Крашевский Юзеф Игнаций

История о Янаше Корчаке и прекрасной дочери мечника

Юзеф Игнаций Крашевский

История о Янаше Корчаке и прекрасной дочери мечника

перевод с польского – А.С. Бобров

ISBN 978 -5-00039-618-6

© Бобров A.C. 2016

Том I

Осень позолотила уже дубравы – леса стояли в тех разноцветных одеждах, которыми одеваются, прежде чем мороз заморозит листья, а ветер разнесёт их по свету. На полях ёжилась жёлтая стерня и кое-где запоздавший только овёс лежал в разбросанных копнах; озимые посевы краснели местами либо майской зеленью обманывали глаза. Перелётные птицы начинали улетать. Чувствовалось, что заканчивается летнее торжество жизни и начинается зимний отдых. Мало было движения на дорогах и ленах, люди, собрав, что Бог дал, хозяйничали в доме, в своих усадьбах. Много шляхты было вытянуто с королём Собеским под Вену. Навострили уши о том, что оттуда придёт: отголосок победы или крик поражения.

Христианский король должен был идти на оборону столицы империи и остановить нашествие дичи, которая угрожала Европе; всё же не один качал головой, опасаясь, как бы эта война за страну не вызвала возмездия. На границах временно было безопасно, потому что турки, с великой силой выбравшись к империи и потянув за собой татарские орды, не имели времени развлекаться нападениями на границе.

Отдыхал, поэтому весь рубеж, хотя бы мгновение.

С того времени, как турки заняли Каменец и осадили замки, мало кто решался жить в тех краях и раньше уже достаточно пустынных. Собственность, какую там шляхта имела, поддерживаемая управляющими и арендаторами, редко видела пана, а платил с неё, кто что хотел, наиболее часто – ничего, потому что видимости было достаточно, чтобы от этого освободиться. Опустошались и заростали поля, разрушались замки и усадьбы, ждали лучших времён.

На границе Подола, в углу довольно обособленном, между холмами, заросшими дубовым лесом и густыми кустами, посередине которых кое-где выглядывали нагие бока скал, стоял, спрятанный глубоко, старинный, некогда оборонительный, замок, стены которого до сих пор ещё поддерживались в довольно хорошем состоянии. Околица была мало населённая, холмы по большей части покрытые лесом, немного вырванных полей, и путешественник, который случайно сюда пожаловал, останавливался, удивлённый, при виде этого замчика, необъявляюшего о себе ничем в околице. Дороги, ведущие к нему, были так мало объезженны, что если бы дожди и слякоть их не размывали, давно бы заросли сорняками. В этом краю есть достаточно небольших расщелин в земле, которые поток воды с горы может вырезать так, что на протяжении немногих лет они становятся оврагами.

Там, где проезжали возы и выбили колеи, размывал дождь, уносил с собой глинистую землю и постоянно портил тракт. Мало его потом поправляла человеческая рука. Времени для этого не было. Если же поперёк пробегала вода и вырывала яму, не ставили мосты. Наиболее часто бросали для проезда вязанку хвороста либо немного камней и по ним доставали до края дороги.

Околица была дивно красива среди той тишины, какая тут царила. Тут не чувствовалось войны, не слышалась суета жизни, только свободные птицы, дикие звери паслись вольготно, а кусты и растения густо распускались, не уничтоженные.

Между зелёными холмами, которые расступились довольно широко, создавая долину, протекала маленькая речушка, называвшаяся Лесицей, стоял на голом мысе, возвышающийся над прудом, тот старый замок, помнивший, по-видимому, более давние времена, чем корибутовские. Со стороны пруда под ним был обрывистый, как стена, холм, кое-где щетинившийся вытупающей скалой, с другой – ров, наполненный водой, отделял его от поселения, прицепившегося неподалёку от замка.

Это была бедная, непонятно как назвать, деревня или местечко…

Её жители по большей части обрабатывали маленькие кусочки почвы, некоторые занимались простыми ремёслами, несколько евреев вели какую-то секретную торговлю на границах. На рынке было несколько больших усадеб, но слепленных так же из глины и хвороста, как и хаты крестьян. Никто тут не соперничал в более порядочном деревянном здании, потому что татарские набеги были частыми, а когда Липки или Буджаки показались в околице, все, кто жил, бежали из своих имений в замок, а чернь поджигала хаты и сараи.

В действительности, неоднократно такая буря миновала городок, потому что и попасть в него татарам было не очень легко, и маршруты их проходили дальше, и спускаться в овраги, ведущие в этот уголок, было небезопасно, так как любая горсть могла нанести большое поражение.

Население, если Липки появлялись так внезапно, что в замок сбежаться не могло, рассеивалось по лесу и ближайшим горам, где также безопасное находило убежище. Старики знали выходы из поселения в пещеры настолько скрытые, что их никто на свете найти не мог, а татарин лесов не любил и в открытых полях привык только резвиться.

Тут также было безопасней, может быть, чем где-нибудь на границе, а в худшем случае и замок мог так долго обороняться, чтобы дичь, которая никогда долго не осаждала, отошла.

