Фридрих Евсеевич Незнанский

Клуб неверных мужчин

— Да, Елизавета Матвеевна, вас не подвела интуиция, — торжественно объявил Турецкий, — Преступление совершил ваш зять Павел Александрович Лень. Собственноручно. Сегодня ночью гражданин Лень был задержан сотрудниками двадцать девятого отделения милиции и полностью сознался — под тяжестью неопровержимых улик. Справки можете получить в упомянутом отделении у капитана Болдина — думаю, он не откажется предоставить вам необходимую информацию. Я выполнил свою работу, Елизавета Матвеевна?

В глазах пожилой женщины заблестели слезы. Она судорожно кивнула, шмыгнула носом, поднесла к глазам батистовый платочек.

— Спасибо, Александр Борисович, я верила, что вы это сделаете. Даже не знаю, как вас благодарить…

— Пустое, Елизавета Матвеевна. Работа несколько затянулась… надеюсь, вы отнеслись с пониманием. Обычные процедурные трудности.

В третий раз за месяц приходилось включать колыбельную для совести. С деланным безразличием он смотрел, как женщина забирается в сумочку, достает конверт, мнет в морщинистых руках, гадая, куда бы его пристроить. Не придумывает ничего лучшего, как сунуть ему под нос.

— Здесь все, как договаривались, Александр Борисович… помимо той суммы, что я уже перевела на счет агентства «Глория» на прошлой неделе.

— Спасибо, Елизавета Матвеевна, — рука стыдливо прикрыла конверт, потянула к краю столешницы, под которой уже разверзлась пасть выдвижного ящика…

Она остановилась, не дойдя до двери. Устремила щемящий взгляд на своего «спасителя».

— Скажите честно, Александр Борисович… Павел действительно собственными руками… убил Наденьку?

— Можете не сомневаться, — уверенно кивнул Турецкий. — Вы оказались совершенно правы. Алиби вашего зятя рассыпалось, как карточный домик, стоило лишь немного поработать. Поговорите с милицией, вам все объяснят.

Она ушла, он облегченно перевел дух, перевернул листок настольного календаря, уставился на текущую дату: второе июня, вторник. Долгожданное лето пришло… Убийство тридцатилетней Надежды Касьяновой (фамилию мужа она отвергла изначально) случилось две недели назад. Женщину обнаружили задушенной в собственном доме на шоссе Энтузиастов. В десять вечера соседи, прибывшие с вечеринки, обнаружили в доме напротив приоткрытую дверь, постучали, ответа не дождались, заглянули в прихожую, откуда просматривался фрагмент гостиной и перевернутый торшер. Будучи людьми законопослушными, позвонили в милицию, а в дом, дабы уберечь себя от неприятностей, заходить не стали.

Строчки протокола были сухи, как осенние листья. Женщина скончалась от удушения. Злоумышленник действовал руками, а руки были в перчатках. Предварительно он ударил ее по виску металлическим предметом, женщина потеряла сознание, после чего задушить ее не составило труда. Металлический предмет найден не был. Все указывало на то, что женщина сопротивлялась — бегала по гостиной, снося предметы обстановки, а убийца гонялся за ней. Перевернутые стулья, разбитый торшер, кокнутая ваза с намеком на историческое происхождение, сдвинутая кушетка.

Следствие установило, что тридцатилетняя Надежда Касьянова, домохозяйка, выпускница института иностранных языков, жила с мужем Павлом Александровичем Ленем — менеджером в крупной инвестиционной фирме — и имела с ним отношения наисквернейшие. Как шутят злые языка, менеджер — тупиковая ветвь эволюции директора. Но Лень, похоже, добился успехов на профессиональном поприще. Хороший джип, хороший дом на шоссе Энтузиастов, парочка счетов во внушающих доверие банках, красивая жена.

Экспертиза не сомневалась: смерть наступила в промежутке от восьми до десяти вечера. Мать покойной, узнав о трагедии, билась в падучей, а когда успокоилась, заявила категорично — разделаться с ее единственной дочерью мог только и исключительно ее зять Павел Александрович Лень. Жалкая личность. Трус, обманщик, подлец. Есть такие люди — если смешать их с дерьмом, получится однородная масса. Отношения супругов испортились еще полгода назад, когда жена уличила мужа в первой измене. Дальше — больше, семейная жизнь превращалась в ад (со слов Елизаветы Матвеевны), бесчисленные скандалы, выяснение отношений, разборки из-за денег: у Надежды было обоснованное опасение, что часть своих доходов супруг скрывает. Нередко он бил ее, но таким иезуитским образом, что следов не оставалось. Кричал, что черта с два она получит дом и деньги — уж он-то постарается со своими связями! Все шло к трагической развязке. И вот в роковой вторник случилось страшное.

Убитая горем мать так надавила на работников милиции, что они, пойдя у нее на поводу, задержали Леня. Но вскрылось интересное обстоятельство. Павел Александрович убедительно изображал потрясение, скорбь, отвергал обвинения тещи: дескать, та еще фурия, всю жизнь не давала им с женой спокойно жить, разве можно всерьез воспринимать ее слова? Он так трогательно любил Наденьку, ума не может приложить, кто ее убил! Но дело не в этом. У Павла Александровича имелось стопроцентное алиби. В тот вечер в фирме проводилась корпоративная вечеринка по поводу выгодной сделки (а в условиях кризиса выгодная сделка — безусловно, достижение), и Лень, как показали опросы многочисленных очевидцев, никуда с нее не отлучался. Несколько раз выходил покурить, но отсутствовал недолго. Участников вечеринки опрашивали и передопрашивали. В итоге опера развели руками: нам бы такое алиби.

Фирма была расположена на Садовой-Спасской. Без пробок до шоссе Энтузиастов пилить минут сорок. Даже вертолет не спас бы фигуранта. А услуги по телепортации пока не предлагают (хотя и есть отрывочные сведения, что услуга все же скоро появится — китайские ученые уже телепортируют на крупные расстояния мелкие разменные монеты). Возникла версия, что Лень кого-то нанял. Но подтверждений не нашлось.

С извинениями безутешного вдовца выпустили из камеры, и через день с подачи адвоката на стол прокурора легло заявление с претензиями к правоохранительным органам. Причитания убитой горем матери никто не слушал. Она явилась в агентство «Глория», добилась «аудиенции» у Турецкого и потребовала вывести негодяя на чистую воду. «Это он, — жарко уверяла Елизавета Матвеевна, — своими руками. Плевать на его алиби, это он. Не обманут мои чувства никакие алиби. Я каждой клеточкой чувствую — это он! Умоляю, разоблачите его!»

Турецкий взялся за дело. И даже не сумма, предложенная в качестве гонорара, сыграла решающее значение. Переоценивать чувства скорбящей женщины было глупо. Но и недооценивать их было бы неверно.

«Следователь показывал протокол осмотра: на теле Наденьки были найдены волоски с его поганой головы… — бормотала женщина. — Разве это не доказывает? Он же душил ее…» — «Но муж объяснил это следователю, — возражал Турецкий. — Перед тем как отправиться на вечеринку, он поцеловал жену». — «Да она даже» по телефону перестала его целовать! — заламывала руки Елизавета Матвеевна. — Не полез бы он к ней со своими слюнями! Они не просто были чужие — они были враги!»

К сожалению, подтвердить версию о войне в доме, кроме матери, было некому. Либо женщина преувеличивала, либо семья не выносила сор из избы. Лень уверял, что в доме царила самая что ни на есть задушевная атмосфера…

Турецкий работал параллельно с милицией. Сопоставлял показания участников вечеринки, побывал в доме, где произошло убийство, обследовал семейный «Харриер», изучал снимки с места происшествия. «Да, его не было минут десять-двенадцать, — сказал один парень. — Уже начиналась неофициальная часть, мы вышли покурить на крыльцо. Павел сказал, что прогуляется вокруг здания — хочет подышать. Разумеется, я за ним не увязался. Он отсутствовал недолго. Вернулся, махнул фужер водки…»

Убийство оказалось не простое, а с доставкой на дом… вернее, к месту работы! Турецкий рыскал по парку, примыкающему к задней стороне здания, изучал подъезды с улицы, оценил глухие кусты позади парковки, поил водкой местных бомжей. Фрагменты головоломки вставали на места, но полной ясности не было.

И вдруг ударило что-то в голову. Он затребовал милицейские сводки на второй, третий и четвертый дни после трагедии. Несколько подходящих трупов «при загадочных обстоятельствах», а один из них — удачнее не бывает! Некто Коробейник — мужчина с сомнительной биографией. Служил, сидел, пропал из поля зрения правоохранительных органов, и, самое интересное, что учился с Ленем в одном классе! Потянулась ниточка, вылезла вся гадость. На булыжнике, что валялся недалеко от трупа на пустыре, обнаружились четкие «пальчики» Леня. Решил не страховаться, полагая, что с убийством на другом краю Москвы это никак не свяжут. Да и не было в базе МВД его отпечатков.

Ошарашенный повторным арестом, Лень не запирался. Не хотел он убивать жену. Сама виновата. «Эта сука» закатила истерику еще до вечеринки. Швырялась ботинками, орала, срывая голос, как ей надоели эти вечные шлюхи, что завтра же она свяжется со своим адвокатом, лишит его всего добра, нажитого непосильным трудом, да еще весь остаток жизни он, гад, будет ее содержать!

Плюнул Лень, уехал, даже пальцем скандалистку не тронул. Настроение на корпоративном торжестве было ниже плинтуса. А она не успокоилась, в половине девятого позвонила на сотовый. Судя по голосу, уже поддала, заявила, что сейчас приедет и расскажет коллегам мужа, с кем они имеют дело. Отговаривать было бессмысленно, да и куда там отговаривать? — она уже ехала! Он убыл с вечеринки под благовидным предлогом, побежал за парковку, чтобы перехватить ее на въезде с улицы. Грудью встал, — женщина — по тормозам! Накинулась, как разъяренная львица, уже когтями в лицо целила. Он дал ей пощечину, она — виском о раскрытую дверцу. Лишилась чувств. Лень собрался привести ее в чувство, но тут явилась интересная мысль. Осмотрелся — никого. Затащил супругу в машину на заднее сиденье, достал носовой платок, прижал ее к горлу, чтобы не руками. Он же не в курсе, куда там криминалистика шагнула. Убедился, что жена не дышит, переставил машину, чтобы людям не мешать. Позвонил Коробейнику — человеку с туманными представлениями о морали, попросил оказать услугу за полторы тысячи долларов. Рассказал, где найти машину (дверь открыта, ключи под сиденьем), проинструктировал. И побежал на вечеринку — веселиться…

Коробейник не подвел. Прибыл, как условились, вывел джип с трупом на шоссе Энтузиастов, припарковался перед домом, дождался, пока вокруг не исчезли прохожие, затащил тело в дом, воспользовавшись ключами из сумочки трупа. Затем, проявив воображение, создал кавардак в гостиной и забрал какие-то побрякушки.

Позднее у следствия даже подозрения не возникло, что Надежду могли убить в другом месте — настолько добросовестно потрудился Коробейник. Да и смерть была бескровной.

Поразмыслив ночку, бывший одноклассник пришел к резонному выводу, что полторы тысячи за рискованную творческую работу — маловато. О чем и заявил на следующую ночь, встретившись с Ленем на задворках Петровского парка, что за стадионом «Динамо». Лень вообще не собирался ничего платить. Силой бог не обидел, сшиб Коробейника нокаутом, добил булыжником и поехал скорбеть по безвременно почившей жене…

Неприятный осадок остался после этого дела. Да и физически — такое ощущение, словно неделю трудился, разгружая вагоны.

Турецкий посмотрел на часы — не за горами обеденное время. Итак, второе июня, вторник, лето с Божьей помощью стартовало…

Он потянулся к пульту, включил телевизор и откинулся на спинку кресла. Тут же нарисовался Плетнев, страдающий вялотекущим похмельем и развалился в свободном кресле.

— Судя по всему, это был не Nescafe, — пробормотал Турецкий, скашивая глаза.

— Имею право, — проворчал Плетнев. — А если я кому-то не нравлюсь, пусть обращаются с жалобой к изготовителю.

Турецкий пожал плечами, уставился в телевизор, где говорили про индексы РТС, ВТБ, ММВБ и другие непонятные вещи.

— Переключи, — попросил Плетнев. На экране появилась симпатичная врушка из бюро прогнозов погоды. Вслушиваться в ее слова не было ни желания, ни смысла.

— Еще раз переключи, — буркнул Плетнев. — Какой канал тебе больше нравится?

— Панамский, — Турецкий выключил телевизор и раздраженно уставился в окно.

— Понятно, — вздохнул Плетнев, — уже гонишь?

— Сиди, — Турецкий пожал плечами. — Время обеденное. Все равно никто не работает.

Действительно к чему напрягаться? Сколько ни работай, всегда найдется козел, который работает меньше, а получает больше.

— Ты не знаешь, где Голованов? Звонил районный прокурор, хотел информации.

— Это определенно был не Nescafe, — вздохнул Турецкий. — Голованов убыл в отпуск, вчера ты об этом знал. Сейчас он на Мальте, заводит полезные знакомства с тамошними конспирологами.

— Чудеса, — удивился Плетнев, — надо же, что творится в мире? Тогда сам общайся с прокурором. Он требовал информации по делу Шаровского. Ведь это ты раскрыл, — Плетнев ухмыльнулся, — страшную тайну запертой комнаты?

— Ничего я не раскрывал, — возразил Турецкий. — Нет такого понятия — «Тайна запертой комнаты». Либо фикция, либо все лежит на поверхности, стоит лишь пять минут подумать. Все эти писаки — Гастон Леру, Джон Карр, Эллери Квин — обожали паразитировать на «запертой комнате», играя любопытством читателя, но все их объяснения были неуклюжи, не интересны и не адекватны затравке. То есть сочиняли развязку по ходу. А заинтригованный читатель в итоге получал форменную дулю. Так и в деле Шаровского…

— Только не говори, что ты сразу все понял.

— А что тут понимать? Вспомни обстоятельства…

Знаменитого мошенника Шаровского доблестные милиционеры заблокировали в старом доме по улице Серегина. Этот тип с помощью липовых долговых обязательств обчистил доверчивый московский банк и успешно скрывался от правоохранительных органов, собираясь в ближайшее время свалить за рубеж. Осведомитель одного из оперов подкинул информацию, что Шаровский отсиживается в доме номер пять по улице Серегина. Оперативник не поверил, но на всякий случай к дому подтянули двух работников для наружного наблюдения. Попадание было точным! «Наружна» засекла входящего в подъезд с кейсом Шаровского! Один из работников остался в машине звонить начальству, второй побежал в подъезд. Крался по лестничным пролетам за Шаровским, и клялся мамой и всеми святыми, что этот тип его не видел! Тот остановился на третьем этаже, вынул ключ, открыл квартиру номер двадцать три и скрылся в ней. Сотрудник милиции мог бы задержать преступника, но приказа не поступало, и он решил не брать на себя ответственность. Не сходя с места, позвонил товарищу, сидящему в машине, сказал, чтобы тот немедленно бросал свои дела и бежал на заднюю сторону дома. Тот так и сделал. Занял пост и уставился на окна. Мышеловка захлопнулась.

Опасности для окружающих Шаровский не представлял — всего лишь мошенник, даже мухи не обидевший за свою долгую жизнь. Поэтому от услуг ОМОНа решили отказаться. Прибыли оперативно трое детективов в штатском. Выслушали работника «наружки», который ждал их под дверью и приступили к операции. Шум не поднимали. Один из парней достал отмычку, поколдовал, и они на цыпочках вошли в коридор. Дом старый, комнат много, решили дополнительно не рисковать, детектив по фамилии Козлов остался в прихожей, тихо запер дверь на задвижку, заглянул в ванную, которая была рядом с выходом, чтобы убедиться, что в ней никого нет. Затем махнул рукой, и детективы Лахов и Милютин рассосались по квартире…

Итог «захвата» был ошеломляющий — Шаровского в квартире не оказалось! Обыскали квартиру, бросились к двери, но из квартиры никто не выходил — дверь по-прежнему была заперта на задвижку! Снова методично облазили квартиру — никого! Прибыло возмущенное начальство, эксперты, криминалисты, стали выяснять подробности. Первый работник «наружки» клялся громом и молнией, что Шаровский вошел в квартиру, обознаться он не мог (даже если обознался, то где этот тип?!). Второй не отлучался от окон, а все окна выходят на заднюю сторону дома, балкончик маленький, до других далеко, да и слаб здоровьем Шаровский, чтобы лазить по каким-то веревкам, прикидываясь невидимкой. В квартире никаких секретов, вроде потайных дверей и тому подобного. Классическая «запертая комната».

Когда Турецкого попросили поучаствовать, он долго смеялся. Ведь ответ лежал на поверхности! Для порядка он поговорил с работниками наружного наблюдения, с опозорившимися детективами, осмотрел квартиру и укрепился в своих выводах. Работники милиции упустили из вида кожаный коричневый кейс, который был при Шаровском. А ведь оперативник, следивший за ним, хорошо его рассмотрел. Кейс пропал вместе с фигурантом. Турецкий мягко попросил Козлова во всем признаться, не усугублять свою вину…

Дело было проще, чем воровство кошелька из сумки пенсионерки. Детектив Козлов сдался без сопротивления, ссылаясь на минутное помешательство, на сложное семейное положение, на кризис, на безупречный послужной список, который непременно должен ему зачесться, и в конце пустил скупую мужскую слезу.

В этой квартире действительно отсиживался после «банковской работы» мошенник Шаровский. Он имел хороший слух. И когда в двери заскреблась отмычка, он сообразил, что это не дворник, испугался, заметался по квартире, и уж совершенно непонятно, какой психологией объяснить, почему, он оказался в ванной. Словно чувствовал, что спасение не за горами.

Итак, детектив Козлов, заперев входную дверь на отмычку, первым делом сунулся в ванную, увидел испуганного взъерошенного человечка, прижимающего к груди кожаный кейс.

«Пожалуйста, — прошептал человечек, — не говорите своим коллегам, что я здесь. В этом кейсе почти миллион долларов. Он ваш. Только помогите мне отсюда убраться».

У детектива помутился разум. На семейном фронте зрела катастрофа, предстоял развод с дележом квартиры и прочего совместно нажитого имущества. Чугунным грузом висели два кредита. В общем, разум помутился. Он сумел сохранить внешнюю невозмутимость. Прикрыл дверь в ванную, махнул коллегам — никого там нет, они пошли дальше… А когда коллеги рассосались по квартире, Козлов открыл ванную и выпустил взъерошенного человечка. Посмотрел в глазок — на площадке не было никого, работник «наружки» спустился пролетом ниже, и закурил, отвернувшись к окну. Для порядка Козлов заглянул в кейс. Да уж, доллары… Миллиона, как потом выяснилось, там не было, Шаровский успел рассовать по карманам несколько пачек, но и те шестьсот с гаком, что потом насчитал Козлов, его устроило.

Отобрав кейс, он выпустил Шаровского, и тот на цыпочках прошел площадку, побежал куда-то вверх. Позднее выяснили, что он отсиделся в квартире на пятом этаже, предложив хозяйке за «беспокойство» пачку валюты, а когда опасность миновала, покинул тревожный район.

Козлов запер дверь на задвижку, побежал в ванную комнату, сунул добычу под ванну, где царил сантехнический ужас, и, спустя мгновение примкнул к коллегам, лихорадочно обшаривающим квартиру. Позднее, когда уехало возмущенное начальство, забрал «дипломат» из квартиры, и спрятал в груде строительного мусора этажом ниже. Там делали ремонт, и хлам выбрасывали из квартиры. А поздно вечером вынес из дома и спрятал в камере хранения Белорусского вокзала…

Гонорара за проделанную работу Турецкий не получил, но позабавился вволю, доказав себе и окружающим, что «тайны запертой комнаты» не существует. Когда его попросили принять дальнейшее участие в поисках сбежавшего Шаровского, он решительно отказался, заявив, что уже и так достаточно посмеялся. Пусть ловят специалисты, а он простой частный сыщик.

Беглого мошенника так и не поймали, так что остается загадкой, кого и в какой стране он в данный момент дурачит…

Дверь распахнулась, и в проеме образовался хмурый Голованов — номинальный глава детективного агентства «Глория». Угрюмо посмотрел на отдыхающих работников, покачал головой, вздохнул.

— Александр Борисович, тебя ждут в моем кабинете. Зайди туда, пожалуйста. А я уйду на часок-другой.

— Ждут? — уточнил Турецкий. — Или поджидают?

— Смешно, — пробормотал Голованов, — Это потенциальная клиентка. Я включил ей телевизор. По ней не скажешь, что она опаздывает на поезд. Поэтому еще часок можете тут посидеть, потом сходить пообедать…

Мягко закрылась дверь. Турецкий и Плетнев недоуменно уставились друг на друга.

— Это то, о чем я невзначай подумал? — Плетнев сглотнул.

А как же Мальта с конспирологами? Они воскликнули почти в унисон:

— Голованов, ты не в отпуске?

Дверь приоткрылась, явив печальный глаз директора.

— Завтра уезжаю, завтра. Сколько можно вам об этом говорить?

Дверь закрылась.

— Странно, — Турецкий почесал за ухом, — я, видимо, где-то ошибся.

— Я тоже включу телевизор, — пробормотал Плетнев, вооружаясь пультом. Осветился канал, круглосуточно освещающий жизнь моделей и показы нижнего белья. Несколько минут сыщик пристально всматривался в фотосессию какой-то странной особы, возможно, и обладающей шармом, но имеющей достаточно «альтернативную» внешность. Расстроено качал головой, бормоча, куда же катится этот мир. Потом воскликнул, что этой даме надо срочно посетить пластического хирурга.

— Хвост пришить, правильно, — пробормотал Турецкий, выходя из кабинета.

Потенциальная клиентка выглядела гораздо интереснее. Она была сравнительно молода, худощава, черноволоса, в одежде предпочитала зеленые цвета и того же цвета кепку, увенчанную трогательным помпоном. Волосы под кепку она не заправляла, они свободно струились по узким плачам, придавая облику посетительницы дополнительную загадочность. Окончательно же ее (загадочность) укреплял меланхоличный, с поволокой взгляд зеленых глаз, больше подходящий изнеженной светской даме, а не девушке-унисекс в кепке. Она смотрела на Турецкого печально, внимательно, с затаенной надеждой. На включенный директором телевизор она не обращала внимания, там не на что было смотреть.

— Вы так меня пожираете, словно хотите замуж, — не совсем удачно пошутил Турецкий, садясь в кресло Голованова.

— Можете взять, — посетительница пожала плечами, — кто бы возражал? Молчу, готовлю, голова не болит.

— До чего довели людей, — улыбнулся Турецкий, — Во времена глобальных катаклизмов люди готовы на все. Что еще? Дом в кредит, дерево в подарок, сына родить от соседа? К сожалению, леди, я уже женат, иначе внимательно рассмотрел бы ваше предложение. Итак? Вы терзаетесь проблемой выбора? Вам некуда пойти? Ваша жизнь дала трещину?

— Проблема выбора… как смешно вы сказали, — прошептала посетительница, опуская глаза. — Очень часто, уважаемый сыщик, нам приходится выбирать не из того, что мы хотим иметь, а из того, что боимся потерять. Понимаете?

— Не совсем. Трудности перевода, знаете ли.

— А, ладно, — отмахнулась она. — Что умерло, то умерло, как говорится…

Странная беседа подходила к сути того, зачем девушка Женя пришла в детективное агентство. Полное имя посетительницы Евгения Геннадьевна Мещерякова, 29 лет. Филолог по образованию, произошла из хорошей московской семьи — мама доцент, папа декан (или наоборот, Турецкий плохо уловил), прописана с родителями в одной квартире на проспекте Мира. Работает не всегда и не часто, поскольку крайней нужды в деньгах не испытывает, но в прошлом месяце брала пару частных заказов, чтобы совсем уж не забыть, чему ее обучали в университете.

Но дело в другом. Посетительница рассказала свою печальную историю любви. У нее был роман — крепкий, с долгоиграющими последствиями — с модным художником по имени Роман Кошкин. Действительно модный художник, его пол-Москвы знает.

Турецкий, видимо, относился к другой половине, виновато улыбнулся.

Хороший скромный парень, чурающийся богемы (ну, или почти чурающийся…). Писал картины в лучших традициях Клода Моне, Сезанна, Гогена, имел оригинальный, но без глупостей, взгляд на окружающую действительность. Обладал прекрасным воображением, его картины лучились светом, нежностью к женщине, особенно, к той единственной (не будем показывать пальцем)… Его любили, он пользовался бешеным успехом.

Она расписывала, почти захлебываясь, достоинства художника, Турецкий делал вид, что ему страшно интересно, кивал, но мысленно витал в других измерениях. Когда пошла конкретика, он очнулся.

Евгения познакомилась с Романом, как водится, случайно — пришла на его выставку в Ипатьевском переулке и буквально зависла перед картиной, лучащейся радужными красками, в которой переплелись мотивы наслаждения — море, яркое солнце, дивной красоты русалки. Она погрузилась в разумный мир надежных и слаженных форм, ее потрясли импульсивные контрасты форм и цвета…

«Видимо, я не много потерял, не зная этого творца», — лениво подумал Турецкий.

К ней подошел парень, они разговорились. Поначалу она не «врубилась», что это и есть автор представленных в галерее шедевров. Он просто ей понравился. Они провели незабываемую ночь в его мастерской. А квартира-мастерская Кошкина, кстати, тоже на проспекте Мира, но подальше от «Алексеевской», а ближе к «Рижской». Как ни странно, наутро он ее не выгнал. Предложил подождать его до вечера. Вечером пришел, признался, что не прочь провести в ее объятиях еще одну ночь. Затем еще. Начался трогательный роман, и продолжался он без малого год. Уже подумывали о свадьбе. Но в прошлый вторник 26 мая все закончилось, когда пуля неустановленного злодея оборвала жизнь молодого перспективного художника.

— Мне очень жаль, поверьте, — вежливо сказал Турецкий. — Как это случилось?

Дело было вечером. До семи часов Роман работал в студии на Солянке — это его собственное детище, там талантливые ребята под его руководством выполняют работы на заказ, занимаются оформлением объектов «соцкультбыта», там же он занимается с учениками… и ученицами. Так уж сложилось, четыре раза в неделю он проводит время в упомянутой студии. В роковой день он вышел из здания, по свидетельству очевидцев, в семь с небольшим, поговорил на пороге со знакомым пареньком, тот побежал по тротуару, а Роман направился к припаркованному у здания автомобилю. Паренек, отбежав шагов на двадцать, услышал за спиной подозрительный хлопок. Выстрел прозвучал из проезжающей мимо серой «девятки». Открылось окно, грянул выстрел, машина поехала дальше, влилась в поток и даже немного постояла у светофора. Парень видел, как художника швырнуло на тротуар, взвизгнула проходящая мимо девушка, которую обрызгало кровью и мозговой жидкостью. Паренек помчался обратно, бросился к художнику. Когда опомнились, убийцы и след простыл. Других очевидцев не было. Пуля попала художнику в гениальную голову, смерть наступила мгновенно. Поиски серой «девятки» успехом не увенчались. В четверг художника похоронили. Чем с тех пор занимается милиция, знает только Бог…

— Соболезную, Евгения Геннадьевна. От меня-то вы что хотите?

— Не поверите, — печально усмехнулась посетительница, — но меня тоже подозревали в совершении преступления. С чего бы это? Разве что от большой любви?..

— Вы так сильно его любили?

Губы девушки задрожали.

— Его невозможно было не любить… Мы собирались пожениться осенью. Фактически я уже переехала в его квартиру. Мои родители не возражали, а у Романа не было родителей. Мы никогда не ссорились, не выясняли отношения. Нет, у него были недостатки, не бывает людей без недостатков. Иногда он был вспыльчив, иногда сочился желчью, был нетерпим к чужому мнению. Несколько раз выпивал свыше меры, но… в пределах допустимого. Все мы живые люди… А рассуждать о каких-то имущественных спорах невыносимо глупо. Я никогда ни на что не претендовала, как я могу претендовать? Мы даже не успели подать заявление. Ума не приложу, что я могла приобрести с этой смерти, кроме долгой незаживающей раны…

— И кому теперь достанется его имущество?

— А какое там имущество? — она улыбнулась сквозь слезы. — Мебель в студии была не очень новая, разве что сама квартира… Я думаю, нотариальные органы разберутся. Имеется у Романа дальняя родня, ей и достанется. А творческое наследие?.. Часть отойдет той самой галерее в Ипатьевском переулке, часть родне, часть студии на Солянке, я не знаю…

— От меня-то вы что хотите, Евгения Геннадьевна? — повторил вопрос Турецкий.

— Я хочу, чтобы убийца понес заслуженное наказание, — пожала плечами «просительница». — Такое вот скромное желание. Милиция не проявляет усердия, я уверена, — Земля сойдет с орбиты, если они вдруг поймают преступника. Нет, для вида они, конечно, открыли уголовное дело, извели кучу бумаги…

— Вы несправедливы, Евгения Геннадьевна. Погибший, как вы сами говорите, известный человек, для милиции — дело чести раскрыть это преступление.

— Возможно, они кого-нибудь найдут, — вздохнула девушка, — но я сомневаюсь, что это будет по-настоящему виновный. Найдут крайнего, с помпой закроют дело. Лично меня они допрашивали несколько раз. Параллельно изводили того самого паренька… его зовут, кажется, Венедикт, — хотя он всего лишь очевидец, нужно обладать бездной воображения, чтобы заподозрить в нем убийцу. Я хочу вас нанять, Александр Борисович, — произнесла посетительница прямым текстом и не пряча глаз. Сдула волосы с козырька кепки и выжидающе уставилась на сыщика. — Прошу учесть, что я не бедствую, наша семья состоятельная, может позволить себе небольшие расходы.

«Деньги, видимо, родительские, — подумал Турецкий. — Неужели просто так отдадут?»

— Я готова заплатить десять тысяч долларов, — она произнесла это так, словно предлагала миллион бессовестно подорожавших американских «рублей». Впрочем, сумма была приемлемая. Или, лучше сказать, могла бы ей быть…

— Пожалуйста, — попросила девушка, чувствуя, что сыщик не испытывает энтузиазма. — У меня на самом деле есть деньги. Я внесу аванс уже завтра.

Он не был бы сыщиком, если бы кожей не чувствовал последствия того или иного «деяния». «Эта женщина способна принести тебе массу неприятностей, — услужливо поведал внутренний голос. — Просто внешность у нее такая, а на самом деле она не та, кем хочет показаться. Ты можешь, конечно, рискнуть, но уже на собственную ответственность. Лично я умываю руки».

— Простите, Евгения Геннадьевна, — мучительно выдавил из себя Турецкий, — я действительно очень сочувствую вашему горю. Нет ничего страшнее, чем потерять близкого человека. Неприятно сообщать, но вы обратились не по адресу. Мы можем навести справки об обстоятельствах трагедии, можем выйти на контакт с правоохранительными органами, занимающимися этим делом, но вмешиваться в ход уголовного расследования…

— То есть вы отказываетесь… — женщина побелела, тонкие пальчики стиснули подлокотник кресла, личико перекосилось в предчувствии страдания.

«На кой черт мне эта театральность?» — с нахлынувшим раздражением подумал Турецкий.

— Еще раз простите, Евгения Геннадьевна, но мы не вправе вмешиваться в ход милицейского расследования. Если хотите, я свяжусь с органами и выясню, как продвигается дело. Оставьте свой телефон, я вам обязательно позвоню. И не расстраивайтесь, все будет хорошо, вот увидите…

Фраза в корне была неверна, он заметил, как она задрожала. Не будет у нее ничего хорошего. Но интуиция подвести не могла: не стоит браться за это гиблое дело…

Ирина, облаченная в махровый халат, сидела за компьютером и пристально всматривалась в мерцающую виртуальную бездну. Она недавно приняла душ — волосы еще не высохли, приятно пахли лавандой и «минералами Мертвого моря». Она работала с текстовым документом — вносила поправки в один из своих отчетов по «психоанализу». Отзывчиво склонила головку, когда Турецкий положил ей руки на плечи, потерлась щекой.

— Ты уже поел?

— В принципе, да, — кивнул он.

— Как-то быстро…

— Нормально, — он улыбнулся. — Из-за стола нужно вставать чуть-чуть голодным, а не чуть-чуть живым. Как продвигается работа?

— Ужасно, — она ударила по «самой длинной клавише» и подняла на него жалобные глаза. — Я ничего не понимаю в компьютерах, Саша. Я — известный специалист в своей области, а мне какая-то скрепка пальцем у виска крутит.

Турецкий засмеялся, всмотрелся в ломаный столбик текста.

— Ты просто устала, Ириша. Нет таких слов — «придти» и «посвещенный». Ты же эрудит, Ириша.

А эрудит всегда найдет синоним, если не знает, как пишется слово. Пойдем лучше спать.

— Не могу, — она упрямо помотала головой, — я буду сидеть до последнего.

— Ладно, — он сделал вид, что обиделся, — пойду спать в другое крыло дома.

Оба рассмеялись. Он поцеловал жену в причудливый завиток на макушке и отправился в спальню.

— Мы поедем отдыхать этим летом? — спросила Ирина.

— Будет лето — будет видно, — уклончиво отозвался Турецкий.

— Уже лето. Целых два дня лето. Хочу поехать к морю. К любому.

— Не знаю, Ириша, — он предпочел бы сменить тему, — мы проживаем странный исторический период. Деньги приходят и уходят, уходят…

— И во всем виновата исключительно я, — кокетливо улыбнулась супруга. — Кризис — дело десятое. Все нынешние бедные мужья когда-то были богатыми холостяками.

— Определенно, — мотнул шевелюрой Турецкий. — Буду спать в другом крыле дома.

От умиротворяющего просмотра зубодробительного боевика Турецкого отвлек звонок на сотовый.

— Очень рад, что ты еще не спишь, — проворчал Меркулов, — извинись за мои чудачества перед Ириной и выходи из дома. Жду на детской площадке.

— Надеюсь, ты с миром? — насторожился Турецкий.

По тяжелому молчанию собеседника он сделал вывод, что мир — понятие неустойчивое. Судя по всему, Меркулов собрался подбросить бывшему подчиненному очередную бесплатную работенку.

— А ты не мог бы завтра утром подойти в контору?

— Заметано, — согласился, Меркулов, — но только не я, а ты подойдешь к нашей конторе, и с тобой будут иметь долгую и неприятную беседу. Ключевое слово здесь — «иметь».

— Я в чем-то виноват?

— А кто из нас не виноват? Ты мог бы не тратить мои деньги? — разозлился Меркулов. — Имеется уникальная возможность поработать на родное следственное управление, и ты не должен пренебрегать этой возможностью. Если хочешь, могу дать честное слово, что в текущем месяце с аналогичными просьбами к тебе больше обращаться не будут.

Размышляя на тему, кто ему Меркулов — друг или враг (а, в сущности, оба они — существа подневольные), он начал заново облачаться.

— Ты не собираешься прогуляться по ближайшим барам? — Ирина высунулась из-за шторки.

— О, я только о том и думаю, — признался Турецкий. — Настроение ужасное, жена из всех позиций Камасутры предпочитает позицию «давай завтра»… Нет, на самом деле, меня зовет труба. Новый «Фьюжн» Меркулова призывно трубит у подъезда.

— Твою мать!.. — вырвалось у Ирины. — Лучше бы ты по барам пошел…

— Какая ты у меня понятливая, — он нежно поцеловал ее в губы и побрел навстречу новым проблемам.

Июньский вечер был тих и приятен. Недавно прошел дождик, в воздухе царила несвойственная загазованному мегаполису свежесть. Поскрипывали качели во дворе. Единственным ребенком на детской площадке в этот поздний час был Меркулов Константин Дмитриевич — заместитель Генерального прокурора самой необъятной страны в мире. Он покачивался на качелях и увлеченно манипулировал клавишами сотового телефона, используя функцию «Развлечения».

— Здравствуй, страна победившего тетриса, — проворчал Турецкий, присаживаясь на свободные качели. Деревянное сиденье напряглось и противно заскрипело.

— Доброй ночи… — Обменялись рукопожатием, Меркулов неохотно выключил телефон.

— Ты играй, играй, — хмыкнул Турецкий, — дите малое.

— Наигрался, — Меркулов бережно опустил игрушку в карман, — все в порядке?

— В общем, да, — кивнул Турецкий, — пока ты не позвонил, все было нормально. Закончил дело гражданина Леня…

— Я в курсе. Ты молодец, Саня. Такую паутину распутал. А теперь постарайся не лезть в бутылку, не вставлять идиотских замечаний, просто сиди и слушай. В следственном комитете Генеральной прокуратуры имеется мнение подключить агентство «Глория», читай, тебя, к запутанному делу. В воскресенье двадцать четвертого мая пуля восьмого калибра, выпущенная из пистолета системы «Браунинг», модель «Краун» 54-го года, достаточно редкое изделие в наши дни, оборвала жизнь Пожарского Георгия Львовича. Господину Пожарскому было сорок четыре года, он являлся работником Министерства финансов, в последнее время возглавлял комиссию по реструктуризации деятельности нескольких известных московских банков, имеющих проблемы в связи с известными событиями. Найден вечером в подъезде на лестнице. Медики долго пыхтели, извлекая пулю у него из головы. Господин Пожарский убыл из дома выгуливать собачку — совершенно невоспитанного спаниеля, в подъезде его поджидал убийца, — видимо, было тому озарение, что жертва отправится выгуливать собачку, — и влепил пулю в затылок. После чего заволок тело в нишу, чтобы не сразу обнаружили. Супруга, не найдя в нужный час рядом с собой Пожарского, стала ему названивать, не дозвонилась. Через полчаса стало тревожно. Татьяна Вениаминовна кинулась во двор, стала опрашивать охранника за оградой, — а это элитный комплекс в Леонтьевском переулке, который, в принципе, охраняется. Охранник чужих не видел, а по двору носилась в гордом одиночестве невоспитанная собачка — гадила в запрещенных местах, задирала местных жителей. Очевидно, убийца, сделав черное дело, сжалился и выпустил пса на улицу.

— То есть один свидетель все-таки есть, — пошутил Турецкий.

— К сожалению, безмолвный и глупый. Татьяне Вениаминовне стало плохо, прибыла «скорая», сделала укол. Прибыли работники милицейского ведомства, закипела работа. В понедельник двадцать пятого мая погибает Эндерс Алексей Михайлович, жизнерадостный блондин 38 лет, известный журналист, заместитель главного редактора еженедельника «Полночный экспресс». Убит банально в лифте. Возвращался с работы, постоял несколько минут во дворе, болтая с соседом. Сосед не видел, чтобы за ним в подъезд кто-то заходил. Простились. Эндерс вошел в подъезд… и больше, как говорится, живым его не бачили. Эндерс проживает на седьмом этаже, соседка с пятого, собравшаяся выгулять внучонка, вызвала лифт. Разъехались двери, предстала живописная картина. Соседка обзавелась вторым за полгода инфарктом, ребенка в последний момент прикрыла грудью, а жильцы дома впоследствии сильно возмущались: почти сутки они не могли пользоваться лифтом, любовались на свежую пломбу и горящую красную кнопку. Эксперты долго выковыривали пулю восьмого калибра из головы журналиста. А в целом, приехали быстро, опросили жильцов, закипела работа…

— Судя по тройственности всего сущего и блеску в твоих глазах, должен быть третий труп, — предположил Турецкий.

— Разумеется, — согласился Меркулов, — головняк приходит втроем. Во вторник двадцать шестого мая гибнет модный, хотя и молодой московский живописец Роман Кошкин.

Турецкий вздрогнул. Сухость образовалась в горле, как после безудержного возлияния. Он постарался не выдать охватившей его тревоги.

— Позволь минуточку, Константин Дмитриевич, — перебил он, — ежу понятно, что вы хотите взвалить на меня тройное убийство. В связи с этим вытекают два вопроса. Первый — работа, к сожалению, бесплатная?

— К сожалению, да, — скорбно кивнул Меркулов, — генеральная прокуратура еще не дошла до такого маразма, чтобы выплачивать деньги налогоплательщиков сомнительным частным сыщикам. Самим мало. Предлагаем поработать в счет старых долгов, о которых ты и сам знаешь. Но это не значит, Саня, что для тебя все пройдет бесследно. Во-первых, мы можем посодействовать облегчению налогового бремени, во-вторых, закрыть глаза на некоторые отступления сотрудников «Глории» от закона о частной детективной деятельности…

— И прочая «бла-бла-бла», — кивнул Турецкий. — Расцветает эра невиданного счастья. Вопрос второй, Константин Дмитриевич. Чего вы прицепились к этим убийствам? Держу пари, что за истекший период подобных убийств в Москве случился не один десяток. И если покопаться, поискать самые интересные и загадочные…

— Ты не дослушал, — поморщился Меркулов. — Пуля убийцы подстерегла Романа Кошкина на выходе из собственной студии. Он собрался сесть в машину, но не успел. Пал, сраженный в голову. Имеется свидетель, рассказавший, что стреляли из серых «Жигулей». Других зацепок нет.

— Но и это не зацепка.

— Совершенно верно, — согласился Меркулов, — убийства связывает одно: пули выпущены из одного оружия. Характерный почерк. Первым же выстрелом — в голову. Убийца неплохой стрелок, предпочитает вместо предварительного и контрольного выстрелов делать один. Он уверен в себе. Пули восьмого калибра, выпущены из «Браунинга» модели «Краун». Пули и гильзы идентичны. Можно с уверенностью сказать, что расстреливал жертв один и тот же человек. Сомнительно, что пистолет ходил по рукам, и убийцы — такие меткие и уверенные стрелки. «Браунинг» модели «Краун», как уже сказано, редкое оружие, в странах СНГ особого хождения не имеет, что дает дополнительные основания думать о причастности к убийствам одного и того же человека.

— Не спорю, — согласился Турецкий, — стрелял один человек. Убийства происходили в разных районах Москвы. Пока проводили экспертизу, пока сопоставляли данные, отправленные в центральную базу, пока в чью-то светлую голову явилась мысль об аналогии… В общем, время упустили.

— По факту убийства Пожарского напряглись органы госбезопасности. Все-таки человек возглавлял целую комиссию, решающую судьбу московских банков, где переплелись интересы множества структур, в том числе, и мафиозных. Начались повальные обыски, выемка документов, построили банкиров, — ОМОН в парочке коммерческих банков погулял на славу. Когда открылось, что после чиновника из того же оружия и тем же способом прикончили журналиста и художника, органы недоуменно развели руками. Не их профиль. Писака Эндерс информацией, связанной с безопасностью государства, не обладал. Несколько лет назад он работал политическим обозревателем в одной из центральных газет, но после того, как быть политическим обозревателем в этой стране стало неинтересно, подался в прессу для… гм, массового читателя. Богемный журналист, понимаешь? Упорным трудом сделал из себя звезду. Не пропускал ни одного гламурного предприятия, вел колонки в желтых газетах, «курировал» жизнь богемы, хит-парады поп-музыки, водил знакомства в эстрадных кругах, по неустановленным данным не чурался интрижек с тружениками попсы, дурная молва ему приписывает роман с юной чаровницей из Украины — лауреаткой конкурса Интервидения… Бедная жена. Не поверишь, но у него осталась вполне законная супруга. Детей нет.

— Деньги в шоу-бизнесе передаются половым путем, — отмахнулся Турецкий, — это привычно. Но в этих кругах столько причин избавиться от неугодного человека… Думаю, их не меньше, чем в других сферах.

— Какова бы ни была причина, она не может пересекаться с причиной убийства Пожарского, — отрезал Меркулов. — Имеется в виду профессиональная деятельность. А когда органы получили информацию, что нашим киллером пристрелен какой-то художник, который по определению не представляет интереса для ФСБ, — художник явно не «придворный», — органы госбезопасности окончательно отстранились. Как заявил начальник одного из их управлений, они согласны оставаться наблюдателями… прикинь, какая наглость!

— Помнится, была такая фишка, Костя. Дело разбиралось лет шестнадцать назад — еще до введения окружной системы — в суде Краснопресненского района. Женщина заказала своего мужа — причины не помню, да и не суть, у них миллион причин избавиться от своих мужей. Киллер был одним из ее знакомых, в качестве гонорара получил диковинную по тем временам иномарку, которую женщина-заказчик переписала на его имя. Сюжет она почерпнула явно у Жапризо. Первым делом ее знакомый задушил в парке, где муж частенько выгуливал собаку, первого попавшегося пенсионера. Вторым — именно того, кого им нужно. Почерк преступлений был одинаковым, журналисты раздули тему, и общественность заговорила о «парковом» маньяке-душителе. О том, что первое убийство было отвлекающим, и во всем виновна супруга второй жертвы, органы не доперли. Желтая пресса и ее свихнувшиеся читатели с нетерпением ожидали продолжения похождений серийного убийцы. Но продолжения не последовало. Третьего трупа не было. Ожидания читателей не оправдались. Как бы цинично это ни звучало, но убийцы допустили ошибку, успокоившись на убийстве мужа. Завали еще кого-нибудь — и могли бы спать спокойно. Но молодого следователя из Краснопресненского РОВД тема взволновала. Он привлек к делу местного участкового, который немного знал второго потерпевшего. Версия о душителе ничем не подтверждалась. Прошел месяц, другой, внимание молодых энтузиастов сконцентрировалось на безутешной вдове, у которой настала не жизнь, а малина. Им удалось ее спровоцировать, — и вот потянулась ниточка…

— Помню этот случай, — наморщил лоб Меркулов, — исполнителю дали «вышку», организаторше убийств — семнадцать или двадцать лет. Скоро выйдет. Было громкое дело, отличившихся наградили. В те времена был востребован образ молодого талантливого милиционера.

— Можно подумать, он сейчас не востребован, — расхохотался Турецкий.

Меркулов отмахнулся.

— Возможно, я брюзгливый старик, но временами мне кажется, что нашим сильным мира сего уже ничегошеньки не нужно. У них есть все, а что до остальных… — Меркулов раздраженно сплюнул. — Уловил твою мысль, Саня. Первым шлепнули Пожарского… черт, как слышу эту фамилию, сразу представляю памятник.

— А я котлету, — хихикнул Турецкий.

— Он и был целью. А потом произвел два отвлекающих убийства. Полный бред, согласись. Зачем валить двоих?

— А одного мало.

— Бред, — повторил Меркулов. — С тем же успехом основной мишенью мог быть журналист.

Или художник. Это сложный и неверный путь, Саня. Два сбивающих с толку убийства… ну, ты и нагородил. Вроде не пьяный. Описанный тобой случай редок в криминальной практике, он из рода беллетристики. В жизни все проще. Нужно искать связь между жертвами, и тогда выйдем на организаторов и исполнителей убийств.

— Так ищите. Куда уж проще?

— А сложность заключается в том, — Меркулов трагически закряхтел, — что между жертвами нет никакой связи.

— Ой ли? — засомневался Турецкий.

— Зуб даю, — поклялся Меркулов, — лучшие сыщики столицы не нашли между ними ничего общего. Никаких пересечений в жизни и работе… В чем дело, Саня? Тебе не понравилась фраза «лучшие сыщики столицы?» Прости, я имел в виду четвертый отдел МУРа. О чем это я? Абсолютно никакой связи. По работе… гм, знаешь, эти люди не только вращались в разных сферах, но и проживали на разных планетах. В чем могли сойтись чиновник, журналист и художник?

— Да в чем угодно, — Турецкий фыркнул.

— Теоретически могли, — допустил Меркулов, — но этого не было. У каждого свой бизнес, своя ответственность. Семьями не дружили, общих женщин не выявлено. Общие пороки? Пьянка, игра, пристрастие к женщинам? Ноль. Пороки у каждого свои. Журналист был не прочь поволочиться за женщинами, чиновник Пожарский пару лет назад в обстановке строгой секретности проходил курс лечения в наркологической клинике — освобождался от тяги к спиртному. Художник Кошкин в 2004-м переживал тяжелый творческий кризис, подсел на игровые автоматы. Глупости это, Саня. Обычные люди. Проживали в разных плоскостях, никогда не встречались.

— Глупости — это твои слова, — возразил Турецкий. — Либо мы имеем дело с преступлением нового типа… шучу, не подпрыгивай, либо между господами-жертвами имеется определенная связь. «Лучшие сыщики Москвы» эту связь не выявили, потому что никакие они не лучшие.

— Вот-вот, — встрепенулся Меркулов, — думаешь, почему я здесь? Ты должен выяснить, что именно связывает Кошкина, Пожарского и Эндерса, и почему их всех за это поубивали. Неплохо бы заодно узнать имя убийцы.

— Блестящая перспектива, — восхитился Турецкий. — Может, заодно его задержать и собственноручно доставить в ближайшее отделение милиции?

— А вот превышать полномочия не советую. Для этого существуют специально обученные люди. Сейчас я накорябаю тебе несколько телефонов… — Меркулов, кряхтя, полез за блокнотом. — Руководство выделило в помощь двух работников. Следователь прокуратуры ЦАО Нагибин Олег Петрович — он курировал дело Пожарского, пока в него не вмешались федералы, и молодой сотрудник из отдела дознания Северо-восточного округа по фамилии Виллис.

— Прибалт, — вздохнул Турецкий, — очередной горячий парень? Еще и сопливый. Посолиднее выделить никого не могли?

— К твоим услугам спецназ, — хихикнул Меркулов, — в любое время суток. Обращайся, не стесняйся. А оперуполномоченный по фамилии Виллис, между прочим, невзирая на возраст, очень толковый и перспективный работник. Это он, покопавшись в сводках, обнаружил аналогию между убийствами Кошкина и Эндерса, связался с Нагибиным и внес сумятицу в дело Пожарского, после чего все три убийства выделили в отдельное производство и отнесли к разряду глухарей в связи с нехваткой мозгов и умения.

— Очень перспективный работник, — согласился Турецкий и дождался, пока Меркулов «нацарапает» телефоны, забрал бумажку.

— Свяжись с ними завтра. Можешь учинить смотрины прямо у себя на хате. Ведь Ирина с утра уйдет на работу?

— А я не уйду?

— Не уйдешь, — хохотнул Меркулов. — У тебя теперь одна работа. Ну, будь здоров. И не забывай, коллега, что Большой Брат свысока внимательно за тобой наблюдает…

Жену Ирину после недолгих поисков он обнаружил в ванной комнате. Она внимательно разглядывала себя в зеркале, трогала моршинки в уголках глаз, проверяла на ощупь волосы. Он подошел, обнял ее сзади. Удивительно, как она пришла в ванную без своего ноутбука.

— Не могу понять, — пожала плечами Ирина, — мои волосы блестят или лоснятся?

Он закопался в ее волосы, глубоко и трагично вздохнул.

— Можешь не продолжать, — супруга фыркнула, — знаем мы эти тонкие способы пробраться в мои трусики. Подожди, я отойду от зеркала. Не могу уже это видеть…

— В зеркале все прекрасно, — возразил Турецкий.

Она засмеялась.

— Как сказала пожилая французская проститутка, в молодости у меня было гладкое лицо и мятая юбка. Теперь — наоборот. Ладно, — она отстранилась от своего отражения, — рассказывай, какую свинью подложил тебе Меркулов.

Подписку о неразглашении «особо секретной информации» он не давал, поэтому выложил все без утайки.

— Бедненький, — Ирина погладила его по голове. — Ну, ничего, в какие только запутки нас с тобой ни заносило. Выкрутимся. Главное, что ты останешься в Москве, а не поедешь в замшелую Тмутаракань, как это было в начале мая. Будешь нормально питаться, спать дома, а не в отстойных клоповниках, будешь выслушивать мои мудрые советы… Ведь ты же будешь держать меня в курсе своего расследования? — она погладила его по щеке. — Пойдем в кроватку, милый.

— Минуточку, — вспомнил Турецкий. — Я должен сделать срочный звонок одной необычной женщине.

Ирина засмеялась.

— А так хорошо начиналось.

— Это еще цветочки, — проворчал Турецкий. — После звонка необычной женщине, мне придется позвонить двум обычным мужикам, а вот это уже полностью выводит меня из равновесия…

Он долго вспоминал, куда засунул просроченную карточку гольф-клуба, на которой писал телефон. Снял трубку в гостиной.

— Евгения Геннадьевна? Добрый вечер.

— Ночь почти, — проворчала женщина на другом конце линии. — Кто это?

— Прошу простить, Турецкий беспокоит.

— Александр Борисович? — женщина страшно удивилась, даже голос у нее стал другим. — А что, собственно говоря?..

— Вы нашли человека, согласного взяться за расследование обстоятельств гибели вашего жениха?

— Нет… Признаться, после визита в агентство «Глория» я отчаялась чего-то добиться, поехала домой. Я не знаю, к кому мне обратиться…

— Вы еще не передумали нанять сыщика?

— Нет, но…

— После вашего ухода, Евгения Геннадьевна, я долго думал над нашим разговором. Я согласен взяться за ваше дело.

— Правда?… — в горле у нее заклокотало. — А что вас вынудило изменить свою точку зрения, Александр Борисович?

— Вас действительно это волнует?

— Нет, но…

— Вот и прекрасно, Евгения Геннадьевна. Давайте считать, что мы пришли к обоюдовыгодному соглашению. Я постараюсь прояснить обстоятельства и решу, что можно сделать. Обязательно с вами свяжусь, и мы решим процедурные и финансовые вопросы. Предложенная сумма меня устраивает. Но вы не должны меня торопить, навязывать свои условия и тому подобное. Договорились?

— Ой, Александр Борисович, я вам так признательна, я очень рада… Разумеется, вы продиктуете свои условия.

Он отключил трубку и потерся подбородком о щеку жены, которая подкралась сзади.

— А что за деяние имело место, Шурик?

— Стыдно, — признался он, — угрызения совести терзают. Но самый страшный ужас после потери близких, — перспектива работать бесплатно. Потерпи, родная, мне придется еще выдернуть из постели двух рассерженных мужчин…

Следователь Нагибин производил впечатление робкого, затурканного интеллигента, смотрел исподтишка, нервничал, постоянно похлопывал себя по карманам, протирал очки, приглаживал редкие волосинки. Уже полчаса Турецкий томился в компании этого беспокойного человека и, тоже чувствуя нервозность, беспричинно злился и поглядывал на часы. «Молодой и перспективный» работник отдела дознания нагло опаздывал.

— Кофе хотите, Олег Петрович?

— Спасибо, кофе не пью, — отмахивался следователь.

— Цвет лица бережете?

Тот нервно хихикнул, покосился в настольное зеркало на свою бледную шелушащуюся физиономию. Стал объяснять, что сердце в последние месяцы ведет себя совсем не так, как в молодости. Начал жаловаться на взрослого сына-оболтуса, мучительно решающего вопрос: продолжать ли учебу на инженера-вентиляционщика или, в качестве разнообразия, сбегать в армию. Нескладно пошутил, что счастье — это когда дети сыты, одеты, обуты, здоровы и их нет дома. В итоге с тоской покосился на бар из красного дерева, закрытый на замок, и попросил чаю.

— Будьте попроще, Олег Петрович, — посоветовал Турецкий. — Нам с вами работать, и лишняя скованность, сами понимаете, делу не подмога.

— Да я всегда такой, — отмахнулся Нагибин, — уж будьте уверены, на профессиональные качества моя взболтанность, нервные судороги, пристрастие к выпивке в нерабочее время… — он вновь покосился на бар. — Никоим образом не влияют.

Турецкий рассмеялся. Нагибин присоединился, но смех в унисон не задался. Зазвонил телефон.

— Александр Борисович? — деловито осведомился молодой голос. — Я в лифте застрял.

— Худеть надо, — проворчал Турецкий. Почему-то вспомнился анекдот про лифт в эстонской гостинице. «Вам какой этаж?» — «Пятнадцатый». — «Белье брать будете?»

— А я и так худой, — поведал деловитый абонент, — я в вашем лифте застрял. Здесь подобралась такая теплая компания — в принципе, время провести можно… Это Виллис. Серьезно, Александр Борисович, я сам виноват, в лифте было уже четверо, мне не стоило сюда давиться, но я так к вам спешил, я так опаздывал… Не волнуйтесь, жильцы с седьмого этажа уже вызвали дух лифтера, и этот дух уже чувствуется…

Похоже, компания по распутыванию безнадежного дела подбиралась теплая. Сдерживая смех, Турецкий подошел к окну.

— В эстонских школах отменили физику, — пробормотал утопающий в диване Нагибин, — дабы не травмировать детей понятием «скорость».

— Нет, мне кажется, мы имеем дело со стремительным молодым человеком, — отозвался Турецкий, выглядывая в окно. Лето, кажется, стартовало традиционно. Тополиный пух, жара, июнь. Чадил пожилой развесистый тополь, засыпая тротуары и припаркованные во дворе машины, в том числе недавно отремонтированный «ауди» Турецкого. Маленький таджик в «национальной» одежде с трафаретом на спине «Управляющая компания № 48» аккуратно обметал машины, формируя из пуха компактные кучки.

— Вы правы, Боря Виллис не так уж плох, — бормотал утонувший в диване Нагибин. — Мама русская, папа латыш. Когда крякнул Союз, отец отверг жену и ребенка, патриотично обзавелся соотечественницей, а бывшую семью «депортировал» в Россию. Боря Виллис был тогда совсем маленький. Так что, в принципе, он парень наш. Немного взбалмошный, постоянно влипает в какие-то ситуации. То на шнурок наступит, то хулиганов в подворотне повстречает, а потом фингалом красуется. Знаете, Александр Борисович, один из неоспоримых плюсов Бори Виллиса — никому, глядя на него, не придет в голову, что Боря работает в милиции. Он неплохо работает, невзирая на все окружающие его нелепицы…

Освобожденный лифтером Виллис явился минут через семь, потирая отбитую коленку — в ходе «освобождения заложников» он умудрился нанести себе легкое увечье.

— Борис. Заждались? — он пожал, улыбаясь, протянутую руку, подмигнул Нагибину, окончательно утонувшему в диване. — Виноват, Александр Борисович, на работе задержали. Начальство никак не может свыкнуться с мыслью, что потеряло меня. А у вас тут мило, — оценил он беглым взглядом интерьер гостиной.

— Много работы в отделе? — посочувствовал Турецкий.

— Как всегда, — Борис плюхнулся без приглашения в кожаное кресло. — Обнаружили тело без признаков жизни. Отвезли сначала в морг, потом в вытрезвитель. Женщина обвинила мужа в домостроевской замшелости: подумаешь, застал ее в постели с неизвестным мужчиной! В итоге два трупа, причем, погибли любовник и жена, сажать некого. — Муж не виноват, он действительно оборонялся, о чем с изумлением сообщает экспертиза.

— Видимо, крупный чиновник со связями? — ухмыльнулся Турецкий.

— Отнюдь, — помотал головой Борис, — безработный инженер без связей. Глупые смерти. Супруга выпрыгнула из постели, стала обвинять мужа в своей загубленной жизни. Схватила тяжелую лампу с прикроватной тумбочки, чтобы швырнуть в него, но не учла сетевой шнур, воткнутый в розетку В итоге лампа раскроила череп любовнику, женщина разъярилась, вцепилась благоверному в волосы. Он бросился бежать, она — за ним, с зажатым в кулаке клоком волос, споткнулась о сервировочный столик на колесиках», и лбом — об острый угол трельяжа. Уцелевший, к его чести, сразу вызвал милицию. Его, конечно, арестовали, но, проведя необходимые следственные действия, выпустили…

— Бывает, — проворчал искушенный в криминальных казусах Нагибин. — В прошлом году была анекдотическая ситуация. Некто Быковский резал мясо на кухне, споткнулся о миску для кормления кота и упал на нож, распоров себе живот. Начал подниматься, но под рукой оказался кот. Возмущенный самоуправством над своей миской, укусил Быковского в руку, тот второй раз упал на нож, что, собственно, окончательно и довело ситуацию до греха. Все это происходило на глазах у супруги, жаждущей развестись с Быковским. Чувства, которые она испытывала в тот момент, были весьма противоречивы… А еще пацан недавно забрался на склад магазина игрушек. Было темно, руки были заняты, он сунул фонарик в рот. Споткнулся о коробку, упал лицом вниз… жуть, короче.

— С глупыми смертями всегда все было в порядке, — хохотнул Борис. — Айседора Дункан задохнулась, когда ее шарф намотался на колесо во время движения автомобиля. Министр финансов Венгрии прибыл с визитом на завод и благополучно ухнул в котел с раскаленным железом. Студент аграрного техникума на прошлой неделе скончался от усталости: двое суток рубился в «Фаркрай» в компьютерном клубе на Суховской. Подошли к нему, а он уже не дышит…

— А философ Хрисипп задолго до рождения Христа умер от смеха, наблюдая, как пьяный ослик пытается есть фиги, — пробормотал Турецкий, разворачивая на журнальном столике карту столицы. — Ну что ж, коллеги по несчастью, как будем действовать? Имеются соображения?

Судя по замутненному оку следователя, тот предпочел бы действовать методом проб из бутылок. Борис вытянул шею. Турецкий украдкой обозрел свое войско. С Нагибиным все было понятно: перспектива работы над безнадежным делом делала следователя самым несчастным человеком на свете. С Виллисом несколько иначе, парень не высказывал недовольства. Ему от силы было года двадцать три — двадцать четыре, худощавый, зеленоглазый, с забавной ямочкой на небритом подбородке. Излюбленным жестом парня было корябанье всеми пятью пальцами горбинки носа, благодаря чему она постоянно была красной и казалась сделанной из другого материала, нежели остальной нос. Одет небрежно, потертые джинсы, клетчатая рубаха навыпуск, кроссовки с живущими самостоятельной жизнью языками. Он не мог постоянно находиться в одной позе, вертелся, как на иголках, сообщая свою активность окружающему пространству.

— Перво-наперво, — сказал Борис, — надо выяснить, не имеет ли наша история печального развития. Иными словами, не случалось ли после убийства Кошкина аналогичных убийств. К сожалению, в последние два дня провентилировать эту тему у меня не было возможности.

— Соглашусь с предыдущим оратором, — согласно кивнул Нагибин. — Не факт, что Бог однозначно любит троицу. Однако спешу вас обрадовать: данная история не имеет развития. Пока, во всяком случае, не имеет. Ничего похожего. Выстрелом в голову из «Браунинга» модели «Краун» никого в Москве и окрестностях не убивали — информация достоверная.

— Спасибо, Олег Петрович, — с чувством поблагодарил Турецкий, — избавили от массы хлопотливой работы. Давайте рассмотрим, что мы имеем, — все трое склонились над картой. — Пожарские проживают в Леонтьевском переулке недалеко от Тверского бульвара, — он ткнул пальцем. — Это почти центр. Метро «Рижская», — палец пополз по проспекту Мира до пересечения с Графским переулком. — Здесь проживал в собственной студии Роман Кошкин. А убили его вот здесь, — палец начал продвижение вниз, миновал проспект Мира, Сретенский, Чистопрудный бульвары и повернул на улицу Солянка, — Такая вот Солянка. Здесь у Кошкина студия-мастерская, где он проводил большую часть своего рабочего времени. А что касается третьего потерпевшего, журналиста Эндерса, — взоры присутствующих сместились к Третьему транспортному кольцу — к пересечению Малой Трубной и Большой Пироговской, — то здесь он проживал, здесь его и настигла пуля. А проживал он, кстати, недалеко от места работы, — палец потащился вверх по карте, пересек Зубовский бульвар и утвердился в районе Кропоткинского переулка. — Примерно здесь расположена редакция еженедельника «Полночный экспресс».

— Совершенно верно, Александр Борисович, — согласился Борис, — мы прекрасно об этом осведомлены. И что? Соединим концы? Попытаемся понять, что же хочет нам сообщить убийца?

— Чушь, — фыркнул Нагибин.

Турецкий засмеялся.

— Хорошо. Что мы имеем? Ведь какие-то действия милиция с прокуратурой предпринимали? Связей между потерпевшими не выявлено, но они, безусловно, есть. Однако, если позабыть об этой химерической связи и рассматривать каждое преступление отдельно? Что у нас по Пожарскому, Олег Петрович?

— Мужчина, в принципе, видный, — сообщил следователь, раскрывая папку и выгружая на журнальный столик кипу бумаг и фотографий. — Вот здесь он с супругой Татьяной Вениаминовной при жизни, — он подтолкнул Турецкому семейное фото.

Представительный, хорошо развитый мужчина с внешностью мужественного спасателя, но никак не чиновника при Министерстве финансов, обнимал красивую черноволосую женщину. Оба сдержанно улыбались.

— А вот это — то же самое, только с сыном, — на следующем фото красивую семейную пару дополнил юноша с густой копной волос и прищуренными глазами.

— Павлу Георгиевичу двадцать один год. Обучается в театральном училище, живет отдельно, снимая квартиру в Митино. По «стопам родителей не пошел принципиально, но отношения в семье вроде бы нормальные. Крепкая российская семья. Женились, когда Татьяне Вениаминовне было девятнадцать, а Георгию Львовичу — двадцать два. Сейчас ей сорок один, хотя на вид не скажешь, а ему… — следователь развел руками. — Уже нисколько. Супруга «временно» не работает, хотя имеет диплом психолога. Хорошо обеспечены, но в крупных финансовых скандалах супруг замечен не был. Служил в армии, окончил в 88-м году институт народного хозяйства, трудился экономистом на текстильной фабрике, главным инженером приборостроительного завода. С наступлением миллениума перешел в Министерство финансов — на всех должностях зарекомендовал себя вполне сносно. Нормальный карьерный рост. Со служебной лестницы никого не сбрасывал, двигался плавно, поступательно, стараясь не обзаводиться врагами. Зарекомендовал себя осторожным человеком, чурающимся авантюр и явного криминала. В апреле был назначен руководителем комиссии, решающей вопросы, связанные с некоторыми неблагонадежными банками. Но проявить себя в новой должности не успел, серьезных решений комиссия не принимала и в ближайшее время не собиралась. Так что устранять Пожарского в этой связи не было никакой необходимости.

— А вот эту тему надо проверить и перепроверить, — проворчал Турецкий.

— Да чисто там, — отмахнулся Борис. — Добро на шмон в Министерстве финансов было получено от Генерального прокурора, работники не стеснялись. — Борис блеснул улыбкой. — Все это здорово напоминало рейдерский захват. Маски-шоу, все такое. Обыскали кабинет Пожарского, до кучи — соседние кабинеты. Пристрастно допросили членов комиссии. Люди недоуменно пожимали плечами жалко, конечно, человека, но с профессиональной деятельностью эта смерть никак не связана. Представляете пустую папку в компьютере? Она вроде бы есть, но она пустая. Ведь комиссия даже толком не приступала к работе! Недруги у Пожарского, возможно, имелись, но не до такой степени, чтобы мутить убийство. Сейчас такие времена, когда ничто не мешает договориться полюбовно…

— А потом в дело втерлась ФСБ, — перехватил эстафету Нагибин. — И снова допросы, обыски, выемки документов. Серьезных нарушений не выявлено, арестовывать некого, угроз и «заманчивых предложений» Пожарскому не поступало, во всяком случае, об этом твердят все опрошенные. В другом месте надо искать, Александр Борисович.

«А где оно, другое место?» — подумал Турецкий.

— Неприятные места в биографии?

— Не без этого, — кивнул роскошной шевелюрой Борис. — Брак Пожарских стойко вынес тяготы и лишения. Не знаю, как насчет великой любви… Пресловутый порог в семь лет прошел гладко, но лет пять назад брак едва не распался, хотя и не по вине Пожарского. История темная. Татьяна Вениаминовна принесла в загс заявление о разводе, она же и забрала его две недели спустя. Бывает. Что там у них произошло, — дело темное.

Турецкий поморщился. Действительно завидный брак — без иронии.

— А пару лет назад Пожарский врачевался в закрытой наркологической клинике на улице Добролюбова, освобождался от пристрастия к спиртному. Доктор, проводивший лечение, рассказал, что больной обратился в клинику по доброй воле, никто его насильно не гнал. На работе взял отпуск, прошел курс лечения, щедро заплатил. Это не наркотики — это алкоголь. Информация получена от супруги, на работе об этом не знают. Или делают вид, что не знают.

— Как он вел себя накануне убийства?

— Супруга говорит, что характерных «симптомов» не было, — пожал плечами Нагибин. — В пятницу работал, в субботу тоже работал — до обеда, воскресенье проводил дома…

— Кто еще находился в доме?

— Сын живет отдельно, — сказал Борис. — В воскресенье 24 мая не звонил, не появлялся.

Супруги весь день из квартиры не выходили. Разве что утром Татьяна Вениаминовна выгуляла собаку. В шесть вечера пришла домработница Галина, навела порядок на кухне… Что вы так смотрите? К богатым часто приходят домработницы.

— Нет, ничего, — Турецкий помотал головой. — Продолжай.

— Натерла полы на кухне, в прихожей и пустующей комнате сына. Выбросила мусор. В семь вечера Пожарский вздумал погулять с собакой, она предложила свои услуги, но тот ответил, что хочет сам пройтись, и благополучно отбыл. Через несколько минут домработница Галина закончила свои дела и удалилась. Татьяна Вениаминовна осталась одна. Обнаружила, что мужа долго нет, начала волноваться…

— Далее понятно, — буркнул Турецкий. — Возникает закономерный вопрос: откуда убийца мог знать, что Пожарский в семь вечера надумает выгулять собаку? Караулил в подъезде от нечего делать?

— Вопрос без ответа, Александр Борисович, — признал Борис. — Много странного, согласен. Элитный жилой дом, территория охраняется, — по крайней мере, обнесена оградой, и человек в униформе делает вид, что не спит. Он жарко уверяет, что не видел посторонних.

— Первое, что напрашивается на ум: — жена заказала мужа, — подал голос Нагибин. — Наняла киллера, связалась с ним в нужный момент и блестяще справилась с последующей задачей, изобразив незнание и горе.

— А вот горе она как раз не изображала, — поправил Борис. — Женщина сильная, сдержанная, невозможно понять, что у нее на душе. Сын плакал, домработница плакала, а вот Татьяна Вениаминовна… почему-то не плакала.

— Слезы кончились, — объяснил Нагибин. — Ей стало плохо, когда нашла тело. Прибыла «скорая», сделала укол, вроде бы оклемалась. Да, она могла заказать мужа. Но почему так причудливо? Где мотивы? С какого бока Эндерс и художник Кошкин, погибшие аналогично? Ах, простите, Александр Борисович, — глаза следователя блеснули под стеклами очков. — Мы же рассматриваем каждое убийство в отдельности…

— Ирония — это хорошо, Олег Петрович, — усмехнулся Турецкий. — Ирония — это последнее прибежище рассудка перед лицом страшной действительности. Ну, хорошо, не будем городить безумный огород, со вдовой пообщаемся позднее. Что имеем по Эндерсу?

— Профессиональную деятельность отметаем с удовольствием, — радостно сообщил Борис. — Кого волнуют хит-парады российской попсы и подробности жизни бездарных «селебрити»?

— За ковырянье в чужом белье можно получить по шапке, — справедливо подметил Нагибин.

— Получить по шапке можно за что угодно, — еще справедливее заметил Борис, — но мы рассматриваем не гипотетические версии, а имеющие право на существование. Редакцию еженедельника посетили в первую очередь. Беседовали с сотрудниками, включая владелицу издания и главного редактора Снежинскую. Надменная, несчастная дама сорока с лишним годов…

— Насчет несчастной, пожалуйста, с деталями, — попросил Турецкий.

— С удовольствием, — кивнул Борис. — Дама совершенно одинокая — из тех бизнес-леди, для которых в первую очередь работа, а уж потом все остальное. За кромешной занятостью прячут полную несостоятельность на личном фронте. Был ли у них роман с Эндерсом, неизвестно. Дама отвергает даже намеки на данную тему. Эндерс, по ее словам, талантливый журналист, за что и получил должность заместителя главного редактора. Когда у дамы мягко поинтересовались, где она была в вечер убийства, дама долго хохотала, а потом заявила, что ее причастность к преступлению — полная чушь, и не поискать ли нам убийцу в другом месте? Теоретически она могла оформить злодеяние, но… — Борис помялся. — Ровно с тем же успехом, что и остальные сотрудники. Не поверите, но Эндерса в редакции любили. Любили все — и женщины, и мужчины. Ему прощались романы, прощалась необязательность, с которой он подчас подходил к работе. Взбалмошный, веселый, талантливый, любил выпить. Добывал информацию там, где не смог бы ее добыть даже гениальный частный сыщик…

— Кстати, насчет частного сыщика, — вспомнил Нагибин. — Супруга погибшего Екатерина Андреевна призналась органам, что несколько месяцев назад нанимала детектива для слежки за мужем. Слухи о его многочисленных связях на стороне дошли до дома. Терпеть стало невмоготу. Она обратилась в частную контору на Бережковской набережной. Детектив, некто Брумберг, за кругленькую сумму согласился последить за благоверным. Несколько дней шатался за ним прилипчивой тенью, побывал в нескольких элитных клубах, на парочке презентаций, на показе моделей и даже на одной дискотеке, где Эндерс в кулуарах имел продолжительную беседу с участницами девичьей рок-группы… ну, это они так себя называют. Компромат получился увесистый. Случайная связь на чердачной лестнице, секс на даче, визит в особняк на Рублевке, откуда Брумберга поперла бдительная охрана, но удалось выяснить, что проживает в особняке богатенькая вдова, предпочитающая экзотический секс. Полученные материалы будущая вдова предъявлять мужу не стала, решила приберечь для лучших времен, сделала вид, что ничего не знает, стала потихоньку консультироваться со знакомыми адвокатами на тему выгодного развода. А семейка не из нищенствующих: роскошная квартира на Большой Пироговской, еще одна квартира у Ваганьковского кладбища, которую они сдают внаем, джип семейства БМВ, японский седан, дача за Кольцевой, вторая дача на Истре, миленькие суммы на банковских счетах. Убийство супруга стало для нее полной неожиданностью.

— То есть дама не в трауре? — догадался Турецкий.

— Говорит, потрясена, смерти мужу не желала, — пожал плечами Нагибин. — Возможно, и так. А возможно, заказала мужа. При условии, конечно, — Нагибин хитро посмотрел на Турецкого, — что мы рассматриваем каждое преступление в отдельности.

— Ну не можем мы рассматривать их в отдельности! — взбунтовался Борис. — Покончил со всеми тремя один человек! Связи не выявлено не только между потерпевшими, но и между вдовами потерпевших! Эти женщины не знакомы друг с другом и никогда не имели общих дел…

— И все же придется лишний раз в этом убедиться, — отрезал Турецкий. — Если женщины умны, они никогда не станут афишировать свою связь. К тому же существует третий потерпевший — живописец Кошкин, а при нем невеста Евгения.

— Суматошная дамочка, — поморщился Борис. — Едва случилось, примчалась в милицию, брызгала слезами, умоляла немедленно найти виновного. По ее словам, между ними проистекала большая, незамутненная любовь, и не за горами была свадьба. Оба проживают на улице Мира, но Кошкин недалеко от «Рижской», а Евгения с родичами — на «Алексеевской». Она казалась такой убитой горем, так колотилась в истерике, что мы просто не могли ее не заподозрить. Когда начались допросы, она мгновенно сменила имидж, стала грустной, подавленной, меланхоличной, подробно расписала свою жизнь, особенно, совместную с Кошкиным. Морально поддерживала его в процессе творения, создавала условия, чтобы он мог спокойно работать, наводила порядок в доме, готовила еду, пока он пропадал в своей студии на Солянке, где она, кстати, ни разу не появлялась, поскольку терпеть не может богему и всех примастившихся к высокому искусству жлобов.

— Кошкин перед смертью занимался чем-то значимым?

— Люди в студии уверяют, что да, — кивнул Нагибин. — Но эти люди, на мой непросвещенный взгляд… инопланетяне.

— Не стоит, Олег Петрович, — возразил Борис. — Это именно то, что называется искусством, и где крутятся серьезные деньги. В студии работают человек десять. И все, как мудро выразился Олег Петрович, инопланетяне. Все такие живчики, бодрые, одухотворенные.

— И что странно, — сделал философскую ремарку Нагибин, — здоровье художников, пишущих плохие картины, равно как поэтов, пишущих плохие стихи, совершенно от этого не страдает.

— В данный момент студия выполняет крупный заказ для арт-кафе на Смоленской набережной, — продолжал Борис, покосившись на следователя. — Вряд ли нам стоит вникать в такие сложные категории, как импрессионизм, неоимпрессионизм, постимпрессионизм, кубизм, модернизм и прочая абстракция… но эти парни и девчата экстатично уверяют, что являются последователями Эдгара Дега, Камиля Писсарро, Жоржа Сера, Поля Синьяка…

— Какие причудливые слова мы знаем, — проворчал следователь.

— А я серьезно отношусь к любому делу, — парировал Борис. — Даже если это дело мне не нравится. Художники считают себя яркими индивидуальностями, не нашедшими гармонии в современном обществе и обратившимися за помощью к трудам великих. Неплохие рисовальщики там, в принципе, есть. Лично мне понравился один натюрморт с растерзанной индейкой, который обозвали почему-то борьбой Иакова с ангелом. Я бы с удовольствием повесил его в прихожей, если мама бы, конечно, разрешила… Весть о смерти их духовного вдохновителя вызвала в рядах живописцев разброд и шатания. Все были страшно удивлены.

— И расстроены. — Турецкий кивнул.

— А вы знаете, нет, — озадаченно почесал за ухом Борис. — Испуганы — возможно, но чтобы сильно убиты горем… лично я такого не заметил. Объяснимо, творческие натуры, мгновенно уходят в себя, стараясь не задерживаться в мире, где отсутствует гармония. Наиболее расстроенным мне показался лишь один тип. Подпольная кличка — Венечка. Венедикт Гурьянов. Смазливый молодой человек с роскошными ресницами и пухлыми губами. Но дамам в данном случае беспокоиться не стоит… — Борис и следователь обменялись улыбочками Авгура. — Из тех парней, про которых говорят: голубее только небо. Возможно, у него имелись определенные виды на гуру — он очень похож на романтика-мечтателя. Кстати, Венедикт Гурьянов — тот самый человек, на глазах которого и разыгралось смертоубийство Романа Кошкина. Во вторник 26 мая эти двое последними покинули студию на Солянке. Было начало восьмого вечера. Поставили заведение на сигнализацию, закрыли дверь, постояли несколько минут у входа, обсуждая важный вопрос: какие цвета лучше передают эмоциональное состояние человека. Кошкин предпочитал лимонно-оранжевую палитру, а Венечка — сочетание голубых, лиловых и изумрудных пятен. Потом расстались. Венечка отправился вдоль по Солянке, а Кошкин — к своей машине, припаркованной у тротуара. Стреляли из проезжающей серой «девятки». Стреляли с глушителем. Но Венечка жарко уверяет, что помнит хлопок — слишком уж неорганично вписался звук в какофонию людского гомона и шума проезжающих машин. Когда он обернулся, Кошкина уже отбросило на тротуар в объятия проходившей мимо девицы. Вся голова потерпевшего была в крови, девица эпатажно визжала. В серой «девятке» закрылось переднее левое окно, машина неспешно подъехала к светофору, на котором горел красный. Кошкин помчался к своему наставнику, пал ниц. Когда оправился от шока и поднял голову, машина с убийцей уже пропала. Собралась толпа, кто-то позвонил в милицию…

— Хорошо допросили девицу?

— Голяк, — отмахнулся Борис. — Обыкновенная прохожая девица. Шла, никого не трогала. Бах! — вся в крови, на нее падает тело с громадной дырой в башке. Она не видела ни машину, ни убийцу, слишком быстро и внезапно все произошло.

— Занятно, — задумался Турецкий. — Если все происходило именно так, как говорит Венечка, стало быть, шофер и стреляющий из пистолета — одно лицо. То есть в машине находился один человек.

— Ну да, — согласился Борис, — если все происходило именно так, как говорит Венечка. Но то, что говорит Венечка, еще не истина в последней инстанции. Слишком скользкий и неприятный тип, хотя и корчит из себя положительного. Думаю, надо с ним тесно пообщаться.

«Тесно — это как?» — подумал Турецкий.

— При погибшем нашли блокнот с телефонами. Позвонили выборочно по некоторым — буквально через четверть часа примчались двоюродный брат Кошкина, проживающий с семьей на Рогожской улице, и Евгения Мещерякова, закатившая слезливый концерт. Господи, как она плакала!..

— Ладно, господа, — Турецкий свернул карту, — будем считать, что разминку завершили. Если не возражаете, пообщаюсь с фигурантами без вашего участия. А потом все обсудим.

— А нам что делать? — надул губы Борис.

Следователь насторожился, приподнял бровь, не ожидается ли халява?

— Поупражняться в нестандартных измышлениях — это, безусловно, здорово, — сказал Турецкий. — И такая счастливая возможность нам еще предстоит. Но пока давайте работать по типовым мотивам. Ревность, месть, стяжательство, профессиональная деятельность. Проследить биографии фигурантов — вплоть от детского сада. Учеба в школе, служба отечеству — если таковая наблюдалась, дальнейшая учеба, работа…

— Не хотелось бы становиться обладателем собственного мнения, — смущенно сказал Борис, — но что нам дает этот ваш «детский сад»? Наши потерпевшие не могли сидеть в детском саду на одном горшке, равно как вместе обучаться. Кошкину двадцать девять, Эндерсу тридцать восемь, Пожарскому — сорок четыре…

— Ты прав, Борис, — нахмурился Турецкий, — становиться обладателем собственного мнения тебе рано. Инициативы, предложения, поступки — смелые и нетривиальные — допустимы, но поручения следует выполнять неукоснительно. Учеба, биографии, женщины, города, командировки. Случайные встречи в ресторане, за бильярдным столом… сравнительный анализ, любые совпадения. Вплоть до разборов в ГАИ. Это вам, Олег Петрович, если не возражаете.

— Ясно, — вздохнул следователь.

— А ты, Борис, проработай безутешных вдов. Но постарайся воздержаться от визитов, этим займусь я. Работай деликатно, без наездов. Если обнаружится, что Татьяна Вениаминовна и Екатерина Андреевна являются хорошими знакомыми, следствие получит новый толчок. Если к данной компании присоединится Евгения Геннадьевна Мещерякова… даже не знаю, что и думать, — он усмехнулся, — но пища для размышлений появится. Работаем, господа, не теряем время.

Выпроводив товарищей по несчастью, он несколько минут сидел в тишине, отбросив голову. Выбрался из задумчивости, перебрал бумаги, оставшиеся на журнальном столе. Выудил тонкую пачку фотографий, стал внимательно их рассматривать. Способны ли сообщить что-то важное лица потерпевших?

Он морщил лоб, всматривался в лица людей, которые на момент съемки были еще живыми. Все трое, с точки зрения прекрасного пола, интересные мужчины. Все разные.

Представительный чиновник, терпеливо ползущий по служебной лестнице, скуластый, густобровый, с прижатыми ушами, стригущийся у хорошего парикмахера — серьезный, положительный человек.

Миляга Эндерс развалился за рабочим столом, заваленном бумагами, — хорошо откормленный (что не мешало пользоваться успехом у женщин), улыбчивый, с пикантными залысинами, подчеркивающими форму лба, крепкими руками, обладающими, безусловно, хватательным рефлексом. Глаза блестели, смеялись, в них было что-то гипнотическое, влекущее, он самодовольно улыбался, не ожидая подлости от жизни.

Художник Кошкин казался моложе своих лет, кабы не клочок седины в районе правого виска — словно снежком бросили в голову. Тонкий нос, волнистая лента бровей, глаза внимательные, ищущие.

Турецкий не придерживался распространенного мнения, что всем великим и нестандартным присуща степень безумства — не искал в выразительных глазах признаки психиатрического заболевания, сложил фотографии, стал рыться в бумагах, выискивая адреса и телефоны. Собрался, снял ключи с гвоздика, застыл на пару мгновений. Почему бы не заправить полный бак? Каждый раз, когда приходится куда-то ехать, он судорожно вспоминает, есть ли в машине бензин…

Дом в Леонтьевском переулке почти не выбивался из окружающего архитектурного «ландшафта». Симпатичная старая Москва внутри Садового кольца, и даже новые здания на месте бывших пустырей и гаражей строят так, что их несложно спутать с отреставрированными раритетами. С фасада здание опоясывала витая ограда, а о статусе проживающих здесь граждан наглядно сообщали красно-белый шлагбаум и застекленная коробчатая будка. Из будки вылупился человек в черном, смерил прибывшего скептическим взглядом, покачал головой: не пущу. Кивнул на парковку перед оградой — мол, туда вставайте.

— Строго у вас, — сказал Турецкий, предъявляя упакованную в кожаные корочки лицензию.

— Порядок такой, — пожал плечами охранник. Надпись в документе, судя по всему, не впечатлила.

— К Пожарским, — пояснил Турецкий. — Пройти можно? Сорок третья квартира.

— А договоренность имеется? — осведомился бдительный страж.

— Нет.

— Тогда нельзя.

— То есть ситуация в корне неразрешимая?

— Послушайте, — нахмурился охранник, — у Пожарских в семье произошло несчастье. Вряд ли Татьяна Вениаминовна согласится пустить к себе в дом первого попавшегося частного детектива. Тем более, без предварительной договоренности.

— Ладно, прощаю вам вашу невежественность, — вздохнул Турецкий, — особенно про «первого попавшегося детектива». Позвоните из своей будки в сорок третью квартиру. Скажите, что дело об убийстве ее мужа получило свежий толчок. От имени и по поручению Генерального прокурора с ней желает пообщаться бывший следователь Турецкий, имеющий серьезные намерения. Если Татьяна Вениаминовна заинтересована в поимке злоумышленников, то она, безусловно, найдет время для беседы. Будет лучше, если это время найдется сейчас.

Он терпеливо ждал, пока охранник свяжется с квартирой. Осматривал соседние здания, визировал убегающую за кусты ограду. Удовлетворенно хмыкнул, когда охранник сделал приглашающий жест.

— Поднимайтесь, Татьяна Вениаминовна согласна вас принять. Ваше счастье, что она сегодня дома.

— Что-то не так? — насторожился Турецкий, уловив какую-то пробуксовку в голосе охранника.

Тот помялся.

— Надеюсь, вы понимаете, что женщине сейчас непросто. Такая трагедия… Мне кажется, она пьяна. Не сильно, но… голос спотыкается. Вы уверены, что хотите поговорить с ней именно сейчас?

Турецкий улыбнулся.

— Считаете, мы не найдем с дамой общий язык?

— Считаю, что для отыскания общего языка вам придется нализаться до ее уровня. Проходите, пока не передумал.

Турецкий шагнул за калитку, которую дисциплинированный работник тут же замкнул.

— Позвольте вопрос, любезный. В воскресенье 24 мая здесь стояли вы?

— Допрашивали уже, — огрызнулся охранник. — Ничего не видел, ничего не слышал. Около шести вечера к Пожарским пришла домработница Галина…

— Вы знаете всех жильцов, их родственников и прислугу?

— На зрительную память не жалуемся. Пришла Галина, мы перебросились с ней парой фраз. Других посторонних не было. Только жильцы. Через час с копейками — точное время не помню — Галина ушла, мы опять с ней перекинулись парой фраз. Потом откуда-то взялся этот рыжий спаниель Пожарских — носился по двору, гонял голубей. Я не видел, кто его выпустил — из второго подъезда вроде бы никто не выходил. Потом приехала милиция… да черт вас побери! — он внезапно обозлился. — В мои обязанности не входит замечать, кто выпускает из дома собак, и что творится в подъездах! Я знаю, что должен делать, и делаю это правильно! Так нет, таскали по допросам, хотели знать, почему я ничего не видел. А я виноват?

— А кто вас обвиняет? — Турецкий пожал плечами, пересек двор и вошел в подъезд, отделанный мозаичным кафелем.

Женщина, открывшая резную дверь из черного дерева, могла бы произвести благоприятное впечатление, не находись она изрядно подшофе. Высокая, статная, черноволосая, с большими выразительными глазами, одетая в строгое домашнее платье и трогательные «ушастые» тапки. Кожа на лице, если присмотреться, начинала увядать. Но если не присматриваться…

— Какой представительный мужчина, — пробормотала вдова бархатным голосом, похожим на голос Аманды Лир, — проходите, обувь можете не снимать…

Она побрела из прихожей, чавкая трогательными тапками. Турецкий вытер ноги о коврик, повертел головой, прежде чем податься за хозяйкой. Именно прихожая позволяет составить представление о доме. Неброская, но эффектная аранжировка стен. Гардероб с ровными рядами ботинок, туфель, босоножек. Никогда он не считал, что проживает в маленькой квартире, но данная прихожая не сильно уступала по кубатуре его гостиной.

«Ты и не чиновник в Министерстве финансов», — подумал он удрученно и, мысленно выстраивая беседу, двинулся в гостиную.

Квартира и интерьер производили впечатление. Но больший интерес вызывала хозяйка. Спотыкаясь, она прошла мимо фигурного журнального столика, села на кушетку, сложив ноги на пуф, дотянулась до другого столика, где на подносе стоял одинокий хрустальный фужер. Пошарила под собой, извлекла классической формы бутылку, плеснула в фужер.

— Присоединитесь?

— Благодарствую, — учтиво отозвался Турецкий. — В следующий раз с огромным удовольствием. Хотелось бы поговорить, Татьяна Вениаминовна.

— Ну-ну, — пробормотала женщина, осушая посуду, — подождем до следующего раза… Потерпите пару минут, раз вы такой… — она поднялась. — Попытаюсь протрезветь, насколько это возможно…

Она ушла, спотыкаясь, в ванную. Ждать пришлось не пару минут, значительно дольше. Турецкий успел прогуляться по гостиной, увешанной дорогими (хотя не настоящими, а скорее, копиями) картинами, опробовать на мягкость кожаную мебель, оторвал по неуклюжести подушку, принялся судорожно прилеплять ее на застежку-липучку. Подивился количеству абажуров, свисающих с потолка — ходить под ними нужно, пригнувшись. Сунулся в спальню, выдержанную в нежных розовых тонах, проглотил слюнки, заглянул попутно еще в какое-то помещение, напоминающую одновременно компьютерную комнату и тренажерный зал. Вернулся в гостиную, стыдливо проинспектировал бар, положительно оценив ассортимент и количество предлагаемых напитков, уселся на диван. Женщина вернулась заметно преображенная. Изменилась прическа — она стянула волосы на затылке (чтобы не отвлекали собеседника), изменилось лицо. Строгое платье сменилось пышным махровым халатом, однако ощущения, что его пытаются соблазнить, у Турецкого не возникло.

— Вот так, пожалуй, лучше, — сказала женщина, присаживаясь напротив. — Потерпим. Уйдете — наверстаю.

— Может, не стоит так, Татьяна Вениаминовна?

— Может, не стоит, — пожала она плечами, — но хочется, спасу нет. Ничего, пройдет время, все вернется в норму. Устроюсь на работу, стану улыбаться…

— Можете сделать это прямо сейчас. О, я не имею в виду предложение устроиться на работу.

Женщина улыбнулась, и вновь ее лицо преобразилось. Она была удивительно хороша — невзирая на возраст и неудачно сложившиеся жизненные обстоятельства. Морщинки и кожа, начинающая увядать, отошли на второй план, остались привлекательные черты, печальные глаза с поволокой.

— Не хочу вас задерживать, Татьяна Вениаминовна. Моя фамилия Турецкий, зовут Александр Борисович, когда-то я работал в Генеральной прокуратуре, сейчас пробую себя на частном поприще. Проводимое мной расследование не является частной инициативой, а находится под контролем правоохранительных органов. Поговорим, Татьяна Вениаминовна? Вы хотите, чтобы убийца был пойман и наказан?

Она задумалась над его словами, потом поджала губы и как-то неуверенно пожала плечами.

— Не хочу вас расстраивать, Александр Борисович, но мне уже все равно. Да, я любила своего мужа, иногда злилась на него, иногда… очень злилась, проклинала тот день, когда нас свела судьба… но все равно любила. Так происходит, наверное, в каждой семье. А сейчас все потеряно, смысла, извините, нет. Будет неплохо, наверное, если убийцу или убийц поймают, а заодно объяснят, за что его убили. Но это, по крупному счету, ничего для меня не изменит.

— Вам что-нибудь говорят фамилии Эндерс и Кошкин?

Она задумалась, неуверенно покачала головой.

— А должны что-то говорить?

Выходило, что органы не информировали вдову о «нелепых» совпадениях. Он решил повременить с озвучиванием информации, хотя вдова выжидающе на него и уставилась. Он задавал предсказуемые вопросы, ответы на которые она давно выучила наизусть.

Георгий Львович был прекрасный человек, и это не преувеличение, в противном случае она бы просто промолчала. Человек, который сделал себя сам, ни на кого не полагаясь — без подлости, коварства. Всего достиг своим трудом, упорством, умом, в конце концов. Да, возможно, работа у него была на первом месте, семья на втором, но это не так уж и плохо, верно? Командировки были не частым делом, каждую ночь он проводил дома, в супружеской постели, делал жене подарки (причем не слабые), материально поддерживал сына Павла, и даже скандал, который он учинил сыну несколько лет назад, узнав, что тот избрал актерскую стезю, был не очень продолжительным. Георгий Львович не был самодуром, он все понимал, не гнобил людей, имеющих собственное мнение…

«Лучше бы она пила, — тоскливо подумал Турецкий. — Глядишь, и подкинула бы что-нибудь интересное».

Она говорила о столь важной для общества работе мужа, о том, как сильно он уставал в своем министерстве. Вспоминала, как прекрасно они отдыхали — прошлым летом ездили на Мальдивы, в этом году собирались на Маврикий. Принесла семейный альбом, стала показывать фотографии двадцатилетней давности, и в самый драматический момент ее глаза наполнились слезами, она отвернулась, а когда снова посмотрела на него, глаза были сухими. По работе в «кризисной» комиссии Татьяна Вениаминовна информации не имеет, — насколько она знала, комиссия толком не успела приступить к работе. События того злосчастного дня? Рядовое воскресенье, до одиннадцати утра они с мужем валялись в постели, потом он припал к телевизору, сидел в Интернете. Она болтала по телефону с подругами, утром выгуляла собаку. Павел в этот день не приходил — он навещал родителей в пятницу, выразил свое почтение, за что и был премирован отцом очередным «призом» в тысячу долларов. Ничто не предвещало несчастья…

— Кстати, где ваша собака? Говорят, у вас очаровательный спаниель?

— Зайку Павел забрал — еще перед похоронами, — пробормотала вдова. — Он ведь глупый, ему не объяснишь, что в доме траур. Носится, лает, путается у всех под ногами. Глупо, конечно, но ведь все, что случилось — случилось у Зайки на глазах…

В шесть вечера пришла домработница Галина — очень порядочная и трудолюбивая женщина, работает в семье больше года, никаких нареканий. Сделала свои дела и в семь с небольшими минутами убыла домой. К этому времени Георгий Львович уже отсутствовал. Потом Татьяна Вениаминовна заволновалась: слишком долго он выгуливал Зайку, позвонила ему на сотовый. В трубке звучали длинные гудки, Георгий Львович не отвечал, а это было, по меньшей мере, странно: он очень обязательный человек. Вышла в подъезд, побежала на улицу, стала опрашивать охранника. Тот пожимал плечами, а подвору носился, путаясь в поводке, безбашенный Зайка…

Не было у нее в тот день «особых» предчувствий. Поэтому когда в нише между третьим и четвертым этажами обнаружилось тело супруга, до нее не сразу дошел трагизм положения. Она села на корточки, трясла его, спрашивала, зачем он влез головой в какую-то краску. Слава Богу, подбежали соседи, вернувшиеся с дачи, иначе она бы точно умом тронулась. Оттащили ее, позвонили в милицию. Она не помнит, как ей сделалось плохо, просто стены подъезда зашатались, потолок поплыл, она лишилась чувств. Когда очнулась дома на диване, над ней уже колдовал врач из «скорой». Оказалось, просто обморок…

— Скажите, Татьяна Вениаминовна, в тот день не происходило событий, которые могли бы показаться странными? Например, телефонный звонок, беспокойное поведение Георгия Львовича, что-нибудь другое, способное навести на размышления?..

— Не сказала бы… — она задумалась, пожала плечами. — Георгий Львович беспокойства не выказывал. Занимался своими делами, долго блуждал по Интернету — изучал сводки с мировых финансовых площадок, лазил по каким-то специфичным банковским сайтам, читал анекдоты… Позвонила старая подруга — мы учились когда-то вместе, — Татьяна Вениаминовна бледно улыбнулась. — У нее маниакальная страсть — похудеть. Записалась в какую-то группу, где голодают коллективом. Вот и поголодала на три тысячи долларов. Георгий Львович еще посмеялся: инжектор, дескать, себе промыла…

То, что сделал дальше Турецкий, было не очень некрасивым поступком. Но чего не сделаешь ради получения дополнительной информации? Он выразительно посмотрел на бутылку, стоящую под столешницей из закаленного стекла, немного виновато — на собеседницу. Та перехватила его взгляд, насторожилась.

— Татьяна Вениаминовна, вы, кажется, предлагали выпить? Стыдно признаться, но я бы немного промочил горло.

— Правда? — оживилась женщина. Она не стала размышлять, чем вызван такой поворот. — О, Александр Борисович, конечно, давайте выпьем! Но зачем нам пить эту бразильскую бурду? Давайте выпьем что-нибудь достойное…

Она добежала до бара, зазвенела хрусталем. В следующее мгновение перед Турецким красовался пузатый граненый фужер, а еще один вдова неловко пыталась удержать совместно с дорогим французским коньяком. Он поспешил на помощь, разлил напиток по фужерам. Сделал глоток — да простят его гаишники. Украдкой покосился, как вдова, прикрыв глаза, медленно, без остановки высасывает свою дозу.

— Замечательный напиток, Татьяна Вениаминовна.

— Дерьма не держим, — она поставила на журнальный столик пустой фужер. — Знатная отрава… Простите, что без закуски. Так не хочется идти на кухню… Да там, похоже, ничего и нет. Крабы кончились вчера, а телячья вырезка заморожена. Галина придет не раньше часа, что-нибудь принесет, приготовит.

«Лучше всего элитный коньяк оттеняет килька в томате», — вспомнил Турецкий спорный постулат.

— Георгий Львович не был упертым вегетарианцем, но ел мало мяса… — женщина обмякла, потекли воспоминания. — Предпочитал рыбу, индейку, курицу… Всякий раз, когда Галина покупала на базаре телятину, советовал ей приготовить говядину по-английски.

— Это блюдо такое? — удивился Турецкий.

— Такое блюдо, — кивнула вдова. — Забрать кусок говядины и уйти, не попрощавшись.

Она откинула голову, засмеялась беззвучным смехом. Вершиной свинства было бы подлить ей еще. Именно так Турецкий и сделал (разумеется, в глубине души себя ненавидя). Вдова равнодушно наблюдала за его манипуляциями, подтянула к себе валик, подоткнула его под локоть. Красивые глаза затягивались поволокой. Непростое, должно быть; ассорти — французский коньяк поверх бразильской кишасы (без закуски). На этот раз он лишь чуток лизнул, а вдова опять выпила без остатка.

— Ладно, — выдохнула она, оттолкнув от себя фужер. — Что было, то было, значит, Богу так было мило… Что еще желаете услышать, Александр Борисович? Не я ли организовала убийство собственного мужа? — она засмеялась. — Нет, это была не я. Хотя порой, конечно, основания имелись…

А вот с этого места хотелось бы подробностей. Турецкий не настаивал, только осторожными репликами направлял монолог вдовы в нужное направление. Да, первые годы у них все было нормально, счастливая московская семья, хороший достаток, маленький ребенок. А знает ли уважаемый сыщик, что Георгия Львовича однажды чуть не посадили? Да-да, имеется в биографии неприглядный эпизод. Еще до министерства — работал в финансовом отделе машиностроительного завода, и выявилась крупная афера — целый цех с новейшим оборудованием ушел налево. Прокуратура драла работников на куски, над Георгием Львовичем мерцал конкретный срок и конфискация, хотя его участие в афере было незначительным. Спасла его Татьяна Вениаминовна. Тогда еще был жив ее отец, проработавший много лет судьей. Она просила похлопотать за непутевого мужа. Пришлось внести «определенным» лицам определенную сумму, после чего уголовное преследование прекратилось. Урок Георгий Львович вынес, больше не попадался. Но втихаря мухлевал. Несколько раз она просила его уйти со скользкой дорожки, иногда он слушался, иногда нет. Но дело прошлое, станет ли уважаемый следователь копаться в старых делах? А в целом Георгий Львович был законопослушный гражданин, принесший немало пользы Отечеству…

Уважаемого следователя, наверное, интересует, не изменял ли Георгий Львович жене? О, нет, в прошлом году у Георгия Львовича наметились некоторые проблемы, гм… Ну, вы понимаете? Упал, так сказать, до исторического минимума. Шутка показалась вдове настолько удачной, что она от смеха чуть не опрокинула журнальный столик с дорогим напитком. К его чести следует сказать, что Георгий Львович немедленно обратился к врачу, проблема была ликвидирована, но психологическая опаска осталась, так что она очень сомневается, что Георгий Львович промышлял на стороне. В любых делах, за которые он брался, он крайне боялся опозориться. В связи с психологическими барьерами, он, вероятно, и начал попивать несколько лет назад. Поначалу Татьяна Вениаминовна не придавала этому большого значения: все-таки у человека новая ответственная работа, требующая нервов и напряжения. Но запустили проблему, пришлось обращаться в клинику. Нет, он не был буйным алкоголиком, но за стол без стопочки не садился. Часто ночью просыпался, забирался в бар, содержимое которого стремительно таяло…

— И все же, Татьяна Вениаминовна, — настаивал Турецкий, — не было ли странных событий в последние дни? Вспомните, очень вас прошу.

— Нальете? — пробормотала вдова. — Тогда, может быть, и вспомню…

Он налил — не сказать, чтобы с удовольствием.

— Скажу, — пролепетала вдова заплетающимся голосом, опустошив фужер. — За день, по-моему, в пятницу или в субботу… — она помолчала, собираясь с духом. — Не буду говорить, что я вспомнила, я всегда это знала, просто никому не хотела говорить… вряд ли это имеет отношение к его смерти.

— Татьяна Вениаминовна, отношение может иметь любая, казалось бы, незначительная мелочь, — напомнил Турецкий.

Она небрежно отмахнулась.

— Чушь… Впрочем, как вам угодно… Ему позвонили, я была на кухне, готовила фондю с фруктами и шоколадом — муж недавно подарил соответствующий агрегат, я должна была его испытать. А Галина готовить такой десерт не умеет, она даже не подозревает о его существовании… Так вот. Ему позвонили, он ушел с телефоном в прихожую, я слышала, как он раздраженно шипел, но слов не слышала. Мне стало любопытно, я тихо подошла, встала за углом. Было очень странно. У Георгия голос срывался от возмущения и… Мне показалось, что он испытывает страх. Он старался говорить тихо, получалось хрипло… Не помню точно, какие слова он говорил… — вдова сморщилась, закрыла глаза.

— Постарайтесь вспомнить, Татьяна Вениаминовна. Хотя бы приблизительно.

— Приблизительно… Наверное, так. Он шипел: «Кто вы такая? Отстаньте от меня со своей Жанной… Не нужна мне ваша Жанна… И не вздумайте угрожать, оставьте меня в покое, ничего не получите… Кто вы вообще такая?» — вдова замолчала, открыла глаза и сделала недоуменное лицо.

— Стало быть, звонила женщина, — пробормотал Турецкий. — И речь, если я правильно понял, велась тоже о женщине…

— Видимо, да, — вдова презрительно усмехнулась. — За достоверность слов не ручаюсь, но было примерно так. Потом я слышала, как он отключил телефон, и на цыпочках вернулась на кухню. Я не знала, что думать. Потом позвонил Павел, загрузил меня своими проблемами, я забыла обо всем. Георгий не казался взволнованным, когда я спросила его, кто звонил, он отмахнулся, сказал, что звонил прораб со стройки… мы строим дачу на Можайском шоссе, а ту, что подо Ржевом, собираемся продать… сказал, что какие-то проблемы с подвозом материалов… Не-е, — она расслабленно покачала головой, — Георгий Львович мне не изменял. Я была в этом уверена и остаюсь…

— Действительно, если звонила женщина, и речь велась о женщине, не факт, что имеет место адюльтер, — резонно заметил Турецкий.

— Однако это первое, что приходит в голову.

— Возможно. Если мыслить стандартными категориями. А если нет, то какая только всячина не поселится в мозгу… Наверное, вы правы, и этот звонок не имеет отношения к постигшему вас горю. Всякое случается.

— Мне уже безразлично… — ее голос спотыкался все сильнее, она добралась до бутылки, подняла ее так, что линия жидкости оказалась перед глазами, воззрилась на нее, словно это было бушующее море. — Вот и жизнь наша выходит по каплям… Уже покидаете меня, уважаемый сыщик?

— Не надо меня провожать, Татьяна Вениаминовна, сидите, я сам захлопну дверь. Наверное, вам не стоит больше пить. Подумайте на эту тему.

Когда он уходил, она сидела с закрытыми глазами, откинув голову на спинку дивана. Наверное, думала на «эту тему». Он на цыпочках вышел из гостиной, постоял в коридоре, затем на цыпочках вернулся и снова посмотрел. Женщина не меняла позу…

Внезапное препятствие возникло перед выходом из квартиры. Рука уже тянулась к замку, когда с обратной стороны в замочной скважине завозился ключ, и дверь распахнулась, он едва успел отдернуть руку. В квартиру, гремя ключами, ввалился плотный молодой человек с густой, аккуратно уложенной шевелюрой и черными глазами, очень похожими на глаза Татьяны Вениаминовны. Они столкнулись, как машины на полном ходу, отпрянули от неожиданности. В глазах у молодого человека мелькнул испуг, Турецкий заметил, как сжалась рука в кулак, и связка ключей в кулаке превратилась в опасный утяжелитель. Он отступил, готовый провести блокировку атакующей конечности.

— Спокойно, спокойно, молодой человек, я не вор и не убийца…

— Какого черта? — парень дерзко шагнул вперед. — Кто вы такой? Что вы делаете в квартире моей матери?!

— Да тихо вы, — цыкнул Турецкий. Пришлось несильно оттолкнуть парня от себя. — В квартире вашей матери, молодой человек, я работаю. Следователь Турецкий, расследую дело об убийстве вашего отца.

— Фу… — молодой человек выпустил пар. — Ладно, извините, вы и впрямь не очень-то похожи на вора.

— А вы, позвольте догадаться, Павел?

— Догадались. Где моя мать?

— Татьяна Вениаминовна в гостиной, не волнуйтесь. С ней все в порядке. Если не считать… что она изрядно приняла. Мы просто с ней поговорили.

— Она уже несколько дней принимает, — проворчал молодой человек, запихивая связку ключей в карман. — Не ест, не спит, только сидит, смотрит в стену, молчит, в лучшем случае потягивает из бутылочки…

— В лучшем?

— Неудачно выразился, — фыркнул Павел и смерил визитера пристальным взглядом. Турецкий не остался в долгу, ответил тем же. Глаза у молодого человека были воспалены, размер зрачков стремился к бесконечно малой величине. Кожа лица выглядела бледноватой. То ли освещение в прихожей было неважное, то ли молодой человек не чурался легких наркотиков, что для нынешней молодежи так же естественно, как для прежнего поколения — трехлитровая банка разбавленного в ларьке пива.

— Надеюсь, вы не сильно донимали мать? А то в ее нынешнем состоянии подобные встряски… К ней несколько раз приезжали из милиции и прокуратуры.

— Не волнуйтесь, мы просто поговорили, — повторил Турецкий. — Вы часто навещаете родителей?

— Случается, — кивнул Павел. — Проживаем в одном городе, вроде не ссорились. Послушайте, если вы собираетесь повторить всю эту тягомотину заново, где был в день убийства, какие отношения с отцом, не выгадал ли чего с его смерти, то почитайте в бумажках. Их написали столько…

— Не сомневаюсь, что вы любили своего отца, — он сделал попытку исключить из тона иронию.

— Я тоже не сомневаюсь, — дерзко заявил молодой человек. — И на его смерти не приобрел ровным счетом никаких дивидендов. Наверное, вы в курсе, что отец ежемесячно подкидывал мне деньжат, в размере, кстати, средней зарплаты по Москве. Мать, увы, такого делать не сможет, да и у меня язык не повернется просить. Если вы считаете, что у меня совсем нет совести…

— Не могу я так считать, Павел, — Турецкий миролюбиво улыбнулся, — поскольку совсем вас не знаю. Почему такой тон? Вам не нравится, что кто-то расследует убийство вашего отца? Полагаете, убийца сам придет с покаянием?

— Нормальный тон, — огрызнулся Павел. — Сразу видно, что у вас нет взрослых детей.

Турецкий засмеялся.

— Вы учитесь в театральном?

— Учусь.

— Нигде не работаете?

— Ну, уж вагоны с углем точно не разгружаю, — парень криво усмехнулся. — Случаются иногда темные делишки, приносящие копеечку-другую.

Достойный представитель российской молодежи с вызовом уставился на собеседника.

— Ладно, не стану вас задерживать, — Турецкий шутливо откозырял и толкнул дверь.

Второе препятствие возникло на лестнице. Он постоял пару минут в задумчивости, поиграл зажигалкой в кармане, покосился на дверной глазок и медленно двинулся вниз. На повороте пришлось посторониться — держась за перила, навстречу поднималась женщина с тяжелыми пакетами.

Мельком глянула на него, он мельком глянул на нее, и разошлись правыми бортами. Неясное любопытство заставило его сбавить темп. Женщина одолела лестничный пролет, пристроила пакеты под дверью Пожарских, полезла в сумочку за ключами. «Попалась», — подумал Турецкий.

— Позвольте, уважаемая. Найдется минутка?

— Что? — она резко повернулась, смерила незнакомца настороженным взглядом. — Мы знакомы?

— Сейчас познакомимся, — Турецкий повернул обратно, поднялся на несколько ступеней. Слишком высоко подниматься не стал, дабы не нервировать женщину. — Если вы Галина, домработница Пожарских.

— А если нет? — женщина сдержанно улыбнулась.

— А если нет, то не видать нам знакомства. Но вы же Галина? Приходящая домработница?

— Да, Галина. Приходящая. Иногда уходящая, — она посмотрела на ключи в руке, потом на дверь, потом на человека тремя ступенями ниже, который привалился к перилам и с любопытством ее разглядывал.

— Несколько минут — и вы пойдете заниматься своей неблагодарной работой. Не забудьте покормить рыбок в аквариуме — у них такой замученный вид. Моя фамилия Турецкий, я расследую убийство Георгия Львовича. Расскажите, что случилось в воскресенье двадцать четвертого мая?

Может быть, все дело в том, что она стояла выше? В его представлении, «домомучительницы», которых в Москве развелось, как нерезаных дворняжек, должны выглядеть несколько иначе. Либо это добродушные на вид тетушки, либо серенькие скромняги в длинных юбках, либо конкретные «фрекен Бок» — в тех местах обитания «богатеньких Буратино», где внешность приходящей работницы не имеет значения. На приходящую фотомодель Галина тоже не была похожа, но внешность имела интересную. Первыми в глаза бросались очки в круглой оправе, под которыми прятались настороженные карие глаза. Прическа типа «каре», пиджачок в клеточку, брюки свободного покроя. На вид ей могло быть тридцать пять. Или сорок пять. Широковата в кости, немного бесформенна в области бюста, но в целом женственна. Одна из тех интеллигенток, что сунули подальше свой диплом, забыли специальность и отправились туда, где меньше дует и больше платят.

— Вот так, значит, господин Турецкий? — усмехнулась Галина. — Без вызова по повестке, без протокола, без соблюдения положенных формальностей…

— Я не работаю в государственной структуре. Но моя деятельность инициирована Генеральной прокуратурой. Не хотите говорить — воля ваша. Но зачем вам лишние неприятности? Мало натерпелись за последние дни?

— Да, уж, точно, вызывали и не раз. Как хотите, — она пожала плечами. — Могу в десятый раз повторить то же самое. Итак?

Пришлось повторять скучные вопросы, выслушивать скучные ответы. Он невольно задумался — даже учителя в школах меняют методику, отходят от стандартных клише в процессе обучения, стремятся сделать процесс более увлекательным, не банальным. Не пора ли следователям начать вести свои допросы в веселой и развлекательной форме? О себе Галина Лисовская рассказывала скупо и неохотно, что, с одной стороны, и понятно, чем меньше о тебе знают, тем крепче ты спишь. Шестнадцать лет назад она закончила факультет водного транспорта. Но, поскольку в жизненных планах не значилось стать капитаном дальнего, и даже ближнего, плавания, по специальности не работала и часа. Вышла замуж за коммерсанта, два года сидела дома, потом коммерсанта застрелили, квартиру изъяли, пришлось выкручиваться и все начинать сначала. Возила тряпки из Китая, торговала в палатках. Целый год, откровенно нищенствуя, работала техничкой в школе — о, ужас! За год до совершенства отточила мастерство с расстояния тридцати метров попадать тряпкой по движущейся цели. Когда обстановка в стране начала худо-бедно устаканиваться, решила, что пора браться за ум. Привела себя в порядок, освежила в голове хорошие манеры и обратилась в популярное кадровое агентство на Самарской улице. С той поры только с этим агентством и контачит, что, кстати, органы милиции щепетильно проверили и перепроверили. Работала гувернанткой, няней в семье высокопоставленного чиновника из МЧС. В глазах ее при этом мелькнула грустинка, а Турецкому припомнился анекдот: «Какая разница между мужчиной и ребенком? — в сущности, никакой, но ребенка можно оставить одного с няней». Через кадровое агентство на нее и вышла год назад Татьяна Вениаминовна Пожарская, ищущая порядочную и трудолюбивую домработницу. Серьезных нареканий от хозяев за эти полтора года не было.

«А про несерьезные помолчим», — подумал Турецкий.

— А теперь, если позволите, поговорим про тот роковой день.

— А, может, не стоит? — поморщилась Галина. — У меня уже голова от этих разговоров болит.

«А я ни на что и не претендую», — подумал Турецкий.

— Пять минут, Галина.

Ну, хорошо, так и быть, она всегда готова помочь следствию. Погиб человек, которого она глубоко и искренне уважала. Кстати, если у следователя вдруг возникнут извращенные измышления по поводу возможной связи Галины с Георгием Львовичем, то пусть он об этом забудет и не теряет время. Галина не по этой части. «А по какой, интересно?» — озадачился Турецкий. По воскресеньям она, в принципе, не работает, но в тот день Татьяна Вениаминовна попросила подойти: уж больно загаженной ей показалась квартира. Галина подошла. Как и сказано в бесчисленных протоколах, в шесть часов вечера. В доме было спокойно. Татьяна Вениаминовна перебирала в спальне свои шкатулки. Георгий Львович сидел за компьютером. Еще пошутил: какое, должно быть, удовольствие работать в выходные? Она скребла на кухне, скребла в прихожей. «Неужели Татьяна Вениаминовна никогда не берет в руки тряпку?» — Нет, подобного удивительного зрелища Галина никогда не наблюдала. Да, она помнит, как около семи вечера Георгий Львович отправился выгуливать собаку. Да и слава богу, — подумала Галина. Когда-нибудь она точно прибьет эту глупую псину, всюду сующую свой нос. С каким выражением лица уходил Георгий Львович? А она ему в лицо не заглядывала. Ну, хорошо, с немного постным. Это что-то дает в плане следствия? Дожидаться возвращения хозяина Галина не стала, завершила уборку, о чем поведала Татьяне Вениаминовне, и ушла. В подъезде, ясное дело, ни в какие ниши не заглядывала, спустилась с третьего этажа (а в доме пять этажей и ни одного лифта) и удалилась. Не видела ли она во дворе глупую Зайку? Как-то не припоминается: выйдя из подъезда, она стала вспоминать, взяла ли с собой сотовый телефон, закопалась в сумочку, так и дошла, перебирая личные веши, до калитки с охранником. Тот еще пошутил: вчерашний день потеряли, дамочка? Телефон оказался на месте…

— Позвольте нестандартный вопрос, Галина, — вкрадчиво сказал Турецкий. — Как вы считаете, супруги Пожарские любили друг друга?

Она уставилась на него как-то озадаченно. Словно не поняла, что он имеет в виду. Склонила головку. Солнечный свет из окна подъезда заблестел на стеклах очков.

— Повторить вопрос?

— Спасибо, я не глухая, — она пожала плечами. — Переадресуйте свой вопрос кому-нибудь другому. Лично у меня слова о любви вызывают аллергическую реакцию.

Судя по голосу, который зазвучал напряженно и глухо, так оно и было.

— Вы считаете, человека нельзя любить?

— Не считаю, — она мотнула головой. — Человека можно любить. Если знаешь его не слишком близко.

«Такие слова бы — да в блокнот», — подумал Турецкий.

— Вы не работали составительницей афоризмов?

— Нет, дорогой сыщик. У вас еще есть вопросы?

— Нет, Галина, вопросы кончились. Но за вами так занятно наблюдать…

— Занятно наблюдать за акушером, достающим помидор из трехлитровой банки, — с достоинством ответила домработница, схватила свои пакеты и, как рожок с патронами в автомат, вставила ключ в замочную скважину.

На пересечении Большой Пироговской и Трубецкой была авария. Симпатичный «вайпер», стоимостью с хороший трехэтажный дом, от души разнес задний бампер малолитражной «хонде». Хозяин последней печально смотрел на сплющенную «корму», а в «вайпере» миниатюрная блондинка в предвкушении приезда гаишников старательно красила губки. Образовался затор. Машины медленно проезжали по одной — словно струйки песка в засорившихся песочных часах. Каждый норовил высказать мнение в адрес блондинки. Но та и ухом не вела — видно, ситуация была привычная. Впереди маячил еще один затор. Проклиная количество блондинок в этом городе — просто Норвегия какая-то, — Турецкий подал машину к тротуару. Остаток пути лучше проделать пешком. Какое счастье быть обычным пешеходом! Он шел по тротуару, с пренебрежением поглядывал на стоящие в пробке машины. Водители с завистью провожали его глазами. Видит Бог, настанет день, когда он продаст машину, а вырученные деньги спустит на карты для метро…

Он свернул в подворотню — стальные ворота оказались гостеприимно распахнуты, угодил в замкнутое пространство двора. С четырех сторон возвышались кирпичные стены в восемь этажей. Практически все жильцы уже обзавелись пластиковыми окнами. Чистенькие балкончики, опрятная детская площадка посреди двора, крупная акация с пушистыми листьями, все свободное пространство, невзирая на разгар рабочего дня, уставлено личным автотранспортом жильцов.

Меркулов позвонил в тот момент, когда явилась мысль: давно он что-то не звонил.

— Что делаешь? — поинтересовался тот каким-то грустным голосом.

— Харакири, — простодушно отозвался Турецкий.

— Очень смешно, — вздохнул Меркулов. — Не хотелось тебя огорчать, но меня положили в больницу. Сердце прихватило спозаранку, добрел до поликлиники, сделали томограмму, хотел домой пойти, да не пустили. Врачиха сказала, что неприятности с прокуратурой ей не нужны, вызвала машину из двенадцатой больницы…

— Да чтоб тебя… — ругнулся Турецкий, — Костя, ну, это уже ни в какие ворота!

— Не бузи. Все в порядке, просто врачиха перестраховалась. Отдыхаю в светлой палате, напоенной изысканными ароматами, ем таблетки, разжижающие кровь. Здесь прекрасная мужская компания, в нашей палате одни капитаны, у каждого собственное судно.

— Признайся, тебя готовят к операции?

— Да, отрицать глупо, — вздохнул Меркулов. — Обычная тахикардия, ничего нового. А также аритмия и с сосудами не совсем здорово.

— Хорошо, я сейчас приеду.

— Стоп, — отрезал Меркулов, — повторяю, я отлично себя чувствую. Просто медицина нашла сбой в сердечной деятельности. Сюда все равно не пустят, так что не вздумай бежать за апельсинами. Сделают операцию, сам позвоню. Резать не будут, не волнуйся. Медицина ушла далеко вперед. В меня просто имплантируют маленького жучка-шпиона… Ладно, не будем о наболевшем. Как у нас с мертвыми мужчинами? Ты уже нашел злодеев?

— Костя, я работаю всего четыре часа, — буркнул Турецкий. — Понимаю, что тебе там нечем заняться…

— Ладно, работай, — усмехнулся Меркулов, — постараюсь не надоедать. Кстати, в ближайшее время меня уже обещают прооперировать.

— Я за тебя молиться стану…

С испорченным настроением он подошел к нужному подъезду, позвонил в домофон. Отозвался приятный женский голос.

— Екатерина Андреевна? — на всякий случай поинтересовался он.

— Ну, возможно, — после некоторой паузы отозвалась квартира.

— Детектив Турецкий. По поручению Генеральной прокуратуры расследую дело об убийстве вашего мужа. Мы можем поговорить?

— О, господи, а вы не могли как-то предупредить?

— Простите.

— Хорошо, поднимайтесь…

Она была какой-то скованной, зажатой, смотрела настороженно. Беседовать с Екатериной Андреевной пришлось на кухне, — в комнаты, сославшись на беспорядок, она предпочла посетителя не пускать. Она была привлекательной женщиной, но не казалась моложе своего покойного мужа. Красивые каштановые волосы были подколоты за висками двумя заколками, лицо скуластое, почти квадратное, что нисколько ее не портило. Она предпочитала мягкие бежевые тона, — не только в интерьере, но и в одежде. Простенькое домашнее платье песочного цвета было подпоясано в талии широким поясом, домашние туфельки без каблука смотрелись вполне уместно. Поначалу женщина была неразговорчивой, осведомилась, не откажется ли посетитель выпить кофе, — посетитель не отказался, — и отвернулась к плите. Турецкий терпеливо ждал, осматривался. Вдова была любительницей домашних растений. Горшки с плющом смягчали линии квадратов и прямоугольников кухонного гарнитура. Какие-то луковицы в плошках на подоконнике. Яркая композиция из горшочных растений на буфете. Стены, облепленные «бородатым» нефролеписом. Он испытывал серьезные неудобства, сидя на стеклянном стуле. Какому безумному дизайнеру пришла в голову идея создавать стеклянные стулья? Такое ощущение, что и штаны у тебя становятся стеклянными…

— Расскажите, Екатерина Андреевна, что произошло в тот злосчастный понедельник? Понимаю, что с вами уже беседовали, но я человек новый, и, в отличие от ваших прежних собеседников, действительно хочу знать правду.

— Знать правду?.. — она усмехнулась, помахав варежкой-прихваткой. — Сами-то верите? Каждый, кто ищет правду, находит лишь свою правду. Не всегда она оказывается истиной…

Женщина не прочь была поболтать, особенно, после того, как посетитель высоко оценил ее умение заваривать кофе. В начале девяностых годов она работала в адвокатской конторе, а эти лавочки, благодаря всеобщей криминальной и бытовой смуте, в те годы плодились, как кролики. Работы было невпроворот. Молодая выпускница юрфака сначала занималась гражданскими делами, перешла на уголовные. В суде и познакомилась с корреспондентом криминальной хроники Эндерсом. Влюбилась по уши. Как в такого не влюбиться? Обаятельный, общительный, душа компании, в постели страстный, готовый лишить себя удовольствия, но одарить им в полной мере даму. Но мечта заполучить такого парня заставила Екатерину Андреевну вести себя мудро. Первая постель — еще не повод для знакомства, именно так она растолковала наутро сонному журналисту и выставила за порог, намекнув, что если он хочет ее во второй раз, придется изрядно попотеть. Изумленный Эндерс такого поворота не ждал: обычно женщины ложились штабелями, стоило лишь щелкнуть пальцами. Екатерина Андреевна ничем не выдавала своих чувств. Он начал затяжные ухаживания и вскоре признался, что влюбился в нее. Через сорок дней после первой постели она легла с ним во второй раз и показала там такое… что он немедленно начал готовиться к свадьбе. Так и началась нелегкая семейная жизнь.

— В жизни, как говорится, есть только две настоящие трагедии, — пробормотала Екатерина Андреевна, пристально рассматривая гущу на дне чашки. — Когда не получаешь того, что хочешь, и когда получаешь…

Через год она узнала, что за неделю до свадьбы Эндерс занимался сексом с ее лучшей подругой. А накануне бракосочетания нелегкая занесла в его машину проститутку, с которой он оттягивался, пока в карманах не кончились деньги. И все равно она его любила — через не могу, через не хочу, через бесплодие, которое достоверно установили врачи одной из московских клиник. Так и терпела год за годом, пока не кончилось терпение. Хватит, — сказала себе однажды Екатерина Андреевна. — Скоро сорок — страшное событие в жизни любой женщины. И встретить его надо так, чтобы не было потом мучительно больно. Иначе говоря, пора готовиться к долгому и кровопролитному разводу. Для начала ей нужно было собрать документальные свидетельства неверности мужа. А уж потом бы знакомые адвокаты сделали все, чтобы выставить Эндерса в кошмарном свете. И тогда она его накажет. Отправит по миру без рубахи, в одних носках! Как ни крути, а все имущество, принадлежащее Эндерсам, нажито за годы их совместной жизни, и только ему в этой куче приятных вещей не принадлежит ничего!

— Милиция решила, что это я заказала убийство Алексея, — скорбно поведала вдова. — Ума не приложу, зачем бы мне это делать. Вернее, зачем мне это делать, как раз понятно, но где смысл? Особой импульсивностью не страдаю, то, что он изменяет мне направо и налево, обнаружилось не вчера. Зачем бы я тогда нанимала сыщика, советовалась с адвокатами? Меня допрашивали и вдоль и поперек, задавали иезуитские вопросы… Впрочем, версия о том, что я убила мужа, продержалась у милиционеров недолго. Они отстали от меня.

«Когда узнали, что Пожарского и Кошкина убил тот же самый человек, — подумал Турецкий. — В принципе, этот факт сыграл на руку Екатерине Андреевне».

— Вам знакома фамилия Пожарский?

Она пожала плечами с таким равнодушным видом, что Турецкий окончательно расстроился.

— Едва ли. Вас это сильно расстроит? Кто это? Надеюсь, не памятник?

— А фамилия Кошкин ни о чем не говорит?

— Простите, — она посмотрела на него виновато. — Кто эти достойные люди?

— Уже никто, — вздохнул он. — Достойных людей похоронили неделю назад…

Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но ничего не сказала. Не исключено, что ей было просто не интересно. Она помялась.

— Хотите еще кофе?

— Я бы соврал, если бы сказал, что не хочу, — кустисто выразился Турецкий. — Вы замечательно готовите кофе.

— Вы это уже говорили, — она улыбнулась и вернулась к плите, по кухне вновь поплыл щекочущий ноздри аромат.

— Минуточку, — она резко повернулась, — вы сказали, ваша фамилия Турецкий?

— Да, — согласился Турецкий, — простите, что не показал вам документы, сейчас покажу…

— Оставьте, — она отмахнулась, — вы тот самый Турецкий, что работал следователем в Генеральной прокуратуре?

— Тот самый Мюнхгаузен, — согласился Турецкий.

— Хорошенькое дельце, — вдова нерешительно улыбнулась. — Вы знаете, я ушла из коллегии лет шесть назад, в то время вы были известной личностью, считались лучшим следователем в Москве. Моя коллега Анна Щедрина как-то сталкивалась с вами по делу серийного убийцы из Южного Измайлово. Вы блестяще распутали это дело, вам тогда аплодировала вся Москва. Надо же!..

— Увы, времена меняются, Екатерина Андреевна. Не вгоняйте меня в краску.

— Хорошо, не буду, — она вновь погрузилась в кофейные манипуляции. Временами как-то недоверчиво покачивала головой, бормоча под нос: — Надо же, надо же…

— Итак, у вас кончилось терпение, и вы решили получить документальные подтверждения неверности вашего мужа, — напомнил Турецкий. — Расскажите, что было дальше.

Вдова продолжала свой тягучий рассказ. Она уже узнала о муже достаточно, чтобы впасть в кому. Ей было стыдно перед окружающими. Муж прибегал домой, жарко целовал, сочинял какие-то небылицы, выдумывал оправдания, шутил, тащил в постель. Откуда у него брались силы? Она устала притворяться, будто ничего не происходит. Она любила этого дамского угодника. Но понимала, что рано или поздно наступит финал. Второй жизни не будет, и дожить единственную надо как-то иначе. Почему она обратилась именно в агентство «Частные расследования Брумберга»? Не было особой причины, просто в газете наткнулась на маленькое объявление. Контора крохотная, никому неизвестная, информация через таковую не просочится. Ей не требуется гениальный высокооплачиваемый сыщик, чтобы покопаться в грязном белье, сойдет любой пройдоха. Она пришла на Бережковскую набережную, поговорила с Брум-бергом — тот показался ей человеком, способным выполнить несложную задачу. В цене сошлись. Неделю Брумберг колесил по городу, потом предоставил ей требуемые материалы. И все. Это было пару месяцев назад. С тех пор к услугам частного сыщика Екатерина Андреевна не обращалась, а фотографии спрятала в банковской ячейке, которую арендовала полгода назад втайне от мужа. Если сыщика интересует содержимое ячейки?.. Там всего-то пятнадцать тысяч долларов, которые Екатерина Андреевна отложила на черный день.

— Почему вы прекратили сотрудничество с Брумбергом? Он вас случайно не шантажировал?

— Что вы, — она засмеялась, — Брумберг, конечно, тот еще плут, но в работе придерживается определенных норм. Зачем меня шантажировать? Я решила, что пока достаточно. Торопиться некуда. Если Алексей почувствует что-то неладное, я могу оказаться в непростой ситуации. Никто ведь не знал, что произойдет такое. Милиция может меня подозревать, сколько ей заблагорассудится, но я не убивала своего мужа. Стыдно признаться, но я любила его до последнего дня… — Глаза вдовы не стали заполняться слезами, но лицо приобрело серый оттенок, очертились морщинки в уголках губ, задрожали руки.

Что произошло в понедельник двадцать пятого мая, она сама не поняла. Сидела дома, ничем таким значительным не занималась. Предчувствий не было. Не говоря уж о том, чтобы участился пульс, вспотели ладошки. Эндерс задерживался с работы, но это ее не сильно волновало. В восьмом часу вечера в квартиру позвонил сосед из квартиры напротив, сообщил, что с ее мужем что-то произошло. Что именно произошло, он не сказал, заявил, что лучше Екатерине Андреевне самой спуститься двумя этажами ниже, заглянуть в лифт… Губы соседа при этом тряслись, он прятал глаза. Екатерина Андреевна побежала вниз. У раскрытого лифта толпились люди, а внутри в луже крови лежал ее муж с дырой в голове…

Стреляли в висок. Милиция сделала «гениальное» предположение, что Эндерс входил в лифт, за ним заскочил убийца, осведомился, на какой этаж товарищу, тот ответил, что на седьмой. Убийца сказал, что ему на пятый, поехали. На пятом убийца вышел, осмотрелся, удостоверился, что на площадке никого нет, повернулся, вынув пистолет, выстрелил, и благополучно отбыл. Размышлять, почему не выстрелил раньше, дело неблагодарное, причин тому может быть масса. Эндерс, видимо, тянулся к кнопке лифта, когда прозвучал выстрел. Его отбросило к задней стене, он сполз, нога вывалилась наружу, благодаря этому двери лифта и не смогли закрыться. Закрывались, открывались, закрывались, открывались… Вскоре из квартиры на пятом этаже вышла пенсионерка с внуком, подошли к лифту. Женщине стало дурно, она успела оттащить любопытного внучонка, сказав, что в лифте пьяный дядя, позвонила в соседнюю квартиру, дождалась, пока откроют, и только после этого потеряла сознание. Слава Богу, врачи в больнице скорой помощи справились с инфарктом, женщина уже идет на поправку, чего нельзя сказать об Эндерсе.

Отдельные части картины восстановили. Примерно в семь вечера («Странно, — подумал Турецкий, — все убийства совершались в семь вечера. Может быть, в остальное время убийца был занят?») журналист Эндерс подъехал к дому на джипе «тойота», зашагал к подъезду. На лавочке сидел некто Лапштаев с шестого этажа — пенсионер, заслуженный шахтер страны. Посидели несколько минут, поболтали, журналист прослушал очередную порцию шахтерских баек. Докурил, посмеялся, сделал пометку в блокноте. Пожелал приятного вечера и исчез в подъезде. С той поры живым журналиста не видели. В подъезд, как утверждает пенсионер, никто за «отчетный» период не входил и на улицу не выходил. Журналист был веселым, жизнерадостным, и ничто не говорило о том, что через пару минут он собирается умереть.

Опросы других жильцов сенсации не принесли. Незнакомых лиц не выявлено. Милиция приехала быстро, но работа по горячим следам не принесла желаемого результата.

Выговорившись, вдова замолчала и уставилась в окно отсутствующим взглядом.

— Спасибо, Екатерина Андреевна, — тихо поблагодарил Турецкий. — Последний вопрос, если позволите. Вы уверены, что ваш супруг… м-м, проводил достаточно много времени с посторонними женщинами?..

— Я просто знаю, — женщина бледно улыбнулась. — Он работал отнюдь не сочинителем некрологов… Хотя, думаю, сочиняй он некрологи, тоже нашел бы, с кем переспать. Слово есть такое, — понимаете? — трахаться.

«Плохое слово, обозначающее хорошее», — подумал Турецкий.

— Вся эта вшивая богема, попса, тусовки, напыщенные снобы, околачивающееся в клубах и на дорогих дискотеках, банкеты, фуршеты, интервью, после которых прямая дорога в койку, особенно, если собеседница хочет предстать в масс-медиа в выгодном для себя свете. Такая вот работа — столь милая его внутренней организации и кошельку. От него йостоянно пахло духами, на что он всегда отшучивался, что просто вращается в компаниях, которые пахнут. Постоянные звонки. Некоторые его дамы наглели настолько, что без смущения звонили даже домой, как будто я им тут предмет мебели…

— Вот об этом я и хотел поговорить, Екатерина Андреевна. Заранее прошу прощения. Но меня не интересуют звонки его… партнерш. Припомните, не было ли в вашем присутствие такого звонка, в котором бы фигурировало имя Жанна? Не спешите, подумайте.

— Жанна? — пробормотала вдова, впав в задумчивость. — Ну… не знаю. В группе «Кофе с молоком», где поют безголосые нимфетки, одну нимфетку зовут Жанной… Да-да, Жанна Раудер. Еще есть Жанна Агузарова, у которой Алексей умудрился взять под Новый год скандальное интервью…

— Вряд ли, — покачал головой Турецкий. — Вероятно, это не связано с работой. Рискну предположить, что звонок его не обрадовал, а, возможно даже, испугал.

Вдова недоуменно воззрилась в кофейную гущу. Несколько минут молчала: создалось впечатление, что она не дышит. Потом подняла на собеседника широко раскрытые прозревшие глаза.

— О, господи, а ведь вы правы!.. Был такой звонок. Я только сейчас вспомнила, что в нем упоминалось имя Жанна. Разговор его напряг — настолько редкий случай…

Турецкий почувствовал, как глубоко в желудке образуется упругий ком. Неужели удалось нащупать что-то важное?

— Умоляю, Екатерина Андреевна, подумайте хорошенько, вспомните, если возможно, дословно. Вас никто не гонит. Это может быть важно. Как видите, я волнуюсь вместе с вами…

Она вспоминала мучительно долго: вытягивала из себя информацию, словно кота тянула за хвост.

Выходило следующее. За три или четыре дня до смерти позвонили вечером на городской телефон. Екатерина Андреевна было дернулась, поскольку ожидала звонка из мебельного салона. «Дорогая, это меня, — сказал Эндерс, зажимая мембрану. — Занимайся своим делом, хорошо?» Она махнула рукой, ушла в другую комнату. Подумаешь, новость — очередная течка у очередной кошки. Но тут она услышала, как Эндерс повысил голос.

Просквозило что-то матерное. Будущая вдова страшно удивилась: не было случая, чтобы Эндерс столь гневно выяснял отношения по домашнему телефону. Подкралась к двери, стала слушать. Наряду с именем Жанна в разговоре фигурировало имя Анюта. Последняя, очевидно, и звонила. «Мне ни о чем не говорит ваше имя — Анюта, — цедил сквозь зубы Эндерс. — Не знаю вас и знать не хочу. О какой Жанне вы вообще говорите? Не знаю никакой Жанны, а если бы и знал, послал бы ее к черту вместе с вами… Вы уверены, что не ошиблись номером?». Он рычал, что если его не оставят в покое, он обратится в милицию, станет кошмаром собеседницы до конца ее дней. Выкрикивал еще какие-то глупые слова. Про шантаж, про недоразумение, про то, где раки зимуют. Выскочил из комнаты, багровый от негодования, — Екатерина Андреевна даже отпрыгнуть не успела, — смерил ее сверлящим взором и, фыркая во все стороны, удалился в ванную. Екатерина Андреевна бросилась к телефону, но номер последнего абонента не высветился. Из ванной супруг явился через полчаса — посвежевший, улыбался, объяснил ситуацию происками завистников, охотников поживиться на легком шантаже, а закончилось все тем, что, уходя от ответа, он потащил жену в постель: видно, от разговора возбудилась не только нервная система. Он запретил ей говорить на эту тему, заявил, что ничего предосудительного не совершал, во всем самостоятельно разберется…

И что могла ему дать полученная информация? Он вышел из подъезда, машинально выдернул из кармана ключ с брелком. Вспомнил, что оставил машину, бог ведает, где, пыхтя от злости, побрел к выходу из подворотни.

Машина прозябала на своем месте, под знаком «Остановка запрещена». Он помялся, прежде чем сесть за руль, решил обзвонить «коллег», а то как-то странно они помалкивали.

— А, это вы, Александр Борисович? — бодро возвестил Борис. — Ну и как оно? Чем занимаетесь?

— Нагоняю тоску на фигурантов. Новости есть?

— Работаем, — туманно отозвался Борис. — Кстати, как вам сумасшедшая версия?

— Излагай, — вздохнул Турецкий. — За неимением вменяемой…

— Я к тому, что потерпевших прикончили их любимые жены. Собственноручно.

— Нереально, — с хода отверг Турецкий. — Ты бы лучше добрым чем-нибудь занялся. Стрелял один и тот же человек.

— Стреляли из одного пистолета, — резонно возразил Борис. — А один ли человек это делал, мы не знаем…

Турецкий невесело засмеялся.

— Забудь, Борис. В жизни многое случается, но это чересчур. По-твоему, супруга Пожарского застрелила мужа, передала пистолет жене Эндерса, та прихлопнула своего благоверного, а наутро отвезла пистолет Евгении Мещеряковой, которая даже не жена?..

— Ну… — замялся Борис.

— Даже обсуждать не хочу. Женщина никогда не выстрелит в голову. Да так метко, как это мы наблюдаем в случае Кошкина. Это сделает хладнокровный убийца, а я таковых не наблюдаю. Признайся, кто-нибудь из трех женщин посещал стрелковый клуб? Занимался спортивной стрельбой? Держал хоть раз в руках огнестрельное оружие?

— Честно говоря, ничего такого в биографиях не выявлено, — удрученно вздохнул Борис. — Во всяком случае, в биографиях Пожарской и Эндерс. До Мещеряковой я пока не добрался.

— Вот видишь. Можно допустить, что жены организовали и проплатили убийство. Но в последнее время данная версия выглядит все менее и менее правдоподобной.

— О, вы, кажется, нашли ниточку? — возбудился Борис.

— Я сам не понял, что нашел. Но это не значит, что ты должен бросать все, что было поручено. Добыл информацию по женам?

— Добыть-то добыл, но только сплошные пустышки. Отчет предоставлю, не волнуйтесь. Где учились, с кем дружили. В нашем деле не только потерпевшие разного возраста, но и их подруги. Пожарской сорок один год, вдове Эндерс тридцать восемь, Мещеряковой и того меньше — двадцать девять. Где могли сойтись — уму непостижимо. Все посещали салоны красоты, фитнесы, солярии, иногда спортзалы, и все — в разных местах города.

Сделки с недвижимостью, база ГИБДД, архив МВД — ничего. Типичные законопослушные гражданки.

— А они нигде и не сходились, — усмехнулся Турецкий. — Это мое мнение. Но ты работай, Борис, работай, не вздумай отлынивать, солнце еще высоко. Будет что-нибудь свеженькое, — звони.

Он перезвонил Нагибину. Следователь ответил, словно взорвался:

— Да?!

— Взвинченный вы какой-то, Олег Петрович, — заметил Турецкий. — Неприятности на работе? Личное? Общественное?

— А, это вы… Теща достает, Александр Борисович, — убитым голосом признался Нагибин. — Звонит, не умолкая. Мы намедни с женой повздорили, так эта фурия теперь на белом коне впереди полка. У меня образцовая теща, Александр Борисович. Нет ни одного анекдота про тещу, который бы ей не подходил.

— Не повезло с семейной жизнью?

— Почему не повезло? У меня нормальный сын, супруга — сущий ангел…

«А моя живая», — подумал Турецкий.

— Забудьте, Олег Петрович, до конца работы о своих неурядицах. Выяснили, где скрывается правда?

— Я даже не выяснил, где скрывается ложь, — проворчал Нагибин. — Гражданин Пожарский четвертого апреля попал в аварию. Джип, которым он управлял, не уступил дорогу на нерегулируемом перекрестке внедорожнику «Инфинити», хотя тот приближался справа. Машины серьезно не пострадали. Пожарский отделался легким испугом, а женщина, сидевшая за рулем «Инфинити», была не пристегнута, ударилась челюстью о рулевую колонку и вывихнула скулу. Подушка безопасности почему-то не сработала. Дело удалось замять, ремонт пострадавшей стороне и моральные издержки Пожарский оплатил, не дожидаясь, пока это сделает страховая компания, но женщине от этого легче не стало. Ей пришлось серьезно лечиться. Когда о происшествии узнал ее молодой человек, он примчался на место аварии и едва не сунул Пожарскому в ухо. Вернее, сунул, а уж потом его оттащили инспектора. Говорят, молодой человек еще долго размахивал руками, кричал, что плевать он хотел, где работает «этот ублюдок», он за все сполна ответит.

— Отличный повод через полтора месяца прикончить Пожарского, — усмехнулся Турецкий.

— А я не делаю выводов, Александр Борисович. Это факты, против которых не попрешь. Эндерс Алексей Михайлович третьего мая в ресторане «Аристарх» на Воздвиженке учудил драку. Он пришел туда в сопровождении некоего Грибницкого — директора молодежной рок-группы «Рога и копыта». Сначала ему не понравилось поведение швейцара — дескать, сделал замечание, что вошедшие очень громко смеются. На что Эндерс ответствовал: «А у вас тут крематорий?», но рук пока не распускал. Потом его не устроило обслуживание, видимо, официант склонился не очень низко. За что и получил шлепок по уху. Подошел второй официант, чтобы урезонить посетителя. Он и этого треснул. Грибницкий сделал попытку восстановить мир и порядок, в результате был перевернут соседний столик, и гражданка Нидерландов получила локтем под дых. Местный вышибала отлучился на минутку и пропустил самое интересное. Случайные свидетели — из тех, что не пострадали — уверяли, что было весело. Почему взъярился Эндерс, история умалчивает. Сильно пьяным он не был. Когда официанты, сплотив ряды, попытались его удалить, он бился, как лев. Одному рассек губу, второму подпортил мужское достоинство. Заведению был нанесен урон. Грибницкий все же выволок своего приятеля на улицу. Работники ресторана вызвали милицию. Патруль приехал быстро и прибрал Эндерса, который в это время клеил дешевую проститутку в ближайшей подворотне. Его доставили в отделение, посадили в обезьянник, где он быстро нашел общий язык с тамошними проживальцами. Адвоката к дружку вызвал Грибницкий, и уже через несколько часов Эндерс вышел на свободу с нечистой совестью. Спасло его то, что он не избивал и не оскорблял при задержании работников милиции. Суд присудил ему выплатить штраф в размере девятнадцати тысяч семисот рублей. Странная какая-то сумма. Мнения пострадавших официантов никто не спрашивал, а пострадали они, к слову, не слабо…

— И вот спустя три недели… — утробным голосом начал Турецкий.

— На студию художника Кошкина в конце апреля наехала налоговая полиция. Выяснилось, что его ребята занимались левыми оформлениями, и деньги в госбюджет не поступали. Работник ФНС Винник имел с Кошкиным продолжительную беседу, по ходу которой тот выкручивался, как мог, отверг свою вину и переложил ее на некоего Максевича — бандита, филантропа и ценителя высоких искусств, которому на самом деле и принадлежит студия. С Максевича взятки гладки, неделей ранее суд приговорил его к четырем годам отбывания по статье за нанесение тяжких увечий и похищение человека, и отправил за сто первый километр. Попутно выяснилось, что студия дышит на ладан, в коллективе царят раздоры и склоки, гениальные шедевры не продаются, мелочные заказы приходится буквально выцарапывать, и для покрытия расходов Кошкину пришлось даже заложить свою квартиру на проспекте Мира.

— Широкое поле для инсинуаций, Олег Петрович, — подхватил Турецкий. — Либо Кошкина грохнули банкиры, мечтающие о хорошей квартире на проспекте Мира, либо Максевич с зоны выписал киллера, либо налоговикам все уже настолько осточертело, что они взяли процесс правосудия в свои натруженные руки.

— Вам не нравится, как я работаю, Александр Борисович? — обиделся следователь.

— Что вы, Олег Петрович, очень нравится, продолжайте в том же духе…

Детективная контора «Частные расследования Брумберга» располагалась на задах помпезных зданий, выходящих на Бережковскую набережную. Из подворотни доносился запах сортира. Это явно указывало на то, что никакого сортира в подворотне нет. Зажимая нос, Турецкий проехал мимо мусорных баков и копошащихся в них бомжей, втиснулся в узкую арку и остановился у пристройки к старому кирпичному дому, где, помимо детективной конторы, находились еще бойлерная и голубятня. Частный сыщик ютился в скромных «апартаментах», состоящих их двух помещений и одного «предбанника», оборудованного железной дверью, муляжом видеокамеры и грозной табличкой, уведомляющей, что объект находится под надзором отдела вневедомственной охраны. Внутри было чисто, но накурено. За компьютером восседал кругленький розовощекий человек с двухнедельной небритостью и увлеченно стучал по клавишам. Покосился на посетителя, улыбнулся краешком рта.

— Простите, но дверь была открыта, а в приемной нет ни секретарши, ни звонка, — сказал Турецкий.

— Издевайтесь, не жалко, — отозвался крепыш высоким голосом. Турецкий удивился — услышь он такой голос в телефоне, принял бы его за женский. — Зато табличка у агентства хорошая.

— Не видел таблички, — Турецкий пожал плечами.

— А я ее спрятал, — хихикнул человек. — Местная пацанва взяла за моду швыряться в нее камнями. Повзрослеют дети, прикреплю обратно. Стекло ведь, жалко. А вообще, вы правы, — человек убрал пальцы с клавиатуры и проследил за ироничным взглядом посетителя, которым тот обводил голые стены. — Времена не самые подходящие для плодотворной работы. Кризис, у людей нет денег. Секретарша отсутствует в принципе, а весь штат агентства — это я сам, Брумберг Виктор Карлович. Не смотрите, здесь довольно уныло. Скоро съеду, вот поднимут арендную плату. Стану надомником. Присаживайтесь, стул перед вами. Вы не просто мимо шли?

— Благодарю за откровенность, — хмыкнул Турецкий. — Вы правы, времена не самые подходящие. А когда в этой стране были подходящие времена?

— Странно, почему не я это сказал? — Брумберг вытянул шею, изучая протянутую ему лицензию. — Ба, коллега… А жалко, уважаемый Александр Борисович. С одной стороны, хорошо, что вы не из милиции, не из прокуратуры, не из прочих фискальных органов, но с другой стороны, работа не предвидится, нет? Не встречал еще частного детектива, который хотел бы нанять другого частного детектива…

Турецкий засмеялся, оседлал предложенный стул.

— Вы правы, Виктор Карлович, дела иного плана вынудили меня посетить вашу подворотню. Пару месяцев назад вы работали на некую Екатерину Андреевну Эндерс — собирали информацию о неверности ее мужа.

— Конечно, я помню, — кивнул Брумберг, затушил в пепельнице сигарету и тут же выбил из пачки новую. Турецкий обратил внимание, что сыщик предпочитает недорогую российскую марку. Задержался взглядом на пачке. Сыщик оказался наблюдательным.

— Я и кофе пью недорогой, Александр Борисович, — он невесело усмехнулся. — Какой смысл покупать кофе за бешеные деньги, если пью по двадцать чашек в день? Итак, что вы хотели по гражданке Эндерс? Была такая история, несколько дней я ездил по пятам за ее мужем, модным журналистом не самых честных правил. А что тут такого? Разве ваша контора не занимается подобными делами? Если вернуться к нашим временам, когда выбирать работу не приходится…

— Давайте не будем возвращаться к нашим временам, — поморщился Турецкий. — Мне нужна всего лишь справка, Виктор Карлович. Итак, Екатерина Андреевна действительно наняла вас для слежки за мужем?

— Запираться бессмысленно, — пожал плечами детектив. — Что было, то, как говорится, не вырубишь топором. Сообщила место работы, дала фото объекта, выплатила аванс. Естественно, я схватился за работу.

— Вы не подвели ее ожиданий?

— Думаю, нет, — сыщик заметно смутился. — Противно, конечно, заниматься такими делами, но как на хлеб заработать? Я неделю таскался за этим самодовольным типом, собирая информацию. Жена уточнила: она не хочет знать, изменяет ли ей муж. Она знает, что изменяет. Ей нужны документальные подтверждения. А объект особо не таился. За неделю он успел трахнуться раза четыре. В первый день по окончании работы он встречался в Измайловском лесопарке с колоритной особой. Кремень, а не женщина. Высокая, статная, за сорок, суровая, как статуя Безымянного Солдата. Собственно, с ним она туда и приехала. Занимались сексом, не выходя из машины. По окончании, впрочем, вышли. И куда растерялась надменность? Взъерошенная, счастливая, как ребенок. Сам процесс, к сожалению, заснять не удалось, тонированные стекла, но вот после… Впоследствии я выяснил, что эта леди — непосредственный шеф Эндерса. Забыл ее фамилию. Что-то связанное с зимой…

— Снежинская, — подсказал Турецкий.

— Возможно. На следующий день он отдыхал от трудов плотских. Потом посреди рабочего дня поехал в дачный поселок Огурцово с одной бойкой пышкой, ни имени, ни адреса которой выяснить не удалось, зато, каюсь, пришлось попрать неприкосновенность жилища, пробраться к даче и сделать в окно несколько неплохих снимков… — Брумберг смущенно кашлянул: — Ну, вы же коллега, вы меня понимаете. Потом он развлекался с девчонкой из музыкальной группы, дело было в клубе на Ботанической, куда вход, слава Богу, свободный. В сексе девочка больше искушена, чем в пении. Закончил он неделю поездкой на Рублевку, в дом некой Зинаиды Латыниной, вдовы безвременно почившего фармацевтического короля.

К сожалению, мирный труд вашего покорного слуги был безжалостно прерван охраной, но несколько снимков выходящего Эндерса я все-таки сделал. На этот раз взъерошенным был ОН, отдувался, твердил «ну и ну», долго не мог завести машину. Видно, вдова показала ему такое, о чем этот искушенный ловелас даже не подозревал. На этом, собственно, рабочая неделя закончилась, я связался с Екатериной Андреевной, передал ей материалы, она расплатилась… Знаете, просмотрев фотографии и выслушав отчет, она даже в лице не изменилась. Сказала спасибо, рассчиталась и ушла, сказав, что если я ей еще раз понадоблюсь, она со мной свяжется. Но больше не связалась. Видимо, хватило компромата для удачного ведения бракоразводного процесса…

— У вас светлая память, Виктор Карлович, — похвалил Турецкий. — Запомнили все, что было два месяца назад.

— Ах, перестаньте, — сыщик скривился, словно в зубной нерв загнали иголку, — можете думать что угодно вот об этом, — он развел руками, — но у меня хорошая память, неплохие аналитические способности и… да нормальный я сыщик, черт возьми!..

«Сам не похвалишь — никто не похвалит». Турецкий сдержал ироничную улыбку.

— Вы работали в милиции?

— Боже упаси, — сыщик едва не перекрестился. — Никогда такого не было. Учился в МГУ на математика, окончил аспирантуру, несколько лет околачивался в НИИ, пока не осенило покончить с интеллигентным прошлым…

— Вы женаты?

— Был. Теперь нет. Послушайте, — Брумберг внимательно посмотрел на собеседника, — я, конечно, не прочь поболтать, особенно с человеком, от которого, на мой взгляд, не исходит опасности, но… Признавайтесь, с чем связаны вопросы?

— Бракоразводного процесса не было, Виктор Карлович. Все закончилось гораздо проще. Эндерса убили 25 мая. Выстрелили в голову, когда он находился в лифте.

— Ну, едрить твою!.. — Брумберг вскочил со стула. — Вот только этих неприятностей для полноты счастья не хватало… Вы уверены? — он просверлил Турецкого вопрошающим взором.

Турецкий промолчал. Неужели он так походил на человека, пришедшего шутки шутить?

— Ну и ну, — Брумберг помассировал шею. — А такой живчик был… Куда уходят люди?… Что вы так смотрите? Не знал я об этой смерти, мамой клянусь, не знал. Как бы я об этом узнал? Екатерина Андреевна меня в известность не ставила, я ее почти два месяца не видел. Вы еще скажите, что это я его убил…

— Да успокойтесь вы, — вздохнул Турецкий, — никто вас обвинять не собирается. Лично я считаю, что собака зарыта в другом месте.

— Не знаю я о ней ничего, — настаивал Брумберг. — Пришла женщина, предложила работу, а я был на мели, отказаться не имел права…

— Да успокойтесь вы! — рассердился Турецкий.

— А, впрочем, знаете, — сыщик перестал психовать и задумался, — имелась в ней какая-то железная струнка. И загадка, не без этого. Женщины подобной масти просто обязаны таить в себе загадку. Я давно уже понял, — сыщик криво улыбнулся, — что брак так же вреден для здоровья мужчины, как курение. Даже опаснее. Знаю на собственной шкуре. Тут главное — вовремя смыться. Одним удается, другие не успевают…

— Вас куда-то понесло, — буркнул Турецкий. — Вы разнервничались, не надо. Вопрос у меня, Виктор Карлович, такой. Он не связан с Екатериной Андреевной. Меня интересует личность потерпевшего. Вы целую неделю ходили и ездили за ним. Если опустить амурные похождения, не заметили ли вы чего-нибудь особенного, интересного? Может, что-то слышали? Понимаете? То, что не вызвало в тот момент вашего интереса, но в свете события 25 мая способно навести на размышления.

Брумберг открыл было рот, чтобы пожаловаться на плохую память… и закрыл, сообразив, что утверждение войдет в противоречие с прежними утверждениями. Он замолчал, отвернулся к зарешеченному окну, машинально нажал кнопку на электрическом чайнике, и тот утробно заурчал.

— Помимо амурных похождений, опустим также профессиональную деятельность, — добавил Турецкий.

— И что останется? — кисло усмехнулся Брум-берг. — Всеми днями, а иногда и вечерами фигурант работал. Амурные похождения весьма причудливо вплетались в работу. Хорошо, дайте мне минутку поразмыслить…

Он мыслил больше минуты — Турецкий не торопил. Какой бы памятью ни обладал человек, но восстановить события двухмесячной давности, к тому же, не имевшие отношения к специфике работы, — это нечто титаническое.

«Зачем я об этом спросил? — думал Турецкий. — Почти два месяца назад. Причина, по которой убили Эндерса, в то время даже не обозначилась».

— Ничего, — развел руками детектив и как-то виновато посмотрел на собеседника — не последует ли позорная процедура дисквалификации. — Хотя постойте, — Брумберг нервно забарабанил пальцем по столешнице. — В один из дней после работы, вместо того, Чтобы отправиться по бабам, он отправился в спортзал… Это спортивный клуб на Погодинской улице. Чрезмерным усердием к физическим упражнениям Эндерс не страдал, но иногда на него находило. Обстановка в клубе такова, что там несложно затеряться. Никто не смотрит на тебя. Эндерс поработал на тренажерах, попрыгал возле теннисного стола, потом я слышал, как он беседовал с инструктором на тему повышенной потливости и способов от нее избавиться. Инструктор рекомендовал обратиться к врачу. Потом он снова взгромоздился на тренажер… В это время у него зазвонил телефон, болтающийся на груди. Эндерс чертыхнулся, ответил. Я обратил внимание, что вначале он слушал с равнодушным лицом, потом начал бледнеть. Я подобрался поближе. Он страшно вспотел. Он сказал: «Это не телефонный разговор». Потом добавил: «Я вообще вас слушать не хочу». Потом ему, видимо, предложили встретиться. Он посмотрел на часы, мялся, но решился. «Хорошо, — сказал он. — Я в спортклубе на Погодинской. Подъезжайте через двадцать минут. Но особо не обольщайтесь». Честно говоря, я не придал этому событию значения. Если Эндерс что-то и мутил, помимо амуров, это никоим образом меня не касалось. Он отправился в туалет, кусая губы, и в спортзал не вернулся. Тут я и прошляпил. Видно, из туалета он сразу пошел в раздевалку. Не дождавшись его, я бросился на улицу, а там столпотворение машин и людей. Уже темнело… Я обнаружил его поздно, только по цвету куртки. У тротуара стояла машина, а Эндерс возле нее беседовал с женщиной. Беседа явно не носила мирный характер. Он подпрыгивал от негодования, размахивал руками, что для Эндерса, в сущности, было не характерно. Женщина была в длинном плаще, лица ее я не видел… Да не смотрите вы так, я действительно не видел ее лица! — Брумберг разозлился и непроизвольно снова хлопнул по чайнику. — Я бы успел подойти и разглядеть, но… не успел. Пока проталкивался к ним, они закончили ругаться, женщина прыгнула в машину. Я разглядел только короткую прическу. Светлая такая… «И прекратите меня донимать», — бросил Эндерс. Ну, или что-то в этом духе, мол, все равно ничего не добьетесь. Машина тронулась, да так резко, что едва не уволокла на зеркале сумку Эндерса, — он вовремя ее сдернул, и чуть не влепилась в джип, который тоже хотел отъехать… Эндерс сплюнул, зашагал к своей машине. А я побежал к своей…

— Марку машины, на которой приехала женщина, не припомните?

— Ну, что вы от меня хотите? — раздраженно сказал детектив. — Говорю же, нё придал значения. Кажется, отечественная… Возможно, баба его шантажировала. Хотя какой смысл его шантажировать супружеской неверностью, если супруге и так все известно? Интрижкой больше, интрижкой меньше…

— Будь у них роман, он не стал бы обращаться к ней на «вы», — пробормотал Турецкий. — Так что насчет марки?

— Не помню я, — огрызнулся сыщик. — Говорю же, отечественная. Незаметная. Вы поймите, этот эпизод не касался моей работы, в противном случае я бы, конечно, запомнил…

Дверь в квартиру на проспекте Мира вблизи станции метро «Алексеевская» отворила растрепанная женщина в обтягивающих трико и байковой рубашке навыпуск.

— Вы не розетку, случайно, чинили, Евгения Геннадьевна? — не сдержался Турецкий.

Она изумленно хлопнула глазами, подалась назад, заглянула в зеркало, висящее рядом с дверью, робко улыбнулась.

— Ой, а я никого не ждала…

— Турецкий Александр Борисович, — напомнил сыщик. — С некоторых пор вы моя клиентка.

— Вы думаете, у меня склероз? — она посторонилась, пропуская его в прихожую. — Просто прикорнула, простите. Полдня неприкаянно бродила по городу, вымоталась до одури, пришла и уснула…

— В доме, кроме вас, никого нет? — он покосился на пустую обувную полку.

— Наверное, — она пожала плечами. — Когда я засыпала, никого не было. Мама с папой еще на работе, приходят после семи, — они, хоть и на пенсии, а продолжают работать. Если хотите, можете осмотреть квартиру. А я пока умоюсь, хорошо?

Она умчалась в ванную, сверкая обтрепанными штрипками. Турецкий посмотрел ей вслед, начал смущенно осматриваться — раз уж предложили.

Обычная «сталинская» квартира со всеми ее достоинствами и недостатками. Огромная прихожая, устланная паркетом, скромная по габаритам кухня, увешанная шкафчиками и уставленная приборами, облегчающими жизнь домохозяйке. В сталинские времена почему-то считалось, что советские люди должны мало времени проводить на кухне, а питаться в просторных залах. Он сунул нос в такой зал. Действительно, комната внушала, диванчики вдоль стен, посреди помещения огромный овальный стол, сверкающий полировкой, резные стульчики. Абстрактные, ни к чему не обязывающие картинки на стенах. Удачный симбиоз столовой и гостиной.

В кабинете были книжные шкафы со стеклянными дверцами, забитые печатной продукцией, массивный чиппендейловский стол, кожаные кресла, компьютер, соседствующий со старомодным папье-маше. Интересно, чей это кабинет, отца или матери?

Второго кабинета в квартире не было. Всего четыре комнаты. В третьей — родительская спальня, выполненная в умеренных песочных тонах. В последней — прибежище незамужней Евгении Геннадьевны. Он заглянул в нее, но постеснялся заходить, обнаружив в комнате совершенный разгром, столь не характерный для остальных помещений. Покрывало на кровать было наброшено кое-как, валялись какие-то предметы туалета, гора дисков с фильмами у компьютера, козетка, заваленная тряпками. Интерес привлек компактный мольберт, приставленный к Окну. Под ним был сущий хаос — свернутые рулоны бумаги, краски, разлохмаченные кисти, какие-то дощечки в цветастых разводах. Турецкий замялся на пороге.

— Что же я творю-то, бестолковая? — пробормотала Евгения, протискиваясь между сыщиком и косяком. — Предлагаю человеку быть как дома, а у самой такие авгиевы конюшни. Ради бога, Александр Борисович, подождите, я хоть сгребу это куда-нибудь в сторонку…

— Не спешите, — пробормотал Турецкий. — Я еще немножко погуляю по вашим владениям…

Он вернулся в прихожую, постоял в раздумьях, заглянул на кухню, в ванную комнату, отделанную под мрамор. Евгения Геннадьевна плохо закрыла кран — капли монотонно падали, разбиваясь с дребезжащим звуком об акриловое покрытие. Что-то было не так. Вернее… все было так, он не видел необычных вещей, однако с ним происходило что-то странное. Он застыл, включил погромче интуицию, которая прорывалась из подсознания, тщась сообщить что-то важное. Состояние в данную минуту было такое, словно он принял легкий наркотик, отворивший заслонки в мозгу, но далеко не все и не настежь. В этой квартире было что-то не ладное. Что-то такое, чего он не мог понять. Это, несомненно, было важно…

Интуиция, видя, что он не реагирует, плюнула и удалилась на место постоянной дислокации. Он недоуменно повертел головой. Подошел к открытой двери, прислушался. Затем вернулся, отворил навесной ящичек над раковиной. Обозрел флаконы с лекарствами, упаковки ваты, бинтов, куски хозяйственного и туалетного мыла, три зубные щетки в граненом стакане. Закрыл шкаф, закрыл глаза. Странное состояние не возвращалось. А что это, интересно, было? Нет, это не просто ляп из подсознания или какая-нибудь «системная ошибка». Он слишком долго проработал на своей работе, чтобы доверять подобным импульсам. Было в квартире что-то странное. А он пропустил, и теперь не мог к этому вернуться.

Он вышел из ванной комнаты, втянул носом воздух. По квартире плавали едва уловимые ароматы. Тонкий запах обувного крема, оттенки дерева видно, от паркета, — с кухни тянуло кисленьким, — возможно, мусор из ведра давно не выносили. А с квартирой ли что-то странное? — задал он себе прелюбопытный вопрос. Или с обитательницей квартиры?

— Проходите, Александр Борисович, — донесся голос из глубины коридора. — И простите меня, безалаберную…

Он шел, как по углям. Но в Комнату вошел с легкой улыбкой, изображая смущение, застенчивость, полное дружеское расположение к хозяйке. Свою «коронную» зеленую кепку в домашней обстановке Евгения Геннадьевна почему-то не использовала. Поверх потертых трико она натянула зеленые джинсы, ноги втиснула в лохматые домашние тапочки, как могла, причесалась. Когда он входил, она завершала последние штрихи: запихивала за кровать распадающиеся рулоны ватмана. Села на расправленное покрывало, отдышалась, вытерла пот со лба тыльной стороной ладошки.

— Право слово, Александр Борисович, вы так неожиданно…

«День такой», — подумал Турецкий.

— Простите, Евгения Геннадьевна, мимо проезжал, решил зайти. Давайте уточним некоторые моменты. Вы по-прежнему хотите, чтобы я расследовал дело об убийстве вашего жениха Кошкина Романа Владимировича?

— И по-прежнему согласна расстаться с десятью тысячами долларов, — кивнула женщина. — Я выплачу их вам, если не возражаете завтра или послезавтра.

— Но если я возьмусь за расследование, не факт, что доведу его до логического конца. Я не бог и могу припомнить в своей карьере не один случай, когда расследование вязло, а загадка осталась загадкой…

— Я понимаю, что вы хотите сказать, — женщина смотрела на него большими зелеными глазами. — Что ж, Александр Борисович, все мы не боги. При любом исходе я заплачу вам полную сумму и не буду требовать возврата.

Как-то не по себе ему делалось от этого цепляющего взгляда. В голове образовалась пугающая мысль: а если выяснится, что Евгения Геннадьевна избавила от тягот земного бремени своего жениха, уместно ли будет брать с нее плату?

— Можно взглянуть на ваш паспорт, Евгения Геннадьевна? — мягко попросил Турецкий. — Не обижайтесь, это обычная формальность, но нам всегда рекомендуют записывать паспортные данные клиентов…

Что за чушь он понес? Женщина недоуменно пожала плечами.

— Да, конечно, не вопрос. Осталось только вспомнить, куда я его сунула… A-а, я, кажется, знаю. Минуточку, Александр Борисович, он в сумочке… — она вышла из комнаты, а Турецкий подобрался к мольберту. В подрамнике был укреплен плотный лист белой бумаги, на котором красовался набросок, изображающий, если не подводило воображение, взволнованное море. Женщина рисовала размашисто, широкими щедрыми мазками и, на первый взгляд, казалось, не уделяла внимания мелочам. Возможно, она спешила, создавая рисунок. Но стоило всмотреться… Она оригинально дробила изображение, превращая его в мозаичный узор, членила формы, как бы выворачивая наизнанку материю, из которой состояла волна. Он чувствовал запах йода, в ушах зарокотал прибой… Вероятно, он попятился — почувствовал спиной кромку подоконника.

— Вот, пожалуйста, — подошедшая женщина протянула ему книжицу в сиреневой обложке.

— А вы занятно рисуете, — похвалил Турецкий. — Нет, серьезно, Евгения Геннадьевна, я не льщу вам, в этом определенно что-то есть. Если море на картине художника навевает ассоциации с морем, это многое говорит об авторе. Что вас подвигло взяться за изобразительное искусство? Вас настолько впечатлило творчество Романа Кошкина, что вы не пожелали остаться в стороне?

— Мне с детства говорили, что я неплохо рисую и обладаю острым воображением, — она скромно улыбнулась, — знакомство с Романом здесь не при чем. Я всегда интересовалась живописью, делала наброски, однажды в молодости даже выиграла какой-то районный конкурс. На выставку в Ипатьевском переулке я пришла из любопытства ее с размахом разрекламировали. Мне понравилось видение художника… оно несколько отличалось от моего, все-таки я склонна к более реалистичным картинкам… но все равно понравилось. Он так удачно сочетал цвета, что его картины буквально оживали вне зависимости от того, что они изображали. Он подошел ко мне сам… впрочем, об этом я, кажется, уже говорила. Когда мы стали ближе, и я показывала ему свои рисунки, он говорил, что они напоминают ему творчество безвременно усопшей Нади Рушевой, которая вдруг стала интересоваться кубизмом…

Он быстро пролистал документ. Все верно: прописка, семейное положение. Что же в этом не так?

— Вы говорили, что не работаете, Евгения Геннадьевна?

— Не работаю, — вздохнула она, — в прошлый месяц заработала десять тысяч рублей на частном заказе: переводила с испанского научную работу для одного жуликоватого аспиранта. Но, уверяю вас, моя платежеспособность этой суммой не ограничивается.

«Москва, — подумал Турецкий, — люди избалованы большими зарплатами и малой степенью эксплуатации. Предпочитают не работать, чем работать просто так». Он посмотрел на часы.

— В котором часу приходят ваши родители?

Она посмотрела на него как-то странно.

— Я вам говорила, что в семь. Можете подождать, поговорить с ними, если хотите…

— Простите, запамятовал. Скажите, в тот день… когда произошло это трагическое событие, где вы находились? Сразу попрошу без обид, таков порядок при любом расследовании. Заплати вы мне хоть сто тысяч долларов, будь вы самой королевой Швеции, я обязан задать этот вопрос.

— Никаких секретов, что вы, — она сделала вид, будто вопрос ее не покоробил. — Дома я была, где же еще?.. В смысле, здесь. Как раз пришли родители с работы. Милиционер, который выехал… на место происшествия, позвонил по номеру, который нашел в блокноте Ромы. Мне стало плохо, мама просила остаться дома, но я побежала, схватила такси…

Симпатичное личико прямо на глазах превращалось в сморщенную мумию. Не красят людей страшные воспоминания.

— Меня допрашивали, словно это я его убила. Потом, когда родители убедили их, что я находилась дома, вроде бы отстали… И все равно я ходила в милицию каждый день, надоедала им. У меня создавалось впечатление, что милиция не собирается расследовать убийство. Капитан по фамилии Черемисин грубо хамил, приказывал дежурному не пускать меня в здание…

— Позвольте еще один вопрос, Евгения Геннадьевна. Не торопитесь, отвечая на него, хорошо подумайте. Вы в последнее время часто виделись с Романом?

— Конечно, — она улыбнулась сквозь слезы. — Ваш вопрос не требует долгих раздумий. Мы виделись почти каждый день.

— Это не вопрос, это прелюдия к вопросу. Не было ли в вашем присутствии странных визитов к Роману, странных телефонных звонков, которые его бы сильно расстроили? Не фигурировали ли в его разговорах, которые вы случайно услышали, имена Анюта, Жанна?

— Я не подслушивала его разговоры…

— Повторяю, вы могли услышать что-то случайно. Это важно, Евгения Геннадьевна. Постарайтесь вспомнить.

Он отвернулся к окну, начал разбираться с изводящими его чувствами. Червь копошился в подсознании, не мог найти дорогу, чтобы выбраться в сознание. Это не могло быть ошибкой, с Евгенией Геннадьевной Мещеряковой в этом деле действительно что-то было не в порядке. Он повернулся. Она стояла рядом, смотрела на него большими зелеными глазами.

— Итак, Евгения Геннадьевна.

— Начинаем, Александр Борисович, — ей было трудно улыбаться, но она старалась, — Ничего такого я не замечала. Именами Жанна и Анюта Роман не оперировал. Разумеется, он не святой, до меня у него были женщины, случались настырные и без моральных ограничений. Была у него до меня некая Люба — между нами говоря, жалкая и ничтожная личность. Тоже какая-то там художница… Ко всем ее достоинствам, еще и полная дура. Рома с ней расстался и правильно сделал — свяжись он с ней всерьез и надолго, неизвестно, чем бы закончилась их связь. Она бы выжала из него все соки. Знаете, как она оскорбилась, когда он объявил, что больше не хочет ее видеть! Пупсик земли, блин… — Турецкий заметил, как сжались кулаки у женщины, в глазах зажглась ненависть собственницы. — Она продолжала досаждать, обрывала телефон, кричала, что не оставит это просто так, что он не понимает своего счастья. Доходило до того, что она врывалась к нему в студию, а однажды озверела настолько, что на глазах Романа подняла с земли камень и разбила стекло его машины… Коллеги предложили Роману обратиться в милицию, но он так и не решился, отвез машину в автосервис… После этого эпизода Люба, кажется, поумнела, оставила его в покое…

— А вы часто бывали в студии у Романа?

— Что вы, — она решительно замотала головой, — я никогда не бывала в студии у Романа. Этого еще не хватало для полного счастья. Чтобы меня обсуждали там, оценивали? Знаете, я человек домашний, ценю уют, комфорт. Да и Роман, собственно, не был таким уж гулякой. Случались, конечно, срывы, пропадал, приходил выпившим… С кем такое не случается? Вы бы слышали, какими словами крыл он нашу изнеженную, разучившуюся мыслить богему… Люба была у него до меня, поэтому связанными с ней впечатлениями мне насладиться не довелось. Я бы ей, конечно, показала кузькину мать… Ему временами звонили коллеги по изобразительному цеху, прорывались какие-то почитатели, пару раз звонили люди, мало смыслящие в искусстве и считающие его творчество бездарной мазней. Но мы всегда относились к этому спокойно, всем не угодишь, — мы нормальные люди, понимаем. Такого, чтобы его сильно расстроило чье-то заявление, я не припомню… — она наморщила лоб. — Нет, серьезно, Александр Борисович, если бы было подобное, я бы непременно сказала. Не припоминаю…

— Если припомните, то непременно скажите, — улыбнулся Турецкий.

Не срабатывало что-то с последним визитом.

— Вы не откажетесь проехать со мной до квартиры Романа? — вкрадчиво предложил он. — Может быть, на месте вы что-нибудь вспомните. Подходящая обстановка, знаете ли, способствует работе памяти.

— Охотно, — кивнула Евгения. — Хотя не думаю, что обстановка жилья Романа сильно облегчит мое состояние. Но если вам это надо… Вот только, простите, ключей у меня нет, — она удрученно развела руками. — Так уж получилось, что когда мы встречались в последний раз, — а это было во дворе его дома, Роман вернулся с работы, — выяснилось, что он забыл в студии ключи, у меня был дубликат, я открыла дверь, да так благополучно и забыла ключи на гвоздике. Даже и не знаю, что с ними сделала милиция, может, держит у себя, как «вещественное доказательство», может, отдали в управляющую компанию.

— Разберемся, — кивнул Турецкий. — Давайте прокатимся. Не волнуйтесь, я отвезу вас обратно. Собирайтесь, а я пока позвоню.

Он выбрался в прихожую, постоял минутку, работая ушами. Покосился в сторону коридора. Он слышал, как Евгения хлопала дверцами шкафа, возилась у себя в комнате. Он позвонил Виллису.

— Надеюсь, ты еще работаешь?

— В основном, впустую, Александр Борисович, — отозвался «прикомандированный» молодой работник. — Как-то не по себе мне — копаться в подноготной этих несчастных вдов. Знаете, Александр Борисович, начинаю приходить к мысли, что мы копаем не там. Не пора ли оставить их в покое?

— Прихожу к аналогичной мысли, — согласился Турецкий. — Ладно, стадию вдов благополучно проехали. Вернемся к ней, буде возникнет нужда. Приступаем к стадии безутешных невест, — он понизил голос. — С родителями Мещеряковой органы контактировали?

— Так точно, Александр Борисович. Когда проверяли ее алиби. Милые интеллигентные люди. Такая, знаете, старая московская закваска.

«Что бы ты знал о старой московской закваске», — подумал Турецкий.

— Мать Мещеряковой преподает на кафедре политехнического института — давно пора на пенсию, но, видимо, настолько ценный работник, что ее не отпускают. Отец Мещеряковой — кандидат технических наук, высокооплачиваемый работник в Московском государственном университете. Автор множества работ — в России и за рубежом, лауреат каких-то там прерий… Алиби своей дочери они с удовольствием подтвердили, причем, у следователей не возникло ощущения, что родители выгораживают дочь. И стрелять она не умеет, никогда не держала в руках оружия, даже пневматической винтовки. Боялась оружия, как огня…

— Квартиру Кошкина осматривали?

— Обижаете, Александр Борисович. В квартире Кошкина я присутствовал лично. Там, похоже, делали перепланировку, снесли несколько стен, соорудие из трех комнат одну. Кубатура производит впечатление. Особенно на меня произвела, — всю жизнь, знаете ли, прожил в хрущевке…

— Ты еще не всю жизнь прожил, — буркнул Турецкий. — Поживешь и во дворце, я уверен. Мещерякова знает тебя?

— Ну, не близко… Но видела в числе негодников, которые вели с ней пристрастные беседы. А что?

— Ключи от квартиры где?

— М-м… — задумался Борис. — Один комплект нашли в квартире, другой комплект был на трупе. Родня пока не объявилась, претензий на квартиру не было. Один ключ, кажется, в управляющей компании… Про судьбу второго ничего не знаю. Квартира опечатана. Есть идеи, Александр Борисович?

— Добывай ключ и жди нас с Мещеряковой на хате Кошкина. Скоро будем.

— Слушаюсь, босс…

Было странное ощущение, что она не видела Бориса, отворившего им дверь. Смотрела сквозь него, словно он стеклянный, проигнорировала добродушное «здрасьте», вошла в квартиру осторожно, неуверенно. Дошла до проема, отделяющего прихожую от прочего пространства, оглянулась, нерешительно глянула на Турецкого. В этот момент она ему напомнила кошку, которую вносят в новую квартиру перед въездом жильцов. Борис и Турецкий переглянулись. Женщина не сдержалась— слезы потекли по щекам…

— Все в порядке, Евгения Геннадьевна? — тихо спросил Турецкий.

— Это не я придумала, — шмыгнула носом девушка. — Кто не умеет пользоваться счастьем, когда оно приходит, не должен жаловаться, когда оно уходит…

— О чем это она? — заворожено прошептал Борис, когда девушка вышла из прихожей.

— Цитирует кого-то, — пожал плечами Турецкий. — Сейчас это модно — цитировать великих.

— Мы тянем очередную пустышку, Александр Борисович, — жарко зашептал Борис. — Какой бы странной ни была эта дамочка, она не убивала своего жениха. Дело не только в том алиби, что устроили ей родители. В половине седьмого вечера во вторник двадцать шестого мая Мещерякову видели во дворе соседи. Она входила в дом. Даже если она бы выбралась как-то незамеченной, она не успела бы в час пик промчаться через добрую половину Москвы…

— Ну, хорошо, — разозлился Турецкий, — давай все бросим к чертовой матери! Эти не виноваты, те не виноваты. Есть конкретные идеи?

— Нет, — вздохнул Борис.

— Тогда помалкивай. И забейся куда-нибудь, постарайся не отсвечивать.

И снова это нелепое состояние, словно принял наркотик, расширяющий сознание. Червячок неторопливо высверливал дыру из подсознания. В квартире на проспекте Мира действительно проводили незаконную перепланировку. Снесли несущую стену, расширив помещение, приспособленное для домашней студии. Огромный зал, не менее пятидесяти квадратных метров, представлял собой нагромождение мебели и необходимых для творчества вещей. Старая продавленная кушетка мирно соседствовала с современным и достаточно дорогим журнальным столиком. Изысканные портьеры уживались с древним комодом на покосившихся ногах, «бабушкин» торшер — с ультрасовременной аудиосистемой, потертый ковер — с практически плоской «плазмой», висящей, ради экономии места, на стене. В квартире давно не производили ремонт, но нельзя сказать, что она выглядела авгиевой конюшней. Время от времени здесь пытались навести порядок, разложить по полкам баночки с красками, многочисленные кисти, палитры, мольберты, ненужные наброски, но самым непостижимым образом все возвращалось на место. Тем не менее, здесь было уютно, внутреннего протеста увиденное не вызывало.

— Мы строили планы, как нам сделать из этой квартиры уютное гнездышко, — бормотала Евгения. — Сами видите, здесь есть, где разгуляться дизайнерской мысли. Роман начал откладывать деньги на ремонт, а я — прокачивать своих знакомых в дизайнерских конторах, собирала проспекты, фиксировала интересные идеи…

— Вы еще не подавали заявления в загс?

— Что вы, — она покачала головой, — мы собирались пожениться не раньше осени. Студия Романа должна была выполнить крупный заказ, появились бы приличные деньги, мы смогли бы позволить себе путешествие во Флоренцию. Он так мечтал попасть в галерею Уффици…

— Ваши родители не были против вашего бракосочетания?

— Мои родители — золотые люди, — она не изменилась в лице. — Да, остались еще в них какие-то старорежимные комплексы, но, в принципе, они не упертые, не желают зла единственной дочери… Они видели Романа только раз, он произвел на них благоприятное впечатление, а про свадьбу я им пока не говорила. Они бы не расстроились, но заволновались бы — наверняка…

Он украдкой наблюдал, как она медленно ходит по квартире, касается каких-то предметов, постояла у пыльного трюмо, смотрела на себя так, словно изумлялась, почему она до сих пор отражается. Подошла к окну, раздернула шторы — и снова ее одолел приступ столбовой болезни. Медленно отклеилась от окна, побрела в спальню. Из спальни — на кухню, где в упор не заметила Бориса, ищущего в холодильнике что-нибудь съестное, из кухни — в ванную…

Он тоже осматривал квартиру, двигался параллельным курсом, не упуская из вида Евгению Геннадьевну. С каждой минутой она интересовала его все больше и больше. G ней определенно было что-то связано. Странно, но в квартире художника не было переизбытка его творений. Для знакомства с творчеством Кошкина, видимо, стоило навестить студию на Солянке. Стены украшали стилизации из «морепродуктов» на морские темы. Несколько абстрактных картин, пышущих яркими красками — тот, кто рисовал их, видимо, обладал острым воображением, но плохо представлял, как устроен реальный мир, — в частности, почему люди ходят ногами, а руки используют для таких прозаических действий, как за что-нибудь хвататься. Он подошел к мольберту, покрытому серой простыней — со стороны могло показаться, что это зеркало, с которого после похорон забыли стянуть ткань, — опасливо глянул под простыню. Картина, над которой трудился художник в минуты досуга, явно не была закончена. Особым знатоком современной живописи Турецкий не являлся, он тяготел, скорее, к классике, но что-то любопытное в наследии художника было. Картина состояла из трех планов, следующих один за другим. Реальные предметы изображались сухо и схематично. На переднем была терраса, выписанная небрежно, и явно не интересовала творца. На террасе стоял столик — тоже «посторонний» предмет, а куцую скатерть венчала «двухэтажная» ваза с фруктами. А вот съедобные вещи художник выписывал с необъяснимой любовью, очень скрупулезно, не щадя красок. Яблоки, груши, персики. Натюрморт дробился на осколки. Вторым планом был лес за пределами террасы — явно осенний, насыщенный огненными мотивами. Если это и была увядающая листва, то явно преувеличенная. Размашистые округлые мазки, сразу и не скажешь, что это лес, — чтобы сообразить, нужно отодвинуться и смотреть на картину, прищурившись. Он так и сделал — отодвинулся, прищурился… И только, сделав это, различил гору на заднем плане — такую же круглую, словно бы сотканную из множества мыльных пузырей. Возможно, небрежность, возможно, так задумано — непонятно было, где кончаются снежные шапки, а начинаются облака. И облака ли это, или крылатые кони?..

«Расширение сознания» продолжало играть с ним в забавные игры. Он смотрел на картину, и картина начинала оживать пред его дилетантским взором. Заволновались зеленые шапки, испещренные огненными блестками, подул ветер. Задрожал стул, приставленный к столику на террасе, — показалось, что через мгновение его переставят на другое место…

— Вы знаете, что такое «Синдром Стендаля»? — пробормотала в спину Евгения Геннадьевна. Турецкий вздрогнул: женщина смотрела на него с печальной насмешкой. — Так называется эффект, когда зритель погружается в произведение искусства, начинает жить его жизнью и уже плохо видит разницу между миром внутри полотна и тем, что осталось вне картины. Явление было подробно описано французским писателем после того, как он долго стоял перед картиной Рембрандта «Ночной дозор». Картина буквально всосала его в себя, опустошила. Он побывал внутри толпы гвардейцев, ощутил их жизнь, вывалялся в них… Признайтесь, что вы почувствовали?

— Голод, — чистосердечно признался Турецкий. — Эти яблоки и груши показались мне такими аппетитными, что потекли слюнки.

Женщина вздохнула, не стирая с губ печальной улыбки.

— Роман считал себя последователем Поля Сезанна. Художник подчиняет композиции на холсте внутреннему единству предметов, которого никто, кроме него, не ощущает. Сезанн был уверен, что все в природе лепится в форме шара, конуса, цилиндра, надо уметь писать в этих простых фигурах, и если научился владеть этими формами в совершенстве, то сможете сделать все, что захотите. На втором месте — цвет. Он обязан нести энергетический заряд — пусть даже временами и выглядит абсурдно.

— Не скажу, что мне не понравилось, — витиевато выразился Турецкий, отступая от мольберта. — Возможно, Роман был замечательным живописцем… просто это не мое, Евгения Геннадьевна, простите.

— Бывает, — пожала плечами женщина. — Насильно мил не будешь.

Они разошлись, как в море корабли, и Турецкий завершил осмотр квартиры. На кухне Борис продолжал искать, чего бы пожрать, и кроме него, там не было ничего особенного. Помимо осмотренного, в доме имелись только два помещения — совмещенный санузел и спальня. В первом Турецкий не задержался, поворошил бутыльки в навесном шкафчике, покосился на свое отражение в замутненном зеркале. Из ванной, исполняясь задумчивости, перекочевал в спальню, где, крайне удивленный, застыл на пороге. В минимализме, что предстал его взору, имелась определенная пикантность. В абсолютно белой комнате не было ничего, кроме широкой кровати. Только белые жалюзи на окне и вытянутая тумбочка в изголовье, сливающаяся с ложем. Гладкий пол, белые обои, потолок, оснащенный белым плафоном. Сенсорный реостат, позволяющий регулировать освещение касанием руки. Интересные представления о сне были у проживающего здесь товарища. Чем-то это смутно напоминало палату умалишенных.

— Не подумайте чего дурного, — дохнула в затылок женщина (он устал вздрагивать), — у Романа, как у любой творческой личности, были свои странности. Он был уверен, что в спальне ничто не должно отвлекать человека от сна.

— От сна — возможно, — допустил Турецкий. — Но в спальнях, я слышал, люди занимаются другими делами. Что на этот счет говорят белые стены?

— На этот счет белые стены помалкивают, — улыбнулась Евгения. — Если вы имеете в виду занятия сексом. Лично мы «другими делами» занимались в соседней комнате, которая больше и вмещает множество интересных вещей. Будь у нас все хорошо… я имею в виду, если бы не было этой глупой смерти, думаю, я сумела бы ему навязать правильное представление о человеке внутри интерьера. А в случае неудачи я бы не сильно расстроилась. В конце концов, пустота в спальне — это не та пустота, что в душе… — Ее губы задрожали.

— Человек привыкает ко многому, — тактично выразился Турецкий. — Вы не припомнили ничего необычного, Евгения Геннадьевна?

Она посмотрела на телефон, висящий на стене у входа в студию. Скривила рот.

— Однажды он резко говорил по телефону, почти кричал. Я была в ванной, там прекрасная слышимость — что-то не припомню, чтобы в разговоре фигурировали упомянутые вами имена. Я спросила, что происходит? Он ответил, что на студию был бандитский наезд, ребята просто не знали, что детище Романа находится под эгидой Максевича.

— А вы об этом знали?

— Об этом все знали, — она недоуменно пожала плечами. — Данный господин никогда не был филантропом, но, в принципе, он — разносторонняя личность, понимает, что не только криминал приносит выгоду. Недоразумение быстро разрешилось, рецидива не было. А что касается ваших женских имен, то сомневаюсь, что при мне у Романа был кто-то еще.

— Тема не подразумевает любовной связи, — пробормотал Турецкий.

— Вот как? — она удивленно приподняла ресницы. — А что же подразумевает тема?

— Хотел бы я знать… Ладно, Евгения Геннадьевна, не буду вас мучить, это проблемы следствия, отнюдь не ваши. Мы можем идти. Я довезу вас до дома.

— Постойте, — она умоляюще посмотрела на него. — Оставьте меня здесь, Александр Борисович, очень прошу. Поймите, я в последний раз нахожусь в этой квартире. Можно я еще здесь немного побуду? Здесь все так напоминает о Романе… о нашем с ним романе… — она покраснела. — Я ничего не сделаю, просто посижу тут немного, наведу порядок в последний раз… А потом сама доберусь, здесь недалеко.

Турецкий помялся в нерешительности. Покосился на Бориса, выглядывающего из кухни, тот пожал плечами, он тоже не знал, что ответить.

— Хорошо, — решился Турецкий. — Ключи оставите себе, потом мы их заберем. И… сильно тут не грустите, хорошо? Не забывайте, что жизнь продолжается. Нужно жить, раз уж взялись. Борис, на выход…

— И что ты думаешь по этому поводу? — спросил он у напарника, когда они вышли на оживленный проспект.

— А что мне думать, Александр Борисович? Все эти люди от искусства страдают той или иной странностью. По-моему, дама всерьез потрясена смертью жениха — отсюда и заметный неадекват в речи и поведении. Она мне показалась немного дезориентированной. А вам?

— И мне, — согласился Турецкий.

— Но это фигня, — заверил Борис, — она не убивала жениха, факт доподлинный, поэтому ее странности меня не колышут. А вы, с моей точки зрения, уделяете много внимания тому, что не стоит выеденного яйца. Подбросите до «Динамо», Александр Борисович? Рабочий день уже закончился.

— У тебя нет собственной машины?

— Зачем мне машина? — удивился Борис. — Кто же в здравом уме в наше время ездит по Москве на машине? Да я на метро доеду в четыре раза быстрее.

— Вот и катись на метро, — оскалился Турецкий. — А мне в другую сторону. В восемь утра ты должен быть на связи и делиться со мной соображениями, навеянными ночными страхами.

— Все подозрительные, и вместе с тем известно, что они никого не убивали, — сказала Ирина и с жалостью погладила супруга по голове. — Бедненький, ты устал. Глаза впали, ешь, как трактор. Но разве в этом есть что-то необычное? Ты распутал столько дел в своей нелегкой жизни, — уверена, были и потруднее. Нам ли быть в печали? Завтра утром соберешься с мыслями, зацепишься за идейку-другую. Ты у меня такой сильный…

Турецкий жалобно вздохнул. Никогда мужчина не бывает таким слабым, как в тот момент, когда хорошенькая женщина говорит ему, какой он сильный.

Ирина задумчиво уставилась на вилку из фамильного серебряного набора, к которой прилип комок итальянской пасты.

— Кстати, одну идейку я могу тебе подбросить уже сегодня.

— Может, не надо? — взмолился Турецкий. — Голова уже, как орех.

— Могу и обидеться, — насупилась Ирина. — Не так уж часто я подбрасываю тебе здравые идеи. В культурных кругах нашего просвещенного города бытует мнение, что Роман Кошкин был весьма одаренным художником. Пускай это не покажется тебе странным, но я, будучи человеком образованным, заочно знакома с данной личностью и отчасти с его творчеством. Кошкин в совершенстве освоил манеру импрессионистов и внес в изобразительное искусство немало свежих идей. Пару лет назад его картины на аукционах пользовались небывалым успехом. Помню, «Грация и Демон» ушла за десять тысяч долларов, хотя с моей точки зрения, в смысле художественных достоинств это не самая лучшая его вещь. А теперь представь, что случилось бы, если бы «Грацию и Демона» продали бы с аукциона не пару лет назад, а, скажем, сегодня?

— А что бы случилось? — не понял Турецкий. — Закрылись бы Лувр и Эрмитаж?

— Ни в коем случае. Просто картина ушла бы не за десять тысяч долларов, а на порядок выше. То есть за сто и больше. Прописная истина, Саша. Живой художник — хорошо, а мертвый — лучше. Картины мертвых ценятся больше. Почему я вынуждена втолковывать тебе очевидные вещи?

— Наверное, ты права, — пробормотал Турецкий. — Об этом я, честно говоря, не подумал. Ну и что?

— Думай сам. После Кошкина осталось немало картин. Кому они перейдут в наследство?

— Не знаю.

— А ты узнай, — рассердилась Ирина. — И вообще, заканчивай есть, пойдем в постель.

— Уже бежим, — опомнился Турецкий. — Вот только Меркулову позвоню. Он умудрился загреметь в больницу со своим натруженным сердцем.

— Ужас какой! — испугалась Ирина. — Надеюсь, ничего фатального? Это ты его довел?

— Конечно, я. А что касается твоего замечания насчет мертвого и живого художника, то оно еще, больше запутывает дело. Ты меня не жалеешь. Мещерякова не может считаться наследницей, поскольку они не были женаты. Дальних родственников в расчет принять сложно, насколько знаю, они еще не объявлялись. Все, что Кошкин творил в других «закрытых помещениях», также не может считаться чьей-то частной собственностью. Разве что перепродать то, что уже было однажды продано… Но это слишком надумано. Его картины взлетят в цене не сегодня и не завтра. Чтобы народ «поумнел» и воспылал к ним любовью, требуются годы, а лучше, десятилетия. Убийца не может так долго ждать. И куда мы, в таком случае, денем остальные злодеяния? Ведь стрелял один человек.

— Ну, думай, сыщик, думай, — улыбнулась Ирина.

Меркулов отозвался без посторонней помощи — у него был голос человека, подвергшегося всем мыслимым страданиям и гордо вынесшего знамя.

— Если ты решил, что земное бремя стало мне невмоготу, то в корне ошибаешься, Саня. Я еще попорчу вам жизнь. Операция прошла успешно, доктора восторгаются моим богатырским здоровьем.

— Слава богу, — облегченно вздохнул Турецкий. — Теперь ты должен там лежать как минимум неделю.

— Не дождетесь, — хохотнул Меркулов. — Но пока лежу. Читаю так называемую книгу. Наконец-то, нашел время ознакомиться с продукцией нашего книжного рынка. Хваленый товар. Знаешь, в старые времена книги писали писатели, а читали читатели. В новейшее время книги пишут читатели, а кто читает — вообще непонятно. Это называется литературными художествами, а не художественной литературой. Ты продвинулся в расследовании?

— Да, Костя, осталось день-другой… чтобы расписаться в собственном бессилии.

— А вот это ты брось, — забеспокоился больной. — Прекрати крамольные речи, не забывай, что мне нельзя волноваться. Бессилен он, видите ли! Объясни это своей жене.

Жене, по счастью, объяснять не пришлось. Засыпая, он успел пошутить, что скоро секс будет ассоциироваться с Новым годом — долго готовишься, а когда он наступает, тупо хочется спать.

Ночь летела, как поезд по кривой колее. Все, что было днем, причудливым образом преображалось, становилось гротеском, люди и женщины делались пародиями на самих себя и несли такую чушь, что утром не хотелось даже вспоминать, что они там говорили…

— Мне приснилось, что убийца готовит новое преступление, — объявил наутро в телефонной трубке Боря Виллис. — Если это произойдет, Александр Борисович, я уволюсь из органов и уйду в монастырь. Ума не приложу, зачем ему понадобилось новое преступление?

Интуиция следователя Турецкого подсказывала, что новое преступление произойдет лишь в том случае, если следствие добьется «временных» успехов. Или если объявится долгожданный свидетель. Так всегда бывает, так всегда было и так всегда будет.

— Звони Нагибину, — приказал он. — Сегодня работаете в одной упряжке. Постарайтесь освоить тему: Роман Кошкин и его творческое наследие. Где хранится, какова его судьба после смерти художника, все такое. Только в студию на Солянке не суйтесь. Сам туда пойду.

— О, вы собираетесь повысить наш культурный уровень! — удивился Борис. — А знаете, я не против приобщиться к высокому. Ладно, будем держать вас в курсе.

Студия так и называлась — «На Солянке». Она располагалась в старом кирпичном здании. Парадный вход выходил на оживленную улицу. Турецкий запарковал машину позади груженного коробками пикапа, выбрался на тротуар. Судя по отчетам и протоколам, это было то самое место, где пуля из проезжающей машины прервала жизнь молодого, но плодовитого художника. Лоб отчаянно зачесался, — с чего бы это? Он посмотрел по сторонам, не заметил ничего подозрительного. Ехали машины, торопились люди. Женщина средних лет опаздывала на работу, расталкивая прохожих, бежала к соседнему зданию. Мужчина офисного вида, сжимая под мышкой портфель, жаловался коллеге, что с тех пор, как он перестал переваривать своего шефа, вскрылась застарелая язва желудка. Синдром «вчерашнего дня»? С какой бы стати? Лоб обычно чешется, если за тобой пристально наблюдают…

Ладно, с неприятностями он будет разбираться по мере их возникновения. Давно пора нанести визит своему личному психотерапевту. Размышляя, почему он до сих пор не обзавелся личным психотерапевтом, Турецкий зашагал в здание.

Вход в студию был свободным. Точнее, вахтер отвлекся, и удалось проскочить безнаказанно. Он отправился по стрелке на стене. И вскоре уже бродил по выставочной галерее, вращая головой. В этом месте никто никуда не торопился, небрежно одетые люди неспешно занимались своими делами. Начиналась студия с просторного фойе, увешанного творениями «местных».

Для человека с больным воображением и нестандартным взглядом на жизнь эта выставка беспредметного, абстрактного искусства представляла бы жгучий интерес. Турецкий сделал попытку влезть в шкуру такого человека. Он бродил по фойе, разглядывал картины. Отдельные из них частично были выполнены в традиционной манере, хотя и несли в себе заумный смысл. Другие неискушенному зрителю казались мазней и абракадаброй. Женщина с крыльями, обрубленная по пояс, рвала на куски античного сложения юношу, причем, последний, судя по блаженной мине, не страдал, а получал удовольствие. Человек с игральной костью вместо головы (видимо, больной лудоманией) бежал по мертвому лесу, приближаясь к крутому оврагу, кишащему змеями. Что-то подобное, выполненное, впрочем, в традиционной манере, Турецкий видел на одном из рекламных постеров: пронзительные детские глаза и надпись белым по черному: «Папа, не играй!». Хаос цветных пятен, наложенных вибрирующими мазками — из месива вырисовывались очертания многоэтажного дома. Винегрет взаимоисключающих орнаментов — художник стремился изобразить что-то восточное. Кладбище мертвых гусей под ослепительно оранжевым небом — еще один смелый экспериментатор. Голова роковой соблазнительницы, выписанная на удивление реалистично, чего не сказать о соседствующих с головой элементах — все это безумие мозаичных фрагментов напоминало плотную золотистую чешую. Чем дальше он продвигался по холлу, тем хуже было с восприятием. Мешанина обнаженных тел вопила о человеческом уродстве. Он бы предпочел наоборот, — прославление красоты человеческого тела. Подражательство Эдварду Мунку — болезнь, безумие, смерть, зловещие абстрактные фигуры, выплывающие из струящихся мазков и теряющие определенность под пристальным взглядом. Искаженное мукой лицо старца — жуткий страх перед смертью. Орущая перекошенная физиономия, шторм из всех цветов радуги, уродливые балаганные маски. Сплошные страдания, символизирующие, судя по всему, глубокий философский смысл. Разодранные на клочки механизмы, перепутанные с корнями деревьев и страшноватыми ромашками, — видимо, художник собирался донести, что современная техника является прямым продолжением природы…

— Вы не заблудились, мужчина? — чирикнула проплывающая мимо девица с немытыми волосами.

— Эй, минутку, женщина… — он потянулся к ней, как к путеводной звезде, но девица уже уплыла.

Он решил домучиться, а там уж видно будет, на пользу это пойдет или во вред. Впрочем, в завершении композиции первобытных ужасов уже не было. Оставалась эмоциональность, выраженная в причудливых формах. Картины сияли красками, и хотя изображали непонятно что, выглядели вполне нарядно и могли бы стать украшением какого-нибудь непритязательного кафе. Всплыло слово «фовизм» — что-то «дикое», связанное с упрощенным импрессионизмом. Настолько упрощенным, что все это походило на выставку детских рисунков в районном доме культуры. Пароходы с трубами, скопление белых зданий с красными крышами, изображенных так, словно они отражаются в чайнике. Женщины, прикрытые полотенцами, а некоторые и не прикрытые, хоровод обнаженных личностей, явно навеянных одним из трудов Матисса. Рыбки с головами кашалотов, плавающие в стеклянной банке. «Русалка и канарейка» — значилось под внушительной композицией из цветных наклеек и пятен краски. Он из принципа остановился, долго искал на картине русалку и канарейку. Отыскал что-то похожее на искалеченную птицу, а вот с русалкой откровенно не повезло. Впрочем, русалку, хотя и без хвоста, он обнаружил в одном из помещений позади холла. За первой дверью не было ничего интересного, за второй был склад, а в третьей он обомлел. Здесь готовили подрастающее поколение. Молодые люди за мольбертами образовали полукруг, увлеченно мазали по холстам угольками. «Демонстратором пластических поз» служила обнаженная девушка, расслабленно лежащая на кушетке. Она забросила руки за голову, грустно смотрела в потолок и определенно скучала. Поза девушки выражала полную готовность к немедленному разврату. А в лице — щемящая жалость, неприкаянность, трагизм. Золотистые волосы разбросаны по подушке, тело призывно изогнуто дугой, ноги немного раздвинуты, одна чуть приподнята. Кожа девушки отливала равномерным загаром…

Турецкий заморгал, встал, как вкопанный. Наблюдать за ним могла только девица, остальные сидели к нему затылками. Она игриво улыбнулась, подмигнула. Он справился с собой, подмигнул в ответ. «Со скрипом» отвел глаза, сделал открытие, что «юные дарования» видят девушку по-разному. Кто-то тяготел к классическому пониманию: как чукча — что вижу, то рисую. У кого-то неземная красота, перенесенная на холст, была освеженной коровьей тушей, у кого-то — горкой кубических фигур, у кого-то — сморщенной старухой. Кто-то тяготел к парижской школе, мнил себя последователем Амедео Модильяни: контур натурщицы выписывал гибкой непрерывной линией, подчеркивающей объем формы. Шея превращалась в лебединую, голова — в овал, в глазах отсутствовали зрачки. Живая женщина превращалась в схему, хотя неуловимое сходство с оригиналом все же и оставалось.

— Привет, — сказала девушка.

«Студенты» вразнобой повернулись, вопрошающе уставились на застывшего в проеме детектива.

— Простите, — пробормотал Турецкий, закрывая дверь.

Так больше продолжаться не могло. Условий для работы не было. Он должен был прийти сюда с женой. Он двигался дальше по скользкой дорожке. У окна курили длинноволосые «папуасы», обсуждая недавнюю выставку на ВДНХ, вызвавшую горячие споры в обществе. Двое парней протащили тяжелую раму.

— Так и плутаете? — посочувствовала девица с немытыми волосами, проплывая в обратном направлении.

— Послушайте, женщина…

Она остановилась, строго посмотрела на него.

— В каком это смысле — женщина?

— В самом хорошем смысле, не волнуйтесь, — уверил Турецкий. — Я бы даже сказал — в лучшем смысле этого слова. У меня совершенно нет времени плутать по вашим закоулкам. С кем я могу поговорить?

— О чем? — фыркнула девица. — Со мной вы можете поговорить о влиянии экспрессионизма на творчество художников, не входивших ни в какие группировки. С Лапушинским вы можете поговорить о проблеме ремонта нашей студии и о том, сколько денег придется заплатить, чтобы подрядная организация, наконец, начала что-то делать. Но с Лапушинским вы не поговорите, потому что его сегодня нет.

— Насчет Кошкина…

— О, с Ромой Кошкиным вы могли бы поговорить практически на любую тему, но сделать это вам не удастся, поскольку его…

— Умертвили, — закончил мысль Турецкий. — Именно по этому поводу я и здесь. Мы расследуем убийство данного господина…

— Это был удар для всех нас, — заверила девица. — Мы так любили Романа, нам так его будет не хватать. Нам его уже не хватает! — разозлилась девица. — В коллективе начинаются склоки, раздоры, отношение выяснений… тьфу!..

— Я понял, — улыбнулся Турецкий. — Вы страшно заняты. Вас уже терроризировала милиция. Гурьянова где найти?

— А зачем он вам? — скривилась девица. Посмотрела внимательно на посетителя, пожала плечами. — Вроде не из тех…

— О, боже, — вздохнул Турецкий. — Я не сексом сюда пришел заниматься. Гурьянов был свидетелем, где я могу с ним поговорить?

— А-а, — протянула девица. — Где найдете, там и говорите. Откуда мне знать, где Гурьянов…

— Гурьянов в Розовом зале, — буркнул пробегающий мимо кучерявый тип с рулоном под мышкой.

— Спасибо! — крикнул Турецкий.

— Туда, — кивнула девица прыщавым носом. — Удачно побеседовать, — и вдруг зазывно подмигнула. — А когда придете сюда заниматься сексом, рекомендую свои услуги, не пожалеете. Меня всегда можно найти где-нибудь здесь… — и убежала, не сообщив ни имени, ни других пикантных подробностей предстоящего свидания.

— Ну и порядочки в этом вертепе, — пробормотал Турецкий, беря курс в означенном направлении.

Напевая под нос «В темном зале ресторана, средь веселья и дурмана…», он вошел в отделанную розовым пластиком комнату и направился к единственному присутствующему здесь человеку. Тот сидел на длинноногом табурете, упертом, видимо, из ближайшего бара, и задумчиво смотрел на внушительное панно, распростертое под ножками табурета. Судя по всему, это был коллаж из нескольких картин, выполненных в стиле то ли кубизма, то ли сюрреализма, то ли абстракционизма. Турецкий подошел поближе и на мгновение задумался — сгорел бы он от стыда, если бы положил это творение в прихожей на полу?

«Тебе должно быть стыдно, — подумал он. — Ты ничего не понимаешь в искусстве. Если ты его отвергаешь, это не значит, что оно не может существовать».

— Хорошая вещь, — пробормотал он, — здравствуйте.

Молодой человек повернул задумчивую голову. Он был настолько смазлив, что стало тошно.

— Да, хорошенькая, — мелодично пропел парень, внимательно обозрев посетителя. Видно, внешний вид детектива его вполне устроил, Турецкий оказался в его вкусе, губы симпатичного мальчика разъехались в ослепительной улыбке. Он выщипывал брови, ухаживал за ногтями, тщательно следил за чистотой волос и душился духами, к которым ни в коем случае неприменима характеристика «мужские». Турецкий тоже улыбнулся, дав себе слово, что ничем не выдаст охватившей его брезгливости.

— Это творчество ваших художников?

— Что-о вы, — протянул сотрудник арт-студии, — нашим художникам еще расти и расти. Это копии с картин именитых мастеров, которые сделал ваш покорный слуга, — мальчик самодовольно изобразил поклон. — Заказ для кафе «Бланш» на Смоленской набережной. Почти закончен. Остались небольшие штришки… Вот это, — он ткнул тщательно обработанным ногтем в центральную композицию полотна, — калька со знаменитой вещи Пауля Клее «Вращающийся дом». Я постарался выдержать тему, в том числе цветовую гамму.

«Вращающийся дом» представлял собой косоватый параллелепипед с насаженной сверху пирамидой, к которому стыковались, словно на развертке, примитивные лестницы, окна, дымоход, нелепая штуковина, похожая на фрагмент куриной ноги. Все это плавало в розовом свете и замечательно смотрелось бы в регистратуре наркологического диспансера. Воистину, всем великим присуща легкая степень безумства. И каждая картина несет в себе отпечаток болезни автора.

— Остальное — это тоже Пауль Клее, — проникновенно вещал молодой человек. — Художник прожил сравнительно долгую жизнь, умер в возрасте шестидесяти одного года и оставил после себя множество бессмертных полотен. Я выбрал лишь некоторые из них, на мой взгляд, наиболее удачные. «Вспышка страха III», — он показал растопыренной ладошкой на нечто замысловатое, сотканное из затейливых фигур, способное означать все, что угодно, в том числе и страх. «Полная луна», написанная в девятнадцатом году, — он сместил ладошку к мозаике, слепленной из цветных геометрических фигур, в которой преобладало черное. — «Смерть и пламя», — ткнул он в завершающий элемент коллажа, при взгляде на который у Турецкого волосы встали дыбом. На картине не было ни смерти, ни пламени, но в офисе похоронной конторы она бы смотрелась весьма уместно. — Что-то не так? — насторожился молодой человек.

— Ну, почему же, очень бодрит, — неуверенно сказал Турецкий. — Не сомневаюсь, что посетителям кафе данная тематика очень понравится. То есть дела в вашей студии процветают, и никто не собирается вас закрывать?

— Подождите… а с чего вы взяли? — молодой человек словно скинул оцепенение и устремил на посетителя совершенно иной взгляд — испуганный и настороженный.

— Я слышал, ваша организация чувствует себя весьма шатко, особенно после выдворения из вольной жизни некоего господина Максевича. Вероятно, это только слухи. Очень рад за нашу богему.

Но пришел по другому поводу, — он достал удостоверение. — Моя фамилия Турецкий, расследуй обстоятельства гибели Кошкина Романа Владимировича. Вы, надеюсь, Венедикт Гурьянов? Партийная кличка «Венечка»?

— Да, это я, — пробормотал Венедикт, вытягивая шею. — Но позвольте, — он обладал острым зрением. — Вы не работаете в милиции или в прокуратуре. Это лицензия на ведение частной детективной деятельности…

— Давай договоримся, Венечка, — Турецкий поискал глазами, куда бы присесть, не нашел ничего подходящего, остался стоять, — ты не будешь качать права, которых, сам понимаешь, немного, а я постараюсь свести время нашего общения к минимуму. Небольшая познавательная беседа, и я ухожу. В противном случае заволнуется прокуратура, по поручению которой я работаю, начнутся санкции, карательные меры… Студии это нужно? Предлагаю мирно поговорить. Обещаю, что не буду принуждать тебя признаться в убийстве Кошкина.

— Да как вы смеете!.. — Венечка запыхтел от возмущения. — Как я мог его убить? Стреляли из машины, а я прибежал, чтобы его спасти…

— Почему не спас? Ладно, — Турецкий примиряющее улыбнулся. — Начинаем дружескую беседу. Колись, Венечка, какова обстановка в студии, что ты можешь сказать о Кошкине, что случилось в роковой день двадцать шестого мая, и какое у тебя мнение обо всем этом?

— Ну вот, я так и не знал, что меня еще достанут… — Венечка спрыгнул с табурета и забегал в волнении по комнате, чуть не наступая на собственноручно изготовленное собрание «шедевров». — Да когда же меня оставят, наконец, в покое?..

Потом он остановился, отдышался и начал посматривать на Турецкого с растущим интересом. «Сейчас пригласит меня на танец, — подумал Турецкий. — Или на ужин».

Но Венечка Гурьянов полным глупцом не был. Он усмирил свои физиологические порывы и начал усердно вздыхать. Потом заговорил.

Он работает в студии уже четыре года под бессменным руководством Романа Кошкина и под прикрытием «респектабилизировавшегося» криминального типа Максевича. На криминального типа он клал с прибором, — работать тот не мешал. Художники приходили в студию, уходили, когда им заблагорассудится, некоторые работают уже несколько лет, потому что им нравится. Особой текучки нет, но Роман никогда никого не задерживал. Это не просто студия — это кружок единомышленников. Людей с нетрадиционным взглядом на искусство, но не каких-то там упырей-маньяков или склонных к суициду невротиков. В сущности, здесь нормальные люди…

Перехватив насмешливый взгляд детектива, Венечка стушевался, но мысль не утерял. Конечно, студия занимается и бизнесом, — если не зарабатываешь, то быстро протянешь ноги. Здесь ведутся занятия для талантливой молодежи. Роман в свое время выбил лицензию на соответствующий вид деятельности. Выполняются заказы от частных лиц и организаций. Но люди занимаются только тем, чем хотят, никакого нажима или насилия. А кому не нравится, могут убираться…

Венечка вздрогнул, покосился на дверь. Паранойя уже второй день расцветала махровым цветом. Турецкий тоже вздрогнул, обернулся. В проеме было пусто.

— Ты кого-то увидел?

— Ерунда, — пробормотал Венечка, — женщина какая-то.

Женщина — это не ерунда. Впрочем, с точки зрения Венечки…

— Где ты видишь женщину?

— Стояла… Слушала, о чем мы говорим…

Паранойя паранойей, но стоило быть настороже. Турецкий подошел к проему, высунулся в коридор. Повернулся к Венечке и спросил:

— Это женщина из вашей студии?

— Да какая разница? — поморщился Венечка. — Там темновато, без лица она, но вроде женщина.

«Да кто тут только не ходит», — думал Турецкий, закрывая дверь.

Венечка под стойким давлением продолжал повествовать. О том, что студию собираются закрывать, он не слышал. Но даже если такое случится, лично он не пропадет, выкрутится. Он талантливый, симпатичный, не сгинет в этом бушующем море. Да, он знал, что Роман Кошкин заложил квартиру, но тот уверял, что это временные трудности, все образуется, осталось лишь выполнить несколько денежных заказов.

— Что ты скажешь о Кошкине?

Серая тень улеглась на чело абстракциониста, что несколько озадачило Турецкого. Венечке от вопроса стало не по себе, хотя подобного вопроса он должен был ожидать. Сглотнув, он забормотал о талантливом, почти гениальном старшем товарище, о том, как его любили в коллективе, хотя по характеру Роман был и не подарок к Рождеству, мог вспылить… в общем, был всяким. Такого «гадостного» убийства никто в коллективе не ожидал, люди были потрясены, несколько дней в ошарашенных умах даже циркулировала мысль, что Рому застрелили по ошибке. Ведь у него не было конфликтов «на стороне», за которые убивают…

На этом месте Турецкий попросил остановиться поподробнее, но чувствовалось, что Венечка оперирует общими фразами, не владея темой. Люди пришли в себя, втянулись в работу, студией временно руководит Лапышинский на пару с «мегерой» Ольгой Густавовной, и что будет дальше, знает только ветер.

Турецкий попросил описать личные отношения Венечки и Кошкина. Венечка сделался каким-то прозрачным, возвышенным, судорожно сглатывал, прятал глаза, и у Турецкого возникла мысль, что Венечка собрался что-то преувеличить. Но нет, до такого нахальства не дошло, Венечка со вздохом признал, что, невзирая на то, что у них были удивительно теплые отношения, Кошкин оставался по жизни, к сожалению, натуралом, — фу, какое гадкое слово! — то есть был человеком недалеким…

— Ага, — задумался вслух Турецкий, — в играх геев не замечен.

— Ах, я вас умоляю! — запротестовал Венечка. — Далось вам это слово — «геи»…

«Ну, если тебе больше нравится слово «педераст»… — подумал Турецкий.

— Как у него обстояли дела на личном фронте? Имелась ли постоянная девушка, заходила ли она к нему в студию?

— Была у него какая-то, — досадливо отмахнулся Венечка. — Насчет женитьбы не знаю, но нехваткой секса не страдал. Но в студию никого не приводил. Не принято у нас такое. Люди здесь работают, больно им надо любоваться на всяких…

Теперь касательно того, что случилось в день убийства. Да ничего такого не случилось. — Венечка занервничал. Он уже десять раз рассказывал. Был обычный майский день. Природа радовалась скорому приходу лета. Венечка занимался вот этим самым заказом — Кошкин взвалил на него работу, и Венечка трудился над ней как проклятый. Домой он собрался в семь вечера. Оказалось, что в студии, кроме него и Кошкина, никого не осталось. Позвонили на пульт, закрыли дверь. Несколько минут постояли на крыльце, обсуждая архиважный вопрос…

— Я знаю, — кивнул Турецкий, — вы спорили, какое сочетание красок живее передает эмоциональное состояние человека. Кошкин предпочитал лимонно-оранжевое соединение, вам же ближе по духу что-то пятнистое.

— Как здорово, — умилился Венечка, — скоро весь город будет в курсе. Да, для оформления плаката на выставку в Олимпийском я бы предпочел свести голубое, лиловое и изумрудное. Но хозяин — барин, Рома сказал, что он решит. Ах, видно, уже не решит…

К единому знаменателю им( прийти в тот вечер не удалось. Венечка, посвистывая, двинулся вдоль да по Солянке, Кошкин зашагал к машине, припаркованной напротив входа. Венечка отошел, наверное, метров на двадцать, когда что-то хлопнуло за спиной. А дальше — ничего нового. Художника швырнуло на проходящую мимо девицу, Венечка ахнул, героически сжал кулаки, побежал обратно, серая «жулька», из которой вылетела пуля, перестроилась на первую полосу к светофору. Единственное, что он успел заметить — у нее не горел левый стоп-сигнал. Но об этом он говорил работникам милиции. А еще у нее задний бампер был треснут примерно посередине…

А Венечка оказался не таким уж ненаблюдательным…

— То есть люди видели, что произошло?

— Видеть-то видели, — кивнул Венечка, скорбно поджав губы, — да где их сейчас найти? Люди, знаете ли, та еще субстанция. Моя хата с краю, ничего не знаю. Кому охота терять время, давать показания, мотаться по отделениям и прокуратурам, общаться с этими невоспитанными людьми?..

Подбежал он к Кошкину, положил окровавленную головушку к себе на колени, заплакал. Приехала милиция, начались допросы, их вели такие противные люди…

— Эта смерть меня потрясла и вывела из равновесия, — пожаловался Венечка, — я так любил Романа. Нет, поймите меня правильно, — он густо покраснел. — Я любил его, как товарища, как одаренного художника… Я до сих пор не могу оправиться…

— Вспомни, не было ли в последнее время чего-нибудь подозрительного?

— Вспоминал уже, — вздохнул Венечка. — Не было. Все как всегда.

— Он не был расстроен, обозлен, взбешен?

— Он часто был обозлен, взбешен и расстроен. Поверьте, этому масса причин. Капризы заказчиков, непонимание того, что он хочет, разлады с коллегами, нерадивыми учениками. Но я понимаю, что вы имеете в виду, — Венечка кивнул со знающим видом. — Нет, ничего такого не было. Все случилось, как гром среди ясного неба…

Турецкий закурил, наслаждаясь свежим ветерком. Словно из темницы вышел к морю. Закурил, направился к машине. Сейчас он сядет и еще раз все обдумает. Дело интересное, но концы торчат, как взрыватели из морской мины…

— Задумались? — прозвучал над ухом мелодичный голосок.

Он вздрогнул, посмотрел на зажатый в кулаке брелок с ключами, поднял голову. Молодая женщина в свободно облегающей блузке и небесного цвета фирменных штанишках вышла из студии вслед за ним, хотела отправиться дальше, но передумала. Глаза восточной красоты смотрели на Турецкого. Пышные волосы струились по плечам. Девушка непринужденно и загадочно улыбалась. Она была невыразимо хороша собой. Впрочем, когда она лежала нагишом, позволяя юным живописцам увековечивать свою красоту, она была еще лучше. Не всегда одежда красит женщину.

— Уже закончили свою каторжную работу? — сглотнув, спросил Турецкий.

Она обожала глумиться над людьми при помощи своих внешних данных. Подошла поближе, источая запах дорогих духов, смотрела, не моргая, прямо в душу. «Рано или поздно она кого-нибудь спровоцирует, — подумал Турецкий. — Мужчины не железные. Не ведает, что творит. Ей позволительно так себя вести только в том случае, если она КМС по восточным единоборствам, или мастер по стендовой стрельбе, а в сумочке лежит складная пневматическая винтовка…»

— Закончила, — согласилась девушка, — приезжаю сюда пару раз в неделю. А пару раз… в другом месте.

— Интересная у вас работа.

— Скучная, — она засмеялась, — лежишь, ничего не делаешь. Вы не подумайте, это не основной мой вид деятельности. В принципе, я тоже занимаюсь изобразительными искусствами, обучаюсь в художественной академии.

«Только не надо с ней знакомиться, — в страхе подумал Турецкий. — Это отвлекает. У тебя жена, ты ее безумно любишь, и все эти связи, от которых ни уму, ни сердцу, так обременительны…»

— Вы о чем-то задумались? — склонив головку, осведомилось неземное существо.

— О, нет, что вы, так, работа не выходит из головы…

— Вы приехали в студию работать? — изумилась девушка. — А у меня создалось впечатление, что вы ошиблись адресом.

— Частично — да. Подобные местечки не для меня. Скажите, вы несколько минут назад не заходили в комнату, где Венедикт Гурьянов трудился над своим бессмертным шедевром?

— Венедикт Гурьянов… — девушка нахмурилась. — А кто это?

— Это парень с нетрадиционными взглядами… не только на искусство. Он здесь работает.

Она засмеялась — мелодично и непосредственно.

«О, нет», — мысленно взмолился Турецкий.

— Я мало интересуюсь людьми с нетрадиционными взглядами… не только на искусство. Нет, я не заходила в комнату Венедикта Гурьянова. Я его не знаю. Закончила работу, оделась, пошла. Я в этой студии стараюсь не заводить знакомств.

Оно и видно.

— Вас подвезти?

— Заманчивое предложение, — она щупала его глазами, а казалось, что пальчиками. — Но вынуждена его отклонить. Еду на «Каширскую», вы потеряете со мной весь день. У вас ведь работа, которую за вас никто не сделает… — ее смеющиеся глаза откровенно издевались. — Не волнуйтесь, здесь до «Китай-города» рукой подать, добегу. Да и мама до сих пор считает, что знакомиться с мужчинами на улице — жуткий моветон.

«И жена моя так считает», — мрачно подумал Турецкий.

— Продиктуйте свой номер, — попросила она.

Просьба прозвучала так внезапно, что он не успел выстроить линию защиты и машинально продиктовал. Она извлекла из сумочки изящный телефон, постучала по клавишам. В кармане завибрировал мобильник. Турецкий непроизвольно вздрогнул.

— Вот теперь и у вас есть мой номер, — засмеялась девушка. — Будет скучно — меня зовут Наташа. И берегите эти цифры от жены, хорошо?

Она зашагала, помахивая сумочкой. Он извлек телефон, надавил клавишу отбоя. Задумался, не удалить ли последнего входящего абонента, потом решил, что сделать это никогда не поздно, сунул телефон на место. А когда склонился над открытой дверцей, почувствовал неприятное жжение в затылке…

Лучше всего не подавать вида. Но это сложная задачка, вдруг к затылку уже подлетает пуля? Кожа на голове обросла мурашками. Какая разница? — подумал он. Если пуля подлетает к затылку, ее уже ничем не остановишь, так что лучше не подавать вида. Он запустил двигатель, не стал садиться в машину, выпрямил спину. Пусть прогреется, конечно, на дворе ведь лютая стужа! Праздным взором, делая вид, что он беззаботен, как воробей, стал посматривать по сторонам. Девушка Наташа куда-то пропала, а ведь еще в прошлое мгновение шла по тротуару, вся такая легкая, прозрачная, в лучах солнечного света… Тротуары забиты прохожими, проезжая часть — машинами. Припаркованные авто у тротуара…

Он хорошо запомнил — взгляд бил в спину прямой наводкой. Он лениво перевел взгляд на другую сторону дороги. Из тесного пространства между домами выезжал глянцевитый «Прадо» — стекла затемнены, но не так, чтобы не разглядеть незнакомую женщину за рулем, болтающую по телефону. Еще один источник зла на дорогах. Из подворотни вылезла дворняжка с обглоданным хвостом, сладко зевнула, принялась опасливо озирать мир, чреватый сюрпризами. Машины на противоположной стороне стояли так плотно, что многим и не выбраться…

Он поехал прямо, развернулся на пересечении Солянки с улицей Забелина, покатил обратно, — к выезду на Яузский бульвар. Была ли слежка? — трудно разобраться в плотном потоке машин. А если и была, то в честь чего? Наткнулся в расследовании на что-то стоящее? Он сам пока не понял, на что наткнулся. И как об этом догадался тот, кто за ним следит?

С каждым часом становилось интереснее. Интуиция подсказывала, что опасность никуда не делась. Он миновал Покровский бульвар, площадь Покровские Ворота, отыскал место в зоне для парковки, встал, не глуша двигатель. Мгновенно среагировал сборщик «подати» в светоотражающем жилете, начал пробираться к его машине. Он сподобился встать у какого-то развлекательного комплекса — одного из тех, по которым прокуратура плачет, в связи с нежеланием отказаться от взимания платы за парковку. Он подождал, пока до сборщика останется метра три, начал выбираться задним ходом со стоянки. Вымогатель надул губы, а спина Турецкого опять покрылась мурашками, когда он обнаружил в зеркале, что серые «Жигули» девятой модели, занявшие половину полосы для движения, дают сигнал левым поворотником: сейчас, мол, тронусь…

Это могло быть «счастливым» совпадением. Но трудно с его опытом полагаться на совпадения. Сердце тревожно застучало. «Девятка» находилась метрах в тридцати от его «ауди». Стекло в грязи, водителя не видно, только контур. Ну что ж, он будет ковать железо, пока оно не остыло! Он распахнул дверцу, выпрыгнул из машины, которая задним ходом уже выехала на проезжую часть, перегородив движение. Ничего, подождут. Он размашисто зашагал по кромке, уже предвкушая, как выдернет злодея из машины. Звуковой сигнал ударил по ушам. Ладно скроенный «мерседес» вырос перед носом, едва не треснув его по коленке. Завизжали тормоза.

— Ты что творишь, урод?! — из «мерседеса» выбрался могучий дядя с трехдневной щетиной на опухшей челюсти. — Куда собрался? А ну, убирай машину!

В «мерседес» уперся джип и тоже гневно загудел. В джип уперся кто-то еще, улица взорвалась возмущенным гулом. Плевать! Он обогнул «Мерседес», но тут увидел, что серая «девятка» дала задний ход, да так резко, что подкравшаяся сзади «хонда» испуганно вильнула, едва не смяв фургон для перевозки бутилированной воды. Начиналось что-то невообразимое. Гудели клаксоны, ругань вознеслась над Москвой. Турецкий послал бы их куда подальше, но «девятка» уже была далеко. Рискуя зацепить соседние машины, водитель дал вираж, въехав задним ходом в ближайший переулок. Бежать за ним уже не было смысла. Он разглядел две первые цифры на номере: пять и… пять.

— Не ори! — рыкнул он на дядю, который от теории уже собрался перейти к практике. — Милиция, не видишь, что ли?! А ну, заткни свою оралку!

Он вернулся, злобно хлопнул дверью, завершил разворот и покатил по Чистопрудному бульвару.

В принципе, преследователь должен был его потерять. Каково же было удивление Турецкого, когда вновь в поле зрения возникла серая «девятка»! Он мирно ехал по Бульварному кольцу, когда в районе Трубной площади обнаружил наблюдение. Из какой подворотни выбралась эта машина? Она тащилась за ним, прячась то за инкассаторским броневиком, то за машиной, перевозящей стеклопакеты. Две пятерки в номере, немытое стекло…

Сердце стучало, праведная ярость бушевала в груди, но он усмирил естественный порыв. Стрелять в гуще города этот тип не отважится, теперь им обоим нужно вести себя разумно. С повторным посещением Леонтьевского переулка придется, видно, повременить. Он оставил за спиной Трубную площадь, проехал по Петровскому бульвару до пересечения с Каретным Рядом, свернул на упомянутую улицу, сбросив скорость. Следующий в арьергарде фургон возмущенно загудел. Какие они все опаздывающие…

Он удостоверился, что серая машина тоже свернула — ошибки не было. Ну что ж, придется поиграть в салочки. Он пересек, не меняя направления, Садово-Каретную улицу, и за Садовым кольцом полностью потерял представление, где находится. Перескочил то ли Достоевского, то ли Селезневскую, встал у светофора, собираясь повернуть налево. Впереди зажегся желтый, замер встречный поток. Он надавил на газ, пока не тронулись машины слева и справа, проехал перекресток. Пропустив старушку с авоськами, покатил по узкой улочке. Водитель серых «Жигулей» сделал опасный маневр, подрезав законопослушного автомобилиста. Он опять висел на хвосте! Турецкий повернул в ближайший дворик, проехал мимо жилого здания, сделал поворот, обнаружил впереди еще одну старую трехэтажку, а в ней — глубокую подворотню. Машин во дворе немного, подрастающее поколение резвится на площадке, бабушки мирно отдыхают: устраивать голливудский экшен как-то несолидно. Пока не объявилась погоня, он въехал во двор, начал втискиваться в узкую арку. Строили эту подворотню, видимо, люди с чувством юмора. Широкая машина в нее бы не пролезла. И скорость нужно сбрасывать до минимума. Ну что ж, в некотором роде, это на руку. Он выбрался из арки, лихорадочно оглядываясь. За домом — аллея, заросшая кустами, развалины каких-то «античных» сараев, бойлерная. Туда он и повел свою машину, загнал за ободранную кирпичную стену, выскочил, побежал обратно, к подворотне. Прекрасный шанс закончить дело уже сегодня, без посторонней помощи…

В округе не было живых существ. Пустая аллея, пустые кусты. Это тоже на руку. Он прижался к выступу в стене с колотящимся сердцем, сжался в пружину. Жалко, что он сегодня без оружия, но тут уж ничего не попишешь. Зато внезапность при нем…

Прерывисто работал двигатель: жигуленок продирался через подворотню. Выехал, остановился. Крякнула трансмиссия: водитель перевел рычаг в нейтральное положение, завертел головой.

Турецкий оторвался от стены, в два прыжка подлетел к машине, распахнул дверцу со стороны водителя, схватил за шиворот, выволок из машины, а когда тот начал, визжа, сопротивляться, вывернул руку и бросил негодяя в пыль.

— Что вы себе позволяете, мать вашу?! — завопил «убивец». — Что я вам сделал?!

Турецкий изумленно рассматривал добычу. Неужели поспешил с выводами? За ним шпионила всего лишь «частная ищейка» Брумберг…

— Это вы? — он опешил, ослабил хватку.

— Да отпустите вы меня! — взвизгнул сыщик, переворачиваясь на спину. Он лежал на земле и испуганно хлопал глазами. Круглое лицо было красным, как помидор, он тяжело дышал, хватался за сердце.

— Вот только не надо мне разыгрывать инфаркт, Виктор Карлович, — строго сказал Турецкий. — Все равно не поверю.

— Можете не верить… — просипел детектив. — Но сердце уже давно ни к черту с такими, как вы…

— Стало быть, пора на пенсию, — Турецкий подал детективу руку, тот обрадовался, что опасность миновала, схватился за нее… и в следующее мгновение, стеная от боли и огорчения, уже был на ногах, уперся лбом в капот, разъехались ноги.

— Подождите, я вам все объясню…

— Молчите, Виктор Карлович, пока я окончательно тут с вами не рассвирепел… — он начал обшаривать пыхтящего детектива, обхлопал карманы, выбросил на капот сотовый телефон, массивную связку ключей, машинку для скручивания сигарет размером с миниатюрный портсигар.

— Что вы ищите? — сипел «задержанный».

— Пистолет, — буркнул Турецкий.

— Я буду жаловаться, как вам не стыдно… Эй, минутку, какой пистолет? — детектив круто повернулся, за что и схлопотал по загривку, глухо завыл. — Вы в своем уме? Какой, на хрен, пистолет! У меня отродясь не было пистолета! Работаю только мозгами…

— Я вижу, как вы работаете мозгами. Ладно, можете оправиться, — он оставил детектива в покое. — Только без лишних движений, Виктор Карлович. И никуда не уходите, ладно? — не спуская глаз с тяжело дышащего Брумберга, который начал заправлять рубашку в мятые штаны, он влез в салон «девятки», распахнул бардачок, переворошил содержимое, заглянул под сиденья, обошел машину, распахнул багажник, поморщился.

— Почему у вас тут ковер, Виктор Карлович?

— Трупы возить! — вякнул осмелевший сыщик. — Какая вам разница? Обыскивать собственность граждан, Александр Борисович, разрешается только с санкции прокурора…

— Представьте, что я ваш личный прокурор, — огрызнулся Турецкий. — И не злите меня больше, Виктор Карлович. А то ведь осерчаю, дам по репе.

Он пристально изучил номер захваченной машины, присел над задним бампером, выискивая повреждение «примерно посередине». Никакого повреждения, к сожалению, не было. Машину не ремонтировали, повреждения на бампере не было вообще. Он бы заметил, если бы над деталью поколдовал автослесарь, или на старую машину водрузили бы новый бампер. Вздохнув, он обошел машину, включил зажигание, вместе с ним левый указатель поворота, вернулся, тоскливо посмотрел на мигающую лампочку.

— Александр Борисович, а что вы делаете? — несмело осведомился сыщик. — Техосмотр проводите? Машина исправна, чего вы к ней привязались? Купить хотите? Отдам недорого — в хорошие руки…

— Два вопроса, — сказал Турецкий, угрожающе приближаясь к Брумбергу. Специалистом по рукопашному бою тот не был, втянул голову в плечи. — Первый вопрос, Виктор Карлович. Откуда у вас эта машина?

— Купил, — пожал плечами сыщик. — В одна тысяча девятьсот девяносто шестом году.

— То есть вы постоянно ездите на этой машине?

— Ну да… другой как-то, знаете, не обзавелся… У вас с головой все в порядке, Александр Борисович?

— Не грубите, Виктор Карлович, — Турецкий показал кулак. Разочарование охватило такое, что он бы с удовольствием, в качестве утешительного приза, начистил этому парню физиономию. — На похожей машине двадцать шестого мая разъезжал киллер, подстреливший человека на улице Солянка.

— Издеваетесь? — заныл сыщик. — Таких машин в Москве… Вот, смотрите, документы, если не верите, — он вытащил из кармана несколько бумажек. — Здесь все написано: кому принадлежит, когда купил… Да у меня же алиби! — радостно закричал Брумберг, кинулся к бардачку, выдернул из него счет из автосервиса с прикрепленным чеком. — Вот, смотрите — двадцать шестого я вообще никуда не ездил! Три дня машина стояла в автосервисе в Перово — меняли соленблоки, тормозные колодки, промывали карбюратор! Я забрал ее из автосервиса только двадцать восьмого!

— Ладно, уймитесь, — разозлился Турецкий. — Никто в убийстве вас не обвиняет. Какого черта вы за мной тащились через всю Москву? Что за женщина была с вами? — кого вы подослали шпионить за мной в студию Кошкина?

— О, майн гот! — схватился за голову Брумберг. — Как же я влип!.. Послушайте, Александр Борисович, — он сделал глубокий вздох, посмотрел на Турецкого, как человек, смирившийся с тем, что стоит на эшафоте, — я половины слов не понял из того, что вы наговорили. Какая женщина, какая студия? Я вообще ничего не понимаю, вы напали на меня, обыскиваете мою машину…

— Все, хватит! — Турецкий схватил детектива за грудки и встряхнул. Тот растерял боевой задор, закашлялся, возмущенно замахал руками.

— Да оставьте же вы меня в покое!..

— Ладно, оставляю, — Турецкий сплюнул, отошел. — Давайте чистую правду, Виктор Карлович.

— Правда проста, как помидор, — буркнул Брумберг. — Екатерина Андреевна дала мне поручение за вами проследить.

— Екатерина Андреевна Эндерс?

— А какая еще? От нее два месяца не было вестей, а вчера, после того, как вы ушли, она позвонила и попросила поработать.

— Зачем?

— Ей интересно было знать, чем вы занимаетесь, как проходит ваше расследование. Не знаю, она подробности не сообщала… Александр Борисович, не надо волноваться, Екатерина Андреевна вам друг…

— Это точно, — огрызнулся Турецкий. — С такими друзьями и враги не нужны. Что еще?

— Она предложила тысячу долларов… А вы знаете, сейчас кризис, любая копеечка дарит радость… Дала мне ваш адрес…

— Откуда ей известен мой адрес?

— Александр Борисович, ну что вы как ребенок. Зайдите в любой переход, там стоят люди, торгующие компьютерными базами. А дабы их не обижали, их еще и милиция охраняет…

— Ладно, дальше.

— А что дальше? Позвонила, дала адрес, пообещала перевести деньги. Я с раннего утра был у вашего подъезда. Повозил вас по городу. Что за студия «На Солянке», я честное слово не знаю. Из машины не выходил, ждал, пока вы появитесь, видел только вывеску… Честное слово, Александр Борисович, ничего личного, просто работа… Позвоните Екатерине Андреевне, она вам все объяснит… если посчитает нужным. А с меня какой вам прок? Я делаю только то, за что мне платят…

Турецкий отвернулся, чтобы не видеть сконфуженную физиономию, стал лихорадочно восстанавливать в памяти подробности вчерашнего разговора со вдовой. Ну что ж, возможно, кое-какими недомолвками и намеками он дал ей пищу для размышлений…

Он отыскал в телефонной книге номер Екатерины Андреевны, вызвал абонента. Поговорить не удалось — звучали раздражающие длинные гудки, а потом шел сброс. Он сделал несколько попыток и отправил телефон в положенное место.

— И что теперь? — жалобно гундел Брумберг. — Будем стоять и ждать, пока Екатерина Андреевна соизволит отозваться? Поверьте, Александр Борисович, мне действительно очень жаль…

Злость куда-то улетучилась.

— Мне тоже очень жаль вашу тысячу долларов, Виктор Карлович, но если я вас еще раз где-нибудь встречу…

— Будете считать, что заблудились, — Брумберг опустил глаза.

— То пеняйте на себя. В лучшем случае, доставлю в милицию, где вам предъявят грубое вмешательство в личную жизнь. В худшем… впрочем, не будем о худшем. Сообщите Екатерине Андреевне, что вы прокололись, и выполнять поручение не будете. Итак, я вас предупредил. До новых встреч.

Он зашагал к бойлерной, выкатил машину, сел, поехал. На повороте остановился, глянул в зеркало. Ссутулившийся сыщик мялся возле своей «инвалидки», тоскливо смотрел ему вслед…

В Леонтьевском переулке было тихо, как в барокамере. Витая ограда, размеренная жизнь избранной части общества. Не претендуя на высокий статус, он поставил машину на внешней парковке, рядом с канареечным 207-м «пижоном», двинулся к воротам.

— Да въезжайте, чего там, — великодушно разрешил охранник, — я вас уже знаю.

— Да пусть стоит, — отмахнулся Турецкий.

— Как дела, детектив?

— Прекрасно, — неуверенно отозвался сыщик.

— И у меня скверно, — кивнул страж. — В семействе скандалы, зарплату вторую неделю задерживают.

— Да и работа у вас не такая уж увлекательная.

— Вы правы, — согласился охранник. — Торчишь тут с девяти до девяти, потом приходит сменщик — угрюмый, заспанный. Одни и те же лица, одинаковые слова…

— Татьяна Вениаминовна сегодня дома?

Охранник задумчиво уставился в безоблачное небо.

— Я точно помню, что утром она уходила…

«Мы еще и склеротик», — мысленно констатировал Турецкий.

— Не возражаете, если я тут осмотрюсь?

— Да ради бога.

Охранник удалился в будку, заработал компактный телевизор. А Турецкий стал прохаживаться вдоль дома. Вопрос, как проник сюда убийца Георгия Львовича Пожарского, продолжал волновать. Если допустить, что охрана бдительно несла службу, посторонних не пропускала, а через ограду злодей не полез, даже если увлекается йогой…

Он прошелся вдоль ограды, скептически поглядывая на острые прутья, завернул за угол. И вскоре убедился, что с проникновением злодея особых проблем быть не должно. Элитные дома строят русские люди. Ограда с фасада внушала уважение, с обратной стороны носила символический характер, хотя издали все выглядело достойно. Одна из секций, стыдливо спрятанная за кустами, имела повреждение. Лопнула сварка, и несколько прутьев болтались на честном слове. Это могло, конечно, ничего и не значить… Он сел на колени, стал осматриваться. Глупо рассчитывать на какие-то находки. Он ничего и не нашел. Если кто-то и лез здесь, ценных подарков не оставил.

Отряхиваясь, Турецкий выбрался из кустов, и чтобы у девушки с коляской, гуляющей по внешней аллее, не осталось сомнений, чем он там занимался, поправил «молнию» на брюках. Девушка зарделась, отвернулась.

В будке по-прежнему работал телевизор. Охранник совмещал работу с удовольствием. Раздался звуковой сигнал, ворота дрогнули, отзывчиво разъехались, объявилась болотного цвета машина, встала у первого подъезда. Вышел человек «дипломатической» наружности — важный, как гусак, сунул кейс под мышку, зашагал к первому подъезду. Турецкий проводил его глазами, уставился на машину. Если человек хороший, совершенно неважно, какого цвета у него «мерседес». Первый подъезд его мало волновал. А вот второй… Он поднял голову, отыскал знакомые шторы в гипюровую складку — гостиная в квартире Пожарских. Дрогнул тюль в комнате правее, появилась рука, отодвинула складки. Турецкий насторожился. Эта окно тоже у Пожарских. Очень интересно. Впрочем, интересно только в том случае, если хозяйки нет дома…

Кто-то стоял у подоконника и смотрел на улицу. Турецкого, мнущегося под домом, человек не видел — иначе пришлось бы сплющить нос о стекло. Он взбежал по ступенькам, толкнул подъездную дверь. Домофоном подъезд не оборудован — зачем? — при живом-то охраннике…

Дверь открыла домработница Галина — после оглушительной паузы.

— О, господи, это вы… А я подумала, что Татьяна Вениаминовна вернулась…

— Нет, Галина, — он лучезарно улыбнулся. — Вам крупно везет.

— Что вы имеете в виду? — в глазах мелькнул испуг. Он не ошибся в своих смелых предположениях. Домработница Галина Лисовская выглядела взбудораженной. Аккуратная челочка съехала набок — явно не от ветра в форточку. Блузка застегнута неправильно — ошиблась пуговицами. Она проследила за его взглядом и стала неудержимо краснеть.

— Здравствуйте, Галина, — запоздало поздоровался Турецкий. — Трудитесь в отсутствие Татьяны Вениаминовны?

— А что тут необычного? — она опустила глаза. — Татьяна Вениаминовна мне полностью доверяет, я часто прихожу в дом, когда хозяев нет…

— Я войду, вы не возражаете? — он оттеснил женщину, не дожидаясь ответа, ступил в квартиру. Зашагал в комнату.

— Постойте, — спохватилась женщина, — вы куда? Это частная собственность! Вы не имеете права входить в квартиру без разрешения хозяев…

— Но вы меня не выдадите, верно? — он лукаво ей подмигнул, — вам же не нужны эти чертовы неприятности?

Вторжение в частную жизнь было поистине ошеломляющим. Что за бес в него вцепился? Он широким шагом пересек гостиную, предвкушая удовольствие, цапнул ручку на двери в спальню. Но та уплыла из рук, и на пороге вырос Павел — сын Татьяны Вениаминовны. Тоже не сказать, что расчесан и заправлен. Но штаны на месте, а это главное. Глаза затравленно блуждали. Узрев Турецкого, он испустил протяжный вздох облегчения.

— Вдруг из маминой из спальни, — не удержался от комментария Турецкий.

— Очень остроумно, — буркнул Павел, перехватывая взгляд объявившейся в глубине гостиной Галины. Она тоже тяжело дышала, волновалась. — Кстати, господин сыщик, вас никогда в детстве не мучил вопрос, что делал Мойдодыр в маминой спальне?

— В детстве ни разу, — признался Турецкий. — Но не думаю, что, в силу некоторых особенностей своей конструкции, он делал там что-то предосудительное. В отличие от вас.

— А вам какое дело? — у будущего труженика сценических подмостков сжались кулаки.

— Не советую, Павел, — предупредил Турецкий. — Все равно я сильнее, а еще владею тайными приемами спецслужб всего мира. Проку не будет, а отношения испортятся.

— Паша, не выступай, — прошептала Галина.

— Разумно, — кивнул Турецкий. — С вашей стороны лучше не бунтовать. Не знаю, какие у вас тут порядочки, но, думаю, Татьяна Вениаминовна не обрадуется, узнав, что ее сын спит с приходящей работницей.

Павел скрипнул зубами, отвернулся.

— Да и вы безнадежно испортите отношения с матерью, верно?

— Послушайте, что вам надо? — проскрипел Павел. — Вы нас за руку ловили?

Турецкий засмеялся. Оказалось, что и Галина украдкой улыбнулась, впрочем, быстро вернула на лицо маску растерянности.

— Что вы хотите? — шипел Павел. — Денег? Учтите, денег у нас нет.

— Знаю, — согласился Турецкий. — Вы оба относитесь к социально не защищенным слоям населения. Рука не поднимется брать с вас деньги.

— Уважаемый детектив слишком ценит себя, чтобы опускаться до бытового шантажа, — усмехнулась Галина. — Не выдаст он нас с тобой, Пашенька, не волнуйся.

Павел покраснел, как китайский помидор, взращенный на пестицидах.

— Ладно, детектив, вогнали вы нас в краску, радуйтесь, — вздохнула Галина. — Будем надеяться, вы ничего не расскажете Татьяне Вениаминовне. Преступления, сами понимаете, не было. Мы с Павлом — люди, не связанные узами брака. Кого интересуют разница в возрасте и социальном положении? Павел признался, что влюблен в меня…

— Ну, зачем ты, Галя? — взмолился молодой человек. — Давай теперь вывернем душу этому человеку. Кто он такой?

— Он человек, который расследует обстоятельства гибели вашего отца и твердо намерен найти виновного. Или виновных, — добавил Турецкий многозначительно.

— Ну, все, — язвительно вымолвил Павел. — Сейчас нас закуют в кандалы и увезут в каталажку. Виновные нашлись. Мой отец, выходит, мешал нашему счастью…

— Фактически мне безразличны отношения между вашими полами, если с этим приятным делом не связано что-то значительное, — витиевато выразился Турецкий. — Уж поверьте, мне так же неловко, как и вам. Спите спокойно, молодые люди.

— Зачем вы пришли? — пробормотал Павел. — Не хватило вчерашнего визита? Мама после беседы с вами напилась в стельку, мне пришлось остаться на ночь, следить, чтобы с ней ничего не случилось.

— Куда она ушла?

— Вот уж не знаю, — Павел развел руками. — Утром долго приходила в себя, приняла контрастный душ, накрасилась, сказала, что больше так жить не может, и ушла. Потом пришла Галина, а вскоре… вы. В чем дело, детектив, вы не ответили на вопрос?

— Хотел еще раз поговорить с Татьяной Вениаминовной. Но раз уж мы с вами, Павел, таким чудесным образом сегодня встретились, не могу не задать несколько вопросов. В числе ваших знакомых фигурируют особы с именами Жанна и Анюта?

— Нет, — подумав, ответил Павел. — Особы с данными именами в числе моих знакомых не фигурируют.

Что-то дрогнуло в его лице. Хотя, возможно, показалось.

— Вам о чем-нибудь говорит название арт-студии «На Солянке»?

— М-м… не думаю, — Павел раздраженно передернул плечами. — Еще есть вопросы, детектив?

— Фамилия Брумберг?

— Похоже, намечается викторина, — проворчал Павел, украдкой покосившись на Галину. — Не знаю никакого Брумберга, детектив. Это плохо?

— Фамилии Кошкин и Эндерс?

— Да чтоб вас!.. — не присутствуй в комнате женщина, Павел выразился бы эмоциональнее и доходчивее. — Послушайте, мне уже надоело. Я не знаю этих людей.

— Убийство вашего отца стало первым в цепочке аналогичных убийств, — приоткрыл завесу Турецкий. — Из пистолета, которым был застрелен ваш отец, лишили жизней двух других людей. Их фамилии Кошкин и Эндерс. Теперь вы понимаете, что вопросы — по крайней мере, последний — не праздные. Известный художник и не менее известный журналист светской хроники. Если покопаетесь в памяти, вы должны вспомнить эти фамилии. Вы же читаете иногда газеты, афиши…

Он удачно встал. Напротив — Павел, а в зеркале между спальней и окном гостиной отражалась застывшая в проеме домработница. Она не видела, что Турецкий украдкой за ней наблюдает. Насупился Павел — то же сделала его партнерша. Впилась в Павла пристальным взглядом.

— Фамилия Кошкин мне, кажется, знакома, — проворчал Павел, — Не знал, что вы имеете в виду художника… Слава богу, лично я с ним знаком не был. А, как вы выразились — по афишам. Ему прочили безоблачное будущее?

— А теперь безоблачное будущее прочат оставшимся после него картинам, — кивнул Турецкий.

— А я что-то читала, подписанное фамилией Эндерс, — кашлянув, подала голос Галина, — Ехала на днях в метро, купила какой-то «желтый» еженедельник… Просто запомнилась фамилия Эндерс. Звучная она. А вот о чем была статья… То ли о свежем скандале, связанном с Киркоровым, то ли о похождениях в милицейском участке пьяного Шнуркова…

— Послушайте, это чушь какая-то, — пробормотал Павел.

— Вы имеете в виду, каким образом вашему отцу удалось попасть в компанию таких достойных людей?

— Вы не очень-то тактичны, — заметила Галина.

— Я тоже это заметил, — кивнул Павел.

— Возможно, — согласился Турецкий, — но это не преуменьшает мое желание докопаться до истины. Действительно, если Кошкина с Эндерсом еще с натяжкой можно назвать публичными людьми, а, стало быть, представить пусть надуманный, но мотив, то как быть с чиновником финансового ведомства, чья фамилия никогда не появлялась в газетах, а лицо в телевизоре? Вам не кажется это странным, Павел?

— Боже правый!.. — взмолился Павел. — Я вообще не понимаю, о чем вы говорите. Если все так, как вы рассказываете, тогда ищите серийного убийцу, убивающего методом случайного выбора, или… господи, да я понятия не имею, каким он методом убивает! Это ваша работа!

— Я понял, — вздохнул Турецкий. — Вы ничего не знаете и помочь не можете. Обычное дело, вам не нужно волноваться. В жизни всякое бывает, случаются даже такие казусы, что люди действительно ничего не знают.

Он приподнял воображаемую шляпу и направился к выходу. Его спину давило пронзительное молчание.

Телефон прорезался, когда он медленно спускался по лестнице, обдумывая последнюю сценку. Заголосил, как школьный звонок, извещающий о конце урока.

— Слушаю, — он схватил трубку.

— Здравствуйте, Александр Борисович, — покаянно вымолвила женщина, — простите, что не позвонила вам раньше. Узнала об этой неприятности от Брумберга. Мне так неудобно перед вами…

— Хороша неприятность, Екатерина Андреевна, — ухмыльнулся Турецкий. — А представьте, как мне было неудобно, когда я обнаружил за собой слежку. И что прикажете думать? Что за мной по следу идет наемный убийца? По вашей милости мне пришлось носиться по Москве, создавая аварийные ситуации, производить героический захват предполагаемого преступника…

— Это не преступник. Ей-богу, Александр Борисович, мне очень стыдно. Даже не знаю, как перед вами извиняться, оправдываться…

— А вы пообещайте, что больше так не сделаете. И будем считать, что инцидент исчерпан.

— Да, Александр Борисович, конечно… Считайте, что черт меня попутал…

— Нет, Екатерина Андреевна, вас попутал не черт. Вы прекрасно знали, что делаете, поскольку делали это осознанно. Вы не похожи на импульсивную особу, которая не ведает, что творит. Рассказывайте, что вас подвигло на сей неблаговидный поступок.

— Даже не знаю, как соврать… Ладно, скажу, как есть, — голос собеседницы окреп, — но вы сами отчасти виноваты. Почему убийство моего мужа окружено загадками? Он был не самой достойной личностью, сами знаете, почему, но это был мой муж, я его любила, у нас была семья. Милиционеры, которые меня допрашивали, почти не скрывали, что главная подозреваемая — это я. Хорошо, допускаю, такая версия имеет право на сушествование, но где остальные версии? Дело просто встало. Потом пришли вы. Этот непонятный эпизод то ли с Жанной, то ли с Анютой… Потом вы стали задавать какие-то странные вопросы. Не знаю ли я человека по фамилии Кошкин. Не знаком ли мне человек по фамилии Пожарский. Подтверждаю, что ни того, ни другого я не знаю. Но вы так многозначительно выразились, что этих людей уже похоронили. О чем вы? Моего мужа тоже похоронили. Я догадалась, что от меня будут скрывать все. А ведь я любопытная, Александр Борисович. Я не просто любопытная, я имею право знать, что произошло с моим мужем: кто его убил, почему убил, почему его смерть связывают со смертью людей, которых я не знаю, и до которых мне нет никакого дела?..

— Остановитесь, Екатерина Андреевна, я все понял. Понимаю вашу обиду. Вы не стали долго расстраиваться, вспомнили, что у вас на примете имеется частный сыщик, который уже однажды работал на вас. Ну, хорошо, если вам так не терпится узнать странную правду… Ваш муж был застрелен пулей восьмого калибра, выпущенной из пистолета «Браунинг». Днем ранее из того же оружия был застрелен гражданин Пожарский — чиновник Министерства финансов. Последующим днем — художник Кошкин, модный импрессионист. Определенные обстоятельства позволяют утверждать, что стрелял один человек.

— Какие обстоятельства? — голос вдовы задрожал, стал ломаться.

— Стреляли в голову.

— О, боже правый!..

— Все трое, как установило следствие, не были связаны между собой.

— Но я действительно никого из них не знаю…

— Возможно, их знал ваш муж, хотя утверждать не берусь. Вот вам тайна следствия, Екатерина Андреевна, которой я неразумно с вами поделился. Надеюсь, больше вы не будете пристраивать за мной частных ищеек?

— Я ведь обещала…

— Вам стало легче после того, как вы узнали все, что знаю я?

— Признаться, нисколько, Александр Борисович. Вы меня озадачили. Постараюсь выяснить, не было ли у моего мужа чего-нибудь с этими людьми…

«Будем надеяться, они не посещали один гей-клуб», — подумал Турецкий.

— Только ради бога, Екатерина Андреевна, не мешайте следствию. Всего вам доброго.

Его окликнули, когда он садился в машину. Проклиная свою неосторожность — ведь точно когда-нибудь схлопочет пулю, и объясняй потом в морге соседу по полке, что ты ворон ловил, — он дружелюбно улыбнулся и раскланялся перед выходящей из машины Татьяной Вениаминовной.

Женщину сегодня было не узнать. Вчерашняя пьяная вульгарная особа предстала утонченной светской дамой, несущей траур не на словах, а на деле. Бледная кожа, темный облегающий брючный костюм, густые волосы тщательно вымыты, уложены и залиты лаком, сохраняющим форму. На безымянном пальце правой руки поблескивало скромное обручальное колечко. Причину этого феномена выяснять, видимо, не стоило, можно и так догадаться.

— Здравствуйте, Александр Борисович, — приветливо, хотя и несколько глуховато сказала дама.

— И вам здоровьица, — снова поклонился Турецкий. — Вот, забежал к вам, знаете ли, хотел продолжить нашу вчерашнюю беседу.

— Ну, так пойдемте, — уверенности в ее словах не было, и он решил не злоупотреблять гостеприимством.

— Поздно уже, Татьяна Вениаминовна, — он вскинул руку с часами, — да и примета недобрая — возвращаться. Если не возражаете, давайте здесь поговорим. Или торопитесь?

— А там, — она кивнула подбородком в сторону дома, — кто-нибудь есть?

— Полный комплект, — улыбнулся Турецкий, — Павел ждет вашего прихода, домработница Галина драит полы. Я поговорил с ними в ваше отсутствие, надеюсь, ничего страшного?

— Без проблем, я ведь не адвокат, чтобы присутствовать при беседе с моим сыном. Надеюсь, беседа протекала в мирном ключе?

— О, да…

— Странно, — нахмурилась вдова, — Галина до обеда не собиралась приезжать…

Турецкий перехватил встревоженный взгляд. Но ничего не сказал. А она ничего не спросила. Но тень сомнения и неуверенности улеглась на чело скорбящей дамы: мол, не выпустила ли она чего-то из-под контроля?

— Ездили по делам, Татьяна Вениаминовна?

— Какие там дела, просто сил уже нет сидеть в четырех стенах. Нализалась вчера, как последняя алкоголичка… Вы уж простите меня, я, наверное, вела себя не вполне адекватно…

— Нормально вели, — возразил Турецкий, — все в порядке, Татьяна Вениаминовна. Существует множество людей, которые пьют без повода, от нечего делать…

— Я знаю, — улыбнулась женщина. — От нечего делать пьют только недалекие люди. Умный человек всегда найдет причину.

— Да уж, что ни говори, а причина у вас есть. Не обращайте внимания, Татьяна Вениаминовна. Хорошо прогулялись?

— Прическу сделала, — она посмотрела на него как-то виновато. — А еще заехала в химчистку, забрала вещи, которые мы с Георгием сдавали две недели назад, — она кивнула на багажник. — Я просто забыла про них.

— Так и держите, Татьяна Вениаминовна. Не надо хандрить. Депрессия и алкоголь до добра не доведут, знаю по собственному горькому опыту. Прошу прощения, но я не все вам вчера рассказал. Вернее, я вам ничего не рассказывал, слушал вас. Помните, я спросил у вас, знакомы ли вам фамилии Кошкин и Эндерс?

Женщина пожала плечами.

— Мне стыдно, Александр Борисович, но я ничего такого не помню. Видимо, я ответила, что не знаю таких лиц?

— Совершенно правильно, вы так и ответили.

— И немудрено. Я их точно не знаю.

Несколько минут Турецкий приглушенно повествовал. О людях, павших смертью, о недопустимости случайных совпадений, о пулях восьмого калибра, которые, как отпечатки пальцев, строго индивидуальны и многое могут рассказать. «К сожалению, не все», — подумал он и грустно посмотрел, как Татьяна Вениаминовна с такой же грустью смотрит на него.

— Ваш вид производит серьезное впечатление, детектив, — тихо сказала вдова. — Не буду уточнять, не путаете ли вы чего-нибудь… Хотите сказать, в этом городе есть точно такая же вдова, которая точно так же пытается жить дальше?

— И девушка двадцати девяти лет, потерявшая жениха.

— Все это очень странно. Даже более чем странно. Вряд ли смогу вам чем-то помочь. Скажите, вы будете держать меня в курсе?

— Я постараюсь, Татьяна Вениаминовна. А вас попрошу еще раз хорошенько поработать головой. Сядьте, поразмыслите. Приветствуются любые воспоминания, способные вывести дело на новый виток.

— Не уверена, что окажу вам неоценимую услугу. Впрочем, посмотрим, Александр Борисович. Чего только не случается в этой жизни. Очень жалко, что следствие топчется на месте…

Он погружался в какое-то зловонное болото. Истина таилась где-то недалеко, а он не мог выбраться из порочного круга, продолжая общаться с одними и теми же людьми. Роль психолога и «семейного» психотерапевта начинала откровенно надоедать. Общение с людьми, призванными выполнять ту же работу, что и он, лишь усилило раздражение. Позвонил Нагибин, сообщил, что в Союзе художников царят тишь да гладь, никого не найти, но удалось выяснить у секретарши, что Роман Кошкин членом Союза художников не являлся, хотя упомянутая организация, в знак сострадания и признания заслуг живописца, и выделила на его похороны некую сумму. Предоставить информацию о творческом наследии автора секретарша не может, поскольку таковой не владеет.

— Копаем дальше, Александр Борисович, — вздохнул Нагибин. — Или имеются особые поручения?

— Особых нет, — проворчал Турецкий, — оставайтесь на связи, диггеры вы мои. Борис с тобой, Олег Петрович?

— Отозвали Бориса, — фыркнул следователь. — У них сегодня в управлении коноплю сжигают. А поскольку Борис принимал в добыче этого продукта деятельное участие, без его присутствия обойтись не могут.

— Замечательно, — обрадовался Турецкий, — передай ему, что коноплю следует сжигать в закрытом помещении, находясь при этом внутри. И следить, чтобы выгорело все без остатка. Иначе смысл?

— Хорошо, я передам, — усмехнулся Нагибин. — А еще начальство бушует. Звонил лично заместитель прокурора Москвы, грязно ругался. О, вы бы слышали эту пламенную речь. В его представлении, на раскрытие тройного убийства город бросил лучшие силы милиции и прокуратуры…

— А разве не так?

— Издеваетесь, — констатировал Нагибин. — Хотите знать, что он сказал?

— Ну, скажи.

— Маты опустить?

— Опусти.

— Он промолчал. Я уверил господина заместителя прокурора, что в деле появились зацепки, и не сегодня-завтра все благополучным образом разрешится.

— Неужели? — изумился Турецкий и выключил трубку, чтобы не выбрасывать деньги на ветер.

В центре Москвы, как всегда, никто никуда не ехал. Ни назад, ни вперед, и что особенно противно, повсюду знаки, запрещающие остановку, а также люди с полномочиями, следящие за тем, чтобы жизнь автомобилистов стала еще невыносимее. Только в три часа дня он нашел клочок безумно дорогой московской земли, куда приткнул машину, а дальше снова двинул пешком, благо до нужного дома было уже не семь верст с крюком.

Здание, в котором размещалась редакция «Полуночного экспресса», видимо, не просто так выкрасили в желтый цвет. Это был небольшой двухэтажный особнячок, зажатый помпезными сталинскими сооружениями и как-то стыдливо прикрытый с фасада развесистыми тополями.

— Вы к кому? — осведомился пожилой вахтер, которому для завершения образа не хватало двустволки, треуха и плоскодонки, набитой ушастыми зайцами.

— К самому главному человеку в этом здании. После вас, разумеется, — он показал лицензию. Старик прищурился, он умел читать, поэтому долго Турецкий ему в документ не дал всматриваться, вырвал из цепких ручонок. — У нас с ней договорено, не волнуйтесь.

Довольно странно, но имя Элеонора Снежинская оказалось не псевдонимом. Во всяком случае, так уверила хозяйка кабинета, расположенного на втором этаже. Она сидела за столом, заваленным бумагами, и, морщась от раздражения, что-то читала. Покосилась на Турецкого, кивнула на стул, снова уткнулась в бумаги. Он сел, осмотрелся. Обстановка кабинета руководительницы «прославленного» желтого издания напоминала парную финской бани. Видимо, неспроста здесь порой бывает очень жарко. Женщина, невзирая на правильные черты лица, была похожа на вяленую щуку. Прямая, как мачта транслятора, волосы собраны в клок, строгая блузка под пиджачной парой, хмурое лицо. Видимо, правильно: задача обеспечения многомиллионных читательских масс несерьезной информацией — дело серьезное. Он сделал попытку представить ее занимающейся любовью с Эндерсом на заднем сидении автомобиля… и не смог. Женщина покосилась на него, поджала губы. Скомкала листок бумаги, запустила в урну, стоящую почему-то в другом конце кабинета. Турецкий проследил за полетом — шар угодил точно в лузу. Женщина злорадно ухмыльнулась, взяла второй листок, начала читать, ухмылка преобразилась в злую гримасу колдуньи Бастинды. Второй снаряд помчался вдогонку за первым. Она схватила телефонную трубку, отстучала несколько цифр на селекторе.

— Петруша, это полный обстой! Данная статья от начала до конца является опечаткой! Переделать к вечеру!

Швырнула трубку, уставилась на Турецкого, словно он только вошел.

— Как я вас понимаю, Элеонора Юрьевна, — вкрадчиво сказал Турецкий, — подчиненные — это такой бестолковый народец…

— Нет, вы не понимаете, — огрызнулась Снежинская, прилипая взглядом к третьему листу. — Петруша — мой лучший журналист из всей этой стаи трутней, летающих по зданию. Что с ним случилось? Ну, прямо как в песне — сделать хотел грозу, а получил козу. Если так пойдет и дальше, он будет лучшим из всех работников, кого я уволила.

На мгновение ему показалось, что перед ним сидит стальная Миранда из «Дьявол носит Прада» — в исполнении стареющей Мерил Стрип. Фильм недавно принесла Ирина — посмотреть перед сном, и он, чего греха таить, заглянул в него. Начальство — это так неприятно, но когда такое начальство, что даже постороннему хочется вытянуться во фрунт…

— А разве Алексей Михайлович Эндерс не был вашим лучшим журналистом? — вкрадчиво осведомился Турецкий.

Дама подняла на него неласковый взгляд.

— А где вы видите Эндерса? Где сейчас Эндерс и где мы? Он на небесах, а мы, как всегда, в полной заднице! Постойте, а кто вы такой? Поначалу я подумала, что вы пришли по поводу материала о Тушинской барахолке. Они звонили, сказали, что подойдут после обеда. Занервничали, бездельники. У нас ведь так всегда — главных знаем, а с виновными проблема…

«Вот черт, забыл пообедать», — сообразил Турецкий. Понятно, почему организм работает, как часы — тикает, стрекочет, жужжит.

— Я частный детектив, занимающийся расследованием смерти господина Эндерса.

— Частный? — дама брезгливо поморщилась. — Ничего себе. А официальные органы уже плюнули на это дело?

— Вот вам телефон, — Турецкий извлек блокнот и подчеркнул ногтем нужный номер. — Это лицо, занимающее ответственный пост в Генеральной прокуратуре. Позвоните, оно вам все расскажет о моих полномочиях.

— Мне больше делать нечего, как куда-то звонить, — разозлилась дама. — Хорошо, спрашивайте, чего вы хотели. Эндерс был моим лучшим работником, пока не загремел на небеса.

Не сказать, что она сильно скорбела по усопшему. Хотя, возможно, все, что было перед глазами, являлось маской. Камуфляжным костюмом. А под костюмом пряталась обыкновенная женщина.

— Ни одного материала, с тех пор как он умер, от него не поступало, — добавила Снежинская.

— Как вы думаете, что могло случиться с Алексеем Михайловичем?

— А вы не знаете? Его застрелили. В лифте. Ничего оригинального. Самое опасное место, как выясняется, в нашей стране — это лифт…

— Об этом я знаю. И ваше издание, конечно же, сразу разразилось статьей с подробностями описания убийства, возможных мотивов, заказчиков преступления…

— Надо издание сразу же разразилось некрологом, — отрезала Снежинская, — в котором говорилось, как скорбит коллектив еженедельника по преждевременной утрате, перечислялись заслуги покойного, и ставился риторический вопрос, почему первыми уходят лучшие. Никаких пикантных подробностей и смакований не было. Вы, очевидно, спутали наше издание с каким-то другим.

— Да, возможно, я спутал, — покладисто согласился Турецкий. — Что вы можете сказать об Эндерсе? — Снежинская нетерпеливо посмотрела на часы. Только человек с большим опытом работы в правоохранительных органах мог бы обнаружить в этом жесте фальшь — тщательно скрываемую обеспокоенность. У Турецкого был не самый малый опыт работы: — Вопрос второй, Элеонора Юрьевна. Что вы сами думаете о случившемся? У кого была причина избавиться от Эндерса?

— У меня ее точно не было, — проворчала дама, и на несколько мгновений ее взор затянула пелена грусти и воспоминаний. Но она быстро опомнилась, вернула себе облик железной леди и добавила. — А у коллектива нашей редакции ее, тем более, не было. Эндерс никому дорогу не заступал, коллег не подсиживал, горячий материал из пищевода не выхватывал. Он все делал сам, сам находил материал, сам лез в гущу сражений, получая синяки и шишки, зачастую в буквальном смысле. Ради бога, детектив, — начальница сделала широкий жест, — можете заново опросить коллектив. Во-первых, наши работники… хоть и непроходимые обормоты, лентяи, вруны и тупицы, но, все же, они порядочные люди, гм… — ей самой сделалось смешно, но она не засмеялась. Если собираетесь этим заняться, детектив, то постарайтесь не отрывать их от работы. И не рассчитывайте на отдельный кабинет.

— Я подумаю, Элеонора Юрьевна. Скажите, а не мог Алексей Михайлович в последнее время заниматься чем-то таким… ну, в общем, что стало причиной этой досадной неприятности?

— Да что вы, это нонсенс, — ее решительное возражение не показалось сыщику наигранным. — Что могло стать причиной этой, как вы выразились, досадной неприятности? Интервью с хулиганом российской эстрады Димой Кальяном, который во время интервью был безобразно пьян, и Алексей, дабы оказаться с интервьюируемым в одной волне, был не лучше? Получился вполне приемлемый материал. Или наше «голубое» недоразумение Алик Цымбал — так называемый стилист высшего разряда — которого Эндерс в ресторане оттаскал за патлы, награждая неблагозвучными эпитетами? Некрасиво, конечно, но подобными историями выложен жизненный путь Алексея, и никому не приходило в голову стрелять ему за такие шалости… в голову. Алик Цымбал намеревался подать на Алексея в суд, как принято в цивилизованном мире, и, возможно, подал бы… Или взять, к примеру, его предпоследнее задание — Алексей, при поддержке работников правоохранительных органов, занимался изучением бомжей… Ну, знаете, как натуралисты занимаются изучением, скажем, бабочек. Точно так же Алексей изучал лиц без определенного места жительства. Надевал соответствующую одежду, прятал в нее кастет, газовый пистолет, покупал водку, закуску, шлялся по злачным местам — теплотрассам, заброшенным домам, незавершенным стройкам, знакомился с интересными людьми, вел душевные беседы… Вникал, иначе говоря, в суть явления. Или последнее задание — знакомство с элитными клубами Москвы, куда заказан вход гражданам с улицы…

— А тема, между прочим, достойная, — насторожился Турецкий.

— Тема, между прочим, новая, — акцентировала последнее слово Снежинская. — Ни одного материала по этой теме Эндерс еще не предоставил, он даже не приступал, насколько знаю, к работе, подчищал старые хвосты, а если бы и выходили материалы, мы бы публиковали их под псевдонимами.

— Насколько знаю, он вел… м-м, не самый пуританский образ жизни?

Вопреки ожиданиям, Снежинская не взбунтовалась. Она расхохоталась, но таким смехом, что впору мурашкам побежать по коже.

— Вот вы куда загнули… — она заговорила нормальным голосом. — Да, Алексей Михайлович, если можно так выразиться, «передружил» со всеми девушками нашей организации. Никто не в обиде. Это спорт, что вы хотите. Алексей не давал им обещаний, вступающая с ним в интрижку несчастная твердо знала, что роман не продлится и недели. Да, он был большой охотник поволочиться за юбками. Моральная составляющая в его характере была слабовата, спору нет, но ведь это не преступление?

«В некоторых странах — преступление, — подумал Турецкий. — И даже тяжкое».

— У всех имеются недостатки, — пожала плечами женщина. — К счастью, недостаток, упомянутый вами, не мешал ему работать, а в особых случаях даже способствовал.

— Какие у вас с ним были отношения? — пришлось постараться, чтобы голос звучал без намека на некую посвященность.

— Вы на что-то намекаете? — насторожилась Снежинская.

— На что? — не понял Турецкий.

— Вам виднее.

— Ах, простите… — он сделал вид, что смутился. — Об этом я даже и не думал. Или стоило? — он посмотрел на нее прямо и открыто.

— Вам, определенно, неймется, — дама укоризненно покачала головой. — Детектив, я могла бы выставить вас из этого кабинета, а то ваши, знаете ли, вопросы… Хорошо, если вам угодно. Наши с Алексеем отношения никогда не выходили за рамки деловых. Не думаю, что я его интересовала. Да и меня, знаете, интересует несколько иной тип мужчин…

— Вам знакомы фамилии Пожарский и Кошкин?

— Кошкин? — дама задумалась, — Кошкин, Кошкин… Да, вы знаете, фамилия знакомая… Конечно, еще одна неприятная история, о ней писали в газетах. Молодой, но очень даровитый художник… Его ведь застрелили, верно? Вы про этого Кошкина?

— Про этого, — согласился Турецкий.

— И что? — не поняла Снежинская. — Мы знакомы по некрологу в газетах. С художником, насколько знаю, не было связано ничего скандального, поэтому для нашего издания он интереса не представлял. Как вы назвали второго?

— Пожарский.

— Хм, — дама усмехнулась. — С точки зрения банальной логики данного господина тоже нет в живых, я угадала?

— Вы схватываете на лету, Элеонора Юрьевна.

— Не знаю, — покачала головой Снежинская. — Кто он?

— Чиновник в Министерстве финансов.

— Вот уж кто меньше всего нас интересует…

— Я хотел бы осмотреть рабочее место Алексея Михайловича. Его еще не заняли?

— Его еще долго не займут, — Снежинская понизила голос. — Люди страшно суеверны. Кабинет Алексея Михайловича вон там, — дама ткнула острым подбородком за спину Турецкого, — за стенкой. Да-да, у Алексея Михайловича был собственный кабинет — он ведь занимал должность заместителя главного редактора. Такая вот натура, постоянно вращался в людской массе, общительный, компанейский, но на рабочем месте ценил приватность, уединение. Это очень помогало в работе. Он мог проводить в кабинете беседы с нужными ему людьми, не боясь быть подслушанным, мог вздремнуть украдкой, мог привести туда какую-нибудь легкомысленную девицу… Работник, конечно, незаменимый, — Снежинская скорбно вздохнула. — Должность пока остается вакантной, не исключено, что я ее просто упраздню…

«А в кабинете сделаю мемориал», — подумал Турецкий.

— То есть в кабинете после него все осталось без изменений?

— Думаю, да. Лично мне бы не доставило удовольствия копаться в вещах Алекса. Впрочем, нет. О чем это я? Склероз, господин сыщик. Милиция проводила обыск в кабинете, я была тому свидетелем. Представляете, они смеялись…

— Им было так весело?

— Они нашли бюстгальтер в письменном столе. Дорогой, нарядненький такой бюстгальтер… На самом дне, под бумагами, — женщина бледно улыбнулась. — Видимо, дама была настолько впечатлена, что забыла обо всем на свете. Возвращаться за утратой постеснялась, а Эндерс сунул трофей подальше и сам про него забыл…

— Милиция изъятие не делала?

— Да что там изымать, — дама отмахнулась. — Разве что лифчики женам. Покопались и ушли пустые. После них приходила вдова покойного. Никогда ее не видела раньше, такая приятная несчастная женщина. Как же ее… Екатерина…

— Андреевна.

— Возможно. О, нет, сам факт существования супруги Эндерс не отрицал, но ничего о ней не рассказывал. Ни фотографий на столе, ни звонков домой в рабочее время. И она никогда не звонила. Мне было ее по-человечески жаль. На нее в тот день смотрели, как на заморскую зверюшку, шептались за спиной, преувеличенно сочувствовали. Она пришла, чтобы посмотреть, где работал ее муж. Желание, в общем-то, понятное. Слава богу, бюстгальтер я уже… выбросила. Она сидела в его кресле, тихо плакала, что-то перебирала. Но тоже ничего не взяла. Сказала, что ей ничего не нужно, посидела и ушла…

— Не возражаете, Элеонора Юрьевна, если я тоже там немного посижу.

— Да сидите, — отмахнулась Снежинская. — Хоть до пенсии сидите. Вот, возьмите ключ. А уходя, не забудьте запереться и вернуть.

Он затруднился бы внятно сформулировать, что хотел найти. Что-то такое, что не было интересно милиционерам, проводящим обыск, заплаканной вдове, суровой руководительнице, — пусть не свистит, что не рылась в вещах покойного, — но стало бы интересно ему. Задачка вряд ли выполнимая.

Он сидел в мягком вращающемся кресле, тоскливо рассматривал стены кабинета, увешанные картинками в рамках-паспарту. По коридору за закрытой дверью бегали люди, громко обсуждали издательские дела. Никто не заглянул и вряд ли заглянет. Кабинет небольшой, от силы метров двенадцать — Эндерсу хватало. Заделан в пластик и паркет, без излишеств и роскошеств. Мощный компьютер, современный стол с приспособлениями, продавленная кожаная софа — можно представить, что она вынесла на своем веку. Придиванный столик. Окна выходили на заросший тополями двор, закрывались плотными шторами. Он выбрался из кресла, подошел к двери, прислушался. Набравшись терпения, начал методично осматривать помещение. Вглядывался в каждую картинку, сунулся во встроенный шкаф, где верхние полки были пусты, а на нижней стояла пара летних туфель. В одной из туфель лежал скомканный галстук в чудовищный горошек. Крем для обуви и щетка. В соседнем шкафу — демисезонный плащ. Его не забрала вдова, — хотя это была вполне еще приличная вещь, на подкладке даже сохранились импортные лейблы. Он пошарил по карманам, нашел пятьсот рублей, смутился, сунул их обратно.

Осмотрел подоконник, полки, заваленные справочной литературой и изданиями «Полуночного экспресса» за текущий год. Перелистал несколько экземпляров: специфика у издания, конечно, славная… С заглавных страниц хохотали полуобнаженные особы, отдельных он уже где-то видел, целовались взасос мужчины, демонстрировались подробности страшной автомобильной аварии…

Вздохнув, он сел за стол, включил компьютер. Загрузка прошла гладко — защиты от «несанкционированного» проникновения на компьютере не было, что, по меньшей мере, странно. Журналист без секретов, — что сыщик без головы. Значит, это не тот компьютер, должен в природе существовать и другой…

Он побегал мышкой по рабочему столу, открыл наугад несколько файлов, раздраженно поморщился, выключил компьютер. Начал осматривать содержимое выдвижных ящиков. Пустая сигаретная пачка, увесистые эбонитовые шарики, сломанная рамка для фотографии, сломанная же флэшка — надо умудриться сломать этот разносчик информации… Стопка чистой бумаги, мыло, остаток рулона вафельных полотенец, плоская фляжка, в которой что-то булькало, пачка фотографий — давнишних, судя по истрепанности. От безысходности он просмотрел несколько снимков. Банкетный зал, мордатые господа вздымают фужеры, до краев наполненные шампанским. Смеются женщины. — У одной от неловкого движения вспучилось декольте, и стало очень пикантно. Интерьеры особняка, где проходит вечеринка. Самым любопытным был последний снимок. Фотографу удалось запечатлеть неописуемую красоту. Такое ощущение, что снимали в Майами, а не на Рублевке. Внутренний дворик белокаменного особняка, белый мрамор, розарий неземной красоты, сочная зелень, сверкающие на солнце дорожки, бассейн с прозрачной водой, выложенный голубым кафелем. И даже труп мордатого господина, плавающий в бассейне лицом вверх, не портил идиллической картины…

Турецкий перевернул снимок. На обороте шариковой ручкой было размашисто начеркано: «2002 год, Кравцов». Он раздраженно отшвырнул снимки. В те благословенные времена Эндерс, вероятно, трудился в уголовной хронике. Дело Кравцова было громким. Преступного авторитета замочили в бассейне в ночь после дружеской вечеринки. Дело давно пылится в архиве. Не такой уж закрученной оказалась история. Авторитета замочил собственный шофер, которому не понравилось, что Кравцов спал с его женой. А кому бы понравилось? Жену он тоже убил, но уже в другом месте, откуда и вытянули весь этот клубок. Зачем ему этот хлам?

Но подобного хлама в нижних ящиках оказалось более чем достаточно. Турецкий перебирал старые фото, газетные вырезки, хранимые Эндерсом с необъяснимой любовью. Проспекты туристических фирм, календари, рекламные буклеты, приглашения посетить закрытую вечеринку, премьерный просмотр, модельный показ… Визитные карточки каких-то продюсеров, сценаристов, композиторов, дизайнеров, стихотворцев и даже одной женщины — зубного техника. Он расхохотался, вспомнив Ильфа и Петрова. Сунулся в последний ящик. И снова сверху — визитки, проспекты, буклеты, приглашения… Закрытый клуб «Эквилибриум» — «Счастливы известить, что Ваша кандидатура была положительно рассмотрена…» Элитный гольф-клуб — «Мы будем рады видеть Вас в числе наших постоянных членов…», ассоциация «Spassk. Entertapement» — «Приглашаем Вас посетить наше торжество по случаю десятилетнего юбилея…», группа компаний «Последний путь» — «Желаем вам долгих лет и процветания, надеемся, вы воспользуетесь нашими услугами…»

И тому подобная макулатура. Впрочем, последний буклет позабавил: надо поинтересоваться, какая компания его хоронила. И снова папки чистой бумаги, «доисторическая» компьютерная дискета с выломанным язычком, скрученный флажок государства Российского, георгиевская ленточка, одинокий леденец, скоросшиватели, стопка газет…

— Большое спасибо, Элеонора Юрььевна, — поблагодарил он «милую» женщину, возвращая ключ. — Вот и все. Смею вас уверить, я ничего не прикарманил. Как говорят безграмотные прокуроры, не реализовал умысел на хищение. Даже пятьсот рублей, что лежат в плаще Алексея Михайловича…

— Пусть лежат, — фыркнула женщина. — На счастье. Успешно поработали, детектив?

— А разве это не видно по моему лицу? — он вымученно улыбнулся.

Добиться ответной улыбки от руководительницы желтого издания так и не удалось. Распрощался, покинул здание, в котором на первом этаже царил треск, гул, надрывались компьютеры и кофеварки.

— Уже уходите? — бдительно спросил вахтер.

— А разве незаметно?

Именно в этот момент, выйдя из здания, он угрюмо констатировал, что следствие забуксовало. Тянуть не за что. Начинать по новому кругу? Нелепо и смешно. Нужен толчок, чтобы заново завертелась машина дознания. Нужен слабый намек, ниточка, идея — пусть даже смехотворная. Он просто не знал, куда ехать и кого опрашивать. Мысль о собственной беспомощности была такой пронзительной, что он встал столбом. Неужели старость не за горами?

— Простите, — сказала молодая девушка, стукнувшись об него.

— Да нет, это вы простите, — он потер отбитое плечо. Оба засмеялись.

— Да я-то прощу… — сказала она.

«А, может, наплевать на все?» — явилась капитулянтская мысль. Отдохнуть, развеяться, найти братьев по разуму, которых так много среди товарищей по несчастью, и просто беззаботно провести время?

Он обернулся. Девушка, пострадавшая от его неуклюжести, поднялась на крыльцо продуктовой точки, уступила дорогу двум ворчливым старушкам — пенсионерки, искусанные ценами, выходили из магазина. Девушка украдкой покосилась в его сторону, улыбнулась. Очень приятно, в такие минуты он забывал о своем удручающем возрасте. Подъехал продуктовый фургон, отворились створки кузова, выпал похмельный грузчик, с адовыми муками взялся за ближайшую коробку. О, этот труд — проклятье пьющего класса!..

Он зашагал в туманные дали, туда, где оставил железного коня. Телефон зазвонил в тот момент, когда он сел в машину, включил зажигание и погрузился в задумчивость. Следствие буксует, это факт. Нужен импульс, чтобы заскрипела карусель…

Он с надеждой посмотрел на телефон. Интересно, это то, о чем он подумал? На экране высветились две заглавные буквы «ТВ» — этот номер он вбил в память вчера. Татьяна Вениаминовна Пожарская.

— Здравствуйте еще раз, Татьяна Вениаминовна, — в горле как-то пересохло. Неужели Бог услышал его молитвы?

— Здравствуйте, Александр Борисович, — ровным голосом сказала женщина. — Извиняюсь, конечно, что отвлекаю вас от дел, но вы просили немедленно позвонить, если я что-нибудь вспомню, найду, или появятся интересные мысли.

— Отлично, Татьяна Вениаминовна. Вы что-то вспомнили, у вас появились интересные мысли?

— Нет, я что-то нашла. Помните, я сегодня ездила в химчистку? Забрала оттуда дубленки, которые мы сдавали полмесяца назад, свой костюм, костюм Георгия. Не знаю, наверное, это смешно и не имеет к вашему расследованию никакого отношения…

— Говорите, Татьяна Вениаминовна, любая мелочь имеет отношение.

— Хорошо. Вычистили, как всегда, позорно, зла на них уже не хватает. Подкладка грязная, под рукавами — залежи. Кичатся своим европейским оборудованием, а сами… Ладно, брюзжать и скандалить не буду. Убирала одежду в шкаф, не знаю, зачем, проверила карманы костюма. Старая привычка, наверное, чисто рефлекторно… За подкладкой у мужа я нашла две тысячи рублей — их тоже почистили, они теперь сияют… и какую-то визитную карточку. Даже не карточка, а… подождите, сейчас возьму. То ли реклама, то ли приглашение. Элитный клуб «Эквилибриум», адрес не указан, но есть телефон… сотовый. Красивая такая желтенькая карточка, с виньетками. Знаете, меня, кажется, осенило: это, видимо, пропуск в клуб.

— Телефон продиктуйте, пожалуйста. Вы не звонили по нему?

— Зачем? — в ее голосе зазвенело неподдельное удивление. — Это выглядит как-то странно. Я никогда от мужа не слышала, чтобы он посещал закрытые элитные клубы. Даже в голову не могло прийти, что он от меня что-то скрывает. Возможно, эту карточку ему где-то сунули. Хотя, с другой стороны, суют ли просто так людям карточки дорогих клубов? Я уже запуталась…

— Да, действительно, странно. Напомните, пожалуйста, название клуба.

— «Эквилибриум». Глуповатое какое-то название. В переводе с латинского, «равновесие», или что-то такое. Неуместное название для клуба для богатеньких…

Этих клубов в Москве развелось… И вдруг заработала мысль, заработала память. Он почувствовал что-то неладное, это «что-то» росло, ширилось, как Вселенная после Большого взрыва. Заболела голова — какой-то ломкой, пружинящей болью. Хотелось импульса?

— Александр Борисович, вы как-то странно замолчали…

— Все в порядке, Татьяна Вениаминовна, я просто думаю. Спасибо вам большое. Возможно, вы нам здорово помогли…

Минуту он сидел с закрытыми глазами, восстанавливая дыхание. Не исключено, что Господь внял его молитвам. Он открыл глаза, набрал номер, отпечатавшийся в памяти. Приятный голос с эротическим придыханием сообщил, что данный абонент в данный момент ответить не может. И хорошо, что не может, что бы он сказал, если бы там ответили? Этот номер — просто фальшивка для посвященных.

Он пулей вылетел из машины, еле сдерживаясь, чтобы не перейти на бег, зашагал в обратном направлении. Взлетел на крыльцо издательского дома, ворвался в вестибюль.

— Вы к кому, молодой человек? — строго вопросил вахтер.

— Вот те раз, — изумился Турецкий, — я тут был пять минут назад.

— Ничего не знаю, — насупился вахтер. — Давайте пропуск или звоните, заказывайте.

— Ах, ну да, — вспомнил Турецкий, выхватывая удостоверение и суя в подслеповатые глаза. — У меня назначено, меня ждут…

Взлетел на второй этаж.

— Ой, — сказала девица с косичками, которую он уже видел, — у меня, возможно, дежа вю.

Он пронесся по коридору, влетел без стука и приглашения в кабинет Снежинской.

— Неужели соскучились? — редакторша оторвала хмурый взор от исчирканной верстки.

— Ключ, Элеонора Юрьевна, пожалуйста, — он протянул руку, — и ради бога, ни о чем не спрашивайте. Идет следствие.

— Ага, — насторожилась Снежинская, — на кого-то, кажется, снизошло озарение…

Он не стал соглашаться, спорить, схватил ключ, побежал в соседний кабинет, заперся. Выдвинул нижний ящик, выгреб оттуда всю макулатуру, стал искать. Ну, точно, вот оно — свершилось. Не сказать, что это была клубная карточка, ничего такого желтого, с виньетками, но название клуба… Видимо, штуковина пришла Эндерсу по почте, а конверт, где был адрес (пусть и липовый) он давно выбросил. На качественной, плотной, практически гербовой бумаге выпукло проступала надпись, извещающая о том, что руководство клуба будет счастливо видеть Алексея Михайловича в рядах своих постоянных членов. И никаких координат сего богоугодного заведения. Он несколько раз внимательно изучил надпись, обнюхал бумагу, положил на место, задвинул ящик. Кажется, дело тронулось с мертвой точки…

Он крадучись вошел в «розовую» комнату, где художник творил в одиночестве. Приблизился на цыпочках, встал за спиной. Художник восседал за массивным мольбертом. В подрамнике — загрунтованный холст. Венечка наносил краски на холстину — загребал их из банки лопаточкой и бросал на холст. Растирал указательным пальцем. Брал из другой банки, брызгал, растирал. Замирал, прислушивался к внутренним голосам, хватался за третью баночку. Вооружился чистой кистью, начал энергично размазывать. Турецкий, затаив дыхание, стоял у художника за спиной. В хаосе мазков возникало что-то похожее на американский флаг. Остальное могло быть скалами, могло быть облачным осенним небом или, скажем, фрагментом мусорной свалки.

Турецкий кашлянул. Дрогнула кисть в руке живописца. В картине появился не запланированный мазок — с точки зрения Турецкого очень даже уместный и «концептуальный».

Но Венечка придерживался другого мнения. Он выплюнул в пространство настоящее матерное слово и резко повернулся всем корпусом. Он был сегодня не таким, как вчера. Обтрепанные джинсы, застиранная бордовая майка гигантского размера, а шею обвивал размочаленный длинный шарф. На носу висела жирная капля краски.

— О, мама мия! — манерно пропел мальчик. — Зачем вы это делаете, мужчина?

— Обойдись без своего «голубого» сленга, — посоветовал Турецкий. — Представь, что ты нормальный человек.

— А я и есть нормальный человек! — возмутился Венечка.

— О, безусловно, ты нормальный. Среди ненормальных. Здравствуй, Венечка. Творишь?

— Творю, — согласился Венечка. — А вы в свою очередь пообещайте, что больше так делать не будете. Теперь мне придется все исправлять.

— Ну, зачем же все, — Турецкий отступил на шаг, оценивающе обозрел полотно. — Обязательно попрошусь к тебе в соавторы. Любишь американские мотивы?

— А что вы имеете против Америки? — Венечка смутился, но не растерялся. — Конечно, там есть свои уродства…

— Но это страна больших возможностей, — продолжил за него Турецкий. — Только там бедный чернокожий мальчик может стать богатой белой женщиной. Ты простыл, Венечка?

Живописец покосился на обмотанный вокруг шеи шарф.

— Это всего лишь одежда. Вам не понять, мужчина… Послушайте, — Венечка начал терять терпение, — мы с вами вчера уже разговаривали. Мне некогда, мне нужно работать, у нас под угрозой срыва очередной заказ. Если вы опять намерены издеваться…

В какой-то миг ему показалось, что Венечка бросится на него с кулаками.

Какое он действительно имеет право иронизировать над сексуальными и профессиональными пристрастиями людей — в их монастыре? Забыл, что ничто так не защищает зубы человека круглые сутки, как уважительное отношение к окружающим?

— Прости, Веник, — миролюбиво буркнул он, — забудем про обиды и унижения. День сегодня трудный. Понимаешь, общался с родственниками и знакомыми невинно убиенных — такое ощущение, будто пробивался нагишом через малинник.

— А что, убили еще кого-то? — подметил мальчик.

— Не бери в голову, — отмахнулся Турецкий. — Убийца хорошо погулял. В воскресенье двадцать четвертого мая он застрелил чиновника из Министерства финансов по фамилии Пожарский, в понедельник отправил к праотцам популярного журналиста Эндерса, во вторник — вашего Кошкина…

Венечка от изумления отвесил челюсть. Дрогнул табурет под костлявой задницей.

— Говорю же, не бери в голову, — повторил Турецкий. — Кстати, ты ничего об этом не слышал? Может, фамилии о чем-то говорят?

— Может, и слышал, — сглотнул Венечка. — Эндерс в прошлом году написал вполне доброжелательную статью о гей-параде в Риге. Не то, что некоторые…

— Просто ему хорошо заплатили, — засмеялся Турецкий. — А беспринципному журналисту без разницы, о чем писать. Прости, Венечка, считай, что я ничего не говорил. Значит, про убийства ты не в курсе?

— Чиновников убивают каждый день, — фыркнул художник. — Воровать надо меньше. А о смерти Эндерса я даже не знал… Занятно, да. А с чего вы взяли, что согрешил один и тот же человек?

— А экспертиза так глаголет, Венечка. Но я пришел не за этим. Изобрази, пожалуйста, на лице глубокую задумчивость.

— Зачем? — шмыгнул носом живописец.

— У тебя должно получиться. Я помогу. Ты хорошо знал Кошкина?

На чело художника-абстракциониста улеглось именно то, о чем просил Турецкий. Дрогнули ухоженные ресницы, он быстро выстрелил глазами в собеседника.

— Я понимаю, Венечка, — осторожно заметил Турецкий. — Не сочти за наезд, но речь идет, если я правильно понимаю, о неразделенной любви. Ты любил Кошкина… ну, скажем так, он нравился тебе? Как мужчина. А Кошкин любил женщин. Бывает.

Вопреки прогнозам, Венечка не взорвался, как пороховая бочка. Скрипнул зубами, отвернулся к мольберту.

— Хорошо, — согласился Турецкий, — давай поговорим так. Я буду любоваться твоим затылком, а ты не будешь лицезреть мою ехидную лисью физиономию. Любовь не задалась, но вы работали вместе. Вы о чем-то разговаривали…

— Послушайте, — Венечка резко повернулся, — давайте без экивоков. Говорите, что я должен вспомнить, а я постараюсь это сделать.

— Ах, дружок, — покачал головой Турецкий, — ты так упорно отвергаешь мою неподражаемую манеру себя вести… Клуб «Эквилибриум».

Дернулся кадык — совершенно излишнее устройство в Венечкиной конституции.

— Ага, — обрадовался Турецкий, — слово знакомое. А теперь давай без сочинительств. Все, что знаешь.

Да, практиковали эти двое задушевные беседы. Плотскую любовь, предложенную Венечкой, Кошкин отверг на начальном этапе их отношений, доходчиво объяснив, что он из другого теста. Венечка ревновал, мучился, а тому словно доставляло удовольствие рассказывать о своих любовных похождениях. Домой к нему кто-то наведывался — с этим Венечка мирился. О своей постоянной подруге Роман не распространялся, так, упомянул пару раз, не называя ни имени, ни рода занятий. Но в том-то и дело, что Кошкин не был однолюбом! Гулял в свободное от творчества время. То переспит со смазливой натурщицей, то бросает дела, уезжает, а потом возвращается весь из себя такой загадочный, сияющий, вялый и смущенный. То есть грешил и стыдился. А однажды проговорился про клуб «Эквилибриум». Место закрытое, человеку с улицы туда не попасть, даже если у человека пачки евро из карманов вываливаются. Требуются серьезные рекомендации, полезные связи. Разумеется, это не клуб лондонских джентльменов, по существу, банальный бордель, но какого уровня! Приятное место для отдыха. Все мыслимые и немыслимые удовольствия. Персонал заведения такой, что пальчики оближешь! Где находится заведение, Роман не рассказывал. Где-то на северо-западе. Как он сам туда попал? Через Максевича — до суда этот филантроп гулял на свободе, под подпиской о невыезде. Ему и в голову не могло прийти, что получит реальный срок… А с какой стати Рома рассказывал Венечке про «Эквилибриум»? А чтобы поиздеваться. Понравилось ему там… Было ли повторное посещение? Венечка не знает, он убедительно просил Кошкина в его присутствии о подобных гадостях не говорить…

— О каких гадостях? — уточнил Турецкий. — О женщинах?

Да, Рома Кошкин упоминал некую Жанну. При этом глаза его алчно горели, лоб источал испарину, а губы шептали: «Ах, какая женщина…» Ощущения реальности после посещения клуба он не утратил, понимал, что столкнулся всего лишь с проституткой, но, как сказал поэт: и все же, все же…

— Когда это было?

— Ой, я не знаю, — начал вновь жеманничать Венечка, — может, месяц назад, может, около того.

— Как ты думаешь, сколько раз он там был?

— Ну, не знаю, раза два или три… Откуда мне знать?

— Венечка, ты супер, — похвалил Турецкий и поощрительно похлопал художника по плечу. Тот скукожился, соорудил страдальческую гримасу.

— И это все? Теперь вы оставите меня в покое?

— Без проблем, Венечка, — Турецкий сунул визитку в узкую ладошку. — Припомнишь что-нибудь — звони. Не вздумай выбросить визитку — проверю.

— У вас взволнованный голос, Александр Борисович, — подметила Екатерина Андреевна Эндерс, — надеюсь, вы не спасетесь бегством от Брумберга? Я звонила ему, отменила заказ. Он не спорил, даже обещал вернуть половину внесенного мной аванса. Вы применили к этому парню физическую силу?

— Пальцем не тронул вашу ищейку, — преувеличил Турецкий. — А голос у меня взволнованный, потому что волнуюсь. Скажите, Екатерина Андреевна, название закрытого клуба «Эквилибриум» вам что-нибудь говорит?

— «Эквилибриум»… — почти по складам повторила вдова. — Зловещее какое-то словечко. Я что-то слышала… Почему вы спрашиваете?

— Визитную карточку клуба я нашел в рабочем столе Алексея Михайловича.

— Надо же, событие! В его столе столько хлама… Я была там, видела этот мусор. Чему вы удивляетесь? У Алекса были обширные связи, он посещал клубы, мероприятия, закрытые заведения — не гнушался, я уверена, и откровенно злачных мест. Возможно, о чем-то подобном он однажды и проговорился…

— Но точно вы не знаете? Помните о странном разговоре насчет Жанны? Не в этой ли связи?

— Простите, Александр Борисович, — она долго думала. — Не могу вам ничем помочь. Про тот разговор я рассказала вам все. Алексей сознался, что у него неприятности, но сказал, что сам о себе позаботится. Речь о клубе не шла. Судя по тому, что продолжения истории не последовало, он… позаботился.

«А потом умер», — подумал Турецкий, спрятав телефон.

Он прибежал домой задолго до Ирины, мылся, подметал прихожую, готовил ужин по старинному русскому рецепту: в ход идет все, на что натыкаешься в холодильнике. Ирина, вернувшаяся с работы, была поражена до глубины души. Выронила сумки.

— Как это мило, — призналась она, обнимая мужа в фартуке. — Неясное чувство мне подсказывает, что ужинать мы сегодня будем не в ресторане. Что случилось, милый?

— Не знаю, — озадачился Турецкий, — может, вечная любовь?

— Ну, это вряд ли, — засомневалась Ирина, — вечной любви, как утверждают ученые, не существует. Надо покопаться в Интернете…

После ужина он обзванивал причастных. Голос следователя Нагибина звучал как-то вяло, приторможено, — чувствовалось, человек успел принять после бездарно проведенного рабочего дня.

— Расслабляетесь, Олег Петрович?

— Это всего лишь вино, Александр Борисович… Крепкие напитки, как считает медицина, мне нежелательны по «сердечной» причине…

— Вы пьете много вина.

— Как сказать, Александр Борисович. На самом деле я пью мало водки…

— Не хотелось бы заниматься морализаторством, Олег Петрович. После работы люди имеют право делать все, что не противоречит закону, но… Вы уверены, что это то, что вам нужно?

— Я слышал про алкоголизм, Александр Борисович. Сначала ты требуешь выпивку, потом выпивка требует выпивку, потом выпивка требует тебя…

— А вы философ. Кончайте пить. В девять утра вы должны быть у меня с информацией по клубу «Эквилибриум».

— А это что за зверь такой? — проворчал следователь.

— Добывайте где хотите, Олег Петрович. За два дня вы с Борисом не добились никакого результата. И меня не волнует, что вы были весь в поту, работали на пределе, и тому подобное. Важен результат, а его нет.

— А у вас он есть?

— Есть зацепка. Имеется данные, что «Эквилибриум» — дорогой бордель, но точной информации нет. Расположен на северо-западе. Нужны сведения об учредителях, клиентах, персонале, имеется ли возможность с кандачка туда попасть.

— Да где же я вам посреди ночи?..

— Не расстраивайте меня, Олег Петрович, уволю. Без последующей возможности восстановления в органах.

С похожим распоряжением он обратился и к Борису, который усердно что-то жевал.

— Надеюсь, ты не выпивши?

— А я почти не пью, Александр Борисович, — похвастался Борис, — не обзавелся, знаете ли, пагубной привычкой. В жизни пока не разочаровался, работа нравится, неразделенной любовью не страдаю, от личной драмы Бог уберег…

«Похоже, они действительно сжигали коноплю в закрытом помещении», — подумал Турецкий и лаконично изложил просьбу.

— Без проблем, Александр Борисович, — отозвался Борис, — есть у меня одноклассник — хороший товарищ. В отличие от некоторых идиотов, закончивших школу милиции и работающих непонятно где, он получил экономическое образование, хорошо продвинулся и сейчас трудится в крупной нефтяной компании. Он зарабатывает столько, что нам с вами и не снилось. Если это действительно элитный клуб, Серега должен про него знать. Если не знает, пусть обзвонит друзей-подружек. К утру информация будет.

— С тобой приятно иметь дело, — похвалил Турецкий, — умеешь обнадежить.

— Интернет уверен, что вечная любовь существует, — сообщила в постели Ирина ошеломляющее известие. — Ученые опровергли мнение, что любовь — проходящее чувство. Просканировали мозг и доказали. При общении с любимым человеком в надпочечниках вырабатывается гормон удовольствия — дофамин. Считалось, что со временем выработка этого гормона начинает угасать при общении с объектом страсти, и уже лет через десять все благополучно проходит. Однако ученые обработали несколько супружеских пар, живущих в счастливом браке, и выяснили, что уровень дофамина у них такой, словно они только сегодня встретились и влюбились. Как продвигается твое расследование?

— Замечательно, — сонно отозвался Турецкий, — завтра утром у нас встреча соучастников. Будем вырабатывать первоочередные меры по защите своих реноме… Прости, родная, что ты сейчас говорила про вечную любовь?

Похмельный следователь Нагибин нарисовался ровно в девять, и пока не прибежал вечно опаздывающий Виллис, пришлось любоваться его постной физиономией. Турецкий включил компьютер, вошел в Интернет, набрал в поисковике слово «Эквилибриум» и тоскливо уставился на длинную вереницу ссылок, отправляющих пользователя к одноименному голливудскому фильму.

— Не очень отдаленное будущее человечества, — пробормотал Нагибин, которого меньше всего хотелось заподозрить в приверженности американскому кинематографу. — Людям запретили чувствовать, принудили ежедневно принимать препарат, подавляющий эмоции, а к тем, кто не согласен, применяют репрессии. А вообще-то «Эквилибриум» означает — «равновесие».

— Это все, Олег Петрович, что тебе удалось узнать по теме? — ухмыльнулся Турецкий.

— Великая штука — Интернет, — возвестил Борис, врываясь в квартиру. — Мой приятель даже женился благодаря Интернету. Потащился бы он тогда в кино, не сломайся у него модем? А чего вы такие тоскливые, коллеги? Вроде солнышко за бортом, душа веселиться должна…

— Душа обязана трудиться, — возразил Турецкий, — и день, и ночь.

— Лично моя душа не отказалась бы от чашки хорошего коньяка, — проворчал Нагибин. — Представляете, Александр Борисович, моя теща отравила последний колодец: науськала жену, и теперь они хором требуют, чтобы я продал свою «четверку», — все равно без пользы стоит в гараже, и купил ей мутантовую шубу…

— Какую шубу? — одновременно спросили Турецкий и Борис.

— Ну, вы поняли, — поморщился Нагибин.

— Э-э, — протянул Борис, — кажется, у нашего Олега Петровича начинаются критические дни.

— Да нет, до запоя еще далеко, — отмахнулся следователь, — хотя кто его знает. Не жизнь, а анекдот. Жена просыпается рано утром, долго смотрит на себя в зеркало, потом поворачивается ко мне и говорит: «Так тебе и надо…».

— Неужели такая… — Борис замялся, подбирая не очень обидное слово.

— Вот-вот, выражайтесь корректно, — проворчал Нагибин, — не страшная, а инаколицая, не толстая, а горизонтально ориентированная.

— Может, поработаем немного? — предложил Турецкий.

— Легко вам говорить, — буркнул Нагибин. — У вас тещи нет, и жена у вас — писаная красавица… — он покосился на фотографию, где Турецкий с Ириной запечатлелись на фоне прибоя в далекой испанской глубинке.

— В заведение под названием «Эквилибриум» попасть трудно, но можно, — возвестил Борис. — Предлагаю свои услуги в качестве засланного казачка.

— Умойся сначала, — покосился на него Турецкий.

— Машина обрызгала, — Борис утер лицо ладошкой. — Серьезно, Александр Борисович, предлагаю заслать в клуб самого себя.

— Самого тебя? — уточнил Турецкий, пряча улыбку.

— Да, самого меня, — Борис немного смутился. — Я человек молодой, неженатый, с проститутками в бытность опером в отделе нравов наобщался по душам… — он замолк, когда оба «соучастника» с интересом на него воззрились. — А что такого? — Борис покраснел. — Проститутки — это такие женщины, у них тяжелая судьба и острое нежелание идти работать на завод.

— А еще существует технический парадокс, — хмыкнул Нагибин, — чем дешевле шлюшки, тем реже они ломаются.

— Я не об этом, — Борис покраснел.

— Может, для начала поделитесь информацией? — не выдержал Турецкий.

— Информация не самая утешительная, — вздохнул следователь, — «Джентльменский» клуб «Эквилибриум» в пределах МКАДа существует в единственном числе, поэтому можно не мотаться от заведения к заведению. Это плюс. Кстати, единственный. Вся прочая информация — тягостная. Клуб располагается в Северном административном округе, недалеко от парка Дружбы. Станция метро «Речной вокзал». Или по Ленинградскому шоссе, свернуть за парком и, не доезжая до улицы Лавочкина, повернуть налево. В зеленой зоне — вдали от глаз. Здание новое, двухэтажное, построено года четыре тому назад…

— В здании только клуб, — Борис перехватил эстафету. — Учредители заведения засекречены, но, видимо, без поддержки крупных чиновников и теневых структур не обошлось. Простому смертному там делать нечего, развернут еще на подъезде к скверу. Частная собственность. Мой приятель слышал от своего начальника об этом клубе, но сам проникнуть туда не смог, питался слухами. Рекомендации не помогли.

— «Крупные чиновники и теневые структуры» — очень туманное определение, — сказал Нагибин. — Покровительствует клубу «Эквилибриум» некая важная персона из администрации президента.

— Ничего себе, — присвистнул Турецкий.

— Но это не преступление, — добавил следователь, — вернее, скажем так, состава преступления в данном случае не выявлено. Нигде не сказано о запрете учреждать закрытые клубы для VIP-персон и насаждать в них свои порядки. Золотое правило — слышали о таком? У кого золото, тот и устанавливает правила. А то, что в клубе бордель — так это надо еще доказать. А как доказать, если войти в клуб не сможет даже ОМОН.

— Это как? — не понял Турецкий.

— Очень просто, — усмехнулся Нагибин. — Санкцию на обыск подобного заведения не может дать какая-нибудь задрипанная районная прокуратура. Существует перечень заведений, для которых писан особый закон. Если вы об этом не знали, то, значит, вас только вчера нашли в капусте. Это мир богатых, Александр Борисович, — вздохнул следователь. — И нам со своим нелепым уголовным кодексом под мышкой там делать нечего. И даже, не побоюсь этого слова, вам. Обсмеют. А если соберете отмороженных омоновцев и ворветесь туда, потрясая какой-нибудь бумажкой, то уже завтра всех принимавших участие в акции с треском уволят, а вам создадут такие невыносимые условия, что закрытие агентства «Глория» покажется сущим пустячком.

— Впечатляет, — усмехнулся Турецкий. — И что же происходит в клубе?

— Вы будете удивлены, Александр Борисович, но ничего особенного, — сказал Борис, — это просто клуб для богатых людей, а также для тех, кто попал туда по протекции, скажем, богатого члена клуба. И ничего противозаконного не происходит — с точки зрения уголовного кодекса. С точки зрения административного, может быть. Но опять же, надо доказать, а кому это надо? Просто богатенькие развлекаются.

— Нет, я не спорю, если задаться целью, вы можете пробраться в клуб, — сказал Нагибин. — У вас же есть связи в Генеральной прокуратуре? Готов поклясться, что кое-кто из тамошней публики туда похаживает, отдыхая от трудов праведных. Все как везде, только более изысканно. Вы можете получить рекомендацию, заплатить астрономическую сумму, чтобы обрести членскую карточку, представить доказательства, что вы не какая-нибудь голытьба с миллионом долларов в кармане, а что у вас имеется под Тюменью парочка нефтяных скважин, или десяток казино в Лас-Вегасе, или коммерческий банк в Лондоне.

— Ерунда, — фыркнул Турецкий, — у наших мертвецов не было ни банков, ни скважин.

— Олег Петрович в свойственной ему манере преувеличивает, — отозвался Борис. — Просто наши потерпевшие произвели на кого-то положительное впечатление. Возможно, им частично оплатили членство. Или не было никакого членства, им могло и не понравиться в клубе. То, что вы нашли — еще не доказательство, что именно из «Эквилибриума» растут ноги.

— Не надо расстраивать Александра Борисовича раньше времени, — пожалел временного начальника Борис. — Итак, вы можете получить рекомендацию, заплатить сумму… Увы, список легальных удовольствий в наше время ограничен. Баня, девочки, бильярд, покер, гольф, девочки…

— Про девочек ты уже говорил, — проворчал Нагибин.

— Так в них, красавицах, весь смысл! — воскликнул Борис. — Там такие девочки, что… Приятель моего начальника… тьфу, наоборот, был под таким впечатлением…

— Мутантки, что ли? — проворчал Нагибин.

— Обычные женщины. Красавицы, воспитанные, умные, у каждой за плечами высшее образование, а то и не одно. Такая вот кладезь. Александр Борисович, мне показалось, что у вас глаза загорелись?

— Показалось, — огрызнулся Турецкий. — У меня жена — красавица, воспитанная, умная и с двумя высшими образованиями. Думай о работе, Борис.

— Гражданин начальник погрузился в глубокую задумчивость, — констатировал Нагибин. — Ситуация сложная, спору нет. Единственная ниточка ведет нас в клуб «Эквилибриум», дверка в который закрыта и заколочена гвоздями. Вижу два варианта — либо попробовать отыскать другую ниточку, либо…

— Либо сделать невозможное, — Турецкий поднял голову. — Что-то скучно стало жить, господа, не находите? Скажем решительное «нет» серым будням?

— Без меня, — загородился скрещенными руками испуганный Нагибин.

— Дерзайте, Александр Борисович, — поддержал Борис. — Сегодня пятница, и завтра клуб «Эквилибриум» открывает свои двери. А мы вас подстрахуем.

— Ну, ничего себе, — присвистнул Меркулов, выслушав необычную просьбу. — Я старый, больной человек, едва пришел в себя после тяжелейшей операции…

— Костя, не преувеличивай, у тебя богатырское здоровье. Ты просил меня расследовать преступление, от которого изжога у всей прокуратуры, и обещал любую помощь.

— В рамках разумного, заметь.

— У разума нет рамок, Костя. Сделай несколько звонков, провентилируй ситуацию. На сегодняшний день это единственная возможность хоть как-то продвинуться в деле. И не затягивай, начни это делать немедленно, прямо из палаты. Кстати, как у тебя дела?

— Спасибо, вспомнил, — проворчал Меркулов, — поживу еще, не волнуйся. Если не будут приставать с разными глупостями.

— Поработай, жду. Передавай привет капитанам.

Меркулов перезвонил через час, когда глаза уже слипались, и то, что происходило в телевизоре, с трудом откладывалось в голове.

— Ты меня подставил, — без преамбул заявил Меркулов, — спасибо огромное. В следующий раз проси что-нибудь реальное.

— Хорошо, — согласился Турецкий, — подождем до следующего раза. А пока, извини, я не собираюсь работать на пустом месте, лучше посплю. А потом сериал по телевизору посмотрю. А потом с женой схожу в ресторан. А потом на выходные махнем куда-нибудь в глушь с двумя ночевками…

— Вот только не надо меня шантажировать, — возмутился Меркулов. — Давай же, Турецкий, попроси еще меня о чем-нибудь этаком — знаешь, как это полезно для моего сердца?..

— Но вы же власть, — резонно возразил Турецкий. — А если не можете сделать такой пустяк, то какая вы, к черту, власть?

— Мы такая же власть, как и та, что учудила этот клуб, — резонно возразил Меркулов. — Там замешаны такие шишки… И в администрации президента, и в Совете Федерации. Если узнают, что мы поспособствовали твоему проникновению в этот вертеп…

— Вы должны быть мудрыми и изворотливыми, — напомнил Турецкий. — В ваших силах сделать так, чтобы в случае провала всю вину можно было списать на некоего Турецкого. Готов принять на себя ответственность. Думайте, Костя, думайте, время не стоит на месте. Я понимаю, что даже если меня там грохнут, никто ответственности не понесет. Стоит ли излишне драматизировать? Мы расследуем тройное убийство, или нет? Либо просто хулиганим? Мне не нужен членский билет на полгода, пойми. Я плевать хотел на тамошние удовольствия. Мне нужен один лишь вечер. Возможно, два. Пообщаться с людьми, найти нужного персонажа, который, я уверен, там работ тает…

— Есть более щадящий вариант, — проворчал Меркулов, — найти покладистого члена клуба, припугнуть его. Уж компромат найдем, и пусть поработает без прикрытия…

— Не прокатит, — возразил Турецкий. — Покладистого члена клуба вы можете, конечно, зарядить, — пусть прикроет, если возникнет нужда. Но работать я должен сам. Ты же сыскарь, Костя и понимаешь, как это должно происходить.

— Да гори оно все огнем! — разозлился Меркулов. — Что мне прикажешь с тобой делать, Турецкий? Ладно, жди звонка.

Меркулов вышел на связь в восьмом часу вечера, и голос его звучал так, словно его вызывал на ковер сам Господь Бог.

— Запомни, Турецкий, Генеральная прокуратура Российской Федерации к данной авантюре отношения не имеет. Попадешься — выкручивайся сам. И, ради Бога, не ставь на уши это законопослушное заведение, посещаемое исключительно добропорядочными людьми. Завтра, в субботу, к девяти часам вечера, некто гражданин Колбасьев, имеющий интересную биографию, но в данный момент честно трудящийся во влиятельной инвестиционной компании, организует твое проникновение в клуб. Охранникам — внешним и внутренним — будет велено пропустить некоего господина Ламберта, коммерсанта из Израиля, бывшего советского, а далее российского, гражданина…

— Послушай, Костя, я не юдофоб, я даже наоборот, но разве у меня на лбу написано?..

— Отставить, Турецкий. Настоящий господин Ламберт, если на то пошло, тоже не еврей, а гремучая помесь русака и голландца. Он сильно похож на тебя. Ну… может быть, не сильно, но похож. Уши такие же, — Меркулов засмеялся. — Я бы в твоем положении не выдрючивался. Делаем то, что можем. Прикажем стать индейцем, станешь индейцем. Водительскими правами господина Ламберта тебя снабдят, рано утром доставит мальчик на побегушках. А с паспортом, извини, перетолчешься.

— Сказанное следует понимать так, что «аутентичного» господина Ламберта за что-то прибрали органы и держат это в секрете?

— Ты почти угадал, — согласился Меркулов. — «Аутентичного» господина Ламберта, проворачивающего в Москве сомнительное дельце под патронажем одного лондонского короля недвижимости, вчера утром нашла мертвым его гражданская жена на «ближней» подмосковной даче. Только не задавай вопросов, Турецкий. Да, у нашего коммерсанта в России есть гражданская жена — или назови ее, если хочешь, «военно-полевой». В Израиле — законная, да и шут с ней. Итак, нашла, о чем немедленно стало известно компетентным органам, висящим на хвосте у Ламберта. Информацию засекретили, гражданскую жену изолировали. На сотовом у Ламберта работает автоответчик. Имеется мнение, что сутки-другие это шило в мешке можно утаить.

— А если убили его ребята, проводящие досуг в «Эквилибриуме»?

— Ламберта не убили. Он умер от сердечного приступа. Этот тип являлся членом «Эквилибриума», но не был там больше года. Охрана в клубе недавно обновилась, персонал тоже. Ламберта знают только бывалые члены, но с этим именем тебе нужно лишь войти в здание. Вошел, а там — король. Можешь представиться хоть Васей Пупкиным, хоть Брюсом Уиллисом, зависит от степени твоей легкомысленности. Внутри никто не будет просить тебя предъявить документы, если не нарвешься, конечно. Знакомься с людьми, веди себя непринужденно.

— Права хоть не липовые?

— А вот это тебя не касается, — отрезал Меркулов. — Нормальные права, — хихикнул он, — в темноте сойдут. И повторяю, если запалишься, выкручивайся сам, к официальным структурам не апеллируй. Не забудь соответствующим образом одеться. Побольше спеси, вальяжности. В восемь вечера за тобой заедет парень на «кайенне». Доедете с ним до парка, затем он испарится, ты сядешь за руль и… спасай тебя, Бог.

— Полагаешь, моя «ауди» для высокой миссии не годится? — проворчал Турецкий.

— Издеваешься? — воскликнул Меркулов. — Для такой миссии даже «порш-кайенн» — «Запорожец». Но, извини, ручной сборки «феррари» выделить не можем, жирновато будет. Все, Турецкий, слышать тебя больше не хочу…

Все это было каким-то дурным сном с оттенком голливудской криминальной драмы.

— Бондушка ты мой, — приговаривала Ирина, оправляя на муже отглаженный костюм. — Глазам поверить не могу, Турецкий, ты почти идеален. Сегодня все женщины будут твои. До чего я докатилась, господи, собственными руками снаряжаю мужа в бордель. Ты уж сильно там не увлекайся, хорошо? Учти, я буду волноваться…

— Александр Борисович? — раздался в телефоне мрачный мужской голос. — Карета подана, можете выходить…

Черный «кайенн», загородивший проезд «простым смертным», действительно производил впечатление. Упитанный шофер с бритым черепом мазнул пассажира равнодушным взглядом, прежде чем включить зажигание. С трудом преодолевая узкие повороты, машина выбралась со двора, влилась в поток транспорта. На Ленинградском шоссе была пробка, но не такая, чтобы позволить себе вздремнуть. Перед парком Дружбы водитель остановил машину. Буркнул:

— Садитесь за руль.

— А в клубе не зададутся вопросом, почему я без охраны? — улыбнулся Турецкий.

— Не зададутся, — отозвался сопровождающий, выбираясь из машины. — Сюда многие приезжают без охраны, — он помедлил, — потому что стыдно. Удачи вам.

— И вам, — вздохнул Турецкий, перебираясь на соседнее сиденье. «Почему мне не стыдно?» — подумал он.

— Постарайтесь не лезть на рожон, — добавил крепыш. — Ни одному мертвецу еще не удавалось выиграть гонку.

А вот здесь Турецкий мог бы поспорить. В двадцатых годах английского жокея сердечный приступ настиг во время забега. Но лошадь, на которой он повис, все равно пришла к финишу первой. Англичанин стал единственным в мире мертвым жокеем, которому посчастливилось выиграть скачку. Человек без имени растаял в сумеречной дымке, Турецкий перевел дыхание, стал настраиваться. Авантюра как-то подозрительно попахивала. Лучше всего настроиться на философский лад. Все, что в жизни происходит, происходит не зря. Главное, правильно понять и воспользоваться. В этой странной машине он чувствовал себя в безопасности. Слева от дороги простирался парк. Справа — невысокие мглистые строения. В отдалении гремела музыка, изредка мимо припаркованной «кареты» проезжали машины. Проследовала, громко смеясь, компания подвыпившей молодежи. Поколебавшись, он извлек телефон, посмотрел на часы — без трех минут девять.

— Слушаем вас внимательно, Александр Борисович, — как-то сочувственно вымолвил Виллис.

— Вы где?

— На улице Лавочкина. Сидим в «четверке» Нагибина, переругиваемся. Отсюда до клуба «Эквилибриум» метров двести. Он где-то за деревьями. Вы уже готовы совершить главную в жизни ошибку?

— Может, помощь требуется, Александр Борисович? — послышался хриплый голос Нагибина.

— Хочешь помочь мастеру, отойди и не мешай, — усмехнулся Борис.

«А хочешь помочь дураку — сам дурак», — подумал Турецкий.

— Продолжайте сидеть. Из машины ни ногой. Твой телефон, Борис, у меня на «быстрой» кнопке. Могу не ответить, но по шумам в трубке сам уж сделай вывод. Подъезжайте насколько возможно, ближе, а далее по ситуации. Но лучше не палиться. Удостоверения оставили дома? Ну, все, пожелайте мне удачи. Мысленно.

— Удачи вам, Алекса…

— Я сказал, мысленно!

Он плавно тронул машину, проехал мимо парка, прижимаясь к правой полосе. Любой гаишник, глядя на такое недоразумение, задался бы резонным вопросом: и куда это мы, такие красивые, крадемся? За бортом осталось озеро. Не доезжая до Лавочкина, он повернул налево, проигнорировав «кирпич» на въезде в зеленую зону. Очертились контуры опущенного шлагбаума.

— Господин Ламберт? — возник по левую руку размазанный силуэт. Он опустил стекло до упора. Лицо охранника пряталось во мраке, только контур на фоне деревьев и уплотняющихся сумерек.

— Так точно, любезный, — шутливо откозырял Турецкий. — Я могу проехать?

Тонкий луч фонарика как-то стыдливо осветил его лицо. Уместно ли возмутиться? Пока он думал, свет сорвался с лица, побежал по салону.

— Прошу прощения за неудобства, господин Ламберт, не могли бы вы показать документ?

Раздраженно кряхтя, он полез за пластиковой карточкой. Клякса света лизнула протянутый документ.

— Спасибо, все в порядке. Проезжайте, господин Ламберт.

Бесшумно приподнялся шлагбаум. Машина покатилась в сумерки…

Он долго плутал по аллейкам, выбрался на открытую площадку, озаренную красноватым светом фонарей. Фары осветили несколько машин на парковке. Меркулов не соврал, на фоне оных сверкающий «кайенн» смотрелся весьма посредственно. Он въехал на парковку задним ходом — старая воровская привычка: чтобы сподручнее было удирать. Покосился на спортивный «Ламборджини», стоящий по соседству, на внедорожник «мерседес» последней модели, приютившийся за «Ламборджини», закурил. Пять машин на парковке — помимо «порше». Столпотворения в клубе, надо полагать, не было. Асфальтированную площадку окружали деревья. Не хватало маскировочной сети над головой…

Сюда не долетали звуки города, хотя город находился где-то рядом. Двухэтажное строение, призванное, по замыслу архитектора, олицетворять что-то эклектичное, стояло в глубине открытого пространства. Освещались мраморные ступени крыльца, приземистые колонны, витиевато расписанный фасад. Свет за окнами маскировали плотные шторы. Турецкий докурил сигарету, выбросил в подвернувшуюся урну — такое ощущение, словно она сама подъехала к нему на колесиках…

Свет фар прорезался за деревьями — к клубу подбиралась еще одна машина. Значит, скоро их на парковке будет семь… Он направился к крыльцу. Куда бы деться от этого мерзопакостного чувства, что удавка сжимается вокруг горла…

— Здравствуйте. Господин Ламберт? — из-за колонны выступила еще одна неясная тень. Турецкий достал удостоверение мертвого человека.

— Проходите, пожалуйста. Нам уже сообщили, что вы здесь. Желаем приятного отдыха… — открылась дверь из черного дерева и витражного стекла.

Небольшой вестибюль был озарен не раздражающим теплым светом. Он причесался перед огромным зеркалом в позолоченной раме, поспешил удалиться, пока вестибюль не заполнили завсегдатаи. Короткий коридор с канделябрами — не стилизациями, в них горели восковые свечи. Зал утопал в полумраке — похоже на ресторан, но между столиками приличное пространство, каждый столик снабжен осветительным прибором, яркость коего можно поддерживать по усмотрению. За отдельными столиками сидели мужчины в костюмах, дамы с пышными прическами в дорогих нарядах. Доносился приглушенный говор, тихий смех. В глубине зала просматривалась барная стойка, алкогольное изобилие на полках. Шевелилось тело бармена…

Он шел, как по ватному облаку, лавируя между столиками. На него украдкой косили большие женские глаза, очерчивались и пропадали глубокие декольте с интересным содержимым, неприязненно глянул полный лысый господин.

— Такой вот анекдот, милочка… — бубнил любитель повеселить даму, — у нашей служанки странные привычки. Она никогда не откроет шкаф, предварительно не постучав и не спросив, есть ли там кто-нибудь…

— О, приветствую, дружище! Сколько лет, сколько зим! — дорогу пересекла явно не супружеская пара. Еще один «колобок» убрал руку с осиной женской талии и чуть не полез обниматься. Турецкий напрягся. Как писала Джоан Роулинг, нужно обладать достаточным мужеством, чтобы встретить врагов. Но не меньшим мужеством надо обладать, чтобы встретить и друзей. — Как дела?

— Спасибо, хорошо, — сдержанно улыбнулся Турецкий, похлопав «претендента» по спине. — А у вас как жизнь? Надеюсь, не стоит на месте?

— Эх, — дыхнул «колобок» коньячным выхлопом — как говорится, жизнь проходит, а выводов все нет, — он заржал над заезженной шуткой. — Давненько вас что-то не видно, дружище. Все дела, дела?

— Ох, как вы правы, — в тон ему отозвался Турецкий. — Дел в последние месяцы прибыло просто неимоверно. Кризис, проблемы, приходится крутиться, не до развлечений…

— Нужно успевать, — «колобок» похлопал по мягкому месту сопровождающую его куколку с огромными карими глазами. — Слышали новый анекдот про кризис? Ситуация в стране настолько тяжелая, что женщины теперь выходят замуж по любви. Будьте бдительны.

Куколка прыснула, зажала ротик ладошкой. Турецкий вымученно улыбнулся.

— Ну, будьте здрасьте, у нас еще дела, — заторопился толстяк. — Очень приятно было повидаться, — он подтолкнул девушку, та украдкой подмигнула Турецкому. Странная парочка заструилась к выходу из зала. Сомкнулись за ними плотные бордовые шторы — «влюбленные» убыли за кулисы. Турецкий недоуменно посмотрел им вслед, двинулся дальше.

— Добрый вечер, — склонился в подобострастном поклоне вышколенный официант. — Как поживаете?

— Спасибо, милый, все хорошо.

Официант потек дальше, маневрируя между пустыми столиками.

— О, как мы рады вас снова видеть, — расплылся в улыбке явно не страдающий нехваткой хлеба насущного бармен.

Взглянул украдкой: фигура Турецкого была ему незнакома. Как, впрочем, и предыдущему толстяку, — просто настроение у того было хорошее. Турецкий сел с краю, чтобы все видеть, а самому не бросаться в глаза.

В роскошно оформленном зале царила атмосфера напыщенного светского салона. Приглушенный свет, не режущий глаза, неназойливая обслуга в бежевых ливреях. У задрапированного окна мужчина с внешностью преуспевающего банкира «потчевал» даму в золотистом облегающем платье. Парочка мирно беседовала. Дама преданно смотрела спутнику в рот, тот что-то негромко вещал, ловко манипулируя столовыми приборами и отправляя в рот микроскопические кусочки еды. Дама тоже ковырялась вилкой в тарелке. В другом конце зала любитель анекдотов — в дорогом костюме, с гладко выбритым черепом — подливал даме вина. Дама заливисто, но негромко смеялась, мужчина смотрел на нее с тщательно скрываемой жадностью. Далее в полумраке сидела еще одна парочка — лампа за их столиком не горела, наблюдалась возня, — судя по всему, особь мужского пола давала волю рукам.

— Давненько вас не было, — с сомнением произнес над ухом бармен. Турецкий вздрогнул.

— Да, любезный, на днях вернулся из Хайфы. Почти год не был в Москве… А я вас не помню, вы новенький?

— В общем-то, да, — смутился бармен. — Извините. Меня приняли сюда на работу примерно полгода назад. А до этого работал в ресторане «Баварский двор» на Маросейке.

— О, вам, видно, дали хорошие рекомендации, если приняли в «Эквилибриум».

Бармен зарделся.

— Да, у меня высокая квалификация. Я занял первое место на состязаниях барменов… вернее, выиграл в восьми номинациях из девяти возможных… и мне предложили перейти в «Эквилибриум». Здесь очень хорошее место.

— Я в курсе, — усмехнулся Турецкий. — Единственное место в безумном городе, где можно провести несколько приятных часов. А в какой номинации ты не выиграл?

— В забеге на триста метров с коктейлем на подносе. Немного пролил… Вам что-нибудь налить?

— Начнем с кофе, не возражаешь? Только не бегай с ним, хорошо?

— О, конечно… — бармен отправился колдовать над странной машиной из хрома и позолоты, отчасти напоминающей самогонный аппарат, но, видимо, являющейся банальной кофеваркой.

— Кофе — это забавно… — прозвучал откуда-то сбоку скрипучий мужской голос. — Вы знаете, любезный, что кофе — самый продаваемый в мире товар? После бензина.

Турецкий покосился на звук. Господин сидел на краю барной стойки, где обрывалась зона света. Он, по-видимому, скучал. А может, расслаблялся, получая удовольствие от своей скуки. Перед ним стояла рюмка с коньяком, из которой он потягивал мелкими глоточками. Господину было в районе пятидесяти, коротко стриженный, седоватый, с неглупым лицом.

— Приветствую вас, — учтиво кивнул Турецкий. — Всегда по недомыслию считал, что самый продаваемый товар — это хлеб.

— Увы, статистика неумолима, — ответствовал господин. — Имеются, стало быть, на нашем шарике такие места, где не едят хлеб, зато изводят бензин и тоннами поглощают кофе. Рад вас видеть. Зовите меня сегодня Феликс.

— А меня сегодня зовите Крисом, — откликнулся Турецкий.

— И то правильно, — хмыкнул господин. — Какое нам дело, как нас на самом деле зовут? — он приложился губами к рюмке. — Чем занимаетесь, если не секрет?

— Инвестирую помаленьку, — признался Турецкий.

— Полезное дело, — согласился господин. — А я все больше металлопрокат, трубы, рудные и железистые месторождения. Представляете, какими тяжестями приходится ворочать? — господин улыбнулся и залпом осушил стопку, решив ее не мучить. — К черту дела. Ни слова о делах…

Это было замечательное предложение. Что бы вразумительного рассказал Турецкий о своих «инвестиционных» проектах? И что бы он стал делать, если бы его попросили произнести несколько фраз на иврите?

— Давно ходите в этот клуб?

— Давно не хожу, — улыбнулся Турецкий. — Год уже здесь не был. Кстати, здесь ничего не изменилось.

— А я второй месяц, — господин, назвавшийся Феликсом, широко зевнул. — Островок стабильности, что вы хотите. Вы обратили внимание, какие здесь бесподобные девочки?

Он не был железным человеком, обратил внимание. Куколка, общавшаяся с господином банковской наружности, была чудо как хороша. Одна улыбка тянула миллиона на четыре. Парочка закончила трапезничать, джентльмен поднялся, подал даме руку. Оба степенно двинулись к выходу, пропали за бордовыми шторами. «Все они там будут», — почему-то подумал Турецкий. Завершила разминку и возившаяся в сумраке пара. Выбрались на свет: мужчина был подтянут, явно не гнушался посещением спортзала, женщина походила Джулию Робертс в молодые годы. Видимо, существуют любители огромных женских ртов, способных на чудеса…

Излишне говорить, что парочка скрылась за бордовыми шторами. В зале остались двое. Умопомрачительная блондинка продолжала с жадностью выслушивать треп любителя анекдотов. Возможно, в разговоре он был сильнее, чем в сексе. Девочка понимала, усердно делала вид, что любит ушами. Положила руку на костлявую длань собеседника, стала ласково ее поглаживать. На лбу мужчины блестели капли пота.

С улицы возник еще один господин — полы пиджака едва сходились на круглом животе. Розовощекий, с сигарой во рту, он повертелся у входа, стал протискиваться к столику посреди зала. Как по мановению волшебной палочки, из кулуаров вылупилась пышногрудая шатенка в «эксклюзивном», отливающем изумрудными блестками платье, поплыла наперерез господину. У каждого члена клуба здесь, видимо, была собственная «сотрудница» — увидев даму, господин с пузом подбоченился, старательно втянул живот, заулыбался ковбойской улыбочкой. Распростер объятия, красотку с радостью в них утонула. Изготовился официант с коленкоровой книжкой меню. За помпезным арочным входом мелькнул бдительный глаз охранника.

Появились еще двое, но не с улицы, а из двустворчатых дверей в глубине зала. Господин с черепом и бородкой Владимира Ильича Ленина предпочитал женщин с широкими бедрами (о вкусах, как известно, не спорят), и такая нашлась в заведении — при взгляде на эту пышную особу с фигурой шахматной королевы и лицом профессиональной соблазнительницы потекли бы слюнки даже у засохшего дуба. Казалось, она раздета, облегающее платье телесного цвета совершенно не бросалось в глаза.

— Ох, уж эта Софья… — поцокал языком человек, назвавшийся Феликсом. — Ураган, не женщина. Вот смотришь на нее и не можешь избавиться от мысли, что ее платье просто растворится с последним ударом часов.

— А вы не слышали, что британские дизайнеры изобрели растворимое платье? — поддержал беседу Турецкий. — В назначенный час оно просто исчезает.

— Здорово! — восхитился собеседник. — Волшебство?

— Наука. Соткали из прозрачного полимера на основе поливинилового спирта — ну, вроде того, из которого делают растворимые пакетики для стиральных порошков. Вечер носишь одноразовое платье, потом бросаешь его в воду, и то, что выпадает в осадок, можно снова пускать в переработку. Скажем, сделать из него пластиковую бутылку.

— Никогда о таком не слышал, — признался Феликс, провожая глазами парочку.

— Сей достойный господин вам знаком? — поинтересовался Турецкий, кивая на типа, косящего под вождя пролетариата.

— Прибалт, — отозвался Феликс, — по фамилии Тыняу. Занимается неизвестно чем, но бабла у него — как в Форт-Ноксе. Люди говорят, что он мафиози, но правоохранительные органы почему-то не верят. Знаете, какая самая страшная мафия в мире? — Феликс грубо засмеялся. — Эстонская. Человек умирает своей смертью, но в постоянном ожидании страшного конца.

Пара степенно проследовала через зал, растворилась за бордовыми шторами.

— А вы один? — спросил Турецкий.

— Осматриваюсь, — хмыкнул Феликс. — Возможно, со временем поднимусь наверх, найду Катрин. Вы были в здешнем бассейне?

— Давно, — улыбнулся Турецкий. — И в бильярдной, и в прочих местах, где можно славно провести время.

— Ах, Катрин, — мечтательно пробормотал Феликс, — у нее такие умелые руки…

«Дояркой работала», — подумал Турецкий.

Когда он оторвался от пахучего напитка, Феликса под боком уже не было. Колыхнулась шторка, ведущая в «нумера»…

В последующие полчаса Турецкий бесцельно слонялся по заведению. На него вопросительно посматривал персонал, задела плечом и извинилась хорошенькая горничная со стопкой белья, стрельнула глазками, умчалась по неотложным делам. В обитой бархатом бильярдной одинокий член клуба с маловыразительным лицом тупо гонял шары. Знаком предложил Турецкому присоединиться, но тот уверил, что не хочет мешать, тихо удалился. В бассейн и прочие сауны идти не хотелось: любоваться на голые тела нуворишей и их партнерш? Пора уж приступать к выполнению своих обязанностей, пока не получил коленом под зад…

— Минуточку, любезный, — в полутемном переходе, где ковры на полу скрадывали звук шагов, он заступил дорогу молодому человеку в бежевой униформе. — Позвольте вопрос?

— Да, сударь, как вам будет угодно, — служитель заведения сделал заячью стойку.

— Вы знаете, я не был в вашей юдоли скорбный год, — сокрушенно вздохнул Турецкий. — И не могу найти одного человека. Девушку зовут Жанна, вы мне не поможете? Это такая очаровательная леди…

— О, вы правы, — согласился служитель. — Жанна несравненна. Но вынужден вас огорчить, сударь, Жанна сегодня не работает, у нее выходной. Завтра тоже выходной. Она появится только послезавтра.

«Замечательно, — подумал Турецкий. — Все труды насмарку».

— А вы уверены, что мы говорим об одной и той же Жанне?

— Разумеется, сударь, — работник покосился на него как-то странно, начал выказывать первичные признаки нетерпения. — Женские имена в нашем клубе не повторяются. Иногда мы вынуждены использовать псевдонимы, вы не знаете? Грета, Пенелопа, Джуди. Все девушки разные, вы можете подобрать себе партнершу сообразно вашим предпочтениям, и не только по внешним данным. Смею вас уверить, интеллектуальный коэффициент у той же Пенелопы…

— Глотала энциклопедии, ожидая своего Одиссея, — усмехнулся Турецкий. — Увы, любезный, но мне нужна одна лишь Жанна.

— Странно, сударь, — пожал плечами работник. — Вы не были у нас год, а Жанна работает месяцев семь-восемь…

— А вот это, любезный, не твоего ума дела, — Турецкий нахмурился. Работник согласился:

— Безусловно, сударь, это дело не моего ума. Желаю вам приятно провести вечер. Приходите еще и послезавтра, Жанна непременно будет. Если вы предварительно известите нашего администратора, сделаете заявку на Жанну…

— Очень жаль, любезный, но завтра я буду в другом полушарии. У кого я могу узнать адрес интересующей меня особы?

— Так не хочется вас огорчать, сударь, — служитель сделал губы бантиком, предварительно их облизнув, — но, боюсь, адреса наших работников мы не даем. Такая политика заведения, сударь.

— Хреновая политика, — огорчился Турецкий. — Впрочем, это не твоя вина, дружок.

— Позвольте, я пройду? — парень настроился бежать.

— Еще минутку, — Турецкий вынул из кармана фотографии убитых, посмотрел по сторонам. — Ну-ка, взгляни внимательно, дружок. Тебе знакомы эти лица?

Парень глянул испуганно на развернутые веером снимки, сглотнул.

— Простите, сударь, у меня могут быть неприятности…

— Обязательно будут. Если не сделаешь, о чем прошу. Операция Интерпола, если ты о чем-то проболтаешься…

— Я так и знал, что нарвусь… — парень сделал такое лицо, словно похоронил любимого кота. — Господи, меня же уволят, где я еще найду такую работу!

— Стоп, — сказал Турецкий. — Прекращай ныть, живо отвечай на вопросы, расходимся правыми бортами, и ты продолжаешь работать. Быстро, парень, быстро, чистую правду, не жди, что кто-то появится. Это не спасет тебя, а угробит.

— О, боже… Но я действительно не знаю, где живет Жанна…

— Смотри на снимки.

— Да, эти люди у нас были…

— Не врешь?

— У меня хорошая зрительная память, сударь… Месяц или пару месяцев назад… Вот этот господин, — он ткнул в физиономию Пожарского, — общался с Жанной, я видел их в…

— В темном зале ресторана, — торопливо закончил Турецкий. — Остальные?

— Вот этот заходил с Жанной в комнату, — парень боязливо коснулся пальцем снимка Эндерса. — Помню его, он был такой веселый, рыжий, очень рассмешил чем-то Жанну…

— Ладно, хватит, — Турецкий оглянулся, спрятал снимки. — Возвращаясь к первому вопросу: что нам делать, любезный, с адресом Жанны? Имеются мысли? Учти, чем дольше мы тут стоим, тем весомее угроза твоего отчисления.

— О, господи… — парень решился. — Поговорите с Изабеллой. Это такая кукла с карими глазами. Они дружат с Жанной… во всяком случае, не очень ненавидят друг дружку. Изабелла точно знает, где живет Жанна, и пусть не свистит, что не знает. Только ради бога, не ссылайтесь на меня. Обещаете?

— Охотно. Где найти эту… Изабеллу?

— Поднимитесь на второй этаж. Но для этого вам нужно спуститься в зал… — парень ткнул подбородком. — Здесь довольно сложные переходы… Комната номер пять — она там с клиентом. По крайней мере, минут двадцать назад они уединились в пятом номере. Но беспокоить их нельзя, это строжайше запрещается правилами…

— Разберусь. Гуляй, парень, — Турецкий уступил дорогу. — И никому ни слова, иначе будет тебе несчастье.

И вновь он плутал по запутанным переходам. Прокрался мимо гостиной, выдержанной в чопорном английском стиле, откуда проистекал аромат благородного табака и неторопливая мужская речь. Сунулся из всепобеждающего любопытства в темное помещение, где горел экран, и умопомрачительно стонала специально обученная женщина. Спустился в зал, прошел мимо стойки, подмигнув бармену.

— Скучаете, сэр? — уважительно поинтересовался бармен.

— Что вы, просто плаваю по волнам памяти…

Раздвинув бордовые шторы, он испытал нечто вроде волнения. Ну что ж, Интерпол, так Интерпол. Поднялся по деревянной лестнице, оснащенной приятными на ощупь перилами. Коридор, озаренный неярким светом, расслабляющая «деревянная» обстановка. Как-то странно — чтобы прочитать номер на бронзовой табличке, нужно отогнуть сначала шторки… Он занес руку, чтобы постучать, но передумал — не самое взвешенное решение. Приложил ухо к двери, прислушался. Посмотрел по сторонам. Коридор пустой, в «самом ответственном» крыле здания качественная звукоизоляция. На двери еще одна табличка: «Не беспокоить». Исходя из логики вещей, не исключено, что дверь не заперта. Он плавно на нее нажал — та поддалась. Он нажал сильнее. Темнота. И снова странно — за дверью те же шторки. Интим, как говорится, гарантирован.

Он мялся в нерешительности. Ждать, пока богатенький буратино насытит свою страсть и покинет помещение, а потом ловить Изабеллу? Но ждать можно до утра, вдруг им вздумается вздремнуть? Каждая минута, проведенная в заведении, снижает шансы на благополучное бегство. Он протиснулся внутрь. Оказавшись в темноте, прикрыл за собой дверь, высунулся из-за шторки. Номер, кажется, двухкомнатный, все самое интересное происходит в смежном помещении, разумеется, за шторами. Здесь было уютненько, в некотором роде гостиная: мягкая мебель, домашний кинотеатр, зеркальный бар. В соседней комнате скрипела кровать, судорожно сопел мужчина, тяжело дышала женщина.

— Милый, отдохни… — шептала партнерша. — Отдохни, не торопись, и тогда у тебя все получится… Ты же сильный, ты справишься…

Кажется, у мужчины были проблемы. Он еще яростнее засопел, затряслась кровать.

— Дорогой, не спеши… — вещал приятный голос разума. — Я никуда не убегу… Я все понимаю, у тебя был трудный день, неприятности на работе, скандалы в семье… Отдохни, а потом я все сама сделаю…

Наступила тишина. Потом кровать еще раз скрипнула, послышался стук — мужчина сбросил ноги на пол.

— Мать их, почему у них так все скрипит? За что я плачу деньги?.. Подожди минутку, любимая, я сейчас вернусь…

Турецкий отступил за штору, оставив «смотровую» щель. Из спальни выкатился низенький «колобок» — тот самый, что лез к нему обниматься в «обеденном» зале. Физиономия расстроена, волосы дыбом, всунул руки в рукава халата, зашлепал через гостиную, скрылся в узком коридоре, ведущем в санузел. Скрипнула дверь, задвинулся шпингалет с обратной стороны. Более подходящего случая выдумать было невозможно. Меньше всего хотелось поднимать тарарам.

«Авантюрист же ты, Турецкий…» — он выбрался из-за шторки, на цыпочках вышел на середину комнату, заглянул в спальню. Дама помалкивала, просматривался уголок кровати и голая ножка, поигрывающая пальчиками. Турецкий юркнул в коридор, в котором было две двери — туалет и ванная комната. Узкий аппендикс оканчивался тупиком. Судя по кряхтению, постоялец обосновался в туалете. Задвижка, к огромной радости имелась и на внешней стороне двери. Турецкий приподнял хомуток, тихо вставил шпингалет в гнездо. Пересек гостиную, сказал:

— Тук-тук, — вошел в спальню и прикрыл за собой дверь.

Кукла с большими влажными глазами явно скучала, рассматривала собственные ноготки. С этой минуты ей скучать не пришлось.

— О, дорогой, ты так изменился… — промурлыкала она, смерив Турецкого оценивающим взглядом.

Подумала и натянула на себя скомканную простыню. Ей-богу, так было лучше. Продолжай она лежать вся такая зовущая, продуктивного разговора бы не получилось.

— Рад, Изабелла, что у тебя есть чувство юмора, — буркнул Турецкий, присаживаясь на стоящий в отдалении стул.

— Про секс втроем мы вроде не договаривались, нет? — на всякий случай спросила кукла.

— Нет, виноградная моя, я очень огорчен, — Турецкий добродушно улыбнулся. — Приступим к делу, не возражаешь? Я не ошибся номером, не собираюсь тебе навредить, работаю в Интерполе, а твой дружок заперт в туалете. Через минутку-другую он сделает свои дела и начнет стучаться, крайне удивленный, почему ты его заперла. Можешь представить это шуткой, ну, вроде такой сексуальной игры… хотя игра довольно странная, м-да.

— А жалко, — вздохнула девица, принимая сидячее положение. Простыня скользнула с плеча, подчиняясь закону тяготения, обнажились вполне даже миленькие прелести. — Жалко, — повторила девица, — ты очень видный мужчина.

— Да, мне говорила об этом жена. Натяни, пожалуйста, простыню. Твои прелестные формы сводят меня с ума, я отвлекаюсь от работы. Нет, пойми правильно, ты чертовски соблазнительная штучка…

— Мне тоже об этом все говорят, — она вернула простыню на место.

— Фактически мне нужно от тебя лишь одну фразу, — сказал он. — Адрес твоей подруги Жанны. Не в службу, а в дружбу — поможешь?

— Живописная, двадцать пять, квартира четыре, — пожав плечами, сказала Изабелла. — Северо-западный административный округ.

— А здесь какой? — не понял он.

— А здесь Северный.

— Спасибо, — неуверенно сказал он. — Так просто?

— А что здесь сложного? Проезд всеми видами транспорта, за исключением метро. Звенигородское шоссе, Звенигородский проспект, проспект маршала Жукова… Путь неблизкий, но ты же справишься? А в чем проблема, красивый мужчина? Она что-то натворила?

— Скажу тебе честно, Изабелла. Не знаю. Скорее всего, сама Жанна ни в чем не виновата, просто кому-то не понравилось ее общение с некоторыми парнями из ее клиентуры. Не говори ей об этом, хорошо? Тебе нужны неприятности?

— Не скажу, — пожала плечами Изабелла. — Не нужны. Разве я похожа на дуру? А что за парни?

Господин, засевший в туалете, сделал там свои дела, спустил воду и собрался покинуть помещение. Дверь не поддалась, несколько мгновений он озадаченно размышлял, потом толкнул ее еще раз. Дверь опять не поддалась.

— Вот эти, — Турецкий бросил на постель фотографии. Девица прислушалась к звукам, доносящимся из санузла, взяла снимки, стала их перебирать.

— Эй, дорогая! — послышался смущенный глас вопиющего в сортире. — Здесь, кажется, что-то заклинило! Ты не можешь мне помочь?

— Сейчас, милый! — крикнула Изабелла. — Достал, придурок немощный… — сказала она потише и вернула снимки Турецкому. Простыня опять свалилась с маленьких грудок.

— Ну, е-мое… — всплеснул руками Турецкий.

— Прости, — хихикнула девица, натягивая простыню. — Не могу за всем уследить. Были такие ребята в нашем заведении. Может, месяц, может, два, может, три тому назад. А может, недавно. По-моему, кого-то из них она возила к себе домой. Если не всех.

— Зачем? — не понял Турецкий.

— Экий ты недогадливый, — крякнула девица. — А мог бы догадаться. Ну, посуди сам. Зарплата в «Эквилибриуме» — три с половиной килобакса. Плюс что-то на тряпки, что-то на такси, фирма гарантирует безопасность в рабочее время, полный соцпакет, все такое. Да, это немного больше, чем получает школьная учительница в провинциальном городке, но с нашими-то запросами…

— Эй, дорогая! — заколотился в дверь толстяк. — Ты где? Выпусти меня отсюда!

— Уже бегу, милый! — крикнула Изабелла. — Вот только тапки найду!.. Мы изредка практикуем такие запретные фокусы. Надеюсь, ты не выдашь наш секрет? Если ты очень понравишься клиенту, то можно предложить ему нанести визит к тебе домой — за отдельную, разумеется, плату. Покувыркаешься с ним на квартире часа четыре, клиент, довольный, уходит, а тебе, глядишь, еще тысчонка-другая перепадет.

— Я понял, — кивнул Турецкий. — Жанна возила этих мужиков к себе домой?

— Ты доволен тем, что вытянул из меня? — лукаво склонила головку девица.

— Приемлю, — с важностью патриарха кивнул Турецкий, — спасибо тебе.

— Эй, крошка, ты с кем там разговариваешь? — почувствовал неладное запертый в туалете. И забился в дверь. — А ну, открой, эй, слышишь! Что там происходит?!

— Надо же, какой ушастый, — поморщилась девица. — Бегу, милый, уже бегу! Спотыкаюсь и падаю… Ладно, мужчина, тебе пора. Жалко, конечно…

— Ты же выкрутишься? — Турецкий с сомнением покосился через плечо.

— Не сомневайся, все будет хорошо, — девица выбралась из постели, обвила его за шею мягкими теплыми ручонками, поцеловала в щеку. — А то заходи, когда будешь не на работе. Знал бы ты, как мне осточертели эти толстосумы — толстые, напыщенные, ни черта не могут…

Закружилась голова. Он с достоинством выдержал «нападение», начал отступать на заранее очерченные позиции…

Он сделал все, что мог. Осталось с достоинством удалиться. Глянул на часы — одиннадцать вечера, надо же, как время пролетело. Покинул уютный номер, в котором мир и спокойствие нарушала лишь неистовая долбежка в дверь, торопливо прошагал по коридору, спустился в зал, выбрался из-за бордовых шторок. И только сейчас почувствовал, что вспотел так, что рубашка прилипла к спине. Сердце колотилось. Ничего, он справился — это главное…

В «темном зале ресторана» все оставалось без изменения. Звучала приглушенная инструментальная музыка. Пар за столиками прибыло, но зал не производил впечатления переполненного. Бармен орудовал полотенцем, ловко протирая фужеры. Нужно было срочно снять стресс. Турецкий направился к пустой стойке. Бармен приветливо улыбнулся.

— Коньячка сделай. Маленькую.

— Непременно, — великодушно отозвался бармен. — Вам какого? Дагестанского трехлетней выдержки, армянского — пятилетней, французского — времен наполеоновских войн? Коньяк становится лучше с возрастом…

— Я знаю, — перебил Турецкий. — Чем старше я становлюсь, тем больше он мне нравится. Сделай любой, да поспеши.

Бармен пожал плечами, поставил стопку, плеснул из бутылки. Турецкий выпил, крякнул, двинул к выходу. Мужчины неодобрительно косились на его подтянутую фигуру, женщины с интересом стреляли глазками. Обратная дорога должна казаться короче, но правило не работало: зал казался бесконечным, столики с людьми выплывали из полумрака, им не было конца. Шторки, за которыми проглядывал бдительный глаз охранника, то приближались, то отступали. Нервы сдавали — он ускорил шаг, почти побежал, шагнул за проем, раздвинув шторы обеими руками. В фойе на этот раз было многолюдно — хихикали трое новоприбывших, какой-то тип, стоящий спиной, расчесывался у зеркала.

— С вами все в порядке? — участливо поинтересовался здоровенный секьюрити с миниатюрным приборчиком в ухе.

— Угу, — буркнул Турецкий, сворачивая к выходу. И вдруг мороз пробежал по коже, его остановил изумленный взгляд из зеркала… Он резко повернулся. Зря так сделал, нужно было уходить, не оглядываясь. Тип в добротном двубортном костюме, красующийся перед зеркалом, тоже повернулся. Оба недоуменно воззрились друг на друга.

— Детектив? — судорожно сглотнув, произнес молодой человек. — Какого черта вы тут делаете?

— Хм, а вы, похоже, пошли по стопам отца, Павел… Признаться, удивили.

Он обнаружил краем глаза, как насторожился «славянский шкаф», что-то прошептав в свой приборчик, как перестали хихикать, повернулись трое новоприбывших. Отпрыск убиенного Пожарского справился с замешательством, что-то, видимо, прочитал в глазах Турецкого, губы расползлись в злорадную усмешку.

— Да я-то, детектив, состою в членах клуба… Если угодно, продолжаю дело отца, в этом нет ничего криминального, а вот вы… Вы же не член клуба? Может, объясните, какого дьявола вы тут околачиваетесь? Почему я вечно вынужден на вас натыкаться? Сколько можно шпионить?

Молодой человек распалялся. Охранник сделался как-то ближе, продолжая бормотать в свой приборчик. Турецкий растерялся. Ситуация, конечно, зрела пикантная. Все в этой жизни к лучшему, возможно, но почему самым худшим из способов?

— Павел, заткнитесь, пожалуйста, — он понизил голос. — Вы же не хотите новых неприятностей? Я их вам обеспечу по самые гланды, клянусь…

Он развернулся и шагнул к выходу.

— Послушайте, охрана! — гаркнул Павел. — Я бы на вашем месте присмотрелся к этому человеку. Он попал сюда обманом! Это частный детектив Турецкий, он не имеет права здесь находиться, он никогда не был членом клуба!

— Мы тоже никогда не видели здесь этого типа… — подал голос кто-то из новоприбывших.

— Позвольте, уважаемый, давайте разберемся с этим недоразумением, — охранник с каменным лицом заступил дорогу. — Сейчас мы все выясним, и если недоразумение разрешится, принесем вам свои глубокие…

— Чушь! — рявкнул Турецкий. — Кого вы слушаете, любезный? Этот сосунок не успел похоронить отца, а уже рвется на его место… Моя фамилия Ламберт, вот мои документы, прошу прощения, но мне некогда… — Турецкий запустил руку во внутренний карман.

— Пожалуйста, ничего не делайте, — у охранника было чутье на чужаков, он перехватил руку Турецкого, несильно сжал ее. — Сейчас подойдут наши коллеги, они разберутся…

Жар ударил в голову. Удар в живот стал для охранника «сенсацией». Он свернулся пополам, изумленно выпучил глаза, Турецкий оттолкнул его, шагнул к выходу, до которого осталось метры. Но в дверь уже протискивался очередной работник службы безопасности. Турецкий попятился. Павел сделал робкую попытку его задержать. Но он занес кулак, и тот отшатнулся, словно током пронзенный, позеленел от страха. Остальные предусмотрительно расступились. Турецкий раздвинул портьеры, вошел в зал…

Он шел мимо столиков и чувствовал жжение в затылке. Обернулся. Верное решение: не нужно бежать, охранники не станут устраивать в клубе тарарам, пострадает реноме заведения, а искать новую работу в разгар клятого финансового кризиса — такая маета! Парень с приборчиком в ухе вошел в зал следом за ним. Он двигался по пятам, не очень быстро, но и не отставал. Что за привычка такая: бормотать в свой микрофон? Турецкий улыбнулся какой-то даме с жемчужным ожерельем на шее, сказал «извините, ради бога», задев мужчину, собравшегося встать. Жжение в затылке становилось нестерпимым. Он прошел зал, миновал стойку, кивнув бармену, как старому знакомому. Все тело уже чесалось, исходило жаром, когда он протянул руку к шторе. Обернулся, прежде чем шагнуть на лестницу. До охранника оставалось метров двадцать, тот тоже ускорял ход и как бы невзначай отогнул полу пиджака…

Фора в несколько секунд. Турецкий ворвался на лестницу, помчался вверх гигантскими прыжками. Пролетел мимо комнаты под номером пять. Эх, нанести бы повторный визит, извиниться перед дамой, отсидеться, а импотента-толстяка взять в заложники. Но так не хотелось подставлять хорошенькую Изабеллу. Он мчался дальше, вписался в поворот… и напоролся, как «Титаник» на айсберг, на парня из местных, которого уже допрашивал!

— Господи, это снова вы… — паренек отпрыгнул, начал усердно креститься: не понравилось ему выражение лица «работника Интерпола».

— Выручай, приятель, — Турецкий схватил его за грудки, встряхнул. — Где пожарный выход?

— Там, — работник ткнул пальцем в конец коридора. — Увидите две лестницы… вам нужна левая…

— Это общие слова, — он снова его встряхнул. — Конкретнее!

На лестнице уже грохотало. Кажется, преследователь был не один…

— Внизу будет указатель… — пролепетал парень. — Там рядом…

Турецкий мчался дальше, слетел по лестнице, выскочил на пятачок, куда сходились два коридора, завертелся. Парень не обманул: стрелка под лампой наглядно извещала, куда бежать…

Он вывалился в ночь глухую. Кто-то бросился на него сбоку, собираясь втиснуть обратно в здание, но он ударил ребром ладони по ключице. Охранник охнул от боли. Он оттолкнул обмякшее тело от себя, да еще и ногу занес тому за пятку, чтобы понадежнее упал. Надежнее уже некуда! Охранник потерял равновесие, покатился по ступеням. Отлетел на дорожку, остался лежать. Страх ударил в голову — что же ты натворил, Турецкий!

Он прыжком слетел с крыльца, нагнулся над поверженным секьюрити. Господи, живой!

И Турецкий бросился в темень, где едва различался кустарник. Влетел в какие-то колючки. Осталось обогнуть здание, пробраться на парковку и найти свою машину. А на крыльце уже шумели: двое или трое спрыгнули на дорожку, побежали в разные стороны…

Он рвался через местную флору, избегая открытых пространств. Прыгал от дерева к дереву, хоронился, слушал. Машин на парковке заметно прибыло, блуждали блики света, это охранники осматривали стоянку. Турецкий подкрался, встал за стволом развесистого дубка.

— Какая у него машина? — закричал кто-то.

— А хрен его знает! Спроси на первом посту.

Протяни он резину, и уж точно не вырваться.

До «кайенна» метров тридцать, нужно лишь добраться до него. А уж потом выяснять, в какое дерьмо посчастливилось вляпаться. Освещалась обратная сторона парковки, а там, где он прятался, по упущению администрации клуба, царила тьма. Он выбрался из-за дерева, на корточках подкрался поближе. «Ходишь, как тигр, — подумал он. — Тихо и на четвереньках». Вереница машин перед глазами, охранники, их всего двое. Крайний слева в выставке достижений зарубежного автопрома — черный, как сажа, «мерседес». Хорошая машина, единственный недостаток — взрывается часто. Турецкий вывернул из земли увесистый комок дерна, прикинул расстояние, прочие факторы, влияющие на точность попадания и размахнулся…

Комок влепился точно в капот «мерседеса»! Взвыла сигнализация. Возбужденные охранники бросились на шум. Турецкий — в другую сторону. Сполз с бордюра, бочком протиснулся к «кайенну», стараясь не задеть соседний «Ламборджини», вынул ключ. Как чувствовал, что лучше не ставить машину на сигнализацию! Он втиснулся в салон, запустил двигатель: тот заработал почти бесшумно. Охранники продолжали прыгать вокруг орущего «мерседеса», не подозревая, где подвох.

Турецкий выкатился с парковки, не включая фары. Но убраться незамеченным было задачкой недостижимой. В спину уже орали. Кто-то бросился наперерез. Он вильнул в сторону, чтобы не задавить исправно выполняющего свои обязанности человека. Светомаскировка уже значения не имела, он включил фары. В памяти очертилась путаница аллей. Он вывел машину на дорожку, едва не зацепив акацию, плавно надавил на газ, выхватил сотовый телефон.

— Борис?

— Аюшки, Александр Борисович?

— Вы на улице Лавочкина?

— Да… за вами гонятся?

— Спалили, демоны. Слушай и запоминай. Подавайте машину назад. Видели въезд в парковую зону, откупленную клубом?

— Да, Александр Борисович, там шлагбаум в глубине…

— Живо туда и стойте. Когда выедет «кайенн», протяните вперед и перегородите выезд из парка. Можете аварийку включить. Мне хватит секунд тридцать. Пусть орут, прыгают вокруг вас. Таранить не будут. Потом смывайтесь.

Он обернулся, сзади шла машина, он не ошибся. Пробок уже нет, дороги пустые, на улице его обязательно догонят.

— Александр Борисович, что же вы так грубо? — он слышал, как заохал Нагибин, а Борис запустил зажигание.

— Номера сзади заляпайте грязью! — крикнул он, прежде чем бросить мобильник.

У ребят оставалось не больше минуты.

Он уже не плутал, выходил на финишную прямую. Впереди мерцал опущенный шлагбаум. Мысли прыгали в голове. Таранить штуковину, а потом остаток жизни расплачиваться за разбитый бампер? Да ведь шлагбаум дохлый, — вспомнил он. Символическая штука. Не военная же база, всего лишь символ отгороженности от мира простых людей…

Он надавил на газ. Экий вы, право, непредсказуемый, Александр Борисович… Человек бежал наперерез, размахивал руками. Но Турецкий включил дальний свет, и тот отшатнулся, ослепленный. Шлагбаум треснул, как упругая ветка, даже удара не почувствовалось. Еще сорок метров, и Турецкий летел на улицу. Заработал рулем, выворачивая вправо. Взревел мотор за спиной: подержанные «Жигули» отвалили от бордюра, заблокировали выезд из парка.

«Нехорошо, Турецкий, — думал он, выбираясь из заноса, — думаешь, твои мозги нужнее стране, чем мозги Бориса и Нагибина?»

Он до упора выжал газ, долетел до пересечения с ближайшим переулком, въехал в какой-то кустарник, погасил фары. Вывалился из машины, отбежал шагов на десять и в изнеможении упал на голую землю.

По улице пронеслась машина. Он проводил глазами габаритные огни, закрыл глаза. Казалось, целая вечность канула. Опомнился, запаниковал, стал обхлопывать карманы. Вспомнил, что телефон остался в машине, побежал к транспортному средству.

— Борис, у вас все в порядке?

— Нормалек, Александр Борисович, — усмехнулся оперативник. — Выдержали удар. Не волнуйтесь, они так и не поняли, кто мы такие. Поорали, мы медленно отъехали, вы же просили совсем немного времени?

— Да, Борис, спасибо… и Олегу Петровичу передавай благодарность. Вы молодцы. В восемь утра будьте на связи, может образоваться интересная работка.

— А у вас точно все в порядке, Александр Борисович? С таким голосом, как у вас, люди обычно умирать собираются.

— Ерунда. Устал я чего-то…

Турецкий остановился у ярко освещенной витрины круглосуточного магазина, вышел из машины, осмотрелся. Меньше всего бы хотелось встречаться с нарядом милиции. Нашел фонарик в бардачке, исследовал передний бампер. Отлегло от сердца — небольшая царапина. С собственным телом было посложнее. Болело в нескольких местах. Изображение в зеркале наводило на размышления о прародителях человека. Он сел в машину, закрылся, позвонил домой. Ирина схватила трубку. Супруга явно была не в настроении.

— На кого ты там кричишь? — насторожился Турецкий.

— На кота, — призналась Ирина. — Он производит опись нашего с тобой совместно нажитого имущества. Как твои девочки?

— Девочки выше всяких похвал, — пробормотал Турецкий. Кажется, он начинал стремительно засыпать.

— Замечательно, — хмыкнула супруга, — если ты считал меня своей совестью, то можешь считать, что у тебя ее больше нет.

— Ты шутишь?

— Да шучу я, шучу, — проворчала Ирина. — Чувствую, как ты устал. Все нормально?

— Все хорошо, — прошептал он. — Устал зверски. Настроен на философский лад. Скажи, Ириша, сколько вещей тебе нужно для счастья?

— Странный вопрос, — Ирина задумалась. — Думаю, две.

— Какие?

— Ну… муж. И все остальное.

Он засмеялся.

— Хорошо, сейчас приеду. Будет тебе муж.

Но судьба в ту ночь отмерила еще одно испытание. Въезжая во двор, он шестым чувством постиг, что происходит неладное. Прислушаться к интуиции стоило. Не всегда она оправдывала ожидания, но случалось. Внутренний глас повелел остановиться у соседнего подъезда, и он остановился. Завел машину в пустующий «карман», погасил фары. В тот же миг из арки напротив подъезда тихо вырулил здоровенный джип, подкатил к дому. Вышли трое. Лиц не видно, но по силуэтам понятно, что ребята не инвалиды. Постояли у подъезда примерно минуту, мерцали огоньки сигарет, потом по одному втянулись в дом. Какой же он дурак! От того же Павла они узнали его фамилию, частной ищейки Турецкого. А уж вычислить место проживания…

— Ириша! — он с трудом дождался, когда она возьмет трубку. — В квартиру поднимаются трое бандитов, дверь не открывай! Не подходи к ней, ничего не спрашивай, выключи везде свет!

— Ай, как некрасиво, Турецкий, — заволновалась Ирина. — Снова твоя работа вламывается в наше с тобой личное счастье?

— Сделай, как я сказал, и ни о чем не спрашивай. Постараюсь принять меры. Будут взламывать дверь, звони — прибегу.

Он подавил желание совершить подвиг, то есть бежать за парнями и разделаться с ними на лестничной клетке. Без гадалки понятно, кто с кем разделается. Желание позвонить в милицию он тоже подавил. Набрал Меркулова.

— Ты где? — без преамбул вопросил Меркулов. — Слава богу, он не спал, будить не пришлось.

— В экстремальных условиях, — объяснил Турецкий. — У меня две новости, Костя. Начну с плохой. Я спалился. Произошла роковая случайность, и теперь специально подготовленные ребята осаждают мою квартиру.

— Идиот! — взревел Меркулов. — Я так и знал! Я чувствовал, что на тебя нельзя положиться! Я был уверен, что ты нас всех подведешь под монастырь!

— Тихо, Костя, тихо, твоему богатырскому сердцу нельзя волноваться.

— Что произошло? Рассказывай, — Меркулов сбавил обороты. Видимо, он мысленно уже готовился к подобному раскладу.

Турецкий обрисовал ситуацию в трех словах.

— Выручай, Костя, геройствовать не хочется. Вытягивай меня из дерьма. Если вдуматься, ничего особо пакостного я не совершил. Ну, намял бока двум неумехам, сломал шлагбаум… Чепуха.

— О, боже, ведь ты же опытный оперативник!.. — завыл Меркулов.

— Да, я опытный, — перебил Турецкий, — Надо мной в жизни провели множество опытов. Спасай, Костя. С меня коньяк.

— С тебя коньячный завод! — взревел Меркулов, но Турецкий уже отключился.

Пять минут он чувствовал себя, как на иголках. Рядом с соседним подъездом ничего не происходило. Наконец, позвонила Ирина. Она шептала, голос звучал глухо, словно она сидела под кроватью.

— Эй, Турецкий, ты здесь?

— Где они?

— Не знаю, Мурка. Я спряталась в кладовку, страшно, сижу, зубами стучу… Они звонили в дверь. Долго, у меня уши опухли все это слушать. Но вроде не выламывают…

— Хорошо, Ириша. Я уже запустил механизм по нашему спасению.

— Вот всегда так с тобой, Турецкий — и весело, и страшно…

Несколько минут прошли в нервозном ожидании. Потом на связи образовался Меркулов.

— Не знаю, Турецкий, возможно, какое-то время ты еще протянешь. Но чтобы я еще когда-нибудь с тобой связался…

— Спасибо тебе огромное, Константин Дмитриевич.

— Да иди ты… Что ты там говорил про хорошую новость?

— А, совсем забыл. Мне кажется, я вышел на след преступника.

— Кажется ему, — пренебрежительно фыркнул Меркулов. — Знаешь, Турецкий, когда желаемое не становится действительным, приходится выдавать действительное за желаемое. Ты не этим, случайно, занимаешься?

— Какой ты витиеватый, — заметил Турецкий. — Реальный след, Константин Дмитриевич. Завтра же начнем его отрабатывать. Но я тебе ни о чем говорить не буду. Примета, говорят, плохая.

Текли минуты томительного ожидания. Со скрежетом отворилась дверь, из подъезда выбрались трое здоровяков. В молчании загрузились в машину. Заработал двигатель, зажглись фары.

— Счастливого полета, братцы, — прошептал Турецкий, провожая глазами выезжающую со двора машину. Оставалось молиться, чтобы продолжения не было и что дверь в квартиру не заминировали, а Ирина в очередной раз все поймет и простит…

— Простите, что вмешиваюсь в ваш сон, Александр Борисович, — сказал Виллис, — но считаю, что имею на это полное право. Во-первых, вы сами вчера ночью вмешались в мой сон, когда давали ценные инструкции… и чего это вас надоумило в три часа ночи? А, во-вторых, уже давно полдень, если не верите, посмотрите на часы.

— Злодей же ты, — пробормотал Турецкий, отыскивая под кроватью тапки. На всякий случай глянул на настенные часы — не соврал оперативник. Ирина уже полдня трудится.

— Неплохо вы дали по снам, — комментировал Борис. — Просыпайтесь, мужчина. Встали? Можно отчитываться?

— Глаголь, — прижимая трубку плечом к уху, Турецкий набросил халат, побрел на кухню.

— Итак, вот что нам удалось выяснить по фигурантке. Жанна Аркадьевна…

— Прости?

— Это не шутка, ее действительно так зовут. Жанна Аркадьевна Верещагина, двадцать шесть лет, окончила институт горного дела, но шахтером не работала. По окончании учебного заведения, благодаря протекции некоего коммерсанта Вайсберга, устроилась в офис московского филиала одной из сибирских нефтегазовых компаний. Проработала год, потом уволилась. Числится «временно неработающей», но не думаю, что она получает пособие по безработице. В клубе «Эквилибриум» трудовые книжки не требуют… Она элитная проститутка — это фактически. Образованная, эффектная девушка. Родители умерли, живет одна на Живописной улице. По сведениям, полученным из ЖЭУ и местного участкового, проблем от нее никаких. Соседей не топит, оргии не учиняет. Проживает в трехкомнатной полногабаритной квартире. Какая же она красотка, Александр Борисович!..

— Слюни подбери. Ты уже видел ее вживую?

— Именно этим и занимаюсь. У девушки сломалась машина, с утра пораньше она отогнала ее в автосервис, потом поехала в ювелирный, где ничего не купила, но нервы помотала и продавцам, и… мне. Взяла такси, высадилась у салона красоты, где тщательно и скрупулезно ей делали прическу. Вышла оттуда… ну, вконец неотразимая. Александр Борисович, почему у нас такая вредная работа?

— Приезжай, молочка налью, — проворчал Турецкий.

— Из салона красоты она поехала в «ИКЕЮ», где бродила невыносимо долго и приобрела очаровательную диванную подушку в форме бегемота. Зашла за продуктами в «Ашан»… Бедненькая. Представляете, она питается только овощными салатами! С ума сойти от этих женских диет. На парковке под «Ашаном» поймала такси, водитель помог ей загрузить в багажник пакеты, и они поехали на Живописную. Водитель поднял до квартиры пакеты, что нисколько его не унизило, судя по вдохновленной физиономии. С тех пор она дома, никуда не выходит. А я прохлаждаюсь во дворе, слежу за чужими детьми… Дом, конечно, хороший, но вот район… Депрессняк типичный. Здесь какие-то гаражи, глухие бурьяны, овраги, мусорки. До ближайшей остановки нужно идти через все это великолепие…

— Верещагину по базам прогнали? По нашей части ничего интересного?

— Пробивали, не имеется. Чиста она. С одной стороны, за даму можно только порадоваться, а с другой… — Борис многозначительно замолчал.

— Вот именно, — проворчал Турецкий, — кто бы за нас порадовался.

— О, она выходит! — возбудился Борис. — Мать честная, Александр Борисович, какая пава… Не идет, а плывет… Представляете, местные алкаши даже пить перестали, таращатся на нее…

— Куда это она? — насторожился Турецкий.

— Не докладывает, — ухмыльнулся Борис. — Так мне за ней следить?

— Следи, Борисушка, следи. На кой ты там один нужен?

Слежка продолжалась еще часа четыре. Неясные сомнения закрадывались в душу. Не та ли это работа, что коту под хвост? «Восторженные» доклады поступали с интервалом в полчаса. Дама беззаботно «шоппинговала». Из парфюмерного магазина перетекала в студию декора, из студии декора — в «Галерею времени». Звонила в автосервис, интересовалась, сколько дней продолжится пешая жизнь, и, видимо, не обрадовалась ответу. В шестом часу вечера вернулась домой, и, очевидно, на сегодняшний день это было все.

— Можете приезжать, Александр Борисович, — устало вымолвил Борис. — Ох, и загоняло меня это чудо…

— Сейчас приеду, — сказал Турецкий. — До моего появления пост не покидать.

Это был день испорченных автомобилей! Он сел за руль, включил зажигание… и обомлел, когда вместо привычной работы двигателя услышал резкий треск. Аккумулятор сел! Мать твою! Он вывалился из машины, распахнул капот. Сел безнадежно! Поднял кулак, чтобы треснуть по нему… и не стал. Невероятно, но факт. Он читал об одном странном случае. Женщина тридцати шести лет никак не могла завести свой «пежо». Озверела настолько, что стала в ярости лупить молотком по мотору. Машина возмутилась, завелась и задавила обидчицу! Экспертиза установила, что удары пробудили к жизни стартер, а ручник оказался сломан… В общем, жуть.

Он в растерянности покачал головой. В припаркованный поблизости золотистый «одиссей» садилась дама привлекательной наружности.

— Мэм, позвольте у вас прикурить? — Турецкий простер к ней жалобные длани.

Дама оценивающе посмотрела на него, потом на часы. Безжалостная нехватка времени победила возможность помочь интересному мужчине. Она, очевидно, прекрасно знала, что мужчина женат.

— Ой, простите, — сказала дама. — Совершенно нет времени. Давайте в другой раз, хорошо?

— Отлично, — кивнул Турецкий, провожая глазами золотистый «одиссей» с бессердечным содержимым.

«Прикуривать» в этот час было не у кого. Он раздраженно захлопнул крышку капота и побежал за угол ловить такси…

Турецкий стоял на лестничной площадке второго этажа, под железной дверью четвертой квартиры и, терзался противоречиями. Интуиция собиралась ему что-то сообщить, но языка, на котором она собиралась это сделать, он не понимал. Работали все чувства. Звенело пространство, табличка с номером четыре становилась безобразно выпуклой, запахи подъезда смешивались с запахами, доносящимися из квартир. Что-то любопытное в этом, без сомнения, имелось. Но как отсечь любопытное от ненужного, если они так похожи?

Он уловил шорох, подобрался. Тишина. Снова шорох. Кто-то в мягких тапочках подошел к двери. Вот только загвоздка: происходило это не в квартире под номером четыре, а… в соседней квартире под номером три.

Довольно странно. Любопытных старушек на свете хватает, но он ведь не шумел, подошел тихо. Как она могла услышать? Тоже интуиция? Он боялся повернуть голову. Чувствовал каждой клеточкой, что за дверью стоит человек и смотрит в глазок. Рука внезапно обросла тяжестью. Чертовщина на каждом шагу. Может, для начала наведаться в соседнюю квартиру? Бред какой-то. Он потерял уйму времени, пока добрался по пробкам в этот горем убитый район. Скоро темнеть начнет…

Он справился с минутным замешательством, поднял тяжелую руку, надавил на кнопку. Далеко в квартире зазвенел звонок. Несколько секунд стояла непроницаемая тишина. Даже в третьей квартире затаили дыхание. Раскрылась внутренняя дверь, и снова тишина. Обитательница квартиры разглядывала в глазок посетителя — делового, высокого, подтянутого, представительного, с папочкой в руке, с немного смущенным лицом. Приятного мало для душевного равновесия — стоять под перекрестным огнем.

— Что вы хотите? — донесся из-за двери тихий женский голос.

— Верещагина Жанна Аркадьевна? — сухо осведомился он. — Прошу прощения, я должен с вами поговорить. Это ненадолго. Следователь Турецкий, я вам все объясню… — ради усиления эффекта он достал из кармана красное удостоверение агентства «Глория» и поднес к глазку. Если повезет, вторичного предъявления не потребуется.

Женщина за дверью колебалась.

— Не надо волноваться, я не причиню вам зла, — он повысил голос и выразительно кивнул на соседнюю дверь. — С нами, кажется, третий, Жанна Аркадьевна, вам нечего бояться.

Дверь открылась. Возникло очаровательное женское личико с пухлыми губами Анжелины Джоли, со щечками, Шарлиз Терон, с глазами Рады Митчелл и с фигурой… Впрочем, о фигуре можно будет судить только после снятия махрового бесформенного халата. Не так давно женщина принимала душ. Волосы подсохли, но приличествующую форму еще не обрели.

Он хотел еще что-то сказать, но лишь глупо улыбнулся.

— А вы не больно-то смелый, следователь Турецкий, — тихо заметила женщина.

— Догадайтесь, почему, — хмыкнул он. — А вообще-то, для знакомства с девушкой смелость не нужна. Смелость нужна при расставании.

— Где-то вычитали? — она улыбнулась.

— Не помню…

— Проходите, — она посторонилась. — Ума не приложу, что означает ваш визит?.. — она запахнула халат, закрыла дверь и скрестила руки на груди.

Он вошел, осмотрел уютную прихожую, гардероб с раздвижными дверцами, фрагмент кухни, глянцевый шкаф, кусочек спальни, застывшую женскую фигуру.

— В третьей квартире проживает любопытная старушка?

— Почему вы спросили? — от его внимания не укрылось, что девушка как-то напряглась и в глазах ее появилась настороженность.

— Ну, если это нормально, что человек постоянно мнется под дверью?..

— Не обращайте внимания. Почему вы на меня так смотрите?

— Вы представляетесь какой-то загадочной, Жанна Аркадьевна.

Она изобразила плечами нетерпеливый жест.

— Хорошо, — кивнул он, — немного таинственности женщину не испортит, верно? Где мы можем поговорить?

— Проходите туда, — она кивнула мягко очерченным подбородком, — там гостиная. Комната общего пользования, так сказать.

В комнате было уютно. Особый интим обстановке придавали шторы, волнистым каскадом спадавшие на пол. Миниатюрный диванчик, два кресла, рельефная шелкография на стенах, пушистое ковровое покрытие. В старомодном, но хорошо сохранившемся серванте стояла икона, изображающая Богоматерь в полный рост с младенцем. Он осмотрел икону, недоуменно покосился на хозяйку квартиры, а та села на краешек кресла и выжидающе на него уставилась.

— Дань моде? — поинтересовался Турецкий. — Или так, на всякий случай?

— Есть еще и третий вариант, господин следователь, вы об этом не подумали?

— Да, мне должно быть стыдно, — он виновато улыбнулся. — Бог думает о нас постоянно, а мы вспоминаем о нем лишь тогда, когда нам тяжело. Простите, Жанна Аркадьевна, но мы навели о вас справки. Вы работаете в клубе «Эквилибриум», не будем уточнять, кем. Мы изучили вашу биографию: где учились, где работали. Вам не интересно, зачем мы это делали? Ваше лицо выражает многое, но в нем нет интереса к теме моего визита.

Женщина неопределенно пожала плечами. Ее лицо выказывало нетерпение, но в достаточно мягкой форме.

— Ну да, — согласился Турецкий, — знание, конечно, сила, но немногие питают к знаниям слабость.

— А я как маранта, — сказала она, — на ночь поднимаю и сворачиваю свои листочки. Что вам еще обо мне известно?

Вопрос прозвучал не праздно. Турецкий почувствовал: у нее имеется нечто такое, о чем бы эта красотка предпочла молчать.

— Вы не были замужем.

— Зачем? — она пожала плечами.

— Действительно, — он тихо засмеялся, — такая обуза. Бывает, что браки хорошо кончаются, а бывает, что длятся всю жизнь. А еще эта глупая штука — любовь. С нею, как с грибами, когда поймешь, что ошибся, уже ничем не поможешь.

— Вы женаты, детектив? — она перебила его и пристально посмотрела в глаза. Он почувствовал легкое беспокойство. А что еще чувствовать, когда на тебя смотрит, возможно, самая красивая женщина Москвы?

— Женат, — мужественно признался он. — И что прискорбно, самозабвенно люблю свою жену.

— Не хочу вас обижать, но меня это мало интересует. Вы закончили составлять мой психологический портрет, детектив? Может, ближе к делу?

— Ах, простите, вам же завтра на работу. У вас такая содержательная работа, Жанна Аркадьевна. Простите. Посмотрите вот эти снимки, — он раскрыл папочку, извлек фотографии убитой троицы, всучил даме, а сам отошел к окну.

Она перебрала фотографии, задумалась, еще раз перебрала.

— Эти мужчины что-то натворили, детектив?

— Да, — он резко повернулся. — Они умерли.

— О, господи!.. — дрогнули снимки в руке. — Я не знала…

Наконец-то, проняло. Она подняла на него испуганное лицо. А ведь не знала, — понял Турецкий.

— То есть мужчины вам знакомы?

— Их… убили?

— Да.

— Боже… — казалось, глаза ее сейчас вывалятся из орбит. — Неужели вы считаете, что они умерли… с моей помощью?

Он отошел от окна, передвинул кресло, сел напротив. Стал внимательно ее рассматривать.

— Нет, Жанна Аркадьевна, почему-то я так не думаю. Но расскажите мне о них.

— Постойте… — она потерла ладошкой лоб. — А как их… убили?

— Каждого — выстрелом в голову. Расстреливали методично — с двадцатого по двадцать второе мая.

Она смертельно побледнела, отбросила снимки, словно они жгли ей руки.

— Они были такие живые, веселые…

— Излагайте, Жанна, излагайте…

Ей нечего было излагать. Она ни в чем не виновата. Да, она работает в «Эквилибриуме», да, она элитная проститутка. Впрочем, как сказать… Спит с мужчинами она только в клубе, в рабочее, так сказать, время, а в часы досуга связи с мужчинами за деньги руководством клуба не поощряются. Могут уволить. Но зарплату, в связи с известными глобальными событиями, понизили, а жить нужно достойно. Короче, «грешила» несколько раз. Знакомилась в клубе с мужчинами, общение с Жанной производило на них благоприятное впечатление, и она делала им предложение, от которого те не могли отказаться: за определенную плату свидание на дому. Разумеется, в тайне. Разумеется, без последствий. Выбирала здравомыслящих, тех, кто не станет впоследствии докучать с «неземной» любовью, ночевать под дверью, и тому подобное. Эти парни ей именно такими и показались. Она неплохо провела с ними время в клубе, как бы невзначай предложила посетить свою квартиру. Люди были при деньгах, охотно соглашались. Да, она их хорошо помнит. Одного звали Жора, другого Роман, третьего… кажется, Леонид. Ах, простите, конечно, Алексей. Весь такой рыжий, бесшабашный, она прохохотала с ним всю ночь…

— Немаловажный вопрос, Жанна, — вкрадчиво сказал Турецкий, — вы приводили домой только этих троих, или были еще?

Ответ несколько разочаровал. Увы, были еще. За год, примерно, человек шесть — семь. Был бизнесмен из Венгрии, прекрасно изъясняющийся по-русски, он уехал с концами в свою Венгрию, был еще какой-то смешливый тип, уверяющий ее, что зарабатывает на хлеб тем, что ловит в Австралии крокодилов. О судьбе мужчин ей ничего не известно. Свидания, как и прочие, были одноразовые. Привязанности ни к кому из этих людей Жанна не испытывала, она прилежно отрабатывала деньги. Весьма прилежно.

— Надеюсь на вашу порядочность, детектив. Вы не сообщите руководству клуба?

— Не сообщу, — пообещал Турецкий. — С руководством вашего клуба у меня сложились довольно сложные отношения. То есть никакой уверенности, что остальные ваши клиенты живы?

Она опять готова была его разочаровать. Не так давно она видела одного из своих «домашних» клиентов. Он выходил из развлекательно-торгового центра под руку с эффектной дамой. Так что извините. А это не может быть совпадением?

— Не может, — Турецкий задумчиво посмотрел в потолок. — Вероятность совпадения — из области нановеличин. А теперь, Жанна Аркадьевна, или если позволите, просто Жанна, расскажите мне еще раз все, что вы помните об этих людях: обстоятельства вашего знакомства, как они себя вели, какие события выбивались из контекста…

Неужели он попал под магические чары этой женщины? Забыл задать несколько важных вопросов. Распрощался, ушел, а когда глянул на часы, ужаснулся: половина десятого, на улице уже темнело. А терпеливая Ирина даже не звонила…

Жанна закрыла за ним дверь, он остался один на площадке. Мысли навалились. Женское очарованье работало на полную катушку, но что-то здесь было не так. Она не собиралась произвести на него впечатление, или, боже упаси, соблазнить. Временами казалось, что она смотрела на него с легким презрением, хотя с чего бы? Временами — с испугом. Все это было как-то странно. В этой женщине было что-то не так, но он не мог растолковать суть явления. Она проявляла терпение, долго рассказывала, но полезной информации в ее рассказе не было абсолютно. Какими анекдотами закармливал ее Эндерс, как Кошкин собирался нарисовать ее портрет и озаглавить данной композицией свою новую выставку. Какие позы предпочитал поначалу зажатый, неуверенный в себе, а потом разгулявшийся Пожарский — довольно серый, хотя и не без шарма человек на государственной службе. Именно так он отрекомендовался…

Он выискивал нестыковки в ее рассказе, пытался подловить, следил за мимикой, жестикуляцией, не осознавая, что уже сама женщина начинает им манипулировать. Но если поставить разум на место, она не была похожа на убийцу. Она вменяемая дама. Стоит ли убивать людей, которые хорошо к ней отнеслись и заплатили неплохие деньги?

Он выбрался из оцепенения, посмотрел на соседнюю дверь. Хотел же спросить у Жанны о тамошних проживальцах. Ну, ничего, они еще встретятся. С утра он озадачит Бориса, пусть продолжит слежку. До упора, то есть пока не упрется во что-то стоящее. А факты возникнут, он не сомневался…

И вновь ощутил, что за дверью кто-то стоит и недобро смотрит. Полная шизофрения…

Он двинулся к лестнице. Сзади послышался странный звук, словно отомкнули замок. Он вдруг понял, что находится у черта на рогах, а его машина с пустым аккумулятором, в другом конце Москвы! Он схватился за голову, совсем забыл! И куда же тащиться по темноте? Ну, воистину, что ни вечер, то приключения…

Идея вызвать по телефону такси прошла мимо головы. Турецкий вышел из дома и, сунув руки в брюки, зашагал по дорожке. Освещенная зона вскоре оборвалась. Добрался до угла здания, и встал, вспоминая маршрут, по которому вез таксист. Если прямо по дорожке, будет зарешеченная ограда заброшенной больницы. Шофер еще объяснил, что больницу закрыли много лет назад, а здание снести забыли. За больницей — местная подстанция, проход через кучку железных гаражей, затем пустырь, и прямая дорога к остановке троллейбуса.

Турецкий сунул сигарету, пожевал фильтр. Закуривать не хотелось. Он и не стал, так и пошел с незажженной сигаретой в зубах. Сделал несколько шагов, остановился, уставился на подъезд, который покинул минуту назад. Кто-то вышел из подъезда. Издалека не видно — мужчина или женщина. Почувствовал беспокойство. Впрочем, незнакомец повернул в другую сторону и растворился в темноте. Но чувство тревоги осталось.

Тогда он выплюнул сигарету, и бодрым шагом двинулся вдоль ограды, мимо здания подстанции, к гаражам. Ну и райончик, так его растак! Как назло, ни машин, ни людей…

Турецкий уважал свою интуицию! Чувствовал, опасность. Злодей сиганул на него с крыши гаража! Зашел с фланга, прекрасно зная местность, вскарабкался, там, где удобно, а Турецкий знал лишь одну дорогу, да и ту плохо. Было такое ощущение, будто глыба от скалы отвалилась. Грохот, треск! Он успел отшатнуться и все же схлопотал по челюсти. Мощная сила отшвырнула к гаражу, благо успел сжаться. И все же треснулся затылком, загудела ржавая жесть. Сознание шатнулось, но устояло. Турецкий увернулся от второго удара, выставив локоть. Что за Брюс Ли такой? Руку чуть не разрубило. Тень мельтешила перед глазами: поди разберись, что за умелец такой. Он рухнул на пятую точку, выставил ногу, махнул из последних сил… и сбил мерзавца с ног. Тело нападающего шлепнулось, подлетело, капюшон свалился с головы. Один черт, ничего не видно!..

Турецкий пяткой нащупал монолит, вросший в землю, как огрызок бетонной плиты, оттолкнулся и покатился дальше. А когда противник вскочил, он уже влетел в узкую щель между гаражами.

Тот бросился в погоню, Турецкий ускорил бег и вылетел с обратной стороны гаража. Горы хлама, вонь, нагромождение ящиков, — по этой «лесенке» тип и вскарабкался, когда сиганул на него с верхотуры. Он бросился к этой груде, схватил первый попавшийся ящик и швырнул в щель, откуда вот-вот должен был появиться… Треск, звук падающего тела. Ага! Он схватил второй ящик и швырнул с размаха. Уже подумывал, не броситься ли в контратаку, но черная птица уже летела на него, — натуральный демон на крыльях ночи… Турецкий сбросил пару ящиков и побежал прочь. Заминка за спиной: сработала преграда. Перед глазами прыгала кирпичная стена — та самая подстанция. Он заскочил за угол, различил тропку с обратной стороны здания, а справа от нее глухой кустарник. Он нацелился на тропинку, но сработало в голове, и тело ушло вбок, нога скользнула в пустоту и он упал в высокий бурьян. Не докатившись до кустарника, замер…

Человек пробежал над головой. Затих топот. И сразу обнаружилась пронзительная боль в затылке, засаднила отбитая «коленная чашечка». А вот теперь ты должен вести себя осмотрительно, хотя и мудро, — подумал он и, превозмогая боль, поднялся. Переставляя ноги, словно лыжник, спускающийся с горы, Турецкий забрался в кустарник. Желание ехать домой пропало, кажется, намечалось что-то интересное. Он должен был представить себе действия противника. Объект его атаки пропал из вида, стало быть, какое-то время тот покружит вокруг подстанции, а уж потом…

Осваивать обходные пути уже входило в привычку. Турецкий обошел подстанцию, сел за деревом. Хорошо просматривался пустырь, дорожка, убегающая в гаражи, ограда заброшенной больницы. Послышался грубый смех, из подъезда трехэтажки вывалилась подвыпившая компания. Загрузилась в машину, заработал мотор, машина дернулась с места и исчезла за углом. Округа погрузилась в гробовую тишину.

И все же он дождался своей «неприятности». Из темноты, окружающей подстанцию, появился человек. Выбрался на открытое пространство, огляделся. Бесформенная кофта с капюшоном, капюшон надвинут на голову, — об особых приметах речь не шла. Но по некоторым особенностям фигуры Турецкий понял, что это женщина. Он всматривался в темноту до рези в глазах. Это — не Жанна. Более того, совершенно новый в деле персонаж. Среднего роста, сутулая, бюст, не поражающий воображение, широковатая в кости, хотя и не лишена прыти, — уж это саднящий затылок мог засвидетельствовать…

Она посмотрела в его сторону, и кожа у Турецкого на затылке зашевелилась. Тревога оказалась ложной: что она могла разглядеть в темноте? Засунула руки в карманы, побрела, сутулясь, по дорожке к жилым домам. Турецкий оторвался от дерева и, пригнувшись, устремился за ней…

Не растерял он еще навыки человека-невидимки. Несколько раз она останавливалась, буравила глазами темноту, и он, сливался то с деревом, то с горкой на детской площадке. Она шла дальше, и он тащился за ней. Она вошла в подъезд двадцать четвертого дома, и он тут же подбежал с колотящимся сердцем к двери. Может, и правильно он сделал, что не стал выяснять у Жанны, кто же проживает в третьей квартире…

Домофон не работал, дверь открывалась без проблем. Он проник в подъезд, сжимая кулак. Кругом царила полутьма. Уж теперь его не застигнут врасплох. Но засады не было. Держась за стеночку, добрался до лестницы, прислушался. На втором этаже вставили ключ в замочную скважину, открылась дверь. Чуткое ухо уловило скрежет задвижки. Женщина заперлась в своем логове.

Он перевел дыхание, извлек телефон. И вдруг засомневался, не рано ли звонить? Передумал, начал тихо подниматься. Подкрался к дверям на площадке, сел на корточки и стал прислушиваться, в основном, к голосу интуиции. Интуиция поведала, что за дверью никого нет. Не может она там все время стоять. Не до этого ей. Не поднимаясь с корточек, так и двинулся вперед гусиным шагом. Встал под дверью третьей квартиры, превозмогая брезгливость, провел ладонью по резиновому коврику. Коврик был сырой и грязный. Дабы не осталось сомнений, он сместился дальше, исследовал коврик под дверью Жанны. Коврик был сухой.

Он попятился, ушел с площадки, встал за углом. А вот теперь можно звонить. Но только он собрался достать телефон, как скрипнула задвижка. Турецкий затаил дыхание, сердце екнуло. Открылась дверь. Шкрябнули тапки по коврику. Раздался стук. Не звонок в дверь, а именно стук — три коротких, затем еще три коротких.

Турецкий рискнул высунуть нос. Если человек стоит перед дверью, то лицом, а не затылком. Женщина, имеющая навыки в восточных единоборствах, сняла спортивную одежду и облачилась в халат. Она была коротко стрижена.

Дверь открылась на условный стук.

— Привет, дорогая.

— О, боже, Анюта!.. — Жанна втянула посетительницу в квартиру, закрыла дверь. Послышалась какая-то возня. Турецкий подлетел к двери, прижался к косяку. Сработал только верхний замок, он точно это слышал. Судя по звуку, простая английская защелка — собачка с пружинкой и стопором. Нижний засов Жанна проигнорировала. А также внутреннюю дверь. Он не слышал, чтобы ее даже прикрыли.

Бес авантюризма овладел сыщиком. Кто его обвинит во взломе? У этих голубушек у самих рыльце в пушку…

Он пошарил по карманам, вытащил отмычку, в сложенном виде похожую на компактный перочинный нож. Грязнов сделал ценный подарок, убывая на ПМЖ в тайгу…

Идея была безумна, дика, отдавала безрассудством и явным «служебным несоответствием». Но уже ничто не могло его остановить. Он осветил замочную скважину телефоном. Даже ребенок справится с таким замком. Отыскал в наборе подходящий инструмент, извлек из специального гнезда тонкую иглу, начал бесшумно работать…

Чуткие пальцы уловили контакт с механизмом. Турецкий начал вращение. Оборот на девяносто градусов… и массивная железная штука оторвалась от створа, приоткрылась. Не дыша, как хирург, работающий между ударами сердца, он извлек инструмент, и сунул в карман, чтобы не мешался. Приоткрыл пошире дверь, отворил вторую, которая, как и ожидалось, неприкаянно болталась, различил приглушенный, но приближающийся бубнеж…

— Жанночка, не злись… — сдавленно говорила женщина, догоняя Жанну. Турецкий попятился, потянул за собой внутреннюю дверь. Женщины не смотрели в его сторону. Силуэт скользнул в спальню, за ним еще один. Двери громко сомкнулись и разъехались, образовав вполне пригодную для «видеонаблюдения» щель…

Он стоял под дверью и мотал на ус. Боялся туда заглядывать — в спальне горел ночник — просто стоял и слушал, готовый в любое мгновение ретироваться.

— Послушай, Анюта, так больше не может продолжаться, зачем ты это делаешь? — шептала Жанна. — Я тоже тебя люблю, но пойми, это просто работа, я зарабатываю деньги… Немалые, заметь. Как прикажешь жить, идти в палатку торговать?

— Жанночка, дорогая, я схожу с ума, я уже не могу выносить этих мужиков, они вьются вокруг тебя, как комары… Я их буду убивать, собственными руками… Ты должна немедленно уйти с этой работы. Мы проживем, мы справимся, мы можем уехать в нашу деревню…

— Анюта, ты не представляешь, что ты говоришь… Это бред, мы должны жить в этом городе… Что за чушь? Ведь ты сама встречаешься с мужиками…

— Я с ними не сплю, в отличие от тебя… Жанна, ты должна понять, я просто одержима тобой, меня уже трясет… Мне плевать, кто они такие… Сегодня к тебе опять приходил…

— Господи, ты сошла с ума, это был следователь… — последовала оглушительная пауза. — Это был всего лишь следователь… Он пришел поговорить, мы ничего такого не делали… Что ты сделала с ним?

— Мне плевать, Жанна, кто он такой, он больше сюда не сунется…

— Что же ты натворила?

— Да живой он, не волнуйся, просто я его хорошенько припугнула. Он меня не видел, наверняка решил, что это какой-то хулиган…

— Не могу поверить, Анюта. Мы не должны этого делать… Нет, ты не должна. Господи, ты совсем сбрендила! Ты выслеживала мужиков, что приходили ко мне? Их всех убили… Неужели это ты? Ты их выслеживала, а потом убивала?.. Это невероятно, этого не может быть, Анюта, это же полная дичь!..

— И что ты ему сказала?

— Я ничего ему не сказала про тебя. Он не спрашивал. Он не знает о тебе…

— Иди ко мне, милая. Все это ерунда, мы справимся. Никого они не найдут… Да, возможно, я сегодня немного погорячилась, но я была такая взбешенная… Иди же сюда, милая…

— Анюта, давай сегодня не будем… У меня голова страшно болит. Давай просто ляжем, поговорим…

— Да, да, конечно, давай ляжем…

Самое время заняться наблюдением. Женщинам было не до посторонних. Взору предстала картина, от которой Турецкому стало нехорошо. И дело не только в этой страстной лесбийской любви — подумаешь, новость — дело в том, до чего она доводит людей…

Крепко сложенная нагая женщина с символической грудью, практически без талии, оседлала лежащую на кровати Жанну, и Впилась в нее губами. Такое ощущение, словно Жанну душили подушкой! Она трясла ногами, сопротивлялась, потом обмякла, душещипательно застонала и крепко обняла за шею подругу… И вот уже она оказалась сверху, стала сбрасывать с себя халат, мотала растрепанными волосами. Открылось лицо Анюты, искаженное страстью. Она была довольно миловидна, кабы не длинный нос, украшенный горбинкой, и чересчур перекосившийся рот…

Смотреть на это непотребство было выше его сил. Турецкий отстранился от двери, прижался затылком к стене. Возвращалась способность переваривать информацию. Теперь он понимал, что его настораживало в Жанне. Ее поведение, едва уловимая брезгливость, пренебрежение, порой проскакивающие в лице и словах. Это не относилось к Турецкому лично, это относилось ко всем на свете мужчинам, а Турецкий был лишь безликим представителем дикого и грубого мужского племени! По мере исполнения «служебных» обязанностей она умела подавлять свои чувства, но когда дело не касалось работы… Она же из последних сил скрывала от него свою ориентацию! Зарабатывает деньги, живя с мужчинами, а сама…

Элементы мозаики вставали на места. Об этой Анюте стоило навести справки, но уже и так понятно. Бескомпромиссная лесбиянка, до одури влюбленная в соседку. Влюбленная страшно, одержимо, не исключено, что на почве этой страсти у нее и поехала крыша. Наверняка одинокая особа. Жанна в свободное время платит ей взаимностью, но Анюте этого мало. Она хочет все. Она не может выносить мужчин, с которыми общается Жанна. Она их выслеживает и… Дикая идея, но почему бы нет? Любовь — это страшная сила. Она сильнее ядерного взрыва — по разрушениям и последствиям. У Анюты наверняка есть ключи от квартиры Жанны. В любую минуту она может войти, подсмотреть, подслушать, а если повезет, обшарить карманы посетителя, запомнить фамилию, адрес. Позвонить, наговорить гадостей. А впоследствии по полной программе реализовать свою ярость. Ведь рано или поздно Жанна должна опомниться, понять, что она создана только для одной женщины…

Пусть не лучшим образом, но все сходилось. Убийства совершала Анюта, у которой голова от ревности перестала соображать.

Турецкий теперь не знал, что ему делать. Доказательств нет, уверенность к делу не пришьешь. Требуется обыск квартиры, а для этого нужна санкция. Очередным незаконным проникновением делу не поможешь. Да куда они, к черту, денутся?! Из спальни доносились страстные стоны, тряслась и ходила ходуном кровать. Он отвалился от стены, на цыпочках пересек прихожую. Проблем с уходом не было, выбрался на площадку, подпер коленом железную дверь и придержал отмычкой собачку, чтобы не щелкнула. Перевел дыхание и вытер пот, струящийся по глазам…

— Бедненький, — сказала Ирина намыливая ему голову. — Первые два вечера ты еще был похож на человека, вчера ты выглядел усталым и потрясенным, сегодня ты просто никакой… Кстати, если так пойдет дальше, у тебя не останется пригодной к носке одежды.

— Зато машина целая, — пробормотал Турецкий. — Правда, не работает.

— Лучше бы ты был целым. Можешь даже не работать. Помолчи, — она взяла лейку от душа, направила ему на макушку звенящие струи. — А сейчас, дорогой, мы пойдем в постель, и ты будешь в картинках рассказывать, как подсматривал за лесбийским актом, и как ты вообще докатился до такой жизни.

— Все расскажу, — бормотал Турецкий, выплевывая воду. — Ничего не утаю, всю правду открою… Но для начала придется озадачить своих работничков. Совсем обнаглели спят по ночам, а я за них работаю…

Утром Турецкий очнулся и недоуменно посмотрел на потолок. Повернул голову, уставился на Ирину, которая, подперев щечку кулачком, жалостливо его рассматривала.

— Ты не на работе? — прошептал он.

— Отгул, — объяснила Ирина.

— И что?..

— Эта работа тебя когда-нибудь доконает, — печально поведала супруга. — Давай договоримся, что ты не будешь меня огорчать и весь день просидишь дома?

— Давай, — обрадовался Турецкий, — хотя не обещаю, что так и будет…

В двенадцать часов поступила первая информация от «компетентных органов».

— Анна Григорян, тридцать два года… — Он зримо представил, как Борис от важности надувает щеки, словно сам прошел этот тернистый путь — от осмотра первого трупа до развенчания убийцы. — Родилась в Тюмени, окончила в Челябинске институт физкультуры. Спортсменка, мастер спорта по биатлону. Отличный стрелок, — Борис выразительно помолчал. — Повторяю для тех, кто не схватывает на лету: отличный стрелок.

— Я усек, — буркнул Турецкий. — Дальше.

— Ушла из спорта лет шесть назад, когда в Челябинске попала в некрасивую историю. Повздорила с партнершей по команде, устроила драку с нанесением тяжких телесных повреждений, было заведено уголовное дело, чуть не села, получила условно. Пожизненно дисквалифицирована. Занималась в секции у-шу, какое-то время преподавала физкультуру в техническом институте. Работала телохранителем у одного криминального авторитета. Но криминальная карьера не сложилась, пять лет назад переехала в Москву, очень повезло с троюродной теткой, которая завещала ей квартиру и успешно скончалась. В том же году вышла замуж…

— Не может быть, — проворчал Турецкий. — Однополые браки в стране запрещены. Тут вам не Голландия, юноша.

— Мужа звали Федор Резник, — невозмутимо продолжал Борис. — Работал инструктором в спортивном клубе, где они, собственно, и познакомились. Брак продлился четыре месяца. При разводе пострадал один мужчина. Впрочем, через неделю его выписали из больницы, претензий к бывшей жене не имеет. С той поры с мужчинами было завязано решительно и бесповоротно. Анна продала квартиру, переехала в другой район. Живет одна. Кстати, она пошла по стопам бывшего мужа, трудится инструктором в спортивном клубе «Батыр», который посещают и мужчины, и женщины… Руководство склоняется к мысли, Александр Борисович, что эту особу надо брать. Если прокурор не даст санкцию, хотя бы задержать на сорок восемь часов. Вы дома?

— Я дома, — подтвердил Турецкий. — И с нетерпением ожидаю продолжения нашего балета.

Продолжение «балета» последовало через два часа. Турецкий еще не страдал от невыносимой скуки, но отдельные ее признаки уже проявлялись. Ирина с подозрением наблюдала за его метаниями.

— Новость первая, — важно сказал Борис, — за Анной Григорян установлено плотное наблюдение. В девять утра она зашла в четвертую квартиру, где пробыла недолго, вышла расстроенная.

Жанна Верещагина жива — ненавязчиво проверили. Григорян поехала в свой клуб, через два часа его покинула, села в свои «Жигули»…

— Не серые? — встрепенулся Турецкий.

— Семе-ен Семе-еныч — протянул Борис, — кто же ездит на дело на собственной машине? Нет, машина у Григорян не серая, модель другая, и вообще, без слез на нее смотреть нельзя. Заехала в булочную, купила черного хлеба, покатила домой, где, по-видимому, сейчас и находится. Новость вторая, прокурор, в предвкушении благополучного исхода дела, дал санкцию на арест Анны Григорян. Группа захвата уже готова. Не хотите принять участие?

Турецкий тоскливо покосился на Ирину, которая показала ему выразительный кулачок. Вздохнул.

— Справляйтесь сами. Не забывайте, что преступница опасна, при аресте может оказать сопротивление.

— Не учите отца, — сказал Борис и разъединился.

— Эх, Турецкий, — покачала головой Ирина, — в желании испробовать как можно больше, легко прожить всю жизнь и этого не заметить. Давай кино посмотрим?

— Наливай, — вздохнул Турецкий.

— Жалко мне тебя, — погладила его по головке Ирина. — Сделал всю работу, а тяжесть лавров понесут другие. Это нормально, Саша. Твое присутствие ничего не изменит. В каждом деле есть «лошади», выполняющие тяжелую работу, и есть «повозки», которые пользуются всеми благами, не ударяя пальцем о палец.

В шесть часов вечера Борис снова вышел на связь.

— Операция прошла успешно?

— Не совсем, Александр Борисович, — в голосе оперативника отчетливо звучали виноватые нотки. — Члены группы захвата проявили некомпетентность. Майор Воронцов, дистанционно руководивший акцией, так и обозвал их в сердцах: членами. Планировалось взять Григорян, когда она будет выходить из квартиры. Но она не выходила. Группа нервничала. Жильцы дома, ходившие по лестнице, тоже проявляли недовольство. Старший группы принял мужественное, но неверное решение: брать Григорян на хате. Доставили храбрую соседку с первого этажа, которая сказала через дверь, что письмо для третьей квартиры сунули по ошибке в ее ящик, и даже показала какой-то конверт. Старушку прикрыли, группа ворвалась в квартиру. Сопротивление ожидалось, но чтобы такое… Это гарпия, Александр Борисович. Свирепая гарпия. Она сломала ключицу оперативнику, бросилась на кухню, выпрыгнула в окно. Второй этаж, девушка спортивно развитая, могла бы приземлиться без травм и уйти, но зацепилась штрипкой трико за гвоздь на подоконнике, траектория полета превратилась в траекторию падения… В общем, упала неловко, ударилась о землю головой, отвезена в тридцать четвертую больницу. Она жива, но без сознания, серьезное кровоизлияние в мозг, врачи ничего не обещают.

— Замечательно, — уныло заключил Турецкий.

— В квартире проведен тщательный обыск, под кафельной плиткой на лоджии найден пистолет «браунинг» восьмого калибра с неполной обоймой. Экспертизу провели без очереди. Эксперт уверен, что стреляли в Кошкина, Эндерса и Пожарского из этого пистолета.

— Что и требовалось доказать, — пробормотал Турецкий.

— Да, Александр Борисович, — сконфуженно признался Борис. — Вы гениальный сыщик, преклоняюсь перед вашим мастерством. Будем надеяться, что Григорян придет в себя и что-нибудь скажет. Недалеко от ее дома, на пустыре, найдены серые «Жигули» с разбитым задним бампером. Машина, судя по всему, брошена несколько дней назад, с нее сняты колеса, удален аккумулятор. Криминалисты открутили левую заднюю лампочку указателя поворота. Она неисправна. Венедикт Гурьянов оказался не таким уж плохим свидетелем. Все, Александр Борисович, это финиш.

— Я приеду в больницу, — пообещал Турецкий, — я должен ее увидеть.

Он положил трубку и виновато посмотрел в укоризненные глаза Ирины.

— Прости, Ириша, это мое дело. Я должен напоследок увидеть эту женщину.

Усиленной охраны у палаты он не заметил. Зевал на подоконнике какой-то сержант с дубиной, покосился на Турецкого, но препятствий не чинил. Охрана и не требовалась, по заверению врачей, если преступница очнется, встать с кровати без посторонней помощи она не сможет. Помимо кровоизлияния в мозг, серьезное повреждение позвоночника. Анюта лежала под капельницей в одноместной палате — неподвижная, с закрытыми глазами, с забинтованной головой. Он подошел поближе, остановился, почувствовав опаску. Кто ее знает, что у нее, больной, на уме. Он смотрел на ее обострившееся суровое лицо, на острые скулы, на нос с горбинкой, на редкие ресницы. Казалось, что они дрожат. Но это только казалось. Женщина была неподвижна, только простыня слегка поднималась и опускалась в такт прерывистому дыханию. Он осмелел, подошел еще ближе, склонился над ее лицом. Стало неприятно, сжалось все внутри, он отошел.

— Здравствуйте, Александр Борисович… — он вздрогнул, перехватило дыхание.

— Мать твою, Борис…

— Простите, не знал, что вы такой впечатлительный… — Борис ухмыльнулся. Он тоже выглядел каким-то осунувшимся, усталым. — А вы ее побаиваетесь, Александр Борисович… Это нормально. Вы бы видели, как она билась с превосходящими силами противника…

Турецкий вспомнил, как она обрушилась на него с козырька, — словно фондовая биржа. Влюбленная фурия в гневе страшнее осатаневшего талиба. Не прояви он все свое усердие, она бы убила его, можно не сомневаться.

— Дело закончено, Александр Борисович, забудьте, — сменил тон Борис. — Олег Петрович Нагибин, кстати, говоря, имел содержательную беседу с Жанной Верещагиной.

— Как она? — встрепенулся Турецкий.

— Плачет, — манерно опечалился Борис. — Признается, что до сих пор любит свою Анюту. Блин, такая женщина пропала… Я Жанну имею в виду.

— Члены клуба «Эквилибриум» так не думают, — пожал плечами Турецкий. — Что мы знаем о любви? У нее, проклятой, бывают такие причудливые проявления… Ничего конкретного Жанна не рассказала?

— Совместно они не жили. Общались, проводили вместе время, не больше. Жанна — занятая. Анюту бесила ее работа. И чем дальше, чем больше крепли их отношения, сильнее бесила. Да, у Анюты был ключ. Да, она могла проникнуть в квартиру в самый интересный момент. Всякий раз, когда у Жанны появлялись мужчины, Анюта закатывала дикие истерики. Впрочем, быстро мирились, гм… Жанна допускает, что все могло произойти именно так, как мы думаем. Анюта — мстительная, решительная, злая. Но в общении с Жанной эти черты характера редко проявлялись, даже истерики ее были какие-то жалобные. Кошечка, одним словом… — Борис боязливо покосился на неподвижное тело. — Как вы думаете, прошептал он, — она нас слышит?

— Это фантастика, мальчик, — вздохнул Турецкий. — Ладно, если что произойдет, держи меня в курсе.

— Поздравляю, Турецкий, — прочувствованно поздравил его по телефону Меркулов. — Твое участие закончено. Чем собираешься заняться?

Кое-какие дела у Турецкого оставались. Разобраться с аккумулятором — не век же теперь на такси ездить, нанести визит Евгении Геннадьевне Мещеряковой, намекнуть, что, в связи с успешно раскрытым делом, хорошо бы вспомнить об обещанном гонораре. Но он не будет это делать сегодня. Сегодня он поедет домой, примет сто грамм, проведет остаток вечера с любимой женой…

— Домой поеду, — признался он честно. — Ты еще в больнице пролежни обретаешь?

— Выписался, — обрадовал Меркулов. — После тяжелой, продолжительной болезни… Почетный кортеж доставил до дома, лежу на кровати в окружении родных и близких. Но ты не думай, рука у меня постоянно на кнопке контроля…

Ночью Турецкий долго не мог уснуть. Дождался, пока засопит Ирина, выбрался из кровати, закутался в халат, побрел на кухню. Смотрел в окно, как гаснут и рождаются на небе новые звезды, уговаривал себя, что не надо беспокоиться, что все, что он чувствует, — лишь общее неудовлетворение от жизни, он сам не знает, чего хочет, он постоянно в поиске и давно пора угомониться. Накапал стопочку коньяка, выпил, смакуя, за ней вторую, третью. Тревога не покидала. Снова лезло что-то из подсознания, тщась втолковать ему банальную истину. Это состояние надо просто пережить, наутро от него не останется и следа…

Оно бы прошло, но утром зазвонил телефон, из трубки послышался подавленный голос следователя Нагибина.

— Отвратительные новости, Александр Борисович.

— Это означает, что на работу в агентство «Глория» я сегодня опять могу не выходить? — уныло пробормотал Турецкий.

— Дело ваше. Сегодня ночью в тридцать четвертой больнице скончалась Анна Григорян. Не приходя в сознания, как говорится…

Вот черт… Турецкий в волнении заметался по комнате. Глянул в прихожую — туфель Ирины на месте не было, супруга убыла на работу. Рухнул на диван с трубкой.

— Подробности?

— Григорян была в тяжелом состоянии. Ничего удивительного. Несколько раз за ночь к ней подходила сестра, ей показалось, что состояние у больной стабильное. А утром… уже умерла.

— Имеются признаки, что ей… помогли?

— С какой стати, Александр Борисович? — следователь сильно озадачился. — Вы знаете что-то такое, о чем не знаю я?

— Отвечай на вопрос, Олег Петрович.

— Приборы не отключали, — хмыкнул следователь, — посторонних дежурная сестра не видела. Признаков насильственной смерти на теле нет.

— А охрана?

— Какая, к черту, охрана, Александр Борисович?.. Разве могла Григорян убежать в таком состоянии? Мне кажется, вы еще не вполне проснулись, нет? Обычный медицинский случай. И не в таком состоянии умирают люди. Да, не спорю, мы уже не испытаем удовольствия от ее признания в совершении тройного убийства, но разве есть сомнения в том, что она убийца? Как бы цинично ни звучало, но Григорян облегчила нашу задачу. Никакого суда, многотомных материалов дела…

— Ладно, — Турецкий раздраженно поморщился. — Ты не сказал «отвратительная новость», ты сказал «отвратительные новости». Что еще?

— А вот это довольно странно, — голос следователя вновь посмурнел. — Вчера вечером на своей квартире был зверски убит некий художник Венедикт Гурьянов. Кажется, вы его немного знали. Этакое чудо в голубых перь…

— Что?! — Турецкий подлетел с дивана. — Ты спятил, Олег Петрович?!

— Да я-то пока в рассудке, — проворчал Нагибин, — а на вас это дело подействовало явно возбуждающе. Коллега по цеху завез ему рано утром какие-то наброски, дверь была открыта, в комнате лежал Гурьянов, его буквально исполосовали ножом. Били по груди, по горлу, все вокруг в крови. Насчитали не менее двадцати ударов. Такое ощущение, что ему пытались сделать «колумбийский галстук». Вы знаете, что такое «колумбийский галстук», Александр Борисович? Это когда разрезают горло, достают язык…

— Знаю, — перебил Турецкий. — Тело еще в квартире?

— Да, туда поехал Борис. Криминалисты еще работают. Если вам нужен адрес…

— Нужен! — рявкнул Турецкий.

— Какие страсти, господи. Запоминайте. Окрестности Люблинского пруда, улица Тихая…

Мертвый Венечка действительно представлял собой тягостное зрелище. В квартире «творческий» беспорядок. Подобно собрату по цеху Кошкину, этот тип творил не только в студии, но и дома. Разбросанные по полу краски, кисти, холстины, дощечки для растирания красок. Тело лежало за кадкой с декоративной пальмой, его уже накрыли простыней. Подходить туда не хотелось, слишком много там было засохшей крови.

— А вы куда? — нахмурился усатый криминалист, приметив незнакомца.

— Расслабься, он свой, — буркнул Борис. — Присаживайтесь, Александр Борисович, — он махнул рукой на продавленную тахту. — В ногах сегодня точно правды нет.

Турецкий не садился. Растерянно смотрел по сторонам.

— Скажи мне лишь одно, Борис, что за хрень тут происходит? Зачем убили Венечку?

— Сам в шоке, — пожал плечами Борис. — Условно будем считать, что смерть очередного художника не имеет отношения к нашему делу. Она, то бишь смерть, наступила ориентировочно в одиннадцать часов вечера, так что коллега Гурьянова, обнаруживший труп, в ней точно не повинен. Кто-то пришел к Венечке, он как раз трапезничал, — Борис жестом экскурсовода показал на журнальный столик с остатками еды. — Смотрел телевизор — кабельный канал «Стайл» про моду. Когда мы приехали, он именно это и показывал, работал всю ночь. Возможно, они немного поговорили. Затем убийца нанес удар вот этим, — Борис продемонстрировал упакованную в целлофан тросточку со странным резным набалдашником. — Штука называется муштабель, каждый уважающий себя живописец ею пользуется для нанесения на полотно мелких подробностей своей картины. Убийца шандарахнул живописца набалдашником по затылку, о чем говорят волосы на нем и чуток крови. Гурьянов потерял сознание, завалился за пальму, убийца выхватил нож, который принес с собой, и тут уж разгулялся не на шутку…

— Почему вы решили, что он принес его с собой?

— А нож валялся рядом с телом, — Борис продемонстрировал вторую упакованную улику — внушительный кухонный нож. — Видите, весь в крови? На ноже отпечатки, причем не совпадающие с отпечатками Венечки.

— Чушь какая-то, Борис. Убийца настолько туп, что оставил на теле орудие убийства с собственными пальчиками?

— Убийство в состоянии аффекта, — хмуро бросил криминалист. — Или экзальтации, хрен его знает. Возможно, убийца был слегка невменяем. В нашей базе данных пальчиков нет, уже проверили. Значит, с органами этот тип никогда не контактировал. Какой-то сумасшедший, бил и не мог остановиться, пока не превратил бедного парня в крошево.

Турецкий недоуменно пожал плечами. Сумасшедших в этом деле вроде бы не наблюдалось. Хотя если вдуматься…

— Оружие он точно принес с собой, — перебил полезную мысль Борис. — Посмотрите внимательно на этот нож. Обычный кухонный нож. Деревянная составная рукоятка, заклепки. Приличная сталь. На стали начертано: «TRAMONTINA, Inox stainless steal». Такие ножи продаются в комплектах, у Венечки на кухне данного комплекта нет. У него другой комплект, — дорогой и фирменный. Прочие ножи в квартире отсутствуют. Вздумай убийца прирезать Венечку его собственным ножом, он схватил бы «Raiser» — острый, качественный, набор стоит на видном месте, а не искал бы это барахло.

— Возникает еще один вопрос, — пробормотал Турецкий, — если убийца с таким остервенением кромсал Венечку, он и сам был весь в крови. В таком вот виде и ушел?

— Нет, конечно, мы так не думаем, — сказал криминалист. — На ободке ванны мы нашли немного крови, убийца мылся. Свою одежду, видимо, снял, сложил в пакет, а на себя напялил что-то из гардероба потерпевшего, — криминалист кивнул на шкаф. — Там груды барахла… Одних джинсов пар восемь.

— Значит, не такой сумасшедший, — предположил Турецкий.

— Он просто остервенел, — пояснил Борис. — Содеял, опомнился, пояснело в голове… Знаете, Александр Борисович, у меня такое чувство, что с раскрытием данного преступления особых сложностей не будет. Столько следов. А если мы опросим людей, возможно, кто-то видел постороннего…

«А у меня такое ощущение, что данное преступление я уже раскрыл», — печально подумал Турецкий.

— И вот еще. Не знаю, важно ли это, но интересно… — Из горки приготовленных для лаборатории улик Борис вынул несколько фотографий, развернул целлофан. — Держите, — бросил Турецкому с таким видом, словно нашел их на дне сортира, и они страшно воняли.

Первый снимок не очень хорошего качества запечатлел двух обнаженных по пояс мужчин, слившихся в страстном поцелуе. Как ни странно, хорошо получились лица. Первое лицо принадлежало Венечке Гурьянову, второе… живописцу Роману Кошкину. Посмотрел второе фото, третье. На втором мужчины были голыми уже не только по пояс. На третьем Венечка, блаженно улыбаясь, изготовился к страстным «пассивным» действиям…

— Гадость, бе, — сказал Борис. — Снимки, судя по состоянию бумаги, сделаны год или полтора назад. Хорошенькое дельце у нас, Александр Борисович. Гомосеки, лесбиянки плотными праздничными колоннами… И что характерно, практически все уже мертвы. Думаю, снимки были сделаны Венечкой без разрешения Кошкина, на долгую, так сказать, память. Вы как-то изменились в лице, Александр Борисович, или мне кажется?..

Ключ не понадобился. Когда Турецкий подошел к двери покойного художника Кошкина, обнаружил интересную вещь. Пломбу сорвали, а потом весьма небрежно прилепили обратно. Дверь держалась в створе, но на замок закрыта не была. Он помялся, спрятал ключ в карман, вошел. Никого в квартире не было. Замок не ломали, просто отогнули дверь чем-то типа гвоздодера, и нажали. Повреждения были заметны только изнутри.

Турецкий вошел в просторную студию, встал посреди помещения. Совсем недавно его терзали в этой комнате странные чувства. Неужели что-то начинает проясняться?

Он стал внимательно обследовать квартиру, начиная с кухни. Обследовал столы, ящики, зимний холодильник, перешел в ванную комнату, затем в зал, с удовлетворением приходя к выводу, что совсем недавно, вероятно, вчера, здесь кто-то был и занимался тем же, чем он занимается сегодня. Он осматривал все, куда падал глаз, двигаясь по часовой стрелке. Тумбочки, стеллажи, антресоли, встроенный в стену шкаф…

В последнем и была сделана интересная находка. Кто-то из-под кипы старых газет вытащил обувную коробку, где лежали документы, инструкций по пользованию бытовыми приборами, договоры, диплом вуза, школьный аттестат, документы на квартиру, фотографии. Сверху лежала копия фотоснимка, отобранного Борисом в качестве улики — слившиеся в страстном поцелуе Кошкин и Венечка… На обороте размашисто: «Помни Венедикта!»

Он закрыл глаза, представил, что здесь произошло. Человек перебирал вещи, наткнулся на снимок, переполнился чувствами, бросил его сверху в коробку, сунул коробку под газеты…

И, возможно, сразу после этого покинул квартиру.

Турецкий развалился на кушетке, закрыл глаза. Действительно, причудливые проявления любви…

В шесть вечера он позвонил Борису, выслушал отчет о проделанной милицией работе. Она не противоречила его выводам. Милиция просто подняла то, что лежало под ногами. Меньше всего ему хотелось делать то, что он обязан был сделать в самом ближайшем будущем…

— Господи, она так плохо себя чувствует, — симпатичная пожилая женщина умоляюще смотрела на него. — Зачем вам моя дочь?

— Что с ней? — спросил Турецкий.

— Мы не знаем, — она ничего нам не рассказывает, таит в себе, ходит мрачнее тучи, а сегодня даже ужинать с нами отказалась, сказала, что ей плохо, заперлась у себя в комнате…

— Что случилось, Наденька? — из кухни вышел пожилой мужчина в очках и с газеткой, растерянно уставился на пришельца, словно сразу почувствовал, что этот человек сделает их жизнь до гробовой доски невыносимой.

— Женечку хотят увидеть, — объяснила женщина.

— Кто вы, молодой человек?

— Моя фамилия Турецкий, — сыщик вынул документ. — Ваша дочь была у меня в агентстве, просила выполнить одну работу. Я должен с ней поговорить. Вы не волнуйтесь, это не займет много времени.

Они переглянулись и тут же стали волноваться. А ему стало стыдно, что вынужден врать.

— Сейчас не самое подходящее время… — неуверенно начал мужчина и замолчал, перехватил взгляд супруги, стушевался. — Как-то трудно это объяснить, молодой человек, но мне не хочется, чтобы сегодня нашу дочь отвлекали. М-м, есть одна причина…

— Понимаю, что вы имеете в виду, — сочувственно улыбнулся Турецкий. — Но смею вас уверить, уважаемые…

— Нет, вы не способны нас понять. Это наша дочь… — задрожала женщина. Ей тоже не чужда была проницательность. — Мы не можем позволить, чтобы незнакомые люди…

— Да бог с вами, — улыбнулся Турецкий. — Всеми днями вы на работе, ваша дочь отдана сама себе, она встречается с незнакомыми людьми, ездит по городу, хотя должна находиться в совершенно другом месте. Для безопасности себя и окружающих.

— Но это все в прошлом… — мужчина осекся, побледнел.

— Вы так считаете? При всем уважении, любезные Геннадий Васильевич и Надежда Федоровна…

— Кто там, мама? — скрипнула дверь в глубине коридора, вышла женщина в трико и широкой домашней рубахе, прислонилась плечом к косяку.

— Евгения Геннадьевна, это Турецкий, — быстро сказал сыщик, опережая события. — У меня для вас новости.

— Господи, проходите, что вы там стоите на пороге? Мама, папа, почему вы не даете ему войти? Проходите, Александр Борисович, только туфли не забудьте снять, а то мама не переживет…

Она сидела на краешке кровати, сомкнув коленки, стиснув ладошки, смотрела на него жадно, глубоко, проникновенно. Он чувствовал, что организм начинает тормозить, что сейчас он начнет говорить совсем не то, что требует ситуация, уйдет в сторону, заробеет. В самом деле, он же не медик…

— Вы садитесь, Александр Борисович, — пробормотала Евгения, — что вы как памятник?

— Спасибо, Евгения Геннадьевна, я ненадолго. Позвольте сообщить вам, что работа, которую вы мне заказывали и обещали проплатить, выполнена. Убийца вашего жениха Романа Кошкина найден.

Женщина задрожала. Сначала задрожали губы, затем подбородок, затем мелкой дрожью затрепетали коленки. Она пыталась справиться с охватившим ее волнением, теснее сомкнула колени, опустила голову.

— Спасибо вам, Александр Борисович, — прошептала она, — кто эта сволочь, я могу на него посмотреть?

— Это женщина. Она получила ранение при задержании и уже скончалась.

— Жалко… А это точно она?

— Думаю, да. Обстоятельства содеянного еще будут выясняться, поэтому говорить об этом пока рано. Вы согласны потерпеть?

— Я потерплю… — она опустила голову. С ней явно происходило что-то ужасное, она боролась с этим, но змей, опутавший организм и душу, был во много крат сильнее. Она вздрагивала, сжимала зубы, как-то конвульсивно поводила плечами.

— Вы в порядке, Евгения Геннадьевна?

— Да, со мной все хорошо… — менялся даже голос, стал грубее, а слова она произносила с невыносимыми паузами. С усилием подняла голову. — Я ведь вам что-то должна?

— Ну, в общем-то, да, — скромно признался Турецкий, — вы обещали за работу десять тысяч долларов.

— Да-да, сейчас, конечно… — она засуетилась, что выглядело глупо и нелепо, потянулась к сумочке, которая висела на спинке стула, стала выбрасывать трясущимися руками содержимое на диван, нашла кошелек, выудила из него все, что там было, перебрала. — Сейчас у меня только вот это… Я отдам вам завтра или послезавтра, хорошо? Только вы мне напомните…

Он смотрел на несколько мятых сторублевок, которые она тянула к нему. В ее глазах стояли слезы, борьба со змеем протекала с переменным успехом, но долго сопротивляться она уже не могла. Рано или поздно, Турецкий чувствовал, будет взрыв.

— О, что вы, Евгения Геннадьевна, не надо, все в порядке, — он сделал протестующий жест. — Можно вопрос? Это правда, что Роман Кошкин был вашим женихом?

— Что вы хотите сказать? — ее голос зазвенел, как натянутая до упора гитарная струна.

Он приложил палец к губам, и женщина осеклась. Он готов был поклясться, что несчастные родители стоят за дверью и пытаются подслушивать. Вряд ли им это удавалось, в старых сталинских домах такие прочные массивные двери…

До разоблачений ли сейчас? Евгения Геннадьевна Мещерякова никогда не была невестой Романа Кошкина. Все, что казалось ему странным в этой женщине, нашло свое поразительное объяснение. Подвела хваленая интуиция, и спасовало воображение. Он просто не мог представить себе такого. Он тщательно обследовал квартиру художника и не нашел никаких подтверждений, что, кроме Кошкина, здесь жил кто-то еще! Не было в квартире женского присутствия! Даже того присутствия, что случается хотя бы раз или два в неделю! В первый визит его смутили две зубные щетки — одна стояла в баночке, другая лежала в футляре. Но сегодня он тщательно их обследовал: одна была до упора размочалена, другая совсем новая, недавно купленная, ей еще не пользовались. Никаких полотенец, дамского белья, «помеченных» женщиной мест в квартире. Но болезненная страсть к художнику Кошкину у Евгении Геннадьевны, что ни говори, имелась.

Турецкий совершил вояж по соседним квартирам, опрашивал жильцов в подъезде и на улице. Многие делились информацией, а одной говорливой пенсионерке он даже заплатил, немного, но та обрадовалась и наговорила массу вещей. Какими же слепыми были Турецкий и прочие правоохранительные органы! Никогда у Кошкина не было постоянной женщины, на которой он хотел бы жениться. Прилетали подчас мотыльки, но с другими физиономиями. Впрочем, Евгению тоже опознали. С этой женщиной у Кошкина год назад была короткая интрижка. Отсюда и телефон в блокноте. Несколько свиданий, и он поспешил с ней расстаться. Но у Евгении были другие планы. Она влюбилась в Кошкина всерьез и надолго. Да, возможно, она никогда не была у него в студии, но квартиру осаждала регулярно. Люди видели, что она сидела на лестнице, что звонила в дверь, и Кошкин посылал ее буквально матом, но, зная, как от нее избавиться. Временами в Евгении побеждал здравый смысл, она могла неделями не приходить, а потом начиналось снова. Однажды она чуть не выцарапала глаза какой-то девице легкого поведения, которую Кошкин притащил домой после бурной вечеринки. Несколько раз он пытался с ней поговорить, внятно объяснить, что она ему не нужна, но у Евгении Геннадьевны было совсем иное видение. С некоторых пор она просто создала себе миф, убедила себя и некоторых окружающих, что мечта ее становится реальностью. Она жила далеко за пределами разума. Безумная любовь, вбитая в голову, как осиновый кол, действительно страшная, всесокрушающая штука…

— Что за глупость вы сейчас сказали, Александр Борисович? — он услышал требовательные нотки в ее голосе. Она забеспокоилась, подняла голову.

— Это не имеет отношения к нашему расследованию, Евгения Геннадьевна, — мягко сказал Турецкий. — Я знаю, что вы лежали в больнице, что… — он замолчал, она ждала, а он уже не мог остановиться, хотя и понимал, что говорить этого не следует. — Все это забота других людей, кабы не убийство…

— Я не понимаю, о чем вы?.. — ее лицо уже уродовала судорога, змей одерживал верх, брал контроль над мыслями и поступками.

— Возможно, вы не понимаете, я напомню, хорошо? Ваша мания насчет Кошкина зашла слишком далеко. Вы достаточно легко приняли его смерть, но не пожелали расстаться со своим воображаемым статусом. Он для вас важнее жизни и смерти. Человеческая душа потемки, не мне вас судить. На прошлой неделе я оставил вас в квартире Кошкина. Вы прилежно вернули в милицию ключи, квартиру после вас опечатали. Но вчера вы снова проникли в квартиру, признайтесь? Уже без разрешения. Вам захотелось снова побыть рядом со своим любимым. Вас видели во дворе, хотя одеты вы были буднично, прятали глаза под черными очками. У вас была при себе сумка. Что там у вас было, гвоздодер, большая стамеска? Теперь вы решили обшарить квартиру. Вы бродили по комнатам, рылись в вещах. Вы нашли фото, где Кошкин был весьма недвусмысленно запечатлен со своим коллегой Гурьяновым. Возможно, вы знали, но боялись поверить, что Кошкин — бисексуал, он брал от жизни все, что можно взять: мужчин, женщин. Скажем так, хм… по аналогии с Пабло Пикассо, у Романа был «голубой период». У классика, правда, он связан с творчеством, у Кошкина — с сексуальной ориентацией… Гурьянов сделал эти снимки на память. Запрограммировал камеру, поставил в укромное место. Возможно, их связь носила разовый характер, об этом уже никто не расскажет, все мертвы. Что было, то было. Кошкин завязал с «голубой» жизнью, хотя и не выбросил снимки, а Гурьянову очень понравилось, подняло, так сказать, самооценку… У вас в душе случился переворот. Ваши действия были безумством, но в своем безумстве вы были методичны. Вас не заботило, что вы оставляете следы на каждом шагу. Вас видели у дома Кошкина, вы засветились в студии «На Солянке», откуда вы выслеживали Гурьянова, который ни о чем не догадывался. Вы крутились у дома Гурьянова, ожидая позднего вечера. Зачем, спрашивается? Вы наследили, где только можно, включая нож, захваченный из дома. Если я сейчас пойду на кухню, я найду этот набор с недостающим предметом. Вычислить вас по отпечаткам на ноже — элементарно. Вы натянули что-то из гардероба покойника, окровавленную одежду сунули в пакет, но не придумали ничего лучшего, как бросить ее в мусорный бак за домом убитого. Зачем он вам открыл? Что вы ему сказали? Я думаю, беседа была недолгой…

Она метнулась на него, растопырив пальцы, но он уже был готов. Схватил ее за руки выше локтей, развернул к себе спиной. Наручники, позаимствованные у Бориса, защелкнулись на трясущихся запястьях. Она упала на пол, забилась в истерике. Распахнулась дверь, ворвались, крича и плача, родители. В прихожей зазвенел звонок. В середине своей обличительной речи Турецкий воспользовался «горячей» клавишей на телефоне. Позже выяснилось, что Борис, дабы перестраховаться, вызвал «скорую помощь»…

Все это было грустно, стыдно, некрасиво. Увезли преступницу, страдающую душевной болезнью, плакали на кухне безутешные родители, мялся на лестничной площадке растерянный Борис.

— Зачем вы это сделали? — закрыв лицо руками, шептала мать Евгении.

— Как вам не стыдно? — бормотал отец. — Разве вы не видите, что она больна?

— Больной должен лежать в больнице, — неуверенно заявил Турецкий. — Прошу меня простить, Геннадий Васильевич и Надежда Федоровна. Возможно, я вел себя недостойно. Но ваша дочь убила человека, убила со звериной жестокостью. И, в общем-то, ни за что. Человек мог жить, работать, а теперь он этого делать не будет. А я ужасно не люблю, когда убивают людей, простите. Ваша дочь прекрасно осознавала, что делает.

— Она не могла осознавать… — отец поднял на него черное от горя лицо. — Вернее… в полной мере не могла… Мы не знаем, откуда у нее эта болезнь, мы сами не страдаем, прародители тоже не страдали… Она упала с горки, когда была маленькой, сильно ударилась головой, — возможно, из-за этого… До двадцати лет с Женечкой все было в порядке, потом это началось… То сильно, то не очень… Иногда она бредила, были галлюцинации, путались мысли, она уходила в себя, могла долго находиться в одной позе. Врачи называли это мягкими маниакальными симптомами, хроническим расстройством. Они не ставили точного диагноза, оперировали общими фразами: бред, ослабление здравого смысла, импульсивное поведение. Ее поставили на учет, прописывали лекарства — тимолептики, назначали терапию. Она справлялась, даже окончила институт… Последний раз она лежала в больнице пару лет назад, после тяжелого приступа на даче, ей кололи антидепрессанты… Она выписалась, все было хорошо, только иногда ее досаждала депрессия… Она много времени проводила у себя в комнате, начала рисовать… вы заметили, как хорошо она рисует? Стала интересоваться живописью, посещать выставки. Она же умница, много читает, эрудированна… Мы не могли на нее нарадоваться… мы думали, болезнь отступила… Она вела себя совершено нормально, поэтому мы уволили женщину, которая за ней присматривала, стали позволять ей проводить время по собственному усмотрению, вести нормальную жизнь… Мы перестали спрашивать, чем она занимается. Если Женечка была в настроении, она сама рассказывала… Кто же знал, что такое произойдет? Послушайте, это полная чушь, этого не может быть, наша дочь не могла убить человека, она ведь такая умница…

Турецкий стоял на лестничной площадке перед окном, жадно курил, пожирая глазами освещенные окна дома напротив. Стресс не унимался.

— Я уже ничего не понимаю, Александр Борисович, — бормотал за спиной растерянный Борис. — Это что же выходит… эта безумная баба всех и покромсала?

— Нет, Борис, она убила только Кошкина. Остальных убила Григорян. Надеюсь…

— Что означает ваше «надеюсь», Александр Борисович?

— Это слово такое, Борис… — он стряхнул с себя оцепенение, повернулся к молодому напарнику. — Разумеется, тех бедолаг убила Григорян. Мы до сих пор не сообщили отрадные новости вдовам? Займись этим с утра. Пусть порадуются. А мне придется поговорить кое-с кем еще…

— Ох, и любите же вы загадки, Александр Борисович…

Под утро ему явилось во сне лицо убийцы. Искаженное, торжествующее, но вполне узнаваемое. Он открыл глаза — весь в поту и мурашки по коже. Не может быть! Убила Григорян. А почему не может? Вдруг сойдется? Ведь терзает же его что-то в последние дни, он не спит ночами, мучается сомнениями, не может найти себе места. Что он потеряет, если проведет проверку? В этом деле не хватает технических деталей, но ведь все решается… Что у нас сегодня, среда?

Впрочем, после завтрака он слегка остыл. Позвонил Плетневу, поинтересовался, не развалилось ли еще без него агентство «Глория»? Нет, не развалилось. Позвонил Меркулову, посоветовал прокуратуре не спешить закрывать дело.

— Ты не тронулся рассудком, о, океан мудрости? — недовольно вопросил Меркулов. — Хочешь сказать, что все, что ты провернул ранее, гроша медного не стоит?

— Я всего лишь прошу, Костя, повременить с закрытием дела. Это не сложно. Просто не надо ничего делать, и все дела. Полагаю, могут вскрыться новые обстоятельства.

— А-а, — протянул Меркулов, — а я уж подумал, что ты опять начнешь наглеть, попросишь помощи.

— Я гениальный сыщик, мне помощь не нужна, — скромно поведал Турецкий. — Оставьте пока при мне тех двух бездельников, и этого будет достаточно.

Он вооружился мобильником и вышел на лоджию. Здесь дул ветерок, и в голову могло прийти что-нибудь интересное. Пальцы забегали по номерам в адресной книге.

— Галина? Здравствуйте.

— Господи, откуда у вас мой номер?

— Вы узнали меня, поздравляю. А с номером ничего сложного. Во всех протоколах бесед с подозреваемыми зафиксированы номера, по которым с ними можно связаться.

— С подозреваемыми… Послушайте, какие глупости, — домработница Пожарских встревожилась. — Кому пришло бы в голову подозревать меня в убийстве Георгия Львовича?

— Например, мне, Галина. О мотивах можно поговорить позднее. А вот о возможности… Почему милиция не увидела очевидного? Вы пришли к Пожарским в шесть венера, в семь Георгий Львович отправился гулять с собакой. Через несколько минут ушли и вы. Не знаю уж, о чем у вас с ним должен был состояться разговор… Допустим, он выпустил на улицу собаку, а сам вернулся в подъезд. Ждал, знал, что сейчас вы подойдете. Вы подошли… А потом спокойно прошли через охранника, и далее, по своим делам. А милиция гадала, как же преступник проник в охраняемое здание? Признайтесь, подобная версия имеет право на существование?

— Идите к черту, детектив! — он не ожидал от домработницы такой грубости. — Если я вам скажу, что это вы со своими инсинуациями не имеете права на существование, вас это обрадует?

В трубке забились короткие гудки. Он допустил ошибку при наборе: хотел набрать Снежинскую, но попал в соседнюю строчку, и в трубке послышался другой голос. Не сказать, что неприятный.

— Прошу прощения, кто это?

— Хм, здравствуйте, таинственный незнакомец, — мелодично произнес женский голос.

— Не таинственный, а просто незнакомец, — проворчал Турецкий. — Я, кажется, ошибся.

— А может, это судьба? — женщина засмеялась. — Вы небрежны. Это — Наталья, помните? Мы встретились в студии «На Солянке». Я работаю там натурщицей. А потом на улице возле студии. Мы обменялись телефонами.

— Мы очень странно ими обменялись, — признался Турецкий.

— Хотите поболтать?

— Нет, я просто ошибся.

— А то звоните, — у девицы был чертовски приятный голос. — Сама я не могу вам звонить, я не такая, знаете ли, бесцеремонная, вдруг ваша жена окажется рядом? А вы всегда можете, в любое время суток. Целую, незнакомец.

— Я тоже, — пробормотал Турецкий и надавил клавишу. Почувствовал, как щеки покрываются румянцем. Всмотрелся в адресную книгу, выбрал именно того, кто был нужен.

— Здравствуйте, Элеонора Юрьевна, — сказал он вкрадчиво, — следователь Турецкий, на днях я наносил вам рабочий визит.

— А потом вернулись, — хмуро отозвалась руководительница желтого издания, — и еще раз нанесли рабочий визит.

— Собираюсь повторить попытку в третий раз.

Женщина помолчала.

— Вы что-нибудь выяснили, детектив?

— Ах, право, пустяки, Элеонора Юрьевна. Уличил вас в небольшой лжи.

— Меня? — она помедлила. — Что за глупости?

— Насчет того, что у вас не было отношений с Эндерсом. Его супруга нанимала пару месяцев назад частного сыщика, собирала материалы о его любовных похождениях. Один из эпизодов — страстный секс в машине посреди Измайловского парка…

— Немедленно прекратите! — повысила голос Снежинская.

— Сейчас я к вам приеду, Элеонора Юрьевна.

Хочу забрать одну вещь. Умоляю вас к моему появлению быть на месте.

Злой он какой-то стал. Мстительный, несправедливый. Отключился, злорадно оскалился…

День летел. Турецкий забрал из магазина автозапчастей собственный заряженный аккумулятор — есть у них такая услуга, — доволок до машины, установил. Двигатель завелся. Сегодня было много дел…

В районе обеда он связался с коллегами, поставил неотложную задачу. Немедленный сбор. Борису — навестить криминалистическую лабораторию, провернуть одно важное дельце. Добыть подробные справки по кое-каким лицам. Нагибину — пробить адрес, к сожалению, электронный, на что потребуются полномочия.

Вечером выслушивал доклады, мотал на ус.

— Борис, следи за этим человеком. Он не глуп, может почувствовать, что пахнет жареным, пустится в бега.

Он наводил последние справки. Лично отправился в архив Московского горсуда, выбил разрешение на просмотр архивных материалов, закопался в древние файлы…

Улики против нужного человека были только косвенные. Нужно было его подтолкнуть, или терпеливо дождаться, пока сам созреет.

— Ты похож на пожарного, который сам что-то поджег и теперь с нетерпением ждет, когда его вызовут тушить, — печально подметила Ирина. — Ау, Турецкий, — она помахала ладошкой у него перед глазами, — не пялься в черный телевизор, хотя бы включи его!

В девять вечера пошел дождь. Забарабанил в стекла, застучал по асфальту. В районе десяти позвонил Борис, его голос срывался от волнения.

— Александр Борисович, он действительно что-то почуял, кажется, собирается линять…

Эх, не зря он опять весь день кожей чувствовал за собой наблюдение…

— Ты на машине?

— Да, Александр Борисович, Нагибин разрешил порулить. Но машинка, скажу я вам, достойна слезы ребенка…

— Если уедет, шпарь за ним, держи со мной связь, я подскочу…

Он вылетел из кресла, прыгнул в ботинки, сорвал с крючка ключи и хлопнул дверью, игнорируя протестующие возгласы супруги…

Фигурант еще не уехал. Турецкий примчался минут через двадцать, пробок уже не было. Пару раз машину занесло на мокром асфальте, с трудом удавалось удержать ее на дороге. Петляя по темным закоулкам, уперся в тупик, чертыхнулся, развернулся, смяв кустарник, и въехал в соседний проулок. Дождь хлестал без остановки, а Турецкий даже куртку с капюшоном не взял. На улице никого не было — сумасшедших мало гулять в такую погоду. Закон подлости работал, как положено: стоит образоваться серьезному делу, как природа дарит сюрпризы…

Подержанная «четверка» с погашенными фарами стояла у стены дома, и он чуть не врезался в нее. Выбрался из машины, нырнул за угол, перебежал открытый участок.

— Сюда, Александр Борисович… — сдавленно прохрипела темнота из полуподвала.

Хорошо, здесь был навес. Ступеньки убегали вниз, к железной двери. Видимо, жилищная контора или какая-нибудь оптовая фирма, эти организации любят отдаленные уголки, куда не ступала нога цивилизованного человека. Борис схватил его за рукав.

— Осторожно спускайтесь, ступенька разбитая. На месте наш фигурант, не выходил еще из конторы. Видите свет?

Пристройка к зданию тонула в темноте. Свет горел лишь на первом этаже, за шторами. У входа стояла машина.

— Сначала он был дома, Александр Борисович… Он проживает в соседнем здании, рядом с конторой, очень удобно… Потом вышел, подогнал машину сюда, в офисе шурует. Вы вовремя подъехали…

Хлопнула дверь, неясная тень вывалилась на крыльцо. Человек что-то тащил. Пикнула сигнализация, он открыл багажник, зарылся в него.

— Ты взял пистолет?

— А то, — ухмыльнулся Борис.

— Так доставай, не стесняйся, пошли брать злодея, пока не смылся…

Дождь хлестал, словно издевался. Борис оттянул затвор, придерживая скобу, вернул ее на место. Турецкий сжал его за плечо: не лезь поперек батьки… Выбрался из-под навеса, зашагал в дождь. Злодей по-прежнему ковырялся в машине. Расстояние сокращалось…

— Виктор Карлович, позвольте вас отвлечь на пару минут…

И тут Борис, не знающий удержу, вырвался вперед!

— А ну, отойди, гад, от машины! Лапы в гору, сука!

И куда они вечно лезут, эти молодые? Злодей отшатнулся от машины. Выстрел прогремел, вспугнув сонную тишину двора. Турецкий видел, как споткнулся Борис, поначалу показалось, что тот просто споткнулся. Но он упал, лицом вниз, обронил пистолет. Второй выстрел, и Турецкий шарахнулся, покатился по земле. Третий выстрел — фонтаном брызнула земля под носом, но он уже дотянулся до выпавшего «Макарова». Выстрелил наугад, вытянув руку, лишь бы прекратить эту трескотню. Поднялся на колени, лихорадочно наводя резкость. Тень уже улепетывала за угол. Протяжно застонал Борис. Турецкий бросился к нему, перевернул.

— Ты что, Борька?!

— А вы догадайтесь, Александр Бори… — он чуть не захлебнулся. — Вот черт… надо же, подстрелил, урод…

— Ты в порядке? Куда он попал? — Турецкий лихорадочно ощупывал дрожащее тело. Влез во что-то липкое в районе правого плеча. Господи, счастье-то какое…

— Куда он меня? Я сам не понимаю… По-моему, не так уж плохо, Александр Борисович, умирать не собираюсь…

— Не умрешь, Борис, если сам, конечно, не захочешь. В плечо он тебя подстрелил.

— Действительно, на хрена мне это плечо?.. — Борис попытался подняться, взвыл от боли, рухнул на спину. — Вы еще здесь, Александр Борисович? Бегите за ним… Не волнуйтесь, я позвоню куда надо…

Турецкий помчался за преступником. Обогнул здание и с мыслью: «А ведь он попытается меня убить! Раз уж я про все знаю, почему бы не задержаться на минутку?», и он совершил такой прыжок, что самому стало страшно. Очень кстати: грохнул выстрел, преступник поджидал, пока преследователь выбежит из-за угла. Турецкий покатился по щербатому асфальту, крича от боли в позвоночнике. Но пистолет не выронил, встал на колено, сжал рукоятку обеими руками и выстрелил трижды — в направлении вспышки. Загремела крышка мусорного контейнера, шум дождя слился со стоном. Размазанная фигура переместилась по стеночке, прихрамывая, человек побежал прочь. Обернулся, произвел несколько выстрелов, но Турецкий снова откатился. Преступник нырнул в подворотню, Турецкий пустился за ним. Выглянул из-за угла, но тот уже сгинул. Досадуя, Турецкий вылетел из подворотни, готовый стрелять. Преступнику не повезло — окрестные дворы он должен был знать наизусть, но угодил именно в тот, что завершался тупиком! Он метнулся к подъезду, Турецкий выстрелил. Преступник захромал в другую сторону — к кирпичной стене, украшенной толпой мусорных баков. Добежал до стены, обернулся, присел.

— Брумберг, бросай оружие! — крикнул Турецкий. — Хватит уже…

Пуля выбила кирпич за спиной. Турецкий присел, мишень тряслась перед глазами. Он с трудом различал, как Брумберг поднялся, подволок к стене какой-то ящик, взгромоздился на него. Повернулся, выстрелил. Турецкий открыл ответный огонь, стрелял, пока не кончились патроны. Фигура пошатнулась, ящик ушел из-под нее, как табуретка из-под ног висельника, и преступник покатился по земле. Турецкий уже подбегал. Упал на колени, выдернул из кармана тонкий фонарик. Все. По оскаленной физиономии детектива Брумберга молотили капли дождя. Глаза широко открыты, лицо искажено в посмертной гримасе. Одна из пуль попала в живот, другая пробила грудь там, где сердце. Не разучился ты еще стрелять, Турецкий…

Ну что ж, на мусорке этому парню самое место. Борис, лежа в позе зародыша, тяжело дышал.

— Только не говори, что тебе не больно… Вызвал, кого надо?

— Вызвал… Вы разделались со злодеем?

— Разделался…

Борис засмеялся, хотя его корежило от боли.

— Слушай, — вспомнил Турецкий, — не знаю, как у Нагибина, а у меня в машине, как у всякого прилежного автомобилиста, есть аптечка. Я готов извести ее на тебя. Даже ту странную штучку, что используют для проведения искусственного дыхания — изо рта в рот. Пойдем в машину? Ты как?

— Скорее, да, чем нет… — простонал Борис, — вы меня отнесете или самому дойти? Ведь это всего лишь плечо, да?

«Скорая», как всегда, опаздывала. Да и милиция не больно-то спешила. Уже в машине, сделав перевязку товарищу, Турецкий позвонил Нагибину, в двух словах описал сложившуюся ситуацию.

— Олег Петрович, нижайше прошу, прикрой меня. Да, я убил человека и знаю, где должен провести остаток ночи, невзирая на то, что это была самооборона. Но, возможно, уже сегодня ночью… Словом, я должен быть в другом месте. Выручай. С Борисом ничего страшного, жить будет, хотя ранение, похоже, не сквозное.

Он отключил телефон, повернулся к напарнику.

— Борис, в твоей пушке остались два патрона. Одолжишь до утра?

— Да берите, жалко, что ли… — простонал оперативник. — Я вам его в наследство оставлю, дарственную подпишу… Только не уходите, пока кто-нибудь не приедет, хорошо? А то мне одному тут страшно…

В двенадцатом часу ночи Турецкий явился домой — грязный, страшный, смертельно усталый. Приложил палец к губам, предупреждая «бабий плач», стянул с себя одежду. Бормоча под нос, что нуждается в регулярном подкармливании и обильном поливе, потащился в ванную. Помылся, съел кусок мяса, поставил будильник и провалился в крепкие объятия Морфея.

Казалось, и не спал. Окаянный будильник заверещал в третьем часу ночи, Турецкий машинально поднялся, понес чугунную голову на ватных ногах.

— Ну, куда еще?… — простонала Ирина, хватая его за руку. — Какая сволочь поставила будильник?

— Сволочь — это я, — прошептал Турецкий, пропадая в ванной.

Она угрюмо смотрела, как он одевается, застегивает ветровку с капюшоном, достает из-под кепки на полке для шляп пистолет с двумя патронами, прячет в боковой карман, в другой убирает диктофон и вползает в кожаные прочные ботинки.

— Ты куда? — обреченно вымолвила она, когда он взялся за замок.

— Работать, — он поцеловал ее. — Не волнуйся, скоро приеду.

Она смотрела на него, как никогда не смотрела, слезы блестели в глазах. «Можно подумать, я собрался к друзьям, поиграть в русскую рулетку», — недовольно подумал Турецкий и покинул уютное семейное гнездышко.

Машин по городу Москве хватало и ночью. Встречались даже гаишники. Один такой кадр остановил его на пересечении Ярославского шоссе и улицы Красная Сосна, проверил документы, дал подышать в трубочку. Турецкий терпеливо сносил унижения. В три часа ночи он был равнодушным Буддой. Укоризненно покачав головой, инспектор проверил наличие огнетушителя, обрадовался, узрев раскуроченную аптечку. Турецкий молчал, хотя намек был предельно прост. Вздохнув, гаишник пригласил его в свою машину для составления протокола. Писал медленно, явно издеваясь. Турецкий смотрел на часы. Ничего, он успевал.

— Спасибо вам, — сказал он, пряча в карман свежеиспеченное постановление.

— За что же? — насторожился инспектор.

— Вы так профессионально испытывали мое терпение…

Он съехал с Ярославского шоссе, проехал мимо Бабушкинского кладбища, остановился у заброшенного цеха швейной фабрики «Красная зарница», вышел из машины и осмотрелся. Дождь утих, стылая морось царила в воздухе. Бывшая фабрика давно превратилась в свалку металлолома. Пустующие здания, пустыри, загроможденные железным мусором. Бомжи в такую даль не забираются, они предпочитают ютиться поближе к цивилизации.

Турецкий сел в машину, подъехал к основному зданию, от которого сохранился только остов, и оно напоминало гигантский шалаш. Загнал машину за покосившуюся цистерну, чтобы не бросалась в глаза и пешком отправился в здание. Сел на бетонную станину, переложил поближе пистолет, стал ждать.

Он ждал недолго. Небо покрывалось предутренней серостью, когда послышался шум подъезжающей машины. Турецкий сунул пистолет между коленями и сидел, заговаривая головную боль. Он в эту ночь был воистину Буддой…

Приближался джип. Он медленно въехал на пустырь, остановился в нескольких метрах от заброшенного цеха. Водитель заглушил мотор. Видимо, осматривался, куда же это его занесло. Медленно открылась дверь, вышел человек — размытая клякса в предрассветной хмари. Постоял, неторопливо направился к зданию. Пикнула сигнализация. Действительно, вдруг угонят…

В здание вошла женщина. Стройная, среднего роста, крепко сложенная, в длинном плаще. Она помялась, обернулась, сделала еще несколько шагов. Сидящего на станине человека она пока не видела. Сунула руки в карманы, поежилась.

— Здравствуйте, Екатерина Андреевна, — глухо вымолвил Турецкий, включая фонарь. Женщина сощурилась от яркого света, закрыла ладошкой лицо. Он сместил фонарь в сторону. Она убрала руку. Бледная, губы плотно сжаты, волосы небрежно собраны на затылке.

— Кто это?

— Турецкий, — представился сыщик. — Можете называть меня лейтенантом Коломбо.

— Вот черт… — она дернулась, но осталась стоять. Куда тут убежишь? — Я должна была догадаться…

— Пожалуйста, Екатерина Андреевна, выверните карманы. Охотно верю, что у вас нет пистолета, но на всякий случай, как говорится.

Женщина задумалась, выполнила просьбу. Карманы были пусты, за исключением телефона.

— Можете оставить его, — разрешил сыщик. — Спасибо, Екатерина Андреевна. Давайте поговорим. Кстати, ваш сообщник Брумберг уже дает признательные показания.

— Что за чушь? — фыркнула женщина. — Какие еще показания?

— Признательные, — повторил Турецкий. — Это не значит, что он благодарит, он признается.

— Не понимаю, о чем вы толкуете, — она пожала плечами. — Про мои отношения с Брумбергом вам все известно. Постойте… значит, история с электронным письмом…

— Полная лажа, — согласился Турецкий. — Считайте, от бессилия. «Нам известно, что вы заказали собственного мужа. Хотите обсудить условия сделки, подъезжайте к четырем часам утра… и подробное описание, как добраться до этой «процветающей» швейной фабрики. А ведь вы клюнули, Екатерина Андреевна? Невиновный человек, получив такое послание, пожал бы плечами и послал бы отправителя к черту. Как вариант — позвонил бы в милицию. Как совсем уж глупый вариант — подъехал бы чисто по приколу, если ехать недолго. Но тащиться, будучи невиновным, через всю Москву, в столь неподходящее темное время… На это отважится только человек с нечистой совестью, испытывающий беспокойство.

— Чушь, — ее голос окреп. — На основании этой глупости вы хотите меня к чему-то привлечь?

— Конечно, даже не улика. Умозрительное заключение. Как видите, прибыл я один, без людей, обладающих полномочиями и ордерами, то есть арестовать вас не могу.

— Всего доброго, — улыбнулась женщина.

— Ну что вы, разве вам не интересно? Согласен, насчет Брумберга я приврал, он погиб в перестрелке. Так что сообщника у вас больше нет, мне очень жаль.

Женщина поморщилась.

— Я не знаю, в чем провинился Брумберг…

— Он хороший стрелок, Екатерина Андреевна. Да, в милиции он не служил, снайпером не работал, но в студенческие годы посещал стрелковую секцию, увлекался этим делом и, естественно, пронес свои навыки по жизни. Привлечь аморального типа на свою сторону, посулив ему хорошие деньги, не составило труда.

— Снова вы про свое…

— Он угнал машину на Воронцовом поле — пожилые «Жигули» девятой модели. Сигнализацией автомобиль оборудован не был, проник в салон, замкнул проводки, поехал на Солянку, до которой рукой подать. У Брумберга в личной собственности — серая «девятка», в тот день она была в автосервисе — этакий психологический трюк. Признаться, я купился. На этой машине он застрелил Кошкина, а потом бросил ее на пустыре близ Живописной улицы. Чтобы не угнали вторично, снял аккумулятор, а уж после ее на сувениры растащили местные «следопыты». Несколько бомжей опознали по фотографии человека, поставившего машину на свалку. У этих ребят, не поверите, прорезается феноменальная память, если показать им бутылку водки…

— А что мне до Кошкина? — улыбнулась Екатерина Андреевна. — Хотите взвалить на меня грехи Брумберга?

— Хм, хотел бы я знать, чем они отличаются от ваших грехов?.. Брумберга видели позавчера ночью в тридцать четвертой больнице, где лежала некая Анна Григорян. Он воспользовался черным ходом. В крыле идет ремонт, стройматериалы, чтобы не создавать хаос в рабочее время, подвозят ночью. Двери раскрыты, шастают рабочие. Брумбергу не составило труда проникнуть внутрь. Вахтер не обратил внимания. Но заметил незнакомца, когда тот уходил, пряча в пакет белый халат. Он не был похож на рабочего. А вчера Брумберг, к своему неописуемому огорчению, обнаружил, что из наблюдателя превращается в объект наблюдения. У парня неплохое чутье, и он сделал попытку испариться в неизвестном направлении. Но судьба распорядилась иначе…

— Я повторяю, мне нет дела до этой ищейки…

— Не поверите, Екатерина Андреевна, но впервые в роли организатора убийства вы мне привиделись во сне. Забавная штука подсознание, слышали про такую штуку?

— Вы убиваете меня наповал, детектив. Вы работаете исключительно по наводке подсознания?

— Не только. Анюта Григорян, какими бы стрелковыми навыками не обладала, не смогла бы справиться с тройным убийством. Проделать сложную работу по изучению распорядка дня будущих жертв, а потом грамотно расстрелять трех человек, да так, что ее никто не заметил… Для неуравновешенной лесбиянки, обремененной страстью и ненавистью, как-то это чересчур, согласитесь.

— А мне какое дело? — ровным голосом отозвалась женщина. — Вы уж сами выясняйте, Григорян ли убила, или кто другой.

— И странная история с карточкой клуба «Эквилибриум», найденной в столе вашего мужа. Да, он сам мог ее туда положить, была у него такая карточка. Я забрал ее, отдал на обработку дактилоскописту, который выявил на ней лишь МОИ отпечатки. Не странно ли? Зачем вашему мужу стирать с нее свои «пальчики», прежде чем убрать в стол? Другое дело, если ее подбросили вы, выводя меня таким причудливым образом на клуб «Эквилибриум». Ведь вы же были там после его смерти? Была милиция, были вы, а больше никого не было. Зачем милиции подбрасывать карточку? Это сделали вы, потом вас что-то надоумило, и вы протерли ее платком.

— Потрясающая улика, — засмеялась вдова Эндерс. — Даже если бы я понимала, о чем вы говорите, все равно нашла бы массу объяснений.

— А я и не претендую на юридическую неоспоримость, — возразил Турецкий. — Доказательств нет, вы правы. И даже то, что в девяносто третьем вы работали секретарем в Краснопресненском районном суде, всего лишь факт из биографии. Разумеется, вы знали это нашумевшее дело во всех подробностях. Появляется маньяк в кавычках, душит пенсионера, затем душит именно того, кого нужно, газеты рассуждают о новом душителе, а о вдове, заказавшей мужа, никто не вспоминает. Признайтесь, свой сюжет вы почерпнули из старого дела? Отвлекающее убийство… Но вы сподобились сразу на два. Первое — отвлекающее, и последнее…

— Почему же два? — произнес над ухом Турецкого ледяной женский голос, и в висок уперся металлический предмет. — Отвлекающим было лишь одно убийство, Александр Борисович, последнее. Не поднимайте, пожалуйста, пистолет, положите его на пол и толкните к Екатерине Андреевне. Только без глупостей, хорошо? А то начну задумываться, почему сразу вас не подстрелила…

В горле пересохло. А ведь терзал его червь сомнения! Знал, что не стыкуются некоторые факты. Должен быть кто-то еще в теме. Куда спешил? Теперь вот рассмешил этих двух неглупых женщин… Он нагнулся, отпихнул от себя пистолет. Женщина отодвинулась, но пистолет не опустила. Расползалась предрассветная хмарь, вырисовывались детали «ландшафта». Еще одна фурия. Решительная, со сжатыми губами, волевым подбородком. Волосы распущены, — эффектно, блин…

— Доброе утро, Татьяна Вениаминовна, — вздохнул Турецкий. — Признаться, в самое сердце. Пули уже не надо.

— Не уверена, — сухо сказала женщина. — Вы шли правильным путем, Александр Борисович, но слегка не додумали. Поторопились с выводами. Ваша энергия, следует признаться, нас насторожила и вогнала в пессимизм… Катюша, подбери, пожалуйста, пистолет и направь на этого человека.

— С удовольствием, — пробормотала вдова Эндерс, поднимая табельный ствол оперативника Виллиса. — Ты все хорошенько посмотрела? Он точно один?

— Да, он один, — кивнула Пожарская. — Все верно, улик нет, есть только смелые предположения. Но испортить жизнь нам милиция может. Если начнет рыть, трепать нервы… А уж господин Турецкий с нашей шеи теперь точно не слезет.

Турецкий молчал. Он бы с удовольствием прокомментировал, но слова уже не решали.

— Придется уезжать, — вздохнула Татьяна Вениаминовна. — Ничего, по сусекам поскребли, не пропадем в этом сложном мире…

— То есть все банально, — проговорил Турецкий.

— О, да, — согласилась Пожарская. — Все, что мы говорили вам ранее с Катюшей, можно отправить в мусорную корзину. Нас интересуют деньги, нам обрыдли эти чертовы мужья…

— А я давно мечтала избавиться от Алексея, — улыбнулась Екатерина Андреевна. — Терпеть измены — так унизительно. Меня уже тошнило, когда он приходил домой, выискивал какие-то отговорки, фактически в открытую глумился… Ненависть копилась и вот плеснула. Я поняла, что простой развод меня уже не утешит. Я должна ему отплатить, уничтожить, раз и навсегда, чтобы духу его на этой земле не осталось. Ну, и меркантильный интерес, безусловно, предвосхищаю ваш вопрос. Решили довериться Брумбергу, он оказался не таким уж бездарным работником. Даже тем, что умер, сослужил добрую службу.

— А убедительно мы разыграли свои ложные воспоминания? — прохладно засмеялась Пожарская. — Эти таинственные разговоры наших мужей по телефону. «Отстаньте со своей Анютой, знать не знаю вашей Жанны», все такое. Полная ложь, Александр Борисович — от начала и до конца. Ничего такого не было.

— Вы талантливые актрисы, — согласился Турецкий. — А что же было?

— А было то, что наши мужья и бедняга Кошкин, пострадавший просто так, действительно спали с Жанной. Но мы на нее не в обиде, правда, Катюша? Так уж сложилось, Александр Борисович, что какое-то время назад я в очередной раз захотела похудеть и стала посещать по рекомендации приятельницы спортзал клуба «Батыр», где инструктором работала некая Анюта Григорян. Убежденная лесбиянка, но лесбиянки ведь тоже люди, верно? Не сказать, что мы сдружились, но стали общаться. Мылись вместе под душем, разговаривали, перекусывали в заведении напротив…

— Обнялись разок, — хихикнула Эндерс.

— Да это ерунда, — отмахнулась Пожарская. — Исключительно для установления доверительных отношений. Мне больше нравятся мужчины, такие, например, как господин Турецкий… В общем, общались по душам. Она рассказывала, как страстно любит соседку, жаловалась, что любимая ее не понимает, всплыло из ниоткуда слово «Эквилибриум»… Разумеется, ни о какой подстраховке я тогда не думала. И мысль об избавлении от Пожарского только начала формироваться. А Анюта откровенничала, найдя в моем лице благодарную слушательницу, стала рассказывать, как она выведывала фамилии мужиков, с которыми спала ее зазноба. Всплыла фамилия Пожарский, я страшно поразилась. Решила, однофамилец. Ан, нет, виду не подала, пытала дальше, оказалось, он, родной! Кто бы мог подумать? Видно, и впрямь, девица одаренная. Всплыли другие фамилии — Эндерс, Кошкин, еще какие-то. Не думаю, что Анюта всерьез собиралась мстить этим мудакам… хотя кто ее знает. Фамилия Эндерс показалась смутно знакомой. Покопалась в Интернете, да, знакомая. Рискнула познакомиться с его женой… и, знаете, не прогадала.

— Да уж, нашли мы друг дружку, — усмехнулась Екатерина Андреевна. — Встретились два одиночества. В машине на Кутузовском проспекте. И снова разговоры по душам, прятались от посторонних глаз, это было так увлекательно…

— Решили, короче говоря, избавиться от своих благоверных, — кивнула Пожарская. — А тут Катюха давай фантазировать, вспомнила тот случай в Краснопресненском суде, предложила смастерить нечто отвлекающее, исполнителя предложила — парня, интересующегося только деньгами. Выбор пал на Кошкина. Личность известная, пусть мозгуют органы. И на всякий случай придумали мудреную подстраховку с Анютой…

— Почему вы ее не подбросили милиции?

— А зачем? Милиция и так бы ничего не нашла. Ну, потрясли бы нас, занесли бы в списки подозреваемых, и что? Историю с Анютой и «Эквилибриумом» нужно было всучить любителю распутывать подобные истории. А тут к делу подключили вас, кто же не знает следователя Турецкого? Опасный противник, играть с ним нужно тонко и осторожно. Не подбрось вам «улики», вы бы рано или поздно со свойственной вам проницательностью ступили на правильный след. Отсюда и пошла эта ерундистика: выдуманные разговоры мужей по телефону. Ведь проверить это невозможно, подброшенное приглашение из «Эквилибриума», другая карточка того же клуба, якобы найденная в костюме после химчистки. Вы обязаны были осмотреть стол Эндерса, у вас отличная память, тем более, на совпадения. Если несколько раз встречается слово «Эквилибриум», то рано или поздно оно осядет в голове. Мы были уверены, что вы проникнете в клуб, найдете Жанну, столкнетесь с Анютой…

— Зыбкая почва, — скептически покачал головой Турецкий. — Могло и не сработать.

— Не могло. Пусть не сразу, через неделю, другую, вы бы пересеклись с Анютой. С такой особой, да не пересечься? А если нет, невелика потеря, версию вдов вы уже отработали, уперлись в другую, значит, будете искать, где угодно, но не там, где зарыта собака. Катюша отняла у Брумберга пистолет, передала мне, я влезла в кабинку, где лежали вещи Анюты. Она как раз пришла на работу в «Батыр». Стащила ключи, съездила к ней домой, спрятала пистолет на лоджии, вернулась, положила ключи на место.

— Неужели Анюта не смогла бы доказать, что пистолет подброшен, что она никого не убивала? Глупо, дамы…

— Брумберг обещал решить деликатную тему, — вздохнула Пожарская. — Анюте предстояло умереть до первого допроса. Подозреваю, знакомый контролер в СИЗО, а может, что-то другое… Мы особо не заморачивались, ведь он поклялся решить. А тут такой счастливый случай! Анюта бежит, вылетает из окна, бьется головой…

— Откуда вы про это узнали?

— Мы хорошо платили Брумбергу, — пожала плечами Пожарская. — А он извлек урок из инцидента с вами, начал серьезнее относиться к работе. Ему не составило труда проникнуть ночью в больницу, сделать ей в бедро укол сильнодействующего вещества. Медсестра спала, а милиции и подавно вблизи не было. Препарат рассосался, найти его следы в трупе просто нереально. Кстати, Александр Борисович, как началось ваше прозрение? За что вам удалось зацепиться?

— Временная нестыковка, — признался Турецкий. — Брумберг решил от вас не отставать и подкинул наспех сочиненную историю о том, как некая особа женского пола у спортклуба на Погодинской угрожала Эндерсу. Усилил, так сказать, эффект. Имел в виду он явно Григорян. Короткие светлые волосы, машина отечественной марки. Лишь позднее я сообразил, что либо это другая история, либо сыщик сочиняет. Он следил за Эндерсом в начале апреля, а с Жанной Эндерс познакомился гораздо позднее — в мае. Это никак не могла быть Анюта. Зацепка не ахти, но в качестве отправного пункта, почему бы нет?

— Я знала, что этот самонадеянный тип проколется, — всплеснула руками Екатерина Андреевна.

— Да ладно, — отмахнулась Пожарская.

— И что же будет дальше? — спросил Турецкий.

— Хороший вопрос, — голос Пожарской отвердел, что явно не являлось оптимистическим прогнозом. — Наш безропотный исполнитель скоропостижно скончался…

— Я думаю, мы справимся, — пробормотала Екатерина Андреевна.

— А Бог накажет, — предупредил Турецкий.

— А он и так нас накажет, — улыбнулась Пожарская.

Наказание последовало удивительно быстро. Турецкий еще оставался на этом свете, когда раздался отчаянный треск. Татьяна Вениаминовна ахнула, рухнула на колени. Пистолет покатился по полу. Турецкий машинально схватил его, увидел краем глаза, как упала лицом вниз Пожарская. Встретился с широко открытыми глазами вдовы Эндерс — та давила на курок, а тот отчаянно сопротивлялся. Боже, ее ведь никто не учил, что перед выстрелом нужно спустить предохранитель! Он бросился к ней, сбил ее с ног, завладел оружием. Она засучила ногами, стала подниматься, но запуталась в плаще, он схватил ее за лодыжку, она, отчаянно визжа, принялась отбиваться. Пришлось ее легонько придушить. Она икнула, обмякла, перестала брыкаться. Он вскочил. Ну и дела… Татьяна Вениаминовна лежала неподвижно, за ее спиной колебалась неясная тень. Она приближалась, принимала смутно знакомые очертания. Интересно, где он видел эту женщину, едва переставляющую ноги, в длинной куртке, которую он тоже где-то видел?

— Вы кто? — растерянно спросил он.

— Жена твоя, дурачок…

Растрепанная Ирина упала ему в объятия, заплакала. Он погладил ее по спутанным волосам, чмокнул в висок, покосился на то, во что она была одета. Куртка поверх ночной сорочки, брюки Турецкого из корзины с грязным бельем. А что? Простенько и нарядно.

— Можно я кое-о чем тебя спрошу? — волнуясь, спросил он.

— Нет… — она остервенело замотала головой. — Какой же ты гад, Турецкий… Одной бабы ему уже мало, сразу с двумя решил развлечься… А как же я? Ты обо мне подумал?

— Прости, теперь я буду встречаться только с тобой, — он отстранил ее от себя, заглянул в заплаканные глаза, которые она старательно прятала. — Прости, родная, ты не могла бы метнуться в нашу машину за веревкой? Она в багажнике, а вот это ключи. А машина за цистерной. А цистерна…

— Сволочь ты, — она шмыгнула носом и, пошатываясь, ушла. Екатерина Андреевна уже отдышалась, предпринимала слабые попытки приподняться. Он охотно подал руку даме, поставил ее вертикально.

— Вы ничего не докажете… — процедила она с ненавистью.

— Да и ладно, — улыбнулся он. — Не докажем, так не докажем. Хотя почему не докажем? Диктофон в кармане продолжает работать. Только не говорите, что аудио- и видеозаписи не являются для суда доказательством. Могу расстроиться… Присаживайтесь сюда, — он усадил женщину на пол, рядом с телом сообщницы. — Не дергайтесь, Екатерина Андреевна. Мы вас немножко свяжем, вы не возражаете? Просто я устал, мне за вами не уследить…

На пол шлепнулась веревка. Он поднял голову.

— Спасибо, родная.

— Все, Турецкий, я спокойна, — сказала Ирина. — Вяжи этих сук.

— Боже правый, чем ты ее? — он склонился над Татьяной Вениаминовной, у которой из затылка текла кровь. Он перевернул тело. Женщина приходила в себя, вращала зрачками, разлепила губы, в какой-то болезненной ухмылке.

— Доской, чем еще, — фыркнула Ирина. — Вот этой, — она показала на увесистую доску, облепленную застывшим раствором. — А что мне оставалось делать? Она уже стреляла в тебя. Не позволю, чтобы какая-нибудь тварь просто так стреляла в моего единственного мужа. Ты слышишь? — она толкнула носком приходящую в сознание Пожарскую. — Молчи, сука, а то вообще убью…

На улице неудержимо светало. Они сидели, обнявшись, на бесхозной станине от неведомого станка, меланхолично смотрели, как разгорается рассвет, как далеко на западе гудят автомобили, ветер гоняет по пустырю обрывок целлофановой пленки. Под машиной сидели две связанные женщины, уныло смотрели на них.

— Я сразу поняла, что это добром не кончится, — шептала Ирина. — Ты бы видел свое лицо, тогда в коридоре… Ты сам еще не знал о несчастье, а на твоем лице оно уже отразилось… Я побежала следом, ты еще машину выводил со двора. Помчалась на проспект, поймала частника. Мне повезло, что это оказался нормальный человек. Я дала ему тысячу рублей, приказала гнать. Мы терпеливо ждали, пока с тобой разберутся гаишники, потом пасли тебя на шоссе… Ты поехал к этим развалинам, а я как чувствовала, что не стоит тут светиться. Вышла из машины на дороге, отпустила шофера, пошла окольной тропой. Бродила от строения к строению, пока не услышала голоса… Ох, Турецкий, что же ты со мной делаешь?… И знаешь, что самое противное?

— Знаю, — вздохнул он. — Я могу тебе пообещать, что больше такое не повторится, но ты не поверишь.

— Вот именно…

Телефон недвусмысленно намекал, что скоро отключится. Он позвонил Нагибину, скупо сообщил последние известия, поинтересовался состоянием Бориса.

— Ходячий он, — фыркнул Нагибин. — Просто косит под больного. Пулю вытащили, похоронные конторы попросили не беспокоиться. Ты уверен, что схватил настоящих убийц?

Турецкий засмеялся. Потом он поднял с постели Меркулова.

— Ничего себе, — удивился Меркулов. — Ты на часы смотрел?.. Повтори, дружище. Не понимаю тебя. Ты уже поймал убийцу. Это Анна Григорян. Зачем тебе еще двое убийц?.. Ты смеешься? Я рассмешил тебя? Турецкий, ты сегодня ночью, говорят, кого-то убил, затеял очередной тарарам, объясни, зачем тебе так много убийц?

— Они не понимают меня, — пожаловался Турецкий, бросая телефон в карман.

— Давай поедем? — предложила Ирина.

— Давай, — он кивнул. — Дома лучше, чем здесь. Но сначала заедем в одно место, исполним, так сказать, священный долг. Как ты думаешь, мы сможем упаковать двух баб в багажник? Не хочу, чтобы они в одном салоне с нами ехали.

— Да ну их, Турецкий. Позвони кому-нибудь, пусть приедут, заберут.

— Отличная мысль, — удивился он. — Странно, что я об этом не подумал…

Они сидели, крепко обнявшись и смотрели, как на востоке разгорается заря…

Content

Фридрих Евсеевич Незнанский

Клуб неверных мужчин