассказ, я зажмурил глаза. Все услышанное и увиденное проносилось в сознании, как сон.

Мы вышли из мощной машины и снова очутились на твердом грунте подземелья. Самборский оставил с нами рабочего-монтера, копавшегося в телефонных проводах, а сам пошел посмотреть, как отгружают раздробленную породу.

Тарас долго разглядывал литостат снаружи, и его внимание снова привлекла небольшая белая надпись на стенке машины.

— Товарищ, — обратился он к монтеру, — может быть, вы знаете, что значит «С-16»?

Монтер наворачивал на провод изоляционную ленту. Он засмеялся и ответил:

— «С» — это первая буква фамилии конструктора машины, а цифра указывает номер конструкции.

— А кто же конструктор?

— Разве вы не знаете? Он ведь только что был здесь.

— Самборский?

— Да.

Мы с Тарасом переглянулись.

— Будем ценить его скромность, — сказал я мальчику.

— Вот посмеюсь над ним, когда будем в Иркутске! — захлопал в ладоши Тарас.

Когда инженер вернулся, мы ему ничего не сказали.

Подъехала электродрезина. Наконец шоферу удалось пробраться сюда.

Был уже первый час ночи. Только что приступила к работе новая смена рабочих. Наш проводник правильно заметил, что пора ехать спать.

Назад двигались еще быстрее, так как дрезина стала на рельсы и катилась вслед за длинным поездом с породой. Поезд мчался со скоростью, не меньшей чем семьдесят километров в час. Ветер овевал наши лица, черные тени вагончиков бежали впереди. Над нами нависал скалистый потолок. С грохотом и бряцанием проносились встречные поезда с пустыми вагонетками. В стенах туннеля появлялись и сразу же исчезали глубокие темные выемки, казавшиеся дорогами в таинственное подземное царство.

Тарас устал, его голова легла мне на плечо, и, когда дрезина остановилась возле подъемной клети, мальчик уже крепко спал.

— А знаете, Макаренко хочет забрать его от Аркадия Михайловича к себе на всю зиму, — сказал я Самборскому. — Старик жаловался. Не хочет отпускать. А мальчик, кажется, согласен.

— Да? — недовольно проговорил инженер. — Этого делать не следует. Вы поддержите Аркадия Михайловича и помогите ему уговорить Тараса остаться у него.

— Вы против того, чтобы Тарас… Почему?

— Я думаю, что скоро и Макаренко откажется от этой мысли. Ему будет не до Тараса.

— А что?

— У него будут большие неприятности.

— Что такое?

— Услышите. Он натворил глупостей, а может быть, и похуже. Но вы скоро сами узнаете. Я пока ничего не буду говорить.

Видимо, Самборский был недоволен, что сказал и это. Но с его характером держать что-либо в секрете было нелегко — он любил поговорить.

Мы едва разбудили Тараса. Но, очутившись наверху, он держался бодро и с большим аппетитом поужинал. Да еще и насмешил меня, так как за чаем начал приставать к Самборскому с вопросами:

— Почему вы ничего не придумаете?

— То есть?

— Ну, вот машину какую-нибудь.

— Какую машину?

— Такую, как, например… ну, литостат «С-16» или «С-20». Не помню, как там написано…

Инженер встрепенулся, хотел что-то ответить, но только подозрительно взглянул на меня и покачал головой. И все же не сказал, что конструктор литостата он.

Тарасу все это очень нравилось, и каждый раз, когда Самборский не смотрел на него, он лукаво мне подмигивал.

Когда мы шли спать, ко мне обратился дежурный по Дому шахтера:

— Товарищ, вас разыскивал наш палеонтолог. Просил, чтобы вы завтра утром никуда не уходили, он будет у вас.

— А он уже приехал? — спросил Самборский.

— Сейчас же после того, как вы спустились в шахту.

— Кто это? — спросил я.

— Ваш старый знакомый — Догадов. Знаете?

— Конечно. Только какой же он палеонтолог? — удивился я.

— Он начал работать с Макухой. Помните географа Макуху? Он заведует у нас картографическим управлением и, вероятно, имеет много свободного времени, потому что занимается чем угодно, в том числе и палеонтологией. Догадов же, как выяснилось, специалист в этой области. Страшный энтузиаст.

Мне было приятно услышать о старом знакомом, и я сказал, что завтра утром буду его ждать.

Минут через двадцать я уже спал и видел во сне диковинные машины, продирающиеся к центру Земли.

8. Старый приятель

Он разбудил меня спозаранку, крепко обнял и много шумел. Он выглядел тем же Догадовым, что и прежде, только сменил краги на сапоги и носил очки. У него был миллион вопросов. Он должен был также рассказать мне десять тысяч историй, интересных для журналиста.

— Тише, — попросил я его. — Не разбудите Тараса и Самборского.

— Простите, простите! Но только, друг, я должен через два часа отправляться на восток, в Забайкалье. Там, в районе шахты девятьсот двадцать пять, на большой глубине найдены кости допотопных животных. Исключительная находка! Вы понимаете, все ученые мира умрут от зависти, когда узнают о ней!

— Я никогда не подозревал, что вы имеете склонность к такой сухой науке.

— Ну и сказали!..

— Тсс!.. Тише! Пойдем отсюда.

— Пойдем, пойдем, — сразу согласился он и тихонько, на цыпочках пошел к двери.

Наспех одевшись, я направился за ним. Мы вышли на улицу. Столовая оказалась совсем рядом. В этот час она была почти пуста. Мы заняли в одном из дальних углов столик и попросили завтрак.

Я засыпал Догадова вопросами. Зная, как он любопытен, я был уверен, что он осведомлен обо всем больше всех. И правда, палеонтолог сообщил мне такие новости, о которых я не слышал ни от кого из своих друзей и знакомых.

— Половина редакции работает на строительстве, — сообщил он. — Представляете, какие веселые встречи на каждом шагу?!

— Откуда вы сейчас?

— Из очередной командировки за останками диплодока и цератозавра. Теперь не меньше чем на месяц в Забайкалье. Туда, вероятно, приедет и кто-нибудь из московских специалистов. Одним словом, я охотник за допотопными животными. Ха-ха-ха! Но это очень интересно.

— Какие здесь сейчас основные новости?

— А вы разве не знаете? Гм!.. Строительство развернулось в колоссальных масштабах, но боюсь, что съедят душу строительства.

— То есть? Неприятности у Саклатвалы?

— Нет… Разве Саклатвала — душа строительства? Все дело ведет Макаренко. Это человек исключительных способностей. Но, как каждому гению, окружение ему яростно завидует. О нем распускают невероятнейшие сплетни… На днях состоится заседание Научного совета при начальнике строительства. Там инженеры дадут ему бой. Заседание уже должно было состояться, но Саклатвала отложил его. Академик как будто колеблется и не знает, кого поддержать.

— Кто же за Макаренко?

— Трудно сказать. У рабочих он пользуется симпатией. У большинства инженеров до этого времени тоже… Но… дурная молва. Великая сила — дурная молва!

— Вы считаете, что Макаренко безупречен?

— А кто разработал проект? Кто изобрел литостат? По чьим указаниям сконструировал его Самборский?.. А Самборский первый атакует Макаренко. Помните, как когда-то этот инженер-энергетик афишировал свою дружбу с Макаренко и каждый раз в разговоре подчеркивал: «мой лучший друг»? Макаренко обвиняют в чрезмерных тратах и торможении темпов строительства. Вы знаете, когда-то архитекторы спешили и экономили. Кончалось тем, что сооруженные ими здания либо рушились сами, либо их сносил ветер.

Догадов страстно защищал Макаренко, и меня это поразило. Даже такие люди, как профессор Довгалюк и подполковник Шелемеха, которые безусловно относились к Ярославу с симпатией, почти ничего не могли сказать в его защиту.

— Вы просто увлечены этим инженером, — сказал я.

— Конечно. Мне кажется, что у него какая-то личная трагедия и это толкает его на поступки, малопонятные большинству.

Замечание Догадова безусловно свидетельствовало о его наблюдательности.

— Ну, какая там трагедия! — небрежно заметил я.

Он пристально посмотрел на меня и, повертев в руках нож, тихо сказал:

— Простите, вы, может быть, не знаете, но говорят о какой-то истории между ним и Лидой Шелемехой.

— Кто говорит?

— Кто? Есть такие.

— По-моему, вы увлекаетесь сплетнями.

— Вы уверены?

И Догадов так посмотрел на меня, что я почувствовал, как запылали у меня уши. Черт знает, что такое! Дожил до таких лет и не научился как следует врать и скрывать!

— Ну, а кто может поддержать Макаренко?

— Мне лично известен только один такой человек. В Забайкалье работает инженер Кротов.

— Кротов? Кто он такой?

— Инженер-пневматик. Он руководит там организацией вентиляционной системы.

— Погодите, погодите… Коренастый такой дяденька с большим лбом?

— Да… Вы его знаете?

— Он приходил ко мне, когда я был за границей. Два раза приезжал.

О Кротове я мог кое-что рассказать, но придержал язык за зубами. Этот самый Кротов чуть не стал свидетелем моего разговора с тем, кому я надавал пощечин. Он вошел в комнату сейчас же после этого. Такое стечение обстоятельств и заставило меня запомнить молчаливого инженера.

— Что же говорит Кротов?

— Очень подробно обосновывает проект и все технические мероприятия Макаренко.

— Интересно было бы услышать…

— А вы приезжайте… Там ведь самая глубокая шахта на всем протяжении туннеля. Больше чем полтора километра глубины. Ее пробили как опытную. А я там буду собирать косточки. Обязательно приезжайте!

— Постараюсь. Вы же знаете, я снова работаю специальным корреспондентом «Звезды».

— Лучшего и желать нельзя, хотя вы отдаляетесь от строительства.

— Пока все задания, полученные мной, касаются туннеля.

Мы засиделись в столовой, потому что у каждого нашлось что рассказать другому. Догадов расспрашивал не только о моей зарубежной поездке, он и интересовался моими первыми впечатлениями после приезда на родину, хотел знать, как я нашел старых знакомых, и снова, как когда-то, просил устроить ему встречу с Лидой, признавшись, что она очень ему нравится. Он рассказал мне много нового о здешнем житье-бытье и при этом несколько раз с иронией упомянул о Самборском.

В это время в столовую вошли Самборский и Тарас. Они разыскивали меня. Догадов поздоровался с ними и заявил, что ему пора ехать на аэродром. Прощаясь, он спросил:

— Слышали новость: в Иркутск прилетел самолет, а по дороге из него выпали пассажиры?

— Прошлогодний снег, — иронично ответил Самборский. — А нового вы ничего не привезли?

— Нет, к сожалению.

Догадов ушел, взяв с меня слово, что я приеду к нему в Забайкалье.

— Не люблю этого типа, — заметил Самборский, когда палеонтолог исчез.

— Почему?

— Не знаю. Должно быть, потому, что он тоже не проявляет особых симпатий ко мне.

— А вам нужны его симпатии?

— Нет, — рассмеялся инженер. — А ты, Тарас, о чем задумался? — обратился он к Тарасу.

— Вы знаете, я где-то видел этого товарища, — сказал Тарас. — Только никак не могу вспомнить, где и когда.

— Верно, когда ты с Аркадием Михайловичем приезжал к Антону Павловичу. Это ведь бывший сотрудник «Звезды».

— Ага… Должно быть, там.

9. Совещание отложено

Мы с Самборским спешили в Иркутск. У него были неотложные дела в управлении, а я хотел проводить Станислава Шелемеху, который сегодня уезжал на запад. Подполковник и его жена летели самолетом, хотя Нина Владимировна не очень любила воздушный транспорт. Она уговаривала мужа ехать поездом, но тот решительно отказался и заявил, что к этому его может вынудить только нелетная погода. А погода все эти дни стояла исключительно хорошая. Мощный антициклон захватил всю Западную Сибирь и восточную половину Европы и, по прогнозам метеорологов, обещал продержаться две-три недели.

Самборский сошел возле управления, а мы с Тарасом поехали в гостиницу. Когда наша машина подкатила к «Витязю Иркуту», Станислав в сопровождении жены и сестры уже выходил на улицу, чтобы ехать на аэродром. Мы оба обрадовались, что успели встретиться. Тарас попрощался и пошел в гостиницу, а Станислав сел в мою машину, и мы поехали следом за машиной, в которой сидели Нина Владимировна и Лида.

Мне было приятно перед расставанием побыть со Станиславом хотя бы несколько минут один на один. Правда, я собирался не позднее чем через месяц-полтора поехать в Москву, но всякое могло случиться.

— Слушай, у меня к тебе просьба, — сказал Станислав.

— Заранее обещаю выполнить.

— Здесь остается Лида. Остается неизвестно на сколько, так как Саклатвала вызывает к себе добрую половину сотрудников лаборатории металлов. Ты будешь жить в гостинице по соседству с нею. Так вот, два поручения: первое — регулярно пиши мне о ней, потому что ее болезнь, кажется, начала прогрессировать. Второе — активно вмешивайся, когда заметишь, что она слишком много работает. Ей нельзя переутомляться.

— Охотно беру на себя эти обязанности. Правда, будут дни, когда мне придется выезжать… Но я постараюсь ненадолго.

— Куда ты собираешься?

— В Забайкалье. Хочу осмотреть самую глубокую шахту.

— Девятьсот сорок пятую? Ну, так Лида тоже там будет. Там собираются строить какой-то завод, потому что на месте нашли огромное количество сырья для нового сплава.

— Вот и прекрасно!

Мы уже проехали половину дороги до аэродрома, и я поспешил обратиться к Шелемехе с вопросом:

— Станислав, мне хотелось бы знать твое мнение о Ярославе Макаренко.

— Почему это тебя интересует? — испытующе посмотрев на меня, спросил летчик.

— Видишь ли, перед своим отъездом я считал, что это человек, достойный всяческого уважения. Но за границей и здесь я услышал о нем много отрицательного. Почти все говорят о нем плохо… И таких разговоров становится все больше и больше…

— А ты, когда услышишь подобные разговоры, обрывай их так, чтобы ни у кого не было желания разглагольствовать на эту тему! — резко сказал Станислав.

— Извини, ты именно это сейчас и делаешь?

Станислав покрутил головой, посмотрел на потолок машины и затем уже спокойнее ответил:

— Послушать инженеров, а тем более неинженеров, болеющих завистью, — выходит, что Ярослав настоящий преступник. Ну, а когда послушаешь самого Ярослава или Саклатвалу, будешь противоположного мнения. Я сам, к сожалению, не инженер и, кроме того, не мастер спорить.

Он помолчал. Для обстоятельного разговора уже не было времени — мы подъезжали к аэропорту.

— А что касается сплетен о московском ресторане… Ты, может быть, слышал? — пристально глядя на меня, сказал Станислав.

Я утвердительно кивнул головой.

— Все это глупости. Все имеют право ходить по ресторанам, а Макаренко, видите ли, должен жить аскетом. Специально им на радость, вероятно… Однажды в Москве я сам затащил его в ресторан. Зависть — великая сила, но съесть Макаренко им не удастся. Так и знай.

Машина остановилась. Нина Владимировна и Лида ожидали нас. Через несколько минут наши путешественники уже сидели в самолете, и пилот в последний раз проверял мотор.

— Поедете в Москву, — кричала на прощание Нина Владимировна, — захватите омулей и хариусов. Без рыбы к нам не являйтесь!

— Жду! — воскликнул Станислав, перекрикивая рокот мотора.

Он хотел еще что-то прокричать, но пилот дал газ. Самолет тронулся с места и покатился на стартовую дорожку.

Через полторы-две минуты машина поднялась в воздух и быстро набрала высоту. Мы видели, как она поднималась все выше и выше, сверкая на солнце. Наконец самолет взял курс на запад и исчез в синих просторах летнего дня.

Я взял Лиду под руку, и мы медленно пошли к автомобилю.

— Вам в гостиницу? — спросила девушка.

— Да. А вам?

— В управление.

— Станислав поручил мне присматривать за вами.

— Спасибо. Но это может привести к тому, что я стану вас избегать. Хватит с меня такой няньки, как сам Станислав. А вскоре еще одна появится.

— Кто?

— Собирается приехать Юрий. Я ведь вам говорила об этом.

Я хотел спросить ее о Ярославе, но после упоминания о Барабаше не отважился сделать это. Она сама начала разговор о Макаренко.

— Вы не знаете, когда возвращается Ярослав?

— Нет. Последнюю неделю я провел с Самборским на его строительстве. Я заеду вместе с вами в управление, и там мы обо всем разузнаем.

— Вы знаете, что на днях я уеду из Иркутска?

— Слышал… Тоже от Станислава. Как выяснилось, вы едете туда, куда я получил приглашение от человека, мечтающего встретиться с вами.

Лида сразу заинтересовалась:

— В девятьсот сорок пятую шахту? Кто же вас туда пригласил?

— Там работает один палеонтолог. Собирает косточки разных плезиозавров и игуанодонов.

— И сам, верно, похож на мастодонта, — засмеялась Лида.

— Нет, напротив. Элегантный молодой человек. Во всяком случае, моложе меня.

— Почему же этот гробокопатель мечтает о встрече со мной? Неужели есть какое-нибудь сходство между мною и, скажем, игуанодоном?

— Не думаю, чтобы его заинтересовало такое сходство… Но главное — я тоже собираюсь туда.

— Мы можем поехать вместе. Только сначала вы должны выполнить свое обещание.

Лида напоминала о Ярославе. Я проводил ее в управление и, когда она исчезла в одном из коридоров, прошел в бюро пропусков. Получив пропуск, я направился к секретарю инженера Макаренко. Его секретариат состоял из секретарши, машинистки и помощника. Последним был молодой молчаливый инженер, славившийся исключительными способностями к различным вычислениям. Все трое меня почти не знали и встретили холодно. На вопрос, когда вернется Макаренко, секретарша ответила встречным вопросом: зачем мне Макаренко? Это самый коварный вопрос. Его задают специально для того, чтобы отослать посетителя к кому-нибудь другому. В самом деле, что я должен был ответить? Сказать, что по личному делу? Но мне было известно, что Макаренко, как и Саклатвала, по личным делам не принимает.

— У меня к нему важное дело. Вы назовете мою фамилию, и он меня примет. Дело касается строительства, — солгал я.

— К сожалению, его сейчас нет. Может быть, он скоро приедет. Если у вас есть время, подождите.

— А долго придется ждать?

— Он может и совсем не приехать, но приблизительно через час я буду иметь сведения. Два раза в день он регулярно звонит сюда по телефону и сообщает, где он и когда сможет быть у себя. Но по делам туннеля вас может принять помощник инспектора…

— Нет, мне нужен Макаренко. Если позволите, я подожду здесь.

И, не ожидая разрешения, я уселся на диване возле окна.

Секретарше осталось только ответить «пожалуйста», что она и сделала вежливо, но не особенно охотно.

Приемная у Макаренко была небольшая. Сюда выходили двери из его кабинета и из комнаты его помощника. За перегородкой сидела машинистка. Нескольких посетителей, явившихся за время моего ожидания, принял помощник.

Прошло минут сорок. Мне уже надоело сидеть, когда мое внимание вдруг привлек телефонный разговор секретарши.

— Не знаю, — отвечал он кому-то. — А вы звонили в бюро переводов? Жаль… Я не знаю… Позвоните в университет, может быть, там есть… Чтобы в Иркутске не было!.. Не думаю. Мой у вас? Хорошо… Вы не знаете переводчика с испанского? — спросил он подошедшую к нему машинистку.

— Нет. А зачем?

— Нужно что-то там перевести. У них есть два переводчика с испанского, но один в отпуске, а второй заболел.

— А что перевести? — обратился я к секретарше.

— Вы знаете испанский язык?

— Да. Это нужно кому-нибудь?

— В самом деле знаете? — недоверчиво допытывалась она.

— В самом деле.

— Минутку. — И секретарь снял телефонную трубку. — Вы слушаете? — обратилась она к кому-то. — Здесь один товарищ ждет Ярослава Васильевича. Он говорит, что знает испанский… Что? Сейчас. Как ваша фамилия? — спросила она меня. — Кайдаш, — сообщила она в трубку. — Что? Что? Сейчас спрошу. Вы журналист? Приехали из-за границы?

Одним словом, через несколько минут я оставил приемную Макаренко и направился в приемную Саклатвалы, так как именно там нужен был переводчик с испанского. Выяснилось, что переводчик нужен самому академику. Меня попросили минутку обождать. Ожидание действительно продолжалось не более минуты. Очень скоро Саклатвала позвонил по телефону и попросил меня в кабинет.

Вторично я входил в этот кабинет и застал в нем ту же самую обстановку, что и в прошлое посещение. Окна были затемнены, горело электричество, на столе дымился кофе. Только в этот раз академик стоял в углу возле широкого стола. На столе были развернуты какие-то чертежи. Над ними, опираясь о стол, склонился Ярослав Макаренко.

— Здравствуйте! — приветствовал меня Саклатвала. — Вы нас спасете?

— Рад оказать вам услугу.

Макаренко не отрывался от чертежей и, кажется, даже не замечал, что в комнату вошел новый человек. Перед ним лежали карандаши и резинка, он время от времени что-то исправлял в чертеже.

— Вы знаете испанский язык?

— Ну, разумеется, хуже, чем автор «Дон-Кихота»…

— Тогда прошу вас взять этот журнал и перевести нам небольшую статью.

Саклатвала подал мне маленький журнальчик в красочной обложке и показал статью. Статья занимала две с половиной странички.

— Чтобы не откладывать надолго, пройдите, пожалуйста, в эту комнату, — он показал на небольшую дверь за его столом.

Я обещал потратить на перевод не больше часа и, очутившись в маленькой комнате, служившей, по-видимому, спальней, немедленно взялся за работу. Перевод давался легко, за исключением отдельных мест, где попадались незнакомые технические термины. Не знаю, чем заинтересовала эта статья Саклатвалу, но мне она показалась скучной. Речь шла о расчетах скоростей и силы торможения.

Работа приближалась к концу, когда в комнату вошел Макаренко. К слову сказать, комната была отгорожена от кабинета такой толстой стеной и так плотно закрывающимися дверями, что в нее из кабинета не долетал ни единый звук.

— Здравствуйте, — поздоровался Ярослав.

Вид у него был крайне утомленный, глаза красные, но в них горел какой-то неукротимый огонь. Голос его звучал тихо, но твердо.

— Как перевод? Трудный?

Я тоже поздоровался и объяснил, в чем состоят трудности.

— Термины? Это неважно. Оставляйте, как в оригинале. Поймем.

Он сел возле меня и начал просматривать исписанные мною листки бумаги. Время от времени он оставлял чтение, чуть морщил лоб, зевал. Видно было, что он не выспался. Иногда притоптывал ногой, продолжая читать. Я подал ему последний листок, он просмотрел его, поблагодарил и встал.

— Ярослав Васильевич, — остановил я его, — мне поручено узнать, когда вы вернетесь к себе в гостиницу. С вами хотят поговорить два человека. Во-первых, Аркадий Михайлович. Он хотел выяснить вопрос относительно Тараса.

— Он решительно против того, чтобы Тарас переехал ко мне?

— Я думаю, что будет лучше сделать так, как хочет Аркадий Михайлович.

— Передайте, пожалуйста, Аркадию Михайловичу, что этот вопрос мы мирно решим после сессии Научного совета. А сейчас, до заседания, я из управления не выхожу и ни о чем, кроме строительства, ни говорить, ни думать не буду.

Макаренко круто повернулся, сделал шаг вперед и взялся рукой за дверь.

— Слушайте, — поспешно сказал я, — сюда приехала Лида.

Это имя сразу остановило его. Он оглянулся. Лицо его словно превратилось в белую маску, взгляд омрачился.

— Я знаю…

— Она непременно хочет вас видеть.

— Как ее здоровье?

— Мне кажется, ухудшилось.

Макаренко подошел к окну и начал смотреть на улицу, механически обрывая листочки стоявшей на подоконнике китайской розы.

— О чем она хочет со мной говорить? — спросил он, выдавливая из себя слова.

— Кажется, о вас…

— Обо мне?

Он был удивлен, потом горько улыбнулся и проговорил:

— Скажите, что я сам заеду к ней. Сразу же после заседания совета.

— Ярослав Васильевич!

Я постарался выговорить это убедительно и вместе с тем укоризненно и просительно.

Инженер повернулся ко мне. Глаза его горели яростью. Он рванул ветку китайской розы и сломал ее.

— Слушайте, я не могу. Не могу! Я должен заниматься только делом. Мы снова отложили заседание совета на два дня. Больше этого делать нельзя. Вы знаете, что будет, если мы не подготовимся к заседанию? — Вдруг он овладел собой. — Я прошу вас сделать все, чтобы мой отказ не оскорбил Лиду. Вы сделаете, я знаю… И никому ни единого слова, — его голос зазвучал грозно, повелительно, — о том, что сейчас вырвалось у меня. Вы ничего не слышали.

— Я ничего не слышал, — покорно проговорил я.

Мы вместе вошли в кабинет Саклатвалы. Академик поблагодарил меня и попросил извинения, что так занят. Разумеется, я не задержал его своим присутствием ни на минуту.

Из управления я пошел в гостиницу пешком.

Что сказать Лиде, я еще не знал, но надеялся, что сумею с ней поговорить. Меня это почему-то не тревожило. Другое заставляло меня задуматься. Я все еще не мог понять, почему Ярослав так взволнован, почему сессия совета имеет такое важное для него значение — как будто это суд, который должен вынести приговор преступнику, ожидающему худшего. Какова роль Саклатвалы? Если он защищает Макаренко, значит, и его это касается. Неужели и ему придется, фигурально выражаясь, сесть на скамью подсудимых вместо со своим помощником? Кто же тогда судьи и прокуроры?

Я тщетно пытался разобраться в этом деле, но ничего не получалось. Ясно, что Макаренко обвиняют в ошибках на строительстве, в ошибках, которые ведут к перерасходу и задержке окончания работ. Из всего того, что мне пришлось слышать от самых различных людей, я склонялся к мнению, что обвинения против Макаренко справедливы. Но меня крайне волновал вопрос: намеренно действовал Макаренко или ошибался? Я не мог поверить, что намеренно. С этим никак не вязалось мое представление о Ярославе Макаренко, которого, как мне казалось, я хорошо знал.

Настроение у меня было прескверное.

10. Подземные сады

Утром я видел, как Тарас на своем балконе занимался физкультурой. Он делал глубокие вдохи и выдохи, изгибался ласточкой, боксировал с невидимым противником, приседал и, наконец, стал прыгать.

— Смотри, балкон обрушится! — крикнул я ему.

— Не бойтесь, — ответил он. — Доброе утро!

На балкон вышел с полотенцем в руках Аркадий Михайлович. Мы поздоровались. Между нашими балконами было не более шести метров, и особенно напрягать голос не приходилось.

— Пойдемте завтракать, — пригласил профессор.

— Я готов хоть сейчас.

— Ну, так спускайтесь в ресторан и займите места. Мы сейчас придем.

Закончив свой туалет, я вышел из комнаты и направился в ресторан. Скоро туда пришли и профессор с Тарасом.

— Ну, с сегодняшнего дня мы будем вставать рано, — сказал, садясь за стол, Аркадий Михайлович. — Отпуск наш окончился, и мы уже на службе.

— У вас ведь отпуск на все лето!

— С этим покончено. С сегодняшнего дня я главный консультант по озеленению подземных станций Глубинного пути. Вчера был подписан приказ о моем назначении.

— А что это за должность такая?

— Сейчас объясню. Но раньше закажем завтрак.

Тарас удивленно поглядывал на Аркадия Михайловича.

— А я ничего не знаю, — обиженно проговорил он.

— Хотелось рассказать об этом всем сразу, но, к сожалению, всех собрать никак нельзя.

Профессор, очевидно, имел в виду своих друзей, но они и в самом деле были так загружены работой, что ему пришлось ограничиться мною и Тарасом.

Когда нам подали завтрак, Аркадий Михайлович начал рассказывать о своей новой службе:

— До сих пор я молчал, так как не все было выяснено. Собственно, идею, о которой вы сейчас от меня услышите, подсказал мне Ярослав. Как-то, рассказывая, что на Глубинном пути строят большие вокзалы и что для оформления их приглашены лучшие архитекторы, он предложил мне подумать, нельзя ли украсить эти вокзалы растениями. Я об этом долго думал и размечтался вовсю; даже начал в воображении устраивать там подземные сады, цветники и оранжереи. И в самом деле, почему бы на таких глубинах и не создать колоссальную оранжерею? Температура там идеально равномерная и такая, что даст возможность выращивать самых нежных представителей тропической флоры. Воды там сколько угодно. Соответствующий грунт создать нетрудно — всегда можно добавить необходимые химические удобрения. Необходимое количество углекислоты мы тоже дадим. Остается только проблема света. Как подать в подземелье солнечный свет? Я решил, что солнце можно заменить большими кварцевыми лампами, которые будут периодически на несколько минут зажигаться на протяжении каждого часа. Это будет полезно не только для растений, но и для людей, там работающих. И вот в моем воображении возникли эти сады-цветники. Я уже видел вокруг подземных вокзалов кусты роз, ирисы, астры, цветущую сирень.

— А в сирени щелкают соловьи, — заметил, перебивая профессора, Тарас.

— Ты, Тарас, скептик! — возмутился ботаник.

— Нет, я говорю совершенно серьезно, Аркадий Михайлович! Почему нельзя населить подземные сады птицами? Ведь будет веселее. Можно даже ульи с пчелами поставить.

Аркадий Михайлович довольно засмеялся. Очевидно, он почувствовал в словах мальчика веру в свои фантастические замыслы.

— Я и сам уже думал, — Аркадий Михайлович повертел в руках вилку, — я и сам думал, что хорошо бы расширить границы биосферы, завоевать для нее подземные глубины, создать как бы нижний этаж для растений. Мне уже снились подземные поля и леса. Но пока сделаем первую попытку на глубинных станциях нашего туннеля.

Завтрак проходил в оживленной беседе о том, какие деревья, цветы и травы нужно насаждать в подземельях Глубинного пути между Москвой и Дальним Востоком. Мы старались представить себе, каковы на вкус будут фрукты из подземных садов.

— Посадим там землянику и клубнику, — уговаривал Тарас, — и будем варить из них варенье. Мне обязательно пенку!

— Ну, пенки еще долгонько придется ждать, — смеялся ботаник.

— А как же теперь я, когда вы, Аркадий Михайлович, на службе? — вдруг спросил мальчик.

— Ты? Ты тоже на службе. О твоем назначении тоже подписан приказ.

— И меня не спросили?

— Я думал, что ты не станешь возражать.

— Конечно, нет. Значит, я поступил на службу? Первый раз в жизни! Очень рад. А скажите, деньги мне платить будут?

— Обязательно. Сто рублей в месяц.

— Кажется, довольно мало, Аркадий Михайлович.

— Хватит тебе на первый раз.

Тарас помолчал, а потом снова обратился к профессору.

— Аркадий Михайлович, знаете что?.. Если бы нам дали автомобиль, то я бы… отказался от зарплаты.

— Ишь чего захотел. А почему тебя не интересуют твои новые обязанности?

— Как не интересуют? Очень даже интересуют, Аркадий Михайлович. — Тарас встал, подошел к профессору и принял серьезный, солидный вид. — Скажите, что мы должны делать?

Глядя на лукавую физиономию мальчика, мы с профессором расхохотались.

— Жулик ты, Тарас! — сквозь смех проговорил старый ботаник.

— Аркадий Михайлович, я знаю! — воскликнул Тарас и тоже расхохотался, да так звонко, что в солнечной, веселой комнате стало еще веселее. — Я знаю, меня назначили вашим главным помощником!

— Чуточку не угадал. Секретарем.

— Так секретарь и есть главный помощник.

— Ну, прекрасно. Кончай-ка завтракать. Мы сегодня выезжаем в дальние странствия.

— Вы на сессии совета не будете? — спросил я.

— Я приеду к концу, чтобы выступить со своим планом озеленения.

— А куда вы едете?

— Сегодня мы с Тарасом вылетаем в Забайкалье. Там — самая глубокая шахта Глубинного пути, номер девятьсот двадцать пять. Ее глубина полтора километра. На этой глубине строится большой подземный вокзал. Ярослав рекомендовал ехать туда. Он дал мне письмо к инженеру Кротову. Я хочу начать озеленение немедленно.

— Я бегу в номер, — сказал Тарас.

— Беги пакуй чемодан. Я сейчас приду.

Когда мальчик ушел, профессор, проводив его взглядом, обратился ко мне:

— Чудесный паренек! В нем как-то хорошо соединяются серьезность и детское легкомыслие. Хотел бы я, чтобы его юность проходила вблизи от меня.

Потом помолчал и спросил:

— Вы не видели Ярослава?

Я сказал, что видел, и пересказал ответ Ярослава.

— Ну вот… Может, передумает… На сессии я обязательно буду, только немного задержусь.

Возвращаясь в свои комнаты, мы встретили в коридоре Тараса.

— Аркадий Михайлович! — Мальчик подошел к профессору. — Когда я проходил вестибюлем, на меня очень внимательно смотрел какой-то человек. Мне показалось, что я его знаю. Я даже хотел поздороваться, а потом подумал, может, он меня и не знает. А теперь я вспомнил, кто это. Вы его не видели?

— Кто? Кого?

— Это был следователь. Тот самый, который когда-то приезжал ко мне в больницу с вами, а потом один… Помните?

— Томазян?

— Он самый!

— Не видел. Вы видели его? — обратился профессор ко мне.

Я молча покачал головой.

— Хотел бы с ним встретиться. Но у нас нет времени. Когда вернемся в Иркутск, поищем его… Симпатичный человек.

У себя в номере я подумал, что мне было бы интересно встретиться сейчас с Томазяном. Но следователь просил без надобности к нему не приходить и хранить наши отношения в тайне.

Я услышал в соседней комнате шаги Лиды. Нужно было сказать ей о моем разговоре с Макаренко. Я постучал и вошел к ней. Она стояла перед раскрытым чемоданом.

— Вы куда собираетесь? — спросил я.

— На девятьсот двадцать пятую.

— Сегодня?

— Не позже завтрашнего утра.

— Аркадий Михайлович и Тарас сегодня тоже вылетают туда.

Она вопросительно посмотрела на меня.

— Я видел его.

— Каким образом?

— Это получилось случайно. Он не выходит из кабинета Саклатвалы. Академик не выпускает его ни на минуту. Мне едва удалось обменяться с ним несколькими словами. После сессии Научного совета он сейчас же поедет на ту шахту, где будете вы.

Я выдумывал как умел, чтобы хоть чем-нибудь оправдать поведение Ярослава и свою неудачу.

— Спасибо, — сухо сказала Лида.

Ее лицо омрачилось. Она склонилась над чемоданом и начала энергичнее укладывать вещи.

— Лидия Дмитриевна, не принимайте этого так близко к сердцу.

Девушка посмотрела на меня глазами, полными слез.

— Пусть приезжает, если он сможет это сделать после заседания совета.

— Что означают ваши слова? Почему такой зловещий тон?

— Разве вы не слышали, что группа инженеров подала заявление с требованием привлечь Ярослава к ответственности за преступное руководство строительством?

— Уже? Но Саклатвала его защищает. И, собственно, при чем здесь Ярослав? Ведь руководит Саклатвала!

— На Саклатвалу кое-кто смотрит, как на старого деда, уже неспособного критически оценивать события. Мол, он теперь годится только для представительства.

— И вы, которая так близко встречаетесь с этим выдающимся ученым, можете согласиться с такой формулировкой?

— Я — нет. Но… Я ничего не знаю. Я ничего сделать не могу и сегодня еду. До свиданья!

Я вежливо поклонился и вернулся к себе.

11. Поручение «доктору Ватсону»

Меня поднял с кресла телефонный звонок.

— Слушаю.

— Добрый день, — послышался знакомый голос.

— Добрый день!

— Послушайте, Ватсон, я хотел бы вас видеть.

— А-а… это вы. Так вы ко мне или я к вам?

— Очень прошу вас ко мне.

— Хорошо. Приду через пять минут.

— Будьте пунктуальны, — попросил Томазян и повесил трубку. Через пять минут я был на первом этаже, где жил следователь.

Он встретил меня очень приветливо.

— Вы приехали сегодня утром? — опросил я.

— Откуда вы знаете?

— Сужу по вашему усталому виду… И, кроме того, здесь, в гостинице, вас узнали и уже известили меня.

— Не Тарас ли Чуть?

— Да.

— А я думал, что он не узнал меня.

— Сначала действительно не узнал, но потом вспомнил. С ним случается и так: видит знакомое лицо, а вспомнить, где встречал человека, не может.

И я рассказал о случае с Догадовым.

— Где же Тарас мог его видеть?

— Вероятно, у Аркадия Михайловича или у Черняка, а может быть, в редакции «Звезды».

— Кто он такой, этот журналист?

— Сейчас он работает палеонтологом. К слову сказать, кажется, единственный человек, который горячо выступает в защиту Макаренко.

— Интересно… Ну, хорошо. Рассказывайте, что у вас нового.

Что я мог рассказать Томазяну? Я нигде не замечал ничего угрожающего или подозрительного в отношении людей, которых обещал ему охранять. Шелемеха уехал, на Самборского никто никаких покушений не делал, Лида была взволнована, но непосредственно ее творческой работы это не касалось. Ярослав Макаренко — вот человек, судьба которого меня наиболее тревожила. Мой доклад в основном был об этом инженере. Я передал следователю все, что слышал о Макаренко, и особо остановился на рассказе Догадова. О разговоре с самим Макаренко я промолчал, не желая нарушить свое слово, и считал, что ничего особенного этот разговор Томазяну не даст.

Он слушал внимательно, не перебивая, но, по крайней мере так мне показалось, ничто в моем рассказе по-настоящему его не заинтересовало.

— Хорошо, — сказал он, дослушав меня до конца. — Итак, Лидия Шелемеха выезжает на девятьсот двадцать пятую шахту. Придется вам тоже туда ехать. Вы ее ангел-хранитель. Только помните: не нужно быть надоедливым… Не раздражайте ее чрезмерным вниманием…

— Я понимаю. Ее брат тоже поручил мне охранять девушку, хотя и по другим причинам.

Выслушав, какое поручение возложил на меня Станислав, Томазян остался вполне доволен.

— А теперь, — попросил я, — расскажите своему Ватсону, что вы нашли в тайге.

— Охотно.

Утомленный следователь удобно устроился на диване и, подложив под голову подушку, начал свой рассказ.

— Во-первых, вот что мне известно точно: первого мая, перед рассветом, в Свердловск из Москвы прибыл самолет. Из самолета вышел пассажир с маленькими рыжими усиками, в сером плаще и в черной фуражке. Он спешил в Иркутск. Дежурный по аэропорту решил отправить его дальше почтовой машиной. В то же самое утро в том же Свердловском аэропорту попросил побыстрее отправить его в Иркутск высокого роста мужчина в костюме цвета хаки и в желтых крагах. Откуда он прибыл, не установлено. На корешках билетов — фамилии: одного — Черепашкин, другого — Виноградов. Виноградова тоже посадили на почтовый самолет. Нужно вам сказать, что этого Виноградова уже искали. К сожалению, люди, которые должны были задержать этого субъекта, опоздали. Он улетел. В Иркутск была послана шифрованная телеграмма. Ну, а дальше вы знаете: почтовый самолет прибыл сюда без пассажиров. Пилот и бортмеханик засвидетельствовали, что пассажиры исчезли незаметно для них. Парашютный люк был открыт — открыть его могли только пассажиры. В самолете было три парашюта, но пассажиры ими не воспользовались. Возможно, один из пассажиров захотел выбросить другого, они боролись, и оба выпали в открытый парашютный люк. Понятно, какая их ждала судьба… Пилот и механик и вправду могли не заметить, как они выпали. Самолет мог сильно затрястись — такое бывает в воздушной яме. А грохот мотора громче человеческого крика. Но возникает вопрос: чем могла быть вызвана эта трагическая история? Кроме того, вместе с пассажирами исчезла сумка с московской почтой в Иркутск. В сумке были важные документы, отправленные из лаборатории металлов на имя Лидии Шелемехи. Эти документы предназначались для Саклатвалы. Через два дня из Москвы выслали копии документов, и тем бы дело закончилось, если бы пассажиры почтового самолета на самом деле разбились насмерть.

Томазян немного помолчал, словно собираясь с мыслями, потом продолжал:

— Нужно было установить факт их смерти и разыскать сумку с почтой. По моему поручению опытные агенты тщательно обследовали каждый квадратный метр тайги, расспрашивали местных жителей. Розыски не прекращались ни на минуту. Я сам выехал туда, так как мне сообщили, что первого июня двое золотоискателей видели, как с самолета, летевшего над тайгой, прыгнул парашютист. Один рассказали, что парашютист спускался с каким-то грузом, второй уверял, что видел под одним парашютом двух человек. Оба золотоискателя (они наблюдали каждый отдельно) думали, что с самолетом случилось несчастье и он вот-вот упадет. Но самолет промчался дальше и исчез за лесом. Видя это, золотоискатели не стали разыскивать парашютиста: они решили, что прыжок сделан со специальным заданием и парашютист в помощи не нуждается… Узнав такие новости, я, разумеется, распорядился обследовать местность, над которой видели парашютиста. На следующий день среди густого кустарника на берегу узенькой речки нашли небрежно свернутый парашют. Я был там. Осмотр убедил меня, что эта площадка пригодна даже для посадки небольшого самолета. Ни парашютиста, ни сумки с почтой мы не нашли.

Томазян умолк.

Его рассказ чрезвычайно заинтересовал меня. Что за странная история!

— Какой вы нашли парашют? — спросил я.

— Обыкновенный. Вы разбираетесь в парашютах?

— Приходилось прыгать… Кроме того, о парашютах я много слышал от Догадова. Кажется, он когда-то увлекался этим видом спорта.

— Парашют шелковый, пятьдесят четыре квадратных метра, учебный…

— И никаких меток?

— Есть номер: Р-002561.

— А по номеру ничего нельзя установить?

— Только то, что он выпущен фабрикой три года назад.

— Что же вы думаете по этому поводу?

— Парашютиста нужно найти во что бы то ни стало. И даже не одного, а двух. Будем искать везде: в тайге и вне тайги.

Теперь я почувствовал, что над моими друзьями и всем строительством Глубинного пути нависла серьезная опасность. Чья-то рука пытается похитить принадлежащие государству тайны. Не эта ли рука мечтает о срыве величайшей стройки?

— Не знаю, найдут ли их в тайге, но думаю, что московская почта и корреспонденция на имя Лидии Дмитриевны Шелемехи не целиком удовлетворит этого энергичного парашютиста или тех, кто вместе с ним работает, — заговорил Томазян. — Итак, нужно следить за теми, кто будет вертеться вокруг этой девушки и ее товарищей. Пайрекс-алюминий — это вещь, о которой мечтают за границей. Мечтают там также о чертежах литостатов. Вот почему за окружением Самборского тоже нужно следить.

— Кому же все-таки принадлежит честь изобретения литостата? — спросил я. — Сам Самборский что-то глухо намекал на Макаренко…

— Идея Макаренко, но чертежи и конструкция Самборского. Заграничной агентуре идея знакома, и машину они, вероятно, видели не раз. Ее конструкция — вот что их интересует.

— Вы говорите — агентура. Значит, вы считаете, что здесь действует целая шпионская организация?

— Об этом я знаю столько же, сколько и вы… Повторяю: вражеских агентов, появлявшихся здесь до сих пор, мы ловили, как кроликов… Но есть какой-то дьявол, которого нам никак не удается вытащить. Очевидно, он прекрасно владеет искусством маскировки. К тому же, на охоту за ним я вышел, по сути, без помощников, если не считать вас. Помощникам я уже не доверяю… Когда едет Лидия Дмитриевна?

— Вероятно, сегодня или завтра утром.

— Итак, вы должны туда выехать самое позднее послезавтра.

В эту минуту в дверь постучали и подали следователю телеграмму.

Сев за стол, он начал внимательно изучать ее. Текст телеграммы состоял из большого количества цифр. Телеграмма была шифрованная.

— Подождите, пока я прочитаю ее, — сказал Томазян, передавая мне какой-то журнал.

Я пересел в кресло возле окна и сделал вид, что углубился в чтение. Мысли мои настойчиво возвращались к только что услышанному. Кроме того, меня интересовала телеграмма. Не имеет ли она какого-то отношения к делу?

Томазян вытащил из ящика небольшую книжечку, посмотрел на стенной календарь, открыл книжку на первой странице и отсчитал какое-то количество строк. Потом он что-то обозначил в книжке карандашом и только после этого принялся переписывать телеграмму.

Я вглядывался в его энергичное, восточного типа лицо с несколько длинноватым носом и чуть кудрявящимися у висков черными волосами. В его внешности чувствовались упорство, настойчивость и в то же время темпераментность.

Иногда он останавливался на какой-нибудь цифре, но ненадолго: решение задачи находилось быстро, и он записывал на бумаге очередное слово.

Я думал: стоит ли рассказать следователю обо всем, что мне известно? Хотя Томазян и прекрасный человек, но сумеет ли он чутко отнестись к трагедии моих друзей — Лиды и Ярослава? Хватит ли у него деликатности обойти их взаимоотношения? Это очень трудно, особенно когда присматриваешь за этими людьми, выслеживая врага… Нет, лучше ничего не говорить. Пусть я буду единственным посторонним, кому известна эта тайна.

Но вот Томазян закончил расшифровку телеграммы и протянул мне бумагу. Я прочитал:

«Возле Братска задержан подозрительный человек с документами на имя Виноградова. Есть сходство одежды. Остальные приметы не соответствуют тому, что нам известно».

Пока я читал, Томазян начал что-то писать.

— Что вы думаете делать? — спросил я.

— А вот посылаю телеграмму в Братск, — ответил следователь. — «Немедленно самолетом доставьте Виноградова в Иркутск. Требую осторожности». Полагаю, что завтра мы увидим этого Виноградова.

Во мне заговорило любопытство:

— Послушайте, Томазян, мне очень хотелось бы увидеть этого субъекта.

— Хорошо, — сразу же согласился следователь. — Завтра, после того как мы его увидим, мы окончательно решим, нужно ли вам выехать в Забайкалье вслед за Лидией Дмитриевной. Все-таки готовьтесь, чтобы вы могли за час собраться в дорогу.

— Хорошо, буду готов. Я вам еще нужен?

— Будьте здоровы… Между прочим, имейте в виду, что тот, за кем мы охотимся, знает о личных — кажется, достаточно сложных — взаимоотношениях между Лидией Шелемехой и Ярославом Макаренко.

Услышав это от Томазяна, я оторопел.

— Вам что-нибудь известно об этом? — спросил он, испытующе глядя на меня.

— Нет… — едва выговорил я и сразу почувствовал, как у меня начинают гореть уши.

— Ну хорошо, — усмехнулся Томазян. — Итак, имейте в виду, что между ними что-то было и кто-то об этом пронюхал… До свиданья.

Выйдя, я сейчас же посмотрел на себя в зеркало, стоявшее в коридоре. В самом деле, уши мои были красны как огонь. На душе было скверно. Но мог ли я сказать что-нибудь Томазяну о моих друзьях?

12. Человек, сомневающийся в своей фамилии

Прокуратура помещалась в двухэтажном доме напротив областного суда. Мы приехали туда во втором часу дня.

В кабинетах следователей царила тишина. Сюда не долетали ни стук пишущих машинок из канцелярии, ни шум посетителей из приемной прокурора.

Один из этих кабинетов занял Томазян. Местный прокурор давно знал московского следователя и помогал ему не только по обязанности, но также из чувства дружбы и уважения.

Нам сказали, что Виноградова уже привезли из Братска и он находится в помещении для арестованных.

Томазян попросил одного из следователей проводить меня в это помещение и дать мне возможность посмотреть на арестованного так, чтобы тот меня не видел.

Выяснилось, что сделать это нетрудно: в помещении для арестованных было небольшое затемненное оконце. Очутившись перед ним, я посмотрел в камеру и увидел на скамье маленького человечка без шапки, с усиками. На нем был костюм цвета хаки, на ногах — краги. Костюм был явно не по нем. Рукава рубашки он подвернул, брюки обвисали над крагами. Вообще арестованный выглядел грязным, испуганным, помятым.

Он сидел неподвижно, вперив взгляд в стену.

Весь его облик был воплощением тупости, и именно это заставило меня вспомнить, что я когда-то уже встречал этого субъекта. Да, достаточно было на несколько секунд закрыть глаза, как в воображении всплыла ночь на улице Красных ботаников, когда мы собрались в дендрарии Довгалюка, его кабинет, протокол… Какой же это Виноградов? Это не кто иной, как Черепашкин! Я пригляделся еще внимательнее и убедился, что это действительно тот самый управляющий домом, в котором жили профессор Довгалюк и летчик Шелемеха.

Я поспешил к Томазяну.

— Ну? — спросил он.

— Черепашкин, — коротко ответил я.

— Вы уверены? — живо спросил следователь.

Я рассказал, как мне довелось встретиться с этим гражданином.

— Интересно… Это становится исключительно интересным! Как же Черепашкин на протяжении нескольких дней стал Виноградовым? Попробуем сейчас выяснить. Хотите его послушать?

— Это было бы любопытно.

— Сейчас мы попросим принести сюда ширму. Вы посидите за ней, пока я буду с ним говорить. Только сидите тихо, не выходите, пока я вас не позову.

Диван и маленький столик отгородили ширмой, и я удобно устроился. В ширме имелось несколько едва заметных дырочек, и таким образом весь кабинет был мне хорошо виден.

Томазян велел дежурному коменданту задержанного в кабинет. Когда это было сделано, следователь попросил оставить его наедине с арестованным. В светлом кабинете я еще раз убедился, что это Черепашкин. В этом мог сразу убедиться и Томазян, если помнил переданные свидетелями приметы управдома: маленький рост, усики под носом. В кабинете цвет этих усиков так и бросался в глаза.

— Прошу, гражданин, садитесь, — предложил следователь.

Арестованный несмело подошел ближе к столу и с явным удовольствием сел в кресло, на которое ему указали. Можно было подумать, что он отдыхает после долгой, утомительной работы.

Томазян придвинул к себе папку с делом и, не заглянув в нее, спросил:

— Как ваша фамилия? Вероятно, не Виноградов?

— Как моя фамилия? — переспросил арестованный. — Я уверен, что Черепашкин, а мне все говорят, что Виноградов. И я уже начинаю думать: не сошел ли я, часом, с ума?

— Удивительно!.. Но такое… случается, — медленно выговаривая слова, сказал Томазян, и в голосе его звучало нечто похожее на сочувствие.

— Умоляю вас! — вдруг отчаянно вскрикнул арестованный. — Скажите, как моя фамилия? Черепашкин?

— А вы как думаете?

— Сам не знаю… Виноградов, но… Да нет, честное слово, я — Черепашкин, управляющий домом номер пять по улице Красных ботаников.

— Почему вы так считаете? — спросил Томазян.

Черепашкин развел руками, поднял одно плечо, склонил набок голову и безнадежно заявил:

— Ничего не понимаю. Не представляю себя Виноградовым.

— Вы и в самом деле не Виноградов, а…

— А?.. — испуганно и с надеждой глядя на следователя, выпрямился арестованный.

— Вы, — сказал, пристально глядя на арестованного, Томазян, — вы действительно Черепашкин Иван Семенович.

— Слушайте, вы правду говорите? — В голосе Черепашкина зазвучала радость, потом маленького человека снова охватил страх, и он зашептал: — Нет, тот уверял меня, что я Виноградов, только сошел с ума.

— Успокойтесь, выпейте воды, закурите папироску.

Следователь подал ему стакан с водой и положил на стол раскрытый портсигар. Человечек выпил воды, потом закурил и жадно затянулся дымом.

— Теперь расскажите, что с вами случилось.

Черепашкин как будто поверил, что он — это он, и начал рассказывать о своих приключениях.