Замок на мысе имел стены, хотя старые, но крепкие, построенные из камней много лет назад, толстые и достаточно высокие. С той стороны, которая выходила на пруд, были два барбакана по углам, от рва и местечка, кроме наружных башен, защитные ворота, также заслонённые двумя выступающими бастионами.

Уже перед ними некогда должен был быть подъёмный мост, но давно его не стало и на рву построили плохой мост на брёвнах, который во время опасности разбирали или поджигали. Несколько фальконетов в стенах, непосредственно на него направленных, охраняли от штурма. Стоял, однако, замок, скорее, силой своей давней постройки, чем старанием, которого тут вовсе не было видно. Кое-где остался кусочек крыши, состоявшей из ободранных стропил или гонтов, заделанных соломой. Ворота были покрыты ржавыми бляхами и местами, незакреплённые, они поотваливались. Видно, их также, может, никогда не отворяли, потому что хватало рядом обширной дверцы, в которую и крестьянская телега могла закатиться. Войдя из деревни в замок и миновав широкие ворота, был виден прямоугольный двор, довольно обширный, со всех сторон окружённый старыми куртинами. В глубине со стороны пруда старое одноэтажное кирпичное строение так же припирало почти к куртине. Кое-где были видны сараи под стенами и городни в довольно плохом состоянии, а под ними, начиная от вечных каменных ядер, поломанных телег, запаса дерева, соломы, всякое старое оборудование разбросано было по кучам. Во дворе, кроме нескольких вытоптанных дорожек и возле ворот вытоптанного места, куда ставили возы, росла трава и сорняки. Кое-где к стенам цеплялись дикие кусты, ежевика и мелкие травинки, из середины камня вылезающие на свет. В одном месте, огороженном плетёным забором, был маленьких огородик: фасоль, кукуруза, разные сорняки росли там на нескольких грядках. Этот двор, входя от главных ворот, можно было видеть закрытым в глубине каменным домом, который заслонял почти всю большую часть двора – это сам замок.

Всё-таки двор тут ещё не кончался и, хотя через дом не вёл ни один проход, вправо и влево две тропинки вели к узкому, зажатому стенами перешейку, в который укреплённые куртиной ворота пропускали внутрь древней цитадели. Эти вполне новые ворота, видно, закрывали здание. В первом дворе были ещё следы какой-то жизни, на другом – уже вечная пустыня.

Ворота, ведущие во второй более тесный двор, открытые веками, висели на заржавевших петлях, словно уже закрыться не могли. Кусок заброшенного плетёного забора их заменял. Его можно было отодвинуть и кто-нибудь, идя под гору, мог бы осмотреть заброшенные укрепления. Пространство этого двора было значительно меньше; кое-где показывалась обнажённая серая скала, в конце концов заросшая травами. Две башни с открытыми лестницами поднимались по углам. Более или менее посередине возвышалось над куртинами небольшое квадратное строение, видно, очень древнее, но сейчас в нём уже никто не жил. Почерневшие, расшатанные двери и окна его были закрыты.

Здесь и там в верхних окнах, оправленных в олово, не хватало стёкол, а ласточкины гнёзда в великой численности покрывали свободно все бреши в стенах. Хотя заброшенное, здание это некогда должно было быть очень старательно построено, потому что сохранилось на удивление целым и нетронутым. Только черепичная крыша покрылась зелёными мхами. Кроме верхних комнат, внизу два ряда окон, неправильно разбросанных по стенам, указывали два этажа.

До главных дверей в нише стены можно было добраться только по лестнице со двора. Спущенный над ними камень имел на себе затёртые гербы и надписи. Ещё выше в углублении виднелось маленькое изображение Богородицы с младенцем Иисусом Христом на руках. Когда-то сверху покрывал его маленький навес, от которого теперь остались только остатки.

Стаи воробьёв, которым тут никто хозяйничать не запрещал, свободно прилетали, чирикая целый день. В правой башне, в тёмном углу сидела старая огромная сова, которую, быть может, из-за каких-то суеверий не преследовали. Ночью вылетала она за добычей, днём дремала в этом углу, который бесспорно привыкла считать своим наследством. Только стаи воробьёв нападали на неё днём, но в некоторой степени привыкшая к их щебетанию, на эту крикливую стаю не обращала внимание.

Замок отнюдь не был весёлым, а жилой едва та часть, которая была в первом дворе. Тут кирпичное здание, хотя заброшенное, было очень обширным. Занимал его в те времена, уже много лет, Павел Доршак, называемый подстаростой, управляющий Гродком с прилегающими территориями в имении мечника Збоинского, эти владения которого были наследством. В замке в течении долгого времени наследника не было. Доршак считал себя тут самовластным паном и хотя иногда писал рапорты, чувствуя сам себе паном, правил, как ему нравилось. Было несколько поселений, слобод и большое пространство земель, относящихся к Гродку, но никогда с этого мечник гроша не имел. Со дня на день и до более спокойных времён откладывали приведение в порядок собственность, в которой жить было небезопасно, а хозяйство вести трудно.

Лет пятнадцать назад, когда старый подстароста умер, этот Павел Доршак появился у мечника, живущего в Люблинском, вовсе ему незнакомый, предлагая свои услуги. За все рекомендации он имел какие-то подозрительные под печатью свидетельства, как сидел он у панов Потоцких на их владениях около Збруча несколько лет и вышел из них так, что претензий к нему не имели.

