Александр Барышников

КЛАД СОЛОВЬЯ-РАЗБОЙНИКА

Историко-приключенческий сериал

1 серия

Красная горка

Ночь кончалась. Все явственнее чувствовалось приближение утра, и замершие на вершине Яр холма парни и девушки сдерживали взволнованное дыхание, не решаясь нарушить торжественность надвигающегося мгновенья. Было тихо, лишь чуть слышно журчала под берегом сонная вода.

Все лица были обращены в одну сторону, напряженные взоры уперлись в сочащийся алым край неба, из-за которого вот-вот должно было появиться Солнце. А великое светило словно зацепилось за невидимую преграду. Оно живой слезой нетерпеливо дрожало на ресницах уходящей ночи и уже готово было выкатиться на чистую щеку нового дня.

— Пора, — выдохнула девушка-хороводница и решительно шагнула в средину круга. Движение это словно бы нарушило краткое равновесие между тьмой и светом, и Солнце горячей струей пролилось в обрадованный мир.

— Слава Яриле! — звонко крикнула девушка и вскинула вверх правую руку.

— Слава! Слава! Слава! — дружно подхватил хор молодых голосов.

— Здравствуй. Красное Солнышко! — радостно воскликнула она и протянула к светилу обе руки. Парни и девушки восторженно повторяли ее слова и также тянули вверх руки.

— Празднуй, ясное ведрышко! Из-за гор-горы выкатайся, на светел мир воздивуйся, по траве-мураве, по цветикам лазоревым, подснежникам вешним лучами-очами пробегай, сердце девичье лаской согревай, добрым молодцам в душу загляни, любовь из души вынь, в ключ живой воды закинь. От того ключа ключи в руках у красной девицы, у Зорьки-Заряницы…

Микула, повторявший вместе со всеми слова хороводницы, почувствовал, как вдруг забилось гулко его сердце, ласковая судорога перехватила горло, пронзительно-сладкий холодок ворохнулся под грудью. Невольным быстрым взглядом окинул Микула стоявших в кругу девушек.

Сверкающий Ярило золотым своим светом превратил их холщовые простые наряды в величественные одежды сказочных цариц, лица девушек горели, глаза сияли, гибкие тела подались вперед, навстречу могучему небесному богу. И все это было так прекрасно, что Микула готов был заплакать от благодарности Солнцу, великому сыну великого Неба-Сварога, подарившего жизнь этому чудесному миру, этому неоглядному весеннему простору, этой речке, стремящейся в объятья видимой за лесами Оки, этому холму и этим девушкам, и ему, Микуле, стоящему на этом холме рядом с этими девушками…

— Зоренька-ясынька гуляла, — счастливо бормотал он вслед за хороводницей, — ключи потеряла…

— Я, девушка Улита, — почти пела хороводница, — путем-дорожкой прошла, золот ключ нашла. Кого хочу — того люблю, кого сама знаю, тому и душу замыкаю. Замыкаю я им, тем ключом золотым, доброго молодца Бажена!

Все взоры разом устремились на высокого, плечистого Бажена, лицо которого осветилось улыбкой счастья, и на повторе он громче всех крикнул: — … красную девицу Улиту!

Да и каждый старался сказать погромче заветное имя, чтоб услышал его выбранный сердцем человек. Один только Микула промолчал в этом месте общего речитатива, потому как сердце его еще не сделало своего выбора, а озорничать, говорить неправду перед ликом всемогущего божества было непростительным святотатством. На какое-то время Микуле стало неловко и неуютно, как неловко и неуютно бывает ребенку среди взрослых, занятых важным взрослым делом. Он невольно опустил голову, уперев взгляд в землю, и в тот же миг с противоположной стороны хоровода прилетело вдруг негромко произнесенное имя его.

Микула резко вскинулся и изумленно оглядел стоящих напротив девушек.

Они стояли лицом в хоровод, спиной к Солнцу, глаза их были в тени и, похоже, ни одна из них не смотрела на Микулу. Почудилось — разочарованно и одновременно с облегчением подумал он. Но девичий голос угольком тлел в душе его, и от этого уголька затеплилось и стало неотвратимо разгораться сладостное предчувствие какой-то новой жизни, незнакомой радости и еще не бывалого счастья.

А Улита-хороводница, положив на землю крашеное яйцо и маленький круглый каравай, запела сильным чистым голосом:

Весна-красна!

На чем пришла?

На чем приехала?

Все подхватили песню, и хоровод двинулся по кругу.

Светобор

С детства знакомые звуки и запахи убаюкивающим облаком обволакивали Светобора. Напряжение бурной, колготной жизни незаметно отпускало душу, и она тихонько млела в благословенном покое родительского дома. Но сон не шел. Стоило закрыть глаза, и тотчас стремительно убегала назад земля с пучками прошлогодней травы, вилась перед лицом черная грива коня, мелькали прутья придорожных кустов и стволы деревьев. Откуда-то сбоку выплывали потускневшие от долгого житья глаза отца, глухо звучал его голос, и снова дорога, и бесконечное трепыханье черной гривы, и кусты, и деревья, и синий окоем впереди:

Старый Путило свесил с полатей бороду, негромко кашлянул.

— Не спится, сынок? — спросил участливо. Светобор потянулся всем своим сильным, гибким телом, резко вскинулся и сел, привалившись широкой спиной к выглаженным временем бревнам стены.

— Отвык, небось, на лавке почивать? — хохотнул старик.

Светобор молчал, сторожко прислушиваясь к звукам ночи.

— Али дума какая? — не унимался отец. — Поведай, легче станет.

— Пожалуй, — согласился Светобор. Здесь, в родных стенах, помнивших его дитем, рядом с отцом, единственным родным человеком, он почувствовал себя ребенком, который при всяком затруднении бежит к старшим и надеется найти у них понимание и поддержку.

— Полгода ведь не виделись, — словно жаловался Путило. Он и вправду наскучался за это время. — Сердце-то отцовское разве каменное?

Извелся я, сынок, — как ты там? Живой ли? Уж всякое в голову лезло.

Жить-то мне осталось:

— Прости, тятя, — негромко заговорил Светобор. — Закрутило меня с первого же дня, теперь вот удивительно даже вспомнить. В Новгород добрался я тогда к ночи. Горожане закрылись в домах своих, и неведомо было, где найду приют. Брел я по улице и увидел богато одетого господина, который во весь мах летел навстречу мне на резвом коне, а следом мчались два всадника. Я понял, что они его преследуют.

Тут из переулка выскочил пеший человек, бесстрашно бросился наперерез и повис на поводьях. Испуганный конь взвился на дыбы, едва не сбросив всадника, и тут подоспели преследователи. Знатный всадник выхватил меч и первым же ударом уложил пешего. Два других насели на него с двух сторон, и он едва успевал отбиваться. Не помню, как в руках моих оказалась толстая длинная жердь. Размахнулся я да и снес наземь одного из нападавших. Другой, оказавшись в одиночку против нас двоих, поддал коню под бока и убрался прочь. Спасенный мною господин оказался сыном новгородского посадника.

— Михайла Степановича? — изумился Путило.

— Да, это был Твердислав.

— С Михайло Степановичем, — сказал старик после недолгого молчания, мы вместе служили князю Роману Мстиславичу. А Твердислав тогда мальчонкой был, тебя-то он не намного постарше. Вишь, вот как жизнь повернулась. Я в деревне небо копчу, а товарищ мой стал посадником новгородским. Да только и ему, похоже, не сладко.

— Да, тятя, — согласился Светобор. — Я иной раз мыслю: лучше бы мне спать на твердой лавке, ходить в лаптях, чем видеть неустроения новгородские. Кафтан богатый, сапоги юфтевые, а на душе туга такая — хоть плачь слезами горючими. Сеча идет не на жизнь, а на смерть, мужи лучшие, мужи вятшие хуже диких зверей. Мирошка Нездинич с чадью своей рвется к власти в земле Новгородской. Двор мирошкин в Людином конце — гнездо змеиное, люди его вконец распоясались, народ мутят, нынешнего посадника порочат, и нет на них никакого укорота.

— А что же князь? — не вытерпел Путило.

— Так ведь Мирошка дружится с владимирскими да суздальскими боярами, которые великому князю Всеволоду служат, а наш князь Ярослав Владимирович свояком ему приходится.

Светобор помолчал некоторое время, вздохнул и продолжил рассказ.

— Приютил меня Твердислав на своем дворе, зачислил в дружину, срядил справно. Вскоре донеслось до меня, что Мирошкины прихлебатели, которые на Твердислава замышляли, грозятся лишить меня живота. Сами, дескать, Мирошкины сыновья, Дмитр да Борис, злое сердце на меня держат. Твердислав же им назло решил возвысить меня из мечников простых в отроки боярские.

Путило заерзал на полатях, довольно и как-то по-молодецки крякнул.

Успех сына согрел иззябшую его душу. Он открыл было рот, чтоб выразить радость свою.

— Обожди, — перебил Светобор. — Чести этой ради должен я принять веру грецкую, отречься от богов наших:

— Во-она как! — разочарованно и горько протянул старик.

Они долго молчали. Было тихо, только где-то под половицами осторожно скреблась мышь да с улицы изредка доносились порывы ночного ветра.

— Ну, и чего ты удумал? — спросил, наконец, Путило строгим и каким-то чужим голосом.

— Вот — приехал: — смиренно отвечал Светобор.

Старик почувствовал смятение сына, острая жалость царапнула душу его.

— Эх, жизнь: — вздохнул он. — Мыслю, не у тебя одного туга такая.

Другие-то как же?

— Другие хитрят, корысти ради принимают веру грецкую, а своим богам тайно поклоняются. Видел я у многих обманку висячую, из свинца да олова вылитую. На одной стороне — архангел какой или грецкого бога матерь, на другой — Ярилин знак. На груди на веревице болтается обманка эта, и вертят ее, кому как надо. В церкви — так ее повернут, а дома — иначе:

— А душу-то разве вывернешь? — горько спросил старик. — Эх, время! И чего ты с народом делаешь? Ради лучшей доли душу выворачивать — разве ж то мыслимо? Душа — не колпак, не рукавица:

— Поверь, тятя, — виновато заговорил Светобор, — деваться мне некуда. Откажу Твердиславу — он, хоть и мягок до поры, а пожалуй, и погонит меня со двора. Тут меня псы мирошкины и загрызут. Не слаб я и не боязлив, но без твердиславовой защиты не сдюжить мне.

— Да, деваться тебе некуда, — раздумчиво протянул Путило. — Порядки новгородские известны мне по прошлой жизни. Я в свое время тоже норов явил — сам знаешь, чем дело кончилось. Да ладно, что еще так, а не иначе как-нибудь.

Он помолчал, а потом спросил осторожно, без особой надежды:

— Может, останешься?

— Думал я об этом, — быстро отозвался Светобор. — Так ведь сведают псы мирошкины, нагрянут, тогда и тебе несдобровать.

— А я что? Мне жить-то осталось:

— А мне как жить? Да и стыдно от себя самого — вроде как оробел.

— Гордости в тебе, как в муже вятшем, — проговорил Путило, и по голосу его непонятно было, осуждает он сына или гордится им.

— Эх, кабы не старость постылая, — заговорил старик после недолгого молчания, — плюнул бы на все и увел тебя на Вятшую реку. Уж там-то зажили бы мы с тобой славно, уж там-то не достали бы нас ни горе, ни нужда, ни псы мирошкины.

— Вятшая река? — удивленно спросил Светобор. — Что это?

Старик шумно вздохнул и неловко, кряхтя и постанывая, перевалился на другой бок.

— Вятшая река, сынок, — это воля вольная, край нехоженый, угодье немеряное. Еще мальцом слышал я от отца, деда твоего, что в давние времена затеяли люди новгородские замятню против бояр, против мужей лучших, мужей вятших. Кое-кого в Волхов пометали, дворы их пограбили, а кое-кому из господы тогдашней удалось из города вырваться. И пошли они навстречу Солнцу по землям новгородским. И нигде не могли найти приюта, потому как всякому смерду обиженному лестно было уязвить недавних господ своих, потерявших власть и силу.

Долго ли, коротко ли, добрались они до пределов Югорских*, с жителей которых новгородцы издавна берут дань серебром, и эти жители Югорские издавна не любят новгородцев и почитают их татями.

— То мне ведомо, — подтвердил Светобор.

— Видя малочисленность мужей вятших новгородских, продолжил Путило, югричи собрались числом немалым и напали на незваных гостей.

Новгородцам деваться было некуда. За спиной — долгая да горькая дорога до мятежного Новгорода, на полночь — чернолесье непрохожее, непроезжее до самого Дышучего моря**: И отступили они на полдень, и пропали где-то в лесах и болотах. Однако, отец мой слышал от кого-то, что вышли те мужи лучшие, мужи вятшие к большой прекрасной реке, в которой рыбы больше, чем воды, а прибрежные леса всеми своими лапами и листами не могут скрыть дичи непуганой, и в каждом втором дереве — борть с медом. Сказывают, выбегает та река из-под Латырь-камня, и кто выпьет воды из нее, тот сразу забудет все хвори-недуги и станет счастливым. Но самое главное — нет на той реке ни князей, ни бояр, ни тысяцких, ни сотских, а о грецкой вере никто там и не слыхивал.

Старик замолчал, словно зачарованный своим рассказом. Светобор тоже замер на своей лавке. Скреблась под половицами неугомонная мышка, за стеной негромко вздыхал ночной ветер, все было привычно, обычно и буднично, и далекая Вятшая река, если она и была на белом свете, казалась прекрасной сказкой, дивным сном, мечтой несбыточной.

— Был у меня дружок, — снова заговорил Путило. — Молодой, веселый, по имени Чурша. Когда рать Боголюбского осадила Новгород, бился он с суздальцами отважно, от других не отставал. Когда стрела неприятельская вонзилась в икону, и полились из иконы слезы девы Марии — тогда уверовал Чурша в бога христианского и принял веру грецкую. Когда же мужи вятшие новгородские несправедливо изгоняли победителя суздальцев Романа Мстиславича, Чурша вместе со мною поднялся на защиту молодого князя. Туго нам пришлось — плетью обуха не перешибешь. Вот тогда звал меня Чурша на Вятшую реку. Ему что? Он молодой, вольный, ни женки, ни чадушек малых. А я Любавушку свою с малолетним сыном на кого оставлю? Он ушел, и с тех пор ничего я о нем не слышал. Не знаю — дошел, не дошел:

— И как же идти к той Вятшей реке? — спросил Светобор взволнованно.

— Навстречу Солнцу, — отвечал Путило.

Молодой вождь

Келей, молодой вождь Верхнего племени, ловко угнездившись в седле, гнал вороного коня по едва приметной лесной тропинке. Сверху, сквозь кроны сосен, иногда просверкивало яркое весеннее солнце, но здесь, под сводом леса, было сумрачно и прохладно.

Прошло не так уж много времени, как он покинул свое селение в устье Вотской реки, но борзый конь быстро нес его вперед, и уже недалеко оставалось до Полой речки, а там и до Ваткара — рукой подать.

Конечно, можно было отправиться в путь на лодке. Весной течение в Серебряной реке бурное, да и ветер с утра был попутный, но уж очень не хотелось лишний раз проходить под стенами ненавистного Булгакара:

* * *

В давние времена большое булгарское войско пришло с низовьев Серебряной реки. Жестоко подавив сопротивление вотов, живших отдельными племенами, булгары выстроили свой город Булгакар в пределах Верхнего племени, чуть ниже устья Вотской реки. Он грозно высился на крутом берегу Серебряной и всем своим неприступным видом напоминал о неотвратимой необходимости покоряться воле пришельцев.

Булгары выколачивали с вотских племен огромную дань, брали себе в наложницы самых красивых девушек, а непокорных мужчин, пытавшихся защитить своих дочерей и сестер, уводили в полон и отправляли в далекие булгарские города, где и продавали их в рабство на шумных невольничьих рынках.

Некоторые из тогдашних вотских вождей иногда пытались пойти наперекор чужеземной воле, но все они стремились к славе в одиночку, и булгары всякий раз безжалостно расправлялись с непокорными. Так продолжалось до тех пор, пока вождем одного из вотских племен не стал Кутон из рода Гондыр. Это был умный человек и искусный воин. Он умел ладить с чужеземцами, охотно принимал и обильно угощал их в своем селении возле устья Колыны-шур — Речки с ночлегом у брода. Во время одной из славных попоек тогдашний булгарский юзбаши Тэкин, расхваставшись, проболтался о том, что изрядная доля вотской дани оседает в Булгакаре, а великий хан получает чуть больше четвертой части. Вскоре после этого Кутон совершил тайное и опасное путешествие на далекую реку Итиль. Он привез булгарскому хану богатые дары и после долгих переговоров добился того, чего не могли достичь его бряцавшие оружием предшественники. Он предложил хану вдвое увеличить размер вотской дани при условии, что сбор этой дани будет поручен ему, Кутону. Он обещал хану вечную дружбу и военную поддержку при условии, что булгарское войско уйдет с берегов Серебряной. После тщательного обсуждения они пришли к согласию.

Решено было оставить в Булгакаре десять десятков воинов во главе с юзбаши-сотником, который должен был блюсти интересы хана в вотских землях и наблюдать за делами Кутона. Еще в обязанности юзбаши входило сопровождение дани от селения Кутона до ханской столицы Булгар-кала. Эта мера была разумной, потому как путь на реку Итиль пролегал через земли чудинов*, калмезов** и воинственных чирмишей — все они, особенно последние, были склонны к разбою, и остановить их могло только присутствие булгар.

За короткое время Кутон объединил под своей рукой многие племена северных вотов. Путешествие на реку Итиль не прошло даром:

насмотревшись на города, возведенные искусными булгарскими строителями, он выстроил возле устья Колыны-шур мощную деревянную крепость. В дикой лесной стране вровень с Булгакаром — Городом Булгар, появился Ваткар Город Вотов. Все это позволило Кутону объявить себя великим вотским князем. Кас, тогдашний жрец рода Гондыр, был очень рад возвышению Кутона, ведь вместе с ним возвышалась гондырская куала — храм родовых богов, а он, Кас, становился верховным жрецом северных вотов. Возвысившись, он встал ближе всех к великим богам, и, видимо, поэтому именно ему, Касу, внушили они свою волю, которая и была торжественно объявлена народу.

Отныне ваткарский князь, подчиняясь воле великих богов, назначал вождей подвластных племен из числа людей, принадлежавших к роду Гондыр. Воты, слепо верившие великим своим богам и, к тому же, благодарные Кутону за избавление от непосильного булгакарского ярма, особо не противились, и сородичи гондырского властелина возглавили племена. Это позволило Кутону и Касу крепко держать в своих руках обширные богатые угодья, раскинувшиеся по берегам Серебряной от Великого холма до устья Медной реки. В обычное время вожди выполняли волю ваткарского князя в доверенных им землях, но в дни великих торжеств они обязаны были явиться в Ваткар и встречать праздник среди своих сородичей.

* * *

Истомленный жеребец остановился, громко фыркнул и. круто угнув длинную шею, блаженно припал горячими губами к прозрачной, как слеза, воде. Сзади, из соснового чистолесья, подъехали сопровождавшие Келея воины, числом десять, в праздничных нарядах.

— Ну, хватит, хватит! — с ласковой укоризной заворчал молодой вождь и потянул повод, с трудом преодолевая сопротивление коня.

— Может, отдохнем? — осторожно спросил один из воинов. — Куда спешить?

Келей молчал. Он без подсказки знал, что весенний праздник шийлык начнется завтра, спешить и вправду было некуда, но сердце его рвалось в Ваткар. Ему не терпелось въехать в крепость, войти в дом князя и, наконец-то, увидеть княжескую дочь Люльпу.

Имя девушки, ее милый образ давно уже не давали покоя молодому вождю. Видеть Люльпу было для него радостью, звук ее голоса волновал его до глубины души, а ее взгляд, обращенный на него, тем более взгляд благосклонный, надолго наполнял его счастьем.

Иногда он мысленно проклинал князя за то, что тот поставил его во главе Верхнего племени. Конечно, в возрасте Келея лестно было достичь такого положения, но временами он готов был отказаться от своей власти и вернуться в Ваткар навсегда. Ради того, чтобы просто видеть Люльпу, он готов был стать рядовым воином и даже княжеским домашним служителем. Иногда он жалел о том, что Люльпу родилась в семье князя. Будь она простой девушкой, ему, Келею, было бы гораздо проще добиться ее любви и доказать всем, что он добивается этой любви не ради выгоды и чести.

Утомленные воины вопросительно смотрели на своего вождя.

— Вперед! — непреклонно скомандовал он и поддал коню под бока.

Вороной заржал, вскинулся на дыбки и размашисто скакнул на мелководье Полой речки.

Предчувствие счастья

Солнце поднималось все выше. Прекрасная Лада, обручавшаяся в эти дни с громовником Перуном, бирюзовым светом бездонных своих очей ласково обнимала гуляющую на Ярилином холме молодежь. Одна песня сменяла другую, Улита-хороводница завивала живую цепочку в диковинные узоры, достойные украсить венок богини любви и красоты. Микула, послушный движению хоровода, оказывался то на склоне холма, то на его вершине, то у самой воды, и все это время он украдкой поглядывал на окружающих его девушек, пытаясь угадать ту, которая принародно призналась, что он, Микула, люб ей. Эта тайна не давала ему покоя, она ласково сжимала его молодое сердце теплой нежной ладонью. Ничего не зная наверняка, он все же чувствовал, что этот праздничный день, первый день Красной Горки, каким-то образом резко изменит его жизнь…

Напевшись песен, вдоволь наплясавшись под звуки гудков и гуслей, парни и девушки тут же, на склоне холма, весело распеленали плетеные кошницы со снедью. После первой чаши с медом жизнь стала еще прекраснее, добрее улыбнулся великий Ярило, бездоннее и ласковее стали небесные глаза Лады, и даже свирепый Позвизд, не решаясь нарушить светлое торжество Перуновой невесты, потуже затянул свой кожаный мешок с ветрами и бурями.

Девушки, пошептавшись, незаметно окружили Бажена и вдруг разом накинулись на него. С криками, визгом, бестолковой толкотней живой клубок молодых горячих тел покатился по склону к синеющей внизу воде. Остальные парни, враз забыв зачашные разговоры, кинулись выручать товарища, но было поздно — Бажен, нелепо взмахнув рукой с зажатой в горсти чашей, взлетел вверх и с криком рухнул в реку.

Зычно ухнул развеселившийся Водяной царь, заплескала смехом жена его Белорыбица, звонко рассыпала сверкающие брызги смешинок их дочь Параська, и все это вперемешку с девичьим хохотом взметнулось ввысь.

Бурей налетели парни, вмиг устроилась куча-мала с криками, смехом, дурашливым воем и обжигающими прикосновениями.

А мокрый до нитки Бажен, зачерпнув полную чашу речной воды, с самым решительным видом выбирался на берег.

— Улита, беги! — закричали девушки.

Хороводница заполошно вскинулась, сделала несколько резвых скачков вверх по склону и, оглянувшись на Бажена, замедлила бег.

— Беги! — кричали девушки, и почти каждая из них хотела бы оказаться на месте Улиты, ведь по обычаю предков парень, обливший девушку водой в первый день Красной Горки, должен жениться на этой девушке.

Кто не сделает этого — станет лихим обидчиком, поругавшим девичью честь…

Спохватившись, что излишняя медлительность может быть понята как нескромное стремление заполучить завидного жениха, Улита припустила во весь дух, но Бажен был уже рядом, и вот упругая струя холодной воды мягко ударила в ее спину. Девушка вздрогнула, разом остановилась и быстро повернулась лицом к парню. В это самое время внизу, у реки, возникла и широко полилась песня.

Как из улицы идет молодец, Из другой идет красна девица.

Поблизехоньку сходился, Понизехонько поклонился.

Парни и девушки, забыв кучу-малу, дружно поднимались на холм, песня приближалась, росла, заполняла светлый весенний мир.

Да что возговорит добрый молодец:

Ты здорово ль живешь, красна девица?

Я здорово живу, мил-сердечный друг.

Каково ты жил без меня один?

Поющие окружили счастливую пару и двинулись по кругу, песней своей славя новую любовь. Оглушенная стуком своего сердца, одурманенная всеобщей песней, Улита была готова броситься в горячие объятья Бажена, а он, пьяный от счастья, света и вольного воздуха, хотел только одного — прикоснуться губами к ее губам; мокрые, взъерошенные, они стояли и неотрывно смотрели друг другу в глаза.

Казалось, что воздух между ними накаляется, и как только он накалится до последнего предела, встретившиеся, обнявшиеся, туго переплетенные взгляды влюбленных вспыхнут ослепительно, как молния, и грянет гром…

Перун и Лада! — догадался Микула. Это они, великие небесные боги, спустившись на землю и вселившись в тела Бажена и Улиты, дарят людям любовь и учат их быть счастливыми. Значит, не напрасными были его радостные предчувствия, и скоро, совсем скоро сердце его прозреет и угадает ту единственную, которая сможет подарить ему свою любовь. И тогда он, Микула, зачерпнет полную чашу речной воды и бросится вверх по склону холма за свои счастьем.

Клад Соловьиный

Выгребая против течения Сухоны, Бессон и Быкодер добрались, наконец, до приметного издали яра и, схоронив лодку в прибрежных кустах, вскарабкались по крутому склону. Здесь, на сухом песчаном пригорке, стоял под сосной шалаш, чуть заметно курился догоревший костер, возле которого устало ютились сонные от долгого сидения дозорщики.

— Будьте здравы! — радостно приветствовал их Бессон.

— И вам того же, — отвечал пожилой дозорщик.

— Все ли ладно? — деловито спросил Быкодер.

— Спокойно, — заверил пожилой, поднимаясь на ноги.

— Да кому тут плавать-то? — сказал, зевая, его молодой товарищ, лежавший возле шалаша на куче веток. — Дикое место.

— На то и дозор, что место дикое, — поучающе выговорил Бессон.

— Вот и доглядывай, а мы домой, — молодой встал на ноги и, подхватив копье, стал спускаться к реке.

— Удачи вам, — сказал с улыбкой другой дозорщик и двинулся следом.

Вскоре их лодка выскользнула из-под кустов и ходко двинулась по течению Сухоны. Через малое время умолк плеск весел, сонная полуденная тишь повисла над пустынной рекой, и казалось, ничто и никогда не сможет уже поколебать и нарушить это первобытное безмолвие.

Дорог был хлеб в здешних лесных местах, но все же первым делом Быкодер сноровисто отхватил от каравая немалую краюху, щедро посыпал ее солью и, углубившись в лесную чащу, с поклоном положил дар свой на мягкую моховую подушку: прими, Дед Лесовой, да оставь меня с головой, не води меня, не урочь, да гони лешаков своих прочь:

— Деда уважить — первое дело, — сказал Быкодер, вернувшись к шалашу.

— У нас под Муромом тоже леса страшенные, так без подарочка в чащу лучше не суйся.

— Слыхал я о ваших лесах, — отозвался Бессон. — Там, говорят, Соловей-Разбойник пошаливает.

— Разбойник: — передразнил Быкодер. — Люди языками своими долгими ботают*, а ты веришь.

Почувствовав недовольство товарища, Бессон выжидающе молчал. Быкодер лег возле шалаша на кучу веток, раскинул утомленные весельной работой руки.

— То не люди говорят, а попы грецкие.

— А им что за дело? — удивился Бессон.

— То-то и оно, что дело, и дело это давнее. Считай, два века минуло, а они все злобятся:

— На кого? — не понял Бессон. — Да ты расскажи, нам все равно до завтрашнего полудня время коротать.

— Ну, слушай, — согласился Быкодер, поворачиваясь лицом к товарищу.

— Как вздумал Владимир, князь киевский, обуздать вольных славян, а для того переменить веру на Руси, приказал он посечь священные кумиры старых богов. То было мигом все исполнено. Перуна же, заглавного бога славянского, привязали к конским хвостам. Избивая железными палками, потащили его с горы и бросили в Днепр. С великим плачем бежал по берегу киевский люд, и все кричали:

— Выдыбай! Выдыбай, боже!

Водяной царь не оставил своего небесного сородича, вынес его на берег, но княжьи дружинники привязали к Перуну тяжелый камень и с тем камнем столкнули поверженного громовника обратно в воду. Мало того, копьями толкали его в пучину и проводили так до самых порогов.

И хоть после порогов все-таки выплыл Перун на берег, но власти его в Киеве пришел конец. Мечами и копьями загоняли вольных славян в воду, где и были они насильно обращены в грецкую веру. То же самое учинилось в Новгороде Великом и других городах русских.

Но самые непокорные из славян, крепко приверженные дедовым обычаям и законам, бросили дома свои и скрывались от крещения. Первым ушел из Киева главный Перунов жрец Богомил. Долго блуждал он по Русской земле, преследуемый псами княжьими и, наконец, укрылся в дремучих лесах под Муромом.

Быкодер помолчал, словно бы собираясь с духом, приподнялся на локте, хмурое лицо его осветилось.

— Люди говорят, что живет ныне в Новгороде купец Сотко Сытинич, такой богатый, что лет пятнадцать назад поставил на деньги свои большой храм для бога грецкого. Кто хвалит купца за это, кто бранит, но когда берет Сотко гусли да начинает петь, то единой душой слушают его все, кто рядом.

— Слыхал и я о Сотке, — подтвердил Бессон.

— А вот когда Богомил раскидывал пальцы по гусельным струнам, тогда не то что люди, птицы не смели петь, листья замирали на деревьях, утихал ветер, волны не плескали в берега. За дивные эти песни любившие Богомила нарекли его Соловьем. Да и вся жизнь его в наших муромских лесах была песней вольности славян. Крепил он веру прежнюю, хранил, говорят, книги, чертами и резами писанные, а в тех книгах собрана вековечная мудрость народная, описаны великие дела предков наших:

Быкодер вскинулся, сел и всем телом подался к Бессону.

— Почему, думаешь, слуги христовы жгли и по сию пору жгут книги старые, без жалости истребляют волхвов-ведунов?

Бессон молчал. Был он крещеным, слова Быкодера неприятно томили душу, но парень не смел перечить матерому своему товарищу. Он был впервые в одном дозоре с Быкодером и уже жалел, что завел этот разговор.

— Человека без памяти легче холопом сделать, — напористо заговорил Быкодер. — Наплети ему про царствие небесное, он и радешенек. Землю его возьми, женку уведи, коня отними — он не шелохнется. Бог терпел, нам велел: У нас в деревне, считай, все мужики через ту грецкую веру потеряли волю свою. Князь муромский пожаловал земли наши монастырю ближнему. Спать ложились вольными, проснулись подневольными. И ничего, стерпели, и до сей поры терпят: Тьфу!

Быкодер отвернулся и надолго замолчал. Бессон встал, неспешно прошелся вдоль берега, вглядываясь в голубую ленту верхнего леса.

Водная даль была все так же пустынна, высокое солнце плавилось в ленивых речных струях, чуть слышный плеск которых, сливаясь с шепотливым шелестом леса, сгущал неизбывную тишь глухого нелюдимого места.

— Слышал я о кладах муромских, — заговорил парень, вернувшись к шалашу. Ему хотелось увести разговор с неторной для него дороги.

— Ясное дело! — вскинулся Быкодер. — Коли разбойник, стало быть, награбил много да и схоронил от глаз людских.

— Почто ты сердитый такой? — обиделся парень. — Я даже и не мыслил Соловья твоего порочить.

Быкодер внимательно посмотрел на товарища, помолчал, потом улыбнулся отходчиво, по-доброму.

— Не гневись, Бессон, не хотел я тебя обидеть. Да ты и ни при чем тут вовсе. Обида — она как камень, в воду брошенный. Волны от него далеко расходятся, и теми волнами людишек не только покачивает, но и поколачивает. Вот и я качнул тебя без дела — прости:

— Да ладно! — повеселевшим голосом отозвался Бессон.

— Я о тех кладах муромских тоже слышал, — мирно заговорил Быкодер. — По молодости лет даже искать их пытался. Выспрашивал старых людей, не слыхал ли кто про клады Соловьиные? Неделями в лесах пропадал, по кустам да буеракам шарил, в болота жердью тыкал, озера лесные белугой-рыбой проныривал:

— Нашел? — нетерпеливо спросил Бессон.

— Кабы! — Быкодер засмеялся, откашлялся. — Кабы нашел, стал бы я богатым, завел двор широкий, терем высокий, женку-боярышню, холопов да прислужников. Теперь вот жил бы да трясся — а вдруг двор мой широкий тати ночные очистят? А вдруг терем мой высокий сгорит по неосторожности или от стрелы Перуновой? А вдруг женку мою князь отнимет? А вдруг холопы мои ночью зарежут меня сонного? Подумай сам — разве ж это счастье?

Он снова помолчал, словно собираясь с духом, чтоб высказать давно обдуманное и дорогое.

— Воля вольная, жизнь неукоротная — вот он, клад Соловьиный. Без воли богатство не тешит, без воли любовь не сладка. Жизнь, веревками опутанная, — не жизнь, даже если те веревки из золотых нитей сотканы. Хочешь быть человеком — ищи клад Соловьиный. В наших муромских краях клада этого не сыскать, хоть сноси ноги до самых подколен. Вот я и прибился к дружине суздальцев да ростовцев, которые шли в земли полночные. Восемь лет без малого, как я в здешних краях оказался. Городок наш Гледен в устье Юга-реки при мне строился, да и я топором немало помахал.

— Ну и как: нашел? — тихо спросил Бессон.

— Ты о чем? — не понял Быкодер.

— Нашел ты клад Соловьиный?

— А что, и нашел! — бодро сказал Быкодер. — Глянь кругом — красота какая, тишина:

— Это конечно, — согласился Бессон. — А вот послал тебя воевода пустую реку сторожить, ты и сидишь, как пес на цепи. Опять же храм христианский в крепости выстроили:

— Я его не строил! — возвысил голос Быкодер.

— Ладно, не строил, — согласился Бессон. — А если завтра вздумает воевода окрестить тебя?

— Пусть попробует! — крикнул Быкодер.

— А что ты сделаешь? — громко и упрямо спросил парень. — Куда ты кинешься?

Быкодер оглядел широкий весенний простор, успокоился, улыбнулся.

— Да разве ж мало места на земле? Глянь-ка! Соколу лес не диво.

Беда, Бессонушка, не по лесу ходит, а по людям. Лесная же сторона не одного волка, а и мужика досыта кормит. Был у меня знакомец один, новгородец, Чуршей кликали. Лет пятнадцать назад ушел он из Новгорода после какой-то тамошней смуты. Долго скитался по свету, женку себе нашел где-то на Белом озере, потом, лет пять назад, в Гледене объявился. Это еще до тебя было. Чурша этот все о какой-то Вятшей реке толковал, звал меня, да и людишек наших сговаривал.

Пожил зиму в Гледене и ушел, с ним женка его и еще несколько наших.

— Вятшая река: — задумчиво промолвил Бессон. — Имя красивое. Да только где она, эта Вятшая река?

— Надо будет — поищем, а коли поищем, стало быть, найдем. А когда найдем, тогда и узнаем, на той ли Вятшей реке клад Соловьиный хоронится.

Дмитр и Петрило

Боярский отрок Петрило ловко спрыгул с коня, бросил поводья подбежавшему холопу и широко шагнул на высокое крыльцо терема. Без усилия отворив тяжелую дверь, он в несколько упругих прыжков взбежал по крутой лестнице и остановился перевести дух.

— Ждет, — шепнул с поклоном ключник. Петрило отворил еще одну дверь и оказался в большой горнице, залитой розовым светом заходящего солнца.

Хозяин терема, Дмитр Мирошкинич, молодой, высокий, с горбоносым птичьим лицом, угрюмо сидел за столом, неподвижно уставясь в ополовиненный ковш с медом. Заметив Петрилу, он вяло махнул длинной рукой и по-петушиному клюнул воздух. Петрило, осторожно ступая, приблизился и замер перед хозяином навытяжку.

— Опять упустили обидчика нашего, — глухо, с угрозой проговорил Дмитр и поднял на Петрилу круглые сорочьи глаза. Петрило молчал.

— Кормлю я вас, милостников своих, лелею и пестую, — нудно, не повышая голоса, продолжил хозяин речь свою, — а вы какого-то деревенщину вонючего изловить не можете.

Отрок все молчал, понуро опустив голову.

— Чего молчишь, пес шелудивый? — крикнул боярин.

— Так нет его в городе, — пролепетал Петрило, искусно притворясь вконец оробевшим. Он хорошо знал нрав хозяина.

— Нет его в городе, — язвительно передразнил Дмитр и, судорожно сжав крючковатыми пальцами перевитую ручку, поднял ковш и жадно припал к нему ртом. Сделав несколько булькающих глотков, он вытер губы рукавом дорогого кафтана и отдышался.

— Обидно мне, Петрило, — сказал обмякшим голосом. — Боярам, мужам вятшим простить не могу бесчестья или даже слова дерзкого, а тут выскочка, грязь придорожная, тьфу!

Почувствовав перемену в хозяине, Петрило осторожно откашлялся и негромко, но уверенно сказал:

— Блоха, Дмитр Мирошкинич, ловко скачет, да все ж таки под ноготь попадает. Так и Светобору деваться некуда. Прознал я, что недруг твой Твердислав велит Светобору принять веру христианскую. А Светобор, в сельщине выросший, крепко держится за старых богов.

Мыслю, что распря меж ними немалая, и распря та нам на руку:

Захмелевший Дмитр одобрительно кивнул и вяло повел длинной рукой.

Петрило осторожно присел на край широкой лавки.

— Распря — это хорошо, — оживленно сказал боярин. — Ты наливай меду, Петрило, выпьем, поговорим.

— Благодарю, хозяин: Будь здрав, Дмитр Мирошкинич!

— Распря — это хорошо, — повторил боярин. — Да только все равно худо мне, Петрило. Эх, кабы воля моя! Обуздал бы я Великий Новгород, как коня ретивого. И вскочил бы я в седло, и погнал того коня, куда душа моя желает. А вздумай он взбрыкнуть — я бы плеткой, плеткой его!

Слушайся хозяина, не перечь Дмитру Мирошкиничу!

Петрило, многажды слыхавший эти разговоры, сидел молча, попивал мед, неспешно жевал сочную курью ляжку. Солнце садилось, в горнице сгущались синие весенние сумерки.

— Да только другой на коне, — пьяно бормотал боярин. — А кто он такой? Кто такой Михайло Степанович? Али он богаче нас? Али, может, разумнее? Да будь он разумнее нас, так разве ж стал бы он держаться за смоленских да киевских Ростиславичей? Будь он поумнее, живо бы смекнул, что нет больше Киева, матери городов русских, нет больше полуденной Руси. Растоптали ее кони половецкие, растащили князья неразумные. Нет, Петрило! Хочешь быть сильным — держись за сильного.

— Отец твой, Мирослав Нездинич, разве не держится за великого князя владимирского? — спросил Петрило, едва сдерживая зевоту.

— Отец? — взвился Дмитр. — Был он биричем, биричем и остался. Его в посадники возведи — он все Мирошкой будет. Нет, Петрило! Только мне по плечу вольного новгородского коня обуздать твердой рукой! — Боярин сжал крючковатые пальцы, придирчиво оглядел кулак с побелевшими косточками и удовлетворенно клюнул воздух.

— Прознал я, боярин, — лениво протянул Петрило, — что Твердислав Михайлович о том же мечтанье имеет.

— Твердислав — умный, — неожиданно трезвым голосом сказал Дмитр, словно соглашаясь с неким тайным собеседником, с которым давно, похоже, вел спор о Твердиславе. — А потому он умный, что насаждает веру грецкую. Это хорошо. Без такой веры не удержать власть над черным людом. Христианский бог — суровый бог. Его куском мяса да пеньем-топаньем не купишь. Страх вот главная жертва богу этому.

— Помимо страха есть еще любовь, — вмешался Петрило и невольно коснулся висевшей на груди оловянной кругляшки с ликом архангела Михаила.

— Верно! — согласился и даже как-то обрадовался Дмитр. — Страх и любовь — две руки бога христианского. Я так понимаю: люби себя, держи в страхе других. Вот в чем сила грецкой веры. А Твердислав умен, да слаб — не под ту руку встает, сор людской привечает, черным людям норовит, хочет любовью власти добиться. Да разве ж можно людей жалеть? Черного человека держи в черном теле! Нет, Петрило! Только мне седло власти новгородской впору, только мне на том коне скакать, только мне его понукать. Эх, кабы воля моя!

Дмитр приложился к ковшу, подергал булькающим кадыком, отдышался.

— Тошно мне, Петрило, ох, тошнехонько:

Петрило уже несколько лет служил Дмитру Мирошкиничу. За это время выучил все его повадки, разговоры и даже мысли. Знал, когда помолчать, когда слово молвить, умел и угодить, и взбеленить, и успокоить. Но в последнее время начал он замечать, что служба боярская стала ему не то чтобы в тягость — а как-то не совсем по душе, раздоры новгородские наскучили, хвастовство и тайные дела молодого боярина вконец надоели.

Иной раз так бы и вылетел быстрым коршуном на речной простор, в широкие дали неоглядные. Случалось, тайно завидовал какому-нибудь рванине побродяжному, который ныне цел, а завтра волк его съел. Воли хотелось боярскому отроку Петриле. Служба подневольная даже сильному колени гнет, а на воле и слабому удача не заказана. Петрило слабым себя не считал, в удачу свою верил крепко, но и головы с плеч не ронял — понимал, что спешить не следует. Ждал. И вот, кажется, дождался.

— Тошно мне, — скулил Дмитр.

— А вот потешу тебя, боярин, — пообещал Петрило веселым голосом.

— Тошнехонько, — тянул боярин, но Петрило знал, что хозяин навострил уши и слушает его внимательно.