— Я летел самолетом. У меня было важное дело. Хорошо помню, как мы вылетели из Свердловска. Со мною был еще один пассажир. Мы смотрели на виды, хотя они мне скоро надоели — леса и леса… Летели мы то ниже, то выше, потом тот пассажир снял из сетки над головой чемодан, вытащил оттуда географическую карту и начал ее разглядывать. Я думал, что он знает, где мы летим, и заглянул в карту. Он показал мне пальцем какое-то место и отдал карту. Я тоже начал ее разглядывать. Что было дальше, вспомнить не могу.

Открыл глаза и вдруг вижу: вокруг меня лес. Рядом стоит человек и прикладывает к моей голове мокрый платок. А голова моя словно раскалывается. Человек как будто тот, что летел со мной в самолете, а может быть, и не тот. Чем-то не похож… Я спросил, что случилось. Он ответил, что произошло несчастье, но сейчас все идет к лучшему. Потом он спросил, кто я такой. Когда я назвал свою фамилию, незнакомый человек очень удивился, несколько раз переспросил меня и наконец сказал, что я ошибаюсь, что я совсем не Черепашкин, а Виноградов, не управляющий домом, а научный работник. Я полез в карман за документами и в этот момент заметил, что на мне другой костюм, не мой. Вынул документы… Документы были на имя Виноградова. Я ничего не понимал. Голова болела… Я опять начал рассказывать ему о себе. Рассказал всю свою биографию, где работаю, куда и зачем еду. Он все расспрашивал, но смотрел на меня, как на сумасшедшего. Не знаю, что было дальше, но, верно, я снова потерял сознание. Когда я пришел в себя, я был в тайге уже один, в этой самой чужой одежде и с чужими документами… Высокий незнакомец исчез. Знаете, как я намучился? Ходил по лесу, слышал, как ревут медведи, голодал, ел листья и коренья, каких раньше никогда и не видел. Наконец меня встретили люди…

Он перевел дыхание. Томазян чуть заметно улыбнулся.

— Как я обрадовался людям! Но, когда они посмотрели мои документы, вышло, будто я все-таки Виноградов. Я возражал, но меня арестовали.

— Хорошо, достаточно, — перебил его Томазян. — Мне о вас известно. Даже знаю, что вы летели в Иркутск вручить судебную повестку профессору Довгалюку.

Арестованный, слушая следователя, нагнулся, чтобы скрыть лицо. По-видимому, он волновался. Я представлял себе его безграничную радость.

— Да, да. Я ведь Черепашкин! — вскочив с кресла и схватив руку следователя, закричал он.

— Бесспорно! Теперь расскажите, пожалуйста, как выглядел ваш спутник и о чем вы с ним говорили.

Нельзя сказать, чтобы этот управляющий домом отличался наблюдательностью. Томазян долго бился над тем, чтобы восстановить в его памяти образ Виноградова. Наконец ему удалось выяснить, что спутник Черепашкина был высокий, чисто выбритый блондин с «серо-неприятными», по определению Черепашкина, глазами. Темно-зеленый костюм и краги, вероятно, придавали ему полувоенный вид, потому что управляющий домом считал его «словно военным».

Приглядываясь к Черепашкина, я пришел к выводу, что Виноградов поменялся с ним одеждой. Удивительно, как этому высокому человеку удалось натянуть на себя одежду маленького Черепашкина. Что же касается разговоров, то выяснилось, что во время полета они почти не говорили. Черепашкин еще раз передал весь разговор в тайге. По его словам, говорил больше он, чем Виноградов. Вспомнил также, что когда в первый раз пришел в сознание, то увидел возле себя брезентовую и кожаную сумки и рюкзак. Но подробно об этих вещах ничего рассказать не смог.

— Очень рад, что вы остались живы, хотя и пострадали, — собираясь, очевидно, закончить допрос, обратился Томазян к Черепашкину. — Вас арестовали по ошибке. Через пять минут, — следователь посмотрел на часы, — будет шестнадцать часов. Вы пробыли под арестом двадцать три часа пятьдесят пять минут, обвинение вам не предъявили — и вы освобождены. Жалею, что так случилось.

Минуты три Черепашкин молчал. Он повернулся в кресле. Я хорошо видел его лицо. Понемногу радость на нем исчезла, и оно начало омрачаться.

— Вы не имели права меня задерживать! — вдруг резко заявил он следователю. — Это возмутительно! Я привлеку вас к ответственности. Вы должны компенсировать мне потерянное время, пока я сидел под арестом. Вы обязаны уплатить мне за это время и за мое здоровье.

— Что?

— Я перенервничал. Я требую!

— Успокойтесь, выпейте еще воды. Никто не виноват, что вы не только дали выбросить себя из самолета, подменить документы, переодеть себя, но даже позволили убедить себя, что вы сумасшедший.

— Разрешите! — закричал Черепашкин. — Я…

— Ничего вам не разрешат! — перебил его следователь. — Пока я привлекаю вас к этому делу как свидетеля, но нужно будет еще подумать о вашей вине, потому что своим бестолковым поведением вы запутали нас.

Меня поразило нахальство этого маньяка. Но, видимо, он принадлежал к тем храбрым крикунам, которые весьма чувствительны к чужому окрику. Слова Томазяна ошеломили его, и он залепетал:

— А как же мне без документов?

— Зайдите в секретариат прокуратуры. Это на первом этаже. Я позвоню управляющему делами, он возьмет с вас подписку и все устроит. Вы свободны. Прошу.

Едва за Черепашкиным закрылась дверь, я вышел из своего укрытия.

— Вот идиот! — сердито сказал Томазян, глядя вслед управдому. — Ну, его счастье, что он такой идиот.

— Почему? — полюбопытствовал я.

— Вряд ли оставил бы его в живых Виноградов, будь этот Черепашкин поумнее. Но Виноградов тоже, знаете, фрукт! Нужно уметь уговорить, что ты сумасшедший.

— К каким же выводам вы пришли?

— Что вам не следует задерживаться в Иркутске. Вылетайте в Забайкалье. О Черепашкине никому ничего не рассказывайте. Я его освободил из-под ареста, но сделаю так, что он никому на глаза не попадется. А о Виноградове пойдет слух, что он арестован. Если там будут какие-нибудь разговоры на эту тему, скажите, не вдаваясь в подробности, что вы тоже слышали нечто подобное. Вот и все.

— Но на днях здесь состоится сессия Научного совета. Я получил от Саклатвалы приглашение быть на ней, — заметил я.

— Дня два пробудете в Забайкалье, а потом, если там ничего подозрительного не заметите, можете прилететь сюда.

13. Шахта № 925

В горах, между верховьями Зеи и притоками Гилюя, расположился один из самых важных пунктов гигантского подземного строительства.

Здесь была пробита шахта, числившаяся в системе строительства под номером девятьсот двадцать пять. Это была самая глубокая на всем Глубинном пути шахта. Именно в этих горах туннель проходил на глубине около полутора километра. Температура здесь доходила до сорока пяти градусов выше нуля. Это, к слову сказать, вполне отвечало данным неоднократных геологических исследований, которые показывали, что приблизительно на глубине сорока метров от поверхности земли температура начинает равномерно увеличиваться на один градус через каждые тридцать три метра. Считается, что такое равномерное повышение температуры остается относительно постоянным до глубины приблизительно в два километра. Если допустить, что температура и дальше так растет, то можно заключить, что в центре земного шара она достигает более ста тысяч градусов. Однако большинство ученых на основании различных наблюдений и сравнений пришли к выводу, что в центре Земли температура должна равняться двум-четырем тысячам градусов, самое большее — восьми тысячам…

Но я отклонился от темы своего рассказа.

Мой самолет прилетел на шахту рано. Солнце еще не успело нагреть воздух, и было довольно холодно.

Посадочная площадка соединялась о шахтой ровным, как стол, и блестящим, как начищенный сапог, шоссе. Меня сразу же забрал автобус, и скоро мы ехали через довольно большой, расположенный вокруг шахты город. В городе жило, по-видимому, несколько десятков тысяч людей, но имел он еще не слишком привлекательный вид: чернели длинные, приземистые деревянные строения, нигде не было заборов, во многих местах лежали груды строительного материала. Весь вид города свидетельствовал о том, что люди пришли сюда недавно и осели здесь временно, для спешной работы.

Девятьсот двадцать пятую все считали гордостью строительства, и это совершенно понятно: ведь на свете немного подземных строений такой глубины. Пробить такую шахту в течение одного года в горном, безлюдном и бездорожном крае было чудом не только технического, но и организационного искусства.

Автобус остановился около надшахтного строения.

Выйдя из машины, я увидел неподалеку Аркадия Михайловича и Тараса в сопровождении широкоплечего высокого человека в шахтерской одежде, в котором я узнал инженера Кротова.

Аркадий Михайлович и Тарас приехали накануне вечером и сейчас собирались спуститься с Кротовым в шахту. Я сказал, что хочу присоединиться к ним, уверяя, что дорога меня нисколько не утомила.

Кротов — он тоже сразу узнал меня — помог мне донести мой чемодан до шахты и отдал его там на хранение. Там же Аркадий Михайлович, Тарас и я получили шахтерские костюмы и шлемы с звукофильтрами.

Выяснилось, что Кротов, который до сих пор возглавлял вентиляционно-пневматическую службу восточной зоны, теперь назначен начальником Забайкальского участка строительства. Итак, он являлся здесь старшим, и с его стороны было очень любезно лично показать нам туннель.

— Может быть, у вас сейчас нет времени? — допытывался у него профессор. — Мы можем осмотреть все и сами.

— Для вас время найдется, — ответил Кротов. — Тропические сады под землей — это такая вещь, что для нее не жаль времени.

Ствол шахты был устроен так, что в нем работало сразу несколько лифтовых кабинок для людей, а кроме того, и грузовые клети. Последние ежеминутно выносили на поверхность тысячи кубометров грунта и высыпали его на большие платформы. Платформы катились непрерывным потоком, отвозили грунт на несколько километров от шахты, и там, где они высыпали его, вырастали высоченные холмы.

Мы вошли в лифт. Кротов закрыл дверцы, и лифт двинулся вниз. Мне начало казаться, что я снова нахожусь в самолете, идущем на посадку.

— А знаете, — обратился ко мне Аркадий Михайлович, — здесь Лида. Она уже внизу.

— Да, ее группа уже спустилась, — подтвердил Кротов. — Мы их встретим.

Во время спуска мы с Кротовым начали вспоминать наши встречи. Я вспомнил слова Догадова о том, что этот инженер во всем поддерживает Макаренко, и поглядывал на Кротова с особым интересом.

Кротов получил образование горного инженера и много лет работал в Донбассе. Это был серьезный человек средних лет, очень спокойный, мягкий, по моему мнению, даже несколько вяловатый.

Где-то посередине ствола лифт остановился. Кротов объяснил, что здесь мы должны разминуться со встречной кабинкой и сменить трос. За те несколько минут, что мы простояли, инженер успел пожаловаться на сотрудников картографического управления, которые в последние дни отняли у него очень много времени.

— Нас донимает Макуха, — сказал Кротов профессору. — Чем он только не занимается! Руководит картографическим управлением, а набрал себе кого угодно. У него работают и геологи, и геофизики, и археологи, и фитопалеонтологи, и обыкновенные зоологи и ботаники, и метеорологи, и, кажется, даже нумизматы.

— А филателистов еще нет? — засмеялся Аркадий Михайлович.

— Вероятно, он скоро и для них найдет работу. Тем более, что он предложил отметить окончание строительства Глубинного пути выпуском специальных почтовых марок. Даже рисунки этих марок подготовил.

Профессор улыбался. Он любил инициативного географа, своего бывшего ученика.

— И знаете, — продолжал Кротов, — его сотрудники выискивают множество различных вещей, которые будто бы необходимы науке, но абсолютно никакого значения не имеют для нашего строительства… Теперь у нас трагедия с палеонтологом. На этих днях мы раскопали на глубине в тысячу пятьсот тридцать пять метров кладбище каких-то допотопных животных.

— Ого! — воскликнул профессор.

— Действительно, небывалое явление… Но в этом самом месте мы должны пробивать русло для подземной реки. Ну, тут и началась война с палеонтологом!

Я, разумеется, с немалым любопытством прислушивался к разговору, угадывая, о каком палеонтологе шла речь.

— Кто же это такой? — спросил я.

— Да есть тут такой Догадов…

— А-а…

— Человек, кажется, смыслящий. Иногда говорит очень умные вещи, а здесь, с этими костями, устроил мне настоящую войну. Сегодня вот послал телеграмму Макухе. Жалуется на меня.

В эту минуту лифт тронулся. Снова пол словно стал проваливаться у нас под ногами.

Однако вскоре лифт начал замедлять движение. Приближалось дно шахты.

— Представьте себе, на какой мы страшной глубине, — сказал Тарас. — Сколько над нами земли и камня!

Я закрыл глаза, стараясь представить себе это, и даже вздрогнул.

— Ужас!

Но вот лифт остановился. Открывая дверцу, Кротов заметил:

— А представьте, какой исполинской силы сдвиги земных масс совершались здесь, если кости зверей попали на такую глубину.

— Мне кажется, что это невозможно, — покачал головой Аркадий Михайлович. — Разумеется, я не такой уж знаток геологии, но все-таки…

— От геологов я слышал то же самое, — сказал Кротов, — но кости существуют — я их видел.

Мы вышли из кабинки.

Первое, что поразило меня и, возможно, Тараса, — это окутывавшая все вокруг полутьма. Девятьсот двадцать пятая шахта явно отличалась своим освещением от того подземелья, куда нас водил Самборский. На мой вопрос, почему здесь так темно, Кротов ответил, что приходится экономить электроэнергию, пока не начнет свою работу электростанция на подземной Ангаре.

В этой полутьме уходили ввысь и где-то в вышине исчезали величественные гранитные колонны с вкрапленными в них порфирами и базальтами. В сумраке совершенно нельзя было различить потолок — высота подземелья достигала здесь ста двадцати метров. Именно в этом месте планировалась постройка подземного вокзала, а немного дальше должны были разместиться депо электровозов и вагонов и различные мастерские.

— Это труднее всего, — пояснил Кротов. — Пробивать сам туннель сравнительно легко. Нам же придется создать целый подземный город… Были споры, следует ли строить именно здесь. Другие подземные вокзалы мы располагаем на значительно меньших глубинах и почти все — вблизи больших наземных городов. Но ряд обстоятельств побудил нас остановиться именно на этом месте. Во-первых, грунт. Здесь исключительно твердые породы. Во-вторых, это район величайших геологических богатств. Вы, наверное, знаете, что перед нами поставили задачу построить под землей большой завод пайрекс-алюминия. Выяснилось, что именно тут есть для этого производства богатейшая сырьевая база. Сейчас я заканчиваю изыскания, которые позволят окончательно определить место расположения будущего завода. Группа научных работников, прибывшая сюда, уже строит небольшой экспериментальный завод. Если хотите, я провожу вас туда. Кроме того, когда выбирали место для подземного вокзала, приняли во внимание и особенности окружающего района. Развитие этого района требует создания в горах большого центра… К тому же, значительная глубина, как надеются геологи, в какой-то мере должна страховать нас от возможных сейсмических катастроф. А надо сказать, что в этом отношении район, очевидно, не совсем безопасен.

— А у вас много литостатов? — с интересом спросил Тарас.

— Не следует быть чрезмерно любопытным, — улыбнулся Кротов. — Нам их хватает. А скоро будет вдвое больше.

Тарас сконфузился.

Чтобы осмотреть шахту, нам пришлось воспользоваться гусеничным электровозом. На этой машине был установлен сильный прожектор, на несколько сот метров освещавший дорогу. Мы надели шлемы с звукофильтрами и уселись на электровоз.

Сначала мы осмотрели подземелье в той части, где проектировали постройку разных сооружений. Подземелье это протянулось приблизительно на семь километров. Строительство здесь не было закончено и наполовину.

Если бы не шлемы с звукофильтрами, барабанные перепонки у работавших здесь людей едва ли смогли бы долго выдерживать оглушительный скрежет полутора десятков литостатов и грохот конвейеров, выносящих породу.

Наша машина быстро прошла подземелье и вышла к туннелю.

Инженер предложил нам снять шлемы. Хотя конвейеры и грохотали, мы могли достаточно свободно разговаривать, не прибегая к звукофильтрам. Но чуть позже мы снова надели шлемы. В отличие от Кротова, мы еще не привыкли к этому непрерывному шуму.

Туннель показался мне очень тесным и узким по сравнению с оставшимся позади подземельем. Здесь наш электровоз не мог уже так свободно двигаться. Он шел среди целого потока больших пустых вагонеток, катившихся куда-то вдаль.

— Там работает новая машина, — объяснил нам Кротов, — литостат «С-26». Последняя новинка, специально для прогрызания самых твердых пород. Гордость Самборского… Работает очень быстро и вдобавок сам обустраивает туннель.

Навстречу шел другой поток вагонеток, наполненных породой.

— В породе очень часто попадаются драгоценные камни, — указывая на нагруженные вагонетки, продолжал свои объяснения Кротов. — В этом районе мы находим главным образом ярко-вишневые гранаты, буро-красные сердолики, розовые турмалины и светло-красные рубины. Но у нас совершенно нет времени заниматься их собиранием. В недалеком будущем, очевидно, внимательно переберут всю вывезенную на поверхность породу. Теперь нас интересуют только алмазы. Очень интересуют, так как они необходимы для буровых инструментов. К сожалению, именно алмазов в этой местности мало.

Мы осмотрели гордость Самборского — литостат «С-26». Потом инженер повел нас к Лиде Шелемехе.

— Там вы найдете и упрямого палеонтолога, — сказал Кротов. — Это у нас район так называемой Северной штольни. На сто метров выше, над штольней, — подземное озеро. Наша беда. Для безопасности туннеля необходимо провести оттуда реку и установить шлюзы. Мы от этого озера пока хорошо отгородились. А то чуть было не начался потоп.

Электровоз выбрался из туннеля, обогнул поток вагонеток, проскочил над ними по горбатому мостику и быстро помчался к Северной штольне. Въехав в нее, мы заметили, что в ней гораздо больше света, чем во всех других здешних подземельях.

— Это сделано специально для приезжих, — вздохнув, проговорил Кротов. — Между прочим, профессор, — обратился он к ботанику, — мне кажется, это место будет едва ли не лучшим для ваших первых опытов.

Аркадий Михайлович сам уже внимательно оглядывал все вокруг и что-то шептал себе под нос.

Тем временем наш экипаж остановился около группы людей, тоже осматривавших стены штольни. Здесь царила относительная тишина, и все поснимали шлемы. Я сразу увидел Лиду. Возле нее стоял Догадов. Очевидно, новоявленный палеонтолог, встретив девушку, так обрадовался этому, что забыл о костях своих допотопных животных. Узнал я также и нескольких инженеров и химиков, которых видел в лаборатории новейших сплавов. Большинство же присутствующих было мне незнакомо.

Догадов мгновенно подбежал к электровозу и поздоровался с Кротовым. Ни меня, ни профессора, ни Тараса он не узнал: мы были хорошо замаскированы шахтерской одеждой и шлемами.

— Товарищ Кротов! — крикнул он инженеру. — Я нашел единомышленников, которые тоже считают варварством то, что вы не даете мне возможности вырыть костяк бронтозавра… А от Макухи вы ничего не получили?

— Послушайте, Догадов, — спокойно, тоном, свидетельствующим, что палеонтолог напрасно тратит силы на уговоры, сказал Кротов, — у вас есть еще три часа. Если вы будете возле своих костей, а не здесь, вы успеете вытащить их все.

— Мне необходимо на это два дня!

— К сожалению, ничего не могу сделать, — развел руками Кротов. — Я не имею никакого права ради костей задержать строительство хотя бы на минуту. Даже если бы это были кости самого Адама.

— Но ведь это имеет величайшее значение для науки! — поддержала Догадова Лида.

— Эх, дорогая моя, — засмеялся инженер, — его наука сейчас мало меня интересует… Вот если бы дело касалось вашей науки, ну, тогда, может быть, я и согласился бы задержать строительство…

Товарищи Лиды тоже рассмеялись. По-видимому, практицизм Кротова им понравился.

— Кроме того, — прибавил инженер, — если наш многоуважаемый палеонтолог так интересуется своей наукой, то пусть воспользуется последними часами, а не… вербует здесь себе союзников, а главное — союзниц.

Теперь смеялись все. Даже Лида не удержалась от смеха.

Догадов принадлежал к людям, которые никогда за словом в карман не лезут. Он начал спорить. Пока он наскакивал на Кротова, мы втроем подошли к Лиде, чтобы пожать ей руку. Но она не узнала нас и удивленно спросила:

— Вы, товарищи, не из палеонтологического музея?

Тогда мы поспешили наконец снять надоевшие шлемы.

— А-а! — обрадовалась Лида.

Мы поздоровались со всеми знакомыми и незнакомыми.

— Ну, как наш палеонтолог? — спросил я Лиду.

— Догадов? — переспросила она. — Да как будто бы ничего… Только боюсь, слишком пылкий поклонник у меня появился… Вы надолго сюда?

— На несколько дней. А вы?

— Вероятно, пока не пустим завод.

Догадов, увидев меня, бросился пожимать мне руку и требовать, чтобы я защитил его от притеснений Кротова.

Я еще не успел определить свою позицию в этом деле, как Кротов, торопливо махнув нам рукой, сказал, что в конце дня надеется встретиться с нами, и, оставив нас в штольне, уехал куда-то на электровозе.

Аркадий Михайлович и Тарас пошли осматривать места для подземных насаждений, работники лаборатории занялись своими изысканиями.

Только я остался без дела. Вот почему я очень обрадовался, когда Догадов предложил мне посмотреть на кости необыкновенного зверя.

— Какая хорошая девушка эта Лида! — сказал он мне дорогой.

Я шел вслед за ним. Почему-то мне не захотелось откликнуться на эту фразу.

Вдруг я услышал позади легкий шум. Я оглянулся и увидел Тараса. Меня удивили его насупленное лицо и угрюмый взгляд, которым он нас проводил.

Кому адресовался этот взгляд?

14. Суд

На сессию Научного совета меня вызвал телеграммой Черняк.

Нужно было немедленно вылететь самолетом. Вместе со мной летел Кротов. Он получил радиограмму, в которой Макаренко предлагал ему немедленно прибыть в Иркутск, чтобы информировать совет о работе на участке.

Охваченный волнением, я вошел в небольшой круглый зал, где должно было состояться заседание. Зал был еще полупустым. За столиком, между трибуной и местом председательствующего, разместились стенографистки и энергично чинили свои карандаши.

До начала заседания оставалось около получаса, и у меня было достаточно времени, чтобы разглядывать одного за другим входивших в зал людей. Создавалось впечатление, что заседания Научного совета решено проводить без всякой торжественности. Не было ни фотографов, ни кинооператоров, ни даже обычных репортеров. Журналистов представляли только Черняк и я. Но в наши обязанности не входили репортажи об этом заседании.

Антон Павлович сел возле меня. Он называл мне членов совета, входивших в зал, и давал короткие характеристики тем, кто, по его мнению, заслуживал внимания. Так я узнал, что очень тучный гражданин, в котором было не меньше полутораста килограммов веса, — профессор Лорис, известный знаток туннельного строительства и давний оппонент Саклатвалы едва ли не во всех научных дискуссиях. Он разложил на пюпитре огромное количество различных бумаг и книг, которыми, вероятно, собирался пользоваться во время заседания. Заметив Черняка, профессор Лорис приветливо кивнул ему. Мне показалось, что этот толстяк принадлежит к породе очень добродушных и потому немного несчастных людей. Я сказал об этом Черняку.

Тот улыбнулся:

— Послушаешь, как он будет донимать докладчиков репликами и вопросами. Он их заставит попотеть… Он знает на память проекты всех больших туннелей, строившихся за последние пятьдесят лет.

— Неужели он так свиреп? — недоверчиво спросил я.

— Вообще необыкновенный добряк, но в диспуте не знает жалости к оппоненту.

Потом он обратил мое внимание на стройного, с проседью брюнета в светлом костюме.

— Этот инженер уже имеет звание академика, хотя серьезно начал изучать технику только лет пятнадцать назад. До этого он был неплохим художником. Его зовут Антон Револ. Лучший знаток железнодорожного транспорта, конструктор новейших паровозов.

Меня интересовало, собирается ли Револ выступить. Во всяком случае, я не видел возле него ни единой бумажонки. Выглядел этот академик немного самоуверенным.

Сосед уже обращал мое внимание на розовощекого, с седой бородкой и крючковатым носом деда. Старик переходил с места на место и громко со всеми здоровался. Это был превосходный специалист по механике, бывший сотрудник Саклатвалы, а теперь директор Института прикладной механики, профессор Кучин. Он остановился возле худого, истощенного блондина, который произвел на меня впечатление человека с очень больным желудком. Черняк отрекомендовал мне блондина как самого въедливого из всех здесь присутствующих. Это был выдающийся горный инженер Опок. Он добился молниеносных темпов в постройке новых шахт и, кроме того, прославился резким характером, несдержанностью языка, вечными болезнями и исключительной работоспособностью.

Возле Опока Кучин задержался. Между ними сейчас же возник пылкий спор. Их окружили. Я не слышал, о чем шел спор, но вид обоих свидетельствовал, что Опок побеждает, потому что Кучин то и дело обращался к слушателям, словно просил поддержки. Впрочем, слушатели, хотя и придерживались нейтралитета, были явно не на его стороне.

Я уже хотел подойти к спорщикам, но в эту минуту в зал вошла большая группа участников заседания. Среди них находился и Кротов. Я пригласил его сесть вместе с нами и познакомил с Черняком. Инженер Кротов был в числе нескольких практических участников строительства, приглашенных на эту сессию академиком Саклатвалой.

Антон Павлович заметил, что из тридцати шести членов совета прибыли только двадцать девять. Кроме того, были приглашены восемнадцать нечленов совета. Вместе с секретарями и стенографистками в зале к моменту открытия сессии должно было собраться человек шестьдесят.

Первое заседание сессии должно было открыться в час.

За десять минут до начала большинство участников уже сидели на своих местах.

Минут за семь до начала из боковой двери вошел в зал Макаренко и почти одновременно у главного входа показался маленький Самборский.

И тут сразу же проявилось отношение к ним аудитории.

Самборский, проходя между стульями, почти со всеми здоровался. Каждый старался его остановить и сказать ему что-нибудь приятное. Даже издалека его приветствовали восклицаниями, в которых чувствовалась явная приязнь к молодому энергетику, конструктору, умелому организатору.

Макаренко аудитория встретила сдержанным шепотом. Все словно бы и смотрели на инженера, но вместе с тем каждый избегал встретиться с ним взглядом. Только Кротов, Кучин и Черняк приветливо кивнули Ярославу, но искреннее, чем у всех, это вышло у Кротова. Казалось, и Кучин и Антон Павлович ощущают какую-то неловкость, а их отношение к главному инженеру туннельных сооружений неясно им самим.

Без сомнения, Макаренко знал о враждебном отношении к себе. И сейчас он остро почувствовал это. Ни на что другое он, видимо, и не надеялся. Глаза его горели то злой, то горькой усмешкой. Я смотрел на него и никак не мог поверить, что все сделанное им на строительстве Глубинного пути было сознательным злодеянием, да и вообще преступлением.

Макаренко прошел к трибуне для докладчиков и остановился возле нее, ни на кого не глядя и перебирая какие-то бумаги. Неужели он будет выступать первым? Это было бы странно. В таких условиях Саклатвала должен был бы сначала дать слово другим и тем самым хоть немного ослабить напряженную атмосферу, создавшуюся вокруг его ближайшего помощника.

Но вот Макаренко ясными глазами оглядел зал. Его взгляд остановился на Самборском, который в эту минуту усаживался за круглый стол как раз напротив своего бывшего друга. Они обменялись едва заметным кивком головы, как малознакомые люди. Я понял, что между инженерами произошел окончательный разрыв, что место крепкой дружбы заняла вражда, если не глубокая ненависть.

Макаренко посмотрел на меня. В его глазах была печаль — такая же, какую я видел во время нашего давнего ночного разговора. Невыразимая жалость, тоска стиснули мое сердце. Я мгновенно забыл все, что мне в последнее время довелось слышать о нем. Чтобы хоть немного подбодрить его, я энергично закивал ему головой.

Вероятно, на меня обратили внимание, потому что Черняк, улыбаясь, прошептал мне:

— Боюсь, что многим твое поведение кажется сейчас по крайней мере бестактным.

— А тебе? — резко спросил я его.

Я хотел в конце концов знать, что думает о главном инженере мой редактор.

Но он был неплохим дипломатом. Его ответ ничего мне не сказал.

— Я с интересом жду доклада Макаренко.

Уже поздно было начинать с ним спор. До начала заседания оставалось две минуты.

Из той же боковой двери, из которой раньше вышел Макаренко, в сопровождении своего секретаря появился академик Саклатвала.

Среди присутствующих я внезапно заметил еще одного знакомого: за рядами кресел, на обычном стуле, сидел Акоп Томазян.

«Ого, мой Шерлок Холмс тоже интересуется тем, что здесь сейчас произойдет!» — подумал я.

Саклатвала занял свое место. Вид у него был утомленный, взгляд какой-то отсутствующий, голос тихий. Он сказал, что время уже начинать работу, что семи членов совета нет, но двое из них на днях приедут в Иркутск и успеют принять участие в следующих заседаниях сессии. Потом он коротко рассказал о положении дел на строительстве Глубинного пути, о перспективах работы и о том, какие вопросы должна решить настоящая сессия Научного совета.

Сообщение, что первым о состоянии туннельных работ доложит Макаренко, все восприняли с явным удовлетворением. Ведь именно в этом вопросе хотели дать Макаренко бой все его противники.

Опершись на трибуну, положив перед собой папку с бумагами, Макаренко начал свой доклад. Говорил он негромко и тем самым заставлял присутствующих напрягать слух и сохранять тишину. Речь его звучала очень спокойно и по-деловому.

Он рассказывал о работах на отдельных участках туннеля, то и дело в образных выражениях сравнивал достижения отдельных технических групп, пояснял причины отставания других групп, называл количество вынутого грунта, говорил о скоростях проходки туннеля. Целый раздел своего доклада он посвятил энергетическому хозяйству. Он подчеркнул заслуги в этом деле Самборского, сказал, что возлагает большие надежды на Байкальский электрокомбинат и что комбинат этот благодаря усилиям его строителей, особенно инженера Самборского, вскоре даст строительству Глубинного пути неограниченное количество энергии, недостаток которой до сих пор замедляет пробивку туннеля.

Все необыкновенно внимательно следили за докладом.

Откровенно говоря, весь этот ливень расчетов и сухих формул, которыми так охотно оперировал Макаренко, начал меня утомлять. Общее впечатление от первой половины доклада у меня сложилось такое, что строительство разворачивается совершенно нормально, что на отдельных участках туннеля уже прокладываются железнодорожные пути, продолжается монтаж электрооборудования, что в ближайшем будущем Забайкальская зона соединится с Западносибирской и Дальневосточной. Я видел, что члены и нечлены совета не собираются возражать или что-нибудь опровергать в сказанном Макаренко. Никто не бросил ему ни единой реплики. Все сидели тихо.

Но, присмотревшись к Опоку, я заметил, что он пропускает мимо ушей все, о чем говорит докладчик, и с явным нетерпением ждет чего-то другого.

Но вот Макаренко перешел к другой части своего доклада — к оборудованию стен туннеля, к перегородкам между участками, к воздушному хозяйству и будущим типам электровозов и вагонов в туннеле.

— Наш туннель, — сказал он, — будет принадлежать к типу герметически закупоренных.

— Почему? — прозвучал вдруг вопрос.

Я не заметил, кто именно задал его.

Вопрос расшевелил слушателей. Все сразу насторожились, и, казалось, каждый хотел спросить о том же самом.

Макаренко спокойно докладывал дальше:

— Такого типа туннели требуют исключительного внимания к внешнему их оборудованию. Вот почему нам придется несколько увеличить затраты на специальные материалы и оборудование перегородок между отдельными секциями. К тому же ведь нужна специальная изоляция подземных вокзалов и других помещений.

Он снова перешел к подсчету материалов, необходимых для такого оборудования, определил, сколько нужно рабочих. Далее он отметил, что все это, как ему кажется, задержит строительство туннеля немногим более чем на полгода.

На лицах едва ли не всех слушателей выразилось удивление. Ведь именно с обвинением в задержке строительства туннеля они собирались выступать против Макаренко. Казалось бы, он должен защищаться, а главный инженер туннельных сооружений атаковал Научный совет. Он настойчиво доказывал, что задержка строительства совершенно необходима.

— Почему мы настаиваем на герметически закрытом туннеле? — спросил Макаренко и тут же ответил: — Для этого у нас есть очень серьезные основания. Первое: из опыта горных работ известно, что в глубоких шахтах, проходящих в различных грунтах, в различных геологических условиях, могут встретиться рудничный и болотный газы. Кроме того, на тех глубинах, где проходит наш туннель, не исключена возможность газообразования путем плутонической деятельности в верхних слоях земной коры. Вы знаете, как быстро распространяются газы. Особенно быстро они распространятся в туннеле, где будут существовать исключительной силы течения воздуха. Появление опасного газа может привести к ужасной катастрофе на большом пространстве. И вот для того, чтобы избежать катастроф или чтобы локализовать несчастный случай, если он все-таки произойдет, мы и предлагаем герметизацию всего туннеля. Разделение туннеля на герметические секторы воспрепятствует созданию воздушной тяги… А во время войны, особенно химической, герметизация туннеля даст возможность защитить его и от этой опасности.

По моим соображениям, ему нельзя было отказать в логичности. Свое предложение он очень хорошо обосновал.

Но в зале неожиданно прозвучало слово, как хлыстом стегнувшее докладчика:

— Ерунда!

Это сказал Опок. Сказал во весь голос.

Макаренко покраснел, однако доклада не прервал и ничем не выказал своего возмущения.

Возле меня тихонько выругался Кротов.

— Вот безобразие! — прошептал он, кивая на Опока. — Будешь выступать, тогда и скажешь.

Впрочем, он скоро успокоился. Докладчик перешел к теме, наиболее интересной для моего соседа: Макаренко заговорил о вентиляции.

— В горном строительстве вентиляция как санитарно-гигиеническое мероприятие имеет величайшее значение. Не буду говорить, в каких размерах нам придется строить вентиляционные установки. Они определяются масштабами нашего строительства. У нас есть специальная служба вентиляции. Запроектирован ряд мощных вентиляционных агрегатов, которые дадут возможность очень быстро заменять воздух в туннеле. Испорченный, загрязненный, а может быть, и отравленный воздух с помощью этих вентиляционных станций можно будет выкачать в течение нескольких минут. Во всем туннеле от Москвы до Тихого океана можно будет сменить негодный воздух на свежий в течение каких-нибудь десяти минут.

— Лишняя роскошь! — проговорил кто-то.

Докладчик не обратил внимания и на эту реплику. Он спокойно рассказывал дальше о системе вентиляционных установок, потраченных на них материалах, рабочей силе и времени.

После этого он затронул еще один, казавшийся второстепенным вопрос — о форме электровозов, проектируемых для туннеля.

— По мнению многих выдающихся специалистов, наша система прокладки путей в туннеле не позволит полностью использовать обтекаемые формы для электровозов и вагонов. Мы не считаем это большим несчастьем. Напротив, необтекаемая форма позволит нам построить значительно более мощные электровозы. Конечно, такая форма все же будет замедлять их движение. И с этим придется смириться, потому что другого выхода мы не нашли и, очевидно, в ближайшее время не найдем.

Лица многих членов совета совсем помрачнели. Некоторые едва сдерживались от немедленного выступления с резкой критикой утверждений докладчика. Но еще большее негодование вызвали заключительные слова доклада.

— Герметизация туннеля и все связанные с нею проблемы вынуждают нас значительно, по сравнению с прежними нашими расчетами, увеличить затраты и передвинуть срок сдачи Глубинного пути в эксплуатацию приблизительно на один год. Управление строительства уже обратилось с соответствующей просьбой к правительству… Я надеюсь, что Научный совет поддержит точку зрения начальника строительства.

— Я хотел бы знать, кто начальник строительства? — прохрипел голос профессора Лориса.

Толстяк уже не мог сдерживать свое возмущение.

— Кажется, это известно всем, — ответил Макаренко, сходя с трибуны. — Начальник строительства Глубинного пути академик Саклатвала.

— А мне показалось, что инженер Макаренко.

Я уже подумал было, что скандал, назревавший на протяжении доклада, начался.

Но из-за стола поднялся Саклатвала — и все стихло.

— Мы прослушали доклад инженера Макаренко, — спокойно сказал он. — Переходим к его обсуждению. Первое слово принадлежит полковнику Файзулову.

Не могу сказать, что представитель Генерального штаба сразу завладел вниманием присутствующих.

Говорил он спокойно и четко, как и полагается военному. Тон его, казалось, должен был успокоить взволнованных членов совета. Но слова полковника чем дальше, тем больше увеличивали волнение в зале.

Файзулов начал со стратегической оценки международного положения и остановился на подготовке некоторых государств, которых прошлая война ничему не научила, к нападению на нас. Необходимо, говорил он, как можно скорее закончить строительство туннеля, чтобы улучшить наши коммуникации и дать командованию возможность в случае нападения маневрировать вооруженными силами между Западом и Востоком, если враг нападет на нас с двух сторон.

— Мы знаем, — говорил полковник, — что определенные круги за рубежом уделяют этому строительству большое внимание. Позвольте процитировать вам один из документов, который попал к нам после ареста группы агентов иностранной разведки… «Мы следим, — говорится в этом документе, — за строительством с того момента, когда идея большой подземной железной дороги только появилась. Такой путь непременно поднимет экономику страны на более высокий уровень, потому что он сблизит восточную и западную части Советского Союза. Но главное для нас — это его стратегическое значение: он позволит очень быстро подвозить войска и военное снаряжение на Дальний Восток или на западные границы Союза. Если мы считаем рост и укрепление коммунистического государства опасностью, мы должны ускорить темпы военных приготовлений. Война должна начаться и закончиться прежде, чем Глубинный путь вступит в строй».

Еще несколькими примерами Файзулов подтвердил намерения ряда государств, где власть захватили реакционные круги, как можно скорее напасть на Советский Союз двумя громадными армиями, одна из которых будет действовать на востоке, другая — на западе. Для защиты от подобного нападения Глубинный путь будет иметь первостепенное значение. Поэтому Файзулов от имени Генерального штаба попросил членов совета продумать возможности ускоренного завершения строительства. Герметизации в своей речи он не касался.

Мне было ясно, что большинство членов совета имеют теперь еще ряд аргументов против идеи Макаренко.

После Файзулова слово взял профессор Лорис. Несмотря на свою тучность, он легко вскочил на трибуну и словно слился с нею. Видно было, что это мастер словесного боя.

— Должен заявить, — начал он, — что доклад, который мы здесь прослушали, удивил и возмутил меня так же, как удивляют и возмущают меня уже значительное время все поведение и технические тенденции инженера Макаренко. Я буду говорить здесь откровенно…

Он сделал широкий жест, словно отбрасывая от себя что-то, и голос его зазвучал, как колокол, бьющий тревогу.

— Ни для кого не секрет, что в последнее время главный инженер туннельных сооружений превратился в фактического вершителя судьбы нашего строительства и злого гения Глубинного пути. Практические работники туннеля и мы, консультанты, видим, что уважаемый начальник строительства не смог, к сожалению, занять твердую позицию в отношении инженера Макаренко и его… скажем, странных проектов. Линия на полную герметизацию туннеля ведется уже давно. Мы почувствовали это без малого год назад, когда в системе строительства вдруг стал господствовать так называемый макаренковский метод… Что такое герметизация туннеля? Со всей ответственностью заявляю, что это — причуда инженера Макаренко. И она обойдется в огромные средства, неисчислимые траты энергии и времени. Мы были бы рады видеть туннель облицованным мрамором нежнейших оттенков. Но для нас это сейчас невозможно и не нужно! Да, герметизация туннеля не нужна! Газы — это фантазия! Я не верю, что газы могут проникнуть в туннель в таком большом количестве, чтобы представлять опасность. Но если они и проникнут, то разве это будет страшно в туннеле, при полном отсутствии застоя воздуха? Ведь газы в то же мгновение будут вынесены на поверхность… даже без той мощной вентиляции, на которую нам предлагают согласиться… Да и вентиляция в таких преувеличенных размерах Глубинному пути не нужна! Вентиляция необходима только подземным вокзалам, да и то не в такой мере, как это предлагает инженер Макаренко.

Лорис говорил долго. Он приводил многочисленные примеры из практики строительства различных туннелей, знакомил присутствующих со своими вычислениями, прямо противоположными вычислениям Макаренко. Он атаковал последнего по всем линиям, а вместе с ним и академика Саклатвалу, хотя по отношению к академику проявлял учтивость. Закончил он выступление требованием отбросить прочь идею герметизации и убрать Макаренко со строительства.

Когда Лорис шел на свое место, в зале раздалось несколько негромких одобрительных восклицаний. Я ожидал даже рукоплесканий, но члены совета пока сдерживали себя.

Слово получил профессор Кучин.

Когда он шел к трибуне, я оглянулся и увидел, что мой сосед, Кротов, пишет в президиум записку с просьбой дать слово и ему.

Кучин откашлялся, вытер платком лицо и заявил, что не может целиком согласиться с предыдущим оратором.

— И все-таки в словах уважаемого Григория Борисовича, — он сделал легкий поклон в сторону Лориса, — есть немалая доля правды. Для всех, кто более или менее знаком с туннельным строительством, ясно, что никакой необходимости герметизировать туннель не существует. И в самом деле, это лишняя, очень дорогая и ничем не оправданная затея. Сам собой туннель такого типа, как наш Глубинный путь, является почти целиком герметическим и без специального оборудования, которое здесь предлагают.

Розовощекий профессор не употреблял резких слов, не называл ни начальника строительства, ни главного инженера туннельных работ. Он осторожно, словно боясь обидеть оппонента, оспаривал некоторые положения в докладе Макаренко, высказал сожаление по поводу мелочности некоторых замечании Лориса и, развивая мысль о необходимости отказаться от герметизации туннеля, не столько осуждал, сколько уговаривал авторов этой идеи.

— Мы знаем, что молодые люди, даже талантливые инженеры, — может быть, именно потому, что они талантливы, — подвержены фантастическим увлечениям, не учитывают предыдущей практики, жизненного опыта, технических возможностей и экономической целесообразности. Таким людям нужно помочь, это обязанность их опытных коллег. Осознав свою ошибку, исправляя ее, молодой инженер станет ценным специалистом.

Всем было понятно, что профессор Кучин имеет в виду Макаренко и намекает ему на необходимость признать свои ошибки, отказаться от герметизации туннеля и тем самым не лишить себя возможности далее работать на строительстве Глубинного пути.

— Иногда, — говорил Кучин, — юношеская горячность делает чудеса, энтузиаст увлекает окружающих и вселяет в них веру в неосуществимые проекты. Такая горячность — прекрасная вещь. Нужно только помочь тем, кто находится под ее гипнозом, освободиться от минутного ослепления, рассеять отдельные неверные представления энтузиаста, переключить его горячность на реальную творческую работу…

Теперь профессор имел в виду Саклатвалу. Начальник строительства откинулся в кресле и спокойно, поглаживая свою роскошную бороду, слушал эти намеки. Исключительное спокойствие во время выступлений как первого, так и второго оратора сохранял и Макаренко. Он внимательно слушал, поглядывая на оратора или на кого-нибудь из членов совета, изредка делал пометки в блокноте, поглядывая то на оратора, то на кого-либо из членов совета.

Выводы Кучина были не такими решительными, как выводы его предшественника. Он тоже отбрасывал идею герметизации туннеля, но требование устранить Макаренко со строительства не поддерживал.

Сошел он с трибуны, провожаемый полуироническими взглядами присутствующих.

— Слово предоставляется инженеру Опоку, — сказал Саклатвала.

По залу прошло движение. Люди выпрямились в креслах. Очевидно, от этого выступления ожидали чего-то особенного.

Опок начал с теоретического рассмотрения системы шахтного строительства. Высоко оценив темпы пробивания шахт на Глубинном пути, он внес несколько важных предложений и наконец подошел к главному — к идее герметизации туннеля. Он подверг уничтожающей критике все аргументы Макаренко в защиту герметизации.

— Основной порок этой идеи в том, что, согласившись на герметизацию, мы истощаем наше народное хозяйство огромными лишними затратами и задерживаем, тормозим открытия туннеля почти на год. Вы знаете из выступления представителя Генерального штаба, чем это грозит. Над нами нависла огромная опасность. Чтобы ликвидировать ее, чтобы в ближайшем будущем спасти жизнь сотен, а возможно, и миллионов людей, чтобы одолеть врага, который готовится к нападению на нас, надо немедленно заканчивать строительство туннеля.

Он обратился к сессии и заговорил тише, как бы подчеркивая сказанное.

— Товарищи, я знаю инженера Макаренко не первый год. Мне приходилось наблюдать его в практической работе и знакомиться с несколькими его проектами, в частности с первым проектом, составленным после окончания института. С полной ответственностью заявляю, что это один из самых талантливых и самых опытных инженеров нашего времени, человек исключительных способностей и сильного характера. Его слабое место — пренебрежение к деталям. Но здесь ему на помощь приходят многочисленные конструкторы. Почему же Макаренко выдвинул свой проект герметизации и так горячо его отстаивает? Это не деталь, в которой он может ошибиться и, не найдя правильного решения, чтобы не терять времени, обратиться за помощью к конструктору. Это не ошибка, свойственная юноше-фантазеру, не увлечение, как кое-кто здесь объясняет. Нет, я уверен, что инженер Макаренко понимает неприемлемость идеи герметизации Глубинного пути. И все же он упорно настаивает на своем. В чем же здесь дело? Товарищи! Талант, исключительный талант отдельного человека в какой-либо области техники или искусства не всегда служит на пользу человечеству. Я вынужден сказать, что в данном случае, несмотря на способности или талант инженера Макаренко, приходится говорить о преступлении. Это настолько очевидно для всех, что к сказанному мною не стоит ничего и добавлять.

— Правильно! Правильно! — послышались выкрики.

Макаренко побледнел, закусил губу. Из-за стола с суровым выражением лица поднялся академик Саклатвала.

— Я прошу товарищей, — сказал начальник строительства, — не спешить с различными выводами по адресу отдельных лиц и не превращать нашу сессию в заседание суда. Слово имеет академик Револ.

Когда седовласый академик поднимался на трибуну, к Саклатвале подошел его секретарь и подал ему какую-то бумажку. Мое внимание раздваивалось: я следил за Револом и одновременно заинтересовался бумажкой, которую читал Саклатвала. Начальник строительства нахмурился, еще раз перечитал написанное в бумажке и на какие-нибудь полминуты задумался, совершенно не слушая оратора. Потом он что-то сказал секретарю. Тот подошел к Макаренко, шепнул ему несколько слов и направился в нашу сторону. Главный инженер туннельных работ поднялся со своего места и приблизился к Саклатвале.

— Технические проблемы нам придется на некоторое время отложить, — сказал Револ, — так как их обсуждение само собой превращается в суд над инженером Макаренко и теми, кто его поддерживает.

В это время возле нас остановился секретарь Саклатвалы и, наклонившись, прошептал Кротову:

— Начальник строительства просит вас немедленно подойти к нему.

«Кротову дадут слово, — подумал я. — Что же он будет говорить?»

Саклатвала передал Макаренко только что полученную им бумажку. Молодой инженер быстро прочитал ее и, как мне показалось, оторопел.

— Но, чтобы не превращать сессию в суд, — говорил Антон Револ, — мы должны потребовать отстранения инженера Макаренко от работы на строительстве и предания его суду, который определит меру наказания за несомненное, как считает абсолютное большинство из нас, злодеяние.

Но абсолютное большинство присутствующих не слушало оратора, а следило за столом президиума, где совещались Саклатлава, Макаренко и Кротов. Туда же направился Самборский.

Антон Револ продолжал свою, очевидно, хорошо продуманную речь, которая должна была стать образцом блестящего ораторского дарования, но его перебил Саклатлава, попросив минуту внимания.

— Товарищи, — оказал он, — нам придется прервать заседание. Получено сообщение о катастрофе в районе девятьсот двадцать пятой шахты. Полчаса назад в туннель прорвались подземные воды. Инженер Макаренко и инженер Кротов немедленно вылетают туда. Завтра утром туда же вылетит специальная комиссия. В состав комиссии войдут представители нашего совета.

15. Ночной полет

Известие о катастрофе поразило всех. Академик Револ словно замер на трибуне. Черняк, сидевший возле меня, вскочил со своего места и побежал к Саклатвале. Инженеры и профессора напряженно вытягивали голову, ожидая, что скажет начальник строительства дальше.

Я сидел совершенно ошеломленный. Я представил себе подземные залы и коридоры, где проезжал вчера утром, вообразил себе страшные картины наводнения, а может быть, и обвалов. Меня охватила тревога за друзей, за людей на шахте. Ведь там Лида, Аркадий Михайлович, Тарас и Догадов! Не случилось ли с ними беды?

Макаренко и Кротов уже вышли из зала.

В эту минуту моего плеча коснулась чья-то рука. Я оглянулся и увидел Томазяна.

— Немедленно идите за мной, — сказал он мне и пошел к двери.

Я послушно направился за ним.

На улице следователя ждала машина.

— Немедленно в гостиницу, — приказал он шоферу.

В машине Томазян молчал. Только когда мы уже подъезжали к «Витязю Иркуту», он нарушил молчание:

— Сейчас мы вылетим в Забайкалье. Мы должны прибыть на девятьсот двадцать пятую если не раньше, то вместе с инженерами.

— Они уже, должно быть, на аэродроме.

— Возможно. Но мы тоже сейчас там будем. Не могу простить ни себе, ни вам, — сказал следователь, когда мы входили в гостиницу, — чего ради вы помчались на сессию, а я позволил вам это!

— А разве, если бы я был там, я мог бы предотвратить катастрофу?

— Боюсь, как бы какие-нибудь темные люди не воспользовались катастрофой для своих целей. Кто знает, что там делается. Среди общей паники легче всего выкрасть документы, которые их интересуют, усилить катастрофу…

Пробежав по коридору и едва войдя в комнату, Томазян бросился к телефону. После короткого разговора с областным прокурором и начальником аэропорта он получил разрешение на скоростной самолет.

— Даю вам пять минут на сборы, — сказал мне следователь.

Что можно сделать за пять минут? Я успел только забежать к себе в номер, схватить первый попавшийся под руку чемодан, бросить в него смену белья, полотенце, зубную щетку и вернуться к Томазяну.

В вестибюле меня остановил портье, только что видевший меня с Томазяном, спросил, не в пятнадцатый ли номер я иду, и попросил передать спешное письмо, только что полученное на имя Томазяна.

Я взглянул на конверт и увидел, что адрес написан как будто знакомым почерком. Но разглядывать конверт у меня не было времени, и я поспешил в номер следователя.

— Молодец! — похвалил меня Томазян. — Я думал, вы еще долго будете копаться.

— Ну, зачем же, — гордо ответил я. — А вы?

Он тоже был готов.

— Вот вам письмо.

— Откуда?

— Портье передал. Только что получено.

Томазян разорвал конверт и начал быстро просматривать письмо, но потом стал читать его внимательно. Вероятно, письмо было интересное, так как он подошел к письменному столу и зажег лампу. Это письмо задержало нас еще минут на пять-шесть.

— Мы, кажется, опаздываем, — напомнил я.

— И в самом деле, — спрятав письмо в портфель, сказал следователь.

Мы вышли на улицу, сели в машину, и Томазян попросил ехать как можно быстрее. Машина словно пожирала черную ленту освещенного электрическими фонарями полированного шоссе. Томазян снова молчал. Только на полдороге он спросил, кто из моих знакомых находится сейчас на девятьсот двадцать пятой шахте.

Я перечислил всех, кого знал.

— А скажите, как они, каждый в отдельности, относятся к Макаренко?