Мечник как раз хлопотал, кого бы туда послать, потому что мало кто решался подвергать опасности свою жизни в тех краях, терпеть нужду и вечную угрозу татарской неволи. Упал к нему, как с неба, этот Доршак, хотя никому он не нравился.

Мужчина был огромный, как вол, сильный, красный, рыжий, с дикими и быстро бегающими глазами, с неприятной улыбкой, смелый и забияка. Носил он казацко-татарскую одежду и прибыл на двор с одним слугой, похожим на цыгана. Говорил по-польски, перемешивая татарские слова и путаясь в речи.

Он представился шляхтичем из Галича, но о себе и семье говорил мало. Был женатым и бездетным. За порученый замок и имущество головой хотел ручаться, что его сохранит в целости. Мечник долго колебался, так прибывший был ему не по вкусу.

Мечникова также возражала, человек был неизвестный, а свидетельство подозрительное. Однако никого не было, а в Гродке он вреда учинить не мог, так как, кроме стен и земли, ничего там мечник не имел, а с земли, хотя плодородной, чиншов, осипов и дани никогда гроша не видел. Шло это всегда на реперации, крыши, мосты, на разные откупы. Сломанный шелунг не приплывал. Доршак клялся, что получит прибыли и не малые. Заранее даже их высчитывал. Таким образом, дал уговорить себя мечник и, записав перед актами полномочия, отправил нового подстаросту.

С той поры, по правде говоря, приходили письма, но деньги вовсе нет. На настоятельные требования приезда, счетов ответы были уклончивыми, часто молчание по несколько месяцев, а потом письмо, в котором было не то, что ожидали.

Мечнику на Межейевицах, Ополе и Воли Збжеской жилось очень хорошо, мог без этого Гродка прекрасно обойтись, всё-таки хотелось с него доход иметь, а тинфа никогда нельзя было получить и, как бы в насмешку, получал такие письма, которые, прочитав, не раз сминал и кидал в угол.

Он бы и сам, верно, давно выбрался навести там порядок, но времени не было. У мечника всегда была какая-то публичная служба, от которой отказаться не мог. Муж был рыцарский, занятый рыцарскими делами, в силу века, поэтому, если не на войне и не в лагере, то на комиссии, то по поручению короля на сеймике, на дворе и т. п. Вздохнуть не было времени и даже в своих Межейевицах рассмотреться. Имел в то время пан Збоинский лет пятьдесят и не менее десяти лет был женатым. Реальный образ тогдашнего шляхтича, обученного стойкости смолоду, здоровый, достойный, для коня и сабли храбрый, неустанно деятельный, всегда в хорошем настроении, готовый ко всякому обывательскому делу, охотно выступающий на распрю и праздник; долго в доме никогда не нагревающий места, мечник был и счастливым, и влюблённым. Всего ему на свете хватало, потому что и субстанции было достаточно и любовь была у людей.

Женился он также как нельзя лучше, взяв одну дочку своего друга Мусинского, красивейшую, богатейшую панну в околице, к тому же настроением и характером была как бы для него создана. Ротмистр Мусинский, был немного гулякой, но честным до костей. Ротмистровна сразу после смерти матери научилась в доме отца хозяйничать и управлять, поэтому, выйдя позднее замуж, у мечника быстро взяла всё в клубок. А была в этом великая нужда, потому что сам пан на это времени не имел. Называл её муж, целуя руки, золотой своей Хандзей, на протяжении десяти с небольшим лет живя друг с другом, никогда нахмуриться не было причины. По смерти Мусинского получил мечник после него немалую собственность, так что его за пана считали. Судьба женщин того времени была такой, что большую часть жизни они проводили в тоске и ожидании панов мужей, даже если бы работы не имели столько, что на него времени не оставалось. Мечник был редким гостем в доме и когда приезжал, привозил с собой праздник и счастье, но часто, прежде чем кони отошли от крыльца, уже на следующий день уезжал. В его отсутствие мечникова имела в голове хозяйство и домашний порядок, не считая образования дочки, с которой не расставалась. Только два последних года Ядзя провела в монастыре панн Бригиток при аббатисе, которая приходилась мечниковой двоюродной сестрой. Казалось хорошим то, что и рукоделия, и книг, и набожности, и света принесла она немного с собой в дом, вдобавок к тому, что от матери могла получить. Выросла девушка, как две капли воды похожая на мать: красивая, свежая, смелая и чрезвычайно охочая до работы и деятельная…

Когда пришлось идти под Вену, позвал Собеский мечника с собой, поручая ему командование главными силами. Сопротивлялась бы жена этой далёкой и опасной экспедиции, если бы не была настроена против врагов христианства, следовательно, счиатала это обязанностью, если бы притом можно было отказать королю и если бы мечник дал себя задержать.

Таким образом, речи об этом быть не могло. Как раз недавно перед этим предъявил иск сосед пана Збоинского о границе.

Когда бы по-людски и по-братски прибыв, сам завязал дело, компромисс был бы лёгким, но, не сказав ни слова, мечника поставил перед судом – это возмутило обоих.

Збоинский кулаком ударил о стол.