— Встретил я намедни человека одного, попа расстриженного.

Премудростью телячьей, летописными заметами набита голова его, как борть лесная пчелами. Всяческих историй лет издосельно-давних знает превеликое множество. Мыслю, что одна из тех историй будет тебе, Дмитр Мирошкинич, дюже интересна.

— Где же расстрига твой? — спросил Дмитр, подняв голову от стола.

Зацепило боярина, подумал Петрило. Это уже хорошо. Вслух сказал: Велел, чтоб сегодняшним вечером пришел он ко двору твоему. Ждет, наверно.

— Зови! — потребовал боярин.

Верховный жрец

Верховный жрец северных вотов Уктын неспешно шел по самому краю обрывистого речного берега. Справа, за неширокой луговиной, плотной стеной высился лес, за вершины которого зацепилось закатное солнце.

Слева, внизу, привольно катила могучие воды Серебряная река, на другом берегу которой ютилось селение мирных башарман, а дальше, насколько хватало глаз, широко раскинулись голубые весенние дали.

Уктын любил свою Куалын-гору. Его стараньями и трудами обустраивалось это некогда пустынное и дикое место. Здесь он был хозяином и чувствовал себя уютно и безопасно.

Прежний жрец Кас стремился быть ближе к тогдашнему князю Кутону и потому жил в Ваткаре. По этой причине он был вынужден слушаться князя и выполнять его волю. После смерти Кутона князем стал его сын Выр, который не был великим воином, но старый жрец по-прежнему был предан повелителю северных вотов. Так продолжалось десять лет. Потом Кас умер.

И тогда туно — могущественный колдун — взял в руки свой бубен. Он долго и бешено плясал под грохот бубна и собственное заунывное пенье. Ваткар замер, ожидая услышать волю великих богов. И лишь Уктын был спокоен — не зря же он целый год угощал бесноватого туно крепким вином из ржаной муки.

Наплясавшись и напевшись, колдун вдруг страшно закатил глаза, упал на землю, забился в судорогах и сквозь густую розовую пену выплюнул наружу имя Уктына.

Первым делом новый верховный жрец потребовал у князя пустующий кусок речного берега между Большим и Малым оврагами. Покладистый Выр не перечил. Здесь, на берегу Малого оврага, было построено новое бревенчатое святилище- Бадзым Куала. В скором времени по соседству с ней вырос просторный дом Уктына.

Восясь — правитель моления, так стал называться Уктын. Всякому правителю нужны помощники, подчиненные и подданные. И вот на Куалын-горе поселились: кунул кутись — тот, кто поддерживает под руки главного жреца; тылась тот, кто ведает священным огнем; тусты-дуры мискись — тот, кто ведает священной посудой; парчась — тот, кто закалывает жертвенное животное:

У каждого из них были родственники, они тоже обосновались на Куалын-горе. Здесь же Уктын поселил старого туно — колдун на многое еще мог сгодиться.

Уктын остановился на самом краю крутого склона. Прямо перед ним, на другом берегу Большого оврага, лежал Ваткар. Снизу от кустов, окаймлявших Сорный ручей, расползлись по склону землянки и алачуги простолюдинов, а дальше, на высоком сухом месте, скалился грозным частоколом княжий город. В пяти местах частокол замыкали высокие сторожевые башни, рубленные из толстых бревен.

Башня, стоявшая на высоком берегу Серебряной, так и называлась Береговая. Справа высилась Луговая башня. Частокол между ними тупым клином вдавался в беспорядочный посадский муравейник, и на конце этого клина вросла в землю Воротная башня. Начинавшаяся у ворот княжьего города дорога, извернувшись крутой петлей на посадском склоне, уходила вниз, к Серебряной реке. Отсюда, с горы, хорошо были видны дальние башни Священная, которая соседствовала с Береговой и тоже стояла неподалеку от речного обрыва, и царившая над городом Княжья башня.

Вид Ваткарской крепости всякий раз наталкивал Уктына на мысли о Выре, и всякий раз глухое раздражение поднималось в душе верховного жреца. Нет, Уктын не испытывал к князю ненависти или презрения. Он даже по-своему уважал этого спокойного покладистого человека, который почти никогда не повышал голоса. При виде Ваткарской крепости Уктына томило чувство обиды на несправедливость судьбы, которая вручила бразды власти этому увальню, неспособному на великие дела.

Имея такую крепость, имея так много сытых воинов, можно было бы совершить немало славных походов, прибрать к рукам множество новых земель, обогатиться небывалой добычей и в дальнейшем иметь великие дани с покоренных племен. Увы: Иногда миролюбие князя доводило Уктына до бешенства, но природная осторожность удерживала от необдуманных поступков, а разум и опыт жизни подсказывали, что в любое мгновение все может измениться. Надо ждать и быть терпеливым.

Солнце почти спряталось за зубчатый край леса, его последние лучи золотили крыши города. А слева под высоким берегом уже сгущалась сумрачная тень, поглотившая веселую голубизну реки. Уктын присел на ствол поваленного дерева. Он любил эту вечернюю пору, это тихое время успокоения и замирания.

Но сегодня, накануне праздника шийлык, привычной тишины в городе не было. Ваткар гудел, и сквозь этот неровный гул прорывались чьи-то крики, глухие удары, топот и ржанье коней:

Всю долгую зиму Шундыр — бог Солнца — дремал в хрустальном тереме своего отца, главного небесного бога Инмара. Лишь изредка взглядывал Шундыр на озябшую землю сонным немощным взором и вновь засыпал, укутавшись тяжелыми зимними тучами. Всю долгую зиму хозяйничал в этих местах злой Керемет. И хоть он был братом Инмара, но после давней ссоры с великим своим родичем стал вредить многочисленным инмаровым твореньям — птицам, зверям, растениям и людям. Пользуясь немощью светлоокого Шундыра, он выпускал на землю своих помощников.

И тогда в дома, хлевы и погреба заползали — грязный Кыж, злой Кыль, хворый Мыж, моровой Чер, Дэй с коробом чирьев и грыжи:

Всю долгую зиму люди мечтали о пробуждении и возвращении могучего Шундыра. И когда, наконец, он выбирался из отцовского терема и на огненном коне скакал по небу, разгоняя холода и ненастья, люди спешили ему на помощь:

Заскрипели дубовые ворота, и из темного зева Воротной башни высыпала беспорядочная конная ватага. Размахивая длинными палками и дымящимися факелами, всадники с криками рассыпались по посаду и, не переставая кричать, визжать и свистеть, заколотили палками по стенам алачуг и крышам землянок. Уктын улыбнулся — ему вспомнилась далекая юность. Когда-то и он в толпе сверстников скакал по селению Гондыр накануне праздника шийлык. Такими же криками и бешеными ударами палок он и его тогдашние друзья изгоняли из селения нечистую силу.

Много лет назад это было, и многих уже нет из той давнишней ватаги, а те, кто еще живы, давно уже не скачут на лихих конях с палками и дымящимися факелами. Им на смену пришли другие — молодые, здоровые, сильные и красивые. Так было всегда, так будет всегда:

— Осте, Инмар! — привычно помолился Уктын и с кряхтеньем поднялся на ноги. Всадники внизу вырвались из узких закоулков посада и собрались у мостика через Сорный ручей. Впереди всех гарцевал на вороном коне коренастый уклюжий парень в богатой одежде. Он разгонял коня и резко его осаживал. Жеребец с громким ржаньем поворачивался на задних ногах и тут же, подстегнутый плеткой, снова бросался вперед.

Остальные всадники не двигались — казалось, они любуются грациозным танцем коня и ловкостью его хозяина.

Присмотревшись, Уктын узнал в лихом наезднике вождя Верхнего племени Келея. Келей дурачится — значит, дочь князя, красавица Люльпу, тоже там, подумал жрец и неспешно двинулся обратно, в сторону Бадзым Куалы. Он знал, что через некоторое время молодежь поднимется на Куалын-гору. Так было всегда, так будет всегда:

Стычка

Светобор подъехал к Новгороду в сумерках. Со всех сторон полыхали огненные цветы костров, слышались песни и разноголосые звуки музыки.

Несколько раз молодые развеселые ватажники зазывали его к своим пиршественным огням, но он, поблагодарив, пришпоривал коня. В этот праздничный вечер Красной Горки не было праздника в душе молодого мечника. Глядя на веселящийся новгородский люд, Светобор невольно вспоминал былое и даже завидовал самому себе, но не сегодняшнему, а тому, прежнему парню, который еще в прошлом году радостно скакал вокруг яркого красногорского костра, весело пел песни и безобидно заигрывал с девушками.

Светобор не боялся своих врагов, но их существование мешало ему радоваться жизни. Его не страшило внезапное нападение из-за угла или сзади, но возможность такого нападения заставляла напрягаться и быть всегда настороже. И чем дальше углублялся он в сумрачный городской муравейник, тем сильнее росло это напряжение, тем мрачнее становилось его лицо, тем крепче сжимал он рукоять меча. В одном из встречных всадников почудился подручник боярина Дмитра, тот самый Петрило, которого полгода назад снес он жердью с коня. Несколько раз после этого встречались они в городе, дважды рубились на мечах, и Петрило, кажется, понял, что в открытом бою не одолеть ему Светобора. Но не это, а совсем другое обидело боярского отрока до глубины души. При последней схватке, еще по снегу, Светобор выбил меч из руки его, но, имея возможность убить, засмеялся только и весело сказал: — Живи, убогий!

Наконец, он подъехал к терему Твердислава и, оставив коня на попечение холопа, вошел в палату, где жили боярские мечники. По случаю праздника воины гуляли, там и сям проворно двигались винные корчаги, в углу нестройно пели, в другом играли в кости, было шумно и бестолково. За столом, как всегда, верховодил мечник Мураш. Он что-то рассказывал басовитым громким голосом.

— А, Светобор! — заметил Мураш вошедшего. — Что, боярин прислал присмотреть за нами?

Несколько воинов угодливо засмеялись. Светобор уже жалел, что пришел сюда, где провел почти полгода своей жизни. Недели две назад Твердислав перевел его в маленькую каморку, расположенную между спальней молодого боярина и палатой, где тот принимал важных гостей.

Никаких особых слов при этом не говорилось, но Светобор понял, что с этого времени он должен охранять хозяина днем и ночью. Иногда молодой боярин звал Светобора в свою спальню и ночь напролет говорил ему о христианском боге, о матери его, непорочной деве Марии, о святых чудотворцах и угодниках. Наслушавшись этих разговоров, Светобор всякий раз честно признавался, что ему непонятно, почему русский человек должен верить в чужого бога, Твердислав никогда не сердился, только сокрушенно вздыхал и отправлял мечника спать:

— Что молчишь? — басовито спросил Мураш. — Али зазорно тебе с простыми людишками словом перемолвиться?

— Да полно тебе! — встрял мечник Кряж. — Проходи, Светобор, выпей с нами меду.

Светобор благодарно взглянул на Кряжа, прошел к столу, взял чашу и, стараясь придать голосу веселость, громко сказал:

— Будьте здравы все!

— Будь здрав, Светобор! — отозвался Кряж.

Полгода назад, попав в терем Твердислава, Светобор сразу приметил бесшабашного Кряжа и даже сдружился с ним. Кряж, в отличие от других воинов, не выказывал пренебрежения к новичку-деревенщине, разговаривал с ним открыто и просто, как с равным. На недавнее возвышение Светобора он, похоже, не обратил внимания. Кряж не бросал на Светобора косых взглядов и не поддерживал досужих заглазных разговоров о нем.

— Правду ли говорят, Светобор, что с боярского стола медок-то послаще этого? — снова полез под кожу Мураш.

— Не знаю, не пробовал, — отозвался Светобор, стараясь быть спокойным.

— Рассказывай тому, кто не знает Фому, — не поверил Мураш, — а я брат ему!

Несколько воинов опять засмеялись.

— А вкусны ли объедки со стола боярского? — спросил Мураш.

В палате стало тихо, лишь скрипели тихонько половицы — воины, оставив свои дела, подтягивались к месту назревающего события.

Светобор чувствовал устремленные на него насмешливые взгляды, черная ярость закипала в душе его. Стараясь выглядеть спокойным, он налил в чашу меда, сделал несколько глотков.

— А гладка ли задница боярская, коли языком ее погладить? — куражливо пробасил Мураш. В палате стало совсем тихо.

Неуловимым движением руки Светобор выплеснул мед в ненавистную рожу.

Все ахнули и замерли.

Мураш нехорошо усмехнулся, утерся рукавом кафтана и начал медленно подниматься. Светобор был уже на ногах. Краем глаза видел он рядом с собой напряженную фигуру Кряжа. Дружки Кряжа, Помело и Якуня, встали за спиной его. А Мураш уже поднялся и начал неспешно закатывать рукава кафтана.

Из дальнего угла палаты, тяжело ступая, подошел мечник Кистень, медленно положил широкую ладонь на плечо Мураша. Тот дернул плечом — не замай! — но железные пальцы Кистеня ухватисто скрючились в горсть, и Мураш, враз побелев лицом, застонал от боли. Кистень надавил слегка Мурашу пришлось сесть.

— Ступай с миром, Светобор, — негромко сказал Кистень. — Отдохни с дороги. Всеволод гонца прислал, похоже, собирается он заратиться с булгарами, и нам придется мечи вострить. Кто знает, когда еще отдохнем:

— Будь здрав, Кистень, — сказал Светобор и вышел вон. Ярость быстро сменялась усталостью. Поднявшись в свою каморку, он скинул кафтан, стащил сапоги и повалился на лежанку. Дрема окружила было голову облаком сладкого бесчувствия, но уснуть по-настоящему никак не удавалось. За стенкой, в палате Твердислава, бубнили чьи-то голоса.

Один из них — молодой и сочный — явно принадлежал Твердиславу.

Другой тоже был многажды слышанный, но задремывающий Светобор не мог вспомнить, где он слышал этот голос, Подумал — мое ли это дело? Ему хватало своих печалей. Непростая жизнь боярского любимца сильно тяготила его. Уж лучше бы он спал на твердой лежанке в палате воинов, терпеливо сносил пренебрежение и насмешки окружающих. Да нет, пожалуй, рано или поздно он бы освоился, с кем надо — подружился, кого надо — приструнил.

Вспомнился почему-то разговор с отцом, рассказ старика о Вятшей реке. Где она, это Вятшая река? И есть ли она на белом свете?

Светобор опять стал задремывать, и почудилось ему, что стоит он на высоком берегу, внизу раздольно голубеет речная ширь с просверками солнечных бликов, шумит, качается могучий лес на том берегу, и так светло на душе, так радостно и тепло на сердце:

Осторожный стук в дверь безжалостно разрушил сладкое видение.

Светобор вскочил на ноги и только потом разлепил сонные глаза.

— Зовут, — сказал с поклоном вошедший холоп. — Твердислав Михайлович велел явиться немешкотно.

Холоп помолчал и, осторожно глянув назад через плечо, шепотом добавил: — Сам посадник, набольший боярин Михайло Степанович пожаловал.

— Ступай!

Когда холоп вышел, Светобор быстро натянул сапоги, надел другой, почище, кафтан, пригладил ладонью всклокоченные волосы.

В палату Твердислав вошел без робости, сдержанно поклонился. В вечернем сумраке горела одинокая свечка, свет которой неярко освещал пустой стол. Возле стола сидел посадник — крупный, крутоплечий, с круглым лицом, над которым свешивались седые кудри. Голубые глаза пристально вонзились в вошедшего.

— Вот, — сказал из темноты Твердислав, — самый надежный. Честный, духом твердый, не из робких.

— Знакомое лицо, — задумчиво сказал Михайло Степанович.

Горе

В синих сумерках Микула, счастливый воспоминаньями дня, сладко томимый радостными предчувствиями, бодро шагал по знакомой тропе вдоль берега речки. Взошедшая луна освещала путь, легкий встречный ветерок с Оки ласково обдувал лицо. Впереди темнел край леса, а за лесом, там, где речка впадала в красавицу-Оку, стояла изба Микулы. В свое время отцу его, прибывшему в эти края из-за Мурома, почему-то не понравилось село, лежащее на берегу этой вот речки рядом с Ярилиным холмом, и он построился на отшибе, на широком окском просторе. Сельчане стращали его булгарами, земли которых начинались чуть ниже по Оке, но он только смеялся.

— Как из улицы идет молодец, — тихонько напевал Микула. Мать с отцом, конечно, уже спят, а вот меньшой брат Любим и сестрица Жданка ждут его, чтоб расспросить о празднике. Как-то незаметно к свежему весеннему воздуху примешался запах гари. Микула повертел головой, принюхался — тяжелый дух горения тянул спереди, от берега Оки.

Присмотревшись, с ужасом увидел он выползающие из-за верхушек леса густые клубы голубевшего в лунном свете дыма.

Не помня себя, не разбирая дороги, Микула бросился вперед и бежал до тех пор, пока, обессиленный, не упал неподалеку от избы. Крыша ее горела, ярко осветив лесную опушку и подступившие к ней деревья, а с другой стороны дрожащая огненная дорожка пролегала по темнеющей под берегом окской глади.

Вбежав в избу, он не поверил своим глазам. Посредине горницы, призрачно освещенные луной и отблесками пожара, лежали рядом мать и отец, пол вокруг был густо залит их смешавшейся кровью. Все это казалось страшным сном. Отец был еще жив, он моргнул глазами и слабо шевельнул рукой. Оцепенев от ужаса, Микула приблизился и опустился на колени в теплую родительскую кровь. Губы отца шевелились, но в треске горящей крыши не слышны были слова его. Микула наклонился, приблизил ухо к отцовским губам.

— Булгары: — слабо шептал отец. — Малых увели: Не уберег: Нас оставь: Обычай предков: Уходи.

Сверху посыпались горящие угли. Микула вдруг понял, почувствовал всей своей душой, что в последний раз видит он самых дорогих ему людей, родивших и вскормивших его. Слезы брызнули и горячими каплями полились на окровавленное отцовское лицо, искаженное предсмертной мукой.

— Матушка, — простонал Микула, порывисто целуя безучастное лицо матери.

— Уходи: — прошептал отец, и глаза его закрылись.

— Тятя! — закричал Микула, тормоша безвольное тело. Сверху страшно затрещало, пахнуло неимоверным жаром, горящие угли поыпались безостановочно. Микула метнулся к двери, выбежал на вольный воздух, в благодатную прохладу ночи, и упал на землю. Слезы бессилья и отчаянья душили его, внутри нестерпимо жгло, как будто горящими угольями наполнилась душа его. Как-то разом рухнула крыша, взметнув в темное небо огромный сноп искр и грозно взгудевшего пламени.

Храпел и бился в конюшне испуганный конь, в хлеву воем-криком заходились корова и овцы, но Микула зачарованно, не отрываясь, смотрел на огромный костер, бесшабашно полыхавший там, где еще вчера, еще сегодня, еще совсем недавно теплился родной очаг и все шло заведенным порядком. Микула смотрел на гудящее пламя и с тоской чувствовал, что привычная, устоявшаяся жизнь рухнула, как эта крыша, и вместе с искрами улетает вверх, в ночное темное небо. Туда же, в неизведанные небесные выси, летят сейчас души отца и матери, и в той новой жизни им не придется начинать на голом месте. У них уже будет вот эта изба, и одежда, и посуда, и хлев с коровой и овцами: У него же, Микулы, нет теперь ни избы, ни коровы, ни отца с матерью, ни братца с малою сестрицею.

Но почему? За что? Пыхнула, клокотнула в душе незнакомая, бешеная ярость, подбросила вверх с земли, и он со страшным звериным криком бросился к конюшне. Трясущимися руками выдернул из железных петель бревешко запора, накинул узду на вспененную конскую морду и, птицей взлетев на горячий круп, поддал пятками под ребристые бока. Конь с храпом рванулся от страшного места, всадник припал к его горячей шее, словно ища защиты и утешенья; зашумел в ушах ветер, гулко разнесся в мраке стук копыт. Микуле вдруг показалось, что еще немного — и он, слившись с конем, взлетит в темное небо и где-то там, вверху, догонит только что потерянные родные души:

Он не помнил, сколько времени продолжалась эта дикая бешеная скачка, не знал, куда и зачем летит он на храпящем коне среди безмолвного ночного мира. И лишь когда впереди показалась знакомая высокая крыша, Микула понял, что конь вынес его к дому дальнего соседа — мирного булгарина Турая. Дом стоял на берегу Оки, а чуть дальше, на освещенном луной речном просторе, чернели во множестве пятна лодок.

Оттуда слышались гортанные крики и разноголосица чужой речи. Ему вдруг показалось, что в незнакомом далеком гуле слышит он плач младшей сестрицы Жданки.

— Эй, вы, псы булгарские! — завопил Микула и бешено заколотил пятками под конские бока. Опять зашумел встречный ветер.

Когда взмыленный конь поравнялся с домом Турая, откуда-то сбоку, из темноты, вывернулся кривоногий человечек и, ловко вдруг подпрыгнув, бесстрашно повис на поводьях. Конь шарахнулся в сторону, Микула, не удержавшись, повалился вниз, и тут же сильные руки прижали его к земле.

— Микулка сапсем гылупай, — укоризненно пропел мягкий сипловатый голос.

— Пусти, Турай! — закричал Микула, пытаясь освободиться из железных объятий булгарина.

— Ой, гылупай, — удивленно тянул Турай.

— Пусти! — еще раз закричал Микула, но внезапно голос дрогнул и сорвался. Тугая тетива ярости, забросившая его на коня и пославшая в бешеный ночной полет, как-то разом ослабла, он весь обмяк и вдруг заплакал горько, по-детски, навзрыд.

— Плакай, плакай, — печально говорил Турай мягким своим голосом.

Руки его разжались, и он нежно, по-отцовски, гладил Микулу по растрепанным волосам.

— За что? — шептал Микула, глотая горькие слезы. — Матушку и тятю убили, избу сожгли, малых в полон забрали: Как дальше жить?

— Моя дом места мынога, — ласково пропел Турай.

— Матушка, матушка моя родная, — горячечно шептал Микула, и слезы горячими струями текли по его лицу.

Юзбаши Серкач

В сгустившихся сумерках лодка вошла в устье Сорного ручья и ткнулась носом в берег. Юзбаши Серкач вышагнул на землю и, приказав воинам идти в Ваткар, двинулся вверх по узкой извилистой тропе, которая круто взбиралась на Куалын-гору. Была еще другая дорога, более пологая и удобная, но пришлось бы делать большой крюк и тратить много времени, а у юзбаши Серкача не было желания блуждать по этим местам в потемках. Волею хана посланный в далекий Булгакар, юзбаши Серкач не любил этот тоскливый лесной край, презирал простодушных и диких его обитателей. Прежняя жизнь на итильских берегах казалась ему сказкой, давним прекрасным сном. Там, в богатых городах разноголосо шумели пестрые базары, барабаны возвещали о военных походах, кипели страсти при дворе великого повелителя могучего царства. Здесь, на задворках Булгарии, было тихо и сонно, никогда ничего не происходило, сегодня походило на вчера, а завтрашний день казался еще более скучным и унылым. От сотни воинов, прибывших вместе с юзбаши Серкачем на смену прежнего отряда, осталось чуть больше половины. Но не походы и битвы ополовинили булгакарское войско. Безделье и скука вынуждали воинов пьянствовать, и по этой причине они тонули в реках, замерзали в снегах, убивали друг друга в пьяных драках. Многие умирали от болезней — в Булгакаре не было хорошего лекаря.

Юзбаши Серкач втайне надеялся, что воины его, эти вечно пьяные, безмозглые скоты постепенно вымрут все до единого. Тогда хан будет вынужден послать новый отряд. И если удастся убедить великого своего господина, что булгакарская рать доблестно полегала во славу Великой Булгарии, то ему, юзбаши Серкачу, может быть, удастся вернуться на берега Итили, причем вернуться с почетом и надеждой на повышение. Но до этого благословенного дня нужно было дожить, то есть не спиться, не утонуть, не замерзнуть, не сдохнуть от страшных здешних хворей.

Поэтому в последнее время хозяин Булгакара частенько наведывался на Куалын-гору. Находясь рядом с Уктыном, юзбаши Серкач был спокоен за свое драгоценное здоровье — верховный жрец северных вотов был опытным знахарем, способным одолеть любой телесный недуг. В разговорах с Уктыном юзбаши Серкач все больше убеждался, что имеет дело с очень умным, дальновидным человеком, прекрасно знающим жизнь местных племен. Разговоры с Уктыном развлекали и успокаивали, вселяли уверенность и освещали серую жизнь светом надежды.

Юзбаши Серкач вскарабкался на берег Большого оврага и, немного отдышавшись, двинулся в сторону Бадзым Куалы. Слева, издали, откуда-то из глубины темного леса, накатывался конский топот, прорезались и прорастали веселые крики. Вот среди стволов мелькнули факелы, и на открытое пространство вырвалась конная ватага. Юзбаши Серкач остановился, вглядываясь в приближающихся всадников. Впереди всех скакала девушка в богатой праздничной одежде, раздуваемой ветром. Факел освещал ее стройную фигуру, глаза на прекрасном лице возбужденно сияли, ярко начищенные монеты переливчато сверкали на берестяном венце, охватившем высокий лоб.

Княжеская дочь Люльпу, узнал юзбаши Серкач, и невольно залюбовался стремительным полетом прекрасной наездницы. Почти рядом с ней мчался коренастый юноша на вороном жеребце. И сосед Келей здесь, подумал юзбаши Серкач. Селение Келея находилось чуть выше Булгакара, за поворотом Серебряной реки. Уктын говорил, что Келей влюблен в Люльпу. Неглупый мальчик, подумал юзбаши Серкач, продолжая любоваться княжеской дочерью, которая почти поравнялась с ним. Он отступил с дороги к обрыву речного берега, и лавина всадников с топотом, визгом, свистом и криками промчалась мимо. Юзбаши Серкач невольно улыбнулся и двинулся следом.

А факелы уже рассыпались по берегу Малого оврага, свист и крики усилились, послышались сухие удары по стенам и крышам строений Куалын-горы. Убирайся, грязный Кыж! Выметайся, хворый Мыж! Уходи, злой Кыль! Пропади, моровой Чер! Гори заживо, Дай с коробом чирьев и грыжи!

Когда юзбаши Серкач подходил к дому Уктына, снова, в этот раз навстречу, промчалась грохочущая лавина, снова сверкнул искрами монет берестяной венец, снова просияли в ночи глаза Люльпу.

Верховный жрец стоял на крыльце своего дома и, улыбаясь, провожал взглядом конную ватагу. Узнав позднего гостя, он проворно сбежал по ступенькам и низко поклонился.

— Верховный жрец Уктын приветствует наместника великого хана!

— Весело тут у вас, — вместо приветствия сказал юзбаши Серкач.

— Завтра праздник. Молодые, как всегда, начинают первыми. Проходи в дом, дорогим гостем будешь.

Вскоре сели за стол, выпили вина из ржаной муки.

— Хороша дочь у князя, — неожиданно даже для себя сказал юзбаши и откусил вареного мяса. Уктын внимательно посмотрел на жующего булгарина и задумался. Он привык в любых словах, даже всуе сказанных, отыскивать глубинный смысл и тут же прикидывать, на пользу ему слова эти или во вред.

— Сосед мой, Келей, — снова заговорил юзбаши Серкач, парень не промах, коли на такую девушку засматривается.

Пустая болтовня, подумал Уктын.

— Я бы сам не прочь с ней ночь провести, — хохотнул гость. — Да что ночку? Можно бы и жениться.

Уктын налил булгарину вина, подвинул блюдо с мясом и снова задумался. Он знал, что Люльпу не любит Келея и никогда не станет его женой. Он знал, что сердце девушки свободно, и ни один из живущих вотов не волнует это сердце. Он попытался представить юзбаши Серкача мужем Люльпу.

После смерти Выра булгарин становится князем северных вотов. Совсем не разбираясь в жизни племен, он будет вынужден обращаться за советами к верховному жрецу. А это значит, что истинная и полная власть перейдет к нему, Уктыну. Булгарин глуп, но за его спиной могучее царство, которое всегда может послать войско в распоряжение своего наместника. А войско это сила, способная добыть новые земли, новые богатства, новых подданных, новую, еще большую власть, которая дороже земель и богатств.

Что для этого нужно?

Самое трудное, чтобы юзбаши Серкач навсегда остался наместником Булгарии в вотских землях. Это надо хорошо обдумать.

Второе — чтобы Люльпу стала его женой. Есть заговоры, приворотные зелья, есть тонкая хитрость и грубая сила.

Третье — смерть Выра. Все в воле великих богов, а он, Уктын, их служитель на земле:

И самое легкое — распалить этого губошлепа.

Вслух сказал:

— Да, с такой женой не стыдно показаться и при дворе великого хана.

Любой мужчина рядом с ней будет выглядеть героем.

— Ты так думаешь? — спросил юзбаши и замер. Счастливая картина вдруг возникла в душе его. Вместе с красавицей-женой он навсегда покидает постылый край и, осыпанный милостями хана, поселяется в Булгар-кала.

Сказочное видение осветило сумеречный мир, раздвинуло заскорузлые пределы бессмысленной жизни, наполнило надеждой отчаявшееся сердце.

— А что тут думать? — уверенно сказал Уктын. — Не хочу обижать булгарских женщин, да я и не видел их никогда, но думаю, что Люльпу не отстанет от них ни умом, ни красотой. И на навозной куче растут прекрасные цветы. И ты мог бы стать счастливейшим из смертных, если бы тебе удалось поместить наш благоуханный италмас в роскошную булгарскую вазу.

Про себя подумал: главное — остаться в стороне в случае неудачи.

Пригрести угли в костре жизни поближе к себе и при этом не обжечься вот главное достоинство умного человека. Обжигаться и сгорать в разворошенном пекле — удел глупцов.

— А если неразумному цветку дороже навозная куча? — нерешительно спросил юзбаши.

— Я хорошо знаю всех вотов, ближних и дальних, и считаю, что среди них нет ни одного, достойного Люльпу. Я довольно хорошо знаю тебя, благородный бий. Ты красивый, умный, храбрый, богатый. Только такому человеку мудрый хан мог доверить судьбу страны северных вотов.

Надеюсь, ты не сомневаешься в мудрости великого хана? Поверь, не каждому это по плечу. И только твоя безграничная скромность заставляет тебя сомневаться в том, что Люльпу будет рада стать твоей женой. Не сразу, может быть: Но даже если ты женишься на ней без ее согласия, она очень скоро оценит твои достоинства. Впрочем, я ни на чем не настаиваю. Ты хозяин этой страны, ты хозяин своей судьбы.

Твое дело — решать, мое дело- выполнять твои решенья.

Сокровища чудского храма

Расстрига торопливо допил чашу. — Благодарствую, боярин, — сказал он повеселевшим голосом и низко поклонился.

— Да ты садись, человече, — пригласил Дмитр Мирошкинич. — Садись да хвастай, а я слушать стану.

— Благодарствую, боярин, — отозвался расстрига, осторожно присел на край широкой скамьи и вопросительно глянул на Петрилу.

— Расскажи боярину о биармской татьбе, о разграблении Йомалского истукана.

Расстрига задумался, собираясь с мыслями.

— Ну? — нетерпеливо потребовал Дмитр.

— Давно это было, — начал расстрига свой рассказ, — еще во времена великого киевского князя Ярослава, прозванного в народе Мудрым. Ты, конечно, знаешь, боярин, что в те времена в далеких полночных землях, по берегам Двины расположенных, лежала страна чудских народов, рекомая Старой Биармией. Был в той стране торговый город, куда съезжались летом купцы варяжские да нурманские, которые меняли свои товары на драгоценные меха, биармскими жителями добываемые.

Стоял в том городе храм великого чудского бога Йомалы. Построенный весьма искусно из самого лучшего дерева, он был украшен золотом и каменьями драгоценными. На голове Йомалы блистала золотая корона с двенадцатью редкими камнями. Ожерелье его ценилось так же, как стоят сто пятьдесят фунтов золота. На коленях сего идола стояла золотая чаша, наполненная золотыми монетами, и такой величины, что четыре человека могли напиться из нее досыта. Его одежда ценою своею превосходила груз самых богатейших кораблей.

Однажды появились в том городе нурманские купцы. Главные из них были Торер и Карл, отправленные для торговли в Биармию самим королем Олафом. Приплыв туда и накупив мехов, они вздумали ограбить храм Йомалы. Нурманы зашли туда в глубокую ночь и похитили все, что могли. Желая еще снять ожерелье с идола, крепко привязанное, отсекли ему голову. Вдруг раздался ужасный стук и треск. Стражи храма пробудились и начали трубить в роги. Жители с криком и воплем гнались за нурманами и со всех сторон окружили их. Но будучи неискусны в деле воинском, не могли ничего сделать отважным грабителям, которые благополучно дошли до кораблей своих и скрылись:

Расстрига, умолкнув, скосил глаза на корчагу с медом.

— Это все? — спросил Дмитр и недоуменно посмотрел на бывшего попа.

Тот молчал, все так же поглядывая на вожделенную посудину. Боярин, усмехнувшись, плеснул хмельной влаги и подвинул чашу жаждущему.

Расстрига быстро вылил мед в мохнатую дыру распахнувшегося рта и облегченно вздохнул.

— Чтобы избегнуть новых нападений, — благодушно продолжил он, — жрецы ограбленного храма решили перебраться на новое место, укромное и как можно более удаленное от беспокойных нурманских соседей. Долго двигались они навстречу Солнцу и, наконец, на берегу реки, которую булгары называют Чулман-су, заложили жрецы новый храм Йомалы. Узнав об этом, начали стекаться со всех сторон чудские люди, строились, обживались, и поднялась в тех краях новая страна — Великая Биармия.

Слышал я, боярин, что тамошний храм Йомалы куда богаче прежнего, и сокровищ в нем собрано неисчислимое множество.

Расстрига снова замолчал и остановил свой взгляд на заветном сосуде.

— Чулман-су, — задумчиво произнес Дмитр. — Река булгарских колдунов-камов. Иначе молвить — Кама-река. Но ведь новгородцы давно уже берут дань с Камской Биармии, отчего же не ведали мы о Йомалском храме?

Не сдвинув взора, расстрига нетерпеливо ответил:

— Наученные бедой, чудские жители свято хранят сию тайну и скорее погибнут, нежели раскроют ее чужому человеку.

— Ступай! — приказал Дмитр.

Расстрига нехотя поднялся со скамьи и двинулся к двери. Шаги его все более замедлялись. Наконец, он и вовсе остановился.

— Прости за дерзость, боярин, да ведь не близок пеший путь до бедной моей обители…

— А! — досадливо воскликнул Дмитр, схватил со стола корчагу с оставшимся медом и резко протянул ее расстриге. Тот с неожиданным проворством подбежал к боярину и бережно принял драгоценную ношу.

— Благодарствую, боярин! Дай тебе Бог здоровья…

— Ступай! — крикнул Дмитр, и расстрига вышел вон.

— Что скажешь, Петрило? — спросил боярин.

— Мыслю, Дмитр Мирошкинич, что надобно бы прогуляться по Каме-реке, да не сверху, как прежде, а с низовьев ее, от самого устья.

— Да разве ж пустят булгары? — с сомнением спросил боярин. — Али не ведомо тебе, что в их владеньях камское понизовье?

— Знаю, Дмитр Мирошкинич. Но также ведомо мне и то, что прибыл в Новгород гонец от великого князя Всеволода Георгиевича. Затевают низовцы войну с булгарами. Многие князья собираются, зовут, слышал я, и новгородцев. Пойдут новгородцы или не пойдут — то решать князю да посаднику. А вот ежели наша охочая ватага вольется в великокняжескую рать, то с нею заодно можно будет без особых хлопот достичь Камы-реки. А там, на Каме-реке, наши люди и сами справятся.

— Дельно, Петрило! — похвалил боярин. — Это ты хорошо удумал.

Дмитр вскочил на длинные ноги и порывисто зашагал по горнице. Полы кафтана крыльями летали за его узким сухим телом. В вечернем полумраке пригрезилось боярину чудские сокровища. С таким-то богатством можно бы всерьез подумать о месте посадничьем. На Каму-реку — тотчас, немешкотно!

Да ведь поход такой — дело нешуточное. Поход — это война, а на войне и убить могут. Кто тогда станет новгородским посадником? Нет, нужен воевода опытный, чтоб вести ватагу, отыскать и отбить сокровища.

Человек должен быть надежный, преданный, чтоб не сдумал с великою добычей скрыться в далеких краях. Да разве ж есть такой человек на белом свете?

Но ведь можно и так дело поставить: идешь ты в поход, воевода-свет, а женка твоя и чада в Новгороде остаются. И если к назначенному сроку не вернешься на широкий боярский двор — считай, что не станет у тебя ни любушки-жены, ни малых детушек:

Дмитр облегченно вздохнул и повеселевшим голосом спросил:

— Как думаешь, Петрило, кто бы мог такой поход возглавить?

— Дело трудное, Дмитр Мирошкинич, — раздумчиво заговорил Петрило. Путь неблизкий, опасный, человек тут нужен неробкий, в ратном деле бывалый. Да ведь и соблазн велик.

— Верно, верно, — поддакнул боярин.

— Большое-то богатство любую голову окружать может. А коли взбрыкнет человек — поди ищи его по белу свету.

— Вот и я про то же, — согласился Дмитр. — Однако же и мешкать долго неможно нам с тобой. Неровен час, питушок твой разблагодаченный раззвонит по Новгороду о сокровищах камских, лихих людишек сбаламутит, а они живехонько на крыло встанут. Так что думай, Петрило, подсказчик мой верный.

Старый мастер

В давние времена из далеких стран, из бурлящих глубин арабского Востока, двинулись в неведомые края утомленные войнами и всевозможными бедствиями башарманы. Они не любили воевать и хотели отыскать на земле тихое место, где можно было бы спокойно жить, работать и растить своих детей. Очень долго место такое не находилось. Текло время, двигалось пространство, сменялись поколения, общение с чужими народами разбавляло кровь, коверкало язык и изменяло жизненный уклад.

Никто из живущих вотов не помнил, когда башарманы поселились на земле рода Гондыр. Теперь уже казалось, что их бедное селение всегда стояло на другом берегу Серебряной, напротив Куалын-горы. Башарманы были хорошими соседями, свободно говорили на вотском языке, поклонялись вотским богам, исправно платили дань ваткарскому князю.

Их чужеземное прошлое сказывалось лишь в некоторой смуглости кожи, в необычных для вотского уха песнях и в пристрастии к глине. Воты тоже знали, как с ней обращаться, их женщины весьма искусно делали горшки и прочую посуду, для крепости добавляя в глину толченые раковины и мелкие камешки. Но башарманы, помимо этого, умели лепить и обжигать удивительные маленькие фигурки.

Вот и сегодня, накануне весеннего праздника шийлык, старый башарманин Шелеп приготовил большую доску обожженных и раскрашенных изваяний. Шийлык был для него двойным праздником, одним из немногих событий в году, когда всякий желающий может украсить свой домашний очаг новыми фигурками родовых покровителей или общих вотских богов, если старые разбились, потерялись или надоели. Это можно сделать еще в дни богатой тризны, но, слава великим богам, все знатные воты из ныне живущих здоровы и не стремятся на погребальный костер.

Шелеп перебирал и придирчиво осматривал творенья рук своих: ведь завтра, когда в Ваткаре соберутся гости из всех вотских племен, можно будет выгодно продать или обменять их. Но надеяться на это можно в том случае, если работа его понравится покупателям.

Вот Музъеммумы, Мать Земли — ее черная, широкая внизу юбка украшена зелеными узорами, руки согнуты в локтях, неподвижен и спокоен строгий взгляд черных очей.

Вот Шундымумы, Мать Солнца — на ее желтой юбке красные сплющенные ромбы.

Вот Вукумы, Мать Воды — ее темно-синяя юбка изрисована черными волнистыми линиями.

А вот Инмумы, Мать Неба — у этой на голубой юбке красные круги.

Верховный жрец Уктын должен взять эти фигурки, чтобы обновить убранство Баздым Куалы.

А вот олени для вотов Нижнего племени — от этих лесных красавцев ведут нижние воты свое начало.

Воты со среднего теченья Полой речки купят пестро раскрашенных козлов, а вотам Верхнего племени, где вождем молодой Келей, наверняка понравятся эти красавицы-утки. Чуть дальше стоят размалеванные кони для жителей Просяной речки. Но чаще всего на доске Шелепа встречается медведь покровитель рода Гондыр.

Старый мастер еще раз оглядел свои детища и остался доволен. Если немного переставить их, то его доска совсем похожа на настоящую жизнь. Благодушно посмеиваясь, он начал перемещать фигурки. Медведь — хозяин леса, а род Гондыр — повелитель всех северных вотов.

Значит, медведей надо в середину доски. Вот этот, самый большой и толстый, вполне похож на Выра. А этот осанистый коротышка смахивает чем-то на Келея. Еще один, высокий и тощий, вполне сойдет за Ларо, вождя Нижнего племени. А вот и Уктын — вставай сюда, голубь.

Вокруг ваткарских медведей — остальной мелкий народец, все эти кони, козлы, утки, олени и петухи. По краю же доски выстроились фигуры богинь, они словно охраняли пестрое глиняное скопище, а вместе с ним и весь народ северных вотов от бед и напастей. Да, без поддержки и помощи великих небесных сил немыслима жизнь в этих краях. Они охраняют живущих, дарят им свет, тепло, воду и пищу.

Когда работа была закончена, Шелеп почувствовал: что-то не так, что-то не схоже на доске его с настоящей жизнью. Подумав немного, он улыбнулся, повернулся к полке и взял в руки еще одну фигурку. Это была Толэзьмумы, Богиня Луны. Ее темно-синяя юбка украшалась серебряно-белыми кругами. Дочь князя, красавица Люльпу, подумал Шелеп и, раздвинув глиняных медведей, осторожно поставил изящное изваяние в самой середине доски. Вот теперь картина казалась законченной и совсем правильной.