— У меня такое впечатление, что все они ему симпатизируют. Это, возможно, объясняется личными взаимоотношениями. Ведь Макаренко — ученик профессора Довгалюка. Кроме того, к Макаренко очень хорошо относится брат Лидии Дмитриевны, Станислав Шелемеха.

Я снова ничего не сказал о взаимоотношениях между Лидой и Ярославом, считая, что это не должно интересовать моего собеседника.

— И все они решительно его защищают?

Этого я не мог оказать ни об Аркадии Михайловиче, ни о Лиде. Тарас в счет не шел.

— Самый упорный и горячий его защитник среди тех, кого я вам назвал, это безусловно Догадов.

— И в самом деле, вы уже когда-то говорили мне о нем. Чем же он аргументирует свою приверженность к Макаренко?

— Он считает его талантливейшим инженером и целиком разделяет его взгляды на систему строительства Глубинного пути.

— Он сам разве инженер?

— Нет, он журналист, а вы знаете, эта порода людей всегда смело высказывает свое мнение по поводу любых явлений и событий, дает оценку кому и чему угодно…

— А почему бы вашему другу не выступить со статьей в защиту системы Макаренко? Он хорошо пишет?

По правде говоря, я не знал, что ответить Томазяну. Ведь сам я никогда не читал ни статей, ни очерков Догадова. В редакции он заведовал отделом корреспонденции. Был спецкором «Зари», репортажи его я несколько раз встречал, они были написаны грамотно, но внимания к себе не привлекали. С его предыдущей журналистской деятельностью я был мало знаком. Так я и ответил.

— Жаль, — протянул Томазян.

— Почему?

— Мне хотелось бы, чтобы вы намекнули ему на желательность статьи, в которой защищались бы защищались идеи Макаренко и давалась подробная критика его оппонентов.

— А вы лично поддерживаете Макаренко?

Я с большим интересом ждал ответа следователя, но меня постигло разочарование.

— Я хотел бы подробнее разобраться в этих технических вопросах, — сказал Томазян.

— Хорошо, я скажу Догадову. Может, у него получится что-нибудь интересное.

— Попробуйте, только не говорите, что предложение исходит от меня. Пусть лучше считает, что это его инициатива. Тогда он наверняка старательно потрудится над статьей.

Машина остановилась перед зданием аэровокзала.

Обычно я бывал здесь днем, когда жизнь на вокзале била ключом. На небольшой площадке всегда стояло много машин, в воздухе и на аэродроме гудели моторы, по радио звучали сообщения о прибытии и отлете рейсовых самолетов.

Теперь здесь было безлюдно. Кроме нашего автомобиля, в углу бетонированной площадки чернели еще две машины — вероятно, дежурные. Поражала тишина, которую нарушала только работа одинокого авиационного мотора где-то за зданием аэровокзала. Но вот мотор загудел сильнее. Мы едва успели пройти через пустой зал для пассажиров и очутиться у выхода с другой стороны, как увидели, что с аэродрома поднялся самолет, мигнул зеленым огоньком и полетел на восток.

— Макаренко и Кротов улетели, — сказал Томазян.

Должно быть, так оно и было, хотя по пути я наделся, что нас отправят одной машиной.

Дежурный по аэровокзалу занялся нами.

— Ваша машина готова, — сказал он. — Пилот Атабаев ждет на аэродроме. Видите, вон там.

Он указал нам машину, стоявшую отдельно от других самолетов, которые, должно быть не поместившись в ангарах, ровной линией расположились на поле.

— На трассе плохая погода, — сообщил дежурный. — Над Байкалом туман, а за Хамар-Дабанским хребтом шквальный ветер. Может быть, вы отложите полет?

— Ни в каком случае, — решительно заявил я. — Ведь вон та машина полетела?

— Я их предупреждал, но они не послушались. Пилот не возражал, и я выпустил машину.

— А наш пилот возражает?

— Напротив… Это такой сорвиголова…

— И прекрасно.

Томазян молчал. Дежурный повел нас к самолету, но, когда пришлось лезть в кабину, мой спутник вдруг задержал меня и неожиданно заявил:

— Вот что. Я вижу, что мне нужно остаться в Иркутске. Вы летите один. Следите за всем, что делается в шахте, охраняйте Лидию Шелемеху и трижды в день радируйте мне. Вот вам шифр для радиограмм.

Томазян дал мне маленький блокнотик.

Признаюсь, заявление следователя удивило меня. Неужели он испугался тумана и шквального ветра на трассе полета? Пораженный, я молчал, не зная, что ответить.

— До свиданья, — после некоторого молчания сухо сказал я и, взяв блокнотик, быстро влез в кабину.

Машина двинулась. Сквозь открытое оконце ударил в лицо ветер. Минута — и мы поднялись в воздух.

Темная долина Ангары указывала путь к Байкалу. Навстречу мчалось звездное небо.

Но скоро звезды начали тонуть во мгле, и вдруг перед нами возникла черная пропасть. Самолет с грохотом ворвался в нее, и нас окутала непроницаемая темнота.

Впервые в жизни пришлось мне почувствовать силу стихий воздушного океана. Мы летели слепым полетом над озером и над горами. Не знаю, куда и как вел пилот машину, но я скоро утратил всякую возможность ориентироваться. Пилоту помогали многочисленные приборы, а я был словно слепой. Ночной туман окутал все вокруг. Может быть, под нами шумели волны Байкала, но мы их не слышали. А может быть, мы уже пролетали над заснеженными вершинами гор Хамар — Дабана. Скоро я почувствовал, что дышать становится труднее и в висках словно застучали молоточки. Охваченное усталостью тело отяжелело. Стало холодно. Пришлось поднять воротник, спрятать руки в рукава, сжаться, насколько было можно. По-видимому, пилот, боясь налететь в тумане на шпили гор, поднялся очень высоко.

Вдруг над нами снова замерцали тысячи далеких звезд. Черная пропасть оставалась под нами, и, если бы не полярный холод, я совершенно успокоился бы — небо можно было наблюдать до самого горизонта. Но холод так донимал, что руки и ноги совсем окоченели. Мне казалось, что я замерзаю. Собравшись с силами, я хотел открыть дверь в кабину пилота и окликнуть его, но это не так легко было сделать. Не хватало сил подняться с кресла, что-то словно привязало меня к нему и не отпускало, несмотря ни на какие усилия. Каким-то образом мне удалось опуститься на пол и проползти один шаг, отделявший меня от дверцы в кабину пилота. Нужно было еще открыть дверцу. С величайшим напряжением я сделал и это. Атабаев обратил на меня внимание и, поняв, в чем дело, выпустил из рук штурвал, сбросил доху, которая была на нем поверх мехового комбинезона, и подал ее мне.

Потом мы начали проваливаться в темноту, мне стало легче дышать и удалось натянуть доху. Мех быстро согрел меня, я получил способность двигаться и, хотя чувствовал себя так, словно меня избили, все же сел в кресло.

Через некоторое время самолет снова начал подниматься. Я догадался об этом, потому что неожиданно опять появилось звездное небо. Снова мы летели на звезды, а совсем близко, под нами, белели покрытые снегом вершины гор.

По ту сторону гор всходила луна. Над горами и дикой тайгой нас встретили могучие порывы северо-восточного ветра. Казалось, земля идет кругом и пилот выделывает невероятнейшие фигуры высшего пилотажа. Но он только боролся с ветром, побеждая стихию силой мотора и своим умением.

16. Наводнение под землей

Мы спустились на аэродром девятьсот двадцать пятой шахты перед самым рассветом.

Стартер, встретивший нашу машину, поздоровался и спросил меня:

— Инженер Макаренко?

Я удивился.

— Нет, моя фамилия Кайдаш. Разве Макаренко и Кротов еще не прилетели?

— А кто раньше вылетел из Иркутска?

— Они.

— Нас так и уведомили…

Из кабины выбрался летчик Атабаев. Стартер обратился к нему:

— Какая погода на трассе?

— Плохая, — ответил пилот и начал осматривать горизонт.

В районе девятьсот двадцать пятой ветер был небольшой, и в конце полета мне удалось подремать. Я чувствовал себя относительно свежим. Но меня тревожило, не случилось ли чего-нибудь с самолетом Макаренко и Кротова.

Я тоже стал всматриваться в небо.

Вдруг Атабаев указал на что-то рукой и сказал:

— Летят.

Сначала я ничего не видел. Но вот показалась черная точка. Она быстро приближалась, и вскоре самолет, очертив над нашими головами полукруг, пошел на посадку.

На лицах инженеров было заметно утомление. Увидев меня, оба очень удивились.

— Как вы успели попасть сюда раньше нас? — спросил Кротов.

— Корреспондент «Звезды» обязан быть здесь, — ответил я и, указав на Атабаева и его самолет, пояснил: — Мы вас обогнали.

Инженеры, не медля, сели в ожидавший их автомобиль. Я попросил, чтобы они подвезли и меня.

В это время к аэродрому подъехал один из помощников Кротова. Он был весь мокрый и грязный. Кротов попросил его пересесть в нашу машину, и он рассказал о происшествии в шахте.

— Авария произошла вчера вечером, приблизительно без двадцати десять. Вода прорвала шлюзы, поток из подземного озера сначала устремился в русло, которое мы готовили для него, а потом вода быстро разлилась по шахте. Группе горняков и техников, работавших там, удалось закрепить один шлюз целиком, а второй — частично. Теперь в помещениях подземного вокзала уровень воды достигает ста двадцати, а в туннеле — девяноста пяти сантиметров, и она прибывает на четыре-пять миллиметров в час.

— Как работы в туннеле?

— Прекращены. Литостаты остановились, так как не могут работать конвейеры.

— Есть жертвы?

— Несколько человек во время паники получили значительные ранения, а двое погибли, когда старались закрыть шлюз.

— Была паника? — поднял брови Кротов.

— Была, — глухо ответил его помощник.

— Еще что?

— Затопило подступы к Северной штольне. Там выемка в шесть метров глубины, и она отрезает штольню от туннеля.

— Людей оттуда вывели?

— Нет, не успели. Там сейчас около двухсот человек. Мы поддерживаем с ними телефонную связь.

— Кто там остался?

— Группа литостатчиков, работники пайрекс-алюминиевого завода и группа профессора Довгалюка.

— А где Лидия Шелемеха, сам профессор и Тарас Чуть? — спросил я.

— Там… Но смертельной опасности пока нет. Сейчас мы делаем лодки, чтобы переправиться туда. Они отсиживаются на вагонетках, которые еще не затопило.

Мы подъехали к шахте. Возле нее стояли машины спасательных команд, металось много людей, которые тут же, на месте, мастерили лодки.

Макаренко и Кротов вошли в управление шахты и вызвали туда инженеров и техников. Все совещание продолжалось не более десяти минут. После этого Макаренко сказал Кротову:

— Вам необходимо сейчас же спуститься в шахту. Руководите там, а я пока останусь наверху. Уведомьте всех, что объявлено аварийное положение, а оно в наших условиях приравнивается к военному. Через час я присоединюсь к вам. Сообщите радиостанции, пусть свяжут меня с Иркутском.

Макаренко остался в кабинете возле телефона. Один за другим к нему входили инженеры и техники и, получив приказания, торопливо выходили.

Я поспешил за Кротовым, чтобы спуститься под землю и посмотреть на последствия неожиданного наводнения.

Лифт шел с максимальной скоростью, и только метров за сто до цели Кротов повернул рычаг пневматического тормоза, чтобы замедлить спуск. Наконец лифт остановился, и мы вышли из него. Сразу же под нашими ногами захлюпала вода. Она доходила только до лодыжек, потому что здесь уже успели сделать высокий помост и лифт остановился метра на полтора выше, чем обычно.

Внизу, у остановки лифта, стояло несколько человек; на их лицах отражалось напряжение и вместе с тем смятение.

Я заметил, что почти везде светились синенькие лампочки, кое-где зеленые, а вдали — ярко-красные. Мне объяснили, что синие лампочки — сигналы тревоги, зеленые указывают дороги, по которым еще можно передвигаться в шахте, а красные означают большую опасность и приближаться к ним запрещено.

Вокруг царила тишина. Не слышалось ни скрежета машин, ни взрывов.

Один из техников рассказал, что, как только произошла катастрофа, по всему руднику были переданы сигналы аварийного положения. Не зная еще, что случилось, большинство людей бросились к подъемным механизмам. Когда они по дороге встретили воду, паника усилилась. Люди бежали, натыкались на камни, на механизмы, толкали друг друга, падали, калечились. В этот момент вдруг погасло электричество, и в подземельях воцарилась абсолютная темнота. Еще страшнее стал грохот воды, которая бурным потоком устремилась в туннель. К счастью, минуты через две свет появился. Работники почти всех участков, кроме Северной штольни и группы, работавшей в районе шлюзов, быстро добрались к выходу, и их немедленно подняли на поверхность. Северную же штольню отрезала от туннеля вода, и выйти оттуда не было возможности. А одна бригада, оставшаяся у шлюзов, воодушевленная отвагой своего бригадира, попыталась закрыть шлюзы. В какой-то степени им это удалось. Однако два человека погибли. Они спасли жизнь многих шахтеров, которые не успели покинуть дальние забои.

— Позвольте, но как им удалось? — спросил я. — Разве вода не прорвала шлюзы?

— Не знаю, — ответил техник. — У меня такое впечатление, будто шлюзы почему-то сами открылись. Но пока никто еще точно не знает причин катастрофы.

Он рассказал, что первая спасательная команда спустилась в шахту через двадцать пять минут после появления воды. Но спасатели, хорошо подготовленные для борьбы с газами, с подземными пожарами и обвалами, не имели ни опыта, ни специального оборудования для борьбы с наводнением. Правда, у них были насосы, но они не могли совладать с потоком такой силы. Не было также лодок, чтобы двинуться в разведку по шахте, превратившейся не то в реку, не то в озеро. За несколько часов, прошедших в с тех пор, воды в шахте прибыло.

Кротов стоял поодаль от меня и разговаривал с двумя рабочими, поражавшими разницей в росте. Один выглядел настоящим великаном, а второй был маленький, тщедушный. Мой собеседник сказал, что это бригадир и помощник бригадира героической бригады, которая спасла в первые минуты положение на шахте.

В это время из туннеля вышли несколько человек и, по пояс в воде, подошли к нам. В первом из них я узнал старшего механика отряда литостатчиков, с которым мне уже приходилось встречаться на этой шахте в мой первый приезд.

Кротов сразу же начал его расспрашивать:

— Литостаты могут работать?

— Безусловно, — ответил механик, — но конвейеры едва двигаются в воде.

— А если мы усилим подачу электроэнергии?

— Вряд ли это поможет.

— А смогут литостаты выйти из Северной штольни и вывезти оттуда людей?

— Там оборваны электрические провода. Я уже посылал туда один литостат, но он не смог пройти через выемку. Вода покрывает его, а наши машины не приспособлены к подводному плаванию.

— Готовьте людей на литостаты. Сейчас мы окончательно выясним обстановку и решим, что делать.

Кротов подошел к телефону и позвонил Макаренко:

— Ярослав Васильевич, вода проломила шлюзовые заграждения. Бригадиру Яхонтову удалось спустить запасные шлюзы. Сейчас вода прибывает на четыре миллиметра в час, литостаты работать могут… Из Северной штольни литостаты выйти не могут… Слушаю, слушаю… Значит, вы согласны? Хорошо. Сейчас начнем работу. Свяжитесь с Самборским, пусть добавят нам электроэнергии… Да, да, все сделаю.

Он повесил трубку и обратился к окружающим:

— Товарищи, инженер Макаренко предлагает как можно скорее соединить Восточный сектор туннеля с Забайкальским. Тогда мы воду из туннеля и ту, что осталась в озере, спустим прямо в море. Начальник строительства академик Саклатвала одобрил этот план и распорядился усилить работу в Восточном секторе. Но от нас тоже зависит ускорить осуществление намеченных мероприятий. Мы должны бросить все силы на пробивку туннеля в восточном направлении, пока это еще возможно. Конечно, все литостаты направить в туннель нельзя. Возьмем самые лучшие. Пусть люди часто сменяются, но работать нужно с полным напряжением. Остальные переключатся на конвейеры и отгрузку породы. Кроме того, необходимо принять все меры, чтобы вывести людей из Северной штольни.

План Макаренко был ясен и прост: пробить перегородку между двумя частями туннеля, уже приблизившимися одна к другой, и выпустить подземное озеро в Охотское море. Очевидно было, что это сделать легче, чем выкачать целое озеро с глубины в полтора километра на поверхность.

Старший механик добавил лишь несколько слов:

— Через час мы сможем начать работы. Что касается Северной штольни, то метрах в четырехстах отсюда палеонтолог Догадов уже заканчивает постройку плота, на котором будет отправлена спасательная экспедиция.

— Почему же мне до сих пор никто об этом не сказал? — удивился Кротов.

— Наверху еще не знают. Этот ученый очень энергичный человек. С момента катастрофы он не поднимался наверх и очень нам помог, особенно во время паники.

— Когда же он собирается плыть в штольню?

— Да уже скоро. Там задержка только из-за машиниста для электровоза. Я обещал немедленно прислать. Нужно, чтобы электровоз буксировал плот до выемки… Товарищ Прохоров, — обратился механик к молодому рабочему, стоявшему возле него, — вы не побоитесь такой экспедиции?

— Что я, хуже других? — ответил тот. — Куда угодно!

И Прохоров направился к электровозу.

— Мне можно туда? — спросил я у Кротова.

— Идите.

— Нужно позвонить в Северную штольню и сказать, что сейчас за ними поедут, — предложил механик.

Кротов подошел к телефону. Мне хотелось сказать несколько слов Лиде или Аркадию Михайловичу, и я приблизился к инженеру. Он вызвал Северную штольню, но ответа не было.

— Что такое?

Кротов позвонил на станцию и спросил, в чем дело. Потом повесил трубку и тихо сказал:

— Северная штольня уже полчаса не отвечает. Ускорьте посылку плота Догадова.

Я ступил по пояс в воду и направился в полутемное подземелье вслед за машинистом электровоза. Над нами нависала хмурая скала, позади расплывались человеческие фигуры. Вода уже доходила до груди.

17. Спасательная экспедиция

Возле одной из гигантских гранитных колонн была площадка, поднимавшаяся над уровнем туннеля больше чем на полметра. На этой площадке мы увидели Догадова и нескольких помогавших ему людей. Тут же, поднимаясь над водой, стоял один из самых мощных электровозов. Это был так называемый экспериментальный танкоход, последнее слово техники. Его испытывали в туннеле, прежде чем пустить в серийное производство.

Узнав меня, Догадов, как всегда, обрадовался. Но сегодня ему было не до разговоров.

Барахтаясь в воде, палеонтолог и его товарищи собрали все плавающие вещи, какие только можно было найти поблизости. Таких вещей в шахте было не так уж много, но все-таки нашлось несколько десятков досок и бревен и несколько автомобильных камер. Раньше, до введения электровозов-танкоходов, в руднике работали электровозы на автомобильных шинах. Оставшиеся шины теперь очень пригодились. Все, что могло пригодиться, было на скорую руку связано тросами, сбито гвоздями. Вышло три плота, не очень больших, но достаточных, чтобы выдержать десятка по два людей. Теперь оставалось прикрепить плоты к танкоходу, которому предстояло отбуксировать всю флотилию до выемки возле Северной штольни. На это ушло еще с четверть часа.

Когда все было готово, Догадов распорядился, чтобы на каждый плот село по одному человеку. Каждому дан был шест, которым можно было кое-как править.

— Вы с нами, конечно? — спросил меня Догадов.

— Да.

Я уже успел сказать ему, что телефон из Северной штольни не отвечает. Палеонтолога это взволновало, и он стал еще сильнее торопить своих помощников.

Наконец все было готово. Догадов и я забрались на дно танкохода.

— Отправляйтесь, — сказал Догадов машинисту.

Танкоход тронулся в путь.

Высокий корпус позволял танкоходу ехать по залитому водой туннелю и даже преодолевать небольшие выбоины.

Мы продвигались примерно с такой скоростью, с какой идет хороший пешеход. За нами плыли плоты со своими рулевыми. Время от времени Догадов перекликался с ними.

Маленький прожектор, установленный над кабинкой водителя, пробивал густую тьму впереди. Я напряженно вглядывался в эту тьму. Казалось, мы плывем по морю на каком-то неуклюжем судне. В глубине души я ощущал страх перед черной водой вокруг и высокими колоннами туннеля, на которые (о чем я не раз вспоминал) опирались миллионы тонн каменных пород.

Догадов внимательно следил за движением машины и за тем, что делалось вокруг нас. В любое мгновение обстоятельства могли измениться. Подземные воды могли внезапно хлынуть с новой силой и совсем затопить туннель и тех, кто ехал на танкоходе в Северную штольню.

Скоро из нашего поля зрения исчезло все, кроме длинного темного коридора. Иногда справа и слева от нас появлялись словно черные пропасти. Это были боковые входы и выходы. Но мы двигались дорогой, которую наш водитель, видно, хорошо знал.

Догадов немного успокоился и перестал напряженно вглядываться вперед. Мы заговорили.

— Вы когда из Иркутска? — спросил он меня.

— Вчера вечером вылетел самолетом.

— Почему?

— Узнал о катастрофе. Ну, а какой репортер в таком случае усидит?

— Кто еще с вами летел?

— Никто. Вторым самолетом прилетели Макаренко и Кротов.

— Макаренко?.. А как же сессия Научного совета?

— Пока приостановлена… Кажется мне, что эта катастрофа на некоторое время спасла Макаренко. Вчера там разгорелся смертельный бой. Главного инспектора туннельных работ разносили в пух и прах. Только известие о катастрофе прекратило эти общие атаки на Макаренко. Он срочно вылетел сюда. А там чуть ли не арестовать его требовали.

— Так… Он выступал?

— Ну как же… Его доклад был первым.

— Да нет. Выступал ли он с ответом своим критикам?

Пришлось пересказать Догадову содержание всех выступлений. Он слушал очень внимательно.

— Здорово! — сказал он, когда я закончил. — А впрочем, этого следовало ожидать… Но запомните мои слова: этот блестящий инженер победит. Непременно победит! Многих он уже убедил и остальных тоже убедит в своей правоте.

— А эта катастрофа?

— Катастрофа? Да ведь это неотразимое доказательство того, что туннель следует возможно лучше укрепить и герметизировать. Иначе такие наводнения то и дело будут на длительные сроки прерывать нормальную эксплуатацию Глубинного пути. Мое мнение, что не следует останавливаться перед дополнительными затратами, только бы такие случаи не повторялись.

— Гм!.. — задумчиво проговорил я. — А как произошла эта катастрофа?

— Очевидно, шлюзы были построены не так, как требовал Макаренко: они не выдержали натиска воды. Говорят, будто они сломались со страшным грохотом, подобным взрыву большой мины, и сейчас же с бешеной силой хлынула вода. Этим потоком захватило двух смельчаков, которые старались закрыть шлюзы. Герои!

— Все-таки им удалось спустить запасные заслонки?

— Да. Часа через три получилось. Но им не удалось сделать это достаточно тщательно, так что вода понемногу прибывает. И сами они при этом погибли… Вы не знаете, что собираются предпринять наши инженеры?

— Хотят спустить воду в Охотское море.

— Но как?

Я коротко рассказал ему о плане Макаренко.

— Здорово!.. И все-таки мне неясно… — задумчиво протянул Догадов. — Впрочем…

Танкоход очутился перед небольшим поворотом, и машинист круто свернул туда.

— Приближаемся к Северной штольне, — сказал Догадов и крикнул об этом же плотовщикам.

Мы заметили, что вода поднимается и начинает заливать борта нашей машины. Это означало, что начался спуск к выемке.

Мы осторожно проползли еще несколько метров и остановились: дальше танкоход пройти не мог.

Догадов приказал одному из плотовщиков измерить глубину воды у главного входа, а сам начал вымерять глубину возле танкохода. Получив нужные сведения, он стал рассчитывать, сколько должно быть воды в Северной штольне. Выводы были, вероятно, не особенно утешительны, потому что палеонтолог покачал головой, вздохнул и подозвал плотовщиков.

Он приказал еще раз проверить, в каком состоянии плоты, и изложил свой план прохода в Северную штольню.

— Я надеялся, что мы будем перевозить людей на плотах только через выемку, а до выемки и отсюда они пойдут пешком. Но в штольне вода глубже, чем в туннеле. Итак, придется возить людей на плотах и через штольню. Вы, — обратился он к водителю танкохода, — оставайтесь на этом месте. Если вода будет и дальше подниматься, понемножку отходите. Ждите нас два часа. Если за это время мы не вернемся и никаким способом о себе не дадим знать, то отправляйтесь к ближайшей телефонной будке, звоните Кротову и слушайте его распоряжения.

— Есть! — коротко сказал водитель и, усилив свет прожектора, навел его луч на выемку и вход в штольню.

Догадов и я перешли на плоты. Теперь эти плоты казались мне еще меньшими и совсем ненадежными.

Освещенные лучами прожектора, мы направлялись к Северной штольне. Сначала мой плотовщик отталкивался веслом, но скоро оно перестало доставать дно. Нужно было переплыть самое глубокое место выемки, а это было нелегко с тем единственным веслом, вернее — шестом, который имелся у плотовщика. Вдруг Догадов прыгнул в воду.

Он сейчас же вынырнул и поплыл, подталкивая впереди себя плот. Следом за ним прыгнул и его плотовщик. Теперь они плыли рядом.

— Придется и нам последовать их примеру, — сказал мой товарищ и начал раздеваться.

Через минуту мы очутились в воде и направили плот к штольне. За нами плыл третий плот, но его подталкивал только один плотовщик.

«Догадов подобрал себе смелых помощников», — подумал я.

Где-то позади нас остался одинокий водитель танкохода со своей машиной. Чуть двигая лучом прожектора, он старался осветить нам путь.

Но вот Догадов нырнул и высунул из воды руку. Видны были только пальцы. Однако это значило, что самая глубокая часть выемки пройдена. Мы влезли на плоты, так как снова можно было отталкиваться шестами. Теперь плоты опять стали двигаться быстрее. Скоро выемка осталась позади, и мы очутились под сводами штольни.

Наше внимание привлек какой-то черный предмет в воде. Мы подплыли к нему. Я наклонился и увидел утопленника. Кто это? Один из тех героев, которые погибли, стараясь спустить в шлюзах запасные заслонки, или несчастный, застигнутый катастрофой в Северной штольне?

— Что там такое? — спросил Догадов.

Мы с плотовщиком молчали, боясь вымолвить, что нашли утопленника.

— Возьмем его на плот, — тихо сказал мой спутник.

Вдвоем мы вытащили мертвеца на плот. На нем была одежда шахтера. Далекого света прожектора не хватало, чтобы разглядеть лицо неизвестного.

К нам приблизились два других наших плота. Товарищи видели, что мы вытащили из воды человека.

— Мертвый? — спросил Догадов и, помолчав, добавил: — Накройте его чем-нибудь, чтобы люди в штольне не видели… Не нужно паники.

Мой спутник взял два мешка, захваченных нами на всякий случай, и бросил их на утопленника. Я старательно расправил их и плотно укрыл труп.

— Двигаемся дальше, — скомандовал Догадов.

И плоты поплыли один за другим вперед.

Уровень Северной штольни был сантиметров на тридцать ниже туннеля. По первоначальному замыслу, штольня предназначалась для вагоноремонтного завода Глубинного пути. Спустя некоторое время в ней открыли залежи сырья для пайрекс-алюминия и решили строить электролитный завод. Именно в этом месте Аркадий Михайлович собрался устроить один из своих подземных садов, предлагая выкопать огромный грот с высоким потолком и с полом ниже уровня туннеля, чтобы можно было уложить для растений слой земли. Кроме того, по замыслу профессора, верхушки деревьев не должны были слишком высоко вздыматься над перроном предусмотренной здесь станции.

Штольня поворачивала наискосок от главного пути, и, когда наши плоты углубились в нее, свет прожектора исчез. Теперь штольня превратилась в колоссальную пещеру с подземным озером. Озеро чуть освещали фонари, укрепленные наверху на значительном расстоянии один от другого.

При свете ручных фонариков мы вскоре увидели вагонетки, нагруженные породой и остановившиеся в момент катастрофы. На одной из них, спасаясь от наводнения, суетились крысы. Очевидно, так же спасались и люди — на вагонетках, различных механизмах и каменных выступах. Я вспомнил галерею, которую видел на подземной Ангаре у Самборского. Будь такая галерея-балкон здесь, все давно бы уже спаслись.

Плоты еще раз свернули, и мы заметили вдалеке несколько подвижных огоньков, словно кто-то размахивал фонарями. Здесь было гораздо светлее. Мы проплыли еще немного и вскоре уже могли разглядеть неясные фигуры людей.

— Эгей! эгей! — закричал Догадов.

Мы все присоединились к нему, и наши голоса зазвучали под сводами штольни. Нас услышали и тоже что-то закричали.

Я сменил своего товарища и начал что было силы отталкиваться шестом. Вероятно, я работал неплохо, так как наш плот начал догонять плот Догадова. Третий плот немного отстал, но и на нем плотовщик не жалел сил. Всем нам хотелось поскорее добраться до этих людей, успокоить их, уверить, что теперь опасность им не грозит.

Вот уже первые фигуры. Люди стоят на вагонетках, кое-кто сидит, некоторых, как мы замечаем, поддерживают товарищи. Как видно, здесь есть контуженные, раненые или просто обессилевшие.

Здороваемся с первыми, кого встречаем. Я вижу, что, перепрыгивая с вагонетки на вагонетку, к нам спешит какой-то человек.

18. В Северной штольне

Тот, кто спешил встретить нас, был горный техник Гмыря, руководящий в штольне выемкой грунта. Теперь он возглавлял всю группу людей, застигнутых здесь наводнением. Техник плюхнулся в воду, ухватился рукой за шест и с помощью Догадова влез на плот. До ближайшей вагонетки с людьми оставалось не более десяти метров.

— Не подплывайте к вагонеткам, — сказал техник. — Если кто-то попытается приблизиться по воде, на плот не пускайте.

— Почему? — спросил Догадов.

— Есть несколько трусов, могут устроить панику. На первой вагонетке люди надежные. Они задержат тех, что попытаются первыми прорваться к плотам.

— А что вы предлагаете?

— Тут у нас есть несколько человек с переломами ног и несколько очень обессилевших, — сказал техник. — Вы спасете их в первую очередь. А остальных возьмете по списку.

Разумеется, люди в штольне были взволнованы нашим прибытием и каждому хотелось поскорее отсюда выбраться. Несколько человек прошли по воде вслед за техником, но на плоты их не пустили. Разговаривать со всеми сразу было невозможно, потому что на каждой вагонетке стояло только два-три человека, а вагонетки растянулись по всей штольне.

— На литостатах больше людей, — сказал Гмыря.

Мы доплыли до конца штольни, где стояли литостаты.

— А почему вы не передвинули литостаты ближе к выходу? — спросил я.

— Нет тока, — ответил техник. — Вероятно, где-то поврежден электропровод.

— Телефонная связь не восстановлена?

— Нет. Имейте в виду, что об отсутствии телефонной связи большинство здесь не знает. Я держал это в секрете, чтобы не понизить еще больше настроение у людей.

Скоро мы очутились возле литостатов. Там было еще светлее. Я увидел Лиду, Аркадия Михайловича, Тараса и еще несколько знакомых лиц.

— Не волнуйтесь, товарищи, выручим! — крикнул Догадов.

На всех лицах выразилась необычайная радость. Хотя нет, не на всех. Аркадий Михайлович выглядел настороженным, Тарас хмурился. Почему? Они либо не верили в спасение, либо были особо чем-нибудь встревожены. Лида, волнуясь, пожимала мне и Догадову руки. Она просила прежде всего забрать раненых и обессилевших, за которыми ухаживала. Здесь было лучше, чем на вагонетках: литостаты давали возможность разместиться с некоторыми удобствами. У них имелись выступы, площадки и кабинки — все, конечно, узкое и короткое, но зато сухое и светлое. Плоты стали рядом. На плоты в первую очередь перенесли тех, кто нуждался в помощи. Затем перешли к списку.

— Я считаю, что в первую очередь нужно забрать женщин и детей, — заявил Догадов.

— Здесь только три женщины, — сказал Гмыря. — Две из них уже на плоту.

— Значит, прежде всего заберем инженера Шелемеху и Тараса Чутя.

— Обязательно!

Но Лида и Тарас решительно отказались от такой привилегии. Они ссылались на то, что их фамилии должны быть в конце списка и, как только подойдет их очередь, сядут на плоты. Аркадий Михайлович, чье имя стояло в начале списка, тоже отказался. Ясно было, что старик не хочет оставлять Тараса.

Послушав их, я сказал Догадову, что остаюсь здесь и таким образом на плоту освобождается еще одно место. Палеонтолог обнял меня и сказал:

— Я и сам бы так сделал, но мне нужно все организовать. До свиданья! Мы скоро вернемся.

Забрав с полсотни людей, плоты медленно двинулись из штольни, направляясь к выемке на главном пути, где их ожидал танкоход и откуда можно было пройти к выходу из шахты пешком. Теперь на литостате, где я примостился, осталось совсем мало людей. Аркадий Михайлович полулежал, Лида сидела возле него, Тарас все еще стоял, опираясь на перила, и следил за тем, как исчезают вдали огоньки на плотах.

— Вы устали, Аркадий Михайлович?

— Нет, просто сберегаю силы. Расскажите, голубчик, что делается на белом свете, как случилось наводнение, много ли наделало оно вреда, всех ли удалось спасти. Кстати, каким образом вы здесь очутились? Ведь вы должны были быть в Иркутске.

Хотя мне не терпелось расспросить о событиях в штольне, но пришлось уступить и рассказывать первым. Я передал своим слушателям все, что знал о причинах катастрофы и о плане ликвидации наводнения.

Когда я упомянул о том, какое впечатление произвело в Иркутске на заседании сессии Научного совета сообщение о катастрофе, Лида меня перебила:

— Вы тоже были на сессии? Расскажите, как она проходила.

Я знал, что именно интересовало ее больше всего, и постарался изложить все возможно обстоятельнее.

Слушатели внимательно следили за моим рассказом.

— Значит, все против него? — тихо опросила Лида.

— Кажется, Кротов хотел выступить в защиту Ярослава, но не успел. Из всех инженеров только он один, как видно, целиком поддерживает Макаренко. Правда, я знаю еще одного человека, который безоговорочно отстаивает проект герметизации туннеля…

— Кто это? — поинтересовалась Лида.

— Наш новоявленный палеонтолог.

— Догадов? — в один голос воскликнули Лида и Тарас.

Но, если девушка воскликнула это почти с радостью, то у Тараса удивление прозвучало почти предостережением.

— Он толковый журналист, — оказал я о Догадове. — Надо полагать, что он не ошибается, поддерживая Макаренко.

После этого я рассказал, как летел самолетом, и, наконец, начал требовать подробного рассказа об их приключениях.

— Мы услышали что-то похожее на сильный взрыв, — начал Аркадий Михайлович. — Кое-кого этот звук немного удивил. В первую минуту ничто не вызывало тревоги. Вдруг послышались сигналы, вспыхнули синие лампочки. По телефону из пункта управления было передано приказание, чтобы все немедленно оставили штольню. Нужно сказать, некоторые очень быстро побежали. Прыгали на вагонетки с породой. Но неожиданно погасло электричество, вагонетки начали останавливаться. Наш техник, — профессор указал на Гмырю, — все время переходил с вагонетки на вагонетку и старался успокоить людей. Он показал себя неплохим руководителем. Скоро электричество зажглось снова, но под ногами захлюпала вода. Перейти выемку мы уже не смогли. Броситься вплавь никто не отважился, боясь сильного течения и не зная, что делается в туннеле. Вода прибывала, а мы медленно отступали, пока она не загнала нас на вагонетки и литостаты. Настроение было очень невеселое. Только телефонные разговоры нашего товарища Гмыри с центральным управлением морально поддерживали людей. Многие бросились к телефону, но техник оставил это право за собой и двумя дежурными, которые терпеливо мокнут в телефонных будках.

Профессор, очевидно, тоже не знал, что телефонная связь между штольней и «белым светом», как он говорил, прервана.

— Ну, а все остальное вам известно, — закончил Аркадий Михайлович.

Мы ждали возвращения Догадова. Утомленные люди говорили тихо, некоторые, немного успокоившись, дремали. Я понимал их. Ведь они уже много часов провели, окруженные со всех сторон водой.

На Аркадия Михайловича было больно смотреть. Старик выглядел крайне усталым, но делал вид, что чувствует себя хорошо, хотя вряд ли это могло кого-нибудь обмануть.

Кто в самом деле держался исключительно бодро — это Лида. Девушка шутила, заботилась обо всех, и, когда я смотрел на нее, мне казалось, будто я никогда не видел ее ни больной, ни ко всему равнодушной…

— Старика нужно обязательно отправить со следующей партией, — шепнул я ей.

Она кивнула головой в знак согласия. Но, когда палеонтолог вернулся, Аркадий Михайлович категорически заявил, что поедет последним. Так же решили Лида, Тарас и я. Признаюсь, мне было легче это сделать, зная, что никакая опасность уже не грозит. И вот спасательная экспедиция вторично увозила людей, а мы снова остались на литостате.

— Скажите, пожалуйста, — обратился ко мне профессор, когда плоты отплыли, — вы не встречали в Иркутске Томазяна? Помните, следователя.

— Встречал.

Сказав это, я сразу вспомнил о письме, полученном следователем перед отъездом из гостиницы. Тогда мне бросилось в глаза, что адрес на конверте написан как будто знакомым почерком, а сейчас мне показалось, что этот почерк принадлежал Аркадию Михайловичу.

— Давно вы видели Томазяна? — поинтересовался профессор.

— Вчера, перед тем как вылетел сюда. Он был на заседании совета. А что?

— Ничего, — ответил как будто в некотором смущении он. — Ничего… просто вспомнил.

Теперь меня охватила уверенность, что спешное письмо было от профессора Довгалюка. Почему же Томазян ничего не сказал мне о содержании этого письма?

Лида еще и еще расспрашивала меня о сессии, о докладе Макаренко и выступлениях членов совета. Она требовала от меня чуть ли не стенографического отчета, но я, разумеется, не был способен на такую точность и, почувствовав, что уже начинаю кое-что выдумывать, постарался перевести разговор на другую тему.

Вдали появились подвижные огоньки: это в третий раз к литостату приближались плоты, чтобы забрать последнюю партию. Возле нас вдруг очутился техник Гмыря. Он был радостно возбужден.

— Телефон работает! — крикнул он, обращаясь ко мне.

— Как — работает? — удивился Аркадий Михайлович.

— Простите, но часа за три до прибытия плотов телефонная связь была прервана.

— И вы мне не сказали? — с укоризной проговорил профессор. — Неужели вы думали, что я испугаюсь?

— Простите… Лидия Дмитриевна, вас просит к телефону Макаренко.

Лида вспыхнула, как будто лицо ее охватил пожар. Почувствовав это, она склонила голову, пряча лицо в тень.

— Иду, — сказала она и соскочила с литостата в воду.

— Позвольте вас проводить, — вырвалось у меня.

— Не нужно, — ответила девушка и, словно боясь, что ее кто-то остановит, быстро побрела по воде.

— Вы напрасно на меня сердитесь, — виновато сказал профессору Гмыря. — Я об этом никому не говорил. Я вынужден был придумывать свои разговоры по телефону. Вы ведь сами видели, как это поддерживало людей.

— Нет, я не сержусь. Вы молодец! Охотно пожму вам, голубчик, обе руки.

На этот раз к нам приплыли только два плота. Догадова не было. Как оказалось, он, собрав тех, кто не в силах был идти по воде, посадил их на третий плот, прикрепился к танкоходу и повел плот к выходу из шахты.

Приход двух плотов вместо трех значительно менял наше положение. Два плота не могли забрать всех людей. Небольшая группа должна была остаться в штольне и ожидать следующего рейса нашего «флота».

Безусловно оставались техник Гмыря, бригадир машинистов на литостатах Набокин и я. На то же самое претендовали Аркадий Михайлович и Тарас, но после короткого спора согласились ехать.

На плотах оставалось место еще для двоих. Гмыря приказал взять Лиду Шелемеху и одного из часовых возле телефонной будки.

Плоты отошли от литостата. Они задержались у телефонной будки и забрали часовых. Лида почему-то не села на плот. Это нас удивило.

— Упрямая барышня, — недовольно проговорил Гмыря. — Хочет последней выбраться отсюда.

Поговорив по телефону, Лида вернулась на литостат. Гмыря посмотрел на нее, покачал головой, но ничего не сказал.

Теперь нам стало достаточно просторно, можно было удобно разместиться и спокойно дожидаться паромщиков, как Гмыря называл наших плотовщиков.

На этот раз ждать пришлось очень долго. Усталые техник и бригадир задремали.

— Может быть, и вы поспите? — спросил я Лиду.

— Нет, я не чувствую усталости. Зато, когда выйду на поверхность, вероятно, просто упаду. Меня пробирает какая-то нервная дрожь.

— Может быть, вы замерзли?

— Не думаю. На мне прорезиненный костюм. К тому же здесь душно. Вы чувствуете, как воздух насыщен паром?

Мы долго сидели молча. По времени за нами должны были вот-вот приехать, но ни один плавучий огонек не появлялся. Вокруг царила гнетущая, ничем не нарушаемая тишина.

Вдруг Лида и я вздрогнули, Гмыря сразу проснулся: где-то далеко грохнул взрыв, за ним другой, под сводом нашей пещеры прокатилось оглушительное эхо.

Что это могло быть?

— Вы вспоминаете? — нерешительно проговорила, глядя на техника, Лида.

— Что-то подобное мы слышали, когда случилась катастрофа, — ответил он. — Только тогда было не так громко…

Снова над подземным озером-штольней воцарилась тревожная тишина.

19. Смертельная опасность

Бригадир все еще спал. Бедняга так устал, что, вероятно, только выстрел над ухом мог бы разбудить его. Мы не хотели его тревожить, тем более что сами не понимали, в чем дело. Пусть спит!

Но что это могло значить?

Как и раньше, вокруг царила тишина. Плоты, которых мы ждали, не появлялись. Почему взрывы напомнили моим товарищам вчерашнюю катастрофу? Может быть, что-нибудь подобное произошло снова?

Гмыря наклонился к воде и начал прислушиваться. Вода гораздо лучший проводник звука, чем воздух. Не откроет ли она нам что-нибудь? И действительно, мы услышали какой-то отдаленный шум, непрерывный и глухой. Но причины его были нам непонятны.

Прошло минут десять, и вдруг вода вокруг нас слегка заволновалась. По ее черной поверхности побежали морщинки. Техник внимательно присмотрелся и мрачно сказал, что уровень воды повышается. От этого сообщения на нас повеяло холодом. Догадка о том, что произошла новая катастрофа, превратилась в уверенность. Вероятно, запасные заслонки шлюзов не выдержали могучего давления воды с верхнего подземного озера. Сколько там ее? Не зальет ли нас совсем? Каждого из нас тревожила эта мысль, но никто не высказывал ее вслух и не обращался с вопросами к товарищам. Зачем? Мы твердо знали, что сами не сможем помочь себе. Плоты? Но где же они и приплывут ли за нами?

Вода тем временем прибывала, и мы, словно зачарованные, смотрели, как она подступает все выше и выше, сантиметр за сантиметром закрывая корпус литостата. Бригадир, ни о чем не ведая, спал. «Следует ли будить его?» — молча, взглядом, спрашивали мы друг друга, и снова никто ничего не сказал вслух. Казалось, ужас парализовал нас.

— Нужно сообщить по телефону… — решил вдруг Гмыря и полез в воду, но вода была ему до подбородка, и он не отважился идти к телефонной будке.

— Придется плыть, — заметил я.

— Не умею, — с огорчением сказал техник и влез обратно на машину.

Ничего не говоря, я снял ботинки, сбросил с себя верхнюю одежду и прыгнул в воду. Техник и Лида молча следили за мной.

Мне казалось, что вода стала холоднее. Несмотря на это, плыть было легко. Доплыв до телефонной будки, я увидел, что телефонный аппарат уже затоплен. Это меня сильно встревожило. Но нащупав под водой трубку, я снял ее и вытащил на поверхность. На ноги стать было невозможно — вода доходила до глаз. Плавая и упираясь одной ногой в стенку будки, я попытался вызвать диспетчера. К счастью, телефон еще работал.

— Диспетчер! — кричал я в трубку.

— Что такое? — послышался знакомый голос. — Кто у телефона?

Я узнал голос Макаренко.

— Ярослав Васильевич, я из Северной штольни. Нас заливает. Организуйте помощь.

— Вас до сих пор не вывезли?

— Нет.

— Сколько вас? Где Догадов?

— Четверо: Лида, техник, бригадир и я. Догадова нет. Они должны были за нами вернуться…

— Сохраняйте спокойствие, держите с нами связь. Сейчас посылаю помощь.

— У нас заливает телефон.

— Все будет хорошо, — сурово сказал инженер. — Я сам спускаюсь в шахту.

— Что случилось?

Но телефон уже молчал. Я что было силы дул в трубку. Вскоре я услышал другой голос:

— Северная штольня? Как дела?

— Я говорю плавая.

— Из телефонной будки?

— Да. Скажите, что случилось в шахте? Нас будут спасать?

Мой неизвестный собеседник замялся, словно не желая сказать правду. Наконец он проговорил:

— Товарищ Макаренко уже спустился в шахту.

— Скажите, что случилось?

— Сильно пошла вода.

— Мы слышали взрыв, кажется.

— Прорвало изоляционную перемычку, — после паузы сказал наконец мой собеседник. — Но вы там не устраивайте панику.

В то же мгновение я услышал в трубке какой-то шепот. Это шептал мой собеседник, а может быть, кто-нибудь другой говорил с ним. Мне показалось, что я разобрал слова «безнадежное положение» и одновременно словно уловил сдержанное всхлипывание.

Меня вдруг пронизал внутренний холод. Я хотел говорить, но не смог. Но вот в трубке послышался знакомый мужественный голос Кротова.

— Северная! — кричал он.

— Слушаю, — ослабевшим голосом ответил я.

— Кто это?

— Я, Кайдаш.

— Макаренко послал рабочих проверить электроустановку, которая передает ток в Северную штольню. Может быть, удастся дать вам ток. Скажите бригадиру, пусть попробует двинуть литостат и пробиваться к выемке.

— Слушаю. Разговаривать больше не могу, — теряя силы, ответил я. — Телефонную связь прекращаем. Прощайте!

Когда я произносил это, мой голос задрожал. Мне показалось, что кто-то в ответ мне чуть слышно прошептал: «Прощайте!» Но сердитый голос Кротова перебил:

— До свиданья!

Я оставил телефонную будку и, выбиваясь из сил, поплыл к литостату. Меня там нетерпеливо ждали. Бригадир Набокин уже не спал и стоял между техником и девушкой. Он поражал своим спокойствием.

— Как поживаете? — спросил он меня.

Вопрос, естественно, вызвал у меня раздражение. Однако я почувствовал, что бригадир из тех людей, которые способны и серьезно оценить обстановку и пошутить в минуту смертельной опасности.

— Послали помощь, — сказал я, взбираясь на литостат.

Теперь это было нетрудно сделать, так как вода стояла только сантиметра на два ниже площадки, на которой мы находились.

— Что случилось? — спросила Лида.

— Перемычку какую-то прорвало…

В глазах Гмыри появился такой ужас, что я сразу же пожалел о своих словах.

— Перемычку? — хрипло переспросил он меня.

Очевидно, нам грозила большая опасность, но сам я не знал, что это за перемычка и где она находится.

— Макаренко спустился в шахту и обещает нас спасти. А вам, — обратился я к бригадиру, — приказано приготовить литостат и, когда наладят подачу электроэнергии, передвинуться ближе к выемке.

— Пусть подают. Только до сих пор ничего у них не выходило. Сейчас проверю моторы.

Машинист полез в кабинку управления.

Вода уже доходила до «капитанской палубы», как мы называли нашу площадку, и под ноги нам побежали едва заметные струйки.

— Что это за перемычка? — спросил я Гмырю.

— Изоляционная перемычка. Она должна была защищать штольню и туннель от подземной реки, которую выводили из озера.

— Это очень опасно?

— Шлюз еще можно закрыть, а на прорванную перемычку заплатки не положишь. Сюда вытечет вся вода из озера.

— Но нас обещают спасти.

— Если успеют…

Наступило молчание. Каждый думал свою думу, искал выхода из тяжелого положения, но никто, конечно, придумать ничего не мог. У меня мелькнула мысль преодолеть штольню и туннель вплавь и добраться до выходного лифта. Может, я и доплыл бы, но как же товарищи?..

А вода все прибывала. Она доходила нам уже до икр. В это время из кабины управления вылез бригадир.

— Слушайте, друзья, — с усмешкой обратился он к нам, — в кабину уже просачивается вода.

Мы ожидали, что он скажет еще.

— Моторы пока не работают. Но мне нужно сидеть там. Может быть, все-таки подадут электроэнергию. Вот почему я хочу запереться по-настоящему. Кабина закрывается герметически, только воздуха в ней хватит не более чем на час. Вы полезайте наверх, там есть две выдвижные лесенки. Поднимитесь еще на полметра повыше. Хотя меня и захлестнет водой, но я потом выскочу. Мы будем перестукиваться. Когда нужно будет остановить литостат — разумеется, если он пойдет, — стучите ногами. Если подоспеет помощь, пусть кто-нибудь из вас десять раз простучит мне, и я вылезу.

Он сознательно шел навстречу опасности и готов был погибнуть первым, но мы ничего не сказали. В конце концов, разница в каких-нибудь полчаса-час.

Машинист скрылся в кабине и плотно закрыл дверь, а мы полезли наверх и разместились на выдвижных лесенках. На одной лесенке устроились Лида и я, а на другой, метрах в шести от нас, — Гмыря.

Скоро вода затопила задраенный люк, ведущий в кабинку машиниста. Теперь мы были с ним разъединены. Только трубка телефона еще на палец поднималась над водой, и Гмыря время от времени пользовался ею, чтобы сказать машинисту несколько слов. Еще десять — пятнадцать минут, и техник закрыл трубку, потому что вода почти сравнялась с ее краями.

И вдруг, когда всякая связь с машинистом прекратилась, литостат неожиданно задрожал, зашевелился. Значит, электрики добились успеха.

Медленно, вряд ли скорее, чем черепаха, подземный корабль повернулся и пополз. Снова вспыхнула угасшая было надежда на спасение. Преодолевая поток, литостат двинулся по направлению к туннелю. Лампочки, светившие в туннеле, давали нам возможность ориентироваться. Но как это делал находившийся под водой машинист?

Скоро мы почувствовали, что литостат наткнулся на какое-то препятствие. Вероятно, это были вагонетки. Мощная машина со скрежетом взяла немного в сторону и снова двинулась вперед. Вода поднималась все выше и выше, и меня тревожила мысль, сможем ли мы добраться хотя бы до выемки. Не остановит ли нас наводнение раньше?

Но что-то иное остановило литостат. Он словно споткнулся и вдруг перестал двигаться. Глухое гудение электромоторов замолкло. Вокруг успокаивалась вода, взволнованная могучей машиной.

Мы не знали, что случилось, но догадались: по-видимому, снова прекратилась подача электроэнергии.

— Больше чем полдороги прошли! — крикнул нам Гмыря. — Если бы было посветлее, уже видны были бы выемка и поворот в туннель.

После того как техник перестал чувствовать ответственность за жизнь многих людей, он словно размагнитился. Исчезла твердость, которую я наблюдал у него в первые часы моего пребывания в Северной штольне. Он больше ничего не сказал и, казалось, начал дремать на своей лесенке.

Снова воцарилась тишина. Не слышно было даже шума воды, хотя уровень подземного озера поднимался теми же темпами.

Время от времени я или Лида стучали ногами по литостату, и в ответ к нам доносилось едва слышное постукивание. Машинист сообщал, что он еще жив. Но мои часы показывали, что запас воздуха в кабинке кончается.

— Может быть, ему пора выходить? — спросила Лида.