– Чёрта съест, – сказал он, – у меня бумаги, защищу себя, а нет… буду его хоть по судам тоскать, чтобы знал, что братская обязанность велит. Тяжбы ему хочется, будет её иметь, потому что никакого иска, слава Богу, не боюсь.

Речь тогда шла о документах.

У пана мечника бумаг в доме было не много. Все, какие имел титулы собственности: дела, завещания, извечные скрипты спрятали на случай несчастья в одном месте. Ещё после деда наследованный ящичек, выглядящий как длинноватый округлый валик, обитый какой-то волосяной шкурой, скреплённый латунными гвоздями, с двумя замками, помещал в себе архив, довольно порядочно связанный фасцикулами. Там так же покоились в жестяных трубках карты собственности.

Сразу после получения иска мечник вызвал жену к себе и собрался с ней вместе на поиск документов о границе. Работа была немаленькая, по той причине, что эти фасцикулы были не в лучшем порядке. Некоторые из них относились к давно оконченным делам и к добру, вывезенному из имения. Пришлось, однако, всё пересмотреть, потому что граничные акты застряли где-то глубоко.

Когда оба просматривали такие старые дела, попал мечниковой в руку фасцикул с надписью: “Бумаги, касающиеся Гродка Брацлавского”. Отложили его в сторону. Нашлись пограничные документы. Приступили к упаковке обратно в ящик, но давно не виденный Гродецкий фасцикул разбудил интерес самой пани. Мечник его также, как говорил, никогда в руках не держал. Он был связан шёлковым зелёным шнурком и, видно, долго с ним лежал, так как впился в бумаги, а узел так сплющился, что его трудно было распутать. Когда, в конце концов, начали разбирать пожелтевшие документы, списки и информацию, попался неразборчивый документ, написанный рукой мечникова деда, в котором было описание замурованного в замке подземелья и спрятанного в нём ящика с драгоценностями и деньгами.

Мечник никогда в жизни о них не слышал, но из того описания, что там находилось, он мог понять, что ни отец, ни дед замурованного ящика не добыли. Имущества этого вида освящались в семьях, переписывались, никогда их никто не продавал, скореё, дело было в откупе от языческой неволи.

Можно было предположить, что этот ящик по сегодняшний день должен был находиться ещё в замке. Не был этот скарб таким значительным, чтобы о нём слишком заботиться, но всё-таки, заключая из списка, нескольким, а, может, нескольким десяткам тысяч золотых червонцев он равнялся. Очень могло быть, что кто-нибудь там догадался о нём, нашёл и присвоил, сомнения, однако же, оставались, а мечникова горячо взялась за то, что следовало ехать в Гродек и отыскать ящик. Столько лет она тут уже пережила, что мечник хотел ждать пока не завершится венская необходимость, чтобы самому после неё выбраться. Жена была противоположного мнения. Ей казалось, что и Гродек осмотреть, и хозяйство Доршака на месте осудить было великое время, а никогда безопасней это выполнить не было возможности, как теперь, когда турки и татары находились в другом месте. Она предлагала, как для развлечения, будто бы ехать с дочкой, заверяя, что справится и привезёт ящик.

Мечник прикрикнул, ни в коей мере не соглашаясь на эту небезопасную экспедицию, но золотая Хандзя настаивала и полушуткой – полуправдой пригрозила гневом, если бы ей так– же, как она говорила, запретили идти на эту необходимость.

Долгие споры были о том, продолжающиеся и не один день, однако же, как это обычно происходит, когда женщина сильно чего-нибудь желает, настоит на своём. Всё же не быстро мечник согласился, хотя с очень сильной тревогой в сердце. Татары, хотя значительная часть их уехала, бродили у границ, а достаточно было маленькой кучки, чтобы могло произойти большое несчастье. Мечникова над этим смеялась. Когда дело дошло до обдумывания выбора в путешествие, также появились большие споры, так как она хотела ехать в малом эскорте, а муж рад был для безопасности дать людей побольше и подобрать самых храбрых, на которых мог безопасно положиться. За это условие он решил, что сам двор назначит компанию.

На дворе мечника находился тогда дальний родственник, бедный парень, но с большими надеждами, Янаш Корчак. Двадцатилетний парень, выпросился бы он в венский поход, если бы не случай, который ему за этот низкий труд приняться не позволил. Объезжая мечникова коня, когда тот его сбросил, Янаш сломал ногу. По правде говоря, доктор-немец, привезённый из Люблина, ногу ему немедленно взял в дощечки и молодые кости отлично срослись, но ему ещё ни много ходить, ни до утомления ездить верхом не дозволили. Янаш клялся, что не чувствует даже самой малой боли, что здоров и имеет силы; идти в поход мечник ему не дал. Но когда пришлось собирать двор для её светлости, он упал в ноги пану Збоинскому, чтобы выпроситься и по причине безопасности быть добавленным. Трудно было ему противостоять, и, сказать по правде, это была почти гарантия, так как Янаш телом и душой был предан мечнику, был храбрый, хитрый, рассудительный и неутомимый. Мечник мог смело доверить ему семью. Старичок капеллан ксендз Фабиан Жудра не мог быть большой помощью, но даже и тот вздыхал, не смея навязываться, а незнакомый край очень желал поглядеть. Старичок был крепкий, необременительный никому, милый в разговоре; мечникова его также обещала забрать. Для коней и для обороны выбрали шесть человек, тех, что были самыми сильными и привязанными к семейству. Кроме этого, двое гайдуков, Голоба и Тракевич, и венгр Гичи собирались ехать.