По давней привычке, прежде чем лечь спать, старый мастер вышел на улицу подышать вольным воздухом. Он сел на лавочку, блаженно вытянул ноги и вгляделся в сумрак ночи. Весна в этом году была ранней и дружной, речное половодье подступило к самым домам башарманского селения. От смутно светлевшей водной глади веяло свежестью, слышны были плеск и неугомонное бормотанье бурных весенних струй.

Ваткарский князь Выр несколько раз предлагал башарманам перебраться на сухую горную сторону, обещал помочь в расчистке леса по берегам Колыны-шур. Но башарманы всякий раз благодарили князя за заботу и отказывались — они нашли свое тихое место и приросли к нему всеми своими корнями.

Приглушенные пространством звуки привлекли внимание Шелепа. Он пристальнее вгляделся в сумрак ночи, сквозь который таинственно чернело косматое тело Куалын-горы. Вот из лесных зарослей пророс живой букет огненных цветов, который с топотом, криками и свистом двинулся в сторону Бадзым Куалы. Вот на какое-то время высветилась на самом краю обрыва крохотная человеческая фигура:

Шелеп знал: накануне праздника шийлык молодежь изгоняет из домов и прочих построек нечистую силу. Огненный букет летит над Куалын-горой значит, все идет как всегда, праздник обязательно будет, он уже начался. Ну что ж, старый Шелеп готов к празднику и может спокойно спать в эту весеннюю ночь.

Разговор по душам

— Думай, Петрило, подсказчик мой верный!

— Спасибо, боярин, что ценишь верность мою и преданность, — отозвался Петрило дрогнувшим голосом. — Хочу тебе признаться, что враги твои неодинова пытались сманить меня на свою сторону, богатыми посулами купить меня пробовали:

— Вот как! — искренне удивился Дмитр. — Что же ты об этом раньше не сказывал?

— А зачем? Если б захотел я супротив тебя пойти, так давно бы подлость эта наружу выплыла. Шила в мешке не утаишь, Дмитр Мирошкинич. А поскольку не позарился я на посулы супостатовы, так к чему об этом и говорить было?

Боярин долго молчал, с интересом разглядывая Петрилу, словно видел его впервые. Сорочьими пугвами нацелился он в лицо отрока, острым, как клюв, взором проник в глаза Петрилы, но ни единого зернышка лукавства и неправды не обнаружилось в глубине этих бесхитростно распахнутых глаз. Дмитр облегченно выдохнул, словно сбросил с плеч тяжелый мешок, и негромко спросил:

— А почто ныне об этом вспомнил?

Петрило давно знал, что не всякому новгородцу удавалось переглядеть Дмитра Мирошкинича. И теперь, бесстрашно и открыто приняв и сдержав пронзающий клевок боярского взгляда, Петрило как-то сразу успокоился и уверился в себе.

— А то и вспомнил, боярин, что среди людишек наших много найдется охотников на Каму отправиться, а вот такого, который в случае удачи захотел бы добровольно в Новгород воротиться — такого вряд ли сыщешь.

— Правда твоя, — согласился боярин. — Это мне и без тебя ясно. О чем твое-то слово?

— Мог бы я: попробовать, — просто сказал Петрило.

— Ты? — изумился Дмитр.

Все это время он мысленно перебирал и оценивал своих людей. Но мысль о Петриле, самом близком и преданном, ни разу не мелькнула в боярской голове.

— Чему удивляешься, Дмитр Мирошкинич? — с мягким напором спросил Петрило. — Разве плохо служу я тебе? Разве можешь ты сомневаться в моей верности?

— Что ты! Что ты! — вскинулся боярин. Премного доволен службой твоею. Ты — десница моя, опора и помощь во всяком деле.

Про себя подумал: а почему бы и нет? Здесь, в Новгороде, Петрилу любой смышленый холоп заменит. Здесь, в делах обычных и привычных, можно и левой рукой обойтись. Вслух сказал:

— За раденье к делам моим благодарю, Петрило, а с тем прими-ка чашу с медом, да и я с тобою заодно подвеселю утробу свою.

— Будь здрав, Дмитр Мирошкинич! — Петрило принял чашу и с достоинством поклонился.

Выпив меду, боярин повеселел, размяк, заулыбался.

— Пожалуй, довольно о тугах наших толковать. День догорел, и угольки угасли, а на остывших угольках яичко не испечешь. Утро вечера мудренее. А скажи-ка, Петрило, как твоя Варварушка поживает? Как детки малые живы-здоровы?

— Благодарствую, боярин, — ответил Петрило, удивляясь неожиданному повороту разговора.

— Стыдно мне, что мало ценил верность твою, никогда не интересовался жизнью твоей помимо службы боярской. А ты ведь не только служитель верный, ты еще и отец семейства. С тобой встречаюсь каждый день, а женку твою раз всего и видел, да и то случайно. Почто прячешь ее от меня? Али боишься, что отобью?

Дмитр засмеялся, выпил еще меду. Петрилу все больше удивлял непривычный разговор. Он хорошо знал, что боярин не охоч был до пустых бесед.

— И где же ты хоронишь ладушку свою? — весело спросил Дмитр.

— А что ее хоронить? Чай, не украдена, — в тон ответил Петрило.

Продолжая улыбаться, он почувствовал, как застарелая туга зазудела в душе неизбывным надоедливым комаром. Сникнув, нехотя добавил:

— Живет себе в доме отца своего Калины Сытинича.

Отношения с тестем были еще одной причиной того, что Петрило рвался на волю. С первых дней Калина Сытинич без всякой видимой причины невзлюбил зятя. Ничем не корил, ни за что не бранил, но Петрило шкурой чуял не утихающую неприязнь к себе, и это омрачало любовь его к Варваре.

— А ты, с нею живя, вроде как по чужим половицам ходишь, — догадался Дмитр.

— Обживусь немного — свой двор поставлю, — тускло вымолвил Петрило.

— Так что же ты молчал до сего дня? Разве ж в моих хоромах угла не найдется?

— Сюда, Дмитр Мирошкинич, я служить прихожу, а посему не хочу, чтобы бабы да ребятишки сопливые под ногами путались.

— Ох, не ценил, ох, не лелеял, — запричитал боярин. — Люблю, люблю тебя, Петрило, и ежели надумаю тебя на Каму отправить — ты уж не сомневайся! Позабочусь о близких твоих, пригрею, приголублю, будь спокоен!

— Благодарствую, боярин, да только Калина Сытинич не отпустит Варварушку со двора своего.

— Ну, время позднее, — спохватился Дмитр. — Давай-ка на посошок.

Они выпили еще меду.

— Любишь, наверно, женку свою? — ласково спросил Дмитр.

— Люблю, боярин, — искренне отвечал слегка захмелевший от меда, растревоженный необычным разговором Петрило.

— Вот и хорошо, вот и слава Богу, — удовлетворенно ворковал Дмитр Мирошкинич, провожая Петрилу до порога горницы.

Напутствие

Какого роду-племени? — спросил посадник, испытующе глядя на Светобора.

Светобор сдержал пронизывающий взгляд голубых глаз и без робости ответил:

— Отец мой Путило был милостником князя Романа Мстиславича.

— Тот самый Путило? — оживился Михайло Степанович. — Я тебя, молодец, встречал неодинова на дворе моем и всякий раз задумывался:

откуда лицо твое так мне знакомо? А ты, выходит, старинного моего товарища родной сын. С отцом твоим служили мы вместе князю Роману.

Да, да, помню — был у Путилы сынок малолетний, так это, значит, ты и есть. Давно Твердиславу служишь?

— С полгода уже, — отвечал Светобор.

— Так что ж ты молчал все это время? Надо было придти, посидели бы, потолковали, меду выпили, глядишь, помог бы я в службе твоей.

Светобор молчал.

— Он у нас гордый, — сказал из темноты Твердислав.

— Значит, в отца, — заключил Михайло Степанович. Служил с нами еще один, Чуршей звали, так он веселый был, а Путило — гордый. Да, пожито всяко:

Михайло Степанович замолчал, невольно вспомнив, как тринадцать лет назад войска Андрея Боголюбского, ведомые сыном его Мстиславом, пришли к Новгороду, разоряя на пути своем города и веси, как три дня и три ночи держали Новгород в глухой осаде. Переговоры ни к чему не привели, и на четвертый день началась кровопролитная битва.

Новгородцы знали, что незадолго до этого великий князь взял приступом Киев и жестоко расправился с киевлянами. Поэтому они не собирались сдаваться на милость победителя. В разгар битвы архиепископ Иоанн вынес на стену икону Богоматери и обратил лик ее в сторону нападавших. Одна из стрел вонзилась в икону, и тотчас слезы полились из прекрасных глаз девы Марии. Это вызвало ужас в стане нападавших, и они бросились бежать. Руководимые князем Романом и тогдашним посадником Якуном, жители города бросились в погоню, избивали непрошеных гостей и топили их в реке. Много суздальцев попало в полон, продавали их потом по десять человек за гривну, более в знак презрения, нежели от нужды в деньгах. Победа новгородцев была полной, и они всенародно славили князя Романа.

Но через несколько месяцев город неожиданно явил свой изменчивый нрав, заключив мир с Андреем Боголюбским. Роман был изгнан из Новгорода, при этом пострадали наиболее близкие к нему люди, пытавшиеся защитить безвинно гонимого князя. Тогда исчез куда-то веселый Чурша. Тогда же пропал из вида и Путило. А причиной было то, Новгород получал хлеб из Низовской земли, из Андреевых владений. Вот и сейчас хлебная эта зависимость связывала Михайло Степановича по рукам и ногам. Без хлеба — голод и бунт в городе. А чтобы получить этот хлебушек, надо покориться воле теперешнего великого князя Всеволода. Всеволод да Андрей — два брата родных, а отца их недаром Долгоруким прозвали.

— Куда же отец твой подевался тогда? — спросил Михайло Степанович.

— Вынужден был удалиться в дальнюю деревушку, пожалованную князем за верную службу.

— Жив ли теперь?

— Плох стал, телом немощен, душой скорбен, — отвечал Светобор.

— А матушка твоя, Любавушка, как жива-здорова?

— Матушка померла пять лет назад, — тихо сказал Светобор.

Михайло Степанович, вздохнув, помолчал немного, вспоминая красавицу Любаву и скорбя о скоротечности жизни человеческой. — Увидишь отца, — снова заговорил он, — кланяйся от меня да скажи, что помнят его в Новгороде: Хотя, наверно, не скоро ты его увидишь. Зная отца твоего, как большого недруга суздальских князей, буду говорить с тобой откровенно. Ты знаешь, что Всеволод мечтает отнять у Новгорода вольности, Ярославом Мудрым дарованные. Для этого поддерживает он всеми силами врага моего Мирошку и сыновей его, которые ради власти и выгоды готовы не то что к Всеволоду — к самому черту прислониться, не к ночи будь сказано. Ты знаешь этих людей и должен понимать, какие несчастья обрушатся на Новгород, если Мирошка станет посадником. Да что ты! Князь Ярослав Владимирович, свояк Всеволода, по долгу службы обязанный блюсти в Новгороде интересы великого князя, говорил мне, что лучше претерпеть немилость от Всеволода, чем норовить разбойнику Мирошке. Но есть одна туга, от которой в свое время и отец твой пострадал — низовский хлеб! Будем шибко супротивничать — Всеволод, того гляди, вздует цену, а то вовсе подвоз перекроет. Он в своих землях хозяин полный, самовластный, он — может. А коли хлеб дорог или вовсе нет его кто виноват? Власть виновата. С Ярослава Владимировича какой спрос? У него своя песня:

вы, господа новгородцы, княжью власть укоротили до предела последнего вот и живите своим умом, а моей вины в неустроеньях ваших не было и нету. У кого власти поболе, с того и спрашивайте. У посадника. Народ наш скор на смуту, случилось чего — живо-два поднимется. Не за себя боюсь — я свое отбоялся. Людишек новгородских жалко мне. Крикнут сгоряча Мирошку посадником, так он с них же семь шкур и спустит.

Можно брать хлеб у гостей заморских, но это обойдется гораздо дороже. Можно и своих купчишек в дальние края направить, но и тут деньги требуются немалые. В любом разе казну градскую как можно туже набить надобно. Вот тут смог бы ты нам помочь.

— Готов, боярин, — воскликнул Светобор, взволнованный откровенностью посадника.

— Дело трудное, опасное, путь неблизкий, вплоть до гор Рифейских, до великого Камня. О Югре слыхал когда-нибудь?

— Слыхал, боярин, — отвечал Светобор.

— Надобно в той Югре собрать дань, которую издавна установил Новгород для тамошних жителей. Тем серебром югорским будем себе волю покупать.

— Готов, боярин, — повторил Светобор и поклонился посаднику. — Почту за честь послужить Господину Великому Новгороду.

— Верю тебе, Светобор, — сказал Михайло Степанович. — Береги людей, которые пойдут с тобой, зря не рискуй и помни, что от тебя многое зависит в этом городе.

* * *

С Красной Горки прокатилась по Руси шумная и пьяная Радоницкая седьмица. Отзвенели гусельцы яровчатые, отгудели рожки да жалейки, отлетели в синее небо песни хороводные. Отпричитали-отплакали вдовы и сироты, люд крещеный и некрещеный помянул дорогих покойников, щедро полил могилки медом сыченым да вином хмельным-зеленым, не забыв омыть ими и утробу свою. Дети малые закликнули дождички весенние: — Поливай, дождь, на бабину рожь, на дедову пшеницу, на девкин лен поливай ведром. Дождик, дождик, припусти, мы поедем во кусты, посильней, поскорей, нас, ребят, обогрей!

Отпылали на холмах священные, в честь Даждьбога, костры, возле которых пролилась кровь жертвенных животных, отшумело возле них полюдье — суд людской над виновными против спокойствия мирского.

Здесь же, у красногорских огней, седые жрецы благословили молодых на житье семейное.

Вслед за Радоницей явился Егорий-вешний, покровитель русского воинства. Взошло, как всегда, Солнце ясное и покатилось по небу в закатную сторону. Пригрело и обнадежило смерда-оратая, приласкало и утешило девушку-невестушку, обойденную женихами в красногорских гуляньях. Старый дед, не чаявший весны дождаться, блаженствует на завалинке в тепле и тихой радости — поживем еще:

Катится по небу Солнце ясное, а навстречу ему — великий князь Всеволод Георгиевич ведет свои войска вниз по Оке на земли булгарские. Вместе с Всеволодом — любимый его племянник Изяслав Глебович, брат князя Переяславского. Тут же князья Рязанские, и сын Давида Смоленкского, и князь Муромский Владимир Юрьевич с братом, и Владимир, сын князя Киевского, и другие многие.

Здесь же, среди ратников Всеволода, простой парень Микула. Он как-то враз повзрослел, осунулся, посуровел лицом и разучился улыбаться.

Идет Микула мстить булгарам за смерть родителей своих и надеется в далеких чужих землях отыскать взятых в полон сестру свою и младшего брата.

Другой дорогой идет навстречу Солнцу боярский отрок Петрило. Он ведет ватагу охочих новгородцев на поиски сказочно богатого храма главного чудского бога Йомалы. Петрило пьян от свежего ветра, от простора весеннего, и пуще всех богатств манит его вольная воля.

Она, волюшка вольная, мила и простому бывалому мужику Быкодеру, который в это самое время снова сидит в дозоре на высоком сухонском берегу чуть выше устья Юга-реки, на подступах к поставленной ростовцами да суздальцами крепости Гледен. Сидит Быкодер, службу служит, о жизни своей не тужит. Знает мужик: случись чего — только и видели его. Здешнее место медом не намазано, навстречу Солнцу дорога не заказана.

Туда же, навстречу Солнцу, к горам Рифейским, за югорским серебром ведет своих воинов Светобор. Он понимает, что его возможная неудача пошатнет вольность Господина Великого Новгорода. Но Светобор верит, что все будет иначе. А еще под ворохом дум, забот, сомнений где-то на самом донышке души нет-нет да и шевельнутся два теплых и загадочных слова:

Вятшая река:

2 серия

Непокорный раб

Бий Торымтай выехал из леса и остановился возле богатого двора базарбаши Бигеша. Один из сопровождавших воинов отправился поискать хозяина двора и тотчас исчез среди многочисленных построек, занимавших вершину холма. А по склону холма, до самого речного обрыва, широко раскинулся знаменитый булгарский торг Агабазар. Всего два дня минуло с тех пор, как великое войско урусов ушло из-под стен Булгар-кала, а торг Агабазар уже вновь неуемно шумел, толкался и суетился. Все шло так, как будто не было нашествия и десятидневной осады.

Там, за лесом, в самом городе, громкогласные муэдзины возвещали с высоты минаретов время намазов и приглашали правоверных восславить великого Аллаха, волею своею оградившего город от беды. Здесь, на берегу Итилъ-реки, среди лавок, навесов, шатров и загонов бурлила разноязыкая, разноцветная толпа, слышались крики, смех, проклятья, ревели быки и верблюды, перемещались тюки и бочки, мелькали мешки и корзины. Вешнее солнце припекало так, что радостные торговцы кумысом и кислым айраном едва успевали наполнять свои кувшины. Благодатной свежестью веяло от реки. Внизу, под обрывом берега, весело плескалась синяя вода, шелестели сворачиваемые паруса, скрипели сходни, бодро покрикивали хозяева прибывших из разных мест купеческих судов.

Вернувшийся гонец сообщил, что базарбаши Бигеш с утра отправился на пристань. Бий Торымтай дернул повод и начал неспешно спускаться с холма. Стройную, в ярком халате, фигуру, ловко влитую в конское седло, заметили издали, в толпе зазвучало славное имя. Жители Булгар-кала разом вспомнили, как войско урусов подошло к ханской столице и осадило ее. Чужих воинов было так много, что страх невольно вошел в сердца булгар. Они с ужасом ждали начала штурма и беспрестанно молили Аллаха о помощи. Молитвы были так горячи, просьбы были так искренни, что великий бог не мог остаться равнодушным.

Всемогущий Аллах затмил разум юного урусского бия Изяслава. В то время, как военачальники урусов совещались в белом шатре своего хана Всеволода, нетерпеливый Изяслав в одиночку, с невеликою дружиной, ударил на булгарских батыров, оборонявших подступы к городу.

Дерзкому юноше удалось пробиться к воротам, воины его успели даже поставить штурмовые лестницы:

Всемогущий Аллах укрепил руку бия Торнмтая, заострил взор его ясных глаз, направил стрелу, пущенную булгарским героем, и та стрела уязвила юное и горячее сердце Изяслава. Этот выстрел спас город.

Урусы тотчас отступили, поспешно унося тело умирающего предводителя.

И только один молодой воин, совсем еще мальчишка, продолжал карабкаться по лестнице. Он кричал какие-то непонятные слова и грозил защитникам города коротким мечом. Несколько воинов натянули луки, но бий Торымтай приказал не стрелять. Его позабавила и даже как-то умилила безрассудная храбрость молодого уруса, который казался муравьем, угрожавшим могучему быку.

Храбрец, тяжело дыша, взобрался на стену, выпрямился во весь рост, утер лоб рукавом белой рубахи. Булгары насмешливо смотрели на него, и это добавило ярости. Размахнувшись мечом, он с криком бросился на врагов своих. Один из стоявших сбоку воинов резко сунул вперед копье, и урус, споткнувшись о длинное древко, кубарем покатился по помосту. Булгары беззлобно захохотали. Предштурмовое напряжение отпускало души, вид отступающих врагов улучшал настроение, и защитники города не-прочь были поиграть с чужим глупым мышонком.

Из-за ворота белой рубахи выбился туго связанный маленький узелок.

Колечко любимой, подумал бий Торымтай, вместе с прядью ее волос:

А урус вскочил на ноги и бешено бросился на стоявшего ближе всех высокого и могучего воина. Тот, дурашливо запищав, в притворном ужасе закрыл лицо рукой, но в последнее неуловимое мгновенье: ловко увернулся от сверкнувшего в воздухе лезвия. Вложенная в удар сила развернула уруса, и булгарский великан с хохотом толкнул его сапогом в зад. Толчок был таким мощным, что юноша, едва коснувшись помоста, врезался животом в стену и перевалился через нее. Худые: его ноги взметнулись вверх, меч выпал из руки, и хозяин его мог бы отправиться следом, но несколько булгар проворно подскочили к стене и на лету подхватили забавного храбреца. С хохотом и улюлюканьем брыкающийся парень был вытащен обратно. Подошел бий Торымтай, рванул узелок, висевший на груди уруса. Веревочка, щелкнув, порвалась, и на помост просыпалась струйка желто-голубой пыли.

Целебное снадобье, подумал бий Торымтай, или приворотное зелье. А урусский юноша разом обмяк и начал медленно опускаться на колени.

Воины отпустили его руки и расступились в стороны.

Конец всех подвигов, разочарованно подумал бий Торымтай, сейчас начнет молить о пощаде. Но урус, казалось, забыл об окружавших его врагах. Он бережно погладил ладонью желто-голубую кучку, слезы хлынули из глаз, он склонился и начал целовать смоченную горячей влагой пыль. В наступившей тишине слышался его прерывистый шепот.

Родная земля, догадался, наконец, бий Торымтай. Родная земля и пепел домашнего очага. Ему стало грустно. Воины молчали, улыбки сошли с их лиц.

— Я не звал тебя в свой город, — хмуро сказал бий Торымтай и пошел прочь:

Все это осталось позади. Десять дней и ночей простояв без дела под Все это осталось позади. Десять дней и ночей простояв без дела под стенами, урусы бесславно ушли в свою страну, и снова закипела жизнь в спасенном Аллахом городе.

Миновав майдан — главную площадь Агабазара, — бий Торымтай двигался к пристани.

— Атак, Торымтай* — кричали со всех сторон люди.

— Атак? Атак!

Горячий конь рвался в полет, но всадник твердой рукой сдерживал скакуна. Герой не спешил — ему нравилось парить в облаке славы.

Базарбаши Бигеш приветливо махал издали рукой. Хозяин Агабазара был рад приезду народного любимца.

А на пыльном майдане в толпе невольников маялся Микула. Неизбывная жажда томила его, хищник-голод неустанно слонялся по пустым кишкам и урчал тоскливую песню, но пуще голода и жажды терзало юношу жгучее чувство непоправимости случившегося. Двенадцать дней и ночей прошло со времени неудачного штурма главной булгарской крепости, и все эти двенадцать дней и ночей упорным дятлом стучала в голове одна и та же мысль, один и тот же неумолчный вопрос: зачем?

Зачем он полез на эту стену? Зачем он кинулся в одиночку на целый город? Временами все происходящее виделось ему дурным сном, и тогда казалось, что вот-вот кончится страшная ночь, он проснется, и все будет по-прежнему, и снова взойдет Солнце над Ярилиным холмом, и закружит хоровод, и песня польется над весенним простором:

Однако ночь не кончалась. В положенный срок всходило Солнце, но его золотые лучи освещали чужое место, заполненное чужими людьми.

Солнечный жар безжалостно обжигал тело, враждебно скрежетала вокруг незнакомая речь, равнодушные стражники стояли рядом и зорко стерегли каждое движение. Со всех сторон доносилось ржанье коней, мычанье коров, блеянье овец, крик петухов, и эти звуки вызывали в душе Микулы чувство неловкости и стыда — он, человек, был выставлен на торг наравне с домашней скотиной. Даже там, на вершине своей глупости, когда булгарские воины откровенно издевались над ним, он не чувствовал такой обиды — булгар было много, они имели больше опыта, поэтому победили. Недаром же великан, едва не сбросивший его со стены, подошел позже, хлопнул Микулу по плечу, и во взгляде бывалого воина просверкнула искорка человеческого, мужского одобрения. Конечно, все это служило слабым утешением, и Микула с тоской смотрел на легкие белые облачка, которые медленно плыли в голубой вышине неба, и плыли они в ту сторону, где была его родина:

А бий Торымтай подъехал к пристани и спешился в тени прибрежных кустов. Здесь уже была расстелена большая кошма, служители торопливо заканчивали украшение богатого стола.

— Салям алейкум, о великий и славный Торымтай! — базарбаши Бигеш склонился в низком поклоне.

— Алейкум ассалям! — благосклонно отозвался гость. — Пусть всемогущий Аллах украсит твою жизнь многими:

Донесшиеся с реки крики заставили базарбаши Бигеша прервать свое приветствие. Он обернулся, пристально взглянул на одну из больших лодок, приткнувшихся у пристани. Дюжие молодцы, ловко орудуя бичами, сгоняли на берег невольников.

— Суварцы привезли живой товар, — объяснил хозяин Агабазара. — Очень уж они грубые, эти суварцы.

Цепочка невольников, среди которых было много женщин и детей, потянулась по сходням.

— Отведай наших кушаний, прекрасный бий, — радушно предложил ба-зарбаши Бигеш.

— Только пить, — предупредил бий Торымтай и с достоинством опустился на мягкую кошму. — Я прибыл по поручению великого хана, да продлит Аллах дни его вечно!

— Да будет он здоров и счастлив, — поддакнул базарбаши и провел ладонями по лицу своему сверху вниз.

— Нам нужны четыре десятка крепких рабов, — продолжил бий Торымтай.

— Надеюсь на твою помощь, Бигеш-ага.

Польщенный уважительным обращением великого воина, хозяин Агабазара счастливо улыбнулся и отвесил низкий поклон. — Все, что в моей власти, радостно заверил он и поклонился снова.

— Нам нужны очень выносливые рабы, а ты, как я слышал, хорошо разбираешься в живом товаре.

— Благодарю, прекрасный бий, и постараюсь оправдать твои надежды.

Базарбаши Бигеш кликнул помощника и распорядился привести с майдана всех невольников-мужчин. Другого помощника он отправил к суварской лодке, чтоб взять пошлину с ее хозяина. — Будь уверен, о славный Торымтай, что я выберу для тебя самых выносливых рабов, которые смогут выполнять любую работу.

Бий Торымтай видел, что хозяину Агабазара не терпится узнать о новой затее великого хана.

— Повелитель посылает меня в верховья Чулман-су, к далеким предгорьям Кара-Тау. Я привык беречь своих воинов, поэтому мне нужны гребцы. — Да пошлет Аллах удачу в твоем пути и оградит тебя от всевозможных несчастий!искренно воскликнул старик. Он оценил откровенность бия Торымтая, эта откровенность лишний раз подтверждала надежды на то, что он, базарбаши Бигеш, по-прежнему входит в число особо приближенных к престолу людей.

Через малое время перед бием Торымтаем были выстроены пригнанные с майдана рабы-мужчины. Среди них был и Микула. Он понуро переминался в пыли, уперев хмурый взгляд в истоптанную землю. А от реки снова послышались крики — стадо невольников, подгоняемое суварскими воинами, медленно двинулось в гору.

Микула почувствовал пристальный взгляд человека, важно восседавшего на кошме в тени прибрежных кустов. Юноша поднял глаза и вздрогнул — он узнал того, кто сорвал с груди его узелок с родной землей. Именно этот знатный булгарин не дал своим воинам застрелить Микулу и тем самым обрек его на теперешние мученья, именно этот человек чуть раньше пустил стрелу, поразившую князя Изяслава, и это заставило русских воинов отступить от стен крепости. Только он один виноват во всех несчастьях Микулы:

Знакомая уже ярость всколыхнулась где-то внутри и со звоном подступила к сердцу. Стражник довольно далеко: Всего три хороших прыжка — и вот оно, ненавистное горло, а дальше будь что будет:

Сердце гулко колотилось где-то у самого горла. Вот так же гулко грохотали в ту страшную ночь копыта коня, который уносил Микулу от пылающего родного дома.

Бий Торымтай по-прежнему пристально смотрел на уруса. Он не забыл случай на крепостной стене и понимал, что этот глупый мышонок способен на безрассудство. Чутьем опытного воина он почувствовал опасность, исходившую от напряженной фигуры молодого невольника. Бий Торымтай усмехнулся — ну что ж, парень, пробуй еще раз.

Глаза их встретились, и Микула с тоской понял, что булгарин разгадал его замысел. Насмешливый взгляд врага словно подстегнул его, подкинул сухих дров в костер, пылающей внутри ярости. Не отводя взгляда, Микула откинулся назад, всем телом замахиваясь для отчаянного рывка:

— Микула! — послышался сзади жалобно-радостный крик.

Он изумленно обернулся — совсем рядом, в толпе двигавшихся с берега невольников, стояла исхудалая, изможденная девочка в лохмотьях. Ее лицо, облепленное всклокоченными волосами, было покрыто пылью, но он сразу узнал родные черты — перед ним стояла Жданка. Медленно шагавшие невольники вытолкнули ее из толпы, к месту задержки уже спешил суварский воин.

— Братец! — крикнула она, когда стражник грубо толкнул ее в плечо.

— Жданка: — выдохнул Микула, и сжатая до последнего предела пружина ярости бросила его вперед. Всю свою тоску, ненависть и отчаянье вложил он в этот удар. Матерый стражник, не ожидавший нападенья, срубленным деревом рухнул в пыль, под ноги невольников. Те испуганно. отпрянули, нарушив и без того неровный строй, послышались крики, топот ног и щелканье бичей.

А Микула, забыв все на свете, бережно обнимал тщедушное тельце Жданки и нежно гладил ее худые лопатки. Девочка плакала, уткнувшись мокрым лицом в грудь брата.

— Жданка! Сестрица: — шептал он и трепетно вдыхал пыльный запах ее волос.

Подбежавшие суварцы накинулись на Микулу. Один вцепился в его плечи, другой вырывал из рук девочку, а поднявшийся с земли стражник, яростно ругаясь, ударил кулаком в голову.

— Любим выпрыгнул из: лодки! — крикнула Жданка. — Утонул в реке!

Рабы, выстроенные перед бием Торымтаем, давно уже повернулись и с интересом наблюдали за происшествием. Самые смелые кричали, криками своими поддерживая восставшего товарища по неволе.

Снова получив удар в голову, Микула рванулся из рук державшего его суварца. Емуу удалось высвободить одно плечо, но другое по-прежнему было в плену крепких мужских пальцев, и тогда Микула вцепился в ненавистную руку зубами. Суварец вскрикнул и отпрянул в сторону.

Рабы радостно закричали. А матерый стражник замахивался отпрянул в сторону. Рабы радостно закричали. А матерый стражник замахивался для третьего удара. Мешкать было некогда. Микула, толкнувшись обеими ногами, прыгнул, как в омут, и со всего маху боднул врага головой в живот. Тот нелепо взмахнул руками и снова повалился в пыль.

Торжествующий рев рабов взметнулся над берегом. Оставив невольниц, со всех сторон спешили суварские воины. А взбешенный до предела стражник быстро вскочил на ноги и выхватил из голенища кожаного сапога нож. В воздухе сверкнуло, и Микула едва успел перехватить руку, сжимавшую смертоносное жало. Невольники пораженно умолкли, подбежавшие суварцы замерли — они знали, что за убийство чужого раба виновного вдут неприятности.

Бешеной подножкой стражник сбил Микулу с ног и навалился на него всем телом. Микула вцепился в руку стражника обеими руками, но силы были неравны, и дрожащее лезвие неотвратимо приближалось к его горлу. Солнце слепило глаза, торжествующий враг пыхтел и брызгал в лицо смрадной слюной, и не было никакой возможности вывернуться из-под горячей и потной его туши.

— Микула! — визжала в толпе Жданка и всеми своими силенками вырывалась из рук суварского воина.

Внезапно чья-то тень закрыла Солнце, чьи-то пальцы вырвали нож из руки стражника. Тот, плюясь и ругаясь, вскочил на ноги и тут же получил такую затрещину, что снова свалился в пыль под ноги радостно захохотавших рабов.

Красная пелена застилала глаза Микулы, он смутно различал лицо.

своего избавителя и никак не мог его узнать.

— Бигеш-ага! — крикнул стоявший над Микулой человек.

— Я здесь, о храбрейший из храбрых! — отозвался хозяин Агабазара.

— Беру вот этого, — решительно сказал бий Торымтай и указал на лежащего уруса.

— Очень уж он худой, о сильнейший из сильных, — с сомненьем сказал базарбаши. — К тому же строптивый. Строптивый раб подобен барану.

Ишак лучше барана, верблюд лучше ишака:

— Я его беру! — возвысил голос бий Торымтай.

— Воля твоя, о мудрейший из мудрых, — смиренно ответил старик.

Гледенский дозор

Весь долгий день властвовал Ярило над тихой глухоманью, купался лучами своими в полноводных реках и укромных лесных озерах, ласкал теплыми ладонями обитателей таежного мира.

Весь долгий день, не смея вздохнуть и охнуть, сидел в гнилом болоте свирепый Позвизд, прижимал к себе кожаный кошель с ветрами и бурями, чуть слышно шептал в заиндевелую бороду проклятья и угрозы. Он знал, что власть Ярилы не вечна, и с нетерпеньем ждал прихода богини ночи Мораны. Она прогонит с неба солнечного бога, погасит отблеск его горячих лучей, одурманит сном живущих, и вот тогда, может быть, удастся раскинуть над землей сизый полог ненастья.

Ожиданье давно наскучило, и Позвизд отважился послать навстречу хозяйке ночи гонца-ветра. Тот радостно расправил невидимые крылья, озорно раскачал вершины леса и умчался прочь.

Морана, как всегда, надвигалась со стороны Рифейских гор. Усталый, наигравшийся за день Ярило медленно отступал, все ниже склоняя к земле утомленный свой лик с гаснущим взором. Дрожа от нетерпения, Позвизд развязал кошель и выпустил в небо стаю серых туч. Они хищно окружили бога Солнца и начали наступать на него со всех сторон.

Унылая сумеречь разлилась по земле, в мире стало тоскливо и неуютно.

Стараясь ободрить детей своих, Ярило собрал последние силы и вонзил пылающий меч в серую завесу. Прощальный луч, прорезав тучи, хлынул на гладь верхнего плёса, оранжевое сиянье разлилось по речному простору, и в призрачном этом сиянье едва различимыми угольками мелькнули вдали паруса.

— Вижу, — тихо сказал Бессон и вскочил на ноги.

— Чего там? — сонно отозвался лежавший у шалаша Быкодёр.

Парень беззвучно шевелил губами, считая крохотные полотнища.

— Чего видишь-то? — спросил Быкодёр и тоже поднялся на ноги.

Серая рать Позвизда навалилась на Ярилу, сверкающий меч выпал из его обессиленной десницы, угасло сиянье, остыли угольки далеких парусов.

— Дружина чья-то, — неуверенно сказал Бессон.

Костер дня догорел, и последней смутно белеющей полоской дыма крохотные полотнища струились по ветру и неотвратимо приближались. — Может, купчишки? — с надеждой спросил Бессон. — Может, и они, — согласился Быкодёр. — Но огонек-то все равно загасить придется.

Они быстр) разметали и затоптали угли, для верности забросали кострище землей. А незнакомая дружина, не дойдя до гледенских доаорщиков, уже приставала к берегу у соседнего яра.

— Шалаш разбери, а после беги к лодке, жди меня там, — шепотом командовал Быкодёр. — Коли чужие появятся, плыви в Гледен, упреди воеводу.

Прыгнувшись, он шагнул в чащу и бесшумно двинулся по моховым подушкам чернолесья. Хорошо, что к ночи ветер поднялся, подумал Бессон и стал осторожно растеребливать лапник, из коего сложено было укрытие дозорщиков. Когда работа была закончена, парень тихонько спустился к реке, столкнул лодку на воду и стал ждать товарища. Под берегом было почти тихо, усыпляюще журчала и плескалась вода, хотелось покоя, мира и светлой жизни без опасностей и потрясений.

Купчишки, думал Бессон, больше некому.

Из сумрака бесшумно возник Быкодёр. — Лодки кожаные, ушкуями рекомые, зашептал он, — стало быть, идут новгородцы. Из разговоров узнал я, что воеводу их Светобором кличут. Сила с ним немалая — двенадцать ушкуев насчитал я в кустах. Это, самое малое, две сотни воинов. Светобор послал своих ратников в дозор, двое вверх ушли, двое сюда, к нам направляются.

— Уходить надо, — с тревогой сказал Бессон.

— Успеем, — успокоил пария Быкодёр. — Пойдем-ка гостей встречать.

Они осторожно поднялись на гору и затаились в зарослях. Вскоре где-то совсем рядом негромко, но басовито гуднул чужой голос.

Новгородские дозорщики вышли на открытое место и остановились.

— Пожалуй, здесь, — пробасил один из них.

— Тихо ты. Мураш, — свистящим шепотом осадил его напарник.

— Да ладно, Глебушка, кому тут быть-то?

— Порядка не знаешь, — с укоризной зашептал Глебушка, — службу не блюдешь:

— Ну, служи, служи, — насмешливо сказал басовитый новгородец, — А я прилягу пока.

Мураш завернулся в кафтан и завалился спать. Быкодёр сжал руку своего товарища — Хорошо! За день веслами намахался, уснет быстро, а с молодым справимся.

И точно, через малое время из-под куста донесся храп.

— Эх ты, Аника-воин, — презрительно прошептал Глебушка и стал ходить туда-сюда вдоль берега:

Утром, не дождавшись посланных на низ дозорщиков, Светобор отправил на их поиски десяток воинов. Те- нашли Глебушку связанным, с моховым кляпом во рту. Парня освободили и привели к воеводе. — Говорил же я ему, что в дозоре спать неможно, — с возмущением повторял Глебушка и раздраженно передразнивал Мураша: — Ну, служи, служи: Тьфу!

— Кто? Когда? Как случилось? — с затаенной яростью спросил Светобор.

— Двое, подошли искрадом, навалились молча, связали, в рот моху напихали: Тьфу!

— А Мураш?

— Спал. Его тоже связали, уволокли под гору. Плескалось там чего-то, похоже, уплыли на лодке.

— Ну, ратнички! — Светобор покачал головой, отвернулся. Событие сильно встревожило его, и обиднее всего было то, что неизвестные недруги захватили именно Мураша. Воистину так — где тонко, там и рвется.

Тяжело ступая, подошел мечник Кистень.

— Слышал я, воевода, от прежних даньщиков, что в устье Юга-реки построили низовцы крепостицу Гледен.

— То мне ведомо, — отвечал Светобор, — но никогда прежде от гледенцев переиму не было.

— Крепостицей той закинули низовцы малый коготок в земли полночные.

Допрежь сего лета, сил больших не имея, не решались перечить Господину Великому Новгороду. А ныне, похоже, не малый коготок, а всю лапу мохнатую наложить вздумали на пределы югорские. Потому, воевода, нет нам дороги.

— Ну, это мы посмотрим! — сполыхнулся Светобор. — Всем отдыхать.

Помело, Кряж, Якуня! Пойдете в догляд, сведаете, много ли силы у гледенцев, много ли лодок:

— Будь покоен, воевода, — браво и весело сказал Помело, — обсосем тот град Леденец да и выплюнем.

— Благоразумны будьте, зря не рискуйте. Удачи вам!

Длинна рука боярская

На Волге ватага Петрилы влилась в белозерскую дружину, отправлявшуюся на помощь Всеволоду. Неожиданное подкрепление сильно обрадовало белозерского воеводу Фому Ласковича. Нет, воинов у него хватало, дело было в другом.

Вражда между Владимиром и Новгородом, то затухавшая, то разгоравшаяся с новой силой, была палкой о двух концах. Одним концом изредка попадало Всеволоду, другим — новгородцам, середина же той палки постоянно давила на Белозеро. Участие новгородской ватаги в походе Всеволода сулило надежду на примирение лавних супоптатов.

В устье Оки встретились с объединенной ратью низовцев и с нею вместе доили до реки Цывили. У острова Исады, что раскинулся на волжском просторе против цывильского устья, решено было оставить лодьи, охранять которые Всеволод поручил белозерско-новгородской дружине.

Остальное войско двинулось дальше сухопутьем.

После; краткого совета с Фомой Ласковичем Петрила приказал своим ватажникам переправляться на правый берег Волги. Легкие ушкуи, дружно взмахивая длинными и узкими крыльями весел, стремительной стаей перелетели речное пространство и укрылись в устье Цывили.

Выставив дозоры, новгородцы раскинули не видимый с реки лагерь.

— Дальше что? — раздраженно спросил подручный Петрилы, старый мечник Невзор. — За тем ли шли мы в такую даль, чтоб пустую реку караулить?

За тем ли мы посланы?

С первых дней пути Петрила чувствовал на себе испытующие, учитывающие??? взгляды старика и давно стал догадываться, что Невзор — не сам по себе, что именно этому хитрому лису поручил боярин Дмитр следить за Петрилой и направлять дела его в русло боярской выгоды.

Чаще всего старый мечник помалкивал, вздыхал, словно о чем-то сожалея, да иногда многозначительно качал головой. И вот только сейчас открыто высказал он свое недовольство.

— Указчику — дерьма за щеку! — с нескрываемой неприязнью отвечал Петрила, прямо и дерзко глядя в глаза Невзора. — Глянь-ка!

Ткнул пальцем в синюю речную даль — из зыбкой мути нижнего волжского плёса проклюнулись черные точки лодок — Никак, булгары? — забеспокоился Невзор.

— То-то и оно, — проворчал Петрила. — Сколько идет их — неведомо, а мне надобно людей сохранить для главного дела.

Невзор, обиженный, отошел в сторону.

По команде Петрилы новгородцы взметнули ушкуи на плечи и, скрытые прибрежными кустами, резво зашагали вдоль Волги, вниз по течению.

Через некоторое время с реки слышен стал плеск множества весел, влажный шум бурлящей воды, ритмичный звук негромких команд.

Дождавиись, когда булгары поднимутся выше, ватажники спустили ушкуи на воду.