В самом деле, машинист сидел в своей герметически закупоренной тюрьме более часа. Запас кислорода уже должен исчерпаться. Человек еще дышит, но, вероятно, чувствует слабость, головокружение. Машинист должен выйти! Правда, над ним воды больше чем на метр. Едва откроется люк, как она с силой хлынет туда и может задавить машиниста раньше, чем он вылезет. Хотелось постучать, чтобы он вылез, но не хватало силы воли подать сигнал, толкнуть человека на смертельный риск. Однако вода поднималась, и мы понимали, что с каждой минутой выйти будет все труднее. Мы посоветовались и наконец решили вызвать машиниста наверх. Ведь даже если бы пришла помощь, на которую мы до сих пор надеялись, опасность при выходе из кабинки не уменьшилась.

— Стучите, — сказал мне Гмыря, так как я помещался почти над кабинкой.

Я начал стучать. Раз, два, три… семь… десять… Я остановился и прислушался. В ответ донеслись глухие удары. Машинист услышал нас и понял.

Теперь нужно было приготовиться, чтобы сразу же прийти ему на помощь. Решаю нырнуть и попытаться вытащить машиниста сразу после того, как первый удар воды собьет его с ног. Да, есть надежда на спасение. Вода зальет кабинку и быстро успокоится. Даже если он захлебнется, я вытащу его на поверхность, и мы его откачаем.

Дверцы люка были устроены так, что их можно было открыть и вверх и вниз. Это было хорошо, потому что, если бы пришлось открыть их вверх, машинист не осилил бы давления воды. Скорее всего, и все мы вместе не сумели бы это сделать.

Как видно, машинист открыл люк. Вода вокруг нас забурлила, на ней появились пузыри, но машинист не показывался.

Я напряг все силы и ждал, пока успокоится вода, чтобы нырнуть ему на помощь. Лида поняла мой замысел и следила за мной. Но вот поверхность воды почти успокоилась, я набрал полную грудь воздуха и хотел уже нырнуть, как вдруг неожиданно девушка меня удержала.

Из воды показалась обмотанная какими-то тряпками голова. Я схватил машиниста и потащил его на лесенку, а Лида, наклонившись, начала разматывать его голову. Это было нелегко сделать: голова была укутана «герметически». Чувствовалось, что человек задыхается.

Наконец нам удалось освободить его. Машинист тяжело дышал, глубоко вдыхал в себя воздух, ошалело смотрел на нас и крепко сжимал руками железные перекладины лесенки.

В этот момент мы все почти забыли об угрожающей нам опасности. Нависшая над нами смерть ненадолго отступила, и мы торжествовали победу.

Наконец машинист отдышался и с легкой усмешкой сказал:

— Ну, думал — сердце разорвется.

Он помолчал, посмотрел вокруг:

— Все по-прежнему?

Как мы и предполагали, последние минуты пребывания машиниста в кабине были чрезвычайно тяжелыми. Гудело в голове, чувствовалась слабость. Все же он хотел остаться в кабине как можно дольше в надежде, что снова начнут работать электромоторы…

— Когда я услышал ваши сигналы, я решил, не теряя времени, выходить. Чтобы не захлебнуться, я обмотал голову прорезиненным плащом и плотно обвязал его вокруг шеи. Это защищало от воды и давало возможность некоторое время дышать воздухом, оставшимся в складках плаща. Ощупью я открыл люк и впустил в кабинку воду. Первый удар ее я принял в плечо, но на ногах удержался. Как только я почувствовал, что кабинка наполнилась водой, я полез в люк. Когда я выплыл, у меня совсем иссякли силы, потому что уже нечем было дышать. Без вашей помощи я не смог бы размотать плащ на голове.

Мы с волнением слушали рассказ машиниста. Он еще немного посидел возле нас и перебрался к технику.

— Ты почему киснешь? — долетел до нас его голос.

Гмыря ничего не ответил.

— Следишь, как вода прибывает? Сколько сантиметров в минуту?

Нужно сказать, что, занятые спасением машиниста, мы за водой следить перестали. Теперь, приглядевшись, мы убедились, что вода больше не прибывает. Во всяком случае, за последние четверть часа ее уровень не изменился.

20. Свет гаснет

Бесконечно долго тянется время… Нервное напряжение и изнурительное ожидание обессилили нас, и мы все меньше надеялись на спасение. Вокруг, как и раньше, темная вода. Мы едва держимся на маленьких, напоминающих насесты для кур лесенках. Мы уже не способны даже на разговоры. Лида вздрагивает и, кажется, вот-вот упадет. Моя рука вовремя удерживает девушку. Ее одолевает сон. Мне удается уговорить ее поменяться местами — так, чтобы она могла положить голову мне на колени и подремать. Девушка соглашается на это предложение, но ставит условие:

— Через полчаса разбудите меня, и тогда вы будете спать.

— Хорошо, — отвечаю я, обнимаю ее левой рукой, чтобы она не упала, а правой изо всех сил щиплю себя за ухо, потому что чувствую, что вот-вот засну сам.

Она спит, и это наполняет меня радостью. Пусть выспится! Я не стану будить ее ни через полчаса, ни через час. Буду сидеть так, пока хватит сил, оборву себе уши, выдеру все волосы на голове, но не засну. Наши соседи смотрят на нас и готовятся последовать нашему примеру. До меня доносится их спор, кому раньше спать. Каждый уступает свою очередь. Побеждает машинист. Он садится на верхнюю перекладинку, техник спускает ноги в воду и кладет голову на колени машинисту. Смотрю на часы и убеждаюсь, что эти люди находятся в шахте почти тридцать часов. Да и я здесь уже около двадцати часов. А сколько еще придется пробыть на этих куриных насестах?

Я смотрю на Лиду. Усталая, измученная, как она все-таки прекрасна! Светлые локоны выбились из-под шерстяной шапочки и падают на чистый, без единой морщинки лоб. Глаза прикрыты длинными ресницами, маленькое, словно выточенное ушко чуть измазано грязью. Я чувствую прилив отеческой нежности к девушке, и в то же время завидую… трудно сказать, кому — Макаренко или Барабашу. Я так и не знаю, кого из них любит эта девушка.

Мне вспомнилась первая встреча у моря, голос девушки, вспомнились темнота на приморском бульваре и шум прибоя.

Но что такое? В туннеле начинает темнеть. Последние лампочки тускнеют, в них еще некоторое время блестят искорки и вдруг угасают совсем. Теперь нас окружают могильный мрак и тишина. Я сижу как окаменелый. Машинист тоже не говорит ни единого слова. Я его понимаю: он боится разбудить техника, как и я — Лиду. Кажется, если бы не спящая девушка рядом, я закричал бы от страха. Осторожно поднимаю ее и, как маленькую, беру на руки. Не знаю, откуда взялись у меня силы, но я крепко держу свою ношу, охваченный заботой только о ней.

Охватив ногами перекладинки лестницы, чтобы не упасть, я напряженно вглядываюсь в темноту, ожидая, не появятся ли там спасительные огоньки. Но ничего нет… Только от напряжения иногда что-то сверкнет в глазах и сразу же исчезнет.

Слышу, как машинист разбудил Гмырю, и тот едва не упал в воду. Потом Гмыря кричит мне, что придумал, как всем уснуть. Он советует привязаться к лесенке. Я негромко отвечаю ему и благодарю за совет.

Кажется, они привязали себя поясами к лесенке и уснули.

Я думаю о том, что если нам суждено погибнуть, то лучше всего встретить смерть во сне. Но сон, так одолевавший меня, исчез. Верно, мне суждено бодрствовать за всех в этой глубокой, страшной могиле.

Фосфорический циферблат часов показывает, что время тянется невероятно медленно. Чтобы чем-нибудь отвлечься, я пробую считать секунды. Пытаюсь досчитать до пятисот или до тысячи, сбиваюсь и начинаю снова, снова сбиваюсь… Потом начинаю вспоминать стихи любимых поэтов. Но ничего не могу вспомнить до конца.

Мысли скакали и все время возвращались к тому, что делается на поверхности. Где Макаренко, Кротов, Догадов, Аркадий Михайлович, Тарас? Вспомнился Томазян. Может быть, он сегодня или завтра прилетит сюда и уже не застанет своего Ватсона?..

И неожиданно мне пришла в голову одна мысль, которая объяснила, почему нас не спасли и… вероятно, не спасут. Чтобы попасть с подземного вокзала в Северную штольню, нужно пройти туннель. Высота туннеля сравнительно с высотой других подземелий значительно меньше. Там литостат этой лесенкой, на которой мы сидим, будет касаться потолка. Очевидно, туннель почти доверху заполнила вода, в нем не могут плыть ни лодки, ни плоты. Если даже допустить, что вода из подземного озера вся вышла и уровень ее в штольне больше не поднимется, то сюда никто не сумеет пробраться, пока воду не выкачают или не выпустят в море, пробив те перегородки, что еще разделяют Забайкальский и Дальневосточный секторы Глубинного пути. Значит, мы обречены на длительное пребывание в этом склепе, без еды, даже без возможности поспать. Перспектива не из приятных. И еще этот мрак…

Проснулась Лида. Она повернула голову, попробовала подняться и испуганно спросила:

— Что это?

— Выспались? — ответил я вопросом на вопрос.

— Где мы?

— До сих пор в Северной штольне.

— А почему темно?

— Что-то с электричеством… погасли лампочки.

Наконец она пришла в себя и вспомнила то, что ей, верно, казалось ужасным сном. Как хотелось, чтобы это в самом деле был только сон! Но это была жуткая действительность.

— А где машинист и техник?

— Они привязали себя поясами к лестнице и спят.

— Вы говорите правду?

В голосе ее звенела тревога.

— Правду.

— Их можно позвать?

— Можно. Вы хотите, чтобы я их разбудил?

— Нет, нет…

Она сказала это так нерешительно, что я понял: ее сомнения не исчезли.

— Уверяю вас… Можно позвать…

— Не нужно. Не будите их, — спокойнее сказала она. — Теперь поменяемся местами. Вы должны поспать. Я буду вас держать.

— Мы можем сделать так, как они: привяжем себя к лестнице. Будет спокойнее, и мы сумеем спать. Хотя сон у меня пропал.

— А вы хотели спать? Почему же вы меня не разбудили?

— Вы спали недолго. И так сладко спали. Жалко было будить.

Лида замолчала. Я хотел рассеять ее печальные мысли, но не знал, как это сделать. Мы поудобнее устроились на своих местах, и я привязал ее, а потом себя к лесенке.

— Ярослав сказал, что спускается к нам на помощь?

— Да. Он, вероятно, уже где-нибудь поблизости и делает все возможное, чтобы пробраться сюда на лодке.

— Почему же его так долго нет?

— Теперь сюда трудно пробраться. Может быть, нам придется провести здесь больше суток, пока подоспеет помощь.

Я объяснил ей, что, по-видимому, штольне больше не угрожает затопление: вода прибывать перестала. Должно быть, все верхнее озеро вытекло в туннель.

— Послушайте, — вдруг изменившимся голосом проговорила Лида, — они не придут за нами.

— Почему?

Случилось то, чего я так боялся: девушка вспомнила высоту туннеля и постигла безнадежность нашего положения. Мои выдумки не могли обмануть ее.

— Они быстро выпустят воду из туннеля, — сказал я и снова напомнил Лиде о плане прорыва перегородок между секторами.

— На это нужно много дней. Столько мы здесь не выдержим.

Она долго молчала и только минут через двадцать спросила:

— Есть ли у вас спички, бумага и карандаш?

— Есть блокнот и авторучка, но спичек нет. Зачем вам?

— Я хотела бы написать письмо. Его найдут когда-нибудь.

— Не говорите так! Этого не будет.

Должно быть, голос мой звучал не очень твердо, потому что она сказала шепотом:

— Вы сами не верите в возможность спасения. Конечно, мы будем цепляться за жизнь до последней минуты… но…

Я начал обстоятельно рассказывать ей о самых невероятных приключениях, в которых спасение человека было подобно чуду. Лида молчала, и я не мог угадать, как действуют на нее мои слова.

Немного спустя она заговорила голосом, полным грусти и нерешительности:

— Вы сильный. Может быть, вам посчастливится выжить…

— Лидия Дмитриевна!

— Не перебивайте. Вы можете называть меня просто Лидой. Так будет короче. Теперь, слушайте. То, что вы сейчас услышите, вы должны помнить только в том случае, если я погибну. Если я останусь в живых, вы забудете наш разговор. Хорошо?

Я молчал. Она поняла молчание как знак согласия и продолжала:

— Когда вы увидите Ярослава, скажите ему, что я его очень любила. Пусть он не ревнует меня к Юрке. Юрий — очень хороший и, вероятно, редко кто способен любить сильнее, чем он. Он посвятил мне всю жизнь. Иногда я верила в то, что люблю его, чаще старалась уверить себя в этом. Но никогда я не могла избавиться от мыслей о Ярославе и не переставала мечтать о нем. Он сам отказался от меня. Он говорил, что делает это ради меня, потому что верит — Юрий спасет, Юрий все сделает, чтобы вылечить меня. Может быть, он говорил это искренне… Но я чувствовала другое: больше, чем меня, он любил свои причудливые проекты, фантастические замыслы. Вот чему он подчинял свою жизнь, вот перед чем должно было отступить личное счастье. Что ж… он добился своего… — горько прошептала она.

— Лида, вы в самом деле думаете так о Ярославе?

— Это человек, который весь охвачен одной страстью. Когда он меня встретил, он заколебался… Я уверена, что он долго боролся со своим чувством… Наконец любовь была побеждена. Мне так хотелось встретиться с ним и не расставаться! Наши встречи были такими короткими, редкими и такими до боли счастливыми! Скажите, что, умирая, я думала о нем… Может быть, этого и не нужно, но я хочу, чтобы он знал о моей любви… Скажите ему и забудьте о нашем разговоре. Пусть это будет только его тайна.

Я слушал и думал, что Лида, вероятно, ошибается относительно Ярослава. Я думал о таинственности, окружающей этого инженера. Без всякого сомнения, он тоже любил Лиду, но только ли его проекты препятствовали этой любви? Не было ли правды в словах инженера Опока и академика Револа, говоривших о сознательном преступлении? Не могло ли это стать причиной, вынудившей его отказаться от Лиды? И что могло толкнуть такого человека на преступление, что могло заставить его калечить себе жизнь? Почему он так непомерно много работал и жил аскетом? Нет, я путался и ничего не понимал. Ни я, ни Лида — мы оба не знаем Ярослава Макаренко.

— Вы передадите ему то, о чем я вас просила?

— Лида, я уже забыл все, что вы мне сказали. Я уверен, что вы сами скоро будете разговаривать с Ярославом. Только — простите, что вмешиваюсь в ваши дела — мне кажется, что вы слишком тяжело и болезненно восприняли романтические отношения между вами и Макаренко. Когда мы выйдем отсюда и увидим над собой солнце, вам все покажется иным.

— Вы хотите сказать, что я ошибаюсь? Нет. Боюсь, что вы находитесь под влиянием толков, которые сейчас идут вокруг Ярослава. Меня саму иногда удивляет его поведение. Но вы ведь знаете Стася, моего брата. Так вот, он безгранично доверяет Ярославу. Мы с ним почти никогда не говорили на эту тему, но я знаю.

Итак, Станислав Шелемеха — третий человек, кроме Лиды, который верит Ярославу Макаренко. Кротов, Догадов и Шелемеха. Но Догадов и Шелемеха мало разбираются в тех сложных вопросах техники, о которых все инженеры спорят с Макаренко!

— Это было бы страшно… — вдруг прошептала Лида. — Тогда лучше не выйти отсюда.

В ее словах мне послышалось сомнение. Неужели она все-таки сомневалась в человеке, которого любила? От этой мысли у меня сжалось сердце.

Вдруг послышался гул мотора, литостат под нами вздрогнул и ожил. Наши соседи проснулись и громко нас окликали.

Где-то там, за пределами этого темного затопленного пространства, электромонтеры наладили подачу тока. Машинист оставил моторы включенными, и литостат сразу зашевелился.

Что будет дальше? Сначала мы не понимали, какой это нам угрожает опасностью, и даже обрадовались, что о нас заботятся, что где-то думают о нашем спасении. Но, когда машина медленно двинулась с места и мы поняли, куда она пойдет, нас охватило отчаяние. Литостат, направленный к выходу из штольни, дойдет до выемки, целиком погрузится в воду и утопит своих пассажиров.

Под нами гудели моторы. Окутанный мраком литостат медленно полз вперед, и мы, охваченные ожиданием катастрофы, слушали это гудение и напрасно вглядывались в беспросветную мглу.

Машинист крикнул мне и Лиде, чтобы мы подавали голос, а он, ориентируясь на голос, попробует доплыть до нас. Мы не знали, зачем это нужно, но поступили, как он просил. Если бы литостат шел быстрее, намерение машиниста окончилось бы печально. Но медленный ход машины дал Набокину возможность подплыть к нам.

Он изложил нам свой план: нырнуть, разыскать люк в кабину управления, пролезть в кабину и выключить моторы. Замысел смелый, но вряд ли его можно было осуществить. Машинист все же попробовал. Несколько раз он нырял в поисках люка и в третий или четвертый раз все-таки нашел его, но влезть в кабину не смог — не хватало дыхания. Он снова и снова повторял свои попытки, и каждый раз, тяжело дыша, выплывал, ничего не успев сделать. Мы не видели его и, только когда он подавал голос, узнавали, что он снова на поверхности.

Наконец, совершенно обессилев, он подплыл ко мне.

В то самое мгновение, когда я почувствовал руку машиниста на своем колене, литостат наткнулся на какое-то препятствие и неожиданно остановился. Возможно, он сошел с ровного пути и уперся в одну из громадных колонн или в стену штольни. Машина остановилась, издала похожий на кряхтение звук, но все-таки старалась идти вперед. Она медленно обогнула невидимое препятствие и двинулась дальше.

Еще несколько раз повторялось то же самое, несколько раз нам казалось, что литостат остановится, так как его не пустят дальше стена или колонна, но каждый раз мы ошибались: машина отползала в сторону и продолжала двигаться.

Мы уже почти не разговаривали и неподвижно сидели в ожидании конца. Машинист снова несколько раз нырял, стараясь пробраться в кабину. Наконец, окончательно убедившись в невозможности осуществить свое намерение, он пристроился возле нас, словно собираясь хорошо отдохнуть и после этого поискать еще какой-нибудь выход из отчаянного положения.

Техник Гмыря молчал, на вопросы отвечал тихо и неохотно. В голосе его слышалось какое-то странное равнодушие.

Когда же мы начнем уходить под воду?

Вероятно, каждый из нас не раз задавал себе этот вопрос. И вот, словно в ответ, мы почувствовали, что вода стала заливать нам ноги и подниматься все выше и выше. Лида крепко сжала мою руку, ожидая поддержки или ободряющего слова, но от волнения у меня перехватило горло, и я не мог говорить.

В этот момент я услышал, что машинист, тихо шепча себе под нос, ругается. Не знаю, как это произошло, но мое волнение вдруг исчезло, и я крикнул:

— Мужайтесь, товарищи! Мужайтесь!

Невероятное спокойствие почувствовалось в голосе техника, который откуда-то издалека ответил:

— Прощайте, товарищи!

Лида еще крепче сжала мою руку. Машинист перестал ругаться и обнял нас обоих. Вода уже доходила нам до плеч.

Трудно сказать, сколько еще минут оставалось нам жить. Должно быть, очень немного. Но вдруг вдали блеснул огонек… Один, второй… два подвижных огонька. И одновременно, не сговариваясь, мы закричали, насколько хватало сил.

Я не помню, что мы кричали. Вероятно, каждый по-своему звал на помощь.

Никто не отвечал нам, но огоньки то поднимались выше, то опускались, как будто подавая сигналы. Мы уже знали наверное, что это не лампочки, которые случайно загорелись. Нет, огоньки находились в руках у людей, неожиданно появившихся перед входом в штольню.

— Отвязывайтесь, — подтолкнул меня машинист.

В самом деле, это необходимо было сделать как можно скорее: вода доходила нам до шеи, а мы с Лидой оставались привязанными к лестнице.

— Гмыря, отвязывайтесь! — крикнул Набокин технику и бросился ему на помощь, так как техник неумел плавать.

Я проворно стал отвязывать себя и Лиду. Но это было нелегко. Еще немного — и мы вообще не смогли бы отвязаться: и так для этого приходилось с головой погружаться в воду.

Огоньки приближались, но еще быстрее литостат шел на глубину. Еще минута — и нам пришлось оставить его и броситься вплавь. Девушка немного умела плавать и ее нетрудно было поддерживать. Но машинисту — я слышал это по голосам — нелегко приходилось с техником. Тот, как камень, тянул своего спасителя вниз. Я оставил Лиду и поспешил к машинисту. Невзирая на темноту, я быстро нашел их. Теперь огоньки быстро приближались к нам и помогали ориентироваться.

Хорошо помню мгновения, когда на странном сооружении из досок и резиновых камер, к нам подплывали два человека. Они кричали нам ободряющие слова и бросали спасательные пояса. Я узнал в этих людях Макаренко и Догадова. Потом я услышал крик утопающей Лиды и увидел, как на помощь ей бросился в воду Догадов, находившийся ближе к ней.

Потом вместе с другими я очутился на этом плавучем сооружении.

Макаренко вытащил Лиду, которую поддерживал на воде Догадов.

Нас повезли к выходу из штольни. Там на чуть лучше оборудованном плоту ожидали два водолаза. Прошло немало времени, пока нас по одному в водолазных масках проводили под водой в туннеле.

Все промелькнуло, как сон. Теперь, в воспоминаниях, события тех дней, товарищи, спасшиеся вместе со мной, — все встает, как в тумане…

Нас на руках внесли в кабину лифта, подняли на поверхность и тоже на руках вынесли из кабины…

21. Собрание в столовой

Это случилось на следующий день после того, как нас спасли.

В столовой маленькой гостиницы девятьсот двадцать пятой шахты собралось несколько друзей, чтобы поговорить с теми, кого спасли последними. Здесь же был и врач. Он шумно протестовал против многолюдного сборища, но мы заявляли, что уже отдохнули. Мы и в самом деле неплохо отдохнули. Об этом свидетельствовал появившийся у нас после крепкого сна волчий аппетит. Потребность утолить голод и была причиной того, что местом встречи с друзьями мы выбрали столовую.

Здесь было уютно и приятно. В этой маленькой гостинице, где обычно останавливались только инженеры, приезжавшие в шахту из главного управления, все было приспособлено для того, чтобы обеспечить им возможность спокойно работать. Два десятка комфортабельно оборудованных комнат, гостиная, спортивный зал и определенный режим, которому все подчинялись, — все это делало гостиницу похожей на небольшой, хорошо организованный санаторий.

Хотя мы — Лида, техник Гмыря, машинист Набокин и я — и заверяли, что чувствуем себя совсем хорошо, но в действительности это было не совсем так. Все мы еще чувствовали некоторую слабость и нуждались в отдыхе. Я смотрел на моих товарищей — на каждом из них сказалось долговременное пребывание в затопленной штольне. Особенно отразилось оно на Лиде. Она заметно похудела, осунулась, глаза ее то и дело закрывались — ее одолевала дремота. Врач все время озабоченно поглядывал на нее.

Меньше других изменился машинист. К нему вернулись его жизнерадостность и энергия. Он шутил и привлекал общее внимание своими немногословными, но живыми и остроумными рассказами о приключениях прошлых суток и о том, как он хотел превратить литостат в подводную лодку.

В столовой поставили мягкие кресла. Это превратило комнату в гостиную. Да и гости интересовались не столько обедом, сколько нашими рассказами. Все столы были сдвинуты, и мы очутились в крепком кольце друзей.

Макаренко пробыл с нами всего несколько минут. Он спросил, как мы себя чувствуем, распорядился, чтобы мы отдыхали, и, пообещав скоро возвратиться, исчез. Положение в шахте требовало его присутствия.

Что делается под землей, мы не знали. Но вскоре в столовую ненадолго заглянул Кротов и коротко рассказал о том, что каждого из нас больше всего интересовало.

В туннеле пока никаких перемен. Работы в Восточной зоне продолжаются ускоренными темпами: необходимо как можно скорее пробить перегородку и выпустить воду из шахты в море.

Повторная катастрофа, едва не стоившая нам четверым жизни, была такой же неожиданной, как и первая. Но первое наводнение научило всех осмотрительности. И хотя воды прибыло больше, смертельная опасность грозила лишь нам четверым. Сначала всем казалось, что наше дело безнадежно. Туннель затопило почти совсем, и Догадов с плотовщиками уже не могли проникнуть в штольню. Правда, последний телефонный разговор со мной внушил нашим спасителям неясную надежду, что в штольне «могут оставаться живые». Макаренко вызвал водолазов и предложил организовать подводный поход в штольню. Промеры воды в туннеле и расчеты доказывали, что штольню затопило не полностью. Макаренко сам надел скафандр и стал во главе этой опасной экспедиции. Преодолевая течение, водолазы прошли под водой весь туннель до самого входа в штольню.

От Кротова узнать больше ничего не удалось: он спешил в шахту, где шли авральные работы. Аркадий Михайлович и Тарас, свидетели событий, дополнили рассказ инженера. Они практически не выходили из туннеля с тех пор, как случился повторный прорыв подземных вод.

— Мы хотели вернуться к вам, — говорил Тарас, — но нас не пустили. Мы очень тревожились и жалели, что не остались в штольне.

— Разве вам смерти захотелось? — спросил Набокин.

— Почему же смерти? — удивился мальчик.

— Шестеро на лесенках не удержались бы. Кто-нибудь из нас непременно погиб бы.

— Ну, если бы мы остались, то… Мы с Аркадием Михайловичем что-нибудь придумали бы, — так серьезно и уверенно заявил мальчик, что присутствующие не могли не рассмеяться.

Аркадий Михайлович сказал:

— Слышали бы вы, какие споры шли о том, можно или нельзя вас спасти. Не менее половины людей с карандашами в руках все время подсчитывали, какой уровень воды должен быть в штольне. Электрики по шею в воде прошли туннель, разыскали место, где порвались электропровода, и починили их.

Мы вспомнили, как неожиданно двинулся наш литостат, а Набокин объяснил, к чему бы это привело, если бы наши спасители опоздали хотя бы на минуту.

— А почему порвались провода? — удивленно спросил Гмыря.

— Неизвестно, — пожал плечами Тарас. — Электрики говорят, что провода не порвались. Их или разрезали ножом, или разрубили топором.

Услышав слова Тараса, я даже привскочил.

— Кто же это мог сделать?

Но Тарас и Аркадий Михайлович только развели руками. Профессор при этом отвел глаза в сторону.

— Если бы электрики не починили провода, нас вряд ли спасли бы, — заметил Гмыря.

— А может быть, наоборот? — сказал я. — Если бы никто не трогал проводов, мы не натерпелись бы такого страха.

На мои слова никто не обратил внимания.

— Сегодня на рассвете, — сообщил всезнающий мальчуган, — уровень воды все еще повышался приблизительно на миллиметр в час.

В это время в столовую вошел Догадов.

Трудно сказать, кого бы я мог встретить с большей радостью. Ведь, по сути, это он спас больше двухсот людей из Северной штольни.

Мы, четверо последних спасенных, поднялись со своих мест, чтобы приветствовать отважного палеонтолога. В комнате стало шумно.

— Вы не так уж плохо выглядите, — усаживаясь в кресло, шутил Догадов. — Еще немного — и доктор пошлет вас в туннель на аврал.

— Нет, — сердито объявил доктор, — через минуту я прикажу им разойтись по своим комнатам и в течение двух дней не позволю принимать гостей.

— Если нам угрожают такими страшными репрессиями, давайте сидеть, не раскрывая рта, — шутливо предложил я.

Но мы и без того вели себя очень спокойно, так как на проявления бурной радости у нас хватило энергии ненадолго.

— Я еще не успела поблагодарить вас, — обратилась к палеонтологу Лида. — Простите меня и позвольте пожать вам руку за то, что вы сделали.

Слова девушки взволновали Догадова. Он начал уверять, что все сделанное им мелочь, на которую не стоит обращать внимания, что он рад каждый день оказывать ей подобную услугу, хотя уверен, что вряд ли Лидия Дмитриевна очень хочет повторения таких ситуаций…

Одним словом, всем нам было весело и приятно, как бывает людям, которые после долгой разлуки или страшной опасности попадают в общество самых близких друзей и знают, что опасность миновала и больше не повторится.

И вдруг меня поразило выражение лица Аркадия Михайловича. Профессор насупился, словно был чем-то недоволен. Мне бросилось в глаза и то, что исчез Тарас. Я повернулся было к профессору, чтобы спросить, куда девался его секретарь, но мальчик вернулся в столовую в сопровождении Кротова.

Инженер был очень взволнован и даже не пытался скрыть это.

— Товарищи, простите, что я прерываю вашу приятную беседу, — обратился он к нам, — но положение в туннеле снова неожиданно усложнилось и требует немедленного вмешательства энергичных людей. Макаренко и я — оба мы просим прийти нам на помощь палеонтолога Догадова.

Догадов сразу же вскочил.

— Я к вашим услугам.

— А что случилось? — спросила Лида.

В это мгновение Тарас и профессор Довгалюк обменялись непонятными для меня взглядами. Профессор заметил, что я обратил на него внимание, и еще больше нахмурился.

— В ствольном ходе обвал, — объяснял Кротов. — Нужно спасать оставшихся там лифтовых рабочих.

— Так не будем терять времени! — воскликнул Догадов и поспешно направился к выходу.

За палеонтологом пошел инженер, за инженером бросился Тарас. Мы сидели молча, ошеломленные известием о новой катастрофе.

И опять Аркадий Михайлович удивил меня. На него, по-видимому, страшное сообщение никак не повлияло. Он ухватился руками за ручки кресла, подался вперед, словно готовясь к прыжку, и не моргая пристально следил за теми, кто в это мгновение выходил из комнаты.

В следующую секунду я понял, что старик знал больше, чем кто-либо из нас.

Едва Догадов открыл дверь и переступил порог, как на него бросился сзади Кротов, схватил его за локти и рванул вниз, стараясь повалить палеонтолога на пол. Кто-то схватил Догадова спереди. Там же очутился Тарас. В одно мгновение перед нашими глазами завертелся клубок из человеческих тел.

Все присутствующие вскочили со своих мест, кое-кто хотел приблизиться к живому клубку, но их остановил энергичный окрик Аркадия Михайловича:

— Товарищи, спокойствие!

В открытые двери вбежали несколько человек и окружили борющихся. Среди них я вдруг увидел Акопа Томазяна.

Догадов оказывал бешеное сопротивление. Он был силен и ловок — тем, кто боролся с ним, победа досталась нелегко. Но вырваться ему не удалось.

Через несколько секунд он лежал, прижатый к полу, и с яростью мотал головой, глядя на своих противников.

Из его карманов вытащили маленький пистолет, бумаги и какие-то пластинки. С последними, по приказу Томазяна, обращались очень бережно.

Томазян негромко объявил:

— Гражданин Догадов, он же Виноградов, он же Гелл, вы арестованы!

После этого следователь обратился к нам:

— Успокойтесь, товарищи! Человек, которого вы до сих пор считали не то журналистом, не то палеонтологом, на самом деле имеет совсем иную профессию. Вам не следует также считать его своим спасителем. Мы имеем неопровержимые доказательства того, что именно он устроил взрыв в туннеле.

Нетрудно представить себе, какое впечатление все это произвело на нас.

— Позвольте! — закричал вдруг Догадов. — Какое вы имеете право арестовывать меня? У вас нет никаких оснований!

— Не нужно кричать, гражданин, — спокойно остановил его Томазян. — Вот ордер на арест, а через два часа вам официально предъявят обвинение. Вот тогда-то вы и попробуйте высказать свои возражения против моих действий. Если, разумеется, у вас найдутся такие возражения!.. Заберите арестованного, — приказал он своим помощникам.

Догадова вывели.

Поклонившись нам, Томазян тоже вышел.

Мы смотрели им вслед, ничего не понимая.

К Лиде, очень взволнованной всем случившимся, приблизился Аркадий Михайлович.

— Этот субъект в свое время сбросил Тараса с поезда, — сказал он.

22. Рассказ следователя

Я совсем оторопел от такой неожиданности. «Это какая-то трагическая ошибка», — говорил я себе.

Первым моим движением было выступить в защиту Догадова, обстоятельно рассказать о его героизме в туннеле во время борьбы с наводнением. Разве Томазян не мог ошибиться?

Но меня обезоружило заявление Аркадия Михайловича. Вспомнив поведение профессора и Тараса в штольне, интерес профессора к Томазяну и вспомнив, наконец, как многозначительно переглядывались Аркадий Михайлович и Тарас перед арестом Догадова, я понял, что они сыграли в этом деле не последнюю роль. Я больше не сомневался, что письмо, полученное Томазяном перед моим отъездом из Иркутска, было от Довгалюка и рассказывало о Догадове. Может быть, именно это письмо явилось причиной того, что Томазян в последнюю минуту отказался лететь со мной.

Обвинять Догадова в таком преступлении? Это не укладывалось у меня в голове. Я перебрал в памяти все наши встречи, разговоры и не мог вспомнить ничего подозрительного. Единственное, что меня удивляло, это пылкость, с какой Догадов всегда защищал Макаренко. Но ведь и Шелемеха симпатизировал инженеру Макаренко, Саклатвала тоже поддерживал инспектора туннельных работ, Кротов выступал сторонником Макаренко… И этот же Кротов помогал Томазяну задержать Догадова!

Я сидел в своей комнате, думал о случившемся и курил папиросу за папиросой.

Из столовой все разошлись. Аркадий Михайлович больше ничего не мог объяснить нам, лишь сказал, что когда Тарас впервые увидел Догадова, ему показалось, словно он где-то уже встречал этого человека. В Северной штольне, встретившись с журналистом снова, мальчик узнал в нем пассажира, который два года назад выбросил его из вагона поезда. Профессор известил об этом Томазяна.

«Но, может быть, Тарас ошибся и тем самым ввел в заблуждение следователя?» — спрашивал я у самого себя.

И сам себе отвечал, что Томазян мог действовать так быстро и энергично, только имея для этого очень важные основания.

«Он назвал Догадова Виноградовым и еще каким-то иностранным именем», — снова вспомнил я.

В это время мне передали от Томазяна записку с просьбой немедленно зайти к нему. Я поспешил выполнить просьбу следователя.

Томазян занимал комнату в доме, где помещался штаб отдела охраны. Дом этот находился на противоположной стороне поселка, почти в полукилометре от гостиницы. Прогулка немного успокоила меня и, когда я очутился с глазу на глаз со своим Холмсом, я вполне владел собой.

— Вы, вероятно, удивлены и несколько разгневаны? — жестом приглашая меня сесть, спросил следователь.

— Гневаться причин не имею. Но никак не могу себе представить, что Догадов вызвал эту ужасную катастрофу.

— Мне придется кое-что объяснить вам, — сказал Томазян. — Вы, сами того не зная, помогли мне разоблачить этого субъекта.

— Я? Помог?

— Да. Теперь я могу вам рассказать о Догадове значительно больше, чем вы знаете. Разумеется, не для опубликования.

— Скажите же наконец, что вам известно о нем!

Следователь прошелся по комнате и не спеша начал:

— Вы как-то рассказали мне о Догадове три вещи, очень меня заинтересовавшие. Первое — о его встрече с Тарасом Чутем во время вашей поездки на строительство подземных электростанций. Второе — что он спортсмен и парашютист. И, наконец, третье — что он горячо поддерживает Макаренко. Последнее доказывало, что этот журналист или палеонтолог разбирается в проблемах строительства Глубинного пути и очень внимательно следит за всеми событиями. Его позиция горячего защитника Макаренко не могла не привлечь моего внимания, так как защитников у Макаренко, как вы знаете, очень мало. Конечно, все это не могло быть основанием для каких-либо обвинений.

Томазян помолчал, собираясь с мыслями, потом продолжал:

— Помните, я рассказал вам о найденном в тайге парашюте? О парашюте, которым воспользовался неизвестный нам Виноградов, чтобы выброситься из самолета вместе с Черепашкиным? Я проследил, насколько мог, историю этого парашюта и установил, что некоторое время им пользовались сотрудники «Звезды», а потом он был сдан центральному аэроклубу.

Как он оттуда попал в руки Виноградова, неизвестно. Однако я помнил ваши слова о парашютисте — сотруднике «Звезды» Догадове. Невольно у меня возникло сомнение: на самом ли деле парашют номер 002561 сдан в центральный аэроклуб или это только записано на бумаге? И действительно, о сдаче парашюта имелись только документы, самого парашюта в клубе не было. Я связался по телефону с Тарасом Чутем, который уже был здесь, и попросил его внимательно присмотреться к палеонтологу и постараться вспомнить, где же он с ним встречался.

— Вы получили от профессора Довгалюка письмо перед тем, как собирались лететь сюда вместе со мной? — сказал я.

— Вам уже известно, от кого было письмо?

— Я догадался… теперь…

— Правильно. Тарас сказал, что узнал в палеонтологе пассажира, с которым познакомился в поезде во время поездки из Староднепровска. Подозрение, что именно этот пассажир выкинул мальчика из вагона, как вы знаете, до сих пор в силе… Я задержался в Иркутске, чтобы получить ордер на арест Догадова. За это время в Иркутск подоспели новые материалы. Удалось выяснить, что Догадов жил в одном доме с Адрианом Маковским, чей паспорт очутился тогда у Тараса Чутя. Кроме того, я установил некоторое сходство между Догадовым и фотографией Виноградова на паспорте, отобранном у Черепашкина. О Виноградове уже было известно, что это агент иностранной разведки, настоящее имя которого Томас Гелл. Трудно сказать, кто этот Томас Гелл, он же Виноградов, он же Догадов, по происхождению. Он был на службе у разных государств. Международный, так сказать, авантюрист… В последнее время этот субъект поддерживал связь с одним агентом, пойманным на том, что он собирал сведения о строительстве Глубинного пути. При аресте у этого агента нашли приказ делать все, чтобы затормозить строительство. Агент признался, что Виноградову этот приказ известен.

— Но почему вы уверены, что именно Догадов вызвал наводнение в шахте?

— В этом меня убедила беседа с географом Макухой. Вчера я в течение двух часов слушал подробный рассказ о работе палеонтолога Догадова, а потом просматривал материалы, переданные мне Макухой. Выяснилось, что этот ученый не столько разбирается в костях допотопных животных, которые он безбожно путает, сколько в различных взрывчатых веществах. Он требовал у Макухи эти вещества будто бы для палеонтологической разведки. Он мог получать динамит, аммонал и тому подобное здесь на месте, но отдавал предпочтение самым сильным и дорогим взрывчатым веществам, какие в широких масштабах на строительстве не употребляют. Помните пластинки, отобранные у него во время ареста? Эта склонность к «пиротехнике», о чем, как выяснилось, ничего не знали ни Кротов, ни помощники Догадова, окончательно убедила меня, что катастрофа в шахте — дело рук Догадова.

— Вот тебе и опытный палеонтолог! — прошептал я.

— Опытный!.. — воскликнул Томазян. — Только не в деле изучения костей доисторических животных, а в том, чтобы уничтожать наших людей!

Я слушал Томазяна, и меня мучил стыд за себя, за свою доверчивость, за отсутствие обычной бдительности. Я ведь был дружен с этим негодяем, тайным врагом, который мог, используя мое хорошее к нему отношение, натворить еще много бед.

— Какой позор! — сжав голову руками, вслух упрекал я себя.

— Каяться поздновато, — дружески положив мне на плечо руку, улыбнулся Томазян. — Не только вы в таком положении. Нечего казнить себя за то, в чем вы не так уж виноваты. Говоря по совести, знакомство с вами ничего не дало этому шпиону.

— Что же будет дальше? — после долгой паузы спросил я.

— Завтра утром Догадова увезут в Иркутск. Я еду с арестованным. Работы с ним еще хватит, кропотливой работы. Он, разумеется, или будет лгать, чтобы оправдаться, или молчать как пень. Между прочим, меня очень интересуют две подробности. Во-первых, почему он оставил в живых Черепашкина. Понятно, что, заметая следы, он должен был, когда прыгал, выбросить этого маньяка с самолета. Допускаю, что на всякий случай, боясь, что встретит на земле людей, он взял его с собой под парашют. Но, очутившись в тайге и не увидев поблизости ни единого человека, зачем он все-таки устроил маскарад? Во-вторых, я имею сведения, что Догадову известно о каких-то давних отношениях между Ярославом Макаренко и Лидией Дмитриевной Шелемехой. Для меня это темное дело. Я хотел бы пролить свет на эту тайну, так как очень возможно, что взаимоотношения между девушкой и молодым инженером в какой-то мере, а возможно и непосредственно, касаются строительства Глубинного пути.

Мне показалось, что слова Томазяна — прямой вызов мне. Ведь я знал об этих взаимоотношениях больше, чем кто-либо другой. Меня тоже интересовало, о чем мог узнать Догадов, и беспокоило, как он мог использовать полученные сведения. Но и на этот раз у меня не хватило решимости рассказать Томазяну о прошлом двух моих друзей. Я чувствовал, что не должен рассказывать об этих молодых людях.

Пристально посмотрев на меня, Томазян после недолгого молчания перевел разговор на другую тему.

— Итак, благодаря вам я ухватился за одно из звеньев цепи, которое в конце концов помогло выявить тайного врага. За это я вам очень благодарен. Теперь мне хотелось бы, чтобы вы еще раз встретились с Догадовым, пока он здесь, и поговорили с ним. Меня интересует его поведение. Очень важно предвидеть, какой линии он будет придерживаться во время допросов… Хочу попросить вас побыть некоторое время с ним.

— О чем я должен с ним говорить?

— Это не имеет значения. Все равно он вам ничего не скажет. Объясните ему, что вы очень удивлены его арестом и просили свидания. Вы хотите, так сказать, услышать его объяснения.

Я подумал немного и пришел к выводу, что свидание с таким преступником имеет немалый интерес. Жаль только, что о нем нельзя будет сейчас же написать в газету интересную корреспонденцию. Свое сожаление я высказал следователю.

Он засмеялся.

— Думаю, через месяц или самое большее через два я не буду возражать против такой корреспонденции.

…Моя встреча с Догадовым длилась недолго. Арестованный встретил меня не особенно приветливо.

— В погоне за очередной сенсацией? — насмешливо спросил он.

Догадов сидел в небольшой одиночной камере. Около двери камеры, ни на мгновение не отходя от нее и не спуская глаз с арестованного (в двери имелось маленькое решетчатое оконце), стоял часовой. Томазян считал Догадова чрезвычайно ловким и опытным преступником и боялся, как бы он не бежал.

— Послушайте, Догадов, — обратился я к нему, — я ничего не могу понять. Неужели вы…

— Оставим этот разговор, — оборвал он меня. — Если вы честный человек, вы обязаны засвидетельствовать, что я рисковал жизнью, спасая людей во время катастрофы. Именно вы можете помочь мне опровергнуть лживые обвинения, которые возводит на меня следователь. Неужели вам непонятно, что он заботится о своей карьере и хочет спекульнуть на несчастье девятьсот двадцать пятой шахты?

Догадов разгорячился. Он возмущался тем, что его арестовали, просил меня добиваться его освобождения, уверял, что, получив свободу, сумеет доказать свою непричастность к преступлениям, которые ему приписывает следователь.

Я не знал, что отвечать, но Догадов скоро успокоился и коротко, отрывисто сказал:

— Если вы не заодно со следователем, подумайте хорошо, и вы поймете, что в его обвинениях нет и на грош правды. Но меня могут погубить. Я не смогу ответить на некоторые вопросы, так как они касаются интимных тайн других людей. Вы журналист, вы хорошо знаете жизнь, людей и должны меня понять.

Он замолчал, и больше я от него ничего не услышал.

Коротко передав Томазяну содержание моей беседы с арестованным, я пошел к себе в гостиницу.

Я шел не торопясь и думал о событиях последних дней. До сих пор я почему-то не чувствовал себя окончательно убежденным доказательствами Томазяна. Не то чтобы я ему не верил. Нет. Но упоминание Догадова о тайнах других людей, мысль о том, что я сам, сохраняя подобную тайну, ничего не рассказал следователю о Ярославе Макаренко и Лиде Шелемехе, — все это мучило меня, вызывало какую-то неуверенность. Но какая чужая интимная тайна могла заставить Догадова молчать, если это вредило ему самому?

Близился вечер. Цвет неба обещал на следующий день хорошую погоду. Вокруг царила тишина.

В гостинице я узнал, что из Иркутска прилетел Самборский и занял комнату во втором корпусе.

Окна его комнаты находились как раз против моих окон.

23. Неожиданные наблюдения

После разговора со следователем и встречи с Догадовым меня никуда не тянуло из комнаты. Горничная стучала в дверь, напоминая об ужине, но в столовую я не пошел. Наступили сумерки. Не зажигая электричества, я шагал из угла в угол по мягкому ковру.

Я снова вспомнил все события, связанные со строительством Глубинного пути и моими друзьями. Старательно анализировал поведение Догадова и все свои разговоры с ним в поисках чего-либо подозрительного. Бесспорно, он всегда проявлял ко всему преувеличенный интерес, однако такой интерес, по моему мнению, является характерной чертой каждого журналиста. Но был ли Догадов журналистом в настоящем значении этого слова? Короткие информации, иногда появлявшиеся в «Звезде» за его подписью, еще не давали ему права так называть себя. Я вспомнил нашу первую встречу, потом беседы в редакции, его упорные старания ближе познакомиться с профессором Довгалюком, Лидой Шелемехой и их друзьями, вечные расспросы о них и о делах туннеля. Все же это еще не могло свидетельствовать против него. Его отношение к Макаренко? Это заслуживало внимания. Если Догадов — враг, иностранный агент — а я все-таки верил Томазяну, — то как понять ту горячую защиту идеи герметизации туннеля, которую я по каждому поводу слышал от этого палеонтолога? Неужели те, кому он служил, были заинтересованы в осуществлении этой идеи? На что же они рассчитывали? На то, что герметизация приведет к задержке строительства, к колоссальным затратам, а может быть, и к краху этого величественного плана?

Почему же тогда Макаренко так упорно, так горячо отстаивает герметизацию? Он не может не понимать, что его упорство — это то, на что делают ставку за границей. Понятно это и Саклатвале… А может быть, я в этих делах просто ничего не смыслю?

Снова и снова я вспоминал разговоры по этому поводу, перебирал в памяти все, что мне было известно о Макаренко, об отношении к нему других инженеров, и не только тех, которые были на заседании совета строительства в Иркутске. Все признавали, что Макаренко талантливый инженер, и почти все считали его преступником. Самборский безусловно был в прошлом искренним другом Ярослава Макаренко. Теперь Самборский превратился в его ярого противника и, конечно, не из зависти, как на это намекал Догадов…

Вспомнив о Самборском, я посмотрел на окна его комнаты. Там горел свет. Самборский сидел за столом, склонившись над какими-то бумагами. Мне хорошо был виден его профиль. Инженер целиком погрузился в свою работу. У меня появилась мысль зайти к этому молодому, энергичному человеку и поделиться своими сомнениями.

Пока я раздумывал, сделать ли это, Самборский вдруг поднял голову. В комнату к нему кто-то вошел. Я подошел ближе к своему окну, вгляделся и оторопел: к Самборскому пришел не кто иной, как Ярослав Макаренко.

Ярослав протянул руку Самборскому, но тот не взял ее, поклонился и указал гостю на стул. Каждым своим жестом он словно подчеркивал официальность этой встречи. Макаренко тоже показался мне очень сдержанным. Правда, расстояние и два окна, отделявшие меня от них, мешали видеть все, но наблюдательность и богатое воображение помогли мне дорисовать подробности этой встречи. Я чувствовал себя, как в немом кино, где показывают фильм даже без надписей.

Придвинув к окну стул и устроившись на нем, я стал следить за этим удивительным свиданием. В моей комнате было темно, и они, конечно, нисколько не подозревали, что за ними наблюдают. А может быть, их это совсем не трогало. Меня же очень интересовал разговор бывших друзей, а теперь врагов. Я решил, что приход Макаренко — официальное посещение по делу, имеющему отношение к ликвидации катастрофического наводнения. Но ведь встреча могла вызвать воспоминания о прошлом, о былых взаимоотношениях, могла привести к более искреннему обмену мнениями, чем в управленческих кабинетах!

Вот Макаренко что-то спросил у Самборского. Тот небрежно откинулся на спинку стула и коротко ответил, потом склонился над столом, перебрал какие-то бумаги в своей папке, нашел, по-видимому, нужную и подал ее Ярославу. Пока тот читал, Самборский, словно забыв о нем, помечал карандашом другие бумаги. Потом оба склонились над чем-то, вероятно, над чертежами, и начали рассматривать их, время от времени обмениваясь короткими замечаниями.

«Должно быть, речь идет о Забайкальском секторе туннеля и ликвидации наводнения», — снова попытался я угадать.

Самборский переставил настольную лампу так, чтобы обоим было удобнее. Это ухудшило мое положение наблюдателя, так как теперь лампа очутилась между мною и ими.

Прошло минут пять. Они свернули бумаги, которые вдвоем рассматривали, и Самборский передвинул лампу на прежнее место. Он что-то доказывал Макаренко, чем дальше, тем больше увлекаясь, а его собеседник молча слушал и изредка кивал головой в знак согласия.

Понемногу роль наблюдателя стала меня утомлять. Я вспомнил свое намерение заглянуть к Самборскому и подумал, что лучше всего сделать это именно сейчас, застать их обоих вместе, рассказать о своих мыслях, общих подозрениях, заставить Макаренко ясно и открыто высказаться…

И сейчас же я увидел, что сделать это будет не так уж легко. «А что, если в самом деле здесь преступление?» — мелькнула у меня мысль.

Я снова начал смотреть в окно на двух инженеров. Кажется, разговор окончен. Сейчас Макаренко холодно попрощается и уйдет.

Но нет, он откинулся на спинку стула, словно собирался сидеть долго. Вот он о чем-то спросил Самборского. Как жаль, что я не слышу, о чем идет речь! Самборский решительно тряхнул головой и что-то резко ответил. Но Макаренко и не пошевелился. Даже легкая усмешка пробежала по его вечно нахмуренному лицу. Снова он о чем-то спросил Самборского. Тот заговорил быстро и страстно, сопровождая слова широкими жестами, то и дело ударяя кулаком по столу.

Должно быть, начался именно тот разговор, которого я ожидал с момента, когда вдруг увидел их вдвоем. Я прислонился лбом к стеклу. Мне было жаль, что я не слышу ни слова, не могу помочь им найти взаимопонимание, согласие. Я открыл форточку. В комнату ворвался холодный ночной воздух, откуда-то издалека доносилось пыхтение паровоза. И ни единого звука оттуда, из комнаты напротив!

Подперев ладонью подбородок, Макаренко слушал Самборского, время от времени коротко отвечал на вопросы. Но, по-видимому, эти ответы не удовлетворяли энергетика. Вот Самборский вскочил и, размахивая левой рукой, начал загибать пальцы на правой. Должно быть, перечислял какие-то пункты или вопросы. Ему не хватило пальцев на одной руке, и он начал загибать их на другой.

Когда он наконец кончил, Макаренко некоторое время задумчиво смотрел в потолок, потом решительно вынул из бокового кармана пиджака бумагу и подал ее Самборскому. Тот небрежно взял ее, сохраняя внешнее равнодушие, прочитал и посмотрел на своего собеседника так, словно очень мало понял из прочитанного.

Макаренко улыбнулся и повернулся к Самборскому. Он начал говорить — спокойно, без жестов, видимо обдумывая каждое слово. Я устал следить за ним, а он все говорил, чертил пальцем на столе, потом взял в руки карандаш и начал набрасывать на бумаге что-то, должно быть цифры. Самборский тоже склонился к столу и неотрывно следил за карандашом в руке своего собеседника. Он слушал все внимательнее. Теперь он неподвижно стоял напротив Макаренко и не сводил с него глаз, словно боялся пропустить хоть одно слово. Видно было, что рассказ Макаренко целиком захватил его. Он ни разу не перебил своего бывшего друга, но время от времени, как бы недоумевая, подносил руку к голове и растирал лоб.