Янаш, хотя самый младший, предпринял командование и главенство. Оружие для всех людей, не только то, какое могли иметь при себе, но запасное, положили на возы, взяли три свободных коня на всякий случай, предостаточно пороха и пуль. А то, что не всегда людным и гостеприимным краем они должны были ехать, приготовили всевозможной еды, одеял и всё, что необходимо в путешествии. Мечникова и о болезни, упаси Боже кого, подумала, травы, каплей и медикаментов напихав целый ящичек.

Таким образом, Межейевицы они собирались на какое-то время опустошить, так как мечник тянул с войском, а пани сразу хотела выбираться в дорогу, чтобы перед зимой вернуться.

Збоинскому казалось, что он сделает лучше, когда сперва к Доршаку пошлёт верного человека с письмом, объявляя ему о прибытии пани, чтобы, по крайней мере, она нашла очищенными избы и приготовили то, что было необходимо для жизни. У мечника это настроение перед выездом значительно испортилось, он не говорил ничего, однако, боялся. По правде говоря, Гродек до сих пор был свободным от нападения, но околица и сама близость татар и бродяг сильно его беспокоили. Противоположно самой пани, её дочка, Янаш, что командовал экспедицией, даже ксендз были в наилучшем расположении и радовались заранее тому, что собирались посмотреть и что привести с собой.

* * *

Солнце заходило за холмы, опоясывающие долину. В сторону городка у подножия замка с двух противоположных сторон показались два всадника, взаимно издалека присматривавшиеся друг к другу.

Один из них, огромный мужчина на сильном коне, покрытом потом и пеной, ехал не спеша. Две сильные бурые валашские борзые бежали за ним следом. Он одет был по-казацки, в меленькой бараньей шапочке на голове, в сивом жупанике, перетянутом кожаным пояском, в длинных ботинках, и имел кнут, привешенный через плечо. Красное лицо, пятнистое, было отталкивающим. Щетинистые рыжие усы добавляли ещё более дикое выражение. Маленькие чёрные глазки, беспокойные, сидящие глубоко, затеняли кустистые брови. Отвисшие губы, спёкшиеся от жары или нездоровья, выглядели как пораненые. Хотя по внешности он выглядел бедно, но гордость и самоволие чувствовались в нём, словно победившего разбойника.

С другой стороны на сильной лошади с вьюками на ремнях, покрытый буркой, немного сдвинутой с плеч, ехал парень, насвистывая песенку, здоровый, сильный, с весёлым лицом, с обычными чертами, загорелой кожей, нерасчёсанными волосами, сама одежда указывала на слугу либо посланца… могущественного дома.

Едучи, он с большим любопытством оглядывался и не спеша направлялся к местечку. Въехав в городок, он остановился тут у корчмы, позвал еврея и, о чём-то его спросив, медленно дорогой двинулся к замку.

Увидев это, оставшийся за ним всадник с борзыми, пришпорил коня и, догнав едущего, обратился к нему, нахмурившись, спрашивая по-русски:

– А куда ты?

Вопрошаемый посмотрел.

– А вам что до этого? – отпарировал он.

Лицо рыжего покраснело и он подбоченился.

– Но! – крикнул он. – Уже оттого, что вы на моей земле.

– Неправда, – сказал второй.

Рыжий вздрогнул и, должно быть, непреднамеренно сжал ногами коня, потому что он встал перед ним на дыбы, за что тот немилосердно стегнул его кнутом и осадил.

– Кто вы? – выкрикнул он. – Как смеете?

– Не горячитесь, – воскликнул, смеясь, посланец.

– Я тут пан!

– Неправда, – повторил другой.

Глаза рыжего налились кровью.

– Говори, кто ты?

– Я на дороге тут вести с вами разговоры не собираюсь, – сказал спокойно втянутый в беседу. – Хотите знать, кто я, езжайте за мной в замок, скажет вам подстароста.

– Какой подстароста?

– По-видимому, какой-то Доршак, – небрежно добавил путник.

Рыжий на мгновение замолчал.

– Ну, это я и есть подстароста Доршак.

Всадник отвернулся, улыбаясь, снял шапку… и не сказал ничего.

– Что это? В какую игру мы с вами играем? – подхватил Доршак.

– Ни в какую, – сказал второй, – я еду к пану с письмом от ясновельможного мечника.

Эти слова немного смутили пана Доршака, на вид он успокоился и смягчился.

– Что вы болтаете! – воскликнул он. – Я, я здесь пан с руки мечника. У нас свободных людей блуждает достаточно, я должен за порядком следить.

– Тогда не говорю ничего, – сказал посланец, – но я вас не знал.

– Езжайте за мной в замок.

Говоря это, Доршак посмотрел на флегматичного посла, на борзых, которые начинали распоряжаться в городке, свистнул и рысью поехал вперёд.