— Коли хочешь людей сохранить, — хмуро заговорил Невзор, — уходить надо вниз, по свободной воде.

Петрила не ответил, лишь досадливо махнул рукой. Он чувствовал, что с каждым мигом душой его все более овладевает волнение, все пуще разгорается в крови желание битвы. Но более того, и сильнее другого, кружит голову возможность выбора: или уйти бесславно, прикрывшись словами о главном деле, или кинуться в бой, повести на смерть товарищей, многие из которых так же, как он, нетерпеливо и жадно смотрят вслед тяжелому стаду неповоротливых булгарских лодок. Он — хозяин, он волен в словах и делах своих.

— Что, братцы, — весело крикнул Петрила, — цокнем по-нашему, по-новгородски?

— Веди! — радостно раздался дружный ответ.

Широкой дугой ушкуи высыпали на середину Волги и ходко двинулись на неприятеля. Как радивая хозяйка задвигает в печь ухватом сухиедрова, так новгородцы начали теснить булгар к острову, от берегов которого, так же раскидываясь веером, уже отчаливали белозерские ратники. От этого двойного, стремительного натиска хрустнула и рассыпалась булгарская храбрость — крайние с той и другой стороны лодки рыскнули к берегам и торопливо побежали вниз по течению.

— Ничего, догоним! — крикнул Петрила. — Окружай остальных!

Засвистели стрелы, замелькали в небе копья. Окруженные, ошеломленные булгары бросили весла и яростно отбивались. Вот затрещали под ударами боевых топоров деревянные борта, закачались и перевернулись первые лодки. В тех, что еще держались на воде, звенело железо, хрустели кости, кричали, плакали и матерились опьяненные боем люди.

Прыгнувших или свалившихся за борт добивали перначами, рубили саблями, топили длинными копьями. Круг сжимался.

— Упустим! — кричал белозерский воевода и показывал на уходящие вниз булгарские лодки.

— Не уйдут! — хрипел распаленный дракой Петрила. — Догоним!

Немногим из окруженных удалось спастись под перевернутыми лодками, считанные единицы выплыли на берега. А удиравшие лодки, помаячив некоторое время в конце нижнего плеса, скрылись за поворотом реки.

— Эх, ушли! — сокрушался Фома Ласкович, стирая кровь с оцарапанной щеки. Ему хотелось полной победы.

— А я сказал — догоним! — упрямо ответил Петрила. — Ну, Фома, спасибо за дружбу. Умен ты, воевода, отрадно с тобой и пир пировать, и бой воевать. Коли что — не поминай лихом!

Он широко махнул рукой, и ушкуи, оседлав упругий речной стрежень, рванулись с места. Через малое время они миновали нижний плес и растаяли за поворотом. Фома Ласкович смотрел в то место, где они только что были, и улыбался — в ушах его звучали приятные слова новгородского ватажника.

Расчет Петрилы оправдался полностью: выйдя за поворот реки, булгары сильно сбавили ход — они поверили, что урусы оставят их в покое.

Стадом испуганных овец лодки их обились в кучу на середине реки и тихонько сплавлялись вниз по течению. Воины селений Челмат и Собекуль решали, что им делать дальше. Одни предлагали послать гонцов в далекий Булгар-кала и просить помощи у хана. Другие отвечали, что хану предстоит война с большим войском урусов, которое уже идет к столице сухим путем. Третьи кричали, что нужно вернуться в свои селения и, собрав народ, обороняться от пришельцев самостоятельно. Четвертые говорили, что разгромившие их урусы оставлены большим войском для охраны лодок, что они никуда не уйдут от острова Исады, поэтому бояться больше нечего, и надо спокойно отправиться домой: Увлеченные спором, они слишком поздно заметили вылетевшие из-за мыса ушкуи. Тотчас началась страшная паника.

Сцепляясь веслами, толкаясь бортами, с криком и руганью булгары начали разводить свои лодки по речному пространству.

— Отрезай от берегов! — весело командовал Петрила. — Эх, цокнем по-нашему!

Окончательно разгромив булгар, до самого камского устья шли беспрепятственно. Жители селений, оставшихся без своих защитников, в страхе разбегались по лесам. Все шло хорошо. Одно было плохо — в сражении с булгарами трое ватажников получили сильные увечья, одному из них с каждым днем становилось все хуже и хуже.

Поднимаясь по Каме, ватага остановилась на ночлег в устье большой реки, воды которой светлой полосой текли под высокими обрывами, долго еще не смешиваясь с темными камскими струями.

— Река вятичей, — пояснил бывалый ватажник Голован. — Еще при князе Андрее Боголюбском, булгар не убоявшись, убегали они сюда от православного крещения. Может, и ныне обитают на этих берегах:

— Поискать бы их селение, да оставить раненых, — неуверенно предложил Невзор. — Все-таки свои люди, русские.

— На вятичей надежа как на вешний лед, — ответил Петрила. — Давно, поди, их булгары вырезали, посему рыскать по их реке нам не резон.

Весь следующий день шли под парусами с хорошим попутным ветром, но к вечеру стало ясно, что двигаться дальше нельзя — раненым стало хуже, один из них метался в горячке, кричал и вырывался из рук державших его ватажников.

— Мыслю як так, — объявил Петрила, сидя у вечернего костра. — Время дорого, терять его нам никак неможно. Оставить увечных своих товарищей в чужой стороне, без догляда и опеки, было бы не по-людски, не по-новгородски. Посему — ватаге надобно разделиться.

Половина ее останется здесь. Велю допрежь всего поискать в здешних селениях хорошего знахаря, посулить ему серебра. Не захочет — привести силой.

Он помолчал, вороша палкой пышущие белым жаром угли костра.

Ватажники выжидающе смотрели на своего воеводу.

— Старшим останется Невзор, — решительно сказал Петрила и почувствовал на лице своем колючий, недобрый взгляд старика. — Остальные пойдут со мной, — негромко, но еще увереннее продолжил он, как бы вырубая мысль свою твердыми ударами слов. — Через две седьмицы вернемся обратно, к тому времени, мыслю, увечные поправятся: Что скажешь, Невзор?

Петрила ждал несогласия, упорства, подозрений и упреков, но старый мечник, откашлявшись, погладил свою седую бороденку и заговорил спокойно:

— Ты, воевода, у острова Исады явил разуменье воинское и мудрость не по летам. Ловкости да прыти у тебя на троих, и уж как ты обдумал, так тому и быть.

Слова Невзора удивили Петрилу и успокоили ватажников.

Утром, когда уходившие готовы были отчалить, Невзор, нехорошо усмехаясь, поманил к себе Петрилу. Они молча и неспешно отошли в сторону по узкой полоске прибрежного песка.

— Востер ты, парень, — со спокойной, дерзкой непочтительностью заговорил старик, усмешка сошла с его землистого лица, — да есть на свете и вострее тебя.

— Ты о чем? — не понял Петрила.

— Меня обскакать невелика удача, — Невзор хлестко выметывал слова, будто размахивал розгой. — Да и то, человек я подневольный. Думаешь, боярин Дмитр Мирошкинич не смекнул этого? Не таков боярин Дмитр Мирошкинич, чтоб в трех твоих соснах заплутать, и посему велел он мне при надобности передать тебе его слово боярское.

Старик помолчал, презрительно глядя в побледневшее лицо Петрилы.

— Ты еще отчалить не успел от новгородской пристани, а уж женка твоя, Варвара-свет-Калиновна, с чадами малыми вместе оказалась в тереме боярском. Ну-ну, охолони! Дорогими гостями живут они: пока что. Но коли к Покрову не воротишься ты в Новгород да не встанешь пред светлые очи боярина Лмитра Мирошкинича:

Старик снова усмехнулся и как-то мерзко засмеялся, обнаружив в клочьях бороденки обведенный голубыми губами редкозубый рот. — Иди, ищи, до Покрова время есть.

Не помня себя, Петрила шагнул через кожаный борт, кулем плюхнулся на широкую скамью и свесил бороду на грудь.

— Воевода! — позвал его кто-то через некоторое время. Он вяло махнул рукой — ушкуи отчалили.

— Удачи вам, братцы! — кричали с берега.

— Будь здрав, воевода, — послал вдогонку негромко, без улыбки, старый мечник Невзор.

Шийлык и черное колдовство Уктына

Вместе с этой весной в душу Люльпу впервые пришла незнакомая, беспричинная, томительная грусть. Все было так же, как всегда, так же всходило и закатывалось Солнце, люди занимались обычными делами, говорили привычные слова, но что-то неуловимо и непоправимо изменилось. Она чувствовала, что весь окружавший ее знакомый и понятный мир как будто пронизан туманом неясного, сладкого и тревожного ожидания. И временами, как бы заплутав в этом тумане, она вдруг замирала, останавливалась среди будничных забот и зачарованно слушала: кого? чего? Этого она не знала, не понимала и не могла бы объяснить, но потом, спохватившись и вернувшись к делам своим, долго еще помнила ощущение манящего и пугающего полета души.

Этой весной Люльпу часто уходила в куа — семейное святилище, где у нее, как и у прочих членов семьи, была своя каморка. Закрывшись, девушка подолгу молилась великим богам, глиняные фигурки которых стояли в ряд на широкой полке. Никто не мешал этим тихим молениям — прислуга не решалась беспокоить княжну. Мужчины, по обычаю, не имели права входить в женскую келью без разрешения хозяйки. Переступить этот порог могла бы только мать, но она умерла три года назад.

Люльпу часто думала, что именно она, ее добрая матушка, могла бы сейчас помочь, подсказать, объяснить происходящее. Тело матери давно уже сгорело на погребальном костре, вечная же ее душа была где-то рядом, она жила, может быть, в одной из этих фигурок, и девушка, стоя коленями на твердом полу, подолгу говорила с ними. Она рассказывала о своей жизни, о любви к отцу, о жалости к брату Гырыны, о радостях, тревогах и опасениях. Она просила прежнего покоя, былой девичьей безмятежности, но чем горячее были просьбы, чем искреннее звучали мольбы, тем больше казалось. Люльпу, что она обманывает великих богов и вводит в заблуждение бессмертную душу матери:

Светлыми ночами соловьи, невидимые певцы весны, терзали сердце Люльпу, она подолгу ворочалась в жаркой постели, томно потягиваясь всем своим стройным телом; не выдержав сладкой муки, выбегала во двор и, быстро оседлав любимого коня, забывалась в бешеной скачке по залитым лунным серебром широким лугам предградья.

Любимым местом княжны был край высокого обрыва над устьем Колыны-шур, вплетавшей свои зеленоватые струи в живую светлую ленту Серебряной реки. Весенними вечерами девушка подолгу просиживала здесь, словно пытаясь припасть взволнованным сердцем к тихому спокойствию природы. Великая река, плавно завернув от заречного красного бора, наваливалась широкой грудью на ваткарскую гору, но, не сумев сдвинуть огромную краюху заемной тверди, покорно тащилась вдоль ее подножия до устья Большого оврага, смиренно облизывала подошву Куалын-горы и тихо уползала к далекой и зыбкой черте окоема.

Люльпу не любила Куалын-гору и старалась не смотреть в ту сторону.

Ее притягивали синие дали, из которых текла Серебряная, напряженный, словно чего-то ищущий взгляд девушки часто пытался проникнуть сквозь весеннее марево, душа ее рвалась в те неизвестные места, где — Люльпу это чувствовала — находится то, что не давала ей покоя. Но прибежавшие- оттуда светлые воды Серебряной безучастно прокатывались под берегом, равнодушно молчал верхний речною плёс, темные леса в дальнем его конце хранили тайну.

Девушка знала, что за несколькими поворотами реки находится Булгакар, а чуть выше лежит селение Келея, но это знание навевало скуку и не совсем приятные воспоминания о празднике шийлык. Первый его день был обычным ваткарские старики и старухи ходили из дома в дом, где их обильно угощали вином из ржаной муки, вареным мясом, яичными лепешками и прочей снедью. Люди Ваткара благодарили старый год за все хорошее, что было с ними.

Главным событием второго дня были скачки. По обычаю, проводились они на большой луговине, примыкавшей к городу с закатной стороны.

Открытое это пространство со времен постройки ваткарской крепости, когда для возведения частокола, башен и внутренних строений отсюда было вырублено много хороших деревьев. Мелочь же лесная была изведена на дрова, веники и козий корм. Путь всадников пролегал по берегу Большого оврага до края Старого леса. Здесь нужно было обогнуть воткнутый в землю шест и двигаться вдоль опушки до крохотного, заросшего кустами озерца. На берегу его торчал еще один шест, после которого начинался последний отрезок пути, ведущий прямо к Луговой башне.

Задолго до праздника мужчины, забросив все дела, готовили своих коней, откармливали их отборным овсом, поили отварами трав, гоняли по кругу на длинных веревках, омывали родниковой водой с наговорами, расчёсывали костяными гребнями. Не нашлось бы ни одного молодого вота, который не мечтал победить в этих скачках. И хотя дело было очень трудное, все усилия в случае удачи окупались с лихвой. Самая красивая девушка Ваткара — а ею, по общему бесспорному мнению, была княжна Люльпу, — вплетала в гриву коня-победителя свою самую нарядную ленту. Собственными руками дочь князя взбивала в чаше сырые куриные яйца и угощала мужчину-победителя.

Каждый вот понимал, что это не просто еда, не обычное; угощение.

Сгусток жизни, ее потаенный зародыш, хранится в желтом шарике, похожем на Солнце, густой прозрачный кисель питает зародыш, а твердая скорлупа служит защитой. То же и в семье: самое главное и ценное — дитя, крохотная живулька, продолжение рода. Мать кормит дитя, отец, подобно скорлупе, защищает семью от голода, холода и опасностей. Семьей держится жизнь племени, племя кормится полем, вождь во главе воинов охраняет мирный труд на этом поле. Племенем крепка жизнь народа, народ живет на земле своей страны, князь, верховный жрец и великие боги оберегают страду от несчастий и бед:

Каждый вот понимал, что Люльпу подносит победителю чашу с благословенным напитком жизни. Осушив чашу принародно, под крики, песни и барабанный бой, счастливый герой праздника на протяжении всего года считался лучшим наездником страны вотов.

Нынче страсти у Луговой башни разгорелись особенно — к всадникам, напряженно замершим у начальной черты, подъехал юзбаши Серкач.

Казалось, что наместник хана хочет сказать свое напутствие вотским алангасарам, ободрить и поддержать их. Никогда прежде такого не случалось, это было необычно и, конечно, придало бы происходящему еще большую торжественность и значимость. Но юзбаши, не проронив ни слова, бесцеремонно втиснулся между сотником Сюром и вождем Верхнего племени Келеем. Вороной конь Келея тревожно заржал и искосил лиловый глаз на молодую кобылу булгарина, который с самым решительным видом сидел в богато украшенном седле.

Легкий ропот прокатился по толпе зрителей. Большинство ваткарцев и гостей праздника были уверены в победе Келея. Да и сам он не только не сомневался в этом, но и возлагал на свое грядущее торжество большие надежды. В этот праздничный день молодой вождь твердо решил просить у князя руки его дочери Люльпу. Колей верил в свою удачу, чувствовал себя накануне счастья и понимал, что звание лучшего наездника страны вотов могло бы сыграть не последнюю роль в достижении его цели.

Появление булгарина поколебало радостное. настроение молодого вождя, но он сразу же попытался взять себя в руки. Сомненья и переживанья беоялодны, только там, в поле, в шуме встречного ветра и топоте конских копыт станет ясно, кому сегодня принять чашу из рук прекрасной Люльпу. Келей оглянулся и отыскал ее взглядом.

Княжна прямо и торжественно стояла рядом с отцом. Лицо ее румянилось, серые глаза наполнились солнечным светом и сияли. Да и вся она светилась. Белоснежным изящно очерченным облаком выделялась в толпе ее длинная, ниже колен, рубашка с искусно вышитым воротом и подолом. Хрустальными ровными льдинками сверкал бисер на меховой безрукавой душегрейке, горели начищенные монеты на праздничном берестяном венце, мягко мерцали вьющиеся русые волосы.

Выр стоял боком к Солнцу, но казалось, что не Солнце, а исходящий от Люльпу свет озаряет половину лица и всю левую сторону грузной фигуры ваткарского князя. Справа от Выра стоял Уктын, одетый в праздничный наряд верховного жреца — черный вязаный колпак с кисточкой из разноцветных ниток, длинный холщовый светло-лиловый балахон с широкими рукавами, из-под балахона виднелись черные, в складках, сапоги из мягкой кожи. Твердые губы Уктына шевелились, но лицо было непроницаемо, глаза прятались в глубоких впадинах под густыми сведенными бровями, и как-будто именно от него, верховного жреца северных вотов, исходила тень, лежавшая на князе с правой стороны.

Князь согласно кивнул головой, и Уктын неторопливо двинулся к своему стоявшему поодаль коню, неспешно забрался в седло и небыстрой рысью направился через луговину к Старому лесу.

А Люльпу, почувствовав взгляд Келея, улыбнулась ему и приветливо помахала рукой. Горячая волна восторга прокатилась в душе его, тепло и ласково погладила сердце.

— Когда же? — нетерпеливо пробормотал он, приподнимаясь на стременах.

— Когда Уктын доберется до маленького озера, — спокойно ответил сотник Сюр. — Керчом давно уже на опушке, а этот не торопится:

Во время скачек у поворотных шестов стояли особые люди, которые следили, чтобы всадники не срезали на поворотах и честно преодолевали положенный путь. По обычаю, эту роль выполняли служители Бадзым Куалы, Керчом был одним из них. Впервые в истории шийлыкских праздников место у дальнего озерного шеста занимал восясь — верховный жрец Уктын. Это тоже было необычно, и народ на все лады обсуждал случившееся, там и сям в толпе негромко произносили имя булгарского юзбаши.

А тот по-прежнему невозмутимо сидел в седле и терпеливо ждал княжьего знака. Прибывшие из Булгакара воины, успевшиеподвеселиться вином из ржаной муки, пытались кричать ему славу — наместник хана при этом приосанился и поправил чалму, — но воты не поддержали булгарских гостей, и юзбаши, пожав плечами, добродушно ухмыльнулся.

Наконец, все было готово. Сверху, с площадки Луговой башни, грохнули барабаны, взвыли дудки, в толпе нестройно, но с воодушевлением, затянули старую песню вотских воинов, и, сопровождаемый музыкой, пеньем, криками, радостными улыбками и нетерпеливыми взглядами, князь торжественно и важно прошествовал к начальной черте.

Он поднял правую руку — все разом смолкло, зрители замерли, наездники подобрали поводья, стало тихо, и только лошади переступали копытами да из зарослей Большого оврага гомонили согретые Солнцем птицы. Келей коротко оглянулся через плечо — Люльпу все так же сияла, и солнечный ее взгляд наполнил его теплой радостью и спокойной уверенностью в себе.

— Атак, юзбаши! — вразброд закричали, не выдержав томительной тишины, пьяные булгарские воины. Воты напряженно молчали.

Князь махнул рукой — всадники гикнули, толпа восторженно ахнула, взвились на дыбы и заржали кони, первые комья влажной весенней земли вырвались из-под копыт, и горячая, шумная, живая лавина рванулась по берегу Большого оврага.

В первые же мгновенья скачки юзбаши вырвался вперед, сразу намного опередив остальных. Его тонконогая, белая с сиреневым отливом кобыла казалась камнем, выпущенным из пращи невидимым могучим великаном. А Келей, чуть промешкав в самом начале, увяз среди наездников, довольно долго рыскал, выискивая щель между конскими крупами, с трудом обходил вырвавшегося из общей ватаги сотника Сюра.

Когда молодой вождь выбрался на свободное пространство, яркий халат булгарина маячил впереди уже шагах в пятидесяти. Получив дорогу, вороной пошел крупным галопом. Он мощно выметывал длинные ноги, но Келей вдруг почувствовал — что-то не так, что-то мешает коню и не дает ему разогнаться по-настоящему. И хотя земля быстро уносилась назад, встречный ветер бил в лицо и Старый лес ощутимо приближался, разрыв между Колеем и юзбаши не становился меньше.

Подчиняясь смутному движению души, Келей наклонился, выдернул из-за сапожного голенища нож, осторожно, стараясь не зацепить конскую шкуру» подсунул его за подпругу и резким движением разрезал туго — слишком туго! — натянутую сыромятину. Седло полетело в сторону, вороной благодарно заржал, и сразу же бег его изменился, преобразился и превратился в свободный полет. Пуще взвыл ветер, следы белой кобылы слились в темную полосу, яркий халат ее хозяина стал заметно приближаться. А может, булгарская белянка, покрасовавшись перед зрителями, показав свою прыть и удаль, стала потихоньку выдыхаться? Глупец, подумал Келей о булгарине, спалит лошадь до первого шеста, к озеру приплетется шагом, а к башне поведет свою клячу в поводу:

Первый шест был уже близко. Стремительно надвигалась стена леса, на аелени густого ельника высоким узким сугробом торчала недвижная фигура Керчома в белой праздничной одежде, и уже можно было разглядеть бледное и невозмутимое лицо его. Келей погладил горящую и влажную от пота шею коня крепись, милый, выноси хозяина! Вороной восторженно всхрапнул, наддал маху и вскоре вплотную приблизился к белой красавице. Несколько мгновений они шли рядом, жадно, взахлеб, пожирая летящее навстречу пространство.

Юзбаши, добродушно ухмыльнувшись, слегка натянул левый повод и направил кобылу прямо на шест. Келей, скакавший слева, был вынужден немного отстать и вошел в поворот следом за булгарином. Промелькнуло бесстрастное лицо Керчома, спокойные его глаза. Келей успел заметить, как чуть-чуть дрогнули губы служителя и шевельнулась его рука в широком рукаве — держись, мальчик, не осрами вотского племени!

Дальше дорога шла в гору вдоль опушки Старого леса. Вот здесь, подумал Келей, мы и расстанемся. Он хорошо знал своего коня, любил и всей душой доверял ему. Именно здесь, на этом отрезке пути, нужно было побеждать белую кобылу. Вороной, словно чувствуя это, заметно прибавил прыти и легко, как на крыльях, помчался по склону к вершине пологого холма. Когда они взлетели на эту вершину, белая кобыла была довольно далеко внизу, а еще дальше; и ниже растянувшаяся вереница крохотных всадников огибала первый поворотный шест.

Теперь Келей уже не сомневался в своей победе. Он придержал вороного и пустил его шагом, давая отдышаться после трудного подъема. Конь, чувствуя заботу, тихим ржаньем поблагодарил хозяина.

Отсюда хорошо была видна Луговая башня, возле которой стояла сейчас Люльпу. Сердце Келея сладко защемило — через малое время эта самая прекрасная девушка вплетет в черную гриву его коня свою ленту. Она поднесет ему, Келею, благословенную чашу жизни. Вместе со всеми она будет восхищаться его победой. А потом: Осушив чашу, он опустится на колени перед князем. Пусть все видят его, гордого вождя, на коленях, пусть все знают, что любовь для него дороже всего на свете, пусть все слышат его слова об этой великой любви. Выр добрый и умный, он тоже мужчина, он тоже любил, он все поймет:

Сзади нарастал тяжелый топот, из-за обреза холма показалась и, подобно диковинному грибу, начала неспешно вырастать фигура юзбаши.

Пора, подумал Келей, и поддал вороному под бока. Передохнувший конь озорно, вскинулся на дыбки и быстро разогнался в полный стремительный галоп. Дорога теперь пошла под уклон, опять возгудал ветер, справа часто замелькали зеленые лапы ельника. А впереди, в узком прогале между Старым лесом и пронизанными солнечным светом озерными зарослями, уже показался верховный жрец Уктын.

Он стоял спиной к Солнцу, лица его не было видно, и весь он казался черным. Вот Уктын согнул руки в локтях, поднял ладони с растопыренными пальцами к плечам и медленно, с усилием, начал толкать этими ладонями воздух перед собой. Вороной жалобно заржал и резко сбавил ход. Колей почувствовал, что верный его конь, изгибаясь и выворачивая лопатки, рвется в полет всеми своими силами, но какая-то невидимая преграда не пускает его вперед, какая-то незримая сила не дает расправить крылья, какая-то неведомая тяжесть стреножила его и притянула копыта к земле.

А Уктын все больше наклонялся вперед, все дальше вытягивалась. его черная тенъ; казалось, верховный жрец хотел упасть на Келея и ждал только того мгновеяья, когда молодой вождь приблизится и окажется совсем рядом.

Не помня себя, Келей впервые в жизни яростно, безжалостно хлестал коня плетью. Взмыленный, словно в крутую гору карабкающийся вороной хрипел, стонал и почти не двигался с места. Всего полсотни шагов отделяло Келея от шеста, и он всей душой рвался туда, за поворот, подальше от злых чар черного шамана:

А топот сзади нарастал, быстро приближалось удалое гиканье булга-рина. Когда наместник хана поравнялся с Келеем, Уктын опустил руки и отвернулся в сторону. Выпущенный на волю вороной легко рванулся вперед, и дальше всадники двигались рядом. Одновременно они достигли озерного бережка, до шеста оставалось шагов пятнадцать.

У Келея отлегло от сердца, смятенная его душа разом успокоилась, и он улыбнулся. Юзбаши, скакавший справа, ответил добродушной ухмылкой, высвободил из стремени левую ногу, ловко уперся сапогом в шею вороного и с силой толкнул его в сторону. Летящий конь резко пошатнулся, визгливо заржал и вместе с всадником повалился в озеро.

Небо, Солнце, ельник, безучастная спина Уктына — все это разом крутнулось в глазах Келея. Ледяная вода охватила разгоряченное тело, резанул по ушам влажный плеск вперемешку с торжествующим хохотом ве-остановимо удаляющегося булгарина.

— Не верю глазам своим! — с непритворным ужасом закричал подбежавший к месту падения Уктын. — Как ты мог не удержаться на коне? Как ты мог обмануть ожидания вотов? Они так верили в тебя: Давай руку, алангасар!

— Прочь! — бешено закричал Келей. Слезы непереносимой обиды кипели на глазах его, ярость бессилия полыхала в груди.

Добравшись до Луговой башни, молодой вождь обвинил наместника хана в неслыханной подлости. Народ возбужденно загудел, со всех сторон возмущенные, злые взгляды буравили хозяина Булга-кара и его враз протрезвевших воинов.

— Разве кто-то виноват в том, что юноша увлекся скачкой и не удержался на коне? — удивленно спросил юзбаши. — Надеюсь, что когда-нибудь юноша станет настоящим мужчиной и научится проигрывать с честью.

— Подождем Уктына, — хмуро буркнул князь.

Когда скачка закончилась, верховный жрец, принародно поклявшись великими богами, подтвердил слова булгарина и торжественно объявил его победителем.

— Атак, Серкач! — радостно закричали булгарские воины.

Разочарованные воты отозвались враждебным гулом.

Келей подошел к Люльпу, спокойным и твердым взглядом посмотрел в ее нахмуренное лицо.

— Юзбаши столкнул меня в озеро, — сказал он тихо. — Я хочу, чтобы ты поверила моим словам.

— Верю, — прошептала Люльпу и опустила глаза.

— Благодарю, — взволнованно вымолвил Келей. — Это самая лучшая награда.

Не глядя на окружающих, он вернулся к вороному, ловким прыжком взобрался на его спину и поскакал в сторону своего селения. Десять его воинов молча двинулись следом.

Награждение, победителя скачек оказалось не самым неприятным, что ожидало Люльпу в этот день. По окончании обычных церемоний она быстро ушла домой, забилась в свой угол за занавеской, привычно помолилась фигуркам великих богов, выстроившимся на камнях очага, и, утомленная и расстроенная, незаметно уснула на мягкой лежанке.

Через некоторое время какой-то шум за занавеской разбудил ее, кто-то шевелился в горнице, звякала посуда, и звучал голос Уктына.

— Подумай, князь, — говорил верховный жрец уверенным громким голосом, о той великой чести, которую оказывает наместник хана твоей семье, твоему роду и всей земле вотов. Если Люльпу станет женой юзбаши Серкача, то средь племен и народов, платящих дань Великой Булгарии, наша бедная страна займет особое положение.

Подумай о тех немалых выгодах, которые сулит нам это особое положение. Воты встанут вровень с булгарами, ты, князь, всегда будешь самым дорогим гостем во дворце великого хана. Никто и никогда не осмелится нарушать наш мирный труд, вотский край расцветет, и благодарные подданные прославят имя твое в веках. Слава твоя затмит славу твоего великого отца, ибо благоденствие страны будет куплено не хитростью и кровью, а великой любовью, которая, соединив твою дочь с этим прекрасным бием, соединит также и вотов с булгарами. Что может быть разумнее и благороднее такого шага?

Люльпу слышала, как сопит и вздыхает отец.

— Разве допустят великие боги, — заговорил, наконец, Выр, — чтоб моя дочь стала женой иноверца?

— Пусть это не тревожит тебя, — быстро отозвался Уктын. — Я знаю, что Люльпу всегда служила примером вотского благочестия, великие боги очень довольны ее усердием в молитвах и неукоснительным исполнением обрядов. Я, как верховный жрец, вправе гордиться твоей дочерью. Вера ее крепка, и ничто не сможет пошатнуть этой священной веры. Но любовь наместника хана к твоей дочери так велика, что он готов преклонить колени перед великими вотскими богами.

Люльпу услышала нечленораздельный звук, изданный голосом юзбаши.

— Да, да! — напористо, не давая опомниться булгарину, воскликнул Уктын. — Благородный бий настолько поражен красотой и совершенством прекрасной Люльпу, что ради счастья быть ее супругом готов отречься от великого Аллаха.

— О! — возмущенно вскрикнул наместник хана, но в это время скрипнула дверь, и послышался голос сотника Чабея.

— Князь! — позвал Чабей. — Люди Ваткара хотят разделить с тобой чашу праздника. Без тебя и несравненной Люльпу веселье наше подобно костру из сырых сучьев.

— Разве Люльпу не среди народа? — удивился князь — Ее нигде нет, подтвердил сотник.

Выр тяжело поднялся, приблизился к занавеске и отдернул ее — дочь его, подложив сведенные ладошки под щеку, безмятежно спала на своей лежанке. Юзбаши Серкач испуганно глянул на Уктына. Тот ответил спокойным, уверенным взглядом — все в порядке, даже если она что-то слышала, то ничего страшного в этом нет, рано или поздно она должна узнать эту новость.

Когда Выр и Люльпу вслед за Чабеем вышли из горницы, наместник хана набросился на верховного жреца северных вотов.

— Что за глупые речи говорил ты перед князем? — злобно прошипел он.

— Клянусь всемогущим Аллахом, ты поссорился с собственной головой!

— Успокойся! — оборвал его Уктын. — Я дружен с ней, как никогда.

Уйдем отсюда.

— Нет! — воскликнул булгарин, пылая от возмущения. — С чего ты взял, что я собираюсь отречься от Аллаха?

Уктын посмотрел в гневное лицо юзбаши и кротко вздохнул. — Вой ветра говорит нашему уху, что на улице ненастье, шум дождя предупреждает о льющейся с небес воде, звуки природы почти никогда не обманывают нас. Язык же человеческий лжив, и глуп тот, кто верит всякому слову.

— Как тебя понимать? — озадаченно спросил юзбаши Серкач.

— Я знаю, что именно твоя вера поддерживает тебя в этой нелегкой жизни:

— Да, да! — горячо согласился булгарин. — Лишь неустанные заботы всемилостивейшего Аллаха уберегают меня от царства Азраила.

— Поэтому я далек от мысли обращать тебя в нашу веру. Но без этого — пойми! — князь не отдаст свою дочь тебе в жены. Он, как и ты, не сможет переступить через свою веру.

— Что же делать? — опечалился юзбаши.

— Помочь тебе может только одно: воты глупы и доверчивы, обмануть их совсем нетрудно. Нет. нет! Благочестивому бию ничего не придется делать самому. Мы с тобой просто посидим в Бадзым Куале, а потом я объявлю народу все, что требуется. Никто из булгар никогда ничего не узнает.

— А мои воины? — недоверчиво спросил юзбаши. — Твоих воинов придется хорошенько угостить.

— Легче перерезать эти глотки, чем наполнить их вином, — с отвращеньем сказал булгарин.

— А вот это решать только тебе, — смиренно ответил Уктын и склонил голову перед наместником великого хана.

— Нет! — воскликнул булгарин, пылая от возмущения. — С чего ты взял, что я собираюсь отречься от Аллаха?

Уктын посмотрел в гневное лицо юзбаши и кротко вздохнул. — Вой ветра говорит нашему уху, что на улице ненастье-, шум дождя предупреждает о льющейся с небес воде, звуки природы почти никогда не обманывают нас. Язык же- человеческий лжив, и глуп тот, кто верит всякому слову.

— Как тебя понимать? — озадаченно спросил юзбаши Серкач. — Я знаю, что именно твоя вера поддерживает тебя в этой нелегкой жизни:

— Да, да! — горячо согласился булгарин. — Лишь неустанные заботы всемилостивейшего Аллаха уберегают меня от царства Аэраила. — Поэтому я далек от мысли обращать тебя в нашу веру. Но без; этого — пойми! — князь не отдаст свою дочь тебе в жены. Он, как и ты, не сможет переступить червз свою веру. — Что же делать? — опе-чалился юзбаши. — Помочь тебе може т только одно: воты глупы и доверчивы, обмануть их совсем нетрудно. Нет. нет! Благочестивому бию не я^х ничего не придется делать самому. Мы с тобой просто посидим в Бадзым Куале;, а потом я объявлю народу все, что требуется. Никто из булгар никогда ничего не узнает.

— А мои воины? — недоверчиво спросил юзбаши. — Твоих воинов придется хорошенько угостить. — Легче перерезать эти глотки, чем наполнить их вином, — с отвращеньем сказал булгарин.

— А вот это решать только тебе, — смиренно ответил Уктын и склонил голову перед наместником великого хана.

Военная хитрость

К вечеру вернулись усталые и хмурые доглядчики, понуро встали перед Светобором, кормщиками и ватажными десятниками. Долго стояли молча.

— Ну? — не вытерпел кормщик Тороп.

— Лапти гну! — зло ответил Помело.

— Не томи! — потребовал Светобор.

Помело, обычно веселый и говорливый, безнадежно махнул рукой и отвернулся. Вперед выступил кормщик Кряж. Выяснилось: нетолько в крепость, но даже близко к стенам подойти не удалось, по всему лесу наставлены гледенские дозоры, в устье Юга-реки стоит наготове множество лодок, обойти Гледен посуху с ушкуями на плечах очень.

трудно, места болотистые, да и все равно потом, спускаясь по Югу-реке, крепости не миновать и встречи с гледенцами не избегнуть.

Наутро Светобор отправил новых доглядчиков, чтоб разведали пеший путь по левому берегу Сухоны. Но и там были сплошные болота, а единственный проход в топях стерег усиленный дозор гледенцев. Дороги в Югру не было.

— Может, вернемся? — неуверенно сказал один из десятников. — Плетью обуха не перешибешь.

— Нет! — отрезал Светобор. — Не за тем мы посланы, чтобы труса праздновать.

— Ударить напролом! — горячо предложил шустрый Якуня. — А там будь что будет.

— Перебьют, как куренков желторотых, — рассудительно отозвался кормщик Кряж. — Сила солому ломит.

— Не послать ли в Новгород за подмогой? — спросил, ни на кого не глядя, кормщик Тороп.

— Просидим до осени, — угрюмо ответил мечник Кистень. — А кто знает, что у гледенцев на уме? Может, завтра-послезавтра кинутся на нас всем народом.

Долго еще спорили.

— Где: сила не пробьется, там хитрость прошмыгнет, — молвил вдруг Светобор, думая о чем-то своем.

— Чего придумал, воевода? — с надеждой спросил мечник Кистень.

— Придумать трудно, сделать: еще трудней. Но деваться нам некуда, будем пробовать.

Сначала попытались двигаться по здешним болотам на ушкуях. Но болота сии были густо затянуты старым лесом, завалены упавшими от дряхлости стволами. Идти по ним было невозможно — иструпевшая древесная плоть не выдерживала тяжести человека. Плыть ли, шагать ли было делом немыслимым.

После придумали делать гать. Шесть дней пробивались сквозь, дремучее чернолесье, рушили разложившиеся трупы деревьев, застилали зыбкую почву вырубленными в сухих местах жердями. Тропа была окольной, в далекий обход, чтоб гледенцы не то что увидеть — услышать ничего не сумели. Посему получалась та тропа долгая и трудная. Пока одни работали, другие стерегли дальние и ближние подступы.

Небольшая ватажка перетаскивала по новой тропе ушкуи, оружие и припасы. В то же время особая артель готовила на сухонском берегу плоты, бывший корзинщик Тюря выплетал из ивовых виц борта, в готовые плоты ставили подходящие чурбаки, со смехом обряжали их в колпаки и старые кафтаны, прилаживали копья, палицы и деревянные мечи.

На седьмой день ушкуи, наконец, перетащили к Югу-реке, в укромной заводи спустили на воду. В полуверсте ниже по течению стояла крепость. Все в ней шло своим чередом, народишко сновал туда-сюда, в положенное время оживало церковное било, чистый его звон выплескивался в окружающие просторы и нежно истаивал вдали.

Ранним утром следующего: дня гледенскому воеводе Василию Нырку доложили, что новгородцы, похоже, решились все-таки прорваться мимо крепости. Воевода, почивавший в своей холостяцкой горнице, быстро оделся и решительно отдал давно обдуманные распоряжения. Вскоре все гледенские лодки выплыли на сухонский простор. Население городка, включая башенных дозорщиков, высыпало на берег. Все ожидали речной битвы и нетерпеливо вглядывались в утреннюю дымку, затянувшую верхний плёс легкой пеленой.

Вот сквозь эту пелену смутно прорезались очертания идущих широкой цепью осанистых посудин, туго набитых спокойными, неподвижно сидящими воинами.

— Смелы! — насмешливо сказал востроглазый Бессон и сладко потянулся спросонья. — Ничего, — ответили из толпы. — Сейчас воевода их пошевелит.

Густой цепью перегородили сухонский стрежень лодки гледенцев, гребцы, подрабатывая веслами, удерживали их на месте, воины приготовили луки и копья.

А спустившиеся по Югу-реке новгородцы затаились в прибрежных кустах под стенами крепости. Небольшой отряд во главе: с Якуней, никого не встретив, проник внутрь, нужно было выручать полоненного Мураша.

Больше всех старался Глебушка, он бегал среди строений и негромко звал своего бывшего содозорщика. Хотелось парню хотя бы после времени убедить этого засоню-горлодера в пользе служебного рвенья-раденья.

Мураша нашли в какой-то пыльной клети, где он безмятежно спал на куче слежавшейся соломы. Рядом с ним притулился скуластый оборванный парень с иссиня-черными нечесаными волосами. Разбираться было некогда, обоих пленников вывели наружу и отправили к ушкуям:

Воевода Василий Нырок, наслышанный о быстроходности новгородских ушкуйных ватаг, видел, что нынешние его супостаты двигаются очень медленно. Боятся, подумал он, и дал команду к наступлению. Гребцы яростно замахали веслами, лодки, преодолевая речной напор, тяжело двинулись вверх по течению. Неподвижность новгородских ратников все более: смущала гледенского воеводу, нехорошее предчувствие невольно шевельнулось в душе его.

В это время крепость, подожженная сразу во многих местах, запылала жарким пламенем.

— Горит! — крикнул кто-то на берегу, все разом обернулись и сокрушенно ахнули — казалось, прямо из этого адского пламени хлынули, на безоружных людей свирепые воины. Это было последнее, что стоявшие на берегу гледенские мужчины видели в своей жизни — вскоре их безмолвные тела вповалку лежали на этом обагренном кровью берегу, а обезумевшие от ужаса и горя женщины без памяти метались по прибрежному песку.

— Горит! — разом крикнули несколько гребцов. Весла замерли на полувзмахе, все взоры устремились в сторону разгорающегося пожара, течение подхватило лодки и понесло их к песчаному мысу, из-за которого стремительно вылетали новгородские ушкуи.

В груди у воеводы Василия полыхнуло смертным холодом, в глазах сначала потемнело, а после прояснило настолько, что он отчетливо разглядел потешные плоты с плетеными бортами и чурбаки с прилаженными жердями и палками.

— Разворачивай! — закричал воевода, лодки поспешно развернулись, и тут же плоты, ведомые опытными, кормщиками, развернулись тоже, встали боком к неприятелю, из-за ряженых чурбаков поднялись новгородские воины и взяли наизготовку тугие луки. Плоты, влекомые течением, и подгоняемые веслами легкие ушкуи, как две челюсти исполинского зверя, неотвратимо и безжалостно сжимались.

— Бей по кожаным лодкам! — догадался скомандовать воевода Василий.

Приободрившись, гледенцы выпустили тучу стрел, но те со звоном отскакивали от туго натянутых ушкуйных бортов.

— У нехристей новгородских и ладьи заговоренные, — сказал кто-то, и слова эти вселили неуемный страх в сердца воинов.

— Эй, псы волховские! — в бессильной ярости крикнул воевода Василий.

— Будьте вы прокляты! Гореть вам в геенне огненной за дела ваши!

Помело, бывший в одном со Светобором ушкуе, натянул тугой лук, но Оветобор остановил его.

— Воеводу ихнего взять живьем, — приказал он. — И еще пару-тройку, чтоб ему не так тошно было. Расправившись с гледенской ратью, новгородцы пристали к песчаному мысу в устье Юга-реки. Поодаль, против крепости, выли и причитали над порубленными гледенцами немногочисленные здешние женщины. Бесноватая расхристанная старуха бежала оттуда по песку, вздымала худые руки и вопила проклятья вперемешку с ругательствами.

— Заверните, — пробурчал Светобор, несколько воинов бросились навстречу старухе, тычками и затрещинами погнали ее прочь. Све тобор подошел к воеводе Василию, который стоял у самой воды с тремя уцелевшими гледенцами.

— Псами нас называешь, — угрюмо сказал Светобор. — Правда твоя. Уж кому-кому, а шавке вроде тебя глотку перехватить немудрена наука. Ты почто замкнул нам дорогу? По милости твоей полторы седьмицы потеряли — это на своей-то земле! Забыл, кто в здешних местах хозяин?

— Молод еще судить о том, — дерзко огрызнулся воевода Василий.

— Отвечай, когда спрашивают! — с угрозой потребовал Светобор.

— Люди мы подневольные, — со вздохом сказал один из гледенцев. — Нам указано, мы делаем.

— Молчи! — крикнул воевода Василий.

— Кем указано? — настойчиво спросил Светобор, но гледенец опустил голову, вздыхал да переминался с ноги на ногу.

— Так вот вам мой сказ, — молвил Светобор сурово. — Ступайте к своему указчику да передайте слово новгородское: испокон веку югричи платили дань Господину Великому Новгороду, так было, так есть, так будет всегда. Завтра построите семь крепостей, — значит, послезавтра будет семь таких пожаров, семь таких побоищ и семь ваших воинских позоров. У псов новгородских клыки железные — берегитесь! Все, ступайте прочь!

Воевода Василий, сцепив зубы, понуро поплелся по берегу, двоегледенцев двинулись следом. Третий, матерый, с большой, впроседь, бородой, остался на месте.

— Прочь, я сказал! — повысил голос Светобор.

— Дозволь слово молвить, — спокойно прогудел гледенец. — Не гони.

Мне с воеводой нашим одну дорожку топтать и прежде наскучило, а теперь и вовсе не по сердцу.

— Почему же?

— Пойдет он сейчас в землю Низовскую докладывать все великому князю Всеволоду Георгиевичу. А мне в те края идти ох как не хочется, мне здешние места больше глянутся. Возьми с собой, пригожусь.

— Он! — забасил вдруг вывернувшийся из-за спин Мураш. — Он в полон меня взял, в крепость утащил. Дозволь, воевода, голову снесу супостату!

— Охолони! — оборвал его Светобор-. — Ты хотел два гриба на ложку:

спать средь дозора и служить без позора? Ратничек!

Воины засмеялись, посрамленный Мураш скрылся за спинами.

— А ты ловок! — Светобор повернулся к гледенцу. — Да и могуч, как я погляжу.

— Вона! — выскочил вперед кормщик Тороп, выставил на обозрение синюю распухшую щеку. — Воеводу своего оберегая, так пригрел кулачищем, что аж брызги огненные из глаз.

— Вдругорядь не подставляйся, — хохотнул гледенский бородач. — Слава Перуну, силенка есть пока.

— Старой вере держишься? — спросил Светобор вконец потеплевшим голосом.

— Истинно. Потому, воевода, и не люба мне; земля Низовская. Воли ищу.

— А служить-то как же собираешься? — усмехнулся Светобор. — Служба, брат, дело подневольное.

— Смотря кому служить, — ответил гледенец. — С таким воеводой, как ты, и служба, наверно, в радость.

Сказал просто, с достоинством, воины заулыбались, запереглядывались, закивали головами. Светобор помолчал, подумал. Оглядел воинство, улыбнулся.

— Ну что, ратнички, возьмем бородатого?

— Возьмем! — ответили дружным хором.

— Спасибо, господа новгородцы! — гледенец пригладил всклокоченные волосы, поправил бороду и степенно поклонился на три стороны.

— Как кличут тебя? — спросил мечник Кистень.

— Быкодёр.

— Подходяще! — заключил воевода.

Невзор поворачивает в Вятшую реку

Прошло семь дней с тех пор, как Невзор во главе оставшихся ватажников обосновался на камском берегу. Петрило не возвращался, и это все сильнее тревожило старого мечника. К тому же, найти искусного знахаря не удалось, местные жители в страхе разбегались при появлении вооруженных чужаков. Один из раненых умер, свежая могила его на высоком речном берегу была хорошо заметна из ватажного стана, и вид ее не прибавлял радости томящимся от бездалья и безвестности воинам. Все чаще слышались речи о том, что пора спускать ушкуи на воду и отправляться на поиски Петрилы и. его ватажки. В досужих разговорах все явственнее проскальзывало, что ушедшие вверх по Каме уже нашли сокровища чудского храма и решили вернуться в Новгород другой дорогой, а то и вовсе скрыться с обреченным богатством в неведомых краях.

Привыкший в течение долгих лет выполнять чужую волю, Невзор не мог осмелиться на самостоятельное решение. Обманывал себя ссылками на уговор с Петрилой, на честность молодого воеводы, на любовь его к семье, которая находилась в залоге у боярина Дмитра Мирошкинича. С тоской вспоминал новгородские разговоры о том, что боярский отрок Петрило не шибко ладно живет с тестем своим Калиной Сытиничем. А что, если немирная эта жизнь наскучила молодцу настолько, что, найдя сокровища, махнет он рукой на тестя-буку, на женку Варвару и на малых детушек? Любой край богатому рай, а новую семью в таком возрасте завести — дело нехитрое.

А вот ему. Невзору, старому да бедному, куда податься? Где укрыться от длинных рук боярских? Белый свет не мал, но чем старше человек, тем пуще родина к себе тянет, и коли умирать, так уж на своей земле.

Но если даже вздумает он подставить повинную голову под гнев боярский, так ведь до Новгорода с малой ватажкой по диким этим местам еще добраться надо:

На восьмой день камского сидения с нижнего берегового дозора прибежал воин. Отдышавшись, сказал, что с низовьев идут пять больших лодок, ладом их пока не разглядели, но, похоже, идут булгары. Весть быстро разнеслась по стану, со всех сторон бежали к Невзору оживленне люди с оружием в руках. Закисшей от безделья ватаге хотелось- горячего дела.

— Если это булгары, — угрюмо сказал Невзор, когда все собрались на берегу, — то идут они по своей земле. Ныне потопим рать невеликую, а завтра насядет сила не сметная.

— Так и будем мышами амбарными в норе своей хорониться? — зло спросил молодой мечник Кочень.

— Ну вот, — ощерился Невзор, — молоко на губах не обсохло, а к пиву тянется. Помолчать бы тебе да послушать — старый ворон мимо не каркнет, старый волк знает толк.

— Да уж, конечно, помолчу, — Кочень поклонился по-скоморошьи.

— Старого учить — что мертвого лечить.

— Молоды опенки, да червивы, — ответил Невзор, ухмылка сошла с лица его.

— Ум бороды не ждет, — вмешался мечник Голован. — Время ли нам языки точить, словеса городить? Что делать будем?

— А что тут поделаешь? — спросил, ни к кому не обращаясь, Невзор. Велел нам Петрило ждать его на этом берегу, значит, ждать и будем.

— Петрило! — дерзко передразнил молодой Кочень. — Петрило, небось, давно храм чудской отыскал да и был таков.

Воины одобрительно загудели, заговорили разом, враждебно надвинулись на Невзора. Ободренный поддержкой товарищей, Кочень горячо продолжил речь свою:

— Мы твоему Петриле нужны были на Волге, чтоб мимо булгар прорваться. Мы потом обливались, кровью умывались, могилу рыли, товарища хоронили, а как добычу делить — лишние сделались. Мы-то, конечно, лишние, а вот ты, Невзор, перед самым отплытием с Петрилой по бережку гулял: Не о твоей ли доле вы с ним беседовали? Ты, наверно, много запросил, опечалил отрока боярского, лица на нем не было, когда в ушкуй садился.

— Сдурел! — изумился Невзор, задохнувшись от возмущения.

— Правда твоя! — напирал Кочень. — Только сдурели мы еще в Новгороде, когда с вами, разумниками, в поход пошли. А вы и радешеньки на нас, на дурнях, прокатиться.

— Непахано боронишь, парень, — с горькой укоризной заговорил Невзор.

— Перебираешь, чего ни попадя, как только язык поворачивается?

— А чего ты взвился-то? — крикнул вконец разгоряченный Кочень. — Правда глаза колет?

Невзор беспомощно оглянулся, оглядел гудящую ватагу, тут и там натыкаясь на острые шилья злых взглядов. Он не боялся, только нестерпимо обидно было выслушивать напраслину. Неподъемным камнем взвисла та обида в душе его, и хотелось лишь одного — столкнуть этот камень, свалить, его туда ли, сюда ли, теперь уж все равно.

— Правду хочешь знать? — заговорил Невзор каким-то не своим, перегоревшим и тусклым голосом. — Скажу, коли очень тебе на терпится: Боярин Дмитр Мирошкинич задумал рыбку чудскую изловить не на горох моченый, не на червя навозного — на живца, а мне поручил того живца насадить на крючок боярский хорошенько, чтоб, значит, не сорвался.

— Как это? — не понял Кочень. — Загадки загадываешь, зубы заговариваешь:

— Обожди! — остановил его мечник Голован. — Говори яснее. Невзор.

— А что же тут неясного? Боярин поставил Петрилу во главе ватаги, а как вышли мы из Новгорода, женку его. Варвару, с малыми чадами умыкнул в терем свой, в залог взял для верности. А мне велел сказать о том Петриле, коли будет в том нужда. Я и сказал, когда он нас оставлял этот берег караулить.

— Вона как! — раздумчиво протянул мечник Голован.

— Не брешешь? — недоверчиво спросил Кочень.

— Да вот те крест! — Невзор размашисто перекрестился, торопливо выудил из-за ворота рубахи оловянную бляшку змеевика с ликом архангела Михаила, поцеловал ее синими губами. Кочень переглянулся с Голованом, воины озадаченно молчали, лишь где-то в гуще толпы шуршал осторожный шелот.

— Я уже всяко думал, — признался Невзор, засовывая змеевик обратно.

— Коли Петрило вздумал скрыться — где же его найдешь? Да и попробуй-ка у пса матерого косточку отнять. А коли не нашел ои храма. — что же нас не кличет? Почто слово не держит? И в этом разе искать бы его: надо, а где? По чужой-то земле с невеликой ватажкой ходить — сами знаете: А может, нашел он сокровища, да так случилось, что вынужден вернуться в Новгород другой дорогой. Как ни крути — надо нам отсюда убираться, домой идти, а там будь что будет.

— Что же ты раньше молчал: о крючках своих? — не утерпел спросить Кочень.

— Дюже я на хитрость боярскую надеялся, — объяснил Невзор. — Все думал — вернется Петрило. Верил ему, а он: Вот и нам надо уходить, да без шума, по-тихому, а посему булгар топить нет нам никакого проку. Вверх по Каме бежать на носу у дружины булгарской. Бог знает, куда прибежим, чем дело кончится?

— Но ведь по Волге домой возвращаться, — возразил Кочень, — это еще труднее. Великий-то князь Всеволод Георгиевич давно, небось, ушел из земель булгарских.

— Правда твоя, — согласился Невзор. — А посему все чаще думаю я о той раке, что в Каму впадает чуть выше камского устья. Да знаете вы эту реку, вода в ней светлая, серебром отливает. — Река вятичей, — вспомнил Голован.

— Она и есть, — обрадовался Невзор. — Ты же сам говорил, что живут на ней русские люди.

— Так ведь они нехристи, — встрял Кочень. — Старой веры держатся, нас, крещеных, не шибко жалуют.

— Али ты, крещеный, у красногорских огней не плясывал? — насмешливо спросил Невзор. — Али с девками хороводы солнечные не важивал?

— Ну, с девками! — протянул Кочень. — На алый цветок летит и мотылек.

— Ага! — насел Невзор. — Проехал было мимо, да завернул по дыму?

— Один Бог без греха! — не сдавался молодой мечник.

— Опять за свое? — рассердился Голован. — Нашли время спорить, да и было бы о чем. Ты почто крестился?

— Боярин велел, — с вызовом ответил Кочень. — Без этого на службу не брал.

То-то, что боярин, — Голован усмехнулся, оглядел воинов. — Окрестил да по миру пустил: Идите, крещеные, бочком, крутитесь волчком.

— Так ведь и я о том же, — обрадовался Невзор. — Кому жить хочется, тот и пню поклонится. Грех, конечно, так ведь не согрешишь — не покаешься, не покаешься — не спасешься.

Ватажники с миром пропустили булгарские лодки, а ранним утром следующего дня легкие ушкуи стремительно летели вниз по течению, туда, где камские воды смешивались с серебряными струями реки вятичей.

Микулин сон

Микула потерял счет времени, одинаковыми серыми камнями валились на него тягостные дни, большой и прекрасный мир сузился до пределов булгарской лодки, тяжелое весло заслонило белый свет, бесповоротно отгородило и отодвинуло минувшее. С каждым взмахом этого весла все дальше назад уходила прежняя жизнь, которая с каждым днем, часом и мгновеньем все больше казалась сном, вымыслом, давней сказкой. И даже несчастья, постигшие Микулу в той прежней жизни, вспоминались теперь и виделись не такими горькими и страшными, ведь тогда он был свободен.

Да, тогда он не был прикован цепью к борту ручной посудины, чужие голоса не будили его ранним утром, ему не приходилось быстро съедать кусок черствой лепешки, запивая его разбавленным кислым молоком, надсмотрщик с хлыстом не стоял весь долгий день над душой его.

Теперь же все было именно так. В числе восьми разноплеменных рабов Микула с утра до вечера вздымал и опускал в воду длинное весло, с утра до вечера речные берега медленно уходили назад, и не было конца этой бесконечной дороге, и не было ничего, что могло бы прекратить это беспрерывное движение.

Микула часто вспоминал сон, виденный им в первую ночь плавания. Сон был такой: солнечный восход, вершина Ярилина холма, хороводница Улита кладет на землю крашеное яйцо и маленький каравай, слышится песня, начинается движение хоровода, и вдруг чья-то неосторожная нога ступает на хлеб, а другая нога топчет красное яичко:

В ту давнюю ночь Микула проснулся в страхе, сердце билось часто и тревожно, он долго ворочался на дне лодки и с тоской смотрел в высокое звездное небо.

— Не спится, паря? — чуть слышно спросил из темноты чей-то голос.

Микула вздрогнул, цепь на ноге его звякнула, он плотнее прижался к твердому борту лодки.

— Не спишь ведь, — сказал невидимый человек.

— Кто ты? — шепотом спросил Микула, вглядываясь в темноту.

— Весь день рядом веслом махал, а теперь спрашиваешь — кто:

— Ты русский, что ли? — все еще не решаясь поверить, спросил Микула.

— Да русский, русский, — заверил человек, добрая усмешка слышалась в голосе его. — Ты молчал весь день, а по обличью вроде наш.

Так Микула познакомился с соотечественником, год назад попавшим в булгарский полон. Звали нового знакомца Наум Гвоздь.

Наум, мужик бывалый и разумный, объяснил микулин сон просто:

— Крашеное яичко — жизнь, обласканная Солнцем, а хлеб — всему голова. Война проклятая жизнь твою потоптала, голову завернула под крыло. Сон-то в самую точку. Ну, ничего — беда бессердечна, да не вечна. Не тужи! Живой и слава Богу, великому Сварогу! Жизнь, паря, как курица рябая — от старых бед спасет, новых яиц нанесет. В твои ли годы горе горевать, грудь слезами поливать? Спи спокойно, отдыхай, завтра день тяжелый. Второй день пути всегда самый трудный, я-то знаю, не первый раз.

Позже, когда лодки шли уже по большой реке-, которую булгары называли Чулман-су, Наум показал Микуле на крутой обрыв, рядом с которым раскинулось широкое устье.

— В прошлом году, — тихонько заговорил он, привычно работая веслом, ходил я с булгарами вверх по этой реке. Тамошние жители калмезы называют ее Серебряной. В ту Серебряную впадает река поменьше, именем Пышма, сиречь река с плывущей лодкой. И правда, в низовьях делится она на два рукава, а между ними остров, на лодку похожий. И вот на этой Пышме, на высоком берегу, стоит городок калмезов, кар по-ихнему. Живет в нем главный жрец, который служит богам своим в святилище, ре-комом Куала. А посему тот городок калмезский зовется Куакар. Это мне один прежний товарищ растолковал, мы с ним, как вот теперь с тобой, в одной весельной паре труждалися, одну скамью огузками маслили. А после помер он от лихоманки какой-то:

Наум помолчал, погрузившись в свои думы, — может, вспоминал товарища, может, о доле своей печалился.

— Чудно, — сказал Микула, ожидая продолжения рассказа. Наум тряхнул головой, лицо его растуманилось, твердые губы чуть шевельнулись в едва заметной улыбке.

— Обожди, Микулка, дальше того чуднее будет, — сказал он потеплевшим голосом. — Чуть ниже Куакара, верстах в двух, живут на берегу Пышмы русские люди, земляки твои, вятичи.

— Вятичи? — удивленно протянул Микула. — Эк ведь их куда занесло!

Что так? Чудно:

— В прежние времена ушли из земли Низовской, спасаясь от грецкой веры, от кровавого крещения уберегаясь. Великого-то князя Андрея не зря Боголюбским нарекли — любви этой ради никого не щадил. Правда, и его не пощадили, да уж это грецкому богу виднее.

— И что, терпят калмезы пришлых людей на земле своей? — недоверчиво спросил Микула.

— Не только терпят, а вроде-как и почитают — и калмезы, и булгары, и чудь белоглазая, и даже чирмиши, вояки лютые. Ходят за советом к старцу их Доброславу. Он их наставляет и судит, и вершится все по слову его.

— Да отчего так? — снова удивился Микула. — Что за сила в Доброславе?

— Того не ведаю, — вздохнул Наум. — На пристани куакарской подходил старец к нашим лодкам, с булгарами беседовал, поговорил и с нами, рабами цепными. Ничего не; сказал особого, но всю душу мою теплом обдало, как будто сам Дажьбог погладил ее своей ладонью. Год прошел, а я все еще тем теплом согреваюсь. Мужика ведь не работа губит, а кручина. И кабы не Доброслав, давно бы я от той кручины сдурел, а то и вовсе помер.

Наум замолчал и долго сидел так, привычно качаясь туда-сюда с весельным древком, а лицо жило своей отдельной жизнью, светлой и радостной, глаза сияли, губы полуоткрылись в добрую улыбку.

— Да, — промолвил, наконец, Наум, — слов сказал он немного, больше лечил нас, болезных. Глянет на человека, ладонь наложит туда, где хворь таится, как будто видит насквозь, — и все, намного легче делается, по себе знаю. И на товарища моего посмотрел молча, головой покачал, вздохнул да и ушел, опечаленный, по берегу. Уж потом мы поняли — увидел Доброслав смерть его. Я, Микула, женку свою реже вспоминаю, чем того старца куакарского. Эх, повидать бы, потолковать ладом, без успеши: И, главное, без цепи на ноге, без пса-надсмотрщика вот бы счастье-то!

Шло время, гребцы, подгоняемые: хлыстами, потели над веслами, лодки, подгоняемые этими веслами, упрямо ползли встречь могучих вод. В один из дней булгары вдруг забеспокоились, заговорили громко и тревожно.

Из маленького шатра на корме лодки вышел бий Торымтай, решительно шагнул на широкую доску, положенную между гребцов по скамьям от кормы до носа лодки. Дойдя до Микулы, он испытующе глянул на молодого раба. Микула сдержал взгляд, ответил своим — твердым и откровенно ненавидящим. Булгарин усмехнулся и быстро зашагал дальше.

Выйдя на передний настил, встал рядом с юзбаши Баганаем. Баганай указал рукой вперед, где берег высился полого выгнутым бугром. Бий Торымтай пригляделся: вершину холма венчала свежая могила с высоким тесаным крестом.

— Урусы, — уверенно сказал юзбаши. — Могила свежая, были недавно, навстречу не попали, значит, идут вверх. Догнать надо, спросить — зачем по нашей земле ходят? Зачем кресты ставят?

Бий Торымтай внимательно оглядел берег, пытаясь по следам на песке определить число урусов. Следов было не очень много, это успокоило.

Он посмотрел назад — пять больших лодок, на каждой сорок испытанных батыров, всего две сотни. Понятно, что гордый батыр не сядет за одно весло с презренным рабом. Бий Торымтай порадовался своей предусмотрительности хорошо, что он не; пожалел цепей, длины их вполне хватит, чтоб посадить всех рабов у одного борта. Возле другого сядут его воины, им полезно размяться, двойная тяга ускорит ход. И лаже если урусы прячутся в кустах и, значит, булгары никого не догонят, все это поможет скорее добраться до предгорий Кара-Тау и выполнить волю великого хана. Если, конечно, она выполнима:

Несколько месяцев назад, еще по снегу, в те- места отправился отряд во главе с тарханом Ямгурчи. Он должен был отвезти вогульскому княззо Отею оружие — сабли, топоры, кинжалы, наконечники стрел — в обмен на серебро, которое князь Отей получает из холодной страны, лежащей за хребтами Кара-Тау. Прошло время, много времени — ни серебра, ни оружия, ни тархана Ямгурчи, ни его отряда: Он, бий То-рымтай, должен найти и вернуть то, что принадлежит великому хану.

Всемогущий Аллах послал этих заблудших урусов, которые, сами того не ведая, смогут послужить удачным предлогом для ускорения дела.

Бий Торымтай дал команду — защелкали хлысты, надсмотрщики перегнали рабов на одну сторону, хмурые булгарские воины сели у другого борта.

— Вы будете часто меняться, — подбодрил их бий Торымтай. — А если мы догоним урусов, каждый из вас получит богатую добычу.

Микула и Наум оказались рядом, и это их очень обрадовало — вдвоем поднимать весло гораздо легче, к тому же теперь они могли говорить без опаски. Лодки пошли резвее, и вскоре рабы тоже увидели могилу на берегу.

— Наши, — обрадовался Микула.

— Крещение, — пробурчал Наум.

— Все; равно русские, — не сдавался парень. — Могила совсем свежая, да и следы еще не заветрились — недавно были. А раз мы их не встретили значит, вверх идут. Нас почто пересадили? Булгары догнать их хотят. Они войско наше от столицы отвадили и теперь мнят себя волками, а русских овцами безобидными. Эх, скорей бы!

— Ловко раскумекал, — усмехнулся Наум, — да рано обрадовался.

Следов-то немного, дружина, стало быть, невеликая, а то и вовсе; купчишки, купцам везде дорога, я-то знаю. Догонят их, ограбят да в цепи закуют, вот и весь сказ.

Прошло еще время. Лодки булгар, следуя за изгибами речного русла, давно уже шли на полночь. Река незаметно сужалась, берега ее, поросшие густыми ельниками, все ближе подступали к бортам, угрюмо надвигались на смельчаков, дерзнувших проникнуть в царство вековечной таежной дремы. Редкие биарские селенья были бедны и неприветливы, жители их, завидя пришельцев, в страхе разбегались и прятались по чащобам.

Давно уже булгары оставили затею догнать урусов, и вся тяжесть весельной работы снова легла на рабов. От скудной кормежки и неизбывной усталости они с трудом поднимали тяжелые весла, и хлысты надсмотрщиков почти беспрерывно гуляли по сгорбленным спинам.

Микула давно притерпелся к боли, обожженная Солнцем, истерзанная комарами шкура превратилась в сплошной панцирь, рукоять весла побурела от лопнувших мозолей, нога под железным обручем посинела и распухла.

А лодки тем временем вошли в устье небольшой таежной реки, впадавшей в Чулман-су с полуночной стороны.

— Южная Кельтма, — объяснил бию Торымтаю бывавший в этих краях юзбаши Баганай. — Через четыре дня волею всемогущего Аллаха доберемся до болота, из которого эта река вытекает. Болото как озеро, плыви куда хочешь. Оттуда же вытекает другая река, тоже Кельтма, но Северная. Через три дня пути она впадает в другую реку, которую здешние жители зовут Вычегда. Там, где Кельтма встречается с Вычегдой, стоит городок князя Отея.

— Неделя, — вздохнул бий Торымтай. — Долго еще.

— До осени далеко, — успокоил Баганай. — Успеем и дело сделать, и домой вернуться.

Биарский полон

Расставшись с Невзором, Петрило повел свою ватагу вверх по Каме…

Мысли о Варваре и детях не давали ему покоя, но и другое было ясно, как Божий день — их благополучие во многом зависело от успеха его теперешних поисков. И Петрило до боли в глазах всматривался в берега, пытаясь взором своим проникнуть в чащу дремучих здешних лесов, чутьем охотника угадать, где хоронится долгожданная добыча.

Весна допевала буйную свою песню. Давно уже мертвая вода первых гроз промыла нанесенные злой Мораной увечья и раны, а живая вода обильных дождей вдохнула новую жизнь в отогревающееся тело Матери-Земли.

Почти утихомирилась, устоялась хмельная брага половодья, река входила в привычные берега, воды ее прояснились, небо стало выше и глубже, теплый ветерок выгнал на голубые небесные луга кучеряво-белых облачных баранов.

Петрило не знал обычаев биарского народа, но предположил, что некрещеные биары, как и сородичи его славяне, должны проводить весну и встретить красно летечко. Значит, должен быть великий праздник, во время которого соберутся они в главном своем храме. Жителей сей страны — не один, не два, к тому же они люди, а не кроты, не щуки, не быстрокрылые мухи, стало быть, не смогут пройти даже и в непролазных этих местах незамеченными.

Мысль эта показалась воеводе разумной, она вселила в него надежду на удачу, и после очередного, третьего ночлега он приказал двум десяткам ватажников остаться, затаиться и внимательно наблюдать за передвижениями местных жителей.

— Это ты хорошо удумал, воевода, — одобрил кормщик Федор Коновал, протиравший речным песочком лопасти шестопера. — Да только мы-то на воде как хлебны крошки на столе, всяк нас видит, всяк примечает — ага, чужие вдут, не горе ли несут?

— Не мы одни глазастые, — поддакнул мечник Николка Семихвост.

— Не по дну же нам пробираться, — Петрило недоуменно пожал плечами.

По ночам надо идти, — уверенно сказал Федор Коновал и увесистым тычком шестопера припечатал к землю слова свои.

Петрило, подумав, согласился, что так будет лучше.

— Пойдем ночами, — сказал он. — А ты, Федор, останешься тут.

К концу седьмицы, если все будет тихо, спустишься со своим ушкуем к Невзору, он ведь ждет нас. За это время, думаю, отыщется храм чудской, так что вы вместе с Невзоровой дружиной поспешайте не таясь, соберемся вместе, ударим дружно.

Эх, кабы знать, что зря он надумал раскидать свое воинство по камским берегам, кабы ведать, что прав был Николка Семихвост — не одни мы глазастые!

Еще три ночи шла ватага, каждый раз оставляя в укромных местах по ушкую с двумя десятками ратников. Когда последний, пятый ушкуй причалил к берегу, навалилась сила несчитанная, утомленные весельной работой ватажники не успели и мечи в руки взять. В мгновенье ока крепкие веревки прочной паутиной опутали тело, чужие воины — черноволосые, с раскосыми глазами, — тычками повлекли Петрилу и так же связанных его товарищей в чащу леса.

Он не помнил, сколько времени продолжался этот длинный путь, этот суматошный, торопливый ход, почти бег сквозь угрюмые дебри, сквозь хвощущие по лицу колючие ветви, через холодные лесные ручьи, через чавкающие комариные болота. Может быть, весь этот неостановимый бред тянулся несколько дней и ночей, к концу этого срока Петрило падал на пышный куст вереска, чужие воины били и пинали его, а потом почти волоком тащили обессиленное тело дальше. Или же безумие это продолжалось всего несколько мгновений, но они были настолько мучительны, что казались вечностью. А может, ничего этого не было — просто дурной сон, который вот-вот кончится, и Петрило вновь окажется на твердой скамье: ушкуя, и весла будут вздыматься мерно и слаженно, а ясные звезды по-прежнему станут плавно покачиваться на таинственной глади ночных вод…

Все закончилось так же внезапно, как и началось. Петрило с товарищами оказался на большой поляне, по которой сновали туда-сюда сотни чужих людей. Все они что-то говорили на незнакомом языке, многие подбегали к связанным, сбившимся в кучу ушкуйникам и с торжествующими криками показывали на них пальцами, строили потешно-страшные рожи, грозили, ругались и плевались. Богатые одежды и грязные лохмотья, кожаные сапоги и берестяные бродни, платки, повязки и разноцветные колпаки — все это смешалось и вращалось вокруг в диковинной карусели, но сквозь мельканье этой карусели проглядывало одно и то же лицо — смуглое, скуластое, с раскосыми очами, с мотающимися космами прямых черных волос…

Из редкого перелеска, за деревьями которого видна была большая река, высыпала гомонящая толпа биаров. Они вели, толкали, тащили истерзанных людей, в которых не сразу можно было узнать новгородских ватажников с других ушкуев. Но это были они, Петрило с горечью убедился, что почти все его воинство угодило в биарский полон.

Не было только Федора Коновала с товарищами. Слабая надежда шевельнулась в душе воеводы, шальная мысль радостно ожгла сердце — Федор на воле, он что-нибудь придумает, он догадается позвать Невзора, у которого пять ушкуев, считай, сотня воинов, всего, значит, двенадцать десятков…

Но другая мысль ковшом ледяной воды окатила распаленное мечтами сердце — Федора нет на поляне, потому что он и его товарищи все до единого погибли в неравной битве. Все. Напрасно ждать спасенья со стороны, а самим отсюда не выбраться. Эта новая мысль странным образом успокоила Петрилу. От тягомотной новгородской жизни он рвался на волю, да воля-то, видать, только сильному по плечу. Он мнил себя сильным и умным, а силушки да разуменья ему и не хватило.

А коли так — стоит ли маяться?

Петрило с трудом поднялся, пошевелил за спиной затекшими руками, оглядел товарищей своих.

— Братцы! — сказал дрогнувшим и хриплым голосом. — Други мои верные!

Ватажики зашевелились, лежавшие поднялись и сели, многие поползли ближе к тому месту, где стоял воевода. Все взоры устремились на него, и даже биары смолкли, замерли и с настороженным любопытством ждали дальнейших событий.

— Почти все мы здесь, — заговорил Петрило, — нет только Федора Коновала с товарищами. Видать, порублены в неравной сече, и коли так — дай им Бог царствия небесного, светлого рая, упокой души грешные.

Коли живы — дай Бог здоровья и удачи. Судьба их неизвестна, и вряд ли узнаем о ней, потому как о нашей с вами доле гадать не приходится, все и так понятно.

Петрило замолчал. Прямо перед ним, за редкими деревьями перелеска, за гладью реки, за дремучими лесами на другом берегу ее садилось солнце. Оно прощальными своими лучами вызолотило широкую дорогу, которая пролегла по зеленому ковру дальней тайги, ослепительным золотым мостом перекинулась через тихие речные воды и мягким сияньем высветила ближние пркбрежные стволы. Там, в далекой закатной стороне, в другом конце этой солнечной дороги остался родной Новгород и вся прежняя жизнь. Сейчас, на пороге неизвестности, тоскливо было думать и вспоминать о ней, невмоготу было смотреть на сверкающую тропу солнца, и он, резко отвернувшись, упер взгляд в небо, набухающее синью и теменью над противоположным краем поляны.

— Я один виноват в нашей беде, — снова заговорил Петрило. — Ах, кабы знать, кабы ведать! Винюсь перед вами, братцы, горько каюсь, Христом-Богом прошу — простите, коли сможете…

Он поклонился, связанные за спиной руки неловко и жалко согнулись в локтях. Биары оживленно загудели, по-своему истолковывая увиденное.

— Не кори себя, воевода, — без меры бодро отозвался Николка Семихвост, дернув при этом плечом, хотел, видно, махнуть бесшабашно рукой, веревки не дали. — Мы не котята мокрые, которых несут в проруби топить. Знали, на что идем, ведали, что дело сие по-всякому может повернуться. Да и какой толк раньше времени помирать? Бог даст — поживем еще…

Ватажники одобрительно загомонили, хотя во многих взглядах — Петрило хорошо видел это — гнездилась тоска. Но страха не было. Он отвел глаза и тут же увидел, как из леса выбрался на противоположный от реки край поляны небольшой конный отряд. Всадники приблизились, скакавший впереди человек что-то крикнул, биары бросились к новгородцам и погнали их через поляну. Вскоре вся процессия углубилась в лесную чащу.

Мечта вогульского княжича

Юмшан был старшим сыном вогульского князя Отея. Стараниями Нуми-Торума доброе семя упало в благодатную почву. Княжич во всем был поразительно похож на отца, обладавшего силой медведя, мудростью ворона, хитростью лисы, резвостью зайца, выносливостью волка — так говорил шаман Кынча. Это тешило отцовское самолюбие князя Отея, но душу его грело другое: с раннего возраста Юмшан стремился вникнуть в дела, присматривался к тому, как отец разговаривает с людьми, как поступает в трудных случаях.

Юмшан рано понял, что князь — это не только почести и дань. Люди подвластных племен везут в княжий уш меха, мясо, рыбу и мед, но чтобы они могли спокойно добывать все это, князь должен оберегать их от внутренних раздоров и сторонних врагов. Конечно, у князя есть богатыри-урты, они как стрелы и копья княжеской власти, но даже самое острое копье летит мимо цели, если метнувший его не владеет уменьем охотника и воина. Власть искусство; понимая это, Юмшан старательно постигал это искусство, много думал о жизни племен, мечтал о том времени, когда сам встанет во главе их.

Князь защищает своих людей. Они платят дань своему князю. Меха и мед отправляются на далекий Агабазар и вымениваются на булгарское железо ножи, топоры, наконечники стрел и копий. Далеко за горными хребтами Большого Камня, на древних чудских копях, за булгарское железо дают тяжелые серебряные слитки. И вот когда после тяжких трудов множества людей серебро попадает к вогульскому князю, с закатной стороны приходят чужие люди и забирают его. Почему?

Однажды он спросил об этом отца. Князь Отей тяжело вздохнул и ответил, что так было всегда. Всегда приходили чужие воины, звавшие себя новгородцами, и забирали серебряные слитки. Если люди племен не хотели отдавать серебро, новгородцы убивали лучших княжьих уртов или поджигали вогульские паулы. Чужие люди всегда появлялись внезапно, скрыться от них было невозможно — большие кожаные лодки пришельцев, казалось, сами мчатся по воде и доставляют своих хозяев туда, где их никто не ждет. Шаман Кынча говорил, что каждый приход новгородцев — это кара, насылаемая великим Нуми-Торумом за то, что вогулы не очень усердно почитают живущих на небе богов и их посланца, который здесь, на земле, выполняет божественную волю небожителей.

Однажды Юмшан поделился с отцом давней своей мыслью: если бы новгородцы случайно встретились с булгарами, то между ними могла бы начаться большая драка. Конечно, дерущиеся могли бы перебить друг друга до последнего воина, но разве можно обвинить в таком несчастье вогулов? Отец внимательно посмотрел на Юмшана и ответил, что вряд ли такое возможно.

Однако, через некоторое время вогульский князь тайно отправил в далекий Булгар-кала гонца с просьбой прислать оружие в обмен на сибирское серебро. По расчетам Отея, булгары должны были дождаться весны и прибыть водным путем как раз к тому времени, когда обычно появляются новгородцы. Но великий хан рассудил иначе. Вогулы — мирные люди, которые не любят воевать. Если же им понадобилось оружие, значит, кто-то напал или собирается напасть на вогульские земли. В такое опасное время князь Отей не пожалеет серебра, и обычное оружие можно будет продать втридорога. Поэтому великий хан приказал немедленно снарядить санный обоз и в сопровождении большого отряда во главе с тарханом Ямгурчи отправить его к вогулам.

Не успел булгарский отряд прибыть в городок князя Отея, как хитроумный план, подсказанный Юмшаном, начал осуществляться. С закатной стороны пришли чужие люди. Их было немного, десятка два, Но держались они уверенно и через толмача объявили вогулам, что отныне те должны платить дань не далеким новгородцам, а ближнему русскому городу Гледену.

Когда князь Отей объяснил тархану Ямгурчи, что пришельцы хотят отнять вогульское серебро, булгарин отправил за ворота часть своих воинов. Они напали на урусов, те яростно отбивались и медленно отступали в чащу леса. Упорство гледенцев взбесило тархана Ямгурчи, и он во главе оставшегося в крепости булгарского отряда вышел на помощь своим сражающимся воинам. Когда булгары отошли от ворот, из лесной чащи с трех сторон в них полетели стрелы, а вслед за стрелами бросились на булгар русские воины. Булгары храбро сражались, они перебили множество пришедших с заката чужаков, и это радовало князя Отея, но когда последний булгарский воин пал мертвим на окровавленный снег, вогульский князь едва успел хорошенько спрятать серебряные слитки.

Не найд-я серебра, гледенцы захватили в полон Юмшана и пообещали убить его, если до начала месяца, несущего нельму, вогулы не привезут в русский Гледен богатую дань. Почти пять месяцев княжич провел в крепости, выучившись за это время сносно объясняться по-русски. Когда до окончания объявленного срока осталось совсем немного времени, в клеть, где сидел Юмшан, втолкнули человека, который говорил очень громким голосом. Его цокающая речь была похожа на говор новгородцев, которых Юмшан многажды видел и слышал: в своей земле.

Прошло несколько дней, и нового пленника освободили его товарищи.

Они же вытолкали из клети Юмшана, и вскоре он оказался на берегу.

Увидев большие кожаные лодки, молодой княжич окончательно убедился, что имеет дело с новгородцами. Они идут в его землю, чтобы ограбить его народ. Это враги, которых он ненавидел с самого раннего детства.

Непобедимость этих врагов выучила его хитрости. Ненависть и хитрость роднили в голове его мысль, которой он поделился с отцом, и это стало началом тайной войны вогулов против чужаков. Когда в этой войне погиб отряд тархана Ямгурчи, многие гледенцы сложили головы в земле вогулов, а сам он, княжич Юмшан, оказался в русском полоне, ненависть его к неуязвимым новгородцам усилилась многократно. Их не брало ни оружие, ни хитрость, и мысль об этом, неотступно терзавшая вогульского княжича все долгое время гледенского затворничества, превращала его ненависть в бессильную неугасающую ярость.

И вот теперь эти люди освободили его из полона. Он оказался среди них, он сидел в одной из их больших кожаных лодок, и эта лодка стремительно неслась на нестройный ряд гледенских посудин. И уже закипел бой, и этот бой очень быстро увлек молодого княжича настолько, что он сам не заметил, когда и как в руках его оказался тугой лук. И стрелы, посланные тетивой этого лука, полетели в неприятеля, встрепенулся, ожил и окреп долго дремавший воинский пыл, сладкий холодок восторга охватил притомившуюся в неволе душу:

Прошло несколько дней, давно закончился этот бой, давно скрылся из вида догорающий Гледен, ушкуи взбирались уже вверх по Вычегде, и не так далеко оставалось до главной вогульской крепости, а Юмшан все еще помнил этот восторг, это упоение битвой, этот сладостно-жуткий безудержный бег взбудораженной души по самому краешку бездонной пропасти. Временами волнующие эти воспоминания омрачались вспышками застарелой нелюбви к новгородцам, но тут же являлась к нему мысль о том, что именно эти чужаки освободили его из полона, умело и споро расправились с его обидчиками, попутно преподав ему незабываемый урок воинского ремесла, возведенного до вершин искусства. Теперь он понимал мудрое спокойствие своего отца, безропотно отдававшего новгородцам вогульское серебро — они брали свою добычу по праву сильного. Теперь он понимал и спокойную уверенность чужаков — они свято верили в свое право взять эту добычу, и остановить их не могли ни вогульские богатыри-урты, ни заклинания шамана Кынчи, ни гнев великого Нуми-Торума, ни гледенцы, ни гром, ни молния, ни всемирный потоп.

Но все-таки где-то глубоко-глубоко в душе молодого княжича нет-вет да и пошевеливалось придавленное последними событиями, но не покоренное до конца молодое самолюбие. Как совсем недавно объезженная, еще вчера дикая и вольная лошадка, оно непокорно взбрыкивало, вскидывалось на дыбки и раздувало горячие ноздри. Я пока только княжич, думал Юмшан, я не могу изменить давно заведенный порядок, поэтому дань, как обычно, будет заплачена, и все будут думать, что это именно обычная дань, и только я один буду знать что это — щедрая плата новгородцам за мое освобождение из гледенского полона.

Придает время, я стану князем, и вот тогда все может измениться. Но чтобы это произошло, надо многое постичь и усвоить, ведь побеждает тот, кто знает и умеет. Сильный враг — лучший учитель, и, конечно же, не случайно судьба так близко свела меня с новгородцами — именно у них я должен учиться. Ну что ж, я буду прилежным учеником, я возьму них все, что только возможно, чтобы потом вернуть долг сторицей и расплатиться сполна за все несчастья, которые чужаки принесли моему народу:

Прошло еще несколько дней, дружина Светобора, наконец, достигла цели своего похода, и, обрадованный князь Отей крепко обнял сына.

Когда улеглась первая радость долгожданной встречи, Юмшан услышал от отца, что два дня назад крепость покинул бий Торымтай со своим отрядном. Узнав о печальиой участи тархана Ямгурчи, булгары потребовали заплатить за привезенное зимой оружие. Князь Отей хотел было предложить забрать это оружие обратно, но вовремя смекнул, что в этом случае бий. Торымтай может заподозрить вогулов в злом умысле.

Деваться было некуда, пришлось отдать все серебряные слитки.

— Твоя мысль оказалась неудачной, — сказал князь Отей, печально глядя на Юмшана. — Конечно, глупо винить тебя, ведь ты просто высказал свою тайную мечту. Молодым свойственно мечтать, это украшает их жизнь: Хотя в последнее время я тоже мечтаю.

— О чем? — спросил Юмшан.

— Я, наверно, просто устал. В последнее время мне частенько хотелось бы стать простым охотником, жить тихо, мирно, отвечать только за себя и своих близких. Когда охотник ошибается, его семья страдает от голода, и не более того. Когда ошибается князь, его народ может исчезнуть с лица земли. Кажется, настал именно такой миг — мой народ может погибнуть, ведь мне нечем заплатить дань, и виноват в этом только я один.

— Если новгородцы перебьют наших людей, то уже никогда больше они не получат вогульской дани, — уверенно сказал Юмшан.

— Ты так думаешь? — спросил князь Отей, заметно приободрившись.

— Подумай сам, зачем заваливать камнями колодец, из которого берешь воду? Светобор — искусный воин и разумный человек, он никогда не пойдет на такую безрассудную глупость. Много дней я был с ним рядом, думаю, что сейчас мы сможем договориться.

— Пусть поможет тебе великий Нуми-Торум, — с надеждой сказал князь Отей.

Юмшан, не откладывая, встретился с новгородским воеводой. Узнав о случившемся, Светобор нахмурился. — Не слишком ли много стало охотников до вогульского серебра? — спросил он, недоверчиво глядя на Юмшана.

— А разве вогулы в этом виноваты? — спокойно отвечал княжич. — Мы много лет платили дань, и никогда никому не приходило в голову изменить сложившийся порядок, тем более нынче, когда отец мой так благодарен вам за мое освобождение. Но у нас действительно ничего нет, вы можете обойти всю вогульскую землю и, уверяю вас, рано или поздно убедитесь в правдивости моих слов. Поверь, Светобор, я благодарен новгородцам даже больше, чем мой отец, и очень хочу помочь. Послушай — булгары отправились в обратный путь два дня назад, На своих тяжелых, грузных лодках они не могли далеко уйти. К тому же отец сказал, что на веслах у них рабы, а рабы ленивы, их плохо кормят, они вымотались, когда шли сюда. Вы на своих легких ушкуях очень быстро догоните их. Под Гледеном я своими глазами видел, как умеют драться великие новгородские воины, особенно когда у них такой славный воевода.

Светобор молча, испытующе смотрел на вогульского княжича.

— Если ты возьмешь, меня с собой, — горячо продолжал Юмшан, — я сделаю для тебя все, что в моих силах. Мне хорошо знакомы здешние места, я знаю живущих здесь людей, в любом таежном уголке у нас с тобой будут преданные помощники. Если же не удастся настичь булгар — вернемся обратно, и тогда делай с нами все, что захочешь.

— Что скажете? — Светобор окинул взглядом бывших при разговоре новгородцев.

— По-моему, малец дело говорит, — высказался шустрый Якуня.

— То дело вилами на воде писано, — угрюмо отозвался мечник Кистень.

— Да-а, — раздумчиво протянул кормщик Тороп. — Вилы в бок или сена клок — как угадаешь?

— Гадай не гадай, — вмешался кормцик Кряж, — иного выхода все равно нет. Можно попробовать.

— Ага, — поддакнул Помело. — .Девка пробовала, дак парня родила.

— Тю, скоморох! — отмахнулся кормщик Торой.

— Я это к тому, — обратился Помело к Светобору, — что пока мы тут пробуем, булгары наше серебришко увозят все дальше и дальше.

— Сколько их? — спросил воевода у Юмшана.

— Отец говорил: сотви три, не считая рабов, — княжич неожиданно для себя прибавил число булгар и тут же понял почему — он вдруг испугался, что Светобор оставит часть своей дружины в крепости.

— Три сотни против наших двух, — задумчиво сказал Светобор, словно взвешивая на невидимых весах две противоборствующие силы.

— Сотня туда, сотня сюда, — Помело небрежно махнул рукой.

— Сдюжим! — браво уверил всех кормщик Кряж.

— Да будет так, и пусть братья Сварожичи, светлый Ярило и могучий Перун, помогут нам! — заключил воевода.

Юмшан пришел проститься с отцам. В глазах его была решимость.

— Я ухожу, — быстро заговорил он тихим голосом, почти шепотом. Постараюсь увести новгородцев как можно дальше от наших мест. А ты уводи наш народ за Большой Камень. Тихо! Жизни нам здесь не будет, надо уходить. А за меня не волнуйся — выкручусь, найду тебя. Оставь верных людей там, где Серебряная тропа через Камень переваливает. На том перевале пусть ждут меня. Не мешкай, отец, веди людей в Сибиир-землю, на Обь-реку, там будет хорошо. Все, прощай!

Предсказание колдуна

Глухие, неясные, неприятные предчувствия томили Выра в последнее время. Жизнь князя северных вотов шла обычным чередом, в положенное время свершались привычные события, все было как всегда, но порою какое-то странное ощущение овладевало его душой. Это было как сновидение наяву казалось, что он крадется по лесной тропе с луком наизготовку, и вот уже виден давно выслеживаемый зверь, и можно стрелять, но в это время сзади слышится шорох. Выр поворачивает голову и с ужасом видит чужую стрелу, пущенную ему прямо в спину, и человека, который ломится сквозь кусты в чащу леса, и человек этот хорошо знаком, но узнать его невозможно, потому что сновидение кончается, и Выр с колотящимся сердцем оказывается в привычном окружении повседневной жизни.

Врожденная скрытность не позволяла ему поделиться с окружающими своей душевной тутой, да и кто из них мог ему помочь? Сын Гырыны, немощный телом и ущербный духом, сам нуждался в помощи. Люльпу, всегда такая веселая и бойкая, в последнее время все чаще становилась задумчивой и отрешенной, временами странная, нездешняя улыбка блуждала по ее чистому прекрасному лицу, девушка подолгу эакрывалась в домашнем святилище или уходила на берег Серебряной реки. Выр понимал — дочь его стала взрослой и стоит на пороге любви.

По собственному опыту он знал, что почти всегда предвкушение счастья слаще и радостнее самого счастья. Так стоит ли омрачать неповторимую радость ожидания первой любви своими стариковскими бедами?

Имелся еще один человек, с которым можно было бы поделиться душевной смутой, и этим человеком был Уктын. Верховный жрец северных вотов знал жизнь, хорошо понимал людей, был умным, внимательным собеседником и всегда охотно помогал Выру. Но после случая на шийлыкских скачках князь не совсем доверял ему. Выра озадачила затея Уктына выдать Люльпу замуж за юзбаши Серкача, хотя поначалу он не:

придал всей этой истории большого значения. Но когда верховный жрец торжественно объявил о том, что наместник великого хана отрекся от своей веры и преклонил колени перед вотскими богами, в душу князя вселилась тревога. Он гнал тревогу прочь и успокаивал себя тем, что именно он, Выр, является хозяином страны вотов, и судьба Люльпу зависит от его решения, а его решение зависит от ее желания. Он готов был выполнить ее желание, каким бы оно ни было, и с нетерпеливым интересом ждал, когда же выяснится имя ее избранника.

Уктын, настаивая на осуществлении своей затеи, может быть, действительно радеет об интересах и выгодах страны вотов, но Выр твердо решил, что последнее слово должно остаться за его дочерью.

А чужая стрела все чаще и чаще летела в его спину. Иногда казалось, что он не успеет вырваться из. объятий ужасного сновидения, острое жало войдет меж его лопаток, и он навсегда останется на призрачной лесной тропе. В одно из таких невыносимо тягостных мгновений князь вспомнил о туно старом колдуне, который жил на Куалын-горе. Его избушка стояла на склоне Малого оврага, поодаль от Бадзым-Куалы и жилищ ее служителей. Вечером того же дня князь навестил бесноватого старика. Напротив низенькой двери росла старая толстая сосна, ее раскидистые узловатые ветви почти полностью закрыли пристанище туно.

Обогнув корявый ствол, Выр протиснулся внутрь.

Туно был стар и немощен, лохмотья одежды в беспорядке свисали с его худого тела. Посреди избушки, прямо на голой земле, мерцали белые угли костра, их неровное сиянье освещало длинное лицо в резких морщинах, одуванчиковый пух седых волос облепил трясущуюся голову.

Выцветшими глазами глянул туно на позднего гостя.

— Ты хорошо сделал, что не зашел к Уктыну, — сказал старик тягучим голосом. — Он рожден на первой ветке как раз над бешеными псами Керемета. Душа его питалась их злобой и вдыхала их смрад. Я рожден на седьмой ветке, рядом с беркутами Инмара, бог ветра Толпери часто отдыхал рядом со мной, от него я многое узнал. Здесь, на эемле, Уктын сильнее меня, но там, на нашей родине, он — никто. Не верь ему, верь мне. Я знаю, зачем ты пришел, мне давно известно твое горе, хотя:

Старик замолчал, неподвижно глядя в переливчатое сиянье углей.

— Скажи, что ты знаешь, — взмолился Вир, опускаясь на колени.

— Я был у золотой кукушки, которая знает судьбу всех живущих, заговорил туно. — Она куковала над чашей, которую я ей принес. Вот эта чаша.

Старик протянул руку куда-то в темноту, за спину, и на дрожащей его ладони появилась плоская глиняная чаша с водой. — Возьми, — туно протянул чашу Выру, — поставь перед собой.

Выр принял чашу, поставил, с опаской посмотрел на окрашенную ровным светом воду. Старик закрыл глаза и долго сидел молча. Казалось, что он дремлет. Но вот губы его шевельнулись, Выр едва разобрал слово:

— Смотри, — прошептал старик.

Выр вгляделся — на розовом зрачке чаши полыхали три огня.

— Что это? — спросил он упавшим, враз охрипшим голосом.

— На первом огне, — тягуче заговорил туно, — сгорит твой явный враг, второй огонь пожрет силу твоего тайного врага, третий огонь — смерть твоя.

Выр охнул и повалился набок. Он не помнил, сколько времени лежал беэ памяти, а когда кончилась ночь души, Выр почувствовал, что губы его шепчут имя дочери.

— Сядь! — приказал старик. — Не бойся чужих стрел, их больше не будет. Живи как жил, золотую кукушку не перекукуешь.

— Что будет с Люльпу? — спросил Выр, почти не слыша своего голоса сквозь бешеный гул сердца.

Старик опять закрыл глаза и замолчал. Выр напряженно вглядывался в поверхность воды.

— Смотри, — прошептал старик. Со дна чаши поднялся и распластался по розовой глади пышный куст шиповника, густо усеянный яркими свежими цветами. Выру показалось, что убогое пристанище туно наполнилось благоуханным ароматом этих прекрасных цветов.

— Что это? — спросил Выр дрогнувшим от счастливого волнения голосом.

— Цветы, шипы и будущие плоды, — молвил туно тягучим голосом. — Любовь, разлука и снова любовь. Жизнь. Все, уходи, я устал.

Зыр выбрался на улицу, прижался щекой к нагретой за день бугристой коре большой сосны. Третий огонь из чаши туно жег его душу, куст шиповника наполнял ее тихой радостью. Выр запрокинул голову, густые сосновые ветви закрывали ночное небо, но он все смотрел вверх, словно пытаясь увидеть на вершине этой сосны золотую кукушку, которая так безжалостно приговорила его и так великодушно утешила.

А за стеной устало горбился старый туно, который давно знал, что золотая кукушка гвездится на вершине совсем другого дерева. Это могучее дерево ушло корнями своими в подземное царство Керемета, владельца страшных цепных псов, прикованных у подножия исполинского ствола. На средних ветвях живут беркуты небесного бога Инмара, они зорко стерегут беспорочную глубь синего неба. Вершина дерева упирается в хрустальный свод небес, и вот там, на самой вершине этого древесного великана, вокруг которого вертится толстый и жирный блин Матери-Земли, живет золотая кукушка. Она знает, что было вчера, что творится сегодня, что свершится завтра.

* * * Со своей непостижимой высоты она видит вогульского князя Отея, который уводит свой народ за Большой Камень, в Сибиир-землю; знает кукушка, что это бегство не убережет вогулов от длинных рук Господина Великого Новгорода.

Она видит вогульского княжича Юмшана, который сопровождает новгородцев в их походе; знает кукушка, что через несколько лет возмужавший сын. вогульского народа сумеет дать отпор хищным чужакам.

Она видит боярского отрока Петрилу, который в далекой Биармии отыскал-таки храм чудского бога Йомалы и томится теперь в плену у биарских колдунов; знает кукушка, что суждено ему потерять несметные сокровища и обрести взамен благословенную свободу.

Видит она старого мечника Невзора, который благополучно добрался до Куакара на Пышме-реке; знает кукушка, что здесь, в отдаленном укромном уголке, соприкоснется он с потаенными глубинами и славными вершинами великого древнего славянства.

Видит она устремленного в погоню за булгарами русского воина Светобора и знает наперед, что эта погоня приведет его в те далекие места, о которых отец его рассказывал в давней легенде, а имя той легенды и тех манящих сказочных мест — Вятшая река:

3 серия

Федька Коновал

То ли в рубашке родился кормщик Федька Коновал, то ли просто повезло на этот раз, но как бы то ни было, удалось ему избегнуть биарского полона. Скорее же всего произошло это потому, что тайный его дозор расположился за пределами Биармии, в булгарских владениях. И биары, не решаясь забредать в земли грозных соседей, вовсе не знали о первом ушкуе петриловой ватаги.

Просидев в засаде положенный срок, коноваловские ратники спустили ушкуй на воду и ходко двинулись вниз по Каме к тому месту, где остался Невзор со своими воинами. Шли открыто, без лишней опаски, и чуть было не нарвались на большую беду. Ладно, что Сенька Шкворень, глазастый, приметливый парень, вовремя углядел вдали черные точки чужих лодок. Тотчас сказал о том кормщику.

Федька, не раздумывая, дернул на себя толстый черень руля, ушкуй рыскнуд в сторону, и вскоре ватажка вместе с легким своим суденышком укрылась в прибрежных кустах, долго ждали, пока чужие поднимутся вверх. Наконец, караван из пяти лодок приблизился.

Большие деревянные посудины, избегая лишней борьбы со стрежневым течением, прижимались к берегу, на котором укрылись новгородцы.

Вскоре первая лодка подошла совсем близко.

— Башки тряпками обмотаны, — шепнул Федька, — в тряпки перья натыканы. Булгары идут…

— На шатрах хоругви зеленые, — добавил кто-то сзади. Точно булгары.

— А гребцы-то у них ленивы, — с веселой укоризной определил кормщик, одобрительно и даже как-то ласково оглядев своих крутоплечих. лютых до весельной работы товарищей.

— Кощеи-полоняники, — объяснил тот же голос сзади. — Вишь, вон нехристь с плеткой? Погоняла ихний…

Сенька Шкворень провожал пристальным взглядом уползающую вверх первую лодку.

— Никак, знакомца углядел? — улыбнулся Федька.

— Правда твоя, — хмуро отвечал Шкворень. — При острове Исады сошелся я с парнем из-под Мурома. Кличут Микулкой. Булгары тятю его и матушку убили, избу сожгли, брата да сестрицу малую в полон забрали.

Вот и пошел он с князем Всеволодом Георгиевичем булгар тех крушить-громить, да, вишь вот, сам на цепь угодил…

— А что тут поделаешь? — понуро отвечал кормщик. — Кабы силы поболе, а так куда мы? Плетью обуха не перешибешь. Да и время дорого.

Безвестно еще, жив ли Невзор со своими…

Он замолчал и отвернулся, словно бы не смогая видеть чужую силу и мощь, которая медленно, но уверенно, по-хозяйски проплывала мимо, неостановимо и бесповоротно стремилась к своей какой-то цели.

Когда пришли к знакомому холму, Невзора и товарищей там не оказалось. Долго искали по берегу, бегали по прибрежной тайге, звали поодиночке, кричали всей ватажкой, но никто не отзывался. Тревога закралась в душу кормщика, товарищи его тоже были невеселы, облако смутной неизвестности повисло над проклятым местом.

Немного успокаивало то, что нигде не видно было следов битвы — ни трупов, ни крови, ни разбросанных стрел и копий, — Я бы на их месте не стал так долго без дела сидеть. — сказал, бодрясь, Мишаня Косой, бывалый, справный ватажник.

— Ну? — не понял кормщик.

— Ушли на промысел да и загулялись в булгарских селеньях — пояснил Мишаня, лихо сверкнув единственным глазом.

— Может быть, — согласился Федька. — Но, с другой стороны, Невзор мужик тертый, порядки наши знает, должен был оставить хотя бы малый дозор.

— Постой! — обрадовался Шкворень. — Когда мы с Петрилой уходили отсюда, были у Невзора передовой и тыльный дозоры.

Посланные вверх и вниз по берегу ратники вернулись ни с чем — ни вверху, ни внизу Невзоровых дозорщиков не было.

— Надо ждать, — вздохнул кормщик.

— Ждать-то, конечно, можно, — вмешался Матвейко Шило, приземистый.

крепкий мужичок с пушистой бородкой, — да пока мы тут щуренков ловим, Петрило иную рыбину на крюк подденет.

— Поддеть-то, может, и подденет, — возразил Коновал, — да без Невзоровой ватаги вряд ли на берег вытащит.

Ждали долго, жалея о каждом прошедшем дне. За это время буйная зелень, пригретая лучами уже по летнему жаркого солнца, затянула могилу на вершине холма, ползучий вьюн опутал тесаный крест, сочная желтизна которого поблекла, располосовалась неглубокими пока трещинками, окуталась тончайшим сероватым налетом…

Невзор не появлялся, не было от него ни слуху, ни духу, ни весточки, ни словечка. Ждать далее была бессмысленно, и кормщик Федька Коновал приказал спускать ушкуй на воду. Вскоре взмахнули разом узкие длинные крылья весел, и легкое суденышко споро побежало вверх по течению, в неведомую биарскую землю, к таящимся там и манящим лихого человека несметным сокровищам.

Будем жить

Василий смахнул из готовой чаши мелкие щепки, придирчиво оглядел работу свою, воткнул топор в сочную плоть бревна и утер пот с лица подолом холщовой рубахи.

— Все, брат Ивашка, пора на отдых, — весело сказал он и ловко спрыгнул на землю.

— Востер ты, воевода, топором махать, — доброзавистливо отозвался Ивашка, молодой парень, работавший на другом конце бревна. — Как ни стараюсь, а все не смогаю угнаться за тобой.

— Ну, верши-оканчивай, — сказал Василий и неспешно побрел к реке, широкая гладь которой была празднично расцвечена прощальными лучами заходящего солнца. Воевода спустился к краю берега, блаженно окунул в прохладную воду истомленные руки, плеснул в потное, соленое лицо полную пригоршню, после чего с удовольствием уселся на мягкую теплую траву. Взгляд его достиг другого берега и на какое-то время невольно задержался на большом черном пятне, кое-где зализанном уже языками неистребимой летней зелени.

Неприятные воспоминания шевельнулись в душе, опять тихонько заныло сердце, он отвернулся и, словно стараясь утешить себя, любовно оглядел возвышающийся поодаль новый бревенчатый сруб, с которого как раз в это время спрыгивал Ивашка. Сруб был хорош, но сквозь ладную вязь свежерубленных венцов глянули на Василия Нырка суровые глаза молодого новгородского ушкуйника, разбившего рать, спалившего город, с позором прогнавшего гледенского воеводу от этой земли.

Василий вспомнил, как шел он прочь, как понуро плелись за ним Ивашка и Никодим. Все трое молчали, тихо было на земле, только трещал догорающий пожар да где-то далеко за спиной выли по-звериному обезумевшие гледенские бабы. А в душе воеводы трещал и выл иной пожар — пожар нестерпимой обиды, бессильной ярости и неистребимой ненависти. Ему хотелось как можно скорее добраться до стольного Владимира, испросить у великого князя войска, догнать новгородцев и бить, крушить, рубить и топтать, пока последний супостат не рухнет у ног его бездыханным.

Василий вспомнил, как, уходя тогда от страшного места, он остановился вдруг так неожиданно, что шедший следом Никодим боднул его опущенной головой в спину. Ничего не сказал Никодим, мужик смирный и молчаливый, а воевода как-то разом понял, что не сможет он встать пред светлые очи Всеволода Георгиевича. Не потому, что боязно, а потому, что стыдно:

Восемь лет назад, посылая дружину в земли полночные, наказал великий князь поставить город в устье Юга-реки.

— Не для себя бьюсь-хлопаюсь, воевода, — говорил он Василию в доверительной беседе с глазу на глаз, — Надобно нам державу крепить, дабы не постигла ее участь Руси полуденной. Братец мой убиенный душою расцветал и отдыхал сердцем в своем Боголюбове, а все ж таки по старой памяти на Киев зарился. Мне же любы земли полночные, ими крепиться и прочиться будет держава наша. Заодно и новгородцев укоротить не мешало бы, а то разжились, как вши в коросте, никакого с ними сладу… Допрежь всего поставишь градец малый в устье Юга-реки, застолбишь местечко невеликое. А местечко то хоть и мало, да дорого, все тамошние пути через него проходят. На новгородцев не наскакивай, пусть себе гуляют… пока что. Главное твое дело обжиться, укрепиться, корешки пустить. А уж потом… Может, десять дет пройдет, может, двадцать, тогда только можно будет подумать о двинских угодьях и пределах югорских. Прощу тебя, воевода. — не спеши! Поспешишь, говорят, людей насмешишь, но коли ты поторопишься — не до смеху будет, уж я-то знаю шильников новгородских. Живи себе тихонько да думай о том времени, когда земля низовская прирастится тамошними полночными царствами, а ты станешь их хозяином и верным моим товарищем. Подумай сам, какая держава великая у нас с тобой получится. Такую державу никаким половцам, никаким нурманам не одолеть. Помни об этом и не спеши! Один шаг неверный и рухнет все, и опять нам сызнова начинать, а мы ведь не вечные…

Сделал воевода все, как было велено. Все — да не все… Семь лет терпел, на восьмой не вытерпел, взбрыкнул самовольно, в силу свою уверовав, и сбылись слова великого князя, в одночасье рухнуло все, что так долго ладилось и устраивалось.

Но что же делать, куда деваться теперь, к кому обратиться за помощью? Чуя вину свою и палящий стыд, не видя дороги, брел воевода бесцельно по лесной тропе, а следом шли его уцелевшие товарищи.

Большим зеленым оком глянуло на Василия озимое поле, которое когда-то всем городом разрабатывали на лесной поляне, вырубали кусты, корчевали коренья, каждый год пахали, сеяли, с любовью и надеждой заборанивали в землю драгоценное зерно. Здесь, на краю этого поля, воевода остановился и крепко задумался. Придет месяц серпень, думал он тогда, настанет пора жать золотые колосья, вязать снопы, свозить их на гумно, молотить… Кто сделает эту работу, кто выполнит извечную радостную обязанность землероба? Люди его города лежат там, на берегу, побитые, порубленные, иные навеки сгинули в речных глубинах, осиротевшие бабы разбредутся по белу свету, а он, воевода, хозяин, в чьей власти было не допустить черной беды, бросит и этих несчастных женщин, и их несхороненных мужей и братьев, и это поле? Оно, не подозревая об участи своих прежних радетелей, выметнет в небо мирные пики колосьев, выпестует тугие зерна, вырастит хлеб, как испокон века назначено Матерью-Природой… Разве может хлеб расти просто так, ни для кого?

Он оглядел своих товарищей. Ивашка востер, да больно молод, неопытен. А вот Никодим — молчаливый, неприметный, но бывалый, хожалый и езжалый пожалуй сгодится. Воевода снял с пальца перстень с печаткой, давний подарок Всеволода Георгиевича, и решительно протянул Никодиму.

— Пойдешь во Владимир, поклонишься великому князю, поведаешь о нашем горе, скажешь, что воевода Христом-Богом просит немешкотно помощи, ждет ратников — хотя бы малое число… Исполнишь ли?

Никодим кивнул, сунул перстень за пазуху и, низко поклонившись, хотел было тут же двинуться в путь.

— Обожди, — остановил его воевода. — Дело важное и даже опасное.

Неведомо, свидимся ли еще. Надеюсь на Божий промысел и удачу твою, и на том дай обнять тебя…

Он прижал к себе Никодима, глянул в близкие спокойные глаза.

— Исполнишь ли? — спросил шепотом.

— Исполню, — выдохнул Никодим.

— А мы что же? — растерянно сказал Ивашка, когда гледенский гонец скрылся в чаще леса.

— Будем жить, — отвечал воевода.

Собравшись вместе — два мужика да полтора десятка баб — до глубокой ночи молча хоронили убитых.

На следующий день воевода объявил, что задумал он в память убиенных гледенцев построить новый город — лучше прежнего. Спросил, есть ли охотники помочь.

— А куда мы пойдем? — заговорила старуха, у которой новгородцы убили сына. — Кто за могилками приглядит?

Остальные молча согласились.

Долго искали место, ходили и выше, и дальше, но где бы ни останавливались — всюду сквозило, гарью и гибелью. Наконец, но общему желанию и согласию новый город решено было строить на другом березу Сухоны.

— Перво-наперво возведем церковь, — воодушевленно говорил воевода.

— Потом избы срубим. Пока это делаем — глядишь, рать низовская подтянется, будет кому в тех избах жить, будет кому стены городить, башни угловые ладить. Будем жить, милые вы мои, будем жить!

Как сказал, так и вышло. Худо-бедно — жили, работали много и маятно, работой той горюшко избывали. Валили лес, своей да бабьей силой вытаскивали его на высокий берег, шкурили бревна… Порой думал Василий надо ли, стоит ли? Но когда лег на крепкие опоры закладной венец будущего храма, понял — надо, стоит, а иначе и жить незачем…

…Подошел Ивашка, забрел по колена в воду, умылся.

— Женщины кличут вечерять, — сказал усталым голосом в начал неспешно утираться подолом рубахи.

— Хорошее дело, — весело одобрил воевода. Голодным-то, сказывают, медведь не пляшет. Пошли.

Кытлым и Юма

Молодой охотник Кытлым долго искал добычи, но удача в этот день, отвернулась от него. Усталый и недовольный, остановился перевести дух. И в это самое время из кустов послышался шорох. Кытлым даже не успел ни о чем подумать, как руки его словно бы сами собой натянули лук, и тотчас свистнула пущенная наугад стрела.

Когда Кытлым осторожно раздвинул густые ветви, ужас вошел в его сердце — стрела пронзила и насмерть убила змею. Скрывать свое преступление было бессмысленно, он принес убитую змею к храму Йомалы, положил ее у ног главного жреца Суксуна и низко склонил повинную голову.

Главный жрец Суксун побледнел и долго не мог произнести ни слова.

— Ты, человек рода Голубой Змеи, — заговорил он наконец, — убил покровительницу своих сородичей. Почему?

Кытлым упал на колени и сбивчиво рассказал, как все произошло.

— Это все равно, — сурово молвил Суксун. — Убить общую праматерь то же самое, что убить собственную мать. Ты заслуживаешь большого наказания.

По знаку главного жреца плачущего Кытлыма схватили и заперли в пустом и темном храмовом пристрое. Молодой охотник рухнул на землю и в страшном унынии пролежал до вечера. Он слышал, как к храму пришли люди его рода, они возбужденно и горестно переговаривались между собой. Открылась дверь, воины вывели Кытлыма на улицу и втащили его на высокое крыльцо храма.

Посреди крыльца была расстелена драгоценная материя, привезенная со знаменитого рынка Ага-Базар в Булгар-Кала. На материи стояла древняя золотая чаша, на дне которой распласталась убитая Кытлымом змея.

Один из жрецов печально рассказал собравшимся о том, что и так уже было всем известно — охотник Кытлым убил праматерь и покровительницу рода Голубой Змеи. После этого к краю материи подошел жрец Нырб.

Трижды поклонившись, он объяснил убитой змее, что молодой охотник лишил ее жизни не по злому умыслу, что произошло это случайно, по ошибке, не нарочно. От имени людей рода, от имени всех живущих биаров он просил у нее прощения и уверял, что убийца будет сурово наказан.

С высоты крыльца Кытлым видел стоявших в толпе своих родителей, отец опустил голову, мать горько плакала, ее пыталась утешить Юма, возлюбленная Кытлыма, на которой он собирался жениться этой осенью.

По древнему обычаю, каждый человек рода сломил выбранную им ветку, Кыглыма поставили на колени спиной к толпе, и наказание началось.

Длинная вереница людей потянулась к крыльцу храма, каждый родич, поднявшись по ступеням, ударял своей веткой по обнаженной спине провинившегося. Кытлыма наказывал весь род, и молодой охотник не имел права видеть и знать, кто именно бьет его в это мгновенье, чтоб не затаить обиду на отдельного человека. Только но силе удара мог он предположить, кто за спиной его — друг или недруг.

— Ты видишь, праматерь, как люди рода, которому ты дала жизнь, мстят твоему обидчику, — говорил жрец Нырб. — Они очень сильно бьют Кытлыма и надеются, что ты не будешь на них гневаться.

Как раз в это время к исцарапанной колючими ветками, кровоточащей спине молодого охотника легонько прикоснулся нежный побег какого-то лиственного деревца.

— Я с тобой, — услышал Кытлым чей-то шепот в узнал Юму.

— Проходи! Проходи! — гневно крикнул главный жрец.

Исхлестанного Кытлыма втащили обратно в храмовый пристрой и снова заперли. Лежа на животе у стены, он слышал, как с песнями и молитвами змея была торжественно похоронена, в жертву ей принесли священного быка, на внутренностях которого гадал сам главный жрец Суксун. Окончив гаданье, он объявил, что праматерь не простила своего убийцу, и поэтому всех биаров ждут большие несчастья.

— Вы знаете, — говорил Суксуа, — что через семь лун здесь соберутся люди всех ближних и дальних биарских селений, чтоб отпраздновать Великий День Йомалы. Тогда будем решать судьбу Кытлыма.

Кытлыму не удалось уснуть в эту страшную ночь. Но не полыхающая огнем спина, не голод и не жажда были тому причиной. Как только он закрывал глаза, тотчас виделась ему убитая змея, которая сразу же начинала расти, расширяться до огромных размеров и удлиняться до бесконечности. И вот уже из далекого далека, из-за синих холмов, из-за темных лесов неспешно ползло ее ожившее тело; серебристо-голубое и постоянно изменяющееся, оно лениво извивалось между обрывами, шуршало галькой, перекатывало коряги, перемывало желтые пески, сверкало на солнце золотой чешуей волн и мелкой ряби:

Кытлым в ужасе открывал глаза и испуганно вглядывался в непроглядную темень.

— Прости меня. Большая река, — горячим шепотом умолял он. — Прости и поверь, что я не хотел убивать одну из твоих любимых дочерей. Разве я мог нарочно лишить жизни покровительницу своего рода? Разве я мог по злому умыслу причинить горе тебе, которая кормит в оберегает всех живущих биаров? Не мог, это вышло случайно. Поверь, Голубая Змея, я готов принять любое наказание — убей меня, как я убил твою дочь, только на гневайся на моих сородичей, прости всех живущих биаров, не делай им зла, не губи людей моей земли…

Глухой предрассветной порой он услышал негромкий стук в стену.

— Кто здесь? — спросил шепотом.

— Это я, Юма. — послышалось в ответ.

— 3ачем ты пришла? — спросил он недовольно. — Мою семью постигло несчастье. Если жрецы узнают, что ты приходила ко мне, твоей семье тоже будет плохо.

— Не бойся? — ободрила его девушка. — Дозорный спит под дверью, никто ничего не узнает.

— Уходи! — потребовал Кытлым.

— Не гони меня, — попросила Юма. — Мне нужно сказать тебе о многом.

Я пробралась в храм и подслушала разговор жрецов. Ты знаешь, что убийство праматери давно уже не карается смертью. Но главный жрец Суксун настаивает именно на этом — он хочет, чтоб тебя скормили Большой Реке.

— Я согласен с Суксуном, — мрачно сказал Кытлым.

— Не спеши, выслушай. Ты знаешь, что гаданье на внутренностях священного быка проводит жрец Нырб. В этот раз гадал сам Суксун. Во время разговора в храме жрец Нырб заявил, что Суксун неправильно истолковал изменение цвета и запаха. Проще говоря, он обвинил главного жреца в обмане.

— Почему он не сказал это людям нашего рода? — недоверчиво спросил Кытлым.

— Жрецы не ссорятся в присутствии народа, — отвечала Юма, — иначе власть их может пошатнуться.

— О чем бы ни говорило гаданье, я все же убил нашу праматерь.

— Но ты сделал это случайно. Соглашаясь же с Суксуном, ты признаешь свой злой умысел. Признанье в злом умысле против Голубой Змеи может принести биарам более страшные несчастья.

Кытлым помолчал, обдумывав слова Юмы.

— Разве Суксун не понимает этого? — спросил он растерянно.

— Я никогда не говорила тебе… Не хотела омрачать нашей любви…

Она помолчала, собираясь с духом.

— Сын главного жреца Чермоз неслолько раз предлагал мне стать его женой. Он богатый, знатный, все его боятся, но, поверь, что он противен мне, я люблю только тебя.

— Чермоз… — чуть слышно прошептал Кытлым.

— Недавно Суксун сказал, что мое упорство бессмысленно, и рано или поздно я стану женой Чермоза. Я засмеялась в ответ, а он сказал, что очень часто смех маленьких людей оборачивается их большими слезами.

— Жрецы не допустят несправедливости, — не очень уверенно сказал Кытлым.

— Они боятся Суксуна, — горячо возразила Юма, — Ему подвластно все, и он не остановится, пока не добьется своего. Сердце мое говорит, что это он все подстроил! Он затуманил твой разум, он заколдовал твою стрелу. Он погубит тебя, Кытлым, а меня отдаст Чермозу…

Она горестно, безутешно заплакала, а Кытлым, стиснув зубы. припал к стене — но что он мог сделать?

— Ты должен бежать, — заговорила Юма, немного успокоившись. — Я помогу тебе, и мы вдвоем покинем страну биаров.

Кытлым молчал, опасаясь, что девушка снова заплачет.

— Уйдем на Вотскую реку, в Весьякар или еще дальше, воты мирные и добрые, нас примут. Отец мой бывал в их стране, он много рассказывал, от него я знаю дорогу…

— И все биары будут считать Кытлыма трусом? — не выдержал он.

— А разве лучше быть врагом? — не сдавалась Юма. — Если ты останешься, тебя скормят Большой реке, как заклятого недруга всех биаров.

— Не знаю, что тебе ответить, — честно признался Кытлым.

— Тихо! — предупредила девушка. — Кто-то идет сюда. Прощай — до завтра…

Проснувшийся дозорный, зевая и бормоча что-то под нос, обходил храм.

Добравшись до пристроя, он едва не наткнулся на другого дозорного, мирно спавшего под дверью:

— Эй, приятель, — проворчал первый, помахав факелом над лицом спящего, — твое счастье, что я не Суксун.

Утром следующего дня Юма пришла к Кытлыму.

— Жрец Нырб позволил покормить тебя, — сказала она, входя в храмовый пристрой. Когда пленник поел, она смазала его спину снадобьем, приготовленным матерью Кытлыма. Сразу стало намного легче, он улыбнулся и обнял Юму. Девушка в ответ тоже улыбнулась и доверчиво прижалась к своему возлюбленному.

— К вечеру ты будешь здоров, — пообещала она, — Ты должен быть здоров, ведь нам с тобой предстоит трудное и опасное путешествие.

— Я не собираюсь бежать. — Кытлым помрачнел и отстранился от Юмы. Уходи!

Побег

Когда солнце перевалило за полдень, у жилища Чермоза спешился усталый всадник. Чермоз поспешно вышел на улицу и глянул на прибывшего нетерпеливым взглядом. Гонец низко поклонился и сказал несколько слов. Вскоре Чермоз был в храме.

— Твой приказ выполнен, — сказал он Суксуну. — Чужаки, захваченные моими воинами в разных местах, собраны теперь на Большой поляне. Их вожак тоже там.

— Молодец, сын, — сказал главный жрец.. — Древний храм Старой Биармии был ограблен нурманами только потому, что у тогдашних жрецов не были такого помощника и защитника, как ты. Я горжусь тобой, Чермоз, и точно знаю, что когда-нибудь ты займешь мое место.

— Благодарю, отец, — Чермоз поклонился, молодое его лицо порозовело от удовольствия.

— Много дней ты зорко стерег наших непрошеных гостей, — вновь заговорил Суксун, — настала пора показать их биарам. Действуй!

Кытлым услышал, как у храма началась какая-то суматоха, послышался глухой конский топот, который вскоре удалился и затих в лесных чащах закатной стороны. Сразу после этого у храма собрались ближние биары — люди рода Голубой Змеи. Сквозь шелест листвы был слышен испуганный шепот сородичей, которые что-то взволнованно обсуждали.

— Я говорил! — раздался торжествующе-гневный голос Суксуна. — Я предупреждал, что биаров ждут большие несчастья? Я не ошибся — чужие пришли на нашу землю. Это не купцы из дальних краев, не соседи наши булгары или вогулы, которые с миром проплывают по Большой реке. Это чужаки, замыслившие зла против биаров. Такое уже было много-много лет назад, когда предки наши жили в холодных, но богатых землях полночной стороны. Вот так же пришли чужие и ограбили храм нашего бога Йомалы. После этого Старая Биармия рассыпалась. Но великий Йомала не дал ей погибнуть. Здесь, на берегах Большой Реки, был построен новый храм, а вокруг него возникла новая, Великая Биармия.

Разве плохо жили мы с вами? Но нечестивец Кытлым убил покровительницу рода, любимую дочь Голубой Змеи, и Голубая Змея прогневалась на всех биаров. Поэтому пришли чужие люди. Узнав об этом, мой сын Чермоз отправился на битву с ними, и я знаю, что. он не пожалеет своей молодой жизни ради спасения храма и всей страны биаров. Я верю, что он победит, но его победы мало для воцарения мира и спокойствия на этой земле. Мы должны по-настоящему наказать виновника наших несчастий. Скажите, какой участи заслуживает Кытлым из рода Голубой Змеи?

Толпа взбудораженно загудела, и в этом гомоне и гуле нельзя было разобрать ни олова.

— Правильно! — одобрительно крикнул главный жрец. — Я полностью согласен с вами. Только смертью он сможет искупить вину свою перед биарами, перед Голубой Змеей и великим Йомалой. Мы принесем его в жертву Большой Реке, и наши боги вернут нам свою милость.

— Обычай запрещает приносить в жертву людей, — вмешался жрец Нырб.

Суксун гневно сверкнул глазами.

— Ты нарушаешь обычай единства выходящих к народу жрецов, — оказал он тихо, но с такой яростью, что Нырбу стало не по себе. — Мне непонятно, зачем ты это делаешь. Но раз ты по непонятной причине нарушаешь один обычай, я нарушу другой, и сделаю это ради счастья всех биаров.

Нырб, опустив голову, молчал.

— Ты прав, Суксун: — прошептал Кытлым и горько заплакал. Вечером привели чужаков.

— Вот этот, — говорил Чермоз, показывая на лежащего человека с окровавленным лицом, — их предводитель. По дороге он начал что-то говорить, похоже, подговаривал их на побег или бунт. Мне пришлось заставить его замолчать. Правда, после этого он не смог идти. Не тащить же нам эту падаль: Пришлось развязать тех двоих, чтобы они волокли своего глупого повелителя. Но мои люди не спускали с них глаз!

— Молодец! — похвалил Суксун. — Вижу, им отсюда не вырваться. Но все же, думаю, главаря надо поместить отдельно. Порою не знаешь, чего ждать от своих, а от чужих тем более:

И отдал приказания воинам.

— Ты решил поместить главаря чужаков вместе с Кытлымом? — Удивленно спросил Чермоз.

— Да! — решительно ответил главный жрец. — Если кто-то в темноте ненароком придушит убийцу священной змеи: у нас будет гораздо меньше хлопот.

— Понимаю, — Чермоз одобрительно кивнул головой. — Значит, тех двоих можно не связывать:

Николка Семихвост и Васька Бессол, подхватив избитого Петрилу, втащили его в храмовый пристрой, и тотчас дверь за ними захлопнулась. Остальных ватажников биары загнали в огромный сарай, где с осени хранился корм для священных быков. К началу лета сарай был почти пуст, только в дальнем углу горбилась небольшая охапка слежавшегося сена.

Васька первым делом начал распутывать узлы на руках воеводы, а Николка немешкотно отправился исследовать темницу. Сделав несколько осторожных шагов вдоль стены, он внезапно получил довольно ощутимый удар в лоб, вскринул, отшатнулся, а потом, зажмурив глаза, бросился вперед, и через несколько мгновений отчаянной борьбы крепкие его пальцы сжалясь на горле невидимого в темноте человека. Тот захрипел, забился всем телом, пытаясь вырваться из железных объятий ватажника.

— Ты чего дерешься? — спросил Николка укоризненно, ослабив, однако, хватку. — Больно же, дурья твоя голова:

Мирная речь немного успокоила невидимого человека, а может, понял, что силой не одолеть ему незнакомых сополоняников.

— Кто там? — опросил из темноты Васька.

— Похоже, тать здешний под запором томится, — отвечал догадливый Николка. — Тебя как кличут, дурья твоя голова?

Человек молчал.

— Да оставь ты его, — сказал Васька. — Места всем хватит. Лучше помоги воеводу устроить поудобнее.

Ночью снова пришла Юма.

— Эй? — Позвала она тихонько.

— Я здесь, — отозвался Кытлым.

— Ты готов? — спросила она.

— Я на собираюсь бежать. Суксун прав — моя вина стоит смерти.

— Согласие с лукавым жрецом подтверждает твой умысел против Голубой Змеи. Твое упрямство породило наше несчастье, из-за твоего глупого упорства пришли чужие люди.

— Уходи! — рассердился Кытлым.

Николка Семихвост толкнул в бок Ваську, тот, всхрапнув, проснулся, осторожно потрогал спящего воеводу, поправил тряпье в его изголовье.

— Лопочут чего-то, — шепнул Николка.

— Спи, не наше дело, — ответил Васька и повернулся на другой бок.

Николка, однако, жадно вслушивался в звуки ночи.

— Уйдем отсюда, — умолял Юма. — Я приготовила лошадей и еду.

Доберемся до Большой Реки, и пусть она испытает тебя. Я сама крепко свяжу твои руки и ноги, сама столкну тебя с берега. Если ты виновен Большая Река примет жертву, если невиновен — вернемся обратно, ведь тебе нечего будет бояться. Тогда и я буду спокойно жить и уверенно смотреть в наше будущее.

Кытлым долго молчал.

— Как же выведешь меня? — спросил он наконец. — Из-за чужаков стража моя усилена.

— Да, вчера был только один, он спал, как дитя, стоило только перешагнуть: — Юма вздохнула, жалея об упущенной возможности. — Сегодня будет груднее. Да еще эти чужаки. Что они делают?

— Они спят, — сказал он уверенно.

— Ты сможешь пробраться к двери, не разбудив их?

— Да. Я хорошо знаю свою темницу.

— Тогда жди у выхода. А я уже все придумала и приготовила. Знала, что ты согласишься. А если мы с тобой в согласии — все будет хорошо.

Скоро Большая Река вынесет тебя на берег, и все узнают, что Кытлым из рода Голубой Змеи невиновен.

Ватажники лежали неподалеку от входа, и Николка слышал, как за дверью, негромко и лениво переговаривались стражники. Голосов было три, четвертый воин, похоже, спал и тихонько при этом посапывал. А вдоль противоположной длинной стенки темницы — Николка тоже это слышал — осторожно пробирался невидимый человек. Никак, драчун бежать собрался, подумал ватажник и усмехнулся. Видать, востер парень, да только как тут сбежишь? С другой стороны, не зря же он лопотал о чем-то со своей: женкой? зазнобой? да кто их разберет:

Улавливая тишайшее шорохи, Николка определил, что сополоняник их шел уже вдоль короткой стены. Вот он добрался до двери и затаился, дыша осторожно и сдержанно в трех шагах от ватажников.

Юма, дочь охотника, выросшая в тайге, не боялась темноты и умела ходить неслышно. Для верности сделав изрядную петлю по лесным зарослям, она пробралась к дальней, обращенной к лесу стене сенного сарая. Чужие спали, из-за стены были слышны сонные вскрики и стоны, храп и сопенье множества людей. За углом переговаривались недремлющие дозорщики.

Она неторопливо разложила принесенные с собой сухие ветки, перемешанные с большими лоскутами бересты, несколько мгновений подержала в ладонях горячий горшочек с углями. Кытлым не виноват, поэтому я должна спасти его, подумала девушка и медленно повернула горшочек мерцающим зевом вниз:

Кыглым и Николка одновременно услышали, как где-то неподалеку сполыхнулся приглушенный крик множества глоток, как всполошились за дверью стражники, послышался топот, удаляющийся в сторону растущего крика, через несколько мгновений — глухой удар и стон поверженного.

сразу после этого — обиженный плач отодвигаемого запора и сердитый скрип отворяемой двери.

— Айда! — шепнула Юма, но Кытлым не двигался — железные руки чужака сжали его в железных объятьях.

— Васька? — позвал Николка. — Тащи воеводу — уходим!

— Я остаюсь, — послышался спокойный голое Петрилы. — Негоже воеводе бросать своих воинов. А ты беги. найди Невзора, может, еще успеете:

— Успеем, будь уверен. Пошли, Васька!

— А кто за хворым приглядит? — так же спокойно спросил из темноты Васька. — Засов задвинь, чтоб дольше не хватились.

— Прощайте, братцы, не доминайте лихом!

— С Богом! — напутствовал воевода.

Пожар не успел разыграться, биары быстро раскидали горящие ветки, залили водой дымящуюся стену сарая, пинками и подзатыльниками успокоили полоняников. Когда улегся переполох, к храму прибежал Суксун в сопровождении сына.

— Кто? — гневно спросил главный жрец.

— Все хорошо, — пытался успокоить его один из воинов. — Огонь погасили, запоры на месте.

— А это что? — Суксун указал на скорчившегося у дверей пристроя воина, который, схватившись руками за голову, тихонько стонал.

— Откройте! — потребовал Суксун. Открыли дверь, осветили темницу факелами — двое полоняников мирно спали, но третий чужак и нечестивец Кытлым исчезли.

— Кто тебя ударил? — Чермоз хорошенько встряхнул увечного дозорщика, тот застонал, но сказать ничего не смог.

— Кто тебя ударил? — допытывался Чермоз.

А Суксун внимательно смотрел на лежащую неподалеку толстую палку.

— Тихо! — крикнул главный жрец. — Всем молчать!

Суксун опустился на колени, закрыл глаза и замер. Вскоре воинам показалось, что главный жрец уснул, а через несколько мгновений любой из них мог бы поклясться, что посланец великого Йомалы на земле вовсе умер, и тело его превратилось в холодный камень.

Но нет! Правая рука Суксуна шевельнулась, двинулась с места и медленно зависла над лежащей на земле палкой.

— Юма: — с удивлением и пробудившейся ненавистью произнес главный жрец. — Юма. Кони. Где? Там: Нет! Туда: Они скачут гуда:

Суксун очнулся, открыл глаза и с недоумением оглядел окружавших его воинов.

— Ах, да! — он окончательно пришел в себя и выпрямился в полный рост. Чермоз! Они скачут к Большой Реке.

— Не уйдут! — пообещал Чермоз, и вскоре конный отряд воинов устремился в погоню:

Не зная дороги, Николка решил не отставать от бывшего своего сополоняника и его освободительницы. Но когда она привела беглецов к тому месту, где были спрятаны две лошади, ватажник понял, что за конными ему не угнаться. Не долго думая, он запрыгнул на одну из лошадей, и его спутникам ничего не оставалось, как вдвоем забраться на другую.

— Не сердись на него, — оказала Юма, удобно устроившись в объятьях Кытлыма. — Он задвинул засов обратно, а это значит, что нас не скоро хватятся.

Спасенный Куакар

Когда-то племена южных вотов, которые зовут себя калмезами, занимали обширные пространства в междуречье Камы и Серебряной реки. С закатной стороны их владения почти достигали Кашана — одного из городов Великой Булгарии. Булгары называли соседей арами, а их земли, лежавшие поблизости от Какала — Арским полем. В те благословенные времена Куакар — священный город калмезов — находился в самой средине их необозримых земель.

Но шло время, и под натиском воинственных чирмишей калмезский народ вынужден был отступать в восхожую сторону. Князья и верховные жрецы калмезов обращались с жалобами к великим ханам, но булгареких властителей не трогали беды одного из множества подвластных им народов.

Когда хозяином куакарской Бадзым Куалы стал жрец Кылт, священный город калмезов стоял уже у самой границы с землями беспокойных чирмишских соседей. Нынешней весной куакарский князь Седмурш, измученный постоянными набегами, предложил верховному жрецу перенести Куакар в более тихое и безопасное место где-нибудь на берегах Калмез-реки. Кылт не принял предложение князя — добровольное отступление могло быть истолковано народом так, будто Инмар, Шундыр и прочие вотские боги отвернулись от калмезов и не хотят или не могут защитить их. Собственноручное сожжение Бадзым Куалы есть добровольное разрушение веры, а без веры нет народа.

Князь настаивал: любой ближайший набег чирмишей может привести к падению города, к захвату и осквернению главного святилища калмезов, а это еще хуже. Кылт медлил, надеясь на лучшее, но лучшее не случилось. Напротив, в один из весенних дней прискакавший с закатной стороны гонец сообщил, что на город движется большое чирмишское войско.

Князь Седмурш собрал своих воинов, вооружил всех пахарей, рыбаков, охотников и бортников, рядом с мужьями и братьями встали калмезские женщины. Когда куакарское войско вышло в поле за городом, вдали шевелилась уже большая туча пыли.

Я предвидел это, думал князь Седмурш, сидя в седле лучшего своего коня. Я предупреждал и склонял упрямца к разумному шагу. Послушай он меня, чирмишам досталось бы безжизненное пепелище, а наша святыня и наши люди были бы спасены…

Все это он хотел высказать Кылту, но верховного жреца не было рядом.

А чирмиши тем временем приблизились, их было так много, что князю стало страшно. Кылт все не появлялся. Неужели он струсил, думал с горечью князь, неужели бросил город и спасается в одиночку?

А чирмиши подошли совсем близко и встали против куакарского войска.

Теперь можно было разглядеть их решительные лица с широко посаженными глазами, в которых, казалось, не было ничего, кроме желания битвы и жажды крови. Уже предводитель их начал медленно поднимать руку, чтобы направить своих воинов в бой:

И тут появился Кылт: Он был не одан — рядом, опираясь привычно о длинный посох, шел неспешно вождь дзючей Доброслав. Он был стар, но крепок, седая борода укрывала его могучую грудь, грива густых и таких же седых волос клубилась над широкими лопатками. Вот он склонился к низкорослому Кылту и что-то сказал ему. Верховный жрец калмезов согласно кивнул и направился к князю Седмуршу:

Дзючи уже несколько лет жили неподалеку от Куакара в небольшом селении на берегу Пышмы-реки. Они были хорошими соседями, мирно пахали землю, сеяли хлеб, разводили скот, охотились, бортничали и ловили рыбу. Их гончары лепили и обжигали красивую и прочную посуду, которая славилась далеко вокруг, вплоть до берегов Калмез-реки. Их кузнецы ковали серпы и плуги. служившие намного дольше калмезских, а подкованные ими лошади тянули вдвое больше поклажи. За работой дзючи пели такие прекрасные песни, что хотелось слушать их вечно.

Казалось, что именно эти песни, смешиваясь с размоченной глиной и раскаленным металлом, делают горшки такими звонкими, а топоры и лопаты такими прочными и долговечными. А когда в праздник кто-нибудь из них начинал бряцать на удивительном рукотворном дупле с натянутыми поющими жилами — ноги сами пускались в пляс, хотелось еще сильнее любить всех, кто был близко и не близко, и еще искреннее благодарить великого Инмара и сына его Шундыра, которого дзючи звали веселым именем Ярило, — за дарованный ими мир и прекрасную жизнь в этом мире.

Мудрый вождь дзючей Доброслав искусно лечил больных, не разбирая при этом ни своих, ни чужих. Лесные и полевые травы слушались его и отдавали недужным всю свою живительную силу. Он окунал новорожденных в лохань с водой, где кузнец закаляет раскаленное железо, и дети после этого росли крепкими, как это железо, и веселыми, как присказка кузнеца. Если же откуда-то издали приносили хворое, немощное, неудачно рожденное чадо, Доброслав укладывал его в печь на теплую золу, а обратно доставал сквозь большое хлебное кольцо, которое дзючи звали смешным словом колач. Малыш рождался заново, а зола-Огонь, круг-Солнце и хлеб-Земля делали его здоровым.

Доброслав помогал всем, но решений своих, даже неоспоримо верных, никому не навязывал, — властью своей пользовался осторожно, в чужие дела не вмешивался, без зова ни к кому не являлся. Но в этот день он изменил своему правилу. С утра старца одолевали нехорошие предчувствия. Привычные дела и разговоры не могли отвлечь его от смуты, наседавшей на обеспокоенное сердце. И тогда Доброслав отправился в Куакар. В половине недлинного пути встретился ему испуганный Кылт. Он был так взволнован, что не мог положиться на гонца и сам отправился в селение дзючей. Успокоив калмеза словом и взглядом, Доброслав продолжил свой путь и вскоре вышел к тому месту, где стояли друг против друга два очень неравных числом войска.

Издали заметив приметного старца, предводитель чирмишей остановил движение властной руки и с любопытством стал ожидать его приближения. Главный чирмишский воин не сомневался в своей победе и решил растянуть удовольствие, еще более подсластить его неожиданным развлечением. Сейчас старик начнет умолять о пощаде, предлагать какой-то жалкий выкуп: Можно и поторговаться для вида, можно притворно разжалобиться, как бы поддавшись на уговоры, и даже — это забавнее всего — дать приказ об отступлении, а потом, лихо развернувшись, на полном скаку смять и этого несуразного деда, и это разношерстное, вооруженное топорами и вилами войско, и этот плохо устроенный, почти неукрепленный город:

Добролав приблизился и решительно воткнул посох прямо перед конем предводителя чирмишей.

— Ты не тронешь город, — сказал он спокойно и уверенно. Речь его на чирмишском языке была не очень правильной, но воин все понял и громко расхохотался.

— Почему же? — спросил он, просмеявшись и вытирая согнутым пальцем выжатую смехом слезинку.

— Эта земля принадлежит калмезам, — напомнил Доброслав.

— Но ты не калмез, я слышал это от многих. Ты тоже чужой в здешних краях.

— Я пришел сюда с миром, и эта земля приняла меня, я врос в нее, как этот посох, мои боги подружились вотскими богами, мои люди стали братьями калмезов.

— Я не боюсь ни твоих людей, ни твоих богов, — крикнул чирмиш. — Прочь с дороги!

— Ты пришел с мечом, незванно и непрошенно, за твоей спиной огромная сила. но, клянусь Перуном, твой конь не сможет обойти моего посоха.

— Мой конь ходит прямо, — чирмиш снова засмеялся и поднял плеть, чтоб хлестнуть скакуна и от слов перейти к делу.

— Взгляни, — Доброслав поднял лицо к небосводу и указал рукой на облако, плывущее с восхожей стороны. Предводитель чирмишей бросил в небо веселый взор, и тотчас улыбка его погасла, он несколько раз ошарашенно. моргнул, прищурился и даже протер затуманившиеся вдруг очи, но то, что он видел, не исчезало, а, напротив, приближалось и увеличивалась в размерах выросшая из облака рука умело и крепко сжимала туго натянутый лук с настороженной стрелой, и острие этой стрелы было направлено прямо в его грудь.

— Перун Сварожич бьет без промаха, — предупредил Доброслав и спокойно зашагал в сторону куакарского войска. Когда он приблизился к калмезам, сзади послышалось ржанье коней, встревоженные крики, топот множества копыт и человеческих ног. Доброслав оглянулся — чирмиши тронулись с места и спешно уходили в полночную сторону. Ни один из них не решился заступить за посох старого вождя дзючей, Вздохами облегчения и радостными взорами провожали их калмезы.

— Ты указал ему на облако, — заговорил Кылт. — Я внимательно осмотрел его, но не заметил ничего необычного. Что же так напугало чирмишей?

— Мир и спокойствие, — отвечал Доброслав, — это равновесие светлых и темных начал. Катящийся с горы камень не остановишь добрым словом, черную силу не отвратишь смирением и послушанием. Злой кулак перешибешь добрым кулаком, страх избудешь страхом.

— Но облако: — начал было Кылт.

— Они уходят, а это важнее всего, — уклончиво сказал Доброслав.

Прошло время, и по земле разнесся слух, что чирмиши напали на страну северных вотов, разграбили селения Нижнего племени. Тамошний вождь Ларо не смог им помешать, а когда подоспела помощь из Ваткара, чирмиши убрались уже восвояси.

Узнав об этом, верховный жрец калмеэов испытал двойственное чувство.

С одной стороны, ему было жаль далеких вотских братьев. С другой — он радовался, что Куакару удалось избежатъ подобной участи, и благодарил богов, пославших такого хорошего соседа. Кылт возрадовался еще больше, узнав, что в селение Доброслава прибыла сотня новых дзючей. Если их вождь Неазор такой же добрый и мудрый, значит, Куакару не страшны никакие невзгоды.

Милость Голубой Змеи

Перед восходом солнца поднялся ветер. Он ровно и мощно дул с полуденной стороны, упрямо гнул непокорные вершины деревьев, упругими струями проливался на лесные прогалины, осыпая росу с листьев и трав. Казалось, именно он. этот могучий ветер, разбудил и вытолкнул на небо сонное светило, которое, постепенно просыпаясь и ободряясь, сияло все ярче и грела все жарче. И не было в мире ничего кроме Солнца, ветра и прекрасной утренней тайги, которая стремительно уносилась назад.

Вскоре беглецы выбрались на знакомую Николке большую поляну, отгороженную редколесьем от Камы-реки. Здесь, на берету, Кытлым и Юма спешились.

— А дальше что? — спросил Николка, хотя уже знал, куда ему следует двигаться. Молодые биары, кажется, забыли о его существовании. Они подошли к воде и долго стояли молча. Река была неспокойна. Могучее течение струящихся с полуночи вод встретилось в это утро с могучим полуденным ветром. И дети этой битвы — крутые высокие волны — вовсю резвились меж лесистых берегов, сверкали на солнце, с шипеньем прыгали на бело-желтые пески и уползали обратно, утаскивая за собой мелкий прибрежный сор. И вся эта веселая и жуткая водяная толчея неостановимо уносилась вниз, а на смену ей сверху неизменно приходила такая же жуткая и веселая сутолока.

— Неласково встречает меня Голубая Змея, — встревоженно сказал Кытлым, с трудом скрывая страх души.

— Она бранится, — согласилась Юма, — но не держит на тебя зла.

Посмотри, как весело играет она на пути своем, как ярко переливается ее чешуя. Голубая Змея не сердится на тебя, и скоро ты сам убедишься в этом.

— Я готов, — оказал Кытлым и протянул вперед скрещенные руки.

Николка теперь знал, что двигаться ему надо вниз по течению, но что-то не давало ему отправиться в путь немедленно.

— Ага! — радостно воскликнул он… разглядывая увесистый мешочек.

привязанный к седлу его лошади. Мешочек этот заметил он сразу, еще в начале пути, но скачка отвлекла его, а вот теперь, когда спутники занялись какими-то своими непонятными делами, ватажник быстренько развязал тонкую веревочку. Так оно и есть — внутри лежали лепешки и вареная рыба.

— Что ж ты, милая, медку не припасла? — бормотал Николка, уплетая снедь за обе щеки. — Я бы не отказался, хотя, может, драчунишка твой медком и не балуется… Вот же повезло дурню — из темницы вызволила, еды напасла…

Хорошенько подкрепившись, он решил залить сухомятку речной водицей.

Чтоб не мешать спутникам своим, ушел подальше, выше по течению.

Внезапно что-то как бы кольнуло его в левый глаз, что-то мелькнуло в шевелящейся дали нижнего плеса. Испив воды, взбежал на берег, пригаяделся — ничего. А что было-то? То ли отблеск волны, то ли птичье крыло…

— Эй! Эй! — всполошился Николка и, не разбирая дороги, во всю прыть припустил к тому месту, где стояла девушка.

Не внимая крикам чужака, Юма решительно толкнула крепко связанного Кытлыма, и течение подхватило его.

— Ты что, девка, сдурела? — закричал, подбежав к ней, Николка, Юма резко и грубо оттолкнула его и быстро пошла по берегу, не спуская глаз с Кытлыма. Волны играли его телом, как радостное дитя забавляется новой игрушкой. Кытлым то всплывал, то погружался, иногда его переворачивало на спину. и тогда над водой виднелись связанные крестом руки.

— Зачем выручала, зачем лепешки пекла, коли сама же и топишь? причитал Николка, не отставая от молодой биарки. — Эх!

Он скинул рубаху, сапоги и в одних портках сиганул в реку. Быстро догнал тонущего, схватил за волосы, потащил к берегу. Биар, извиваясь всем телом, заорал густым обиженным голосом, потом, извернувшись угрем, вцепился зубами в николкину руку.

— Ты что. дурья твоя голова? — осерчал ватажник. — Я же тебя не топлю я тебя спасаю!

Николка перевернулся на спину, притянул: биара за волосы, втащил непокорную голову себе на грудь, второй рукой придержал зубастую челюсть. Так и плыл на спине, подгребая ногами в намокших портках.

— Обожди, дурья твоя голова, выберемся на берег, я тебе зубы-то посчитаю. У тебя. похоже, много лишних, коли цапаешь ими хорошего человека…

Доплыв, наконец, до мелководья, Николка встал на песчаное дно, взгромоздил на себя биара и тяжело пошел к берегу. Связанный парень больше не сопротивлялся, безвольно обмяк и кулем лежал на широком плече ватажника.

По прибрежному песку бегала разгневанная девушка. Вдруг она остановилась, прислушалась к стала осторожно подниматься по уклону берега. Сбросив биара на песок, Николка облегченно вздохнул и начал неспешно развязывать веревки. Парень лежал смирно и безучастно, отрешенный его взгляд был устремлен в высокое небо. Поодаль взбрыкнули и призывно заржали привязанные лошади.

— По молодым жеребчикам скучают, — Николка весело подмигнул биару и развязал последний узел. И, похолодев, замер — лошадь не человек.

сдуру голос не подаст. Откуда в пустынном месте молодые жеребчики?

От деревьев прибрежного редколесья стремглав бежала девушка к тревожно махала рукой в сторону большой поляны. Да Николка и сам теперь слышал приближающийся топот множества резвых коней.

— Эх, дурья твоя голова, — укоризненно оказал он, — и зачем я тебя вытаскивал? Кабы не ты — разве ж им меня поймать?

Резво поднялся с колен, в несколько упругих скачков одолел горушку — да вот они, совсем рядом. И что тут сделаешь? Пока добежишь до лошади, пока отвяжешь, пока сядешь… Поздно.

Отвернулся назад, чтоб в последний раз бросить взор на свободный и веселый речной мир. Взглянул и не поверил глазам своим, сперва даже подумал, что мерещится…

Над волнами, совсем недалеко от берега, топорщился парус, туго набитый попутным ветром. Но это была меньшая доля чуда. Гораздо чуднее было другое — ниже паруса ясно увидел Николка до блеска натянутую шкуру новгородского ушкуя.

Глазастый Сенька Шкворень давно уже. издали заметил барахтавшиеся в воде людишек. Сказал о том кормщику Коновалу. Тот кивнул — разберемся. Ушкуй ходко шел с могучим попутным ветром. Сенька хорошо видел, как здоровенный мужик вынес на берег другого, поменьше и связанного, как склонился над ним, распутывая узлы. Уже тогда ухватка здоровяка показалась знакомой. Когда же тот, резко снявшись с места, добежал до деревьев и повернулся лицом к реке, сомнений больше не было.

— «Это же Николка Семихвост! — крикнул Сенька радостно.

В это время чуть дальше по берегу замелькали в редких стволах всадники.

— Весла на воду! — скомандовал Федька Коновал, и гребцы тотчас расправили длинные крылья весел, ушкуй разом взмахнул ими и пошел еще быстрее.

— Луки наизготовку! — приказал кормщик, и свободные от весельной работы воины привычно вложили стрелы в тугие тетивы.

— Николка! — кричал Шкворень, призывно махая рукой. Теперь и кормщик ясно разглядел товарища из петриловой ватаги. Разглядел он и парня с девушкой, которые, крепко обнявшись, сидели на песке у самой воды и, казалось, ничего не замечали вокруг. А всадники были уже совсем рядом, сквозь шум ветра и плеск волн до ушкуйников доносились их торжествующие крики.

— Пора осадить, — сказал я Сразу же тенькнули настороженные тетивы, свистнули стрелы, а несколько конных на полном скаку рухнули наземь.

Остальные ошарашено рыскнули влево и скрылись за урезом речного берега.

— Не подпускайте, — сказал. Федька, взял руль на себя, ушкуй послушно повернул и вскоре был вблизи песчаной полосы. — Суши весла!

— Братцы! — кричал Николка, сломя голову мчась к воде. — Слава тебе, Господи!

— Скорей! — подгонял его Сенька.

лучники снова выстрелили, снова за стволами деревьев послышалисъ крики и откатывающийся конский топот.

Добежав до молодых биаров, Николка сгреб их обоих в охапку и потащил в воду, к ушкую. Парень вырывался слабо, а девчонка со всего маху колотила кулачком по николкиной голове.

— Да брось ты их! — взвился Сенька. — Прыгай скорее!

— Не могу я их оставить! — чуть не плача кричал Николка. — Тут им верная смерть!

— Помогите, — сказал кормщик. Несколько человек спрыгнули на мелководье» и вскоре Николка со своими спутниками был в ушкуе.

Весла дружно ударили по воде, кормщик отдал руль от себя, полоса прибрежного песка стала быстро удаляться. А по верхнему берегу, мелькая за стволами, с криками и визгом скакали разъяренные биары.

Но вскоре поляна кончилась, к воде подступили густые заросли, и всадники скрылись из вида.

На краю большой поляны Чермоз остановил взмыленного коня.

— Не уйдут! — сказал он уверенно и оглядел своих воинов. Было их, не считая убитых, больше полусотни.

— У нас есть четыре лодки взятых в плен чужаков. Первая спрятана в устье Хрустального ручья, — Чермо махнул рукой в сторону нижнего плеса. Другая лежит в этих кустах», — он указал хлыстом на прибрежные заросли. Полтора десятка воинов сядут в эту лодку и отправятся в погоню за чужаками. Мы же поскачем на конях к двум другим лодкам, схороненным на берегу Большой Реки выше по течению.

Мы сядем в эти лодки и нападем на чужаков с двух сторон. Ты, — Чермоз указал на одного из воинов, — поскачешь к храму, чтоб рассказать жрецам о случившемся. Особо скажешь, что Чермоз приведет к ним не только тех троих, что сбежали этой ночью, но и новых чужаков, которые осмелились спасти беглецов от моего гнева. К делу!

Николка, все еще с трудом веривший в свое избавление, сбивчиво рассказал кормщику о том, что произошло с Петрилой и его воинами.

— Ой, братцы! — спохватился он вдруг. — Куда ж мы? Вниз надо, к Невзору, собраться вместе, ударить дружно. Я воеводе обещал, что успеем…

— Ходили уже, — мрачно сказал кормщик. — Пропал Невзор, не знаем, что и думать.

— Да глянь-ка! — един из ближних гребцов указал глазами в речную даль за кормой. Наколка я кормщик обернулись — следом, в большом, правда, отдалении, шел ушкуй. Долго смотрели, как биары недружно бьют веслами, как путаются в новгородском парусе.

— Уйдем! — уверенно сказал Николка.

— Уйти-то уйдем, да вот куда придем? — вздохнул кормщик. — Взяли вас в разных местах, значит, ушкуи наши по всему биарскому берегу разбросаны, да у здешних людишек и свои лодки имеются, сам видел.

Что вверх иди, что вниз — везде ж встретят, и приветят…

— Да… — опечалился Николка, — надеялся дед на бабкин медок…

Обидней всего. что товарищей выручить не сможем.

— Ничего, — успокоил кормщик, — как-нибудь с Божьей помощью… Мы ведь можем и на берег выйти, коней добыть. Да мало ли чего еще мы можем!

Кытлым и Юма сидели на дне ушкуя. тесно прижавшись друг к другу.

— Там, в воде, — тихонько говорил он, — мне показалось, что Большая Река готова принять меня. Если бы не чужак, она проглотила бы меня без раздумья, это значит, что я виноват. Поэтому мне хочется умереть. Юма, это так просто сделать — надо только шагнуть из лодки…

— Ты не прав, — отвечала Юма. — За то время, пока чужой кричал на меня. пока он раздевался и плыл за тобой, Голубая Змея могла много раз взять тебя к себе. Но не сделала этого. Напротив, она играла с тобой, как с любимым чадом, она ласкала тебя, лелеяла и утешала. А иначе — разве позволила бы она чужому спасти тебя? Голубая змея сильнее всех на свете, ей ничего не стоило проглотить вас обоих. И если теперь ты прыгнешь в воду, она снова сохранит тебе жизнь. А чужой снова вытащит тебя — теперь я знаю это наверняка.

Почувствовав на себе взгляд девушки, Николка усмехнулся, соскользнул со скамьи и опустился на дно ушкуя напротив молодых биаров.

— Сколько лиха с вами хлебнул, — сказал он удивленно, — а как кличут не ведаю.

Биары настороженно молчали.

— Ну вот, — Николка для примера показал на кормщика. — Федька.

Федь-ка. Понятно? Это — Иванко, это — Мишаня… А ты?

Он ткнул пальцем в биара.

— Чего малчишь-то, — дурья твоя голова?

— Федь-ка. — повторила девушка неожиданно точно и правильно.

— Так! — обрадовался Николка.

— Юма, — указала она на себя. — Кытлым.

— Юма, Кытлым, — повторил Николка радостно.

девушка ткнула пальцем в Николку.

— Дурятая клова? — спросила серьезно.

Ушкуйники, давно знавшие николкино присловье, захохотали.

— Чего ржете, олухи? — заорал на них ватажник, но и сам не вытерпел, засмеялся вместе с ними вместе со всеми. Юма удивленно оглядела смеющихся чужаков.

— Веселая ты девка, — сказал Николка одобрительно, — и лихая к тому же. Хочешь, попрошу Федьку, он тебя в ватагу зачислит, из тебя хороший ушкуйник получится:

А кормщик думал, что же делать дальше. Эх, как неудачно сложился поход. Все было плохо, и только одно тешило — ратнички его зубоскалят и смеются, значит, не пали духом, в бою, даже неравном, не оробеют, стало быть, есть надежда, а кали надежда есть — будем барахтаться да последнего.

Воля Йомалы

Выслушав посланного Чермозом гонца, Суксун отпустил его отдыхать и вошел в храм. Здесь было тихо, под крышей и в дальних углах затаился таинственный полумрак. Напротив входа, у главной стены, величественно вздымался Йомала, окутанный сказочным мерцаньем, исходившим от короны, ожерелья в золотой чаши, что стояла на коленях главного бога биаров. Суксун, испытывая непривычную для себя робость, сделал несколько осторожных шагов и опустился на колени.

— Прости меня, — прошептал он чуть слышно. — Ты бог, а я только человек. Люди слабы и уязвимы. Данная тобою власть сделала меня сильным, а поклонение слабых и уязвимых, их малодушие и страх ввергли меня в соблазн. Прости и не карай строго, ведь я долгие годы честно трудился во славу твою. Ты знаешь, что Суксун-жрец бьется за счастье всех биаров. Ведаешь ты и другое — Суксун-человек хочет счастья своему любимому сыну. Разве это плохо? Чермоз — биар, он тоже имеет право на счастье. Но его счастье невозможно без Юмы, а Юма не может быть счастлива без Кытлыма. Кытлым простой охотник. к тому же стрела его поразила священную змею, а Чермоз сын человека, который всего себя отдал тебе, великий Йомала. Разве простого охотника можно сравнивать с сыном главного жреца? Прости! Прости!

Думая так, я был не прав, ты покарал всех биаров за мою неправедность. Ты спас Кытлыма, послал чужих людей, и теперь мне ясно, что Чермозу с ними не справиться — ему помешает моя неправда.

Я готов принять любое наказание, но что же будет с биарами?

Подскажи, научи, и я сделаю все, что ты захочешь…

Бог биаров сурово сверкал драгоценными каменьями глаз, неподвижно глядя поверх головы склонившегося жреца. Взглядом своим он проникал сквозь стену храма и ревниво оглядывал всю биарскую землю. Йомала видел скачущего по тайге Чермоза и понимал тщету его усилий. Он видел плывущих по Большей Реке чужих людей и чувствовал их силу и хитрость. Но он молчал, потому что боги не снисходят до разговоров со смертными, особенно с такими, которые ради собственного блага нарушают установленные богами законы.

Не дождавшись ответа, Суксун тяжело поднялся с колен, медленно вышел на крыльцо и попросил стоящего у дверей воина позвать жрецов. Воин резво убежал в сторону селения, и вскоре оттуда пришел Нырб в сопровождении остальных служителей Йомалы. Все вслед за Суксуном вошли в храм.

— Здесь, у подножия трона великого бога биаров, — торжественно и печально заговорил главный жрец, — я хочу сказать о своем прегрешении. Кытлым не виноват, он убил священную змею по ошибке и наказан по обычаю. Но я решил использовать этот случай, чтобы избавиться от молодого охотника, потому что Юма любит его, а мой сын любит Юму. Пользуясь властью, данной мне великим богом, я сделал все, чтобы убрать Кытлыма с дороги моего сына. Я поставил счастье Чермоза выше спокойствия и процветания всех биаров. Я думал, что мое многолетнее служение и будущие мои труды во имя великого Йомалы окупят этот невеликий, как мне тогда казалось, проступок. Я ошибся:

Могучему нашему покровителю одинаково дороги все биары — и сын главного жреца, и простой охотник… Поэтому Йомала наказывает нас, и виноват в этом только я. Здесь, перед его сияющим ликом, вы должны решить, как поступить со мной. Вы можете скормить меня Голубой Змее:

— Обычай запрещает приносить в жертву людей, — прервал его Нырб.

— Да, да! — горячо согласился Суксун. — это один из законов великого Йомалы. Я хотел его преступить, и вы можете убить меня как преступника. Но прежде чем это произойдет, вы должны решить, как спасти храм, как уберечь биаров от этого страш:

Он не успел договорить — глухой удар всколыхнул почву под ногами, потряс храм, пошатнул трон, чаша на коленях Йомалы опрокинулась и в золотом дожде монет полетела вниз, вслед за чашей устремилась корона, сорвавшаяся с головы бога биаров. Поверженные знаки его могущества почти одновременно ударились о пол — монеты со звоном запрыгали, чаша погнулась, корона расплющилась и, печально звякнув, накрыла беспорядочную кучку священного золота.

— Йомала отказывается быть нашим покровителем. — в ужасе прошептал Суксун и без памяти повалился на пол.

Когда кончилось краткое забытье, Суксун открыл глаза и увидел рядом с собой распластанное тело Нырба, лицо которого было белее снега, а посиневшие губы странно улыбались. Остальные жрецы испуганно топтались у выхода. Суксун поднял лицо и со страхом взглянул на Йомалу. Бог снова был неподвижен, но сильно изменился. Богатая его одежда была порвана во многих местах, правая рука переломилась и уродливо ощетинилась торчащими щепками, глаза, из которых высыпались драгоценные камни, потухли и умерли, удержавшееся на шее ожерелье казалось упавшими из этих глаз слезами.

— Я слышал голос Йомалы, — тихо и радостно прошептал очнувшийся Нырб. Суксун махнул рукой, призывая жрецов. Те, боязливо ступая, подошли и встали рядом.

— Я слышал голое Йомалы, — повторил Нырб громче и открыл глаза.

— Что он сказал? — спросил Суксун, чувствуя, как все внутри его холодеет.

— Он одобрил твою честность — именно она спасет биаров, не даст погибнуть их храму и угаснуть их вере.

— Но храм сильна разрушен, — Суксун указал на щели и разломы в стенах. — Ои может рассыпаться в любое мгновенье.

— Храмом каждого биара станет его душа, — сказал Нырб, счастливо улыбаясь.

— Но людям нужен священный кумир, — Суксун снова взглянул на изувеченное тело Йомалы.

— Когда-нибудь люди смогут обходиться без этого, — уверенно оказал Нырб. — Священным кумиром станет свет, живущий в душе человека. А пока: Мы добудем Первородный Огонь и превратим золото храма в изваяние, которое легко спрятать от алчных людей, не понимающих истинный смысл нашего священного металла. Этот новый Йомала будет в вечном движении — от селения к селению, от очага к очагу, от души к душе. И биары всегда будут помнить наш храм и почитать своего великого бога.

— Каким будет это изваяние? — спросил один из жрецов.

— Оно будет прекрасным, — сказал Нырб восхищенно. — Оно в душе моей, я вижу его и чувствую в себе силы сделать его таким же наяву.

— Что произойдет со мной? — осторожно спросил Суксун.

— Ты достоин стать одним из нас, вечных странников, вечных хранителей и служителей нового Йомалы.

— А мой сын? — задал Суксун главный для себя вопрос.

— Он станет простым охотником — такова воля бога биаров.

На следующее утро по указанию Нырба два десятка воинов отправились в край Большого Змея, каменный хребет которого возвышался над землей в той стороне, где всходило солнце. Большой Змей веками грелся в лучах древнего светила и телом своим отделял страну биаров от Сибиир-земли. Кусочки его черной плоти нужны были жрецу для исполнения воли великого Йомалы. Когда всадники скрылись в таежных зарослях, Нырб собственноручно накопал глины и залил ее водой из лесного ручья. Из этой глины он должен был сделать чрево, способное родить нового Йомалу. Кроме того, Нырб распорядился промыть хорошенько и выскоблить шкуру священного быка — в руках умельцев из прихрамового селения она должна была превратиться в Грудь Ветра:

В приготовленьях и хлопотах прошло несколько дней. Накануне праздника Йомалы ближние окрестности храма стали заполняться людьми, по обычаю пришедшими сюда из самых дальних селений. Они разбивали свои стоянки, разжигали костры, варили похлебку и жарили мясо. Все уже знали о последних событиях, поэтому не было обычных песен, смеха и веселья. В лесу не раздавалось, как в былые годы, радостных криков, давно не видевшиеся соплеменники обменивались сдержанными приветствиями, шепотом обсуждали случившееся и молча расходились.

Некоторые приходили к Суксуну, о чем-то его спрашивали. Тот, погруженный в свои мысли, никого и ничего не замечал. Некоторые хотели поговорить с Нырбом, но он был занят важным делом и не желал тратить время на пустые разговоры.

Наконец, вернулись посланные Нырбом воины. Развязав мешки, они насыпали перед жрецом немалую кучу иссиня-черных, блестящих, как волосы молодой девушки, камней. В утро праздника при стечении всех собравшихся биаров самые сильные воины добыли из кусков сухого дерева Первородный Огонь, от которого был торжественно, под пение нарядных жрецов, возожжен большой костер. В средине его лежали обломки бревен, выпавшие из стен храма. Когда огонь разгорелся, в пламя высыпали куски черной плоти Большого Змея. Загоревшееся тело древнего чудовища дало такой жар, что биарам пришлось отступить подальше. С трудом превозмогая этот жар, несколько самых выносливых воинов доставили в середину костра горшок, наполненный золотом храма Йомалы. Другие, повинуясь указаниям Нырба, придвинули к огню Грудь Ветра.

Часто сменяя друг друга, воины качали длинную жердь. От этого качания кожаное сооружение, похожее на огромную жабу, быстро раздувалось и тут же выпускало в беснующееся пламя могучую струю воздуха.

Прошло какое-то время, в течение которого жрецы, а вслед за ними и остальные биары, усердно молились великому Йомале. Молитвы их, несомненно, были услышаны — золото в горшке начало таять и вскоре стало жидким, как пригретая солнцем cосновая смола. Молодые биары принесли на носилках глиняное чрево и поставили его рядом с костром.

С трудом верилось, что этот большой уродливый ком засохшей глины смжет родить нового Йомалу. Но без него, великого охранителя и направителя, невозможна была новая жизнь, и биары молились, надеялись и верили, что все получится. Жрец Нырб был твердо убежден в этом. Не замечая нестерпимо жаркого дыхания пробудившегося в огне Большого Змея, он подошел к бурлящему горшку, бесстрашно зачерпнул глиняной чашей кипящее золото и через маленькую дырочку стал осторожно вливать его в чрево… Кожа Нырба зарумянилась и заблестела, волосы потрескивали, одежда слаба дымилась, но жрец спокойно довел свое дело до конца. Когда чрево заполнилось доверху, на дне горшка оставалось еще немного золота. И тогда Нырб уперся чашкой в раскаленный бок горшка и опрокинул его на пылающие угли.

— Возьми, Большой Змей, в дар от всех живущих биаров, — сказал он, отступая от костра. — Ты шевельнул хвостом, и наш храм разрушился, но это позволило нам узнать волю нашего бога. Ты дал свою горячую плоть, без которой новый Йомала вряд ли смог бы родиться. Благодарим тебя, Большой Змей!

И Нырб низко поклонился на восхожую сторону, туда, в синюю даль, где безмятежно дремал огромный каменный исполин.

Когда на следующее утро Нырб разбил спекшуюся глину, все увидела нового Йомалу. Он был могуч телом, как самый сильный воин, и прекрасен ликом, как лучшая женщина, когда-либо жившая на земле. Но новорожденный бог был безжизнен и холоден, потому что на месте глаз его зияли пустые дыры. Это был красивый кусок металла, который не грел ни взор, ни душу. Чувствуя это, люди пораженно молчали.

Однако Нырб оставался спокойным, недаром же он слышал голос Йомалы и хранил в душе своей образ нового бога. Приблизившись к изваянию, жрец смазал пустые глазницы пахучим соком самой старой в близлежащей тайге сосны и воткнул в зияющие дыры драгоценные камни. Йомала ожил, но все еще как будто спал, и тогда Нырб омыл глаза его чистой водой из Большой Реки.

Всеобщий вздох долгожданной радости вознесся над враз ожившей толпой. Люди смотрели в сияющие глаза Йомалы и чувствовали, что преображенный бог, как и прежде, видит и знает все — как охотнику выжить в зимней тайге и добыть зверя, как рыбаку поймать много рыбы и не прогневить при этом Голубую Змею, как женщине сохранить очаг и вырастить детей здоровыми и добрыми: Вся накопленная веками мудрость лесного народа светилась в глазах Йомалы, а из глубин высокого неба биарам светило и грело их Солнце новой, прекрасной жизни.

Удача Федьки Коновала

В устье Полуденной Кельтмы дружина Светобора вынуждена была задержаться. Булгары могли уйти двумя путями — вниз по Каме, к ее истокам. Кормщик Тороп предложил разделиться, но Светобор с этим не согласился. Булгар нужно было не только догнать — одолеть! Силы и теперь были неравны, а малой дружиной сладить с батырами и вовсе никакой надежды не было. А посему нельзя разжимать кулак новгородский. Но как угадать, в какую сторону тем кулаком ударить?

Оставалась одна надежда — Юмшан.

Вогульский княжич, разумевший язык биаров, в сопровождении полудюжины ушкуйников отправился в прибрежное биарское селение.

Остальные новгородцы рады были немного отдохнуть. Одни затеяли варить похлебку. другие чинили одежонку, третьи направляли оружие, а иные просто грелись на солнышке. То же и мечник Кистень дремал у воды. Рядышком неугомонный Якуня зашивал порванный сапог. Работал споро, а вот молчать ему было скучно.

— Ты спишь, что ли? — спросил для начала. Кистень промычал что-то, шевельнул ручищей — отстань!

— А я ведь, Кистенюшка, все на твой перстенек поглядываю, — не унимался Якуня. — Да и ты, замечаю, частенько к нему взором тянешься. А ведь допрежь сего похода не было у тебя колечка этого:

Кистень открыл глаза и блаженно потянулся могучим телом.

— Никак, зазнобу завел, — Якуня тоненько хихикнул, — а нам не сказываешь.

Кистень тяжело поднялся, сел и привычно оглядел перстенек на мизинце.

— Да, брат, зазноба, — вздохнул он, — да только не моя.

— Как это? — еще сильнее оживился Якуня.

— Да чего там? — мечник безнадежно махнул рукой. — Какая мне теперь зазноба:

— Поведай, не томи, — попросил любопытный Якуня.

— Ну, слушай, коли охота, — согласился Кистень. — Все одно без дела сидим. В ночь перед походом зашел я к приятелю и с ним вместе набрался хмельного меда, да так яро, что в положенный срок не вышел на берег.

— Помню, — обрадовался Якуня, — Мы-то подумали, что ты занедужил.

— Занедужил: — ухмыльнулся Кистень. — Весь день спал, как зарезанный, а когда проснулся, другая ночь наступила. Приятель не отпускал меня, мол, плюнь ты на эти битвы, мы тут с ковшами да корчагами не хуже сразимся. Но мне стало совестно — вроде как оробел. И дошел я, почитай, через весь город к реке. Было почти темно. И вот в этой темноте услышал я какую-то возню. Пригладелся — три молодца тащат в заулок мешок, а он… извивается и стонет.

Следом еще двое. Чего несут — непонятно, однако, пищит дитячьими голосами. Чую, что черное какое-то дело деется. Сперва двоих задних лбами чикнул — они сразу готовые. Те трое мешок бросили и на меня. А я с перекисшего во мне меда угрюмый и очень злой:

— Понятно, — Якуня засмеялся тонким голосом.

— А после распутал я мешок да и вытряхнул из него женку молодую, Она сразу к чадам своим — кудахчет над ними, смешно вспомнить. Проводил я их до двора какого-то. Вышел хозяин, узнавши обо всем, совал мне серебро пригоршнями. А мне зачем — в чистом-то поле? Я уже тогда придумал догонять вас верхом по берегу. Тогда она, женка-то, снимает с пальца перстень. Не хотел я брать, да чую — обидится. Взад перстенек, а он х-эх, никуда не лезет. На мизинец вот кое-как насадил…

— Чудно! — сказал Якуня. — Чей двор-то был?

— А кто ж его разберет в темноте? — Кистень махнул рукой и снова улегся на траву.

— Чудно, — повторил Якуня, ловко затянул дратву в узел и обрезал конец ее острым ножом.

Добравшись до биарского селения, Юмшан попросил сопровождавших его ушкуйников схорониться в кустах. Иначе, объяснил он, биары испугаются и ничего не скажут. Воины согласились, но глаз с вогулича не спускали.

Селение оказалось пустым, только в одной из хижин сидели три старухи с большим выводком ребятни. От старух Юмшан узнал, что все жители уплыли вниз по Большой Реке на великий праздник, а булгар они, старухи, не видели, Юмшан вышел из хижины и в задумчивости сел на перевернутую лодку, любопытные дети выгладывали из дверей хижины, впереди стоял рослый, постарше остальных, мальчик. Юмшан ласково улыбнулся ему, поманил к себе, мальчик улыбнулся в ответ, но шагнуть через порог все же не решился.

— Булгар видел? — спросил Юмшан, все так же улыбаясь. Мальчик молчал и шмыгал носом.

— Пять больших лодок с красивыми хижинами из тряпок, — подсказал Юмшан. Мальчик подумал и кивнул головой.

— Куда они ушли?

Мальчик еще подумал и решительно махнул рукой.

Итак, булгары ушли вверх. Там они перетащатся в Серебряную реку и, спустившись по ней, уйдут в свое царство. Но если отправиться в погоню немедленно, то булгары не успеют дойти даже до волока. Тогда вогульское серебро достанется новгородцам очень легко. Волчья стая завалит булгарского быка, хищник опьянится свежей кровью… Отец вряд ли успел увести своих людей за Камень. И на обратном пути ободренные успехом новгородцы могут потребовать добавочную дань за свои лишние хлопоты. Этого может и не случиться, но все же лучше выиграть время:

Вернувшись в лагерь, Юмшан сказал, что биарские жители ничего не знают, но говорят о каких-то людях, уплывших вниз по реке.

И снова дружно взлетели и разом опустились узкие крылья весел, взбурлила взрезаемая ушкуйными клювами вода, упругий речной стрежень подзватил легкие судениышки — дружина Светобора кинулась в погоню.

Воевода стоял на носу передового ушкуя и напряженно вглядывался в речную даль. Каждый новый поворот реки заставлял его напрягаться еще сильнее — за любым лесистым мысом могли обнаружиться булгары. Но мыс оставался позади, открывшийся речной плес был пуст — булгар не было.

Так продолжалось несколько дней, и Светобор незаметно для себя начал сомневаться в правдивости Юмшана. Неужели вогулич обманул? Но зачем?

Светобор украдкой бросал взгляд на княжича и всякий раз видел одно и то же — Юмшан напряженно вглядывался в речную даль, пыл погони в лице его смешивался с недоумением и тревогой. Однажды, почувствовав на себе взглед новгородского воеводы, он сам приблизился к Светобору и заговорил с ним.

— Булгары не могли уйти так быстро, и мне непонятно, почему мы все еще их не догнали. Может быть, они скрылись в устье одной из речек, но откуда им стало известно о погоне? А может, — биарские жители, убоявшись булгар, обманули меня: Хотя, впрочем, булгары могли пройти мимо их селения ночью, и люди вправду ничего не видели.

— Все может быть, — отвечал Светобор, испытующе глядя на вогулича. И тут в глазах Юмшана сполыхнулось удивление, которое Светобор принял за всплеск радости. Проследив за взглядом княжича, воевода увидел вдали темные точки лодок.

— Наконец-то! — радостно воскликнул он, — Наддай, братцы, пуще!

Второй день уже дул могучий встречный ветер. Он буровил речную гладь и сильно мешал движению, но ушкуйники, ободренные воеводой, налегли на весла, и караван заметно ускорил ход. Подойдя ближе, увидели, что лодок не пять, а четыре, к тему же это не булгарские лодки, а новгородские ушкуи. Откуда? Что делают здесь неведомые ушкуйники?

Как занесло их в края незнаемые? I Когда подошли еще ближе, дело стало проясняться. Воины на двух ближних ушкуях всполошились, один из них даже вскочил на ноги и возбужденно показывал рукой а сторону светоборовой дружины, С одного из дальних ушкуев прилетела по ветру стрела, и он, сраженный наповал, рухнул в воду. По ветру же летел издали крик:

— Братцы! Выруча-айте!

Два ближних ушкуя рыскнули к берегу и бочком стали уходить вниз по течению. Самый дальний тоже развернулся и поспешно удирал прочь.

Четвертый ушкуй, распустив крыло паруса, быстро приближался.

Сидевшие в нем ратники крестились и кланялись, некоторые плакали и не скрывали своих слез.

— Господь Бог послал тебя, воевода. — радостно причитал их кормщик.

когда ушкуи сходилнсь бортами. — Слава тебе, Боже, что послал избавление от лютой смерти!

Он размашисто перекрестился и низко поклонился воеводе-избавителю.

— Бог-то бог, — сухо отвечал Светобор, — да и сам не будь плох. Кто такие?

— Кормщик Федька Коновал сотоварищи. — ушкуйник снова поклонился.

— Прыгай сюда, кормщик Федька Коновал. — позвал Светобор. — Потолкуем…

— А ведь я тебя, воевода, знаю, обрадовался Федька, перебираясь через борта. — Ты ведь Светобор, — из ратников Твердислава Михалковича:

— Садись, знаток, — усмехнулся Светобор, — а то выпадешь. Ну, рассказывай, чего в сих краях промышляете?

Юмшан, сразу же заприметивший скуластые лица Кытлыма и Юмы, ловко перебрался к ним в ушкуй.

— Вогулы? — спросил он на своем языке. Парень и девушка молчали.

— На войне были, — отвечал тем временем Коновал. — С великим князем Всеволодом Георгиевичем ходили булгар воевать. Про пешее войско ничего не скажу — не знаю, а мы за невеликой булгарской ватажкой погнались и на Каме-реке оказались.

Федька хитрил, не зная, стоит ли говорить о биарском золоте.

— Воевода! — закричал с коноваловского ушкуя Николка Семихвост. Товарищи наши в полоне биарском! Выручать надобно!

Светобор молча махнул рукой — разберемся. Повернулся к Федьке.

— Да, воевода. — вздохнул кормщик. Понадеялись на удаль свою, да промахнулись. Товарищи наши вместе с воеводой Петрилой влетели в биарские сети.

— Петрило? — насторожился Светобор. — Не Дмитра ли, сынка Мирошкина, подручник?

— Он, — тихо сказал Коновал, хорошо знавший давнюю распрю новгородскую. — Знаю, что недруги вы с ним, посему ничего не скажу более. Ты хозяин, у тебя сила, тебе решать.

— Значит, биары, — говорил меж тем Юмшан по-биарски. — В полоне у новгородцев?

Кытлым и Юма переглянулись. Они поняли вопрос, но не знали, как на него ответить.

— Куда же путь держите? — не отставал Юмшан.

— На Вотскую реку, — заговорила, наконец, Юма.

— Знаешь Вотскую реку? — заинтересовался вогулич.

— Слышала, — уклончиво отвечала девушка.

— Зачем тебе Вотская река? — спросил Юмшан. Девушка молчала, этот человек хорошо говорил по-биарски, но все равно он бил чужой.

— Прости, — вогулич слегка склонил голову. — это и вправду не мое дело:

— Булгар не видели? — спросил Светобор.

— Видели, — ответил Коновал. — Пять больших лодок с шатрами.

— Где? Когда? — вскричал воевода.

— Там, — кормщик махнул рукой в сторону нижнего плеса, в дали которого почти растаяли удиравшие ушкуи с воинами Чермоза. Давно.

Поднимались вверх по течению.

— А-а, — разочаровался Светобор. — Вперед шли.

— А куда бежит Вотская река? — спросил Юмшан. Ему хотелось возобновить разговор с биарами.

— В закатную сторону, далеко-далеко, — ответила Юма. — А потом встречается со старшей сестрой, — Как зовут сестру?

— Серебряная река.

— Вот как? — удивился Юмшан. Слова девушки неожиданно натолкнули его на новую затею, осуществление которой могло бы полностью охранить его народ от новгородской опасности. Юмшан помолчал, думая об этом.

— Я могу помочь вам добраться до Вотской реки. Хотите? Юма и Кытлым снова переглянулись.

— Что ты попросишь взамен? — спросила она осторожно.

— Ничего, — успокоил ее вогулич. — Ты покажешь мне дорогу к Вотской реке, вот и все. Согласна?

— Все мы новгородцы, — говорил Светобор. — В любом краю должны мы крепить делами своими силу Господина Великого Новгорода. Сила — в едином кулаке. Коли же один палец разжался и ущемился, то другим надобно поспешать ему на помощь. Где твой Петрило прячется?

— Слава тебе. Господи, — перекрестился Федька. — Надоумил раба своего Свето:

Договорить не успел — воевода ухватил кормщика за грудки и хорошенько тряхнул.

— Я тебе не раб! — гневно крикнул он. но тут же охолонул и брезгливо оттолкнул враз побледневшего Федьку. — Это вас грецкая вера рабами сделала, скоро не то что биары — мураши лесные вас одолеют, а вам все ладно, все терпимо: Так где, говоришь, холопский ваш воевода?

— О том Николке ведомо, — глухо отвечал оробевший Федька. — Да еще вон Юма с Кытлымом знают.

— Ступай на свой ушкуй, — приказал Светобор. — Николку этого посылай ко мне. Эй, Юмшан! Хватит языком чесать!

Вскоре все были на своих местах, и дружина двинулась дальше.

— А ты ведь обманул меня, княжич, — с укоризной и скрытой угрозой сказал Светобор, глянув сурово на вогулича. — За пустым местом гонимся. Непонятно только, зачем тебе это понадобилось? Юмшан смело встретил взгляд новгородца.

— Неправда твоя, — сказал твердо и решительно. — Мне незачем тебя обманывать. Только боги видят все и знают все. Я человек, а человек может ошибаться. В одном ты можешь быть уверен — я хочу помочь тебе.

— Уже помог, — буркнул Светобор. — Булгары-то, похоже, ушли вверх по Каме.

— Да, теперь я понимаю, что ошибся, — согласился вогулич, — Но теперь я знаю и другое — мы можем не только их догнать, но и опередить.

— Как это? — не понял Светобор.

— Из земли вогулов есть две дороги в булгарское царство. Одна прямая, вниз по этой реке, которую вы зовете Камой. Другая — вверх, к истокам, через волок в Серебряную и вниз по ней. Эта другая дорога идет через страну вотов.

— Ну и что?

— Я не зря чесал языком с молодыми биарами. Они знают путь на Вотскую реку, которая течет туда же, в страну вотов, и там впадает в Серебряную реку. Булгары на своих тяжелых лодках добрались сейчас в лучшем с-лучае до волока, а он длинный и трудный, я знаю об этом от вогулов, которые ходили этим путем к булгарскоку Ага-Базару. Булгары надолго застрянут на этом волоке, а мы очень быстро переберемся в Вотскую реку и, спустившись вниз, встретим их в ее устье.

— Складно у тебя получается, — недоверчиво сказал Светобор, — Вот так же складно все было, когда ты уводил нас из своего селения. Не лучше ли спуститься по Каме и встретить булгар в устье Серебряной?

— Не лучше, — уверенно сказал Юмшан. — Там булгары будут уже на своей земле, они могут позвать на помощь подвластные им племена.

— А кому подвластны воты? — спросил Светобор.

— Этого я не знаю, — не моргнув глазом, схитрил Юмшан.

— Хорошо, я подумаю. — согласился воевода. — Но смотри, парень, если опять промахнемся: Я сурово накажу не только тебя, но и весь твой народ.

Светобор и Петрило

Ранним утром следующего дня Николка Семихвост, нетерпеливо ерзавший в передовом ушкуе, — вскочил на ноги и уверенно махнул рукой в сторону знакомого ему прибрежного редколесья.

— Воевода? — радостно оказал, он. — Вот она, эта поляна. Смотри-ка, и ушкуи наши на берегу оставлены.

Юма и Кытлым, испуганно прижавшись друг к другу, спрятались на дне коноваловского ушкуя — они все еще боялись Чермоза. Когда дружина пристала к берегу. Светобор собрал кормщиков для совета.

— Ты, Кряж, возьмешь полторы сотни воинов и поведешь их к храму.

Особо не лютуйте, ваше дело — новгородцев из полона вызволить. Людей береги, дел впереди много.

— А ты что, же, воевода? — удивленно спросил кормщик Тороп.

— А я здесь останусь с меньшей ватагой. Нам ведь не только людей, но и ушкуи сохранить надобно.

— Чудно, — Тороп покачал годовой и оглядел других кормщиков, словно ища в них поддержки своему недоумению.

— Ступайте! — приказал Светобор. — Время ли нам лясы точить? Удачи вам! И пусть Перун Сварожич будет опорой в делах ваших.

Новгородцы вслед за нетерпеливым Николкой Семихвостом пересекли пустынную поляну и углубились в лесную чащу.

— Чудит воевода, — ворчал кормщик Тороп, приглашая товарищей подивиться Светоборову решению.

— Да не любо ему допрежь срока с Петрилой встречаться — объяснил кто-то сзади. — Большая меж ними нелюбовь, он и коноваловцев, Дмитровых приспешников, с собой на берегу оставил, чтоб в ратниках свары не случилось:

Когда Солнце перевалило вершину полдня, дружина добралась до места.

Никто не нападал на ушкуйников, вокруг было пустынно и тихо, но опытный глаз мог приметить тут и там следы поспешного бегства. На земле беспорядочно валялась брошенная утварь, какие-то палки, черепки, обрывки тряпок, слабо дымились угли большого костра, возле которого жалобно мяукал оставленный впопыхах котенок. Следы множества людей и животных широкой полосой уходили в восхожую сторону, к далеким холмам, затянутым синей дымкой неоглядного пространства. Искореженный храм печально зиял рваными прорехами, с покосившейся крыши его враждебно смотрели на пришедших нахохлившиеся вороны.

— Эй, Васька! — крикнул Семихвост и добежал к двери храмового пристроя. — Братцы, живые ли вы?

Весело крякнул отодвигаемый запор, радостно пропела открываемая дверь и на свет явился смущенный Васька Бессол. Следом за ним с низко опущенной головой вышел Петрило. Радостный Николка обнял Бессола, поклонился воеводе и побежал к сенному сараю.

— Будьте здравы, господа новгородцы, — весело сказал кормщик Кряж.

— Кто вы? — тихо спросил Петрило.

— Земляки твои, — отвечал Кряж.

Васька Бессол, отойдя в сторону, истово молился, шепча слова благодарности богородице-заступнице. А из отворенных дверей сенного сарая выбегали уже, выходили и выползали обросшие, бледные, расхристанные полоняники.

— Давно ушли биары? — спросил Кряж.

— Только, что, перед вашим приходом, — отвечал Петрило. — Сунули нам узелок со снедью и ушли.

— Пожалели, значит, — удивился кормщик. — Отчего же не выпустили вас на волю?

— Того не ведаю, — тихо сказал Петрило.

Васька Бессол, окончив молитву свою, неспешным шагом двинулся к широкому крыльцу храма. Понимал, что пусто внутри, да он и не думал уже о золоте, будь оно неладно, просто захотелось взглянуть на то местечко, к которому так долго стремились, из-за которого так много страдали-мытарились. Скрипнули ступени, пропела тяжелая дверь.

Внутри было сумрачно и тихо. Закутанный в рванье истукан с переломленной рукой равнодушно зиял пустыми глазницами, сквозь дырявую стену за спиной его вливались в храм золотые потоки солнца.

Казалось, что только эти сияющие столбы поддерживают готовое рухнуть строение, и взгляд невольно скользил по ним, рвался наружу в прекрасный, теплый, вольный мир с его синью, зеленью и ласковым шепотом листвы.

Подошел Николка, заглянул через плечо»

— Пусто? — спросил без надежды. Васька не ответил, не кивнул даже.

— Ну и ладно! — Николка бесшабашно махнул рукой. — Живы-здоровы, из полона выбрались, чего еще надо? Слава тебе, Господи!

Долгое, ожидание утомило душу, хотелось, наконец, исхода и освобождения, поэтому Светобор хмуро, с неудовольствием наблюдал, как тяжело и медленно шел Петрило к камскому берегу. Порывы ветра раскачивали усохшее, обвешанное тряпьем тело, на изможденном лице тоскливо тускнели усталые глаза, и в нем трудно было узнать дерзкого забияку, с которым Светобор когда-то рубился на мечах. Тогда он прервал полет смертоносного лезвия, чтоб добить словом и вполне насладиться униженьем сильного, ловкого, почти равного супостата. На этот раз перед ним был слабый, раздавленный, несчастный человек, и невольно теплая струйка жалости просочилась в твердый камень мужского сердца. Светобор сжал зубы и нахмурился еще сильнее.

Едва переставляя ноги, Петрило подошел, встал в двух шагах, досмотрел в закаменевшее лицо своего спасителя.

— Благодарю, — глухо сказал он и поклонился.

— Разве я икона, что ты мне кланяешься? — с суровой насмешкой спросил Светобор.

— Ты выручил меня и и моих людей из полона, и я благодарю тебя, — тихо сказал Петрило.

— То-то и оно, что людей, — проворчал Светобор. — Они не в ответе, что воевода неразумен.

Петрило без обиды принял эти слова, потому что в них была правда.

— Ты снова пожалел меня, — сказал он, взглянув в глаза Светобора, который тотчас отвел взор в сторону.

— Я пожалел твоих людей, — упрямо сказал Светобор, глядя в речную даль. — А что до тебя:

Он ответил Петриле прямым суровым взглядом.

— В третий раз — не пожалею! Помни об этом я держись от меня подальше.

Светобор резко повернулся и зашагал к ватажке своих стоявших поодаль кормщиков. Петрило проводил его взглядом и поплелся через лагерь светоборовой дружины к своему притихшему воинству.

Речная вода унесет тяжелый разговор, думал он, погаснет свет нехорошего дня, ночь пройдет, займется новая заря, встанет солнце светлое, все наладится и устроится. Так было много раз, так будет еще неодинова. Это жизнь:

— Воевода? — позвал незнакомый голос. Петрило поднял глаза — высокий носатый парень, приветливо улыбаясь, манил его к костру, возле которого вечеряли чужие ушкуйники.

— Хлеб-соль, — воевода! — парень вежливо поклонился и тут же бесцеремонно растолкал своих товарищей, освобождая место.

— За что такая милость? — спросил Петрило и оглядел незнакомые лица.

— Прости, воевода, — парень снова поклонился, — но не могу я спокойно смотреть на тех, кто тощее меня. Ушкуйники захохотали, и Петрило готов был нахмуриться.

— Не слушай его, воевода? — крикнул тоненьким голосом шустрый мужичок в ловко зашитых сапогах. — Не зря его Помелом кличут.

Хлеб-соль тебе, не побрезгуй!

Чужая беззаботность обогрела скорбное сердце, Петрило улыбнулся и сел к костру. А Помело уже тащил из котла немалый кус вареной дичины.

— О людях своих не печалься, — тоненько заговорил щустрый ушкуйник.

— Все будут сыты-довольны. Мало ли чего на волховском мосту случается, а здесь, в стране чужой-далекой, мы землякам всегда рады.

Вот так бы и в Новгороде, думал Петрило, кусая мясо, жить одним костром, одним котлом. Да хозяин его, Дмитр Мирошкинич, разве допустит этого?..

— А правда ли, воевода, — спросил неугомонный Помело, — что вы за биарским золотом ходили?

— Да уймись ты! — рыкнул здоровенный детина, сидевший рядом с Петрилой. — Пригласил гостя, так дай поесть спокойно.

Он замахнулся широкой ладонью, словно собираясь отшлепать шаловливое чадо, и в лучах заходящего солнца блеснул в глаза Петриле приметный камешек на узком золотом ободке. Не помня себя, Петрило перехватил на лету руку соседа своего, зорко вгляделся в колечко на толстом корявом мизинце.

— Откуда это? — спросил взволнованно.

— Долгая притча, — прогудел детина, высвобождая руку. — Ты, воевода, кушай, Помела не слушай, его слушать — только сердце рушить.

Но Петриле было уже не до еды. Поднявшись на ноги, он поблагодарил за хлеб-соль и сделал шаг в сторону от костра. Шустрый мужичок толкнул в бок носатого Помела.

— Ну вот, — сказал огорченно жиденьким голоском, — речью своей мимосмысленной смутил воеводу, ему и кус в горло нейдет:

— Как звать тебя, воин? — спросил Петрило детину с колечком.

— Кистенем кличут, — отвечал тот.

— Ты, Кистень, проводи меня, — попросил Петрило. — Потолковать надобно.

Когда отошли подальше, повторил снова:

— Откуда у тебя колечко это?

Кистень неспешно рассказал о давнем ночном происшествии, когда отбил он у неведомых татей чужую женку с малыми чадами.

— Да так ли было все? — допытывался Петрило.

— Истинно так, — подтвердил ушкуйник.

Петрило помолчал, все еще сомневаясь, веря и не веря в происшедшее тогда, на ночной новгородской улице, и происходящее сейчас, на этом чужом берегу за много верст от дома. Но вот он, перстенек, который сам же и дарил еще до свадьбы, с другим не спутаешь. А в бесхитростных глазах Кистеня не отыскивается даже самой крохотной лукавинки, да и какая ему корысть лгать-обманывать? Истинно так!

— Дай, воин, обнять тебя. — растроганно сказал Петрило. — Ведь женку мою, Варвару Калиновну, с чадами нашими, оборонил ты от злой доли:

— Во она как! — изумился ушкуйник, неловко высвобождаясь из петриловых объятий, и разом угас в душе его слабый, глубоко упрятанный огонек надежды: надежды на что? а кто ж это знает, кто ведает:

— Коли так, — молвил Кистень осевшим голосом, — возьми перстенек, тебе он более надобен.

— Нет, нет? — горячо возразил Петрило. — Прими его, но не в уплату за труды твои, а в знак благодарности. В теперешнем моем положении мне нечем заплатить, но знай — отныне я должник твой.

— Да ладно, — отмахнулся Кистень. Сердечно попрощавшись, Петрило побрел к своим ватажникам, Слава тебе, Господи, думал он, и неподъемный камень, давивший на сердце все это время, рушился и осыпался, скомканная душа расправлялась и наполнялась cветом, тихой радостью и новыми надеждами. Хитро ты, жизнь, устроена — одной рукой губишь, другой голубишь, сама в яму толкаешь, сама соломы подстилаешь: Хотя соломы той не так уж богато, а от толчков да затрещин только успевай утираться, Вспомнил Петрило старого Невзора, щербатьй рот его, извергающий словеса разящие, сощуренные глаза, наполненные обидным презрением. А что Невзор? Не вожжа рвет губу лошадиную — возница безжалостный:

Вспомнил Петрило разговор с Дмитром Мирошкиничем, масляные глаза его, участие и сочувствие к делам слуги своего, льстивые вопрошания о здравии женки и малых чад. Как приятно было слушать эти речи, и думать не думал отрок боярский, что ласковый хозяин змеем ползучим струится и доверчивую душу, ищет местечко самое ранимое, чтоб ужалить побольнее. Светобор, враг непримиримый, пожалел дважды, а боярин-благодетель: Как служить, как верить, как жить после этого?

Кимера

— Дедушка? Дедушка? — закричала девочка, вбежав в дом Доброслава. — Я тебе ягод набрала? Ох, и слад…

Она осеклась и остановилась на бегу, увидев сидящего в переднем углу незнакомого человека. Моргнув глазенками, перевела обеспокоенный взгляд на Доброслава.

— Не пугайся, солнышко, — ласково сказал старик. — Это гость наш, дядя Невзор.

Девочка улыбнулась, поклонилась гостю и поставила на стол туесок с земляникой.

— Спасибо, Жданка. — Доброслав легонько обнял девочку, другой рукой погладил пушистые волосы. — Устала, небось, по лесу гуляючи? Ступай, отдохни, а мы тут ягод твоих отведаем.

Жданка доверчиво потерлась лицом о его бороду и выпорхнула за порог.

— Ласкова внучка твоя, — с одобрением и скрытой завистью сказал Невзор.

— Не внучка, — Доброслав вздохнул. — Сирота пришлая, из-под Муром-града.

— Как же на Пышме-реке оказалась? — удивился Невзор.

— Родителей булгары убили, ее с меньшим братом в полон забрали, по дороге он из лодки выпрыгнул и утонул в реке. А Жданку увезли в Булгар, где и продали на Ага-Базаре богатому калмезу. Калмез привез ее сюда, в Куакар, она в первый же день сбежала. Добралась до нашего селения, а тут и погоня подоспела. Пришлось мне ее отстаивать — выкупил я Жданку у того калмеза…

Доброслав помолчал, вспоминая недавнее прошлое.

— Поначалу всего боялась, плакала целыми ночами — лиха-то хлебнула не по годам. Вылечил я ее травами, кореньями, а больше лаской да приветом. Теперь получше стало, прижилась, пригрелась, успокоилась.

Да и мне веселей — девчонка ласковая, умная, работящая, к тому же землячка моя…

— Так ты родом из-под Мурома? — опять удивился Невзор.

— Оттуда, — подтвердил старик, — из лесов тамошних, из самой глухомани.

— Что ж не пожилось на родине? — спросил новгородец.

— Это ты у слуг христовых спроси, — ответил Доброслав, посуровев и потемнев лицом. — Вера моя им не понравилась, Богомилово капище, возле которого вырос я и где с годами заместил отца моего, поперек горла встало. Великий-то князь Андрей Боголюбский, крепко возлюбивший бога грецкого, суров был к исконной славянской вере. И пока стояло Богомилово, не было покоя в Боголюбове. Вот и пришли ратью великой, селение общинное дожгли, капище разорили, людишек наших, вставших на защиту его, посекли, как капусту по осени.

Немногим удалось вырваться, ушли налегке, прихватив самое дорогое — по горсти родной земли, по щепотке пепла из очагов домашних…

— Ха, — согласно сказал Невзор. — у нас, в земле новгородской, распри такие тоже случались.

— Ничего! — сполыхнулся Доброслав. — В скором времени кара небесная обрушилась на голову благочестивого князя, и чужая Богородица не оборонила его от лютой смерти.

— А наши людишки обвыкли, притерпелись, приловчились…

— Вижу! — перебил Доброслав. — Сию науку и ты, похоже, освоил.

Он быстро протянул руку к висевшей на груди Невзора оловянной бляхе с Ярилиным знакам и повернул ее — на обороте изображен был Архангел Михаил.

— Всякий живет, как умеет. — спокойно, без смущения, сказал новгородец. — Кабы ты был терпимее, так, может, и горя бы не вышло.

— Кабы они были терпимее не на словах, а на деле. — возвысил голос Доброслав, — так не стали бы людей, с ними несогласных, ущемлять в вере и обычаях древних. Ничего! Как князь Андрей поплатился за необузданное рвение свое, так и вся эта темная сила, неразумно удушив глубинное народное начало, — нарвется на силу еще более темную, и рухнут каменные своды, а чужой дух обратится в пустые дымы, огня и сладкозвучное пение.

Невзора встревожила горячая речь Доброслава.

— Крестивший меня отец Серафимий, — заговорил новгородец несогласно, с упряминкой, — молвил, что вера дедова есть химера и блуд духовный.

Гласит и заповедь Христова: не сотвори себе кумира.

— За. нашими кумирами — великое знание, накопленное нашим народом, многие-многие века жившим на нашей земле в согласии с нашей Матерью-Природой. За их дымами и огнями — опыт чужого заморского племени, не умевшего отстоять свободы, не сохранившего даже страны своей. Поверь, я хорошо понимаю травы и знаю наверняка, что человеку более полезно выросшее и вызревшее в его местности. Стремление же к далеким святыням вызывает пренебрежение к собственной земле, упование на небесное блаженство рождает презрение к сущей земной жизни, Серафимий твой, ничего, может быть, не ведая, просто повторяет заученные речи, а ведь в тех речах имеется смысл потаенный. Все меняется в жизни быстротекущей, меняются и слова, и как бывает трудно старое дерево представить проклюнувшимся в давние годы тоненьким ростком, так и в некоторых словах не можем мы рассмотреть изначального их содержания.

— Ты о чем? — не донял Невзор.

— Химера и кумир, ругательства христианские, происходят от древнего ростка, имя которому — Кимера.

— Кимера? — удивленно повторил Невзор, примеряя на язык незнакомое слово. — Что за Кимера такая?

— О том писано чертами и резами в древней книге, которая была составлена по памяти народной еще до времени Бусова. Много раз передавалась она из рук в руки и лет двести назад оказалась у киевского жреца Богомила. Когда же из Киева была изгнана древняя вера славянская, скрылся Богомил в лесах под Муромом. Там и после него хранили книгу долгие годы. Я получил ее от отца своего, который был жрецом Богомилова капища…

— У тебя есть эта книга? — пораженно спросил Невзор.

— Да, — утвердил Доброслав, — но ты ее не увидишь. Не почему, что я не верю тебе или боюсь злого умысла с твоей стороны. Хотя книгу и переносили несколько раз на новые доски, но время берет свое, и ветхость этих досок остерегает меня лишний раз прикасаться к ним.

Убегая из Киева, — Богомил сумел сласти только пять страниц древней книги, и я зачту их по памяти.

Доброслав испытующе взглянул на новгородца, после чего закрыл глаза и начал медленно говорить.

— Есть высокий огонь именем Ра. Есть воздух, он спасает от небесного гнева. Есть земля, она кормит живущих. Есть большая вода, в которой отражается Ра, и она принимает его имя. Другие зовут ее Ител. Душа живущего носят имя Ки. Душа, соединенная с небесным огнем и большой водой, есть Кимера. Страна от моря до леса. Земля полуденная окружена народами войны, населена беспокойными. Земля полуночная, которую эллины по незнанию зовут Гиперборея, есть наша земля. Она наполнена миром. Богатство — ничто, власть — ничто, знатность — ничто, мера всему — душа. Это есть Кимера…

Доброслав замолчал, и новгородец озадаченно взглянул на него.

— Худым своим разуменьем, — признался он, — не постигаю сказанного тобою.

— Говорится здесь о древней стране наших предков, стоявшей на берегах Волги-реки, которую они авали Ра, ибо отражала светлый лик солнечного бога Ра. Имя его сохранилось в словах, и ты знаешь эти слова: радуга солнечная дуга, радость — дающая Солнце, Расея — сеющая Солнце… Эллины ошибочно называли жителей полночной Кимеры гипербреями, но через соседние народы звали их блаженными, умевшими жить без горя и неустроений. Главной добродетелью сих блаженных было богатство дум, которое позволяло им жить в согласии друг с другом и Великой Матерью-Землей, наполняло жизнь радостью и высоким смыслом.

Поверь, Невзор, мы в своих лесах старались жить по законам Кимеры.

Всякий человек — сын Природы, а скопище людское — часть ее. Наши боги не вымышлены есть, ибо каждый из них олицетворяет один из ликов Великой нашей Матери. Постигая своих богов, мы научались лучше понимать и крепче любить ее, разуметь человека и людское общежитие.

Душа, освещенная этим знанием, не позволяет наступить на горло слабого, силой или обманом отнять у имущего, ответить молчанием и смирением на вызов дерзкого. В наших общинные селеньях каждый труждался в меру сил своих, а когда их не хватало, иные помогали ему, ибо всякий может стать слабым и немощным. Но кроме старых, малых и нехожалых, не было никого, кто жил бы чужими трудами. Это есть Кимера. И заповедь, которую ты вспомнил, вполне нам понятна — не сотвори себе Кимеру, зачеркни прошлое, забудь заветы предков, отдай свой труд чужой силе, а чтобы не скорбеть об этом, уподобись бессловесному волу, оскудей душой, ибо блаженны нищие духом, смирись, пади ниц, смешайся с навозом, дабы тленьем своим удобрить чужую праздность. Посему так мила алчным мира сего грецкая вера и так ненавистен древний обычай вольных славян. Посему со времен насильного крещения и по сию пору жгли и жгут старые книги, разоряли и разоряют капища, убивали и убивают волхвов-ведунов, искореняли и искореняют саму память о вольности древнего славянства. А что взамен? Величественные храмы, наполненные чужими кумирами, где человек чувствует себя ничтожеством и где душу его перекраивают на рабский лад, внушают смирение, терпение и послушание не только богу грецкому, но и всякому, кто богат и знатен. Перекраивают народные наши праздники, их событиям чужой истории, перелатывают и богов наших, нарекая их именами истовых служителей чужой веры, а без этого всякому станет видна и понятна неполезность и ненадобность заморского зелья. Для того только, чтоб люди наши вкушали то зелье, пришлый волк рядится в шкуру славянскую. И после всего этого ты призываешь меня быть терпимее, забыть отца своего, забыть учителя Богомила, забыть Кимеру?

— Плетью обуха не перешибешь, — сказал новгородец и перевернул оловянную бляху на груди своей обратно, Ярилиным знаком наружу.

От этого легкого движения ожил обращенный внутрь лик архангела Михаила, суровый взор которого вопрошающе вонзился в душу старого мечника: не поверил ли ты, человече, словам нехристя-святотатца? не пошатнулся ля в истинной вере своей? Невидимый этот взгляд ледяным клинком полоснул по сердцу, развалил его надвое, и не знал Невзор, за какую половинку ухватиться, чем укрепиться и упрочиться, на что положиться и понадеяться. И вовсе зябко стало бы застывшей душ его, но сквозь олово змеевика прорвались горячие лучи солнечного бога, осветили и обогрели, утешили, уравновесили у успокоили…

Суров грецкий бог, да милостив, не оставит он чад своих без надежды, без выхода. А выход простой и верный: куда бы ни забрел ты, человече, покайся, — и спасен будешь, Ярило же, бог славянский, светит и вовсе без разбора, одинаково любит и тех, и других, и верных, и неверных, и правых, и виноватых. Сияет лик его на груди Невзора, и горячие лучи разлетаются по земле, лелеют и ласкают всех сущих-живущих.

Мила, да не люба эта ласка закованному в цепь Микуле. Обливаясь потом, вздымает он тяжелое весло, и не видно конца постылой работе.

Бий Торымтай, напротив, благоденствует в тени кормового шатра. Скоро волок, а дальше — Серебряная река, прямой путь домой.

В тени же прячутся верховный жрец северных вотов Уктын и булгарский наместник юзбаши Серкач. Угостившись вином из ржаной, они осторожно обсуждают свои хитроумные замыслы.

Катится солнце в закатную сторону, и туда же поглядывает боярский отрок Петрило. Там, на закате, стоит красавец-город, в городе том любушка-женка с малыми чадами. Изболелось сердце и рвется к дому, но там же, в красавце-городе, — ненавистный боярин Дмитр, будь он неладен и трижды проклят. Вот и думай, Петрило, как быть, как дальше жить. Пока ты думаешь, ватажники твои отыщут недостающий ушкуй, починят паруса да уключины, наладят оружие, а там видно будет…

Греется в добрых лучах спасенный Куакар, а неподалеку, в русском селении на Пыжме-реке, старец Добросkав тихонечко беседует с приемной внучкой Жданкой, раскрывает ей тайны целебных трав, цветов, листов, корней.

Довольно щурясь и прикрываясь от Солнца широкой ладонью, гледенский воевода Василий Нырок любуется почти достроенным храмом. Скоро, совсем скоро придет подмога из стольного града Владимира, а это значит — будем жить, милые мои, будем жить…

На это же надеется вогульский князь Отей, уводящий свой народ за Большой Камень. Солнце еще высоко, к закату можно добраться до перевала, а завтра — Сибиир-земля, свобода, мирная жизнь.

О мирной жизни думает и Ларо, вождь Нижнего племени. Ларо обижен на нерасторопного Выра, не сумевшего, не успевшего защитить своих подданных от набега чирмишей. Но обиды обидами, а жизнь продолжается, стучат топоры, и вождь торопит работников. Надо построить жилища взамен cожженных и успеть закончить это дело, пока миром правит могучий Шундыр. Придет время, светлоокий солнечный бог окутается тяжелым облачным одеялом в доме отца своего Инмара и погрузится в зимнюю спячку. Надо успеть.

На высоком берегу близ устья Вотской реки стоит молодой вождь Верхнего племени Келей. Он любуется солнечными бликами на поверхности Серебряной реки и привычно думает о Люльпу. Неудача на шийлыкской скачке почти изгладилась из памяти, и Келей по-прежнему надеется на благосклоннасть ваткарской княжны и милость ее отца.

А Выр в последнее время задумчив больше обычного. Он помнит предсказанье туно, но не боится смерти, ведь она позволит ему встретиться с отцом и другими давно ушедшими предками. Одно печалит старого князя отправившись в лучший мир, он оставит детей своих без догляда и опеки. Их судьба волнует Выра, и он, закрывшись в келье домашнего святилища, подолгу молится и просит великих богов Шундыра и Инмара быть милостивыми к Люльпу и Гырыны.

Давно отсвистали соловьи в рощах предградья, но в душу Люльпу так и не вернулся привычный безмятежный покой. Княжна все так же подолгу сидит на берегу Серебряной реки и молча смотрит в даль верхнего плеса. Внизу журчит и плещет вода, вверху неумолчно шелестят листья, и вместе с ними тихонечко шепчет сердце-вещун — оттуда, оттуда:

Не ее ли судьба мчит на всех парусах вниз по Вотской реке? Дружина Светобора миновала уже Иднакар, где сошли на берег Кытлым и Юма.

Вскоре после этого бесседно изчес Юмшан — все таки обманул лукавый вогулич! Ничего пусть погуляет пока: И стоит ли хлопотать из-за такой малости, когда впереди — Светобор чует это взбудораженным сердцем — ждут новгородцев большие дела. Не к тебе ли, Вятшая река, стремительно летят легкокрылые ушкуи? Не твои ли высокие берега и синие плесы готовы открыться ждущему взору и дивным видом поразить взволнованное сердце? Пока незнамо и неведомо, но все равно — наддай, братцы, наддай!

Content

Александр Барышников
КЛАД СОЛОВЬЯ-РАЗБОЙНИКА
Историко-приключенческий сериал

1 серия

Красная горка

Светобор

Молодой вождь

Предчувствие счастья

Клад Соловьиный

Дмитр и Петрило

Верховный жрец

Стычка

Горе

Юзбаши Серкач

Сокровища чудского храма

Старый мастер

Разговор по душам

Напутствие

2 серия

Непокорный раб

Гледенский дозор

Длинна рука боярская

Шийлык и черное колдовство Уктына

Военная хитрость

Невзор поворачивает в Вятшую реку

Микулин сон

Биарский полон

Мечта вогульского княжича

Предсказание колдуна

3 серия

Федька Коновал

Будем жить

Кытлым и Юма

Побег

Спасенный Куакар

Милость Голубой Змеи

Воля Йомалы

Удача Федьки Коновала

Светобор и Петрило

Кимера