Прошло с полчаса, а Макаренко все еще говорил. Я совсем было решил оставить это бессмысленное подглядывание и зажечь свет, как вдруг окно снова властно приковало мое внимание.

Самборский внезапно схватился за голову, несколько раз пробежался по комнате, потом подбежал к Ярославу, схватил его за плечи и начал изо всех сил трясти, что-то крича.

Я вскочил на ноги, готовый бежать, чтобы разнять их.

В самом деле, там началась борьба. Маленький энергетик обхватил высокого главного инспектора и попробовал завертеть его вокруг себя.

Оставаться и далее равнодушным наблюдателем я не мог. В комнате Самборского происходило нечто серьезное и непонятное. Я метнулся к двери, в темноте перевернул два стула и выбежал в коридор. Нужно было спешить. Когда я поворачивал за угол, я едва не сбил с ног коридорного. Если бы мягкая дорожка не заглушала мой топот, я, вероятно, всполошил бы всю гостиницу.

Но вот и комната Самборского. Я уже поднял руку, чтобы одним ударом открыть дверь, но в последнюю секунду ко мне вернулась рассудительность, и я энергично постучал.

— Войдите! — послышалось из-за двери.

Я вбежал в комнату.

Макаренко и Самборский стояли возле стола. Должно быть, я помешал чрезвычайно интересному разговору. Хозяин комнаты смотрел на неожиданного посетителя с плохо скрытой досадой.

— Простите, можно к вам?

— У вас неотложное дело, Олекса Мартынович? — нетерпеливо, но стараясь быть вежливым, спросил Самборский.

— Да… Нет…

— Очень прошу вас извинить меня. У нас еще на полчаса деловой разговор.

— Хорошо, хорошо… Я… потом зайду.

Пришлось повернуть назад. Но неожиданно меня задержал Макаренко.

— Олекса Мартынович, сейчас освобожу вам Самборского. Он зайдет на несколько минут ко мне посмотреть на одну вещь и после этого весь к вашим услугам.

— Спасибо. Я не спешу, — проговорил я и повернулся, чтобы выйти из комнаты.

— Подождите, товарищ пресса, — сказал Самборский. — Если у вас есть время, посидите здесь. Я быстро вернусь. Не обижайтесь!

Он насильно усадил меня на диван, взял Макаренко под руку и вместе с ним ушел.

Когда за ними захлопнулась дверь, со стола слетела и упала на пол маленькая бумажка. Я поднял ее и увидел, что это телеграмма. В ней было всего несколько слов: «Из Иркутска. Макаренко. Подробно информируйте Самборского. Вопрос согласован. Саклатвала».

Я положил телеграмму на стол и снова устроился на диване. Что означала эта телеграмма? Не ее ли показывал Макаренко Самборскому в начале их беседы? Вообще, что здесь случилось и что я скажу Самборскому, когда он вернется? Признаюсь, я был растерян.

Мне пришлось просидеть на диване довольно долго. Самборский возвратился по меньшей мере через час. За это время я успел успокоиться, придумать причину своего посещения и даже подремать над объемистым техническим справочником.

— Простите, Мартынович, задержался, — извинился Самборский. Он был чрезвычайно весел, глаза его блестели.

— Мне хотелось бы, — начал я, — получить у вас интервью о ликвидации наводнения в туннеле. Для прессы это будет иметь огромный интерес.

— У меня интервью? Да вы в своем уме? Я только что сюда прилетел, сам толком ничего не знаю, а вы… Да вы знаете больше, чем я!

Разумеется, я понимал, что говорю нелепость. Но нужно же было мне с честью выйти из затруднения, в которое я попал. И я самым деловым тоном сказал:

— Мне интересно, как вы оцениваете положение и какого вы мнения о работах по ликвидации последствий катастрофы.

— Положение было очень серьезным. Но самый разумный и простой выход из него нашел мой друг Ярослав Васильевич Макаренко. Он предложил как можно скорее соединить Забайкальский сектор туннеля с Дальневосточным и выпустить всю воду в Охотское море. Ведь вы об этом знаете.

— Нет, не знаю…

Врать, так врать до конца!

— Как не знаете? Ведь это всем известно.

— То есть я знал, но… но забыл, — ответил я в полном замешательстве.

Не удивление Самборского привело меня в такое состояние и не моя неловкость. Меня поразили слова «мой друг Ярослав Васильевич Макаренко». Ведь уже давно никто не слышал от Самборского этих слов!

24. Прогулка в горах

Дня через два после этого в подземных глубинах прозвучал взрыв — это взорвали остаток породы, разделявший Дальневосточный и Забайкальский секторы туннеля, — и глубинные воды потекли руслом, которое вывело их к морю.

На следующее утро я зашел в столовую и застал там Ярослава и Лиду. Они оживленно разговаривали.

Давно мне не приходилось видеть их в таком приподнятом настроении. Лида непрерывно смеялась, слушая шутки Ярослава, а он в это утро был на удивление говорлив и остроумен.

Он рассказывал всякую чепуху, задирал пушистого кота, который терся у его ног, встретил меня шуткой, едва я переступил порог столовой.

— Мартынович, идите к нам, — пригласил Ярослав, подвигая мне стул.

— Давно не видел вас такой веселой, — обратился я к Лиде, устраиваясь на стуле. — Кажется, снова влюблюсь.

— Олекса Мартынович, лучший возраст мужчины, о котором мы когда-то говорили, уже миновал.

— А именно?

— Помните, когда-то вы признались, что вам тридцать восемь. Теперь, наверное, уже за сорок.

— У вас прекрасная память. Лучше, чем у меня, — усмехнулся я.

— Да, неплохая.

Но Ярослав, как видно, решил, что наш разговор может перейти на разные воспоминания, чего он сейчас не хотел, и постарался направить беседу в иное русло — сказав, что у него сегодня выходной день и он свободен до следующего утра.

— А у вас? — спросил я Лиду.

— Считается, что я еще не совсем выздоровела. Доктора запретили мне работать и сегодня и завтра, — итак, я могу присоединиться к вашей компании. У вас, как известно, всегда есть свободное время.

— И никогда его нет, — ответил я, — потому что всегда обдумываешь еще не написанную статью или очерк.

— Ну, на сегодня вы об этом забудьте. Мы собираемся весело провести время после обеда.

— А до обеда?

— До обеда? Мне хотелось пройтись к Высокой беседке. Оттуда открывается чудесный пейзаж. Хотите, друзья, пойдем?

Разумеется, мы оба сразу согласились. Впрочем, не знаю, был ли Ярослав доволен моим согласием.

Идти было недалеко. День выдался теплый, и мы не взяли ни шляп, ни пальто. Только Лида захватила с собой легонький плащ. Узкая тропинка вывела нас на край поселка к холму, и мы начали не спеша взбираться наверх.

Вдали поднимались вершины гор, до половины покрытые невысокими соснами и густыми кустами. На фоне леса кое-где виднелись скалистые утесы, придававшие дикому пейзажу своеобразную красоту. Лида называла нам отдельные горные вершины и скалы, показывала, где пролегают дороги и горные тропинки.

— Там я еще не была, но несколько раз поднималась к Высокой беседке с картой и биноклем и оттуда осматривала окружающую местность, — объяснила девушка.

Мы вышли на узкую, огибавшую холм проезжую дорогу. Этой дорогой идти было легко, но мы решили ускорить наше восхождение и подняться наверх по довольно крутой тропинке. Это было лишней нагрузкой на сердце, но если такой путь предложила Лида — отчего было возражать мне, бывшему альпинисту? Конечно, я спросил, не будет ли ей трудно идти, но она в ответ лишь звонко рассмеялась.

Минут через двадцать мы очутились у Высокой беседки.

Самую высокую точку холма, поросшего кустами ползучей березы и карликовыми сосенками, занимала небольшая круглая колоннада с крышей. Она выглядела недостроенной или разрушенной.

Именно здесь разведчики строительства наметили пробивать первую шахту и даже начали работы. Но через несколько дней было признано лучшим пробивать шахту на километр дальше, в восточном направлении. Строить жилые дома в месте, открытом всем ветрам, тоже было нельзя. Материалы и инструменты увезли. На опустевшей вершине осталась только беседка — произведение какого-то техника-строителя. Высокая беседка служила работникам Глубинного пути излюбленным местом отдыха. В свободное время они любовались отсюда горным пейзажем и водопадом Учан-Чан. Водопад находился километрах в пяти от беседки и отсюда был прекрасно виден.

Мы тоже смотрели в ту сторону, где сходились вершины двух гор и в расщелине между ними блистал на солнце величественный поток воды, падающей с высоты нескольких сот метров.

Внизу, под нашими ногами, лежали расположенные в небольшой котловине между горами копры и терриконы шахты, поселок и аэродром. От поселка на юг изгибалась мощеная дорога. Она проходила вблизи водопада и вела к перевалу. По этой дороге то и дело проезжали большие грузовики, пробегали маленькие черные лимузины. Между шахтой и железной дорогой поддерживалось непрерывное движение.

Прислонившись к колонне, Лида смотрела на шахту и поселок. Ярослав был занят только девушкой и не сводил с нее глаз. Но вот Лида что-то надумала и предложила немного пройтись по направлению к водопаду.

— Давайте посмотрим, что это за каменная гряда вон там, где растут сосенки…

На расстоянии приблизительно километра от нас возвышался необыкновенно ровный, невысокий скалистый вал, а под ним — низенькие деревья и кусты, посаженные словно по определенному плану.

— Идем, — поддержал предложение Лиды Ярослав.

Наш путь шел через почти плоскую равнину, спускавшуюся к этой естественной стене. Идти было легко. Только кое-где приходилось обходить камни или кустарник.

Переход занял минут двадцать и, собственно, был отдыхом после крутого подъема. Мы подошли к скалистому валу и увидели, что он состоит из значительного нагромождения камней. За валом начинался отлогий спуск к реке. Скалы преграждали доступ ветрам, и, наверное, поэтому здесь поднималась сравнительно густая растительность.

Мы нашли несколько проходов среди скал и скоро оказались по другую сторону вала. Внизу, метрах в двухстах под нами, протекала маленькая горная речушка. За нею поднимался невысокий холм, и, казалось, совсем близко за этим холмом виднелся Учан-Чан. Напрягая слух, мы улавливали шум водопада.

Лида предложила спуститься вниз, к речке. Мы согласились. Всем нравилась прогулка, мы ощущали прилив бодрости. Отсюда мы уже не видели ни строений шахты, ни поселка — они скрылись за холмом Высокой беседки.

— Идемте! — крикнула мне девушка. — Вы, кажется, замечтались?

Спуск был крутой. Кроме того, под ногами осыпался грунт. Мы то и дело просто съезжали вниз вместе с камнями и песком. Ярослав все время помогал Лиде и мне на этих осыпях, выказывая при этом немалую ловкость, силу и смелость. Я отказывался от помощи, ссылаясь на опыт альпиниста, но он только смеялся: вот когда дойдет до веревки, кошек и ледорубов, уверял он, я стану ему полезен. Мне оставалось только смеяться и благодарить за помощь.

Не задерживаясь у речки, мы быстро нашли место, где ее можно было перепрыгнуть, и начали подниматься вверх. Нас охватила потребность движения, появилось желание дойти до самого Учан-Чана. Мы вспоминали Кавказ, Крым, Урал, где каждый из нас бывал, сравнивали горные пейзажи, рассказывали о разных приключениях…

Тут уже главным рассказчиком выступал я. За свою жизнь мне довелось побывать почти во всех горах нашей страны. И хотя большую часть этих путешествий я совершил на автомобиле, самолете или, в крайнем случае, на коне, рассказывать о них я могу три дня подряд.

Весело и незаметно мы взобрались на новый холм и снова спустились метров на полтораста к новому потоку, бурно текущему между скалами. Здесь мы набрели на узенькую, но хорошо утоптанную тропинку. Безусловно она шла из поселка, но куда? Мы начали догадываться, что это кратчайшая дорога к водопаду. Вблизи от него, на шоссе, должны были находиться десятка два домиков дорожного управления.

Решили идти к Учан-Чану. Вскоре тропинка вывела нас к деревянным мосткам, переброшенным через поток. Два связанных проволокой бревна упирались краями в скалы обоих берегов. Перилами служила проволока, протянутая сбоку. Держась за проволоку, мы по бревнам перебрались через бурный поток и вышли на другой берег, к хаотическому нагромождению скал, окруженных маленьким сосновым леском. У леска нам неожиданно пришлось остановиться. Тропинка здесь раздваивалась. Одна поворачивала направо и вела в противоположную от Учан-Чана сторону, вторая извивалась среди скал и тоже, казалось, сворачивала в сторону от нашей цели.

— Налево пойдешь — костей не соберешь, направо пойдешь — тоже пропадешь, — пошутил Ярослав, вспомнив известную народную сказку.

Я предложил подняться вверх и произвести разведку.

Условились, что я вскарабкаюсь на скалы, посмотрю, куда ведет тропинка, и, если окажется, что по ней можно добраться до водопада, позову своих спутников.

Бросив плащ на камни, Лида села отдохнуть. Ярослав собирал цветы, выглядывавшие кое-где из расселин.

— Только не поднимайтесь, пока я не вернусь, — сказал я им и направился в разведку.

Через минуту я уже не видел ни Лиды, ни Ярослава. Я вскарабкался на скалу и очутился в леске. Тропинка сворачивала то в одну сторону, то в другую, и, чтобы сократить дорогу, я старался идти напрямик, срезая ее причудливые изгибы. Часто мне это удавалось.

Через четверть часа быстрой ходьбы я убедился, что дорога действительно ведет к Учан-Чану. Налево виднелась река, которую мы недавно переходили. Она то сужалась, то разбегалась между скалами несколькими потоками. Мне показалось, что именно здесь легко перебраться на другой берег и несколько сократить обратный путь.

«Вот будет для моих спутников неожиданность, когда я появлюсь оттуда, откуда они меня совсем не ждут!» — подумал я.

Я решил вернуться по другому берегу речки и немедленно приступил к осуществлению своего намерения. За это я поплатился часом напряженной работы рук и ног. Перебраться на другой берег оказалось нетрудно. Но вот начались очень густые и колючие кусты. Приходилось их обходить. Я пробовал пройти у самой речки, но как раз там дорогу загораживала скала, торчавшая над берегом словно нарочно, чтобы никого не пропускать. Обойти кусты с другой стороны мне тоже не удалось — они тянулись на значительном расстоянии. Несколько раз я пытался продираться через них. Давно миновали те четверть часа, через которые я условился вернуться к мосткам. Я повернул назад, но не мог найти проход, через который я попал в кустарник…

Одним словом, к моим спутникам я добрался не меньше чем через час. Я думал, что уже не увижу ни Лиды, ни Ярослава, и очень удивился, увидев, что мои инженеры находятся на том самом месте, где я их оставил. Ничто не свидетельствовало об их тревоге за мою судьбу. Они по-прежнему сидели на большом камне и, увлеченные разговором, даже не заметили моего приближения.

— Ого-го-го! — крикнул я. — Нашел дорогу!

Только теперь они посмотрели на меня.

— Так быстро? — удивился Ярослав.

— Это уж как сказать, — иронически заметил я, бросая взгляд на часы.

— Ну, пойдем, — проговорила Лида. — Мне почему-то холодно.

Она поднялась и накинула на себя плащ.

Прошел еще час, пока мы подошли к грандиозному водопаду. Шум воды заглушал слова. Нас обдавало водяной пылью.

Как высоко мы ни поднимали голову, нам все-таки не удавалось рассмотреть, откуда водопад берет свое начало. Вода падала тремя каскадами, из которых средний имел приблизительно две сотни метров.

Учан-Чан отличался не массивностью своего потока, а высотой падения. Все же воды было так много, что, пролетев двести метров, она не вся превращалась в брызги и пыль. Поток с огромной силой падал на каменное основание и непрерывно долбил его. Я обратил на это внимание своих спутников.

— Геолог, внимательно изучая этот водопад, мог бы определить его возраст, — заметил Ярослав. — Он мог бы по стенкам, размытым водой, как по кольцам в стволе дерева, узнать годы жизни потока и гор.

— Но если сравнивать силу природы с силой людей, пробивающих Глубинный путь — придется признать, то человечество побеждает природу, — сказал я.

— Не побеждает, а только приспосабливается к ней, к ее силам, — не согласился инженер.

— Ярослав Васильевич, — обратился я к нему, — мне бы хотелось побеседовать с вами о некоторых делах строительства… Сейчас для этого самый удобный момент. Кстати, здесь и Лида…

Макаренко промолчал, и я решил продолжать.

— Слушая выступления на заседании Научного совета в Иркутске, слыша на протяжении двух лет разные толки о строительстве, я…

— Олекса Мартынович, — с улыбкой перебил меня инженер, — на протяжении больше чем двух лет я каждый день думаю и толкую только о строительстве. Сегодня я впервые решил немного развлечься и отдохнуть. Очень прошу вас говорить о чем-нибудь другом.

Я невольно посмотрел на Лиду. На ее лицо легла тень какой-то тревоги. Но эта тревога сразу исчезла, когда Ярослав подошел к девушке, взял ее под руку и предложил вернуться домой.

— Вы обещали, что после обеда мы весело проведем время, — сказал я Лиде и показал ей часы.

Она засмеялась. Часы как раз показывали время обеда, а мы забрались довольно далеко от дома. Если возвращаться пешком, то дорога, принимая во внимание нашу усталость, должна была отнять по крайней мере часов пять.

Простившись с Учан-Чаном, мы прошли мимо маленького поселка дорожного управления и выбрались на шоссе. Здесь то и дело проезжали автомашины, но все они были перегружены. Самое большее, на что можно было рассчитывать, — это попросить какого-нибудь шофера посадить одного пассажира рядом с собой. Я предложил в первую очередь отправить таким способом Лиду, но Ярослав вспомнил, что здесь довольно часто проходит автобус. Мы можем остановить его, и он нас захватит, если найдутся свободные места.

Мы решили с полчаса подождать и уселись на каменных столбиках, тянувшихся вдоль шоссе. Здесь дорога круто сворачивала и машины замедляли ход.

Автобуса все не было и не было.

— Придется добираться пешком, — проговорила Лида и поднялась со своего места.

Мне было жаль девушку. Прогулка заметно утомила ее. С лица исчез румянец, под глазами появились темные тени.

На наше счастье, едва мы поднялись, показался автобус, да еще с прицепом. Мы подняли руки, и шофер остановил машину. Нашлось как раз три свободных места: два в моторном автобусе и третье — в прицепном. Ярослав и Лида заняли два первых, а я полез в прицеп и, пробравшись на заднюю скамью, сел возле окошка. Устраиваясь, я нечаянно толкнул дремлющего пассажира. Он проснулся, посмотрел на меня и протянул мне руку.

— Здравствуйте, Олекса Мартынович, — услышал я знакомый голос.

Это был доктор Барабаш.

25. Врачебная тайна раскрыта

Утомленный, я вскоре уснул, погрузившись в мир скалистых пропастей, водопадов, холмов и речек. Среди ночи меня разбудил стук в дверь. В коридоре слышались поспешные шаги. Казалось, кто-то быстро бежал. Где-то стукнула дверь.

«Не новая ли катастрофа?» — мелькнула у меня мысль.

Я вскочил с постели и открыл дверь. На пороге стоял Аркадий Михайлович.

— Голубчик, пожалуйста, выйдите на минутку, — попросил он.

— Что случилось? — тревожно спросил я.

— Неожиданно заболела Лида. Кому-нибудь нужно пойти в аптеку.

Мимо нас пробежала горничная с бутылками в руках.

— Горячая вода сейчас будет! — на бегу крикнула она профессору.

— Врача вызвали? — спросил я ошеломленный.

— Возле нее Барабаш, — ответил старик.

Я наспех оделся, накинул поверх пижамы пальто. Аркадий Михайлович сунул мне в руку рецепты и сказал, чтобы я просил выдать лекарства немедленно.

— Что же у нее такое? — спросил я, торопливо выходя из комнаты.

— Приступ сильной боли… Потом расскажу. Бегите. Вы знаете, где аптека?

— Знаю, — ответил я и, не задерживаясь, выскочил на улицу.

Аптека была недалеко. Там меня ожидал разбуженный телефонным звонком Аркадия Михайловича дежурный фармацевт. Минут через двадцать я уже возвращался с какими-то ампулами, каплями и электрической грелкой.

«Что с Лидой? — тревожно думал я. — Не отравилась ли она чем-нибудь? Или, может быть, это имеет отношение к диабету?»

Я слышал, что при диабете бывает кома, но представление о ней имел самое смутное. Я знал только, что кома иногда может привести к смерти.

Аркадий Михайлович взял лекарства и грелку и оставил меня в коридоре, возле Лидиной комнаты.

— Не следует беспокоить больную, — сказал он и исчез за дверью.

Через минуту профессор вышел. Больная находилась в забытьи.

— Аркадий Михайлович, да скажите же мне, что с нею? — просил я старика.

— Ох, голубчик, я и сам толком не знаю. Вижу только, что Барабаш очень взволнован.

— А когда и как вы узнали? Кто вас позвал?

— Лида сама позвонила дежурной горничной и попросила позвать меня. Когда я пришел, ей было очень плохо, и я, не теряя времени, известил об этом Барабаша, а потом разбудил кастеляншу и вас.

В это время в коридор вышел бледный и взволнованный Барабаш. Он сказал, что ему необходимо связаться с начальником участка. Я сейчас же позвонил на квартиру к Кротову. Барабаш взял трубку и начал просить Кротова помочь заказать самолет, чтобы перевезти больную в Иркутск.

Услышав это, я оцепенел. Итак, положение Лиды было чрезвычайно тяжелым.

Через несколько минут позвонили с аэродрома и известили, что самолет сможет вылететь через два с половиной часа. Это сообщение принял уже я и немедленно передал его Аркадию Михайловичу. Профессор позвонил в гараж и вызвал санитарную машину. Барабаш говорил по телефону и условливался с кем-то о необходимости прислать медицинскую сестру.

В коридоре появился Макаренко. Не знаю, кто его разбудил и сообщил тяжелую новость. Он подошел к нам и только хотел о чем-то спросить, как из комнаты вышел Барабаш.

— Можно мне войти? — обратился Макаренко к доктору.

— Нет, не нужно, — ответил Барабаш. — Она сейчас почти без сознания.

Макаренко молча смотрел на доктора, словно о чем-то размышляя, а потом тихо спросил:

— Что с нею?

— То, что я предвидел.

Инженер рванулся вперед, но сразу же утратил энергию и растерянно проговорил:

— Неужели это не ошибка?

— Как я хотел бы, чтобы это оказалось ошибкой! — с болью в голосе сказал доктор.

Ярослав медленными шагами подошел к окну, оперся рукой о подоконник и замер. Он выглядел уже не таким молодым, каким я привык его видеть. Это был человек в расцвете сил, человек непомерной воли, о чем свидетельствовали черты лица — но подавленный сейчас тяжким, необычайным горем.

Ни Аркадий Михайлович, ни я не поняли диалога Барабаша и Макаренко. Очевидно, оба они знали о болезни Лиды что-то, чего мы и не подозревали. Невольно мне вспомнился разговор с Ярославом Макаренко перед моим отъездом за границу, когда он намекнул, что болезнь Лиды, может быть, значительно тяжелее, чем мы представляем.

Аркадию Михайловичу этот разговор, вероятно, был еще менее понятен, чем мне. Старик пригласил доктора к себе в комнату, находившуюся рядом с комнатой Лиды.

— Войдите и вы, Олекса Мартынович, — сказал он.

Когда мы вошли, старый профессор поставил перед Барабашем вопрос ребром:

— Что такое с Лидой?

Доктор колебался, не зная, что ответить. В эту минуту в дверь постучали. Пришла медицинская сестра, которая должна была вместе с ним сопровождать Лиду в Иркутск. Барабаш вошел с ней в комнату больной.

— Олекса Мартынович, — обратился ко мне ботаник, — я уверен — Барабаш что-то скрывает от нас… и давно… с того времени, как Лида заболела. Это не диабет. Он говорит, что в Иркутске должен состояться консилиум и, вероятно, придется немедленно делать операцию.

— Он должен сказать нам, — решительно заявил я. — Может быть, это тайна, которую скрывают от Лиды, но вы и я, близкие люди ее семьи, должны знать, чем она больна.

Когда Барабаш вернулся, мы начали настаивать, чтобы он сказал нам все. Доктор еще с минуту колебался.

— Я давно подозреваю, что у нее рак поджелудочной железы, — решился он наконец выговорить.

От этих слов на нас повеяло ужасом. Рак! Ведь это едва ли не самая страшная болезнь человечества! Болезнь, которую нельзя вылечить! Только нож хирурга иногда может задержать ее развитие.

— Несколько лет назад, — продолжал Барабаш — один очень опытный терапевт намекнул мне, что у Лиды может быть эта болезнь. Свои опасения он обосновывал наследственностью. От этой болезни умер ее дед. Имелись также некоторые конституциональные особенности ее организма. Правда, он не мог сказать, где именно появится онкологическая опухоль, и думал, что болезнь начнется после тридцати лет. Известно, что предсказать рак почти невозможно, но врач не ошибся, если не считать, что она заболела значительно раньше. Вы знаете, что у Лиды начался, как мы тогда думали, диабет. В первое время врачи были в этом уверены, но вскоре наблюдения показали, что это не обычный диабет. Болезнь проходила несколько иначе, чем это бывает. Появилось подозрение на рак, хотя в данном случае мы не имели типичного проявления симптомов рака. Врачи спорили между собой, а больную пока уверяли, что у нее легкая форма диабета. Рак желудка, печени и других внутренних органов в большинстве случаев можно определить только после хирургического вскрытия. К сожалению, этого в данном случае мы сделать не могли. Я считал, что мы имеем дело с легкой формой рака поджелудочной железы. Со мной не соглашались, и это привело к тому, что иногда больной позволяли нарушать необходимый режим, а она слишком увлекалась работой. Разумеется, ни Лиде, ни ее родным мы ничего не говорили о наших подозрениях, а только угрожали последствиями диабета. Я думаю, что это было правильно…

Аркадий Михайлович схватил Барабаша за руки:

— Юрий, неужели ее нельзя спасти?

Барабаш легонько отстранил профессора, прошелся по комнате, потом остановился у стола и что-то прошептал. Тогда я не разобрал его слов, но после, вспоминая эту минуту, почему-то был уверен, что он пробормотал:

— Проклятое время!.. Почему оно так быстро идет? Я еще не закончил своих опытов.

Профессор не сводил с него глаз. Барабаш тихо сказал:

— Положение безнадежное. Но мы должны сделать все, чтобы оттянуть конец.

— Как же она будет мучиться! — проговорил, словно обращаясь к самому себе, профессор.

— Я дал ей морфий, и она спит, — сказал доктор и вышел.

Под окном гостиницы загудела сирена. Прибыла санитарная машина. Мы направились вслед за Барабашем, чтобы помочь вынести Лиду.

Прислонившись плечом к косяку окна, на нас смотрел бледный Ярослав Макаренко.

Санитары с носилками вошли в комнату больной и минут через десять вынесли ее. Рядом с носилками шли Барабаш и сестра, мы с Аркадием Михайловичем замыкали шествие.

Выходя, я оглянулся. Макаренко, не меняя положения, словно окаменев, оставался на том же месте, возле окна.

На улице нас встретил только что приехавший на своей машине Кротов. Он тоже встревожился и хотел знать, что случилось. Доктор коротко объяснил, что у Лиды, очевидно, какое-то воспаление. Начальник участка был так любезен, что взял профессора и меня к себе в машину и повез на аэродром следом за санитарным автомобилем. Он хотел там, на месте, распорядиться, чтобы самолет отправили возможно скорее.

Было еще темно. Высоко в небе ярко горели звезды. Безветренная погода обещала больной и ее провожатым спокойный перелет.

На аэродроме все было уже готово, и никаких дополнительных распоряжений Кротова не понадобилось. Санитарный автомобиль подъехал к самолету. Наскоро укрепили койку и перенесли Лиду в кабину. Там она неожиданно пришла в сознание, тихо застонала и позвала меня. Барабаш и Аркадий Михайлович о чем-то разговаривали с пилотом. Я склонился к больной.

— Олекса Мартынович, что со мной? — спросила она.

— Пустяки, приступ аппендицита, — солгал я.

— А куда меня отправляют?

— В Иркутск. Вам необходима операция.

— Вы Ярослава видели?

— Он провожал вас, когда мы выходили из гостиницы.

Лида закрыла глаза и снова тихо застонала. В это время заработали моторы. Их шум мешал разговаривать. В кабину вошел Барабаш. Я пожал ему руку и вышел из самолета.

Через несколько минут темная масса самолета оторвалась от земли и исчезла в предутреннем сумраке.

Мы снова сели в автомобиль Кротова.

Профессор глубоко задумался. Кротов высунул голову в окошечко и курил папиросу.

Я думал о Макаренко. Неужели он знает, чем больна Лида?

Вернувшись в гостиницу, я постучал к главному инженеру туннельных сооружений, но никто мне не ответил. На мой вопрос дежурный швейцар сказал, что инженер куда-то ушел.

— Должно быть, поехал в управление.

Светало. Спать мне больше не хотелось, и я медленно пошел к управлению участка.

Там, как всегда, кипела работа, не существовало разницы между днем и ночью. Мне сказали, что Макаренко в радиотелефонной будке прямой связи с Иркутском. Я пошел туда, увидел открытую дверь будки и невольно услышал слова Макаренко.

— Скажите Самборскому, чтобы категорически настаивал на строительстве герметических вагонов с установкой для кондиционирования воздуха, — говорил кому-то инженер. — Думаю, что мне немедленно нужно вылететь на Дальний Восток. Пока жду ваших распоряжений.

Очевидно, он разговаривал с Саклатвалой.

Закончив разговор, Макаренко вышел из будки, кивнул мне головой и, не останавливаясь, направился во двор, к подъемной машине.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

1. Последние дни и часы

Два месяца назад прокладка Глубинного пути была закончена. Конечные станции уже готовились к приему сквозных поездов. Спешно завершалось шлюзование секторов между подземными станциями. На нескольких отстающих участках кончали цементацию. Рабочие-путейцы проверяли рельсы.

Между Востоком и Западом широко развернулось соревнование на право пустить по всему подземному пути первый поезд. Пробные поезда на отдельных участках уже ходили, развивая при этом значительные скорости.

На одном из таких «местных» поездов академик Саклатвала впервые проехал из Иркутска до станции Глубочайшей — так называлась станция, расположенная там, где еще недавно находилась девятьсот двадцать пятая шахта. На Глубочайшей начальнику строительства рапортовали инженер Кротов и профессор Довгалюк. Первый показал оборудование своего участка и громадные глубинные сооружения вокруг вокзалов, второй — молодую траву и еще небольшие тропические деревца, появившиеся в подземельях.

Во время этой поездки Саклатвалу сопровождали Черняк и я. Но на этот раз мы уже не были единственными представителями прессы: с нами ехали десятка два корреспондентов, представляющих самые большие газеты Советского Союза. Не обошлось и без фото- и кинорепортеров. Последние беспрерывно жгли магний, ослепляли нас юпитерами и носились со своими аппаратами и штативами по всем закоулкам.

Академик и инженер были очень заняты, а потому обстоятельно рассказывать обо всем, что интересовало наших коллег, пришлось Антону Павловичу и мне. В первое время мне нравилось выступать в роли гида на Глубинном пути. Кстати, немного спустя после катастрофы в шахте я увлекся изучением литостата, добился звания помощника машиниста-литостатчика и два месяца вместе с Тарасом Чутем работал под руководством Гмыри и Набокина. Таким образом, я имел основания считать себя непосредственным строителем туннеля и мог рассказать журналистам значительно больше, чем Черняк. Но чем дальше, тем больше обязанности экскурсовода начали утомлять меня и, наконец, просто надоели. Вот когда я понял деловых людей, к которым часто пристают с просьбой дать интервью!

Ехал я на девятьсот двадцать пятую шахту очень охотно, так как с нею было связано много воспоминаний. Кроме того, я надеялся встретить там немало знакомых и друзей и, когда на перроне подземного вокзала попал в объятия Тараса и Набокина, очень взволновался.

Подземелья этой станции были колоссального размера. Несмотря на механизацию и автоматизацию всех процессов, на ней все же работало несколько тысяч человек. Кроме самого вокзала и лифтовых сооружений, здесь были расположены вагоноремонтные мастерские и большой пайрекс-алюминиевый завод.

Мы проезжали по всем подземельям на электродрезине, но, несмотря на то что места мне были хорошо знакомы, я ничего не узнавал. Прежде всего поражало яркое освещение. В большинстве помещений было светло как днем. Идеальная чистота, грандиозность залов, колонн, — все это привлекало взор, несмотря на скупость архитектурно-скульптурного оформления. Здесь уже все было готово для пуска поездов.

Нужно сказать, что многое из того, что мы наблюдали, было непонятно не только мне, но и сопровождавшим нас инженерам. Не говорю уж о журналистах. Последние, особенно когда речь шла о герметизации туннеля и системе однорельсовых путей, которые одновременно могли служить и двухрельсовыми, часто не могли получить удовлетворительные ответы.

Официально им никто ничего пояснить не мог, а неофициально отвечали:

— Макаренковская система. Спросите у него.

Но вот что с некоторого времени очень удивляло меня: я замечал, что несколько выдающихся инженеров, в том числе и Самборский, изменили свое отношение к Макаренко. Неожиданно они стали горячими его сторонниками. Это были единицы, но они занимали на строительстве руководящие посты. Я неоднократно пытался расспросить об этом странном явлении Черняка, но Антон Павлович только пожимал плечами.

Техническим оборудованием станции Саклатвала остался вполне доволен и уделил немалое внимание работам ботаников, или, как он их назвал, подземных лесников.

Гордостью Аркадия Михайловича были первые посадки в огромной пещере, оставшейся после того, как из нее вытекло озеро. Эта пещера долго беспокоила руководителей строительства. Геологи опасались, что она завалится, а это приведет к сейсмической катастрофе. Ставился вопрос о том, чтобы пещеру засыпать во избежание землетрясений. Но даже сами авторы предложения понимали, какая это была бы сложная работа. Профессор Довгалюк предложил сберечь пещеру и насадить в ней подземный лес. Инженеры составили проект цементирования и закрепления потолка пещеры специальными колоннами, и после тщательных расчетов, сделанных экспертами, управление строительства согласилось с профессором Довгалюком.

Аркадий Михайлович показал нам пещеру. Объем ее достигал сорока миллионов кубометров, высота в некоторых местах доходила до сорока метров. Крепкий базальтовый потолок подпирали сотни металлических и каменных колонн, дно было засыпано грунтами, необходимыми посаженным растениям. Пока что пещера, освещенная электрическими солнцами, выглядела, как большое поле, покрытое высокой зеленой травой.

Мы с наслаждением вдыхали свежий воздух, запах цветов. Мне вспомнились цветы, выращенные Аркадием Михайловичем у себя в солярии. Напоминанием о солярии был еще один объект на подземном поле. У выхода из туннеля мы встретили чистенького плотного человека в зеленой форме подземного лесника.

— Это товарищ Черепашкин, — отрекомендовал его Аркадий Михайлович.

— Тот самый? — спросил Черняк.

— Я Семен Иванович, — вмешался в разговор Черепашкин.

Да, это был в прошлом управляющий домом, а теперь комендант подземных зеленых насаждений. Немного позже профессор рассказал, как этот маньяк появился здесь. Вскоре после того, как Томазян освободил Черепашкина из-под ареста, управдом телеграфировал к себе на работу и получил извещение, что уволен за бессмысленные поступки и выезд в Сибирь.

— Он пришел ко мне, — рассказывал профессор Довгалюк, — и так плакался на свою судьбу, так просил ему помочь, так раскаивался в своих поступках, что мне в конце концов стало жаль чудака…

Черепашкин заметно изменился: такой же несуразный, как и раньше, он был очень услужлив и вежлив со всеми окружающими. Он шел вслед за нами, прислушивался к каждому нашему слову, выполнял, хотя его и не просили, каждое наше желание.

Аркадий Михайлович и Тарас водили нас между грядками, на которых поднимались небольшие, только что посаженные деревца. Это была рассада деревьев для подземных садов. Здесь выращивались разные породы пальм, эвкалипты, мимозы… Но не меньше этих субтропических растений Аркадия Михайловича интересовали обыкновенные дубы, грабы, осока, береза, яблони, груши, вишни и черешни.

— Мы будем их выращивать на меньших глубинах, где температура умереннее, — пояснил ботаник.

— А что вы думаете о помидорах, картофеле и других овощах? Хорошо бы поставлять их нашим подземным столовым и буфетам, — заметил Саклатвала.

— Думаю и об этом, хотя опыты еще не закончены. Мы пробуем также выращивать арбузы и дыни. Вот людей мне не хватает. Все увлекаются техникой, а о ботанике мало кто думает, — жаловался Аркадий Михайлович.

— Энергичнее подбирайте себе помощников, — рекомендовал Саклатвала, — а мы поможем вам средствами и этой самой техникой. Ну, а вы, юноша, кем хотите быть — техником или ботаником? — обратился он к Тарасу.

Тарас смущенно ответил, что еще колеблется, чему отдать предпочтение, но во всяком случае решил посвятить свою жизнь изучению и освоению подземных глубин.

Академик взял мальчика под руку и несколько минут ходил с ним по дорожкам плантации, расспрашивая об успехах в учебе, о планах на ближайшее будущее.

— Видишь, Тарас, — сказал он, — кое-что из твоей идеи о подземной дороге осуществилось. Инженеры претворили детскую фантазию в реальность. Но нельзя жить одними фантазиями. Нужно учиться осуществлять их.

— Но моя фантазия еще окончательно не осуществлена.

— Как так?

— Я мечтал, что поезда будут ходить не параллельно земной поверхности, а напрямик. Тогда они двигались бы быстрее самолета.

— Советую тебе мечтать о другом. А с какой скоростью будут ходить наши поезда, увидим, — загадочно ответил академик, улыбаясь и обнимая мальчика.

После обхода подземных садов начальник строительства посоветовал Аркадию Михайловичу ехать в Москву или в Тихоокеанск, чтобы принять участие в первом рейсе подземного экспресса.

— Угадайте, кто завоюет первенство — Восток или Запад, — тогда участие в первом рейсе вам обеспечено.

Ботаник и его секретарь долго не могли решить, куда им ехать. Аркадий Михайлович предлагал ехать в Москву.

— Там обязательно закончат раньше, — уверял он. — Первый поезд пойдет оттуда.

По мнению Тараса, первый поезд должен был выйти из Тихоокеанска. Наконец решили, что Аркадий Михайлович отправится в Москву, а мы с Тарасом на Восток — к Тихоокеанску.

* * *

Мы прибыли в Тихоокеанск в торжественный день. С утра на вокзале подземной железной дороги, выходившем здесь почти на поверхность, стоял электропоезд, составленный из двадцати пяти металлических вагонов.

Дул сильный ветер, и на море свирепствовал шторм. Высокие волны бились о набережную. Город, который был заложен здесь совсем недавно, уже разросся многоэтажными домами, многочисленными улицами. Из-за ветра самолеты в тот день не вылетали, пароходы не заходили в бухту, и город поддерживал связь с внешним миром лишь с помощью радио, телеграфа и телефона.

На площадях, на перекрестках улиц, на высоких домах виднелись огромные щиты с показателями соревнования подземного строительства между Западом и Востоком.

В двенадцать часов дня на щитах можно было видеть следующие цифры: Запад — 99,87 %, Восток — 99,86 %. Восток отставал от Запада. Сведения о ходе соревнования вывешивались каждый час. Толпы любопытных у щитов все возрастали.

Шли последние часы работ в туннеле.

Кто победит? Кто получит право пустить первый поезд?

Этот вопрос волновал все население города, да, вероятно, и население целой страны.

В час дня Запад имел 99,91 %, а Восток — 99,89 %.

Наши шансы поехать первым поездом явно падали. Мы напряженно следили за показателями и слушали сообщение по радио. Громкоговорители передавали, что в восточном секторе задержалась сдача вентиляционных шлюзов, в то время как в западном проверен последний метр пути.

Тарас волновался, но не терял веры в победу коллектива восточной зоны.

В три часа дня цифры были таковы: Запад — 99,96, Восток — 99,95. Репродукторы извещали, что в восточном секторе закончен прием шлюзов. Восток усилил темпы, но все же отставал от Запада.

Мы утешали себя тем, что поезд, который пойдет с Востока на Запад, все равно опоздает по сравнению с поездом, идущим навстречу. Формально поезд с востока потратит больше времени, чем встречный. Путешественники вокруг света, когда идут с востока на запад, теряют сутки и наоборот, идя с запада на восток, выигрывают сутки. Впрочем, утешать себя этим особенно не приходилось. Через несколько часов должно было закончиться соревнование на право двинуться в путь минутой раньше, потому что только в этом заключалась разница. Тот или другой поезд мог выйти только тогда, когда туннель будет готов на всем протяжении.

В четыре часа дня новые цифры на щитах возвестили, что оба сектора имеют одинаковые показатели — 99,99 %. Тарас прямо-таки дрожал от нетерпения.

— Неужели закончат вместе? — взволнованно спрашивал он меня.

Мы не двигались с места, нетерпеливо ожидая появления на щитах цифры 100. Но она не появлялась. Работы в туннеле еще не закончились.

Собственно говоря, я прекрасно понимал, что все работы фактически закончены и идет приемка туннеля инспекторской комиссией. В Иркутске, в штабе строительства, принимают с разных участков туннеля последние сообщения технических инспекторов и дают указания исправить незначительные мелочи.

Вдруг в четыре часа тринадцать минут на щите показателей появилась надпись: Восток — 100 %, Запад — 99,99 %. Восток победил.

2. Поезд Тихоокеанск — Москва

По радио объявили, что первый пробный экспресс выходит из Тихоокеанска в пять часов дня по местному времени, а из Москвы ровно через минуту после этого, то есть в десять часов одну минуту по московскому времени.

Тарас бросился к своему вагону так быстро, что я едва поспевал за ним.

Вокруг звучали крики «ура» и гром многочисленных оркестров.

Мы очень обрадовались, когда увидели в своем купе Набокина. Приятно было, что его премировали поездкой в Москву в первом экспрессе.

— Ого-го, старые друзья снова собрались! — сказал он, здороваясь.

— А как это вы раньше нас попали в вагон? — поинтересовался Тарас.

— У меня проводник знакомый…

— И тут протекция! — засмеялся я.

— Да нет, я пошутил, — засмеялся и Набокин. — А что проводник у меня знакомый, это правда. Я с ним еду из Глубочайшей. Поезд формировался там.

— Так вы уже свой человек здесь, — заметил я.

— Почти…

Наше купе было четырехместное. Четвертый пассажир пока не появлялся. Мы старались угадать, кто будет четвертым, и, открыв дверь в коридор, всматривались в пассажиров, которые входили в вагон и разыскивали свои места…

Я знал, что большей частью это были участники строительства Глубинного пути и лучшие люди с различных предприятий и из Красной армии, для которых поездка первым поездом через весь туннель являлась наградой за отличную работу. Однако, сколько я ни смотрел, среди пассажиров нашего вагона пока не было видно никого из знакомых.

Скоро все места в вагоне были заняты, но к нам в купе никто не входил.

— Где же четвертый пассажир? — интересовался Тарас.

— Это какой-нибудь оригинал, — высказал я предположение. — Вероятно, он хочет быть первым, кто опоздает на подземный экспресс.

— А может быть, на это место не выдан билет, — заметил Набокин.

Я показал ему местную газету, в которой сообщалось, что на билеты в первом поезде было подано сто семьдесят три тысячи восемьсот девяносто девять заявок. Понятно, что ни одного свободного места остаться не могло.

Тарас открыл окно, высунулся и разглядывал собравшихся на перроне провожающих.

Весь перрон был заполнен людьми. Где-то, в голове поезда, возле электровоза проходил короткий митинг. Там выступали с речами, и после каждой речи звучала музыка. На перроне суетились люди с цветами и пакетами в руках. Одни передавали московским знакомым приветы, посылки и письма, другие условливались о будущих встречах. Но все, и пассажиры и провожающие, с явным нетерпением ожидали, когда наконец тронется поезд.

Вдруг зазвенел звонок, и окно, в которое мы выглядывали, начало само медленно закрываться.

— Предупреждение, — сказал Набокин.

В четыре часа пятьдесят семь минут второй резкий звонок оповестил, что закрываются двери вагонов. Над головами у нас что-то стукнуло — и сейчас же зажглось электричество. Наш спутник, уже имевший опыт путешествия в таком поезде, на всякий случай схватился за полочку.

— А то как рванет с места, ударитесь.

Но опасения оказались напрасными. Машинист, как видно, уже освоил машину.

Ровно в пять часов поезд медленно двинулся и сразу же начал набирать скорость.

Я посмотрел на циферблат висевшего в купе измерителя скорости. Стрелка показывала 39. Но вот она пошла вверх: 56, 61, 73, 84… На этой скорости поезд мчался минут пять. Но машинист снова начал увеличивать скорость. Вот она достигла ста двадцати четырех километров. Теперь поезд проходил километр за тридцать секунд, то есть скорость его равнялась скорости плохонького самолета.

Само по себе это еще не было чем-нибудь необыкновенным. Опытные поезда проходили и двести километров в час, но с такой скоростью они шли только несколько минут. А тут не предвиделось ни одной остановки на протяжении восьми тысяч километров. Даже поверить трудно!

Пассажиры слышали только легкий шум, звяканье и какое-то потрескивание. Иногда немного качало. Это свидетельствовало о некоторых незаметных для глаза неровностях в отдельных местах подземного пути.

Тарас с любопытством разглядывал все вокруг и счастливо улыбался.

Мы занимали небольшое купе. Мягкие диваны и стены. Пол устлан толстым ковром. Даже потолок был обтянут чем-то мягким. Все это делалось для того, чтобы предохранить от удара в случае внезапной остановки или ускоренного торможения.

В вагоне поддерживалась ровная температура в двадцать градусов. Воздух был чист, приятен, словно после ночной грозы. Это действовала установка искусственного климата. Ни жары, ни холода, ни головной боли от спертого воздуха никто не чувствовал.

Я знал, что шло немало дискуссий по поводу постройки вагонов для поездов на Глубинном пути. Почти все отвергали план Макаренко, предложившего герметичные вагоны с кондиционированным воздухом. Особенно горячо возражал против них в свое время Самборский. Но неожиданно он изменил свои взгляды и стал сторонником таких вагонов, как и вообще всего, что предлагал Макаренко.

В Соединенных Штатах Америки на железных дорогах уже давно ходили вагоны с искусственным климатом. Но вагоны на Глубинном пути были совсем другой конструкции. Их стены, пол и крыша имели специальную изоляцию, чего не было в американских вагонах. Воздух не поступал прямо в устройства для кондиционирования, а хранился под большим давлением в специальных стальных баллонах. Именно поэтому эти вагоны стоили очень дорого — втрое больше стоимости вагонов американского типа. Но Макаренко, отстаивая свои вагоны, доказывал, что в случае обвала или появления в туннеле ядовитых газов пассажиры смогут прожить больше недели в полной изоляции от внешнего мира. Правда, подавляющее большинство инженеров не соглашались с Макаренко и считали это расточительством.

В конце победил Макаренко, потому что его активно поддерживал Саклатвала, а последнее слово было за академиком, которому правительство предоставило широкие полномочия.

В каждом купе имелись регуляторы: с их помощью пассажиры могли изменять температуру воздуха в достаточно широких пределах. Тарас не мог отказать себе в удовольствии позабавиться этими краниками. За полчаса он успел нас заморозить, а потом устроить баню. Наконец мы общими усилиями отрегулировали температуру.

Специальная доска с циферблатами показывала скорость и местонахождение поезда; были в купе также полочки для книг, для шахмат, радиоприемник с наушниками и даже маленький телевизор. Мы подробно осмотрели помещение.

Часа через два после отхода поезда послышался стук в дверь, и к нам вошла девушка в белом халате.

— Может быть, вы хотите заказать легкую закуску или какие-нибудь напитки? — предложила она.

— Мне бы не легкую, — ответил Набокин, — мне бы поосновательнее.

— Тогда попрошу в ресторан.

— А как туда пройти? — спросил Тарас.

— Ваш спутник хорошо знает дорогу, — ответила девушка и улыбнулась Набокину, которого, очевидно, видела не впервые.

— А мы и забыли, что вы здесь старожил, — сказал я Набокину.

— В таком случае, пойдем в ресторан, — предложил Набокин.

Мы не возражали.

Набокин позвонил по телефону в ресторан и спросил, имеются ли свободные места. Нас пригласили прийти.

— Идемте, — сказал наш проводник и вывел нас в коридор, а потом в тамбур.

Всюду двери закрывались герметически, переходы из вагона в вагон были специально оборудованы.

Мы прошли через восемь вагонов и попали в клуб. Пассажиров здесь было мало: один угол заняли любители шахмат и домино, в другом несколько друзей коротали время в приятной беседе.

За вагоном-клубом шел вагон-ресторан. Немного более широкий и значительно более длинный, чем обычные железнодорожные вагоны-рестораны, он весь был залит электричеством и напоминал оранжерею, столько в нем было цветов и пальм. Тарас заметил, что это, по всей вероятности, влияние ботанических идей Аркадия Михайловича. На столах стояли сифоны с минеральной водой, вазы с фруктами, конфетами и печеньем.

Едва подали первое блюдо, как подошел метрдотель и сказал, что Тараса и меня вызывают к радиотелефону. Мы поспешили к будке, находившейся в конце вагона, и взяли телефонные трубки, чтобы слушать одновременно.

— Вы у телефона? — послышался вопрос.

— Да.

— Сейчас будете разговаривать.

Через мгновение знакомый голос позвал:

— Тарас! Тарас! Олекса Мартынович!

Голос принадлежал Аркадию Михайловичу.

— Я! Я! — отозвался Тарас. — Вы откуда говорите?

— Из поезда номер два. Москва — Тихоокеанск. Олекса Мартынович, вы слушаете? Поздравляю с победой тихоокеанцев. Передайте в Москве от меня привет. Там вас ждет Черняк. Он устраивает в честь вашего приезда сбор старых друзей. К сожалению, я не смогу на нем быть…

— Мне ждать вас в Москве или возвращаться в Тихоокеанск? — спросил Тарас.

— Приезжай на плантации Верхнего озера. Там мы с тобой попрощаемся, потому что ты и так опаздываешь в школу.

— Аркадий Михайлович! — крикнул я. — Вы уже обедали?

— Вчера обедал, а сегодня собираюсь завтракать.

— Простите, я забыл, что у нас разное время. Ну, а вы передайте привет Тихоокеанску, с которым мы только что распрощались.

Разговор пришлось окончить, так как нашлось немало желающих поговорить со своими друзьями и знакомыми.

Мы хорошо пообедали, послушали музыку, сыграли в клубе на бильярде, потом вернулись в свое купе и легли спать. Я сразу же уснул. Снились разные приключения, бесконечная россыпь цветов, освещенные солнцем подземные вокзалы и солярий Аркадия Михайловича на улице Красных ботаников.

А поезд все мчался, не останавливаясь и не уменьшая скорости.

Не знаю, сколько я спал, но, когда проснулся, увидел над собой чьи-то свисающие с полки ноги. Это был четвертый пассажир.

«Откуда он взялся? — не веря своим глазам, подумал я. — Ведь поезд не останавливался и он не мог сесть на какой-нибудь станции».

Заинтересованный новым спутником, я высунулся и посмотрел вверх. Представьте, как приятно я был изумлен, когда увидел там инженера Кротова.

3. Опыты Кротова

— Как, вы здесь? — глядя во все глаза на инженера, спросил я.

— Как видите, — улыбаясь, ответил он.

— Это ваше место?

— Разумеется, мое, если я здесь.

— Нет, позвольте… Это вы четвертый пассажир?

— Да. Я забронировал себе место.

— Так почему же мы не видели вас в Тихоокеанске?

— Потому что меня там не было. В ваш поезд я сел только полчаса назад.

— Но ведь мы нигде не останавливались?

— А зачем останавливаться? Это ведь экспресс прямого сообщения. До Москвы он нигде не останавливается.

И Кротов стал объяснять мне, что сейчас проводятся опыты с посадкой и высадкой пассажиров на полном ходу поезда. Кротов принимал участие в этих опытах и рассказал, как это делается: на станциях специальные вагоны с пассажирами двигаются параллельно главной колее, набирают скорость, равную скорости поезда, и, поравнявшись с поездом, прикрепляются к заднему вагону. Пассажиры из специального вагона переходят в поезд, а те пассажиры из поезда, которым нужно выходить, идут в этот вагон. Вагон отцепляется, продолжает двигаться самостоятельно и останавливается на ближайшей станции, чтобы потом вернуться назад с поездом противоположного направления.

— Почему же до сих пор никто не говорил мне об этих опытах? — спросил я, досадуя, что не попал в экспресс таким оригинальным способом.

— Во-первых, это говорит о том, что вы плохо знакомы со службой движения, а еще о том, что наша служба движения очень скромна и никогда не рекламирует своих замыслов.

— Об этом даже на заседаниях совета никогда не упоминалось.

— Там о многом не упоминалось.

— Например, о чем еще?

— Там почти не обсуждалась, скажем, организация эксплуатации туннеля…

Оставив пререкания, я попросил Кротова рассказать об опытах, в которых он принимал участие, достал блокнот и карандаш и кратко записал его рассказ.

Инженер слез с полки и сел возле меня. Тарас и Набокин крепко спали, и мы не стали их будить.

Я уже упоминал, что начиная с первой встречи с Кротовым, еще за границей, у меня сложилось о нем самое лучшее представление. Это был человек спокойный, разумный, немного флегматичный, но способный действовать быстро и решительно. Беседовать с ним было всегда интересно. Теперь мы сидели и перебирали события последних лет. Общая работа, общие воспоминания — что может крепче связать между собою людей?

— Послушайте, друг, — обратился я к Кротову. — Вот строительство этого гигантского подземного пути закончено. Мы едем с вами в первом поезде прямого сообщения. Борьба за Глубинный путь стала уже историей. Вы помните конфликт между Макаренко и почти всем коллективом строителей? Мне и до сих пор непонятно, почему Макаренко вышел из этой борьбы победителем. Особенно мне хотелось бы знать, почему Самборский вдруг стал защитником герметичности туннеля.

Инженер слушал меня внимательно и серьезно, но мне показалось, что во взгляде его таится ирония.

— Вы знаете, — сказал он, — что я всегда был сторонником герметизации туннеля. Прежде всего меня, специалиста по пневматическим и вентиляционным установкам, привлекали колоссальные масштабы хозяйства на Глубинном пути. Во-вторых, я понимал целесообразность затрат, против которых все возражали. В-третьих, ближе узнав Макаренко, наблюдая его работу, я через самое непродолжительное время пришел к выводу, что этот человек действует правильно и знает, чего хочет, хотя и не всегда излагает свои мысли достаточно ясно и вразумительно. Вот почему я целиком стал на его сторону.

— Почему же все было ясно вам, так сказать, рядовому инженеру, и непонятно академикам и профессорам? Помните, как они выступали в Иркутске на заседании совета строительства? Наконец, почему Самборский вдруг изменил свои взгляды? Что его убедило?

Собственно, я подозревал, что заставило Самборского изменить свои взгляды. Я связывал новую точку зрения энергетика с телеграммой, которую я поднял с пола в его номере в гостинице шахты Глубочайшая. Мне живо вспомнился разговор двух инженеров и мой наблюдательный пункт у окна. Но рассказывать обо всем этом Кротову я не хотел.

— Что касается «рядового» инженера, то это, может быть, свидетельствует, что он не совсем рядовой, — смеясь, заметил Кротов. — Простите такую самоуверенность. А Самборский… Самборский просто в конце концов понял ошибочность своей точки зрения и, как человек честный и принципиальный, сделал все, чтобы загладить вред, причиненный его выступлениями против Макаренко.

Кротов явно не хотел говорить откровенно и дипломатически вывернулся. Не мог я поверить, что он ничего не знает о разговоре между Макаренко и Самборским. Ведь Кротов был с обоими инженерами в прекрасных отношениях и теперь всюду о нем говорили как о третьем ближайшем помощнике Саклатвалы. Чувствуя обиду на Кротова за его нежелание поделиться со мной, я прекратил разговор на эту тему и спросил, не слышал ли он что-нибудь о Лиде Шелемехе.

Нужно сказать, что я не видел Лиду с того времени, как ее увезли самолетом из Глубочайшей в Иркутск, где должен был состояться консилиум. Я знал, что оттуда ее перевезли в лечебницу под Москвой, где Барабаш перед этим проводил какие-то опыты. Операцию девушке еще не делали, а лечили иными методами.

Воспоминания о Лиде вызвали у меня гнетущее настроение. Очень больно, когда ожидаешь несчастья и не в силах предотвратить его.

Кротов рассказал все, что слышал о Лиде от Аркадия Михайловича. Старый ботаник регулярно переписывался с Барабашем и с самой Лидой и, разумеется, был осведомлен о положении больной лучше, чем кто-либо из наших знакомых на Глубинном пути.

— Состояние Лидии Дмитриевны не улучшилось, — рассказывал Кротов. — Ее лечат при помощи рентгена, применяют радий и мезаторий, хотя Барабаш больших надежд на это лечение не возлагает. Некоторые хирурги предлагали хирургическое вмешательство, но он его категорически отклонил. Больной до сих пор говорят, что у нее диабет, — и она настаивает, чтобы ее перевезли на Кавказ. Но перевозить ее сейчас совершенно невозможно. Ей необходим абсолютный покой. В своих последних письмах к Аркадию Михайловичу она пишет, что сомневается, диабет ли у нее. Но, к счастью, она далека от мысли, что больна такой страшной болезнью. Барабаш все же не теряет надежды. Различные медицинские светила уже несколько раз определяли срок, когда наступит конец, но до сих пор удавалось оттянуть печальную развязку. Собственно, чья это заслуга — врачей или организма больной, — трудно сказать. Барабаш продолжает экспериментировать, ищет новые препараты, способные уничтожить раковую опухоль, не нарушая здоровой ткани тела. Такие эксперименты, как известно, проводятся различными исследователями уже десятки лет, но пока ничего утешительного мы не имеем. Лидия Дмитриевна очень похудела, ослабла и часто целыми днями лежит в полубессознательном состоянии. Усилились боли. Аркадий Михайлович сильно волнуется. Он даже хотел ехать к ней. Я отговорил его. Ведь там он ничем не поможет, а здесь, погруженный в свою работу, меньше думает о девушке… Родителям до сих пор ничего не сказали, но брат, кажется, знает. Он ее часто навещает…

Я выслушал Кротова, не перебивая, вздохнул и больше ни о чем не спрашивал.

— А наши спутники крепко спят, — заметил, поглядывая на Тараса и Набокина, инженер. — Вы, искатели приключений, собрались здесь, как я вижу, старой компанией…

Кротов намекал на катастрофу в Северной штольне. Мы заговорили об этой катастрофе, о Догадове, и я спросил:

— Меня интересует вот что: на всем строительстве Ярослав Васильевич, кроме вас, имел еще сторонника.

— Помню. Это был Догадов.

— Догадов горячо отстаивал герметизацию туннеля. Чем вы это объясняете?

— Не понимаю вас…

— Он не раз старался меня убедить, что Макаренко — гений.

Я пересказал Кротову несколько своих разговоров с Догадовым, когда тот с симпатией говорил о главном инженере туннельных сооружений. Рассказал и о том, чем обосновывал шпион защиту Макаренко.

— Позднее, когда я обдумывал все случившееся, меня больше всего сбивало с толку именно это.

— Когда такой субъект начнет поддерживать честного человека, это может сбить с толку, — задумчиво проговорил Кротов.

— Но почему же он его поддерживал?

— Вероятно, это было ему полезно, отвечало интересам хозяев, которым он служил… Скорее всего, они ошибались в Макаренко и считали, что его идеи повредят строительству. Не понимая существа дела, они приказали Догадову всюду проповедовать необходимость герметизации туннеля. Они, вероятно, были убеждены, что герметизация приведет к краху строительства.

— Вы полагаете, что Догадов и его хозяева просчитались?

— Несомненно!

— А скажите, — спросил я помолчав, — как получилось, что вы приняли участие в аресте Догадова? Неужели у вас были какие-нибудь подозрения, когда он организовал в штольне спасательные работы?

— Напротив, тогда он мне нравился. Кто мог подумать, что его кипучая деятельность была только одним из способов маскировки?.. Но он сильно мне не понравился, когда занялся так называемыми палеонтологическими разведками. Я даже хотел запретить ему спускаться в шахту. Однако во время наводнения я вновь стал думать о нем значительно лучше. Кто же знал, что он не палеонтолог, а шпион!.. Когда Томазян в то утро сказал, что я должен помочь арестовать палеонтолога, я прямо-таки разинул рот. Следователю нелегко было убедить меня, что искатель старых костей — преступник. Кроме того, он предупредил, что следует ожидать жестокого сопротивления. Так и случилось, как вы помните.

— Кажется, этот искатель здорово стукнул вас локтем, — послышался голос с верхней полки. Это проснулся Тарас и не утерпел, чтобы не вмешаться в наш разговор.

— A-а, юноша, вы уже проснулись? — приветствовал его Кротов.

— Я еще не уверен в этом. Может быть, вы просто мне снитесь. Откуда вы взялись?

С этими словами Тарас соскочил на пол и подал инженеру руку.

Почти одновременно с Тарасом проснулся и Набокин. Кротову снова пришлось рассказать, как он попал в поезд, причем Тарас и Набокин все время требовали самых подробных объяснений.

Мы заказали в ресторане ужин, включили радио, сообща написали телеграммы друзьям и знакомым.

— Предлагаю, — подал мысль Тарас, — ввести на Глубинном пути специальные билеты для встречи пассажиров со знакомыми, живущими по пути следования поезда. Плата по таксе: минута — три рубля.

— Для этого нужны специальные вагоны-гостиные, — сказал Набокин.

Приближался район Глубочайшей. Кротов начал готовиться покинуть экспресс, и мы загрустили.

Пересадка должна была произойти приблизительно за сто километров от станции. Кротова по радиотелефону известили, чтобы он собирался. Мы втроем отправились его провожать.

Минут за двадцать до пересадки мы все перешли в задний вагон. Последнее купе занимала специальная бригада железнодорожников-электриков, которая обслуживала экспресс и принимала участие в опытах по сцепке и отцепке вагонов на ходу.

На разъезде с окон сдвинулись заслонки, и мы увидели, что рядом с нашим поездом, по параллельной колее, мчится вагон. Он то немного перегонял нас, то отставал. По-видимому, машинист выравнивал ход. Наконец скорость вагона и нашего поезда стала одинаковой. Тогда из дверей вагона выдвинулись мощные металлические лапы и зацепились за дверь нашего вагона. Вслед за лапами протянулась сетка, а затем и доска, которая, как мостик, соединила оба вагона.

— Готово. Можно переходить, — сказал Кротов. — Ну, я вас не приглашаю с собой, так как все это должно делаться быстро. Надеюсь, скоро увидимся. А вас, Олекса Мартынович, прошу специально приехать ко мне в Глубочайшую. Вероятно, тут вскоре произойдут очень интересные события, и вы сумеете получить исчерпывающие ответы на вопросы, которые предлагали мне сегодня.

Больше разговаривать было некогда. Мы пожали друг другу руки, и Кротов перешел в электровагон. Его сопровождали несколько железнодорожников. Доска, соединявшая тамбуры, задвинулась обратно в тамбур электровагона, потом невидимая рука потянула и убрала сетку, и, наконец, металлические лапы отпустили дверь нашего вагона и вернулись на свое место. Еще две-три секунды мы видели через окно Кротова, но вот электровагон начал отставать, и перед нами замелькала темная стена туннеля. Наше окно закрыла легкая металлическая заслонка, и мы снова очутились в герметически закупоренной коробке.

— Нельзя ли нас тут законсервировать на тысячу лет, — поинтересовался Набокин, — а потом показывать, как допотопных животных?

Нужно было возвращаться на свои места. Итак, мы снова в купе втроем. До Москвы оставалось ехать еще немало. Можно было хорошо выспаться. Я заметил, что, приближаясь к Байкалу, поезд пошел еще быстрее. Теперь его скорость достигала ста пятидесяти трех километров в час. Не имело ли значения то, что здесь подземная Ангара могла большую часть своей энергии отдать в провода Глубинного пути?

На этот вопрос никто не мог мне ответить.

4. Встреча друзей

В новом доме на улице Завоевателей глубин Антон Павлович Черняк занимал две огромные комнаты. Сегодня он принимал своих близких друзей. Это были преимущественно люди, связанные с проектированием и строительством туннеля Москва — Дальний Восток… Антон Павлович воспользовался пребыванием в Москве в этот день нескольких людей, которые давно знали друг друга, но очень редко в последнее время виделись.

В восьмом часу вечера начали собираться гости. Мы с Тарасом приехали одними из первых. Вслед за нами появились Самборский, Макуха и еще несколько человек. Хозяин поздравил гостей с успехами и просил усаживаться где кому нравится. Все делились впечатлениями о Москве, в которой давно не были, вспоминали работу в туннеле, различные приключения, давно решенные споры. Много шутили, смеялись.

Когда появился полковник Шелемеха, всем стало еще веселее. Мой друг очень быстро продвигался по службе. Ведь всего три года назад он был только майором!

— Ох, друзья, едва вырвался! — сказал полковник, обнимая меня и Тараса и здороваясь с остальными. — В моем распоряжении два часа. На это время я, так сказать, ваша собственность.

— Станислав, — обратился я к нему, — я страшно соскучился по тебе. И вообще у меня к тебе миллион вопросов.

— Ну, разумеется, как всегда! — засмеялся он. — Разве журналист может не спрашивать?

В самом деле, я был чрезвычайно рад этой встрече. При первой возможности я отвел летчика в угол и начал расспрашивать его о здоровье Лиды. Но, кроме того, что мне было известно от Кротова, я не услышал ничего нового. Разве что после разговора со Станиславом мне стало ясно, что положение еще тяжелее, чем представлял себе Кротов. Конца ожидали буквально в ближайшие дни.

Станиславу, очень любившему сестру, было тяжело говорить о ней. Я почувствовал угрызения совести за то, что затеял такой печальный разговор, и был очень благодарен Черняку, когда тот пригласил гостей к столу.

— Прошу, прошу, — обращался к каждому из нас Антон Павлович.

Вскоре все разместились за большим столом.

— Среди нас кое-кого не хватает, — сказал Самборский, оглядывая присутствующих. — Я предлагаю поднять бокал за…

— …за Ярослава Васильевича! За Аркадия Михайловича! — закричали все, сразу догадавшись, кого имеет в виду Самборский.

В это время в дверь постучали.

— Войдите, пожалуйста! — пригласил хозяин.

Все обернулись. На пороге показался Томазян.

— Простите, что опоздал, — сказал он. — Меня задержало дело, которое, вероятно, интересует и всех вас.

— Садитесь скорее к столу, — перебил его Черняк. — А о деле успеете рассказать.

Следователя окружили. Он попросил стакан воды и, спокойно поглядывая на любопытные лица друзей, сказал:

— Я закончил следствие о Догадове. Его дело уже передано в суд.

— Кто же он все-таки? — спросил, глядя на Макуху, Самборский. — Опытный палеонтолог?

— Да, — ответил Томазян, — только он специалист не по изучению кладбищ допотопных животных, а по созданию кладбищ советских людей. Он — агент капиталистического государства. Даже не одного, а двух. Наконец-то он признался, хотя я думаю, что кое-каких сведений он все же не дал. Он признавался только тогда, когда возражать против наших доказательств было совершенно немыслимо.

— Он каялся? — спросил Черняк.

— Нет. О раскаянии не может быть и речи… Он приехал специально для подрывной работы. Если верить ему, то сообщников и помощников он не имел, кроме, конечно, тех, через кого он поддерживал связь со своими шефами. Я думаю, товарищи, что некоторым из вас не особенно приятно вспоминать, как этот Догадов водил вас за нос, а мы ему во всем верили. Теперь уже не стоит волноваться, но и забывать не следует, дорогие мои Антон Павлович и Олекса Мартынович… Между прочим, среди нас тут присутствует пострадавший от его рук.

— Это я? — вскрикнул Тарас.

— Да, — кивнул следователь. — Он выбросил Тараса из поезда и почему-то долго не хотел в этом признаться. Но нам удалось собрать необходимые доказательства. Мы даже выяснили, что он получил выговор от своего начальства, так как этот бессмысленный поступок мог выдать его. Он даже признал себя виновным в нападении на Черепашкина. Он оглушил Черепашкина и выпрыгнул вместе с ним из самолета, надеясь получить у чудаковатого управдома нужные сведения, так как заметил у Черепашкина записку, касающуюся Довгалюка… Он выпытал все, что мог, но это дало ему немного. Дальше показания Догадова несколько расходятся с показаниями самого Черепашкина. Он не отрицает, что переодел бывшего управдома в свою одежду и обменял документы. Дальше он утверждает, что хотел убить Черепашкина, но, раньше чем он выполнил свое намерение, Черепашкин убежал… Диверсант без особого труда устроился палеонтологом, ему удалось попасть на один из самых ответственных участков туннеля, устроить взрыв и выпустить в шахту воду из верхнего озера. На этом его деятельность была прекращена.

— Для чего это было сделано? — поинтересовался Макуха.

— Этого требовали от него разведки некоторых реакционных государств. Правительства этих государств готовятся к войне с нами и понимают, какое стратегическое значение имеет туннель.

— Может, и не понимают, — тихо сказал Самборский.

— А как он сразу пронюхал о туннеле и о нашей встрече в солярии Аркадия Михайловича? — спросил Макуха.

— Устроившись в редакции «Зари» техническим консультантом, он намеревался добывать сведения о самолетах, в том числе о самолете товарища Шелемехи. Подслушал разговор нашего уважаемого хозяина с профессором Довгалюком, узнал о ваших «вечерах фантазии». Оказывается, позднее физик Гопп, зайдя в редакцию, рассказал об идее подземного пути. Шпион все схватывал сразу и очень хорошо ориентировался. Он там у себя прошел хорошую школу.

— И теперь… — протянул Самборский.

Томазян кивнул головой, показывая, что он понял.

— Его как шпиона и диверсанта будет судить военный трибунал. Он признался, что его настоящее имя Томас Гелл. Ссылаясь на то, что он иностранец, шпион требует иностранного защитника. Разумеется, ему откажут, так как по нашим законам защитником в советском суде может быть только советский подданный.

Некоторое время в комнате царило молчание. Потом Антон Павлович тяжело вздохнул:

— Я чувствую себя достойным всяческого наказания за то, что не сумел раскусить этого субъекта…

— Успокойтесь, — мягко сказал Томазян. — Негодяи часто обманывают честных людей. Вот почему мы ни на минуту не должны забывать о бдительности. Но, — продолжал следователь, — первых значительно меньше, чем вторых, и бдительность не должна превращаться в подозрительность. Надо ценить доверие людей, надо верить в человека. «Человек — это звучит гордо», сказал великий писатель. Мы верим в это и поэтому творим великие дела. Здесь, в вашем кругу, в кругу победителей подземных глубин, я чувствую себя прекрасно, потому что вы утверждаете право человека на гордость.

Томазян провозгласил тост за гордость, и все присутствующие единодушно поддержали его.

Поднялся Самборский. Видно было, что он волнуется.

— Товарищи! — торжественно обратился он к нам. — Сегодня в ночном выпуске последних известий по радио объявят о том, что мы можем назвать тайной инженера Макаренко. Вот почему, с согласия нашего гостеприимного хозяина, я беру на себя смелость рассказать вам эту тайну двумя часами раньше.

Мы сидели очень тихо, когда Томазян рассказывал о Томасе Гелле, но даже внимание, с каким слушали следователя, не шло ни в какое сравнение с той тишиной, что воцарилась, когда Самборский заговорил о тайне инженера Макаренко.

— Товарищи! Мой лучший друг Ярослав Васильевич Макаренко, к сожалению, не может сейчас быть с нами. Несколько часов назад он докладывал на заседании правительства об окончании испытаний Глубинного пути. Вы знаете, что в течение долгого времени почти все считали, что макаренковские принципы строительства туннеля абсурдны. Я сам, к величайшему моему сожалению, выступал против Ярослава Макаренко. Его система строительства казалась нам всем слишком расточительной. Но Ярослав и академик Саклатвала знали, что делали. Знало это и правительство. Знало и поддерживало их. И вот результаты: многократное испытание центральных участков туннеля показало, что поезда там могут двигаться со скоростью до тысячи трехсот километров в час.

Самборский замолк, потом, словно желая подчеркнуть свои слова, повторил:

— Тысяча триста километров в час!

— Не может быть! — вырвалось у Тараса.

— Это правда, мой друг. И разве не об этом ты когда-то мечтал?

— Как же удалось добиться такой скорости? — с изумлением спросил я.

— На этот вопрос вы, вероятно, получите ответ через некоторое время. Я пока что лишь сообщаю вам об этом невероятном факте. Скорость поезда-экспресса на Глубинном пути значительно превышает скорость самого быстрого пассажирского самолета. А безопасность подземного движения, его регулярность, независимость от состояния погоды, изменения температуры и тому подобного оставляют далеко позади транспортную авиацию. Последняя имеет только одно преимущество: для нее не нужно строить пути.

— И про эти возможности до сих пор никто не знал? — воскликнул Макуха.

— Да. В интересах государства тайна сохранялась до полного окончания строительства. Я узнал ее только во время ликвидации ужасной катастрофы на Глубочайшей.

Трудно передать, какое впечатление произвело на нас сообщение Самборского. Оставались спокойными только Черняк и Шелемеха: как выяснилось немного погодя, они всё знали раньше.

Кажется, я волновался сильнее других. Вот она, тайна, раскрытие которой объясняет так много непонятного в строительстве Глубинного пути, в поведении Ярослава Макаренко, автора идеи сверхскоростного движения!

Но как он этого добился? При чем здесь герметизация? Это пока для меня было непонятно и еще больше разжигало любопытство.

В соседней комнате зазвонил телефон, и Черняк вышел из-за стола. Гости остались одни, продолжая оживленную беседу.

Мною овладела какая-то молчаливость и задумчивость. Встав с места, я подошел к открытому окну. Вспоминались тревоги, связанные со строительством.

Ко мне подошел Тарас. Он расчувствовался и начал рассказывать о своих мечтах.

Парень твердо решил стать инженером-туннелестроителем. «Буду кротом», — говорил он мне о выборе будущей профессии.

Он мечтал о туннелях, которые свяжут мыс Дежнева с Гибралтаром, Гибралтар с мысом Доброй Надежды, а мыс принца Уэльского с мысом Горн. Мечтал превратить Антарктику и приарктические пространства в ульи, сотами которых станут подземные тропические сады, прокопаться к центру Земли, разыскать все геологические богатства нашей планеты, собрать все спрятанные в глубинах памятники старины.

Мы смотрели на звездное небо. В Москве звезды были еле видны — заливавшее город электричество освещало небо, заставляя бледнеть далекие солнца.

— Интересно, есть ли и там завоеватели глубин? — спросил Тарас.

Вдруг электрические фонари начали гаснуть и звезды над столицей засияли ярче.

В доме тоже погас свет. Раздались поспешные шаги. Из другой комнаты вошел Антон Павлович.

— Война!.. — взволнованно воскликнул он. — По радио передают правительственное сообщение. Час назад враг одновременно напал на наши восточные и западные границы. Против нас выступил блок реакционных государств. Над пограничными городами идут воздушные бои. На границах уже гремит артиллерийская канонада… Предполагается, что враг намерен атаковать с воздуха Москву…

5. Бой в воздухе

Не помню, как я оказался в автомобиле полковника Шелемехи.

Знаю только, что мы оставили Москву через полчаса после того, как было сообщено о начале войны.

Кажется, я сразу попросил Станислава, чтобы он взял меня с собой как корреспондента. Шелемеха поморщился, но все же согласился. Черняк обещал немедленно оформить мне командировку в армию. Пока еще было неизвестно, сразу ли часть Станислава вступит в воздушные бои. Но он командовал соединением истребителей, и я был уверен, что скоро стану свидетелем воздушной войны.

Мы ехали очень быстро. Расположение части находилось более чем в ста километрах от Москвы. Станислав надеялся покрыть это расстояние максимум за полтора часа. Ему было неприятно, что война застала его не на аэродроме, и он частенько чертыхался.

Надо сказать, что и на этот раз война началась неожиданно. Хотя отношения с государствами, где к власти пришли реакционные партии, в последнее время сильно обострились, наши военные специалисты не считали, что военные действия могут начаться так быстро. Врагам удалось перехитрить нас: они сумели тайно подтянуть свои армии к нашим границам.

Но это вовсе не означало, что Советский Союз был не готов к войне. Через два-три часа после сообщения почти все находились на своих местах.

Офицеры быстро вернулись в свои части. Среди них был и полковник Шелемеха. Промчавшись последние километры, мы подкатили к огромным воротам, у которых стоял часовой.

— Приехали, — сказал Станислав.

За воротами я ожидал увидеть множество ангаров, широкое летное поле, асфальтированные стартовые полосы. Но здесь не было ничего, кроме маленького леска, кустов и нескольких беленьких домиков.

Ангары, склады горючего и даже летные полосы прятались глубоко под землей. Лес рос поверх железобетонных подземных пещер. При вылете самолетов искусственные кусты раздвигались, открывая широкие выходы из подземелий, откуда машины поднимались в воздух. Посадка производилась на поле за лесом. В определенных местах аэродрома самолеты опускались под землю и исчезали.

— Опыт Глубинного пути помог нам поглубже спрятаться под землей, — сказал мне полковник в одну из свободных минут.

Работы у него действительно было много. Разве что начальник штаба части был занят еще больше.

В ту ночь, когда мы прибыли на аэродром, Шелемеха ночевал в штабе и домой поехал только утром. Позавтракав и перекинувшись несколькими словами с Ниной Владимировной, он вернулся в часть.

Истребители были готовы в любую минуту подняться в воздух и лететь по приказу. Но из главного штаба поступило указание не утомлять людей ненужным ожиданием.

Время шло. Никаких сообщений с фронта не поступало. Только через двадцать часов после начала войны Шелемеха получил приказ поднять истребители в воздух.

Я стараюсь восстановить в памяти события той ночи. Сейчас они кажутся мне похожими на сон.

Было около девяти вечера. Сумерки сгустились, и на аэродроме, казалось, воцарился абсолютный покой. Ночных полетов не предусматривалось.

Вдруг к телефону экстренно вызвали командира. Я слышал только, как полковник Шелемеха отвечал:

— Слушаюсь, слушаюсь.

Внезапный приказ наэлектризовал командира. Он положил трубку. Через несколько секунд зазвенели сигналы тревоги, начали открываться подземные ангары, выкатывались самолеты, при свете сереньких фонарей суетились механики и красноармейцы из аэродромной команды.

Соединение Шелемехи состояло из ста сорока четырех стратосферных самолетов, вооруженных сорокамиллиметровыми пушками. Они выстроились звеньями, отряд за отрядом, эскадрилья за эскадрильей. К командному пункту спешили командиры отрядов и начальники штабов. Разговор с командиром бригады занял не более трех минут.

— Товарищи командиры, — обратился к ним Шелемеха. — Вражеская авиаэскадра прорвала две линии воздушных заграждений и летит на Москву. Наша задача перехватить тех, кто попытается прорвать третью линию. Слушайте приказ: командирам групп вести свои подразделения в соответствии с вариантом первым, сектор В. Потолок — одиннадцать километров. Все дальнейшие приказы принимать по радио. Шифр для радиосвязи — 7-а… У меня все. Вопросы есть? Нет?.. По машинам!..

Пять минут спустя все истребители были в воздухе.

Аэродром опустел. Все затихло. Только в некотором отдалении пристально следили за небом дежурные у прожекторов и зенитных орудий. Они были готовы озарить небо мощными лучами электричества и послать стальные подарки навстречу вражеским бомбардировщикам.

Последним в воздух поднялся большой командирский самолет, в котором и мне разрешили занять место. Это была летающая крепость, вооруженная шестью пушками и многочисленными крупнокалиберными пулеметами. Экипаж самолета состоял из двенадцати человек.

Машина отличалась исключительными летными качествами. Шелемеха делал на ней фигуры высшего пилотажа с такой же ловкостью, как и на легком одноместном истребителе.

Шелемеха поднял самолет и, набрав одиннадцать тысяч метров высоты, передал штурвал первому пилоту. Сам он разместился возле штурмана, подсоединив шлемофон к стоявшему рядом радиоаппарату. Командир поддерживал связь со своими самолетами.

Одновременно Шелемеха держал связь с землей. Оттуда через каждые три минуты сообщали о продвижении вражеских самолетов. Сообщения были исключительно точными. Множество радиолокаторов на земле отмечали малейшее изменение курса вражеских авиачастей и даже отдельных машин, и об этом сейчас же становилось известно Шелемехе.

Потрепанная в боях воздушная армада противника рвалась к сердцу страны, в нашей столице. Они летели на разных высотах: одни почти в стратосфере, вторые значительно ниже. Третьи, насколько позволяла ночная темнота, старались лететь на бреющем полете.

Во время полета я держал блокнот и авторучку наготове и записал немало интересных деталей. К сожалению, блокнот погиб, и мне не довелось опубликовать ни слова из тогдашних записей. Теперь приходится вспоминать — но, повторяю, все, что тогда творилось, сохранилось в моей памяти как невнятный сон.

Мне указали на место за спиной Шелемехи, между радистом и штурманом. Только подавшись вперед, я мог заглядывать в переднее окно, через которое наш командир наблюдал панораму ночного неба. В кабине было прохладно: возможно, не работало электроотопление, а может, в самолете его вовсе не было. На мне было теплое пальто летчика. Лицо закрывала кислородная маска. Когда она становилась не нужна, ее можно было легко сбросить на грудь. За плечами находился небольшой парашют. Выпрыгнуть из самолета можно было через люк в полу.

Машина летела где-то на границе тропосферы и стратосферы, но была способна подняться еще выше. Несмотря на разреженный воздух и холод, достигавший сорока градусов ниже нуля, самолет мчался со скоростью более семисот километров в час.

Не все в самолете были заняты работой. У штурмана, радиста, пилота и командира не было ни единой свободной секунды — стрелки же спокойно ждали, когда придет очередь заработать их пушкам и пулеметам.

Мне казалось, что время тянется необычайно медленно. В закрытой кабине, откуда не было видно земли, я не ощущал безумной скорости. Гудели моторы, покачивался самолет, но все это напоминало какую-то скучную мельницу, а не гордую металлическую птицу, летящую вдвое или даже втрое быстрее ласточки.

Станислав Шелемеха в подбитом мехом кожаном пальто походил на каменную глыбу. Кислородная маска, видимо, мешала полковнику, и время от времени он снимал ее, особенно когда склонялся над картой. Штурман делал на ней различные пометки. Карта рассказывала командиру о том, где мы пролетали, куда мчались наши эскадрильи, где движется волна вражеских самолетов. Должен признаться, я так и не сумел разобраться в этих пометках, хотя то и дело поглядывал на карту. Я только догадывался, что враг летит значительно ниже нас, что он уже рассеян и его самолеты находятся на разных высотах.

В самолете разговаривали мало. О чем — я мог только догадываться. У всего экипажа имелись шлемофоны, которые позволяли каждому держать связь с командиром. К сожалению, я не знал о шлемофоне и не получил его, а Шелемеха, озабоченный куда более важными делами, забыл распорядиться, чтобы мне его выдали.

Вскоре я начал понемногу ориентироваться в непривычной обстановке. А когда приблизился решающий момент, я уже понимал кое-что из того, что происходило в самолете и вокруг нас, в воздухе.

Помню, как полковник низко склонился над картой, освещенной маленькой лампочкой. Губы его плотно сжались. Некоторое время он следил за стрелкой секундомера. И вдруг крикнул в микрофон, стоявший перед ним:

— Атака!

Очевидно, приказ был принят на всех самолетах соединения. Он означал, что каждый пилот должен включить установленный на своей машине портативный радиолокатор, с его помощью найти цель, приблизиться к ней и обрушить на врага всю огневую мощь.

Я старался представить себе, как пилот видит на экране радиолокатора яркое цветное пятно, которое указывает ему расстояние до машины противника, ее высоту, курс, скорость, как пилот разворачивает послушный самолет, дает полный газ. Пятно на экране становится все яснее, делается все больше. Вот оно медленно приближается к перекрестию линий. Яркость и положение на экране свидетельствуют о том, что враг находится на самом выгодном расстоянии для залпа. Пилот нажимает кнопку. Из крыльев самолета вырываются снопы пламени. Темное пространство прочеркивается красочными линиями трасс. Сотни пуль, десятки пушечных снарядов летят вперед. Вот они встречаются с темной невидимой массой вражеской машины. Взрыв… Языки огня вырываются из самолета врага. Машина заваливается на крыло и, охваченная пламенем, падает вниз…

Я увидел довольную улыбку на лице полковника Шелемехи. Видимо, его очень радовало то, что он слышал в шлемофоне. Позднее я узнал, что ему докладывали о сбитых бомбардировщиках противника, о случаях паники среди вражеских пилотов, о дезорганизации управления воздушной флотилией врага.

Несколько десятков истребителей вражеской армады, уцелевших после прорыва двух линий воздушного заграждения, попытались завязать бой с истребителями Шелемехи. Врагам удалось сбить несколько наших машин. Зато ни одного из вражеских истребителей на поле боя не осталось — они либо сгорели, подожженные нашими пилотами, либо позорно бежали.

Лишь немногим бомбардировщикам противника удалось порваться через третью линию воздушной обороны, на которой дало бой соединение полковника Шелемехи. Их было так мало, что четвертую линии им уже не удалось преодолеть.

Самолет Шелемехи находился в самой гуще воздушного боя. Вдруг около десятка вражеских истребителей засыпали его снарядами и пулями. Несколько наших истребителей тотчас подоспели на выручку своему командиру. Два из них были подбиты и упали, но остальные стремительно обрушились на врага, и через несколько секунд вокруг нас снова воцарилась тишина.

Были потери и на нашем самолете. Две пушки вышли из строя. Убит радист, ранен штурман. Получил легкое ранение и полковник. Но воздушные стрелки ни на секунду не прекращали стрельбу. Я видел, как две или три вражеские машины, попав под наш огонь, камнем рухнули на землю…

Но чем дальше, тем реже гремят вдали орудийные выстрелы. Шелемеха вызывает по радио командиров частей и подразделений. Не все они откликаются на зов командира… А потом радиостанция с земли сообщает нам о бегстве последних вражеских бомбардировщиков.

Полковник приказывает всем пилотам возвращаться на аэродром. Сердце его испытывает гордость: враг в столицу не прошел!

Мне трудно сейчас сказать, что чувствовал в ту минуту я. Вверху огнями салюта сверкали звезды. Моторы пели победную песню. После славного боя самолеты возвращались на свой аэродром победителями.

6. После боя

Мы сбросили кислородные маски. Сразу стало легче. В целом в маке было неплохо, но без нее все-таки лучше. Разница примерно такая же, как между взглядом на мир сквозь закрытое и распахнутое окно. Казалось бы, особых различий нет, но мир выглядит намного приятнее, когда перед глазами нет стекла.

Самолет снизился до тысячи метров.

Хотя мы и возвращались победителями, радость наша смешивалась с тоской по тем, кто отдал свою жизнь за эту победу.

Самолет коснулся колесами земли и, пробежав по асфальту посадочной площадки, остановился. К нему спешили техники, люди из аэродромной команды. Рядом шумели пропеллерами другие самолеты. К некоторым подъезжали санитарные автомобили. Самолеты не спеша рулили к люкам и спускались в подземные ангары.

Шелемеха, как я уже упоминал, был поцарапан осколком снаряда, но отказался ехать в госпиталь. Еще в воздухе один из механиков перевязал ему голову, и полковник сказал, что этого вполне достаточно. Он сразу же отправился в штаб, вызвав туда командиров всех подразделений, а также начальников штабов.

По дороге он крепко пожимал руку встречным летчикам, благодаря их за боевую работу. Голос его звучал бодро. Вид у полковника был веселый. Казалось, он совсем забыл об убитых и раненых.

Я старался не отставать от него ни на шаг. Он не обращал на меня внимания, но уже дважды пожал руку и поздравил с боевым крещением.

Вызванные командиры быстро собрались в штабе. Пока полковник разговаривал по телефону со штабом противовоздушной обороны столицы, командиры тихо обменивались впечатлениями от первого боя, рассказывали отдельные эпизоды, расспрашивали друг друга. Начальник штаба соединения вызывал их поодиночке и, выслушав короткий рапорт, что-то записывал на большом листе бумаги, который покрывал весь стол.

Закончив телефонный разговор, полковник обратился к своим подчиненным и еще раз поздравил их с победой.

— Мы разгромили вражеские авиачасти, пытавшиеся прорваться к Москве, — сказал он. — Лишь немногие вражеские самолеты продолжили полет, но были уничтожены на четвертой линии обороны. И только единицам удалось спастись бегством. Командование приветствует нас и приказывает быть готовыми к новым боям.

Начальник штаба доложил о потерях бригады. Из боя не вернулись двадцать восемь самолетов. Правда, неизвестно еще было, сколько из них сделали вынужденную посадку и сколько летчиков спаслись на парашютах. На вернувшихся самолетах насчитали тридцать раненых; большинство были ранены легко и остались в строю.

Шелемеха и остальные командиры сняли головные уборы и склонили головы. Долго никто не нарушал грустную тишину…

На рассвете мы с Шелемехой приехали к нему на квартиру.

Только оказавшись на пороге дома, я почувствовал невероятную усталость, хотя в течение минувшей ночи от меня не потребовалось никаких физических усилий. Видимо, сказывалось большое нервное напряжение.

Я внимательно посмотрел на Станислава: как он чувствует себя? До сих пор полковник казался бравым и совершенно неутомимым. Его выносливости можно было только дивиться. Но сейчас передо мной стоял человек с окровавленной повязкой на голове, с почерневшим лицом и донельзя усталыми глазами. Ему тоже нелегко далась эта боевая ночь. Летчик стоял на пороге своего дома, где никто из подчиненных его не видел — и, возможно, именно поэтому на миг позволил усталости взять верх. Когда мы поднимались по лестнице, он глубоко вздохнул.

Но перед дверью квартиры он снова взял себя в руки. На его губах появилась улыбка, а в усталых глазах загорелись огоньки.

Навстречу нам выбежала Нина Владимировна.

— Стась, что с тобой?

Увидев на голове Станислава повязку, она испуганно бросилась к мужу.

— Ничего, — весело улыбаясь, ответил полковник. — Что-то царапнуло… Мы молодцы! — Он показал на себя и на меня. — Выиграли бой. И какой!..

Нина Владимировна стояла бледная, как смерть. Она многое пережила за эту ночь.

— Есть хотите? — спросила она, пересиливая себя.

— Спать, — ответил я. — Только спать.

— Идите.

Она показала мне на соседнюю комнату.

Я прошел туда и, не раздеваясь, упал на диван.

7. Санаторий «Сосновое»

Полковник Шелемеха получил радиограмму: «Положение Лиды безнадежно. Требую разрешения на эксперимент. Барабаш».

Станислав показал мне телеграмму и сказал:

— Ты знаешь, я занят и выехать не могу. Каждую секунду я жду приказа о нашей передислокации ближе к фронту. Нина уже зачислена военным врачом и вылетает вместе со мной… Ты понимаешь, как много значит для меня жизнь сестры. Но обязанности офицера превыше обязанностей брата и даже родителей… Ты не мог бы поехать в санаторий «Сосновое» вместо меня? Там лежит Лида. Родители смогут прибыть к ней не ранее чем через два-три дня. Я дам тебе машину, и ты успеешь туда попасть еще сегодня.

Как ни хотелось мне самому попасть на фронт, где кипели бои за нашу отчизну, отказать Станиславу я не мог. Действительно, я был единственный близкий его семье человек, который немедленно мог отправиться в «Сосновое».

— Что за эксперимент? — спросил я.

— Ну, ты ведь, кажется, знаешь, что Барабаш последние годы работал над проблемой лечения рака. Он добился определенных успехов, но исследования его еще не закончены. Прежде чем применить разработанный им метод к людям, необходимо испытать его на животных… Недавно Барабаш писал мне, что, когда Лиде станет совсем плохо, он попросит у меня разрешения сделать эксперимент немедленно. На это предложение я тогда ничего ему не ответил. А сейчас… Что ж, сейчас придется согласиться. Я дам ему телеграмму… Так ты поедешь?

— Можешь не спрашивать, — сказал я. — Давай машину. Шофер мне не нужен. Через полчаса выезжаю. А телеграммы о своем согласии не посылай. Передай со мной письмо Барабашу. Я должен на месте убедиться, действительно ли положение Лиды безнадежно. Ведь эксперимент угрожает ей смертью!

— Смерть наступит и без эксперимента. А он дает хоть маленькую надежду…

Что можно было против этого возразить? Я был о Барабаше неплохого мнения, но довериться ему безоговорочно… Не знаю, хватило ли бы у меня духу для этого.

Станислав телеграфировал Барабашу согласие и предупредил его о моем приезде, добавив на всякий случай, что дает мне право принять окончательное решение.

Малолитражная машина, на которой я ехал, могла пробежать четыреста километров без дополнительной заправки. Это меня вполне устраивало. С началом войны положение с бензином обострилось — владельцам частных машин его почти не выдавали. Санаторий находился к северу от Москвы, но Станислав посоветовал объездной маршрут, дороги на котором были не так забиты.

В те дни по всей стране шло лихорадочное движение. Даже на объездной дороге я встречал военные колонны. Но они в основном шли навстречу, и я почти не задерживался.

«Сосновое» лежало среди густых лесов, километрах в полутораста от столицы. Чем ближе я подъезжал к санаторному городку, тем меньше мне встречалось военных автомобилей. Последние километры я ехал глухой лесной дорогой, ничем не напоминавшей о войне.

За одним из многочисленных поворотов показалась большая поляна. На ней стояло несколько домов. Среди них, ближе к лесу, возвышалось двухэтажное здание с верандой, украшенной резными деревянными колоннами.

Я остановил машину и направился к главному входу.

Навстречу мне вышла санитарка в белом халате и спросила, кого мне нужно.

— Могу ли я видеть доктора Барабаша?

— Он занят и сейчас никого не принимает.

— Скажите ему, что я приехал по очень важному делу.

Санитарка спросила мою фамилию и исчезла в коридоре. Я остался в вестибюле. Тут царила особая тишина, какая бывает только в больницах, где лежат тяжелобольные.

Через минуту сквозь стеклянную дверь я снова увидел санитарку, а за ней Барабаша. Ковер на полу в коридоре заглушал их шаги. Барабаш подошел ко мне и молча пожал мне руку. Он был бледен и печален.

Жестом он пригласил меня к себе.

— Как Лида? — спросил я, когда мы очутились не то в кабинете, не то в лаборатории.

Рядом с письменным столом там стояли столики с разными приборами и многочисленными бутылочками.

— Ее положение безнадежно… с точки зрения современной медицины, — тихо ответил Барабаш.

— То есть?.. — я старался сохранить спокойствие.

— То есть средства, которыми располагает медицина теперь, помочь ей не могут… Жить Лиде осталось два-три дня… два-три дня… — едва слышно повторил Барабаш.

Боясь, что и мой голос начнет дрожать, я немного помолчал.

— А… а эксперимент?

— Эксперимент дает какую-то неясную надежду… Я только что закончил опыты на кроликах и выяснил, что злокачественные опухоли можно лечить большими дозами открытых мною лекарств.

— Рак тоже?

— Да. В большинстве случаев последствия лечения были вполне удовлетворительны.

— Но было и иначе?

— Около двадцати процентов случаев окончились немедленной смертью. Полгода назад смертью заканчивались семьдесят процентов. Если бы мне еще год поработать! Один только год!.. Тогда я был бы совершенно уверен.

— Неужели нельзя подождать несколько месяцев?

Барабаш грустно посмотрел на меня.

— Жизнь Лиды — не предмет торга, Олекса Мартынович! Три дня — это самое большее… Но конец может наступить и раньше.

Я понимал его. Но я должен был все взвесить.

— А что говорят другие врачи? — спросил я.

— Сегодня утром состоялся консилиум. Все без исключения врачи согласились с моим прогнозом. Итак, последнее слово за вами. Этого требует Станислав. Больную мы не спрашивали и спрашивать не будем. Она до сих пор не знает, что с ней. Так лучше. По крайней мере, мы можем подбадривать ее. А какое это имеет значение, вы, надеюсь, и сами понимаете.

Снова я с минуту молчал.

— Еще один вопрос… Это сложная операция?..

— Очень сложная. Вот почему мне не хотелось бы тратить ни минуты на лишние разговоры… Нужно сделать несколько уколов — ввести мои лекарства непосредственно в раковую опухоль. Уколы сразу же вызовут резкое повышение температуры и повлияют на работу сердца. Оно может даже остановиться. Мы заставим его работать с помощью построенного мной электроприбора. Кроме того, мы будем непрерывно делать больной искусственное дыхание, будем давать ей кислород…

— Когда вы думаете начать операцию?

— Чем скорее, тем лучше…

Я видел, что Барабаш не запугивает меня. Очевидно, состояние Лиды было таково, что он не мог не отважиться на операцию, хотя и не был уверен в счастливом исходе. Иначе поступить он не мог.

Но я еще не решался сказать последнее слово.

— Я хотел бы увидеть Лидию Дмитриевну до операции…

— Хорошо. Только ни единым намеком не давайте понять, в каком она тяжелом состоянии. Наоборот, вы должны всячески уверить ее, что скоро ей станет легче, что она будет здорова.

В голосе и взгляде Барабаша чувствовалась какая-то новая, покоряющая сила. Передо мной стоял уже не неуклюжий, немного рассеянный тугодум, каким я всегда видел доктора. Нет, передо мной был волевой человек, гипнотизировавший собеседника, заставлявший его подчиниться своей воле.

— Пойдем.

Барабаш повел меня в палату, где лежала Лида.

Больная занимала большую, светлую комнату. Возле постели стоял столик, за которым сидела дежурная сестра. Лида лежала с закрытыми глазами.

Когда я подошел к постели, она взглянула на меня. В ее взгляде были равнодушие и страдание. Но вот она узнала меня. По ее губам промелькнула едва заметная улыбка.

— Добрый день, Лидия Дмитриевна, — проговорил я, стараясь казаться бодрым и веселым, хотя волнение сдержать было трудно.

На выручку мне пришел Барабаш. Голос его звучал так мягко и спокойно, что я невольно взял себя в руки.

— Старый друг приехал, — сказал он, кивая на меня. — Привез привет от Станислава и от всех.

Лида протянула мне исхудалую руку и показала глазами, чтобы я сел возле нее.

— Как поживает Стась? — тихо спросила она.

— Он сейчас на маневрах, — мгновенно придумал я. — Как только маневры закончатся, он приедет.

— А к тому времени тебе непременно станет легче, — уверенно сказал Барабаш. — Сегодня должен прибыть новый препарат. Опыты показали, что он чудесно действует в случаях, подобных твоему.

Лида устало закрыла глаза. Сколько раз в день, очевидно, слышала она такие успокаивающие слова! Но лучше ей не становилось.

Барабаша позвали. Сурово посмотрев на меня, он вышел. Но теперь я и сам знал, как мне следует вести себя.

Дежурная сестра вышла вслед за доктором. Мы остались с Лидой вдвоем.

С минуту она лежала неподвижно, потом раскрыла глаза и, поднявшись на локтях, осмотрела комнату.

— Давно мы с вами не виделись, Лидия Дмитриевна, — сказал я, чтобы что-нибудь сказать.

— И, верно, больше не увидимся, — тихо проговорила девушка.

Я невольно вздрогнул, но притворился, что ничего не понимаю.

— То есть?

— Положение мое совсем безнадежно. Я давно знаю, хотя все стараются скрыть это от меня.

— Лидия Дмитриевна!..

— Не уверяйте меня в том, чему сами не верите, Олекса Мартынович. Я рада, что вы приехали. С вами я могу быть откровенной. Перед Юрием и другими врачами я делаю вид, что ничего не знаю. Пусть думают, что им удалось обмануть меня. Ведь они говорят мне неправду для того, чтобы я чувствовала себя лучше. Вот я и стараюсь…

Я сидел ошеломленный и прилагал все усилия, чтобы Лида этого не заметила. Убеждать ее, что она ошибается? Но ведь она слишком умна, чтобы поверить. Догадывается ли она, чем больна?

Девушка бессильно откинулась на подушки и некоторое время лежала молча.

Кое-как собравшись с мыслями, я начал:

— Положение ваше, Лидия Дмитриевна, разумеется, нелегкое. Я вижу, что врачи от вас этого и не скрывают. Но они принимают все меры, чтобы поставить вас на ноги. И, сколько мне известно, у них нет никаких оснований смотреть на вашу болезнь так безнадежно, как это почему-то делаете вы. К слову сказать, они возлагают большие надежды на те лекарства, которые должны прибыть сегодня.

Я сам не знаю, откуда взялись у меня такой уверенный голос, такая убедительность.

Лида взглянула мне в глаза, и я увидел в ее взгляде искорку надежды. Но она тут же перевела разговор на другую тему.

— Вы давно видели Ярослава?

Я охотно подхватил новую тему.

— Давно. Кстати, вы знаете, что секрет поведения Ярослава Васильевича теперь известен всем. Теперь никто уже не смеет подозревать его в каких-либо преступлениях.

— Я получила от него письмо, — не слушая меня, сказала Лида. — Он пишет, что на днях приедет… Расскажите, в чем там было дело…

К сожалению, я мог рассказать ей только то, что слышал от Самборского во время встречи с ним у Черняка, — об удивительной скорости поездов на Глубинном пути. Но как Макаренко удалось добиться такой скорости, об этом я сам ничего не знал.

— Олекса Мартынович, — вдруг перебила меня Лида; голос ее звенел от волнения. — Может быть, мне уже не придется увидеть Ярослава… Когда вы встретите его, скажите, что в последние дни своей жизни, в те минуты, когда мне становилось немного легче, я… мне больше всего хотелось увидеть его… поговорить с ним… Помните, в Иркутске я спрашивала вас, не показывал ли он кому-нибудь письмо, которое я передала ему через вас перед моим отъездом в санаторий?

— Да, вспоминаю.

— Это письмо читали какие-то подозрительные людишки.

— Почему вы так думаете?

— Собственно, я обязалась никому об этом не рассказывать. Даже Ярославу. Но теперь, когда строительство Глубинного пути закончено и когда я нахожусь в таком состоянии… мне кажется, можно сказать.

Некоторое время она собиралась с мыслями. Потом повернулась ко мне и начала рассказывать:

— Однажды, после окончания опытов над пайрекс-алюминием, я получила напечатанное на машинке письмо без подписи. В нем говорилось, что один научный сотрудник потратил почти всю жизнь на изобретение сплава, подобного пайрекс-алюминию, но до сих пор этой проблемы не решил. Родственник этого работника просит рассказать о некоторых подробностях моей работы, чтобы он мог подбросить сведения старику и тем самым заставить его хотя бы перед смертью поверить, что сложная задача в конце концов им решена. В обмен на это неизвестный предлагал вернуть письмо, адресованное мной Макаренко. В доказательство того, что письмо у него, он приводил из него несколько отрывков. Неизвестный угрожал, что, если я не соглашусь, он передаст письмо Барабашу. Анонимка меня взволновала. Ясно было, что письмо попало в руки негодяю. Мне было очень неприятно, но секрет пайрекс-алюминия я, разумеется, выдать не могла. Тогда я решила обратиться к следователю Томазяну. Он ознакомился с анонимкой и оставил ее у себя, а меня попросил никому ничего не рассказывать. Он придавал письму большое значение. Меня мучил вопрос, как могло мое письмо попасть к какому-то шпиону, но, помня запрещение Томазяна, я не могла спросить об этом у Ярослава. Позднее, во время нашей прогулки к водопаду Учен-Чан, я узнала, что письмо находится у Ярослава. Но все-таки его читал кто-то посторонний.

Выслушав рассказ Лиды, я вдруг догадался, у кого было письмо, когда я искал его и не мог найти. Без сомнения, его украл, а потом вернул Догадов. Мне стало ясно, что Томазян знал об отношениях Ярослава и Лиды значительно больше, чем я думал.

Я рассказал Лиде о своей догадке.

Не успел я закончить, как в комнату вошел Барабаш, а за ним показался Ярослав Макаренко.

Увидев Ярослава, Лида широко раскрыла глаза и от волнения не могла выговорить ни единого слова. Инженер был взволнован еще больше. Он был бледен и тяжело дышал. Но вот больная улыбнулась ему. Это была такая жалобная улыбка, что я поскорей вышел из комнаты.

Меня догнал Барабаш.

— Успокойтесь, возьмите себя в руки, — сказал он, выходя вместе со мной в парк санатория.

Над нами задумчиво шумели своими верхушками старые сосны, чуть слышно журчала вода из маленького, скрытого кустами фонтана, где-то вдали стучал дятел, а мы молча ходили по аллеям парка, каждый со своими мыслями.

— Макаренко давно приехал? — спросил наконец я.

— Вчера утром. Мы не хотели волновать Лиду и не позволяли ему войти к ней в палату. Но сегодня уже нельзя было отказать ему в свидании с больной. Она, по-видимому, тоже напряженно ждала его, хотя и не говорила ничего. Не знаю, хорошо ли, что они увидятся, но перед такой опасной операцией я не мог им в этом отказать.

Больше я ни о чем не спрашивал. Мы дважды прошлись по длинной, спускавшейся к реке аллее и сели на скамью.

Дятел перестал стучать. Сюда не долетало журчание воды и только ветер мелодично шумел в соснах, навевая ощущение пустынности.

— Вы знаете, я люблю Лиду, — сказал Барабаш, глядя вдаль и словно обращаясь к кому-то, кого он там видел. — Если эксперимент не удастся и она умрет, у меня ничего в жизни не останется…

Что я мог сказать ему? Ведь ясно, что Лида любит Ярослава. Барабаш должен это понимать. Ну, а если эксперимент удастся? Барабаш рассчитывает на ее благодарность?..

Врач словно разгадал мои мысли. Он повернулся ко мне и сказал:

— Я знаю, она любит Ярослава. В свое время у них возникли какие-то расхождения… недоразумения… недоговоренности… Потом, кажется, после катастрофы в шахте, они помирились, все стало ясно. Но сейчас же вслед за этим болезнь Лиды обострилась… Вероятно, это было следствием сильного нервного напряжения. Уверяю вас, я люблю ее бесконечно, но главное для меня — ее жизнь. Когда-то я разговаривал об этом с Макаренко. Но тогда я еще мог надеяться на другое. Мне казалось, что она сможет полюбить меня… А разве это главное, когда любишь человека? Спасти ее — вот что для меня самое важное. И вот сейчас мне хочется поклясться вам, постороннему свидетелю: я сделаю все, чтобы она осталась жить!

Я крепко пожал руку врача. Он был благородным человеком.

8. Операция

Операция, которую решил сделать Барабаш, была такой необычной, что весь врачебный персонал санатория собрался у операционной. Насколько я понял, речь шла о том, что больную отравят одним из сильнейших ядов, вызывающих смерть через самое короткое время, а потом, применяя различные способы, спасут. Яд, резко воздействуя на весь организм, должен был так повлиять на раковую опухоль, чтобы она перестала развиваться, а потом совсем рассосалась.

Обязанности ассистентов Барабаша во время операции выполняли несколько врачей. Один за другим они проходили по коридору и исчезали в операционной. Я видел их озабоченные лица и, казалось, ощущал, как напряжены все их нервы. Если операция пройдет успешно, она положит начало новой эпохе в развитии целой отрасли медицины.

Ко мне подошла сестра и предложила мне ожидать в соседней комнате, а не стоять в коридоре. Войдя в комнату, я увидел Макаренко. Я поздоровался и спросил, как Лида перенесла свидание с ним.

— Ей стало хуже, она почти потеряла сознание, — коротко ответил Ярослав.

Он всегда был неразговорчив, а теперь особенно молчалив. Он оперся головой на руку и машинально переворачивал страницы какого-то журнала, но выражение его лица свидетельствовало, что он ничего не видит. Мы давно не виделись, но сейчас я не заметил особых изменений в его наружности. Только едва заметные морщинки на лбу и черные круги под глазами говорили об усталости.

— Ярослав Васильевич, вы не знаете, когда будут известны результаты операции? — спросил я.

— Мне сказали, что о первых результатах можно будет узнать через тридцать- сорок минут.

— А как это сделать?

Ярослав посмотрел на часы:

— Сейчас я поговорю с сестрой. Если будет возможно, она узнает и скажет нам.

Крепко сжав челюсти, словно превозмогая боль, он вышел в коридор и что-то шепотом сказал сестре. Та кивнула головой. Макаренко вернулся ко мне.

— Из операционной еще никто не выходил, — сказал он.

Это мы знали и раньше, так как следили через открытую дверь за коридором. Но вот из операционной вышел один из врачей-ассистентов, за ним — сестра, и они быстро куда-то побежали. Прошло две-три минуты — оттуда выбежал еще один врач. Вернулась с какими-то инструментами сестра. Вернулись оба врача, а с ними еще какой-то новый врач. Чувствовалась лихорадочная торопливость, которая увеличивала и нашу тревогу. Макаренко сидел нахмурясь, сжимая руками край стола. В его глазах отражалось напряженное ожидание.

Наконец к нам вошла сестра. Она сказала, что больная без сознания, что после первого же укола сердце почти остановилось, но врачи, пользуясь всеми возможными способами, поддерживали его биение. Больной делали искусственное дыхание и впрыскивали под кожу разные укрепляющие лекарства. Барабаш ни на минуту не отходил от нее. Минут через двадцать сердце начало работать само, но потом его деятельность снова ослабела.

— Если можно, пусть к нам зайдет кто-нибудь из врачей, — попросил Макаренко.

Сестра обещала передать его просьбу. Через несколько минут к нам пришел молодой врач, один из ассистентов Барабаша.

Немного подробнее он повторил нам то, что мы уже слышали от сестры, и объяснил, что состояние больной очень тяжелое, но безнадежным его считать нельзя. Организм больной, поддерживаемый разными средствами, может пересилить грозную опасность. Что касается самой болезни, препарат, введенный в кровь, действует очень сильно и, без сомнения, влияет на раковую опухоль благоприятно. В этом медики уже убедились.

Снова мы с Ярославом остались вдвоем. Никто из нас не нарушал молчания. Мы только пристально наблюдали через открытую дверь за коридором. Ярослав встал и начал ходить из угла в угол, стараясь унять волнение.

Так прошло по крайней мере полтора часа. Никто к нам не входил. В коридоре царила тишина. Быстро надвигались сумерки.

Когда уже совсем стемнело, Ярослав снова попросил дежурную сестру позвать кого-нибудь из врачей. На этот раз к нам вышел Барабаш. Он выглядел усталым, но в глазах его светились уверенность и радость. Вслед за ним из операционной начали выходить и другие врачи. Они шли неторопливо, обмениваясь мнениями, и это вселяло надежду, что операция закончилась благополучно.

— Она спасена? — бросился навстречу Барабашу Макаренко.

— Надеюсь, — ответил врач, — хотя окончательно утверждать еще не могу.

— Расскажите, в каком она состоянии, — попросил я.

— Мы, врачи, еще тревожимся за судьбу больной, но верим, что все закончится хорошо.

— Как она себя чувствует?

— До сих пор без сознания. Сказать, что кризис миновал целиком, не могу, но сердце, хоть и очень слабо, работает самостоятельно.

— Когда же вы будете уверены? — вырвалось у Ярослава.

Доктор потер ладонью лоб и тихо ответил:

— Для этого нужно дня два-три. Вообще результаты операции следует признать удовлетворительными. Мы еще будем систематически вводить в организм препарат, но он уже не будет действовать так сильно, как вначале.

— К Лиде можно войти? — спросил Ярослав.

— Она без сознания. Войдите. Только не нужно к ней приближаться. Будем осторожны.

Получив разрешение, Ярослав надел халат. Я хотел сопровождать его, но в это время мне подали телеграмму. Черняк вызывал меня в Москву. Очевидно, кто-то известил его о моем пребывании в санатории. Вызов звучал как приказ и, учитывая военное время, я не мог отказаться или задержаться. Я решил той же ночью ехать в столицу.

Когда Макаренко вернулся и узнал об этом, он словно очнулся, стряхнул с себя овладевшую им задумчивость и сказал, что поедет вместе со мной.

— Я ведь военнообязанный. Срок моего отпуска заканчивается завтра в одиннадцать часов утра, — сказал он.

Мы оба почувствовали, что где-то вдалеке бушует пламя великой войны, и нас зовет долг перед родиной.

Мы выехали из санатория поздно ночью. За руль сел Макаренко. Нас провожал Барабаш.

— Через несколько дней, как только Лиде станет лучше, попрошусь на фронт, — сказал он.

Находясь в обществе Ярослава Макаренко, я, разумеется, не мог не вспомнить о его работе на строительстве Глубинного пути, а также о секрете, который открыл нам Самборский.

В санатории, целиком поглощенный совершавшимися там событиями, я не думал об этом. Но теперь в моей голове один за другим возникали все новые вопросы. Ведь я до сих пор не знал главного: как Макаренко добился такой необыкновенной скорости движения подземных поездов, не знал, в чем заключалась «макаренковская» система, вокруг которой шло столько споров во время строительства.

— Ярослав Васильевич, — обратился я к нему, — я узнал, что скорость поездов на Глубинном пути будет совершенно необычайная, что заслуга этого изобретения принадлежит вам.

— Ну и что же? — неохотно откликнулся Макаренко. Очевидно, ему не хотелось отвлекаться от своих мыслей.

— Мне, свидетелю всех событий и борьбы между вами и другими инженерами, очень хочется знать, как вы добились таких исключительных результатов. Ведь это не секрет?

— Нет, теперь уже не секрет. Просто мы выкачали из туннеля воздух. Там почти абсолютная пустота, и поезда, не встречая сопротивления воздуха, мчатся со скоростью около тысячи километров в час.

Какое на редкость простое объяснение! Я оказался в положении мудреца из известной басни, который никак не мог открыть обыкновенный ларчик.

Суть так называемой «макаренковской» системы в том и заключалась, что в туннеле создавался вакуум. Для этого и нужно было герметизировать весь Глубинный путь. Огромное воздушно-вентиляционное хозяйство предназначалось именно для выкачивания воздуха. Авиация давно достигла бы таких же скоростей, если бы не сопротивление воздуха — препятствие, которое очень трудно преодолеть. Чтобы преодолеть это препятствие, конструкторы самолетов работают над созданием стратосферной авиации. А Макаренко решение проблемы сверхскорости искал под землей… И нашел ее там… Простота решения привела к тому, что не я один не разгадал настоящих замыслов молодого инженера. Впрочем, никакого вреда в этом не было. Наоборот, это помогло получше засекретить изобретение Макаренко.

«Просто и гениально!» — подумал я, услышав ответ Ярослава.

9. Военный журналист

Рассвет.

На улицах начиналось утреннее движение. А в помещении большинства министерств все окна еще были освещены. События последних дней, которые разворачивались в Европе и Азии, заставляли всех работать без отдыха.

Весь мир напряженно следил за военными действиями, начатыми неожиданным, коварным нападением империалистов на Советский Союз.

Утром, в половине восьмого, мы прибыли в отдел прессы при Министерстве вооруженных сил.

Макаренко распрощался со мной. Он спешил уехать в Иркутск: там было центральное управление Глубинного пути.

Я вошел в помещение отдела прессы и вскоре оказался в приемной перед дверью кабинета, на котором висела табличка: «А. П. Черняк, заместитель начальника». Секретарь — не кто иной, как Тарас Чуть — попросил меня подождать несколько минут.

На стенах висели карты фронтов, а на столе лежали сводки иностранных телеграфных агентств. Я сейчас же просмотрел их.

Одно из агентств небольшой нейтральной страны сообщало: «Наступление на всех фронтах началось вчера в 9 часов 20 минут по среднеевропейскому времени. Сразу последовали удачные авиационные нападения на ряд приграничных городов Советского Союза. Но воздушной армаде западных государств, пытавшейся прорваться к Москве, не повезло. Она почти вся погибла, хотя и нанесла немалый урон советской авиации. Танковые и моторизованные корпуса на Востоке и на Западе неожиданно для советского командования перешли границы СССР. На пограничных линиях они везде встретили жестокое сопротивление, но все же сломили его своим количеством. К сожалению, темпы дальнейшего наступления замедлились. Однако успех всей операции зависит от того, как будут разворачиваться события в течение ближайших дней. Если Красной Армии удастся в течение двух-трех дней довести количество живой силы и техники до количества сил союзных государств, то, бросив большую часть своих сил против наступающих на одном фронте, красные смогут добыть решающую победу сперва на этом фронте, а затем перебросить свои силы на другой. К счастью, западный и восточный фронты разделяет колоссальное расстояние. Правда, подземный путь между Западом и Востоком уже закончен, но вряд ли будет иметь решающее значение в войне. Не так просто по одному туннелю перебросить миллионную армию на расстояние более восьми тысяч километров. Итак, исходя из всего вышеизложенного, вполне вероятно, что красные с мобилизацией вовремя не справятся и, отбив первый приступ, лишатся сил для быстрого контрнаступления. Между и на Западе и на Востоке в захваченных пограничных районах наступающие начали создавать мощные укрепления. Под землей вырастают крепости. И это свидетельствует, что война будет затяжной. Это война на истощение».

Агентство это явно симпатизировало тем, кто напал на нашу страну.

Другое агентство передавало следующее сообщение:

«Сведения на четыре часа утра.

Согласно сообщениям штабов антикоммунистической коалиции, положение на фронтах рисуется в следующем виде:

Восток. Наступление идет медленно, но налицо определенные успехи. Установлено, что резервная армия красных численностью до миллиона человек участия в боях пока не принимает. Есть основания полагать, что ее срочно перебрасывают на запад. Со стороны красных особенно упорно обороняется 56-й корпус, в частности сто шестидесятая дивизия. После первых боев части корпуса даже продвинулись вперед.

Запад. Быстрое в первые часы наступление задерживается из-за отчаянного сопротивления пограничных частей. Особенно ожесточенные бои идут на 55-й параллели. В южной части этого фронта — затишье. Есть сведения, что там скапливаются большие силы красных. По данным разведки, там ждут прибытия 56-го корпуса. Над фронтом все время идут воздушные бои без заметных успехов с той и другой стороны».

Сообщение агентства сопровождалось следующим примечанием:

«Сведения об одном и том же корпусе с обоих фронтов, удаленных друг от друга почти на десять тысяч километров, свидетельствует о неточности информации, которая имеется в распоряжении штабов».

Не успел я все это прочитать, как секретарь пригласил меня в кабинет Черняка.

И вот я оказался перед своим недавним редактором… В первый миг я оторопел, увидев Антона Павловича в военном мундире, с суровым, начальственным выражением лица. У него даже выправка появилась. Но стоило секретарю выйти из кабинета, как мой начальник снова стал привычным Антоном Павловичем.

— Значит так, товарищ Кайдаш, — сказал он. — Вы прикомандированы к нашему отделу и, таким образом, мы снова вместе. Кто о вас позаботился, вы, очевидно, понимаете…

Я улыбнулся и ответил, что очень этому рад. Антон Павлович начал рассказывать, как сам здесь оказался и о том, что уже знал.

Война, хотя и началась внезапно, не была полной неожиданностью для нашего командования. Правда, многие перестали верить в возможность войны, считая, что никто не посмеет напасть на такую могучую державу, как Советский Союз. Однако командование учитывало эту возможность и сумело достойно ответить на первые удары. В первую ночь на ноги были поставлены все наши вооруженные силы, а теперь идет всеобщая мобилизация, которая во много раз увеличит нашу мощь. Вражеским государствам удалось провести мобилизацию раньше, и этим объясняются их первые успехи. Но эти успехи — лишь временные. В ближайшие дни на фронтах появятся новые формирования Красной Армии.

Той же ночью редактор журнала «Заря» был назначен помощником руководителя отдела прессы. В отдел стекались сведения, которые затем передавали газетам и телеграфным агентствам.

Тарас Чуть рвался на фронт добровольцем. Он явился на призывной пункт, но там ему отказали, как несовершеннолетнему. Тогда он разыскал Черняка, и тот взял его к себе секретарем.

Рассказав эти новости, Антон Павлович начал упрекать меня:

— Как же это ты, побывав в таком интересном бою, да еще под командованием нашего друга Шелемехи, ограничился коротенькой информацией? Ну какой ты после этого газетчик?.. А потом исчез. Пришлось разыскивать полковника Шелемеху, чтобы узнать твое засекреченное местопребывание… Нехорошо, товарищ корреспондент.

Я рассказал Черняку о своей поездке в «Сосновое», о состоянии Лиды и опасной операции. Антон Павлович, выслушав меня, грустно покачал головой. Судьба Лиды не могла оставить его равнодушным.

Но мы не могли уделить много времени беседе о девушке и быстро перешли к главному.

Начальник прежде всего проинформировал меня о положении на фронтах. По словам Черняка, положение это явно складывалось в нашу пользу, хотя враги и продвинулись в первые сутки на обоих фронтах. Разворачивалось большое сражение в центральной части Западного фронта. С Востока на Запад перебрасывались воинские соединения. С помощью Глубинного пути переброска войск происходила с колоссальной скоростью.

— В ближайшее время мы сможем опубликовать в прессе некоторые сведения о значении Глубинного пути, — сказал Антон Павлович. — Вы должны проехать по подземной дороге, посмотреть на нее глазами корреспондента и подготовить материал для наших газет.

— Я хотел бы побывать на фронте.

— Успеете. Глубинный путь много времени у вас не отнимет. А чуть позже я планирую для вас поездку на Западный фронт.

— Когда я должен выехать?

— Сегодня же. Поезжайте с остановкой в Глубочайшей. Кстати, на этой станции повидаете нашего старика — Аркадия Михайловича.

— Есть, товарищ начальник, сегодня уезжать, — ответил я по-военному, чем вызвал у Черняка довольную улыбку.

Прощаясь с Антоном Павловичем, я вспомнил, что Макаренко сегодня собирался выезжать в Иркутск. Он был бы для меня лучшим попутчиком. Не теряя времени, я позвонил в Московское управление Глубинного пути, где нашел Ярослава.

Узнав о моем желании ехать вместе, Макаренко обещал достать мне билет в вагон 17, где у него уже было забронировано место. Мы условились встретиться на вокзале в Пушкино. После этого я стал готовиться к путешествию. Надо было также написать письмо Станиславу Шелемехе. Полковник, как сообщил мне Черняк, принимал активное участие в воздушных операциях на Западном фронте.

Столица жила бурной жизнью, на каждом шагу чувствовался темп военного времени. На улицах стало меньше такси, но увеличилась суета. Все окна были заклеены бумажными лентами. Над городом проносились патрульные звенья самолетов-истребителей. Громкоговорители сообщали новости с фронта. Трамваи и автобусы были переполнены военными, подавляющее большинство которых только что надели форму.

В половине шестого я приехал в Пушкино. Автобусы, трамваи и троллейбусы спускались пологими туннелями на глубину в сто восемьдесят метров. Здесь находились главные помещения вокзала. Такое расположение укрывало вокзал от страшных авиабомб. Кроме того, сверху вокзал был защищен еще двумя слоями сталебетонных плит в два метра толщиной.

Огромные, ярко освещенные залах гудели, словно гигантский улей. Сквозь одну из стеклянных дверей я видел, как на вокзал прибывали эшелоны с войсками. Часть из них разгружалась здесь же, и бойцы, которые вчера сражались на Дальнем Востоке, садились в автомобили и наземные поезда, чтобы на следующий день вступить в бой на Западном фронте.

Стрелка часов приближалась к шести, а Макаренко все не было. Я не мог предположить, что он опоздает, но когда до отхода поезда осталось пять минут, я начал беспокоиться. Я вышел на перрон и начал прохаживаться возле своего вагона.

Оставалось две минуты, когда на перрон выбежал Тарас Чуть. В длинной военной шинели, почти волочившейся по земле, парень выглядел довольно смешным. Он спешил к вагону и, увидев меня, очень обрадовался.

— Это вам от Ярослава Васильевича, — сказал он, протягивая мне билет.

— А где же он?

— Не едет.

— Не едет?

— Задержался в Москве и попросил меня передать вам билет. Едва успел.

Я схватил билет и бросился в вагон. Времени на расспросы на оставалось. Тарас не отставал от меня.

— Увидите Аркадия Михайловича, — быстро говорил он, — передайте ему привет. Я пишу ему каждый день, но уже несколько дней не получал от него ответа.

На прощание я пожал Тарасу на прощание руку и едва вскочил в вагон, как двери за мной автоматически закрылись.

Поезд тронулся медленно, без всякого толчка. Я еще несколько секунд видел на перроне Тараса, и вот он исчез, а проводник попросил меня пройти на свое место.

Этот герметично закупоренный вагон был подобен тому, в котором мы ехали из Тихоокеанска в Москву, но оборудован не так комфортно. Вместо четырехместных купе здесь были двенадцатиместные, и в каждое набились по тридцать человек, имевших право только на сидячие места. Спальные плацкарты были отменены. Это объяснялось войной, но на Глубинном пути такое неудобство большого значения не имело, так как путешествие отнимало лишь несколько часов.

На стенке вагона висел датчик, показывавший скорость движения поезда. Когда стрелка циферблата показала тысячу, я растерялся: ничего не говорило об этом неистовом движении. Правда, чуть трясло и вроде как гудело или звенело, но ход почти не отличался от обычного скорого или курьерского поезда.

Следя за количеством пройденных километров, пассажиры могли рассчитать, к какому городу мы приближаемся. Многие сошли близ Иркутска, где пересели в вагоны, шедшие на юг по ответвлению главного пути. Поезд промчался мимо Байкала, и я перешел в хвостовой вагон, чтобы выйти на Глубочайшей.

10. Смотритель подземного сада

Пересадка происходила довольно далеко от Глубочайшей, так как немало времени уходило на торможение. Наконец вагон остановился, прозвенел звонок, поднялись заслонки окон и открылись двери.

Мне не верилось, что мы прибыли сюда с такой необычайной скоростью, и я то и дело посматривал на часы, удивляясь тому, что еще несколько часов назад был в Москве. Молниеносность подземного движения вызывала чувство благодарного уважения к Ярославу Макаренко, сумевшему этого добиться.

В мои планы входило пробыть некоторое время на Глубочайшей и ознакомиться с работой коллектива сотрудников станции. Я собирался рассказать в следующей статье о людях, которые вдалеке от фронта, старательно выполняя свои обязанности, способствуют победам нашей армии.

Оказавшись здесь и зная, что где-то рядом работает Аркадий Михайлович Довгалюк, я хотел было поискать его. Но какова же была моя радость, когда я вдруг увидел его на платформе вокзала! Профессор ждал электродрезину, чтобы ехать на плантации Верхнего озера.

Старик обнял меня и начал расспрашивать о поездке, о друзьях, о событиях. Пришлось рассказать ему о своих приключениях последних дней, о встречах с Шелемехой, Черняком, Макаренко, Барабашем и Лидой. Здоровье Лиды очень волновало старика, и он долго расспрашивал меня о моем свидании с ней и об операции.

Удовлетворив любопытство старика, я, в свою очередь, поинтересовался его жизнью в последнее время. Выяснилось, что начало войны застало Аркадия Михайловича в Тихоокеанске. Он находился в городе во время бомбежки, был свидетелем пожаров, наступившей в первые минуты паники среди гражданского населения, исключительной организованности и героической работы команд противовоздушной и противохимической обороны и, наконец, воздушного боя над городом.

Советские истребители опоздали всего на несколько минут, но, появившись над городом, сумели мгновенно расстроить боевое построение вражеских самолетов, многие из них сбили, а остальные разогнали.

Приказ о немедленном возвращении всех сотрудников туннеля на свои посты профессор услышал по радио и поспешил на вокзал подземной железной дороги. Между тем город заполняли войска, сосредоточившиеся около вокзала. Гражданских ни на вокзал, ни на железную дорогу не пускали. Исключение делалось только для сотрудников подземного пути. Аркадий Михайлович выехал дополнительным вагоном. Такие вагоны с самостоятельным управлением прицепляли к поездам дальнего назначения. По пути они отцеплялись и направлялись на соответствующие подземные вокзалы.

Вагон, в котором ехал ботаник, шел на Прибайкальский узел. Там в основном и располагалось подземное садовое хозяйство Аркадия Михайловича.

Довгалюк жалел, что с его возрастом и профессией он не мог принять непосредственного участия в войне. Единственное, что ему оставалось — это с максимальным усердием делать то, что он делал до сих пор. И он очень спешил к своим подземным садам.

Мне тоже хотелось взглянуть на них, и я сказал об этом профессору. Аркадий Михайлович охотно согласился взять меня с собой на Верхнее озеро, известил об этом диспетчера и попросил поскорее прислать электродрезину. Скоро мы двинулись в путь. Девушка-шофер уверенно вела машину по лабиринту подземных переходов, соединявших вокзал с Верхним озером. Через некоторое время мы проехали железные ворота и очутились на территории «лесничества».

Особых изменений за то время, что меня здесь не было, не произошло, но большинство растений, особенно цветы и травы, очень выросли.

Нас встретили «лесничие», как профессор называл своих помощников. Все это были люди, мне незнакомые. Раньше в подземном лесничестве работала преимущественно молодежь и люди среднего возраста. Теперь я видел только инвалидов и стариков: так сказалась на хозяйстве профессора Довгалюка война. Инвалиды и старики встретили Аркадия Михайловича очень радушно, но были обеспокоены недостаточно хорошей работой вентиляции. Они боялись, что это может отразиться на растениях.

— А где Черепашкин? — спросил Аркадий Михайлович.

— Куда-то девался. Его уже нет несколько часов. Сказал, что пойдет просить, чтобы усилили вентиляцию. Вообще в последнее время он здесь почти не бывает. Заглянет на часок и снова едет наверх, — рассказал один из сотрудников.

Черепашкин был в команде Аркадия Михайловича за старшего. В последнее время, отметил профессор, он начал проявлять признаки инициативности и логического мышления.

Воздух на плантации действительно был не таким, как во время нашего прихода сюда с Саклатвалой. Тогда он поражал свежестью и ароматом цветов. Теперь, хотя запах цветов был достаточно силен, ни легкости, ни приятной свежести не ощущалось.

Профессор посмотрел на приборы, показывающие химический состав воздуха, и убедился, что кислорода в нем значительно меньше нормы. Совсем плохо было с влажностью.

Качество воздуха в этом секторе туннеля зависело от вентиляционного хозяйства.

— Не дают воздуха сколько необходимо, — объяснил Аркадий Михайлович.

— Так скажите, чтобы давали. У них какая-то неисправность?

— Экономят. На всем сейчас экономят. Даже освещение уменьшили.

— Скажите Кротову. Он здесь?

— Здесь. Я уже жаловался ему, — говорил профессор, — но сам он ничего не может сделать. Нужно специальное разрешение Саклатвалы.

— И больше никто не может вам помочь?

— Макаренко или Самборский.

— Но ни того, ни другого здесь нет.

— Вчера приехал Самборский. Забайкальскому сектору Глубинного пути сейчас придается особое значение. Говорят, это важнейший участок туннеля. Самборский инспектирует здесь электрическое хозяйство.

— Тем лучше. Значит, можно обратиться непосредственно к нему.

Аркадий Михайлович согласился со мной, и мы срочно отправились на розыски Самборского, надеясь, что он распорядится наладить вентиляцию на территории бывшего Верхнего озера.

Мы нашли Самборского в управлении сектора в одном из помещений подземного вокзала.

— Очень рад вас видеть! — приветливо сказал инженер. — Знаете, вражеская авиация уже пыталась бомбить нашу магистраль. Но в туннеле взрывы бомб даже не слышны. А бомбы страшной силы.

Аркадий Михайлович выслушал это сообщение с интересом, но сразу же перешел к более интересовавшему его делу.

— С вентиляцией трудновато, — пояснил инженер, когда Аркадий Михайлович кончил говорить. — Все внимание сосредоточено теперь на работе помп. Мы должны следить, чтобы в туннеле не оставалось даже самой малости воздуха. От этого зависит скорость наших поездов. Но я думаю, что на вашем участке вентиляцию все-таки можно улучшить. Сейчас отдам распоряжение. Кстати, и сам поднимусь наверх, у меня там дела.

— Очень благодарен, — сказал Аркадий Михайлович. — Тогда я возвращаюсь на свои плантации.

— Хорошо. Сделаю все, что смогу. Между прочим, вы не знаете, что с Макаренко? — обратился ко мне инженер.

— А что?

— Сегодня его ждали в Иркутске, но он не прибыл. Работы здесь для него прорва. Я только что говорил по телефону с Саклатвалой. Уже несколько дней не можем дознаться, где он и что с ним. Только вчера получили сообщение, что сегодня приедет, и снова он исчез.

Я рассказал Самборскому о визите Макаренко в санаторий и о его неожиданной задержке в Москве. Но причины задержки мне были неизвестны.

— Он здесь очень нужен, — сказал Самборский. — Мы пропускаем двести пятьдесят поездов в сутки только в одном направлении. Это означает — по поезду примерно каждые пять минут. Вы понимаете, с каким напряжением нам приходится работать.

— Но, насколько мне известно, Ярослав Васильевич никогда не относился к своим обязанностям легкомысленно.

— А я его ни в чем не обвиняю. Раз его задержали в Москве, он там нужнее, чем здесь… Но мне пора наверх. Там меня ждет Кротов. Вашей просьбы, Аркадий Михайлович, я не забуду… Будьте здоровы!

— Позвольте и мне вместе с вами, — попросил я. — Мне хотелось бы повидать Кротова.

— Пожалуйста, — охотно согласился Самборский. — Хотя сейчас не лучшее время для дружеских встреч.

Мы проводили профессора до дрезины и вдвоем отправились к подъемному пункту. По дороге Самборский вдруг остановился и сказал мне:

— Послушайте, как гудит стена.

Я прижался ухом к стене. Она немного вибрировала. Я услышал глухой шум. Это за стеной в туннеле проносились электропоезда.

— Шумит почти беспрерывно, — сказал Самборский. — Эшелон за эшелоном проносятся здесь со скоростью тысячи километров в час. И в каждом эшелоне, помимо грузов, более тысячи человек.

Глубинный путь работал на полную мощность. Он был наглядным примером силы, уверенности и точности технической мысли советских людей.

11. Ураган

Самборский шел очень быстро, и я, хотя был значительно выше его и ступал шире, едва поспевал за ним. Маленький инженер всегда отличался необыкновенной подвижностью.

— Вы надолго к нам? — спросил он меня.

Я коротко рассказал ему о своих задачах. Ведь Самборский во многом мог помочь мне.

— Давайте, в таком случае, пройдемся с вами по главным пунктам нашей магистрали, — сказал инженер. — Я сейчас инспектирую туннель, чтобы узнать, можно ли увеличить подачу энергии на все линии Глубинного пути.

— Буду очень рад, если вы возьмете меня с собой, — ответил я.

Мы приблизились к подъемному пункту и вошли в лифт. Устройство кабины явилось для меня новостью. В ней могло поместиться человек пятьдесят. Кабина была оборудована столиками, откидными стульями и сетками для ручного багажа. В одном из углов стоял шкафчик с надписью: «Аварийный запас». В нем имелись продукты и вода на случай, если бы лифт вдруг остановился на полдороге и людям пришлось бы в нем пробыть некоторое время.

— Разве случалось что-либо подобное? — спросил я у Самборского, указывая на шкафчик.

— Нет, — ответил он. — У нас не может быть таких аварий. Этот шкаф мы поставили сюда с расчетом на невероятный случай.

Мы вышли на дневной свет.

Кротов работал теперь наверху, и мне хотелось поговорить с ним о насосах, выкачивающих из туннеля воздух. Хотя воздуха в туннель просачивалось совсем мало, все-таки он влиял на скорость поездов и немного тормозил их. Вот почему хорошо налаженное воздушное хозяйство имело для Глубинного пути исключительное значение.

В последнее время из-за усиленного движения поездов воздуха в туннеле стало больше. Чтобы выкачивать его, энергетики уменьшили подачу энергии всем другим службам, в том числе и вентиляционной. Это в известной степени отражалось на ремонтных работах и на людях, работавших на подземных вокзалах, мастерских и таких местах, как плантации профессора Довгалюка. Самборский считал, что вопрос с вентиляцией необходимо урегулировать.

Выйдя из лифта, мы узнали, что Кротов осматривает сейчас одну из вентиляционных шахт. Шахта находилась недалеко, и пройтись по земной поверхности, да еще в такой чудесный день, было очень приятно.

Я посмотрел на Высокую беседку. Так никто и не собрался ее достроить. Вершины горного хребта, где чуть заметной полоской виднелся водопад Учан-Чан, напомнили мне о недавнем прошлом, о приятной прогулке вместе с Ярославом и Лидой.

Самборский прервал мои воспоминания, заведя разговор о войне. Он рассказал, что прошлой ночью вражеские самолеты пытались бомбить надземные сооружения Глубинного пути. Несколько самолетов было замечено и в этой местности, но рабочего поселка Глубочайшей шахты они так и не нашли.

— Такова современная война, — сказал он. — Видите, куда добираются? Попробуйте защитить такую магистраль, если она не под землей.

— Только бы они вентиляцию не повредили, — сказал я.

Недалеко от станции находились огромные горловины вентиляционных шахт. По одним из них воздух поступал под землю, по другим выходил из туннеля на поверхность. Горловины были так удачно замаскированы, что их можно было увидеть только вблизи, да и то лишь зная об их существовании.

Мы направились к этим горловинам. Стоял ясный день. В ближайшем леске щебетали птицы. Около леска виднелся небольшой поселок.

Мы прошли уже половину дороги от подъемной станции до вентиляционных горловин, как вдруг бешеный порыв ветра сильно толкнул меня и повалил на землю.

Послышались шум и свист. Вокруг сразу полегла трава.

Я хотел подняться, но едва поднимал голову, как сильный ветер снова прижимал меня к земле.

Самборский упал рядом со мной и тоже безуспешно старался подняться. Я видел его удивленное и немного испуганное лицо.

Мелькнула мысль, что это неожиданный смерч. Сердце сжалось от страха. Немного подняв голову и посмотрев вокруг, я успел заметить, как втянуло в горловину вентиляционной шахты стаю каких-то птичек, минуту назад пролетевших над нами. Со стороны леска и поселка послышался странный гул. Я посмотрел туда и увидел, что лесок лег, словно высокая трава в поле во время бури. В воздухе носились ветки и листья. Вдруг с грохотом повалились трубы вентиляционной шахты, и их обломки поглотила горловина. Тучи с неимоверной скоростью неслись к нам с горизонта.

Прошло несколько минут, и все стихло. Но это продолжалось недолго. На ближайшей площадке закрутился смерч. Небо быстро серело. Стало трудно дышать.

Самборский вскочил на ноги. Я сделал то же самое и увидел, что навстречу нам, вытирая ладонью окровавленную голову, бежит Кротов.

— Что случилось? — бросился к нему Самборский. — Вы ранены?

— Катастрофа! — крикнул Кротов, не обращая внимания на разбитую голову. — В туннель прорвался воздух!

Я уже и сам об этом догадывался и с ужасом подумал о последствиях. Не говоря о том, что разрушительная сила громадной массы воздуха нанесла ущерб здесь, на поверхности, она могла, — и это главное, — привести к катастрофе с подземными поездами, которые на огромной скорости неожиданно встретили мощный воздушный поток.

— Немедленно радируйте в Иркутск, — приказал Самборский. — Сейчас вызываю санитарную и спасательную службы.

И, не дослушав ответ, побежал к подъемной станции, с которой ураганом сорвало крышу. За ним поспешил Кротов, вытирая платком кровь с головы. Оба забыли обо всем, кроме своих обязанностей. Я не отставал от них.

На вокзале, через который прошел весь прорвавшийся в туннель воздух, мы увидели несколько десятков раненых людей. Здание было во многих местах довольно сильно повреждено. Смертельных случаев не было — вероятно, потому, что людей здесь было немного и весь воздух пошел в туннель, тогда как в здании вокзала не наблюдалось такого колоссального завихрения, как на поверхности.

Значительно хуже обстояло дело в туннеле. Весь Глубинный путь делился на секторы. Автоматические шлюзы-заслонки с помощью могучих механизмов молниеносно поднимались и опускались, пропуская поезда. В этом районе участок между шлюзами-заслонками занимал почти полторы тысячи километров. Это составляло около двухсот миллионов кубометров пустоты. Воздух могучим потоком ринулся в подземелье, и первые поезда, встретившиеся на его пути, так резко затормозили, что передние вагоны с грохотом разбивались один о другой. Из диспетчерских пунктов службы движения сообщили, что серьезные аварии со значительным количеством человеческих жертв потерпели не менее десяти поездов. Сообщалось о пожаре на двух поездах.

Из соседних подземных вокзалов в район катастрофы срочно выехали работники санитарной службы. Несколько часов отняли расчистка путей и перевод поврежденных поездов на запасные колеи. Правда, воздуха теперь было достаточно, работать можно было без защитных масок, и это значительно облегчало работу.

Я позвонил на Верхнее озеро и попросил к телефону Аркадия Михайловича. Его там не оказалось. Ураган дошел и до плантации, но на особые повреждения там не жаловались. Я не стал слушать объяснения. Меня тревожило, куда подевался профессор Довгалюк. Раз он не вернулся на плантацию, значит, авария застала его в помещении подземного вокзала или по дороге на Верхнее озеро.

К сожалению, мне никто не мог помочь в розысках — все были заняты ликвидацией последствий катастрофы. Я прошел несколько километров по путям до подземных плантаций, но Аркадия Михайловича нигде не нашел. Расспрашивал встречных, не видали ли они старого ботаника, но никто не мог ничего мне сказать. Большинство людей не знали профессора, а знавшие — не видели его во время катастрофы.

Я вернулся на подземный вокзал и присоединился к Самборскому. Он осматривал разрушенную взрывом перегородку между вентиляционной шахтой и туннелем и давал указания, как ее восстановить и замуровать.

— Но как могла она здесь проломиться? — удивлялся инженер. — Неужели…

— Что — неужели? — спросил я его.

Он не ответил. У меня мелькнула мысль: «Неужели диверсия?»

Это было ужасно, но иного объяснения быть не могло.

— Кто-то из наших все же погиб, — сказал шедший рядом работник.

— Где?

— Вон там, — показал он на труп, лежавший в зеленой канавке.

Мы подошли ближе. Я наклонился и узнал профессора Довгалюка.

— Неужели мертв? — с волнением спросил инженер.

Но профессор был жив. Он застонал, когда мы притронулись к нему.

— Аркадий Михайлович! — позвал Самборский.

Профессор открыл глаза, узнал Самборского и хрипло прошептал:

— Задержите Черепашкина… он виновник… аварии…

Ботаник снова потерял сознание. Мы подняли его на руки и осторожно понесли в кабинет начальника подземного вокзала. Немедленно вызвали врача, и тот, осмотрев старика, сказал, что ничего страшного нет.

— Он получил сильные ушибы, когда падал. Через несколько минут очнется.

Тем временем начались розыски Черепашкина. Я остался возле Аркадия Михайловича, ожидая, пока его приведут в чувство. Мои мысли были заняты Черепашкиным. Зачем понадобилось ему причинять Глубинному пути такие повреждения? Может быть, бывший управдом сошел с ума?

Врач сказал правду: профессор Довгалюк быстро очнулся и смог рассказать о том, что с ним случилось.

Распрощавшись с нами несколько часов назад, профессор вспомнил, что ему нужно взять семена, и, прежде чем ехать на плантацию, решил зайти в камеру хранения багажа. Обратно он шел мимо незаконченных мастерских, отделявшихся от герметизированного туннеля только стеной. Вдруг он заметил, что из-за выступа стены выскочил и быстрыми шагами направился в глубину подземелья человек. Профессор внимательно присмотрелся и узнал смотрителя подземного сада.

— Черепашкин! — крикнул он.

Но тот, не оглядываясь, бросился бежать. Аркадий Михайлович крикнул еще несколько раз и поспешил вслед беглецу. Черепашкин не останавливался. Встревоженный странным поведением смотрителя, профессор еще прибавил шагу. Но расстояние между ним и Черепашкиным все увеличивалось, так как Черепашкин бежал что было сил. Вдруг Черепашкин бросился в поросшую травой канаву. Теперь профессор быстро приближался к нему. Но только он подошел к канаве, позади прогремел взрыв. Профессор видел, как падали рабочие, и почувствовал, как невидимая сила бросила его на землю.

Больше он ничего не помнил.

Во время рассказа старика вернулся Самборский.

— Ваш Черепашкин, Аркадий Михайлович, исчез неведомо куда. Нигде ни следа… Но я уже связался с Иркутском и уведомил начальника охраны Глубинного пути. Томазяну следует знать о случившемся.

— Томазяну? — удивленно спросил я. — Почему Томазяну?

— Он ведь наш начальник охраны.

— Давно?

— С начала войны.

Это было для меня новостью.

12. Электропоезда идут на запад

Томазян действительно получил новое назначение. Его перевели сюда из прокуратуры и назначили начальником охраны подземного пути. Это назначение свидетельствовало о доверии к следователю и возлагало на него огромную ответственность.

Бывший следователь понимал, что, если в туннеле еще оставались враги, значит, дело Догадова было недостаточно расследовано, понимал, что означает новая катастрофа на Глубинном пути и где таятся ее причины.

— Вот оно то, что скрыл от нас Догадов, — сказал мне Томазян, когда я встретил его на аэродроме.

Он прилетел ночью, немедленно осмотрел места, где воздух прорвался в туннель, выслушал сообщения инженеров и рабочих. Самборский рассказал ему о происшествии с профессором Довгалюком. Томазян заехал в больницу, где лежал Аркадий Михайлович, но ничего нового не узнал.

Томазян вернулся в туннель и распорядился усилить розыски Черепашкина. Но смотритель подземного сада словно испарился. И, только когда слух о Черепашкине разнесся по всему участку, к Томазяну прибежал один из лифтеров и сказал, что совсем недавно поднял смотрителя на поверхность. Томазян с досады кусал ногти. Он упрекал себя в том, что в свое время «прошляпил» Черепашкина, не уделил достаточного внимания одной мелочи, а именно: разнобою в показаниях Черепашкина и Догадова. Первый уверял, что Догадов оставил его, а второй — что Черепашкин сам убежал. Томазян поверил Черепашкину, которого считал человеком ограниченным, неспособным подняться выше собственных мелочных интересов.

Впрочем, сейчас особенно раздумывать не приходилось. Черепашкин был где-то поблизости, необходимо было во что бы то ни стало разыскать его и задержать. Далеко убежать он не мог: единственная дорога из поселка шахты Глубочайшая бдительно охранялась, и на ней проверяли каждого проезжего и прохожего. Под таким же контролем находился и аэродром. Для вылета требовалось специальное разрешение.

План Томазяна был очень прост. Поисковые группы должны были пройти во всех направлениях, заглянуть под каждый кустик, за каждый камень, остановить каждого прохожего и, если возникнет хоть малейшее сомнение, проверить, кто он такой. В поисках приняли участие почти все жители этого района.

Со мной отправились несколько юношей — учеников старших классов местной школы. Мы пошли через Высокую беседку к скалистой гряде, высившейся над холмами у Учан-Чана.

Когда мы очутились за Высокой беседкой, один из мальчиков заметил на маленьком холме одинокую фигуру человека. Я воспользовался своим биноклем и, хотя ничего не смог как следует разглядеть, почувствовал, что это должен быть Черепашкин.

Человек вел себя немного странно. Он сидел неподвижно, спиной к нам, держа руки на голове. Поза непонятная и едва ли удобная.

Мы начали осторожно приближаться к незнакомцу. Когда подошли шагов на двести, нас еще больше удивила его шапка.

— Не шапка, а настоящий корабль, — прошептал один из юношей, глядя в бинокль.

Мы растянулись цепью, намереваясь окружить неизвестного. Шагов за сто пятьдесят я вышел немного вперед и пополз по земле.

Вдруг неизвестный оглянулся, заметил нас, сорвал с себя шапку и вскочил на ноги.

Да, это был Черепашкин.

Он бросился с холма как раз туда, куда мои ребята еще не успели дойти.

— Держите, держите! — закричали все и что было сил кинулись за беглецом.

Но он успел сбежать с холма и исчез в ближайшем овраге.

Несколько юношей опередили меня. Они не сбежали, а прямо-таки скатились вслед за Черепашкиным. Но самым удивительным было то, что Черепашкин теперь спокойно сидел за крутой скалой на камне, словно и не убегал.

Когда я подоспел туда, Черепашкин с глуповатым видом спрашивал у ребят:

— Что случилось?

Мы задержали его и уже хотели вести к Томазяну, как вдруг я заметил, что удивительной шапки на Черепашкине уже не было. Я приказал ребятам разыскать ее. Внимательно осмотрев дорогу, по которой он убегал от нас, мы наконец нашли шапку. На ней сверху имелось какое-то странное приспособление, а внутри — наушники для радио. На мои вопросы Черепашкин отвечать не захотел и заявил, что видит эту шапку впервые.

Дурачком прикидывался Черепашкин и тогда, когда мы очутились перед Томазяном. Черепашкин уверял, что о шапке ничего не знает.

Я надел ее себе на голову и прислушался. В наушниках было тихо. Но, еще раз осмотрев шапку, я заметил на ней что-то похожее на маленькую антенну. И лишь только я поднял эту антенну на несколько сантиметров, как в наушниках что-то застрекотало. Я отчетливо слышал точки и тире азбуки Морзе, но понять ничего не мог.

Это открытие сразу показало нам, что за птица тот, кто называл себя Черепашкиным. Без всякого сомнения, Черепашкин был враг не менее ловкий и опасный, чем Догадов: квалифицированный шпион, долго скрывавшийся под личиной глуповатого малого. Начальник охраны послал в Москву телеграмму, в которой просил сказать Догадову об аресте сообщника и уведомить, какое это произведет на шпиона впечатление.

Вскоре пришел ответ.

«Сообщение о разоблачении Черепашкина произвело на арестованного крайне тяжелое впечатление. Он сказал, что узнал, кто такой Черепашкин, во время пребывания с ним в тайге».

— Вот, пожалуйста! — сказал мне Томазян. — Недурно он нас обманул! Теперь разберитесь, как это они прыгали с самолета.

— Но Догадов уверяет, что он только в тайге узнал, кто такой Черепашкин.

— Очень возможно. Сейчас попробуем расспросить этого субъекта.

Я вспомнил, как ловко Черепашкин обманул во время прошлого ареста следователя и меня, и попросил у Томазяна разрешения присутствовать на допросе. На это и намекал Томазян, говоря «нас».

— Хорошо, — согласился Томазян. — Только теперь нет необходимости прятаться за ширмой. Садитесь и слушайте. Вы будете официальным свидетелем. Но вряд ли мы много узнаем на первом допросе.

Томазян приказал привести Черепашкина.

Когда шпион вошел в комнату, меня поразил его вид: черты его лица остались теми же самыми, но глаза утратили придурковатое выражение, взгляд их был мрачен.

— Присядьте, — предложил Томазян. — Теперь слушайте… Мы получили одно сообщение. — Он прочитал шпиону текст телеграммы. — Мы имеем также бесспорные доказательства, что вы устроили в подземелье взрыв, вызвавший аварию. И, наконец, в нашем распоряжении ваша радиофицированная шапка. Наши работники сейчас заняты расшифровкой полученных в ваш адрес радиограмм. Вы знаете, как высоко теперь стоит техника расшифровки. Если бы вам передавали радиограммы даже с Марса, их содержание все равно стало бы нам известным. Итак, советую вам не затруднять нашу работу.

Черепашкин помолчал, потом пристально посмотрел на Томазяна и на меня и не спеша высокомерно произнес:

— Я солдат, разведчик. Ваш враг. Больше — ни единого слова.

Он замолк и устремил взгляд куда-то вдаль.

Это был упорный враг. Хотя его и победили, он не просил помилования. Чувствовалось, что его всю жизнь готовили для ударов из-за угла. Он был способен на все. Он понимал, что спасения ему нет, и внешне воспринимал это совершенно спокойно.

— Может быть, вы все-таки дадите некоторые разъяснения? — спросил Томазян. — Скажите по крайней мере вашу настоящую фамилию и год рождения.

Черепашкин молчал.

— Как вы познакомились с Догадовым? Почему преследовали профессора Довгалюка?

Арестованный не отвечал. Он сидел выпрямившись на стуле и равнодушно разглядывал стену.

Томазян понимал, что сейчас от этого человека добиться ничего не удастся. Он позвал часового и приказал увести арестованного.

Шпиона вывели, чтобы немедленно отправить в Иркутск, а оттуда — в Москву, в распоряжение высших следственных органов.

— С ним будет еще много возни, — проговорил, глядя ему вслед, Томазян.

Затем он отдал приказ об усилении охраны на отдельных участках туннеля, пересмотрел инструкции часовым и перевел все службы с обычного военного положения на исключительное, фактически равнявшееся осадному.

После этого он собирался выехать в Иркутск.

Поезда в наполненном воздухом туннеле уже шли регулярно, но скорость их не превышала двухсот километров в час. Пропускная способность туннеля резко упала.

Чтобы немедленно попасть в Иркутск, Томазян заказал самолет. Я полетел вместе с ним.

В Иркутске мы узнали, что, возможно, к следующему утру возобновится нормальное движение поездов в туннеле, то есть со скоростью не менее тысячи километров в час. В управлении Томазян доложил Саклатвале о положении в восточной зоне, об аресте Черепашкина и о мерах, принятых для усиления охраны туннеля. Я был при этом и одновременно узнал от Саклатвалы, что получена телеграмма из Ставки Верховного Главнокомандующего. В ней сообщалось, что инженер Макаренко оставлен при Ставке на неопределенное время, а также предлагалось немедленно откомандировать в распоряжение Ставки инженера Самборского.

Утром из туннеля сообщили, что работы по выкачке воздуха закончены и электропоезда идут с прежней скоростью.

В то же утро меня вызвал по радиотелефону Черняк. Он приказывал немедленно прибыть в Москву для выполнения нового важного задания. Разговор наш был краток. Я ничего не успел рассказать, только выслушал приказ и лаконично ответил: «Есть немедленно прибыть!»

В Москву я ехал вместе с Самборским, который спешно сдал свои дела Кротову. Он никак не мог понять, почему его вызывают, когда, по его мнению, и он, и Макаренко были необходимы на Глубинном пути.

13. На фронте

— Вы еще не замотались? — спросил Черняк и, не дожидаясь ответа, добавил: — Все равно не дам ни минуты отдыха. Вы отправляетесь на на фронт.

Я присоединился к группе корреспондентов, которых отдел прессы отправлял на Западный фронт.

Тарас Чуть просил Черняка отпустить его на фронт вместе с нами. Антон Павлович долго отказывался, но в конце концов Тарас добился разрешения.

Перед тем, как отпустить парня, Антон Павлович потребовал, чтобы тот соблюдал обещание быть осторожным. Было и еще кое-что, о чем Тарас не знал: Черняк категорически запретил корреспондентам брать парня в опасные места и велел им беречь Тараса, как зеницу ока. Один из корреспондентов, посмеиваясь над этими предупреждениями, сказал:

— Почему вы беспокоитесь? Сколько лет парню? Недалеко до совершеннолетия. Ему надо закаляться.

— Пожалуйста, пусть закаляется. Только… подальше от пуль и снарядов.

— Ладно, ладно, — пообещал я.

Две легкие вездеходные машины «МС», которыми управляли сами корреспонденты, помчались по узким лесным дорогам к западным рубежам нашей родины, где кипели ожесточенные бои.

И вот до нас начал доноситься грохот орудий. Все чаще встречались замаскированные в лесах и на полях военные части. Бдительные часовые неожиданно возникали из ниоткуда, чтобы проверить на-документы.

Мы нигде не останавливались.

В штаб Западного фронта мы прибыли в тринадцать часов, на второй день после выезда из Москвы.

Бои разворачивались километров за сто отсюда.

Штаб расположился в небольшом, окруженном лесами городке. В воздухе патрулировали сторожевые самолеты, а на земле было заметно усиленное движение легковых автомобилей.

Они неслись то в штаб, то из штаба по асфальтированным лесным просекам.

Инженерные части быстро маскировали эти просеки, а также здание штаба и многочисленные радиостанции.

Бои шли масштабные и ожесточенные. Слышалась канонада. Это наши дальнобойные пушки громили укрепления врага.

Несколько раз вблизи разрывались снаряды дальнобойных орудий противника. Враги пользовались новыми артиллерийскими системами с дальностью стрельбы до двухсот пятидесяти километров.

Нашу корреспондентскую группу принял заместитель начальника штаба, молодой генерал, только что вернувшийся из поездки на передовые позиции. Мы засыпали его вопросами о положении на фронте. Он попросил нас присесть и начал свой рассказ.

Мы узнали, что наступление вражеской армии на Западном фронте захлебнулось. Наши части предприняли попытку перейти в наступление.

Учитывая колоссальное преимущество в людях и в технике, это было бы вполне возможно, но на пути стали подземные укрепления, которые за это время успели создать враги. Высокая фортификационное техника позволила врагам так глубоко зарыться под землю, что им не страшны были ни снаряды самых крупнокалиберных орудий, ни тяжелые авиабомбы. Громадное количество зенитных орудий с обеих сторон очень затрудняло деятельность авиации.

— В общем, — закончил генерал, — положение сейчас такое, что мы можем оказаться втянуты в долгосрочную затяжную войну. Войну на истощение. Ясно, что мы победим, но победа дорого нам обойдется.

— А если мы разобьем врага на востоке, а потом с удвоенной силами ударим на запад? — спросил я.

— На востоке положение ненамного лучше, чем здесь. Там нашим войскам все же удалось перейти в наступление, но прорвана лишь одна из многочисленных линий обороны.

— Значит, дальше дело пойдет медленнее? — сказал я.

— Вижу, настроение у вас пессимистическое, — сказал, чуть улыбаясь, генерал.

— Нет, я смотрю на вещи реально. Настроение боевое — и потому, исходя из тех же реальных взглядов, я уверен в нашей победе. Но мне больно думать о жертвах. Вот что портит настроение. А жертв будет много.

— Чем быстрее закончим войну, тем меньше будет жертв.

— В этом я уверен. Мне кажется, победа все-таки зависит от того, кто будет хозяином в воздухе.

— Не знаю, — пожал плечами генерал. — Я же вам говорил, что современным подземным фортам никакие авиационные бомбы не страшны… Враг будет сидеть там до тех пор, пока мы его не выбьем и не выкурим. Для этого нам требуется много сверхтяжелых орудий. Самолеты с многотонными бомбами страшной разрушительной силы. Но, повторяю, авиация не даст такого эффекта, как в прошлую мировую войну. Этому препятствует, кроме самолетов-истребителей, чрезвычайная точность зенитной артиллерии и развитие радиолокации. Главное же то, что все важнейшие объекты спрятаны глубоко под землей.

На этом наша беседа с генералом закончилась.

Нашей основной задачей была работа в редакциях военных газет. Здесь же, в штабе, мы получили назначения на работу в газеты различных соединений.

Нескольких человек, в том числе меня и Тараса, прикрепили к редакции газеты фронта «Боевая тревога». По поручению редакции мы сразу же отправились на передовые позиции.

Меня интересовала боевая работа тяжелых орудий, расположенных неподалеку от вражеских укреплений. Ко мне присоединился Тарас. Нас направили в штаб одного из артиллерийских корпусов, который дальше других углубился на захваченную врагом территорию и быстро закопался в землю.

— Там вы увидите, каких результатов добились наши инженерно-фортификационные части буквально в течение тридцати или сорока часов, — сказали нам.

Нас удивила пустынность прифронтовой дороги. Было очень мало встречных машин. Позже мы узнали, что движение в основном происходило здесь по ночам.

Вскоре мы прибыли в штаб артиллерийского корпуса. В провожатые нам выделили лейтенанта. Он сел за руль машины и привез нас к глубокому оврагу в лесу. Дальше пришлось идти пешком.

Мы прошли метров шестьсот, как вдруг наш проводник нырнул в густой кустарник. Оказалось, один из кустов маскировал вход в небольшую пещеру. Подземные ходы расходились из пещеры в нескольких направлениях.

Лейтенант шепнул на ухо часовому пароль, и нас пропустили в один из ходов.

Километра два мы шли по подземному ходу. Облицовка его сперва показалась нам плохонькой. Но чем дальше, тем глубже он уходил в землю и тем толще становился слой цемента. Наконец, мы оказались в железобетонном укреплении.

Батарея, размещенная в этом укреплении, была спрятана за высоким холмом. За десятки километров отсюда несколько наблюдателей корректировали огонь. Сверху батарея была так хорошо замаскирована, что и опытный летчик-наблюдатель ничего бы не заметил. Даже огненные вспышки не вырывались по ночам из пушечных дул.

Для защиты от звуковой разведки одновременно производили несколько холостых залпов на различных расстояниях от укрепления. Это вносило неразбериху в показания чувствительных звукопеленгаторов.

Командир батареи — майор с приветливым лицом, в роговых очках — познакомил нас со своим хозяйством. Батарея находилась на этом месте уже третий день. Инженерные части с молниеносной быстротой выстроили подземный блокгауз, связали его подземными коридорами с тылом. Только тяжелые орудия могли уничтожить это укрепление.

— А для них это так же трудно, как и для нас, — добавил майор.

— Неужели нет ни одного способа определить расположение орудий противника? — спросил Тарас.

— Есть только один, новый способ разведки, который мы используем и которого, в свою очередь, нам надо бояться, — ответил артиллерист. — Это сейсмографическая разведка. Но есть основания полагать, что у противника она еще не налажена.

— Эти основания заключаются в том, что вы еще целы? — спросил я.

— Не только. Видите ли, обстрел еще не является гарантией успеха. Мы спрятаны слишком глубоко под землей и защищены железобетоном. Но снаряды из таких орудий, как наши, могли бы нанести вред. До сих пор в радиусе до километра разорвалось только два снаряда. Это свидетельствует, что наше местонахождение врагу неизвестно.

Близко к пушкам мы не подходили, и сами артиллеристы к ним не приближались. Казалось, пушки стреляли сами. Их обслуживали точные автоматы. Людям оставалось только переводить соответствующие рычаги и щелкать выключателями.

Однако после нескольких выстрелов, от которых в подземной крепости дрожали стены и пол, механик каждой пушки бросался осматривать свое орудие, проверял автоматы. Одновременно наводчик сверял наводку с показаниями автоматического контроля.

— Скажите, можно где-нибудь посмотреть на передовую? — спросил Тарас. — Я ехал сюда и мечтал увидеть настоящий фронт, линию, отделяющую наши части от вражеских, взрывы снарядов, движение танковых частей.

— Одним словом, картину настоящей битвы, — поддержал я парня.

— А вам очень хочется? — спросил штабной лейтенант.

— Конечно, это же необходимо для журналиста.

— Попросите майора. Он может вам помочь.

Тарас сразу же обратился к майору. Я помнил приказ Черняка и не знал, стоит ли мне присоединиться к просьбе Тараса.

— Вы что, выведете нас на поверхность? — спросил я.

— Можно, — улыбнулся майор. — Но лучше зайдем сюда, на командный пункт.

И он указал на дверь небольшого помещения. Мы зашли внутрь и увидели столик с каким-то аппаратом и небольшим экраном на стене.

— Электрокинескоп, — сказал командир. — Сейчас вы окажетесь на поле боя. Следите за экраном.

Он включил рубильник, повернул несколько выключателей, и экран осветился.

На этом специальном экране командир батареи показал нам участок фронта, вверенный его части. Изображение поля боя передавалось сюда по проводам от расположенных далеко впереди особых стереотруб.

Поле боя поражало своей пустотой. Кроме разрывов снарядов, я поначалу ничего не заметил.

Но вот майор указал на несколько подвижных точек в воздухе и на земле. И те и другие появились внезапно. Первые были самолетами, вторые — скоростными танками. В воздухе и на земле мелькнули огоньки и поплыли кольца дыма.

И самолеты, и танки быстро исчезли. Закончился краткий бой, который мы наблюдали на расстоянии около пятнадцати километров.

Электрокинескоп, прибор очень ценный для работы штабов и командиров частей, позволял осматривать отдельные участки фронта в масштабе до пяти километров. Переключая регуляторы, электрокинескоп можно было направлять на те или иные участки фронта, которые были соответственно пронумерованы на карте. Объект был виден с нескольких наблюдательных точек.

Мы засиделись у экрана замечательного изобретения, не торопясь покидать батарею, но меня неожиданно вызвали к телефону.

— Говорят из штаба корпуса. Давно вас разыскиваем. Получен приказ из Ставки Верховного Главнокомандующего. Вы должны немедленно выехать в Москву в распоряжение инженера Макаренко.

14. Новое оружие

Военный корабль…

Когда-то это слово ассоциировалось только с безбрежными просторами океанов, парусными фрегатами или стальными линкорами. Позже появились воздушные и наземные корабли.

Первый — многомоторный самолет, вооруженный пушками и пулеметами. Второй — огромный штурмовой танк. Он ломает лес, превращает дома в развалины, проходит практически всюду.

Но представьте себе еще один, четвертый тип военного корабля. Словно огромный бронированный крот, он движется глубоко под землей, заползает на вражескую территорию и, неожиданно появившись на поверхности, открывает огонь из тяжелых орудий. Он подкапывается под бастионы, взрывает их минами, выпускает подземные торпеды и уничтожает все на своем пути. Никакие линии укреплений не смогут остановить эти подземные линкоры, которые свободно передвигаются на глубине нескольких сотен метров.

Впоследствии я узнал, что идея о подземном военном флоте зародилась в Ставке Верховного Главнокомандующего в тот самый день, когда мы вернулись из «Соснового» в Москву и собирались ехать на восток.

Было отдано распоряжение немедленно разыскать Макаренко. Его нашли за несколько минут до отъезда на вокзал и спешно привезли в Ставку.

Речь шла об использовании литостата — подземного корабля, уже изобретенного и проверенного на деле, но еще не вооруженного. Генерал Файзулов доказывал, что машина прекрасно оборудована для движения под землей. Вероятно, даже артиллерийский обстрел ей не страшен. Но ее надо вооружить тяжелыми пушками и пулеметами. Литостат должен превратиться в подземный линкор.

Когда Верховный Главнокомандующий спросил Макаренко, что для этого требуется, инженер ответил:

— Переоборудовать все литостаты, поручив это инженеру Самборскому. Лучше него никто с этим не справится.

В распоряжение Макаренко было передан завод 038. Вызвали Самборского и всех специалистов-литостатников.

Через несколько дней почти все литостаты были разобраны и перевезены из туннелей Глубинного пути на завод.

Я приехал на завод, когда машины начали туда поступать. Все специалисты были уже на месте.

Меня вызвали с фронта и командировали на завод, поскольку я имел звание помощника машиниста литостата. Вызвали и Тараса. Люди, знавшие эти машины, ценились теперь чрезвычайно высоко.

Завод 038 находился в лесу, километрах в ста от санатория «Сосновое». Работы было очень много. Все работали сверхударными темпами. Макаренко и Самборский ни на минуту не покидали завод.

Тарас как-то сказал мне, что ему кажется, будто он никогда ничего другого, кроме этого завода, его цехов и работавших здесь людей, в своей жизни не видел. Ему снились огромные литостаты, скрежещущие станки, мощные подъемные краны.

Но через несколько дней он перестал видеть даже эти однообразные сны. Он был обессилен, исхудал. Похоже, кроме меня, этого никто не замечал — другие тоже устали, побледнели, глаза их ввалились, под глазами залегли глубокие черные круги.

Мне довелось увидеть самые разные литостаты. Здесь были тяжелые, средние и легкие машины, которые уже немало поработали на строительстве туннеля, подземных вокзалов, электростанций. Были и совсем новые, только недавно собранные на заводах.

На наших глазах мирные машины превращались в линейные корабли, вооруженные сверхтяжелой артиллерией, в крейсера и быстроходные миноносцы подземного флота. У них еще не было определенных названий, и одни приравнивали их к морским кораблям, вторые — к танкам, а третьи просто называли боевыми литостатами.

Мы с Тарасом работали над оснащением одной из крупнейших машин — «С-18», которую когда-то впервые увидели на строительстве подземной Ангары. Теперь ее вооружали двумя сверхтяжелыми пушками, несколькими автоматическими, выпускавшими по 12–15 снарядов в секунду, и двумя десятками пулеметов. Страшной огневой мощью управляли лишь семь-восемь бойцов.

Броня литостатов по толщине немного уступала броне морских боевых кораблей, но была менее уязвима. Это было одно из достижений творческой мысли Макаренко. Почти все разработки, касавшиеся скорости подземного корабля, четкости работы его механизмов, защиты электропровода, тянувшегося вслед за машиной, принадлежали Самборскому. Он быстро — как говорится, на ходу — конструировал, менял технические решения, почти не прибегая к чертежам.

Каждый «С-18» требовал для работы большой электростанции.

В центре страны имелись большие запасы электроэнергии, которую можно было передать по специальными кабелям. Но кабели следовало обезопасить от разрывов в боевой обстановке, чтобы избежать серьезных аварий и задержек. Инженеры должны были что-то изобрести.

Самборский принял некоторые меры предосторожности. В частности, на литостатах устанавливали небольшие аккумуляторы, и ток на них подавался с определенными интервалами. Большие литостаты, превращенные в боевые машины, достаточно медленно пробивали почву. Чтобы ускорить их движение, подвозить снаряды и выполнять различные вспомогательные работы, приспособили малые литостаты. Они, как мелкие корабли, окружающие линкоры и крейсера, должны были сопровождать боевые литостаты.

Здесь, в цехах, привезенных из туннеля и с других заводов великанов собирали, вооружали, приспосабливали к боевым задачам. После их одного за другим выпускали в подземные лито-гаражи, быстро выраставшие поблизости.

Количество готовых машин непрерывно увеличивалось. Бывшие литостатники — инженеры, техники, электрики — учились обращаться с ними, ожидая приказа выступать. Командование решило бросить сразу несколько сотен машин, чтобы добиться успеха на широком фронте.

В один хлопотный день я оказался в кабинете Макаренко. Его срочно вызвали в цех. Инженер оставил меня в кабинете, приказав дежурить у телефонного аппарата. Я старательно выполнял эти обязанности, радуясь тому, что смогу хоть немного отдохнуть — ведь в цехе с корреспондентом не церемонились. Там я был за слесаря, конструктора, чернорабочего.

Два раза Макаренко звонили незнакомые мне люди, требовали позвать его. Я дал им номер телефона цеха, где находился инженер.

Сняв в третий раз телефонную трубку, я услышал женский голос.

— Ярослава Васильевича можно?

— Его… нет, — ответил я, помедлив. Голос показался мне знакомым.

— А кто говорит? Товарищ Кайдаш?

Теперь я узнал этот голос. Не может быть!..

— Лида! — воскликнул я.

— Ну, я, — засмеялась она.

Да, это была Лида Шелемеха, ее веселый, бодрый голос.

— Откуда вы говорите? — закричал я в трубку.

— Из санатория. Ко мне приезжал Станислав. Он пробыл буквально несколько минут, сказал, что Ярослав находится поблизости, и дал мне его телефонный номер.

— Лида, но… как вы себя чувствуете?

— Сегодня три часа подряд гуляла по саду. Ясно?

— Чудесно! Вы долго пробудете в санатории?

— Рвусь отсюда, но меня не пускают. Разве можно! У меня же такая жуткая болезнь! А вы, оказывается, знали, чем я больна, и участвовали в заговоре молчания.

— Я… я…

Что я, собственно, мог сказать? Я даже не знал, открыл ли Барабаш Лиде тайну ее болезни.

— Я вас не совсем понимаю, Лида. Что говорит Барабаш?

— Юрий? — в ее голосе зазвучали грустные нотки. — Он сказал, что через месяц я смогу поехать домой. Но прежде он хочет приехать и повидаться со мной.

— Как так «приехать»? Разве он не в санатории?

— Нет. Он два дня назад уехал на фронт.

— Да… — медленно сказал я, вспоминая последний разговор с Юрием Барабашем.

— Какие новости на фронте? — спросила Лида. — Мне здесь редко дают газеты и запрещают слушать радио.

— Почему?

— Наверное, боятся, что пойду добровольцем в армию, — пошутила девушка.

— Нет, серьезно, почему?

— Считают, что мне надо беречь нервную систему.

— Война расширяется, но особых событий на фронте сейчас не происходит.

В это время в комнату вошел Макаренко.

— С кем это вы? — сухо спросил он.

— Попробуйте угадать, — сказал я, подавая ему трубку.

— Алло! Инженер Макаренко у телефона, — сказал Ярослав.

Вдруг строгость сошла с его лица, глаза засветились, и он нежно произнес: «Голубка…»

Голос инженера никогда еще не звучал с такой нежностью.

Казалось, от волнения у него захватило дух. На лбу разгладилась глубокая морщина, появившаяся за последние годы, на похудевшем лице сияла радостная улыбка.

— Лида, ты поправилась?

Я стоял в углу комнаты и волновался, слушая его слова.

— Мечтаю тебя увидеть, — сказал Ярослав. — Прости, что не писал, но теперь буду писать дважды в день.

Потом он долго слушал ее рассказ. Не знаю, что она говорила, но Ярослав словно застыл у телефона.

Вдруг зазвонил второй телефонный аппарат, стоявший рядом на столе. Я поспешно снял трубку. Самборский срочно требовал к телефону Ярослава.

— Минуточку, меня зовут к второму телефону, — сказал инженер своей собеседнице и взял у меня трубку.

Теперь он слушал Самборского. Сначала на его лице появилась досада, затем настороженность, которая быстро перешла в напряженность и волнение.

— Надо оборудовать этим прибором все литостаты! — воскликнул он.

Очевидно, речь шла о каких-то важных приборах и необходимости поскорее закончить оснащение подземных боевых кораблей.

— Сейчас приду к тебе, — сказал Макаренко и повесил трубку.

Затем снова заговорил с Лидой:

— Алло, Лидочка! Прости, дорогая, меня срочно, очень срочно вызывают по важному делу.

Не знаю, что Лида ответила ему. Он уже ушел в свои мысли. Сказав: «Не сердись. Передаю трубку журналисту», — он сунул мне в руки трубку и выбежал из комнаты.

— Лида!

Она молчала.

— Лида!

— Чего вы хотите? — неприязненно сказала девушка.

Раздражение и печаль звучали в ее голосе.

Я понимал ее.

— Не сердитесь на него, Лида, — сказал я девушке. — Тут такое дело… Быть может, решается вопрос нашей победа в войне.

Но я и сам не был уверен в том, что говорил.

— Я не сержусь, — сказала она. — До свидания, — добавила Лида дрожащим голосом и повесила трубку.

15. Подготовка атаки

Причина волнения Макаренко в разговоре с Самборским вскоре выяснилась. Оказалось, что на завод прибыл физик Гопп с новым изобретением. Он разработал систему сейсмотелеграфии, позволявшую поддерживать связь между литостатами и штабом. Используя для приема сверхчувствительный сейсмограф, который улавливал только колебания определенной силы, Гопп одновременно сконструировал сейсмопередатчик, использовавший такие же колебания.

Для оборудования боевых литостатов сейсмотелеграфными аппаратами требовалось время. Но Ставка Верховного Главнокомандующего решила уже в ближайшие дни бросить в бой отряды подземных боевых кораблей. Ярослав Макаренко считал, что еще до первой атаки все литостаты надо оборудовать аппаратом физика Гоппа. В то же время он озаботился подготовкой соответствующих специалистов для работы на сейсмотелеграфе. Для этого он мобилизовал на 48-часовые курсы буквально всех, кого только мог. В список мобилизованных попал и я.

Курсы немедленно приступили к работе. Руководителем назначили Гоппа.

Почти одновременно началась подготовка подземной атаки, и курсанты сейсмотелеграфных курсов вместе с подземными линкорами и крейсерами вскоре оказались вблизи линии фронта.

Уже несколько недель позиции воюющих сторон оставались неизменными. Линия вражеских укреплений протянулась от Балтики до Балкан. Первые подземные крепости этой линии появились на следующий день после начала войны, когда армии реакционных государств, пользуясь колоссальным преимуществом, ворвались на приграничную полосу советской территории. Десятки тысяч инженеров, миллионы рабочих тыловых войск работали над созданием этих укреплений.

Наступление захлебнулось, но железобетонные крепости укреплялись изо дня в день. Они уходили в землю на десятки и сотни метров. Их вооружали тяжелыми пушками, пулеметами, минировали подступы, защищали тяжелой артиллерией глубокого тыла. Сотни тысяч зениток выстроились у подземных крепостей, готовые за минуту-две выпустить сотни снарядов практически в любой квадрат неба.

На линии укреплений взрывались тяжелые снаряды советской артиллерии. Иногда на них обрушивался настоящий ливень металла и взрывчатых веществ чудовищной силы, выводя из строя орудийные башни и пулеметные гнезда. Но из глубин, словно автоматически, появлялись новые — такие же, а то и более мощные. Крепости напоминали сказочных драконов, у которых вместо срубленной головы вырастали две новые.

Вражеская артиллерия также почти непрерывно и без существенных последствий засыпала снарядами советские позиции.

Перед выступлением подземной флотилии личный состав литостатов был командирован на передовые позиции, чтобы ознакомиться с общей обстановкой на фронте.

В последние несколько дней артиллерийская дуэль шла с особым накалом. Стены, полы и потолки подземных казематов артиллеристов дрожали от канонады.

Но люди чувствовали себя в полной безопасности. Отдыхавшие спокойно спали или ели. Некоторые отпускали шутки, а один из бойцов, примостившись на пустых ящиках из-под пироксилиновых зарядов, читал какую-то книгу. Желающие могли слушать радио. Тыл передавал военные сводки, и можно было узнать об успехах нашей авиации в воздушных боях, о столкновениях на море, о положении на Западном и Восточном фронтах.

Майор, командовавший дивизионом тяжелых орудий в секторе 201, за последние сутки уже дважды менял внутренние дула, которые приходили в негодность после каждого сотого выстрела. Наблюдатели сообщали о чрезвычайно успешных действиях его батарей.

Майор и его подчиненные могли видеть результаты стрельбы на стереотелеэкране. На линии шириной в полтора километра то и дело взметались столбы огня, дыма, земли и каких-то обломков. Огонь вражеской артиллерии в этом районе слабел. Очевидно, все уже было разбито, расщеплено, перепахано снарядами. Именно здесь, казалось, намечался прорыв вражеской укрепленной линии. Еще несколько часов такого обстрела, и тяжелые, огромные штурмовые танки, напоминающие допотопных животных, хлынут туда с бешеной скоростью при поддержке пехоты, раздавливая, уничтожая все живое, что встретится на пути.

Майор приказывает ускорить залпы, направляет огонь всех орудий буквально в одну точку и методично перемещает эти мощные удары с правого фланга на левый, с левого на правый, не оставляя ни единого сантиметра вне зоны обстрела. Как вал морского прибоя, по участку, попавшему под обстрел, прокатывается волна земли и камней.

Вдруг оттуда, где каждый клочок земли был растерзан снарядами, гремят выстрелы, и ливень металла обрушивается на наши позиции. Огненный вал прокатывается над подземными артиллерийскими казематами наших батарей. Враг не уничтожен, и штурмовые танки остаются в своих убежищах, не отваживаясь идти на верную гибель.

С артиллерийских позиций бойцы подземных отрядов вернулись на свои корабли.

Несколько сотен литостатов были разделены на два отряда. Каждый из них образовывал отдельную бригаду. Старшим инженером первой бригады командование назначило Макаренко, второй — Самборского.

Меня поставили на флагманскую машину первой бригады. Вместе со мной был и Тарас.

Здесь мы встретились с Барабашем, которого прислали к нам старшим врачом. В последнее время он работал на передовых позициях и проявил себя как прекрасный хирург, спасший жизнь многим тяжелораненым.

Подземные войска были обеспечены квалифицированным медперсоналом, который мог быстро подать нужную помощь в непривычных условиях войны. На каждую из больших машин назначили врача. Кроме того, были построено два специальных санитарных литостата: они могли прийти на помощь людям в случае подземной аварии.

Ночь перед атакой была на исходе. В штабе фронта шли последние совещания литостатников. Командный состав подземных кораблей получал инструкции о задачах атаки, о поведении в подземном бою. Вместе с нами на совещании присутствовали командиры наземных и воздушных войск. Они должны были поддержать подземные корабли, когда последние прорвут вражескую линию.

Мы выслушали сообщение разведки о том, где сконцентрированы главные силы врага и какие именно части нам противостоят, еще раз проверили выданные нам карты и инструкции и, провожаемые пожеланиями успеха, покинули штаб.

Не успело закончиться совещание, как ко мне подошел генерал авиации. Это был Станислав Шелемеха.

— Здравствуй, друг, — сказал он. — Ты, значит, тоже участвуешь в подземном бою. Что ж, может, еще встретимся во время совместной атаки.

— Поздравляю тебя с повышением.

— Спасибо. Я хотел рассказать тебе одну мелочь. К сегодняшним событиям и разговорам она отношения не имеет, но по-своему очень любопытна.

— А в чем дело?

— Недавно я виделся с Томазяном. Помнишь, как ко мне в квартиру забрался вор, которого нам не удалось поймать?

— Помню.

— Это был управдом Черепашкин. Он хотел похитить бумаги у меня и Лиды. Это первое. А второе…

— Что второе?

— Ну, тебе лучше меня известны, конечно, все подробности поимки этого субъекта. Но он… сбежал.

— Сбежал?!

Я был чрезвычайно удивлен. Разговор прервался — меня позвали в машину.

Мы крепко пожали друг другу руки, и в этом рукопожатии я почувствовал больше тепла, чем в любых объятиях и поцелуях. Мне казалось, что Станислав немного волновался, провожая меня в опасный бой. Ему, привыкшему смотреть смерти в глаза в заоблачных высотах, пожалуй, было страшновато представить гибель людей и машины-крота в сотнях метров под землей.

Начиналась первая в истории человечества механизированная подземная атака. И хотя все верили в победу, но, видимо, в глубине души каждый испытывал опасения. По крайней мере, так казалось мне.

Мой взгляд остановился на Ярославе Макаренко, и на меня словно дохнуло непоколебимой уверенностью в успехе. В кожаном военном обмундировании инженера подземных частей он выглядел стройным и бодрым, когда в последний раз проходил с командиром бригады перед строем бойцов.

16. Подземная атака

Обстоятельства мне вновь благоприятствовали. Как старший связной флагманской машины, я оказывался в центре событий, и все сведения в первую очередь должны были концентрироваться в моих руках.

Хотя машины стояли на значительном расстоянии друг от друга, по ним будто ветерок прошелестел, когда прозвучала команда:

— По местам!

Мы быстро забрались по легким лесенкам в брюхо металлического чудовища и по узким коридорчикам протиснулись в свои рубки.

Я на несколько секунд задержался на лесенке, вдыхая свежий ночной воздух, насыщенный влажностью и лесным ароматом.

За нами герметично завинтились двери.

Как только я сел к аппаратам, поступил приказ: передать команду проверить машины и доложить о готовности. В нашей машине все было в порядке: на панели возле места командира засветились маленькие контрольные лампочки — они свидетельствовали об исправности механизмов подземного корабля и всех приборов на борту.

— Иначе и быть не может, — прошептал сидевший рядом Тарас.

Он был моим заместителем и отвечал за связь между всеми отсеками нашего подземного корабля. Тарас должен был первым принимать сообщения из всех помещений подземного корабля и передавать их командиру или старшему механику.

Я услышал, как Макаренко доложил о готовности нашей машины. И немедленно начали поступать сообщения, что все литостаты к бою готовы.

Идут последние секунды перед выступлением в атаку. Вокруг царит торжественность. Тишину нарушает только равномерная дробь малых электромоторов где-то внутри литостата. В голове никаких воспоминаний, никаких посторонних мыслей. Все сосредоточено на ожидании. Мотористы ждут приказа включать большие моторы. Все ждут момента, когда подземная крепость начнет углубляться в землю.

Наконец флагман приказывает всем машинам начать движение. Командир нашего корабля повторяет приказ. Едва мы включили звукофильтры на шлемах, как послышался грохот тяжелых моторов. Вся машина вздрогнула, раздался характерный присвистывающий скрежет.

Так бывало всегда, когда литостат начинал зарываться в грунт, выбрасывая позади земляной фонтан. Конечно, мы этого фонтана видеть не могли.

В темноте все машины углубились в землю, оставив на поверхности горы вывороченного грунта. Бригады подземных кораблей зарывались все глубже и глубже, оставляя за собой след — прокопанную почву и толстые кабели, по которым передавался электрический ток.

Связисты в машинах старших командиров следили за другими литостатами и полученные от них сообщения тотчас передавали на флагманский литостат. Здесь эти сведения получал я и передавал их штурманам. Те обозначали на карте местонахождение каждой машины. Командир бригады в любую минуту знал, как продвигается его отряд, приближаясь к линии противника.

Иногда отдельные литостаты отставали, встретив крепкий каменистый грунт или подземные воды. Приходилось посылать им на помощь другие машины. Однако в целом бригада двигалась быстро и вскоре прошла передовые траншеи, а затем и позиции легкой артиллерии противника. Похоже, никто во вражеском лагере не заметил нашего продвижения — мы шли на значительной глубине, а на поверхности гремела безумная артиллерийская канонада.

Сведения, поступавшие из второй бригады, говорили о том, что она продвигалась быстрее. Командование приказало нашей бригаде ускорить движение: наступление должно было быть одновременным.

Тарас сидел у телефона рядом с Макаренко и время от времени проверял, что делается на отдельных постах литостата, как работают механизмы боевой машины, как она проходит глубины и грунты. Макаренко выслушивал эти сообщения и давал указания, одновременно держа через меня связь с другими машинами бригады. Он был уверен в флагманской машине и главным образом следил за другими, консультируя механиков и водителей.

Мы сидели в маленькой кабине рядом с командирской рубкой. Кабина напоминала железный сундук с низенькой скамейкой и таким же столиком с различными приборами. Помещение освещали несколько маленьких электрических лампочек под темными абажурами. От лязга и грохота нас спасали шлемы с звукофильтрамы, от толчков защищали амортизаторы в сиденьях, стенах и потолке.

Никто из экипажа машины не видел, что делается за ее обшивкой. Это была ахиллесова пята литостатов. Они располагали рядом указателей глубины, твердости почвы, скорости и курса машины, однако этого было мало. Литостаты шли на ощупь. Но пусть они не видели ничего — зато и их никто не видел. Они нападали из-под земли, откуда их никто не ждал, и это делало литостаты страшным оружием. Только сейсмопеленгаторы и сейсмоанализаторы помогали ориентироваться в этом слепом движении.

Ни командиры, ни кто-либо из команды литостатов не видел врага. Однако все знали, что где-то поблизости должны находиться вражеские подземные форты.

Макаренко поднял голову, посмотрел на меня и улыбнулся. Он хотел подбодрить меня. Я не чувствовал никакого страха, хотя и знал, что близится минута, когда начнется штурм вражеских крепостей. Мне казалось, что мы снова оказались на строительстве Глубинного пути и никакая опасность нам не грозит.

Но вот Макаренко вместе со штурманом, который протиснулся в нашу кабинку, склонился над так называемым «подземным разведчиком». Этот аппарат обобщает наблюдения сейсмопеленгаторов и сейсмоанализаторов, указывающие направление подземных колебаний и их характер. «Подземный разведчик» помогает определить место, где расположены вражеские укрепления, и расстояние до них. Прибор построен по тому же принципу, что и сейсмотелеграфный аппарат, на котором работал я. Это тоже изобретение Гоппа. Но «подземных разведчиков» мало. Они установлены только на командирских машинах.

Наш литостат немного замедлил движение. Я догадался, что мы приблизились к цели.

В эти минуты мне пришлось напряженно поработать. По всем машинам было передано распоряжение соблюдать осторожность и уменьшить скорость движения.

Чуть позже я передал приказ остановиться. Наша машина тоже остановилась. Воцарился полный покой. Над нами нависали многометровые слои почв, вокруг были тесные стены, а где-то дальше в этих грунтах таились такие же металлические коробки с людьми.

Я связался со штабом фронта. Сигнал об атаке должны подать оттуда. Было условлено, что обе бригады начнут штурм одновременно.

Время, казалось, текло очень медленно…

Наконец я принимаю сигнал и передаю его всем машинам нашей бригады.

Ничто не шелохнется в флагманской рубке.

Макаренко возвращается к распределительному щиту — пункту управления нашим главным вооружением.

Последний сигнал: по всем кабинам звучит резкий звонок. Напряжение усиливается втрое… И литостат идет вверх, сокрушая цемент и железобетон, ломая фундаменты орудийных башен, расшвыривая блиндажи и пулеметные гнезда.

Представляю себе, что творилось тогда во вражеских укреплениях.

Кажется, твердо стоят вражеские армии и будущее сулит им победу. Бодро чувствуют себя их командиры. Крепко упираясь ногами в бетонированный пол артиллерийского каземата и следя за телеэлектроскопом, командир какой-то батареи раз за разом бросает приказы в телефонную трубку. Вдруг он чувствует, что под ним закачалась земля. Каземат начинает крениться и оседать. С грохотом обрушиваются соседние помещения, перестают стрелять тяжелые орудия батареи, в телефон слышны крики. «Неужели у большевиков нашлись такие колоссальные снаряды, что пробились на эту глубину?» Но взрыва, который должен был бы сопровождать падение такого снаряда, не слышно. Вместо этого снизу доносится какой-то скрежещущий гул. Земля под ногами качается все сильнее. Внезапно обваливается выходной туннель каземата. Бежать некуда. Офицер видит своих солдат. Лица их перекошены от ужаса. Тогда он вспоминает о своем долге и дрожащим голосом кричит: «Спокойствие!» Но в это время пол каземата идет трещинами и из земли, словно огромный крот, высовывается какое-то жуткое чудовище. Оно сокрушает подземную крепость, и оцепеневший гарнизон подземной крепости погибает, не успев даже сообразить, что это боевые советские литостаты прорывают линию вражеских укреплений.

Штурм продолжался. Из-под земли с хрипом и ревом выползали страшные чудовища. Одни вновь зарывались в землю и громили блиндажи противника, другие открывали смертоносный огонь с тыла по линии фронта и тыловым частям, находившимся в резерве или пришедшим на смену передовым. Фронт был прорван на многие десятки километров.

Далеко на юге такой же прорыв осуществила вторая бригада.

Литостаты бороздили глубины в разных направлениях. Через полчаса участок, где появились эти вооруженные чудовища, был охвачен паникой. Тогда с советской стороны хлынули танки, за танками — механизированная пехота, а затем, опережая пехоту, помчались грузовые машины с механизированной конницей. Впереди всех неслись штурмовые самолеты, преследуя врага. Молчали зенитные пушки: одни провалились в ямы, вырытые литостатами, вторые были раздавлены этими машинами, третьи остались без артиллеристов, бежавших в смертельном испуге.

Вражеское командование, пытаясь заткнуть брешь, бросило в бой полумиллионный резерв. Но ничего не помогало. Вторая бригада литостатов огненным валом шла вдоль фронта, каждый час уничтожая пять-шесть километров укрепленной линии. А первая бригада прорывалась во вражеский тыл и била врага там, где он пытался закрепиться.

Под землей работали еще сотни легких машин. Они подтягивали кабели, подавали техническую помощь потерпевшим аварию литостатам, подвозили боевое снаряжение и сжатый кислород в баллонах для боевых кротов.

Наша флагманская машина некоторое время шла на поверхности, обстреливая тыловые резервы. Внезапно вокруг нас начали падать тяжелые снаряды. Враг пытался обстрелять литостат из крупнокалиберных орудий. Первые осколки, забарабанившие по броне нашего корабля, нас не обеспокоили. Но вдруг один из снарядов угодил прямо в машину. Литостат вздрогнул от сильного удара, и командир приказал немедленно зарываться в землю.

В машине были первые раненые. Я не видел их, только слышал, как Тарас извещал об этом по телефону Барабаша. Раненые находились в кормовом отсеке по левому борту. Именно туда ударил первый, а затем второй снаряд, когда мы прятались под землю.

В нашу кабину заглянул Барабаш. Он был бледен, голос его звучал строго, глаза горели непривычными для этого флегматичного человека огоньками. Он просил вызвать санитарную машину, чтобы отправить раненых в госпиталь.

Я мог, конечно, передать его просьбу, но вряд ли к нам мог достаточно быстро подойти санитарный литостат. Я высказал свое мнение Барабашу.

Ярослав Макаренко прислушался к разговору.

— Что случилось? — спросил он у Барабаша.

— Одному из раненых надо сделать сложную операцию, — пояснил врач. — Иначе он не проживет и двух часов. Здесь это сделать невозможно.

— А если вызвать бронированный санитарный автомобиль?

— Если получится…

Макаренко переговорил с флагманом, и я получил распоряжение связаться с поверхностью и вызвать санитарный броневик. Мы договорились о месте встречи. Санитарный автомобиль шел вместе с танками средней тяжести, которые следовали за штурмовыми танками.

Через час мы снова были на поверхности. Я прервал работу на аппарате связи и поручил свои обязанности радисту. Воспользовавшись передышкой, я попросил разрешения подняться на верхнюю палубу. Получив разрешение, я оставил кабину и вышел на воздух.

К нам приближались танки. На ближайшем из них трепетал красный флаг. Это были наши. Мы стояли среди руин какого-то города. Все дома превратились в горы щебня и обломков. Сколько хватал глаз, не было видно ни одного целого дерева. Стальной ураган предыдущих недель сравнял все с землей, вырыл повсюду глубокие ямы.

Но самым страшным были многочисленные трупы, валявшиеся вокруг. Совсем недавно здесь проходили живые люди. Они попали под артиллерийский обстрел. Они были страшны, эти изуродованные мертвецы, эти оторванные головы, руки, перемешанные с землей куски мяса и одежды.

Рядом со мной стоял Барабаш. Лицо его покрывала смертельная бледность. Он, кажется, что-то шептал. Я разобрал только одно слово:

— Война…

И в этом слове чувствовалась огромная ненависть.

17. Последний бой

В течение месяца линия фронта отодвинулась на тысячу километров и превратилась в оборонительные островки, разбросанные на территории Западной Европы. Грохотали последние залпы небольших крепостей, которые падали одна за другой. Ничто не могло устоять перед подземными боевыми кораблями, которые решали судьбу войны, несмотря на авиацию, тяжелую артиллерию и атомные бомбы.

Было понятно, что конец войны уже близок.

Весь месяц я провел в передовой машине, которая все чаще и чаще появлялась на поверхности, чтобы подвергнуть обстрелу наземные цели. Литостатам все реже приходилось зарываться в землю — глубинные оборонительные линии разделяло значительное расстояние.

И вот боевые машины остановились перед последней линией. Она строилась и укреплялась на протяжении многих лет и носила имя легендарного воителя дофеодальных времен. Это была последняя надежда врага.

Наступление, как всегда, началось на рассвете. Литостаты стояли, готовые к атаке, глубоко зарывшись в землю. Враг построил здесь многочисленные укрепления. Железобетон толщиной в десятки метров, глубоко закопанные фугасы. Специальные электрические заграждения при соприкосновении с литостатами разряжались, зажигали термит и встречали машины невыносимым жаром.

Но подземные боевые корабли шли неудержимой лавиной. Они пробивались медленнее, оставляя позади поврежденные машины. Однако большая часть литостатов прорвала последнюю оборонительную линию и разрушила ее.

Когда флагманская машина выползла на поверхность и командир начал искать в перископ цели для обстрела, он увидел несколько белых флагов.

Флагман не выпустил ни единого снаряда. Еще слышались одиночные выстрелы отдельных машин, но и они медленно стихали. Между тем выползавших из земли литостатов становилось все больше.

Вдруг над головами загудели самолеты. Минута настороженности. Да, это вражеские бомбовозы. Они сбрасывают не белые флаги, а бомбы. Кабины литостатов быстро закрываются. Одни машины спешат закопаться, другие открывают зенитный огонь. Дежурный радист сообщает флагману о приближении советских самолетов.

Смолкает зенитная артиллерия, и под облаками слышны выстрелы маленьких пушек истребителей. Они быстро разгоняют врагов, нагруженных смертоносными бомбами.

На всю жизнь запомнился мне этот день.

Как сейчас вижу, как после воздушного боя несколько истребителей приземлились вблизи литостатов. Из большого трехмоторного флагманского самолета выбрался командир и подошел к флагманскому литостату. Навстречу ему шагнул командир первой бригады литостатов. Рядом Ярослав Макаренко, Юрий Барабаш, Тарас Чуть и еще несколько бойцов.

— Шелемеха! Здравствуйте! — кричит командир бригады, узнав летчика.

— Поздравляю, товарищи, с победой, — отвечает Станислав.

Он подходит ближе, подносит руку к шлему и говорит:

— Вызывайте вашу команду. Война закончена.

Через несколько минут летчик рассказал последние новости. Он узнал о них в штабе перед вылетом на операцию. Фронт на западе окончательно развалился. На востоке враг обратился с просьбой о перемирии. На западе сопротивление оказывают лишь отдельные небольшие части, включая несколько авиационных, но им перестали подвозить бензин.

Мы кричим «ура» и словно в ответ слышим выстрелы. За обломками каких-то стен и разбитыми броневиками укрылась горстка врагов. Это последний бастион, где они нашли убежище.

Один из литостатов стреляет по баррикаде прямой наводкой. Снаряды вздымают столбы песка и обломков, и над укреплением показывается белый флаг. Несколько человек выбегают с поднятыми вверх руками.

Все это происходит метров за двести от нас. Люди бегут к нам, но не все они подняли руки вверх. Двое или трое бегут, сжимая револьверы. Мы уверены, что враги собираются сдаться, и спокойно ждем их.

Литостат, обстрелявший баррикаду, переползает на другое место.

Вражеские солдаты останавливаются шагах в шестидесяти от нас. Мое внимание привлекает офицер. В руке у него револьвер. Он кого-то мне напоминает. Где-то я его уже видел. Внезапно он поднимает револьвер и стреляет в нашем направлении.

Лишь когда сухо треснул выстрел, я узнал Черепашкина. Он успел выстрелить еще раз. Станислав выхватил пистолет и положил врага с первого же выстрела.

Но было поздно. Я почувствовал, как кто-то склонился на мое плечо и сразу же упал на землю. Это был Ярослав Макаренко.

Барабаш первым бросился к Ярославу. Он расстегнул на нем кожаную куртку и разорвал рубашку. На мгновение все словно окаменели, наблюдая за врачом. А он, стоя на коленях, осматривал рану, щупал пульс, хотел приподнять Ярослава и вдруг, казалось, растерялся.

Инженер лежал неподвижно, с полуприкрытыми глазами. Губы его были крепко сжаты.

ЭПИЛОГ

Чистенький городок, расположенный в низине, у самого берега, со всех сторон обступили покрытые зеленым кустарником холмы, сбегающие уступами сады и парки. Нежная зелень радовала спокойными, приятными глазу, красками. Позолоченные весенним солнцем, вспененные волны южного моря с молодым задором набегали на каменные стены набережной, могучими всплесками шумели на песчаных пляжах. Воздух был напоен дыханием весны и соленого моря.

На широкой веранде санатория находились четверо: юноша-спортсмен в полосатой майке, рассматривавший море в бинокль, прекрасная светловолосая молодая женщина в голубом платье с белым бантом, напоминавшим облачко в синем небе, седой старик… Четвертым был я.

Молодая женщина взволнованно теребила пальцами ремешок своей сумочки, старик то снимал, то надевал очки, хмыкал и вопросительно поглядывал на своих спутников.

Нужно сказать, что мы, все четверо, приехали в этот городок только несколько часов назад. Целью нашего приезда был санаторий-лечебница доктора Барабаша. Собственно, санаторий назывался иначе, но официального названия никто не употреблял. Санаторий был известен благодаря тому, что главным врачом здесь работал Юрий Барабаш, прославленный своим особым комплексным методом лечения. Этот метод объединял и хирургическое вмешательство, и применение различных лекарств, и психотерапию, а главное — строго индивидуальный подход к больному.

Мы, все четверо, нетерпеливо ждали прихода врача. Вскоре в дверях показался его белый халат. Очевидно, Барабаш знал, кто его ждет, и спешил.

— Как я рад! Как рад! — воскликнул он, обнимая старого профессора и меня.

Он потряс за плечи юношу и крепко сжал руки молодой женщины.

— Я ожидал тебя с самого утра, — сказал он, обращаясь к ней. — Но как же вы оказались все вместе? Вот здорово!

— Поэтому я и задержалась, что встретилась с ними, — сказала молодая женщина. — Как Ярослав?

— Да, да, как Ярослав? — схватил Барабаша за руку старичок.

Мы все вопросительно смотрели на врача.

— Сейчас, сейчас, друзья мои, — улыбаясь, сказал он. — Лида, конечно, рассказывала вам о нем. Она ведь видела его три недели назад…

— О, это было так давно… — тихо проговорила молодая женщина.

Ее голос слегка дрожал. Барабаш посмотрел на Лиду, и в его глазах промелькнуло что-то невыразимо печальное. Но, сразу овладев собой, врач весело улыбнулся и сказал:

— Через минуту Ярослав будет здесь.

— Он уже ходит? — вскрикнула Лида.

— Скоро будет ходить. Минутку терпения — и вы все увидите. Тарас, ты хочешь о чем-нибудь спросить меня?

Юноша в майке уже давно порывался задать какой-то вопрос.

— Да, да, — сказал он. — Знает ли Ярослав Васильевич о решении строить новые линии Глубинного пути?

— Новые линии? Я сам еще ничего не знаю.

— Сегодня утром об этом объявили по радио. У Аркадия Михайловича с собой письмо от Саклатвалы к Ярославу Васильевичу… вероятно, по этому поводу.

— Новые линии? — повторил Барабаш.

— Они свяжут крайние пункты трех материков Старого света, — объяснил Тарас.

В это время через широко открытую дверь санитар выкатил на веранду кресло. В кресле сидел и улыбался нам Ярослав Макаренко. Много месяцев провел инженер в постели, долго не подавал никаких надежд на выздоровление. Но Барабаш вырвал его из рук смерти. И вот бледный и еще очень слабый Ярослав появился перед своими друзьями.

— Лида! Аркадий Михайлович! Олекса Мартынович! Тарас! — проговорил он тихим голосом в сильном волнении.

Немного позже мы оставили Лиду с больным и вышли в сад.

Я добрел до самого моря и скоро вышел на бульвар у набережной.

Шумел, разбиваясь о камни набережной, прибой, в столбах водяной пыли радужно отсвечивали солнечные лучи; море играло, как симфонический оркестр. Многочисленные мужчины и женщины, юноши и девушки любовались видом, вызывавшим у каждого не то давние мечты, не то воспоминания и чувство силы жизни. Я стоял у каменной стены, возле скамьи с железной спинкой, и вспоминал давнишнюю встречу в этом самом месте, таинственную Снежную Королеву, необычных людей, которые стали моими друзьями.

А море славило жизнь, борьбу и победы.

1939–1941 гг.

Библиография

Первое издание романа известного украинского писателя, путешественника и воспитателя молодежи Н. Трублаини (1907–1941) вышло в свет в Харькове в 1948 г., через семь лет после гибели автора на фронте Великой Отечественной войны. Уже в этом издании были проведены «точечные» цензурные вмешательства, переписаны отдельные эпизоды, исключена одна из глав.

В 1960 г. появился русский перевод романа, выполненный М. Фресиной для серии «Библиотека приключений и научной фантастики» (М., Государственное издательство детской литературы Министерства просвещения РСФСР, 1960). Перевод был обозначен как «сокращенный», но это обозначение было слишком скромным. В издании были не только сохранены многие цензурные правки 1948 г., но проведены дополнительные цензурные изъятия, зачастую полностью искажающие смысл текста, переписаны отдельные фрагменты. Но самое главное — роман «похудел» почти на треть, так как из него были выброшены все главы и эпизоды, касавшиеся войны СССР с коалицией империалистических государств.

В 1961-62 гг. данный перевод был дважды переиздан в Киеве Главным издательством детской литературы УССР, Таким образом, изуродованный и искаженный цензурными и редакторскими вмешательствами текст романа, признанного классикой советской довоенной фантастики, был «канонизирован».

Издательство «Алконост», продолжающее выпуск книжной серии «Библиотека приключений и научной фантастики», сочло своим приятным долгом представить читателям первый полный русский перевод «Глубинного пути».

В основу издания положен перевод М. Фресиной, дополненный изъятыми в свое время главами и фрагментами в переводе М. Краснецкой. Перевод изъятых глав и фрагментов сделан по наиболее полному украинскому изданию романа 1956 г. (Трублаiнi М. П. Глибинний шлях: Науково-фантастичний роман. К.: Молодь, 1956). Перевод М. Фресиной был нами заново просмотрен; вмешательство в текст указанного перевода осуществлялось лишь в случае существенных искажений и пропусков, а также некоторых переводческих ошибок (например, украинское «рисунок» употреблялось в годы написания романа в значении «чертеж», а не «рисунок» и т. п.).

Иллюстрации В. Савина взяты из издания 1956 г. Иллюстрация на титульном листе принадлежит И. Филонову и М. Гнойевому и взята из первого издания 1948 г. На с. 4 — обложка издания 1956 г.

Content

Николай Трублаини
ГЛУБИННЫЙ ПУТЬ
Роман

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1. Снежная Королева

2. Редактор улыбается

3. Ночной гость

4. Приглашение

5. «Вечер фантазии»

6. Ночь на улице Красных ботаников

7. На следующий день

8. Доклады двух инженеров

9. Неожиданное назначение

10. Профессора Довгалюка вызывают

11. Палата № 32

12. Спор

13. Разговор с Лидой Шелемеха

14. Под елкой

15. Тарас Чуть

16. Прощание на бульваре

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1. На Родине

2. Весна над Байкалом

3. «Витязь Иркут»

4. Разговор на балконе

5. В роли доктора Ватсона

6. Подземная Ангара

7. Литостат

8. Старый приятель

9. Совещание отложено

10. Подземные сады

11. Поручение «доктору Ватсону»

12. Человек, сомневающийся в своей фамилии

13. Шахта № 925

14. Суд

15. Ночной полет

16. Наводнение под землей

17. Спасательная экспедиция

18. В Северной штольне

19. Смертельная опасность

20. Свет гаснет

21. Собрание в столовой

22. Рассказ следователя

23. Неожиданные наблюдения

24. Прогулка в горах

25. Врачебная тайна раскрыта

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

1. Последние дни и часы

2. Поезд Тихоокеанск — Москва

3. Опыты Кротова

4. Встреча друзей

5. Бой в воздухе

6. После боя

7. Санаторий «Сосновое»

8. Операция

9. Военный журналист

10. Смотритель подземного сада

11. Ураган

12. Электропоезда идут на запад

13. На фронте

14. Новое оружие

15. Подготовка атаки

16. Подземная атака

17. Последний бой

ЭПИЛОГ

Библиография