Другой также дал шпоры коню и в молчании двинулся за ним.

В городке эта короткая сцена уже вытравила из домов людей. Евреи стояли перед корчмами, какой-то мальчик вырвался на рынок и борзая его уже было потормошила, когда подстароста ей свистнул. Шапки и ермолки по дороге снимались и люди низко кланялись. От городка дорога в гору привела в замчик. Нужно было преодолеть шаткий и жалкий мост, который весь сотрясался под лошадьми, наконец через сводчатую дверку в воротах они въехали на двор.

Здесь, как ранее на борзых, Доршак пронзительно свистнул, из-за сарая выскочил мальчик в простой рубашке и подросток в короткой свитке, которые взяли коня. Посланец также не спеша уже спешился, сперва отпуская коню подпруги. Только, когда это выполнил и увидел перед собой подстаросту, стоящего с признаками нетерпеливого ожидания, ничего не говоря, он начал доставать из одежды старательно завёрнутые в платок бумаги, которые вручил пану Доршаку.

– Пойдёмте со мной в замок, там в нижней комнате погостите, – отчеканил подстароста.

– Благодарю, пан, – ответил посланец, – но я наперёд о коне и вьюках должен подумать.

На это подстароста ничего не ответил и пошёл быстро к замку. Опускался сумрак и во дворе, защищённом стенами, начинало становиться тускло. Посланец заговорил со слугой, заботясь о коне. Он сам медленно снял вьюки, седла, однако, снять не позволил, пока уставший конь не отдохнёт. Подстароста, миновав нижнюю часть, по каменным ступенькам шибко поднялся на верх, а борзые побежали за ним.

В дверях стояла ожидающая его женщина. Взглянув на неё, легко было узнать восточный тип. Средних лет, некогда, вероятно, очень красивая, брюнетка с чёрными глазами, пышными бровями, римским носом, форменными губами, казалось, состарилась раньше времени, утомлённая, хмурая, но выражение великой энергии выдерживалось во всей физиономии. Голову, покрытую пышными волосами, которые непослушно выбивались из-под шёлкового платка, держала гордо поднятой. На ней была белая одежда, а на ней кафтан из турецкой материи. Любопытными глазами, ничего не говоря, измерила она входящего и письмо, которое держал он в руке.

Он словно догадался, что найдёт её в дверях, поднял также голову, но они даже не поздоровались. Встретив его взгляд, женщина отошла, оставляя двери открытыми. Комната, в которую вошёл за ней Доршак, была обширна, а за ней показывались дальние, обставленные дивными предметами, среди которых турецкие куфры, софы и низкие столы контрастировали со старыми стульями и тёмными шкафами.

Женщина, сложив руки на груди, упала на низкое сиденье. Доршак входил задумчивый.

– Я голодный как собака… и собаки тоже, должно быть, голодны, – сказал он ломаным русско-польским языком.

– Сейчас тебе дадут есть, – равнодушно ответила женщина и, повысив голос, крикнула:

– Татьяна!

Не скоро вкатилась толстая женщина в очень запущенном наряде и покрутила глазами.

– Есть! – крикнул Доршак, садясь за стол. – И света, живей.

Он разломил было уже печать и нетерпеливо пытался читать, но мрак не позволял; он бросил письмо на стол.

– Мечник человека с письмом прислал, – бормотал он, – что ему там в голову пришло, он всегда думает, что тут является паном. Ха! Ха!

– А кто же? – произнесла женщина.

Доршак рассмеялся и стукнул пальцем в грудь.

– Кто же, если не я! Кто тут шеей рискует столько лет, чтобы в этой дыре скрываться? Чёрта съест, если из моих рук её назад вырвет.

Женщина пожала плечами.

– Когда мне однажды даст эту весть, не выкурит меня так легко, – говорил, не обращая внимания, как бы себе, Доршак. – Если захочет, я вместе с письмом заплачу ему… но я не напрасно работал, чтобы другие пользовались. Где человек столько лет сидит и трудится, всё-таки должен выседеть себе собственность. Чего он от меня хочет… Женщина смотрела на говорящего, словно с сожалением, но ничего уже не говорила.

В это время женщина внесла свечу и поставила её на столе; Доршак схватил письмо, начал его читать, брови его стягивались, плюнул и бросил его снова на стол, начал ходить, потом взял письмо, дабы ещё раз прочитать, и повторно бросил его от себя, руки вложил в карманы, прохаживался хмурый.

– Но этого-то я не ожидал, – воскликнул он вдруг, останавливаясь перед женщиной, – ведь мечникова со всем двором едет в Гродек.

Он начал смеяться.

– Милостивый государь, забавная история! Баба-Ирод… Им кажется, что всех татар забрал с собой Кара Мустафа и что тут как у Бога за печью можно сидеть! Посмотрим…

– Но я их тут иметь не хочу, – добавил он, – и быстро выкурю, что даже охота у них заглядывать в моё хозяйство отпадёт.

Женщина слушала, молчащая, опёрлась на руку и посмотрела в окно, как если бы давно знала, что с ним ни серьёзно разговориться, ни образумить его не сумеет.

Чем дольше ходил и думал Доршак, тем казался сильней обуреваем возмущением и гневом. Его резкие движения и вся фигура утверждали, что он сдерживается только, дабы не взорваться.

Затем женщина принесла полотенце, большую миску и тарелку. Доршак поглядел только и бросился за стол, а собаки сидели с обеих сторон, смотряему в глаза. Прежде чем приступил к еде, он достал из шкафчика бутылку, выпил рюмку и поставил её перед собой. Как следствие волнения и напитка, лицо его раскраснелось. Он был страшным – женщина всякий раз, как на него смотрела, с отвращением отворачивала глаза…

– А ты ела? – спросил он женщину, обращая взгляд на неё.

– Я не голодна, – ответила она, – трудно было ждать целый день…

Она мгновенно прервала разговор.

– Сегодня на тебя снова твоя хандра, я вижу, напала? – спросил Доршак.

– Я сегодня такая, какой была вчера, – отпарировала она коротко.

– Человек притащится домой и не с кем рот раскрыть и поболтать по-дружески!

Женщина пожала плечами и промолчала. Доршак, словно дальше разговора вести не хотел, поднял голову к двери и позвал:

– Татьяна!

На пороге показалась женщина.

– Кумыса! – крикнул он.

– Татарина из себя сделали, – шепнула сидящая на подушках, – и не только к кумысу, но и к их обычаям привыкли.

Словно не слышал этого упрёка Доршак, сидел задумчивый. Женщина принесла высокий стакан с беловатым напитком, который он жадно осушил, вытер усы и только после ухода служанки начал как бы сам себе:

– А почему мне не быть татарином! Они имеют разум. Носятся в степи, в работе не нуждаются. Живут на свободе и мурзы их богаче нас… Разве мало они добычи набирают…

– И это жизнью вам кажется от зависти, такое языческое бродяжничество, – начала женщина.

– Что ты, баба, знаешь! Что ты понимаешь! – крикнул Доршак. – Сидела бы тихо. Меня будешь разуму учить, что плохо, а что хорошо? Я и без тебя знаю, совета спрашивать не буду.

– Вот это и беда, – вздохнула сидящая, – иначе бы жил, если меня бы слушал, и было бы благословение Божье в доме.

Доршак смеялся.

– Уж эти я литания знаю… в церковь с ними! В церковь! Я в этом не нуждаюсь.

Он окончил трапезу, несколько объедков бросил псам, которые из-за них друг с другом начали лаяться, ударил одного ногой и, отойдя на пару шагов, бросился на сиденье, но неподалёку от женщины. На низком столике стоял обшитый золотом мешок и длинный мундштук лежал при нём. Он надел его на трубку и начал курить, сложив ноги по-турецки.

– Эй, баба! Кофе! – воскликнул он. – И живо.

Эти слова относились к сидящей женщине, которая ни двинулась и, казалось, не обращает внимание. Только через какое-то время она позвала Татьяну.

Тут уже, согласно обычаю, она принесла жестяной чайник и маленькую чашечку, которые поставила на стол перед паном. Доршак налил себе чёрной жидкости и жадно выпил её. Мгновение царило молчание. Женщина казалась как бы заснувшей, а борзые устало храпели на полу. Доршак, смотрящий сначала бессмысленно перед собой, медленно перевёл взгляд на женщину и долго разглядывал сидящую. Его брови всё больше хмурились.

– Слушай, ты, Агафья! – воскликнул он. – Долго мы так с тобой, как собака с кошкой будем жить?

– Пока собака или кошка не сдохнет, – медленно произнесла она.

– Собаке не хочется подыхать, – рассмеялся Доршак, поднимая широкие плечи, – собаке ещё жизнь улыбается, а кошка так же, хвала Богу, здорова. Время иметь бы разум.

– Это правда, – сказала женщина.

– Не мне, но вам, – прервал, распаляясь, мужчина. – Что у тебя плохо? Оказывают тебе в чём?

– Я предпочла бы бедность, – ответила женщина. – Думаешь, что мне этот твой хлеб по вкусу, что его ежедневно посыпаешь пеплом? Или я не знаю, откуда твоя собственность берётся и как её зарабатываешь?

Доршак вскочил со стула.

– Как? Как? Говори! – крикнул он, поднимая мундштук.

– Не нужно говорить, – не обращая на него спокойные глаза, сказала женщина, – ты знаешь, что эта твоя собственность значит и откуда течёт.

Доршак пробурчал что-то невразумительное, грызя трубку, но сдержался и смолчал.

– Хочешь иметь мир? – добавила женщина. – Я охотно вернусь к родителям, только отпусти.

– Жена с мужем жить должна, слышишь, – воскликнул Доршак.

– Давно бы от меня избавился, – отрезала женщина, – если бы не то, что за мной ожидаешь приданое, до которого жаден.

– Несомненно, потому что оно принадлежит мне за то, что такую дуру мне свет навязал, – начал Доршак. – Дьявол тебя знал, когда молодо и красиво выглядела, что мне жизнь отравишь! Я думал, что беру мягкое и послушное создание, а ветку чертополоха получил. Не в такой я нуждался женщине для жены, а ты была создана для монахини.

Женщина не отвечала уже, погружённая в мысли, сжала белые руки, аж слышен был треск в суставах. Голову опустила на грудь, слёз было не видно, но о них легко мог догадаться Доршак, который дико на неё поглядывал.

– Вот это мой завтрак и обед, и ужин, – сказал он, – человек возвращается домой как в ад!

Лицо его загорелось, поднял трубку, казалось, что ударит сидящую женщину, которая только вздрогнула, но затем обернулась, смерила его страшными очами, её рука потянулась к поясу под платье.

Видно, Доршак понял это движение и отступил. Он процедил сквозь зубы:

– Змея, гадина!

– Раз в жизни ты тянул ко мне руку, – сказала женщина дрожащим голосом. – Тогда я не ожидала, чтобы мужчина смел ударить жену… и тут один раз отплатила тебе, как ты того заслуживаешь. С той минуты без ножа не хожу, ударь меня и умрёшь. Ты знаешь, что я сильная и что тебя не боюсь.

Они смерили друг друга глазами. Доршак дрожащей рукой потёр голову.

– Э! Если бы не твой отец! Если бы не мать!

– Если бы не приданое! – насмешливо вставила Агафья.

– Дал бы я тебе, сидела бы запертая под ключом, как собака на цепи.

– Э! Когда бы не Бог, не совесть, Павел, ты давно бы не жил, а я была бы свободна, – ответила женщина, глаза которой пылали. – Подошёл к родителям, именуясь паном на Гродке, а кто в то время знал, что ты разбойник?

– Молчать! – крикнул Доршак. – Молчать! Достаточно этого, бабы никто не переболтает, а ну, увидим, наконец, кто тут кого победит.

Агафья рассмеялась.

За порогом послышались тяжёлые шаги. Доршак обернулся. Дверь медленно отворилась и посланец межейевский, с любопытством разглядываясь, стоял на пороге.

– Слава Ему! – сказал он.

Доршак что-то промямлил, женщина поднялась и тихо ответила:

– Навеки!

– Чего хотите? – спросил подстароста.

– А ну, не мешало бы поговорить, – сказал, кашляя, придворный, который смело огляделся. – Наша ясна пани выслала меня вперёд, чтобы тут всё было приготовлено.

Туча заслонила лицо Доршака.

– А что мне тут для них приготовить? – воскликнул он грубовато. – Приготовлено! Кукурузу “мамалыгу” в этой пустыни, в этих руинах! Что им в голову пришло сюда лезть и беды искать.

– Это не моя вещь, – сказал придворный, – поговорите об этом с ясной пани, как приедет. Мне приказали очистить жилище, оборудовать место для коня, овёс и хлеб для людей наготовить.

Доршак нагло смеялся.

– А много вас там? – спросил он.

Придворный задумался.

– Ну, до двадцати наберётся.

Удивление нарисовалось на лице подстаросты.

– Даже столько!

– Да уж! – сказал придворный. – Наша пани, панна, пан Янаш, капеллан, придворные, конюшие, прислуга, гайдуки, венгр.

– Тогда, пожалуй, придётся самому уйти ради них и кочевать под шатром, – воскликнул Доршак и начал прохаживаться, задумчивый.

– Ясна пани говорили мне, чтобы на втором дворе старую башню для неё привели в порядок, – отозвался придворный.

– Пустошь, совы в ней живут, – сказал подстароста.

– Тогда совы дадут себя выгнать, а хотя бы что-нибудь больше, чем совы, – добавил наивно посланец.

В подстаросте, видно, произошла какая-то внутренняя перемена, он постепенно опомнился, остыл и смягчился.

– Тогда сегодня ночью, – промолвил он, – идите отдыхать вниз, поговорим. Будьте здоровы.

Посланец посмотрел на Доршака, на женщину и вышел.

Подстароста, когда тот исчез с его глаз, проворчал что-то сам себе, начал быстро ходить по комнате. Останавливался, бегал и не обратил внимания как Агафья, встав с сиденья, медленным шагом удалилась в другую комнату. Несколько раз он наливал себе из бутылочки, пил и ходил, думая. В латунном подсвечнике гасла свеча… Он сбросил с себя одежду, поправил кожаные подушки на софе и, наполовину раздетый, бросился отдыхать. Свеча вскоре погасла и только трубка, которую курил, минутами красным блеском освещала немного уголок, где почивал Доршак.

Во дворе были слышны трещотки сторожей и храп борзых на полу. Над воротами показалась из-за туч луна и заглядывала бледным лучом в комнату.

* * *

Придворный из Межейевиц, которого хорошо подобрали и снарядили на дорогу предупреждениями, не очень в них нуждался. Из всей челяди пана мечника был это наирасторопнейший и наихитрейший, хладнокровный, спокойной храбрости, великой силы человек, привязанный к семейству, так как был выросшим в их доме сиротой. Звали его Никитой Сиротой. Прозвище досталось ему в детстве. Родителей он не знал, а мало о них что и в усадьбе знали. Скрывался на ферме, потом при пане, а оттого, что легко всё понимал и учился каждой вещи, всё больше его использовали для более важных услуг. Не один раз в одиночку он по несколько тысяч талеров возил в барилках и такие письма, которые было необходимо скрывать и хранить как зеницу ока.

С обозом мечника и на войне он бывал и тёрся о различных людей.

С первых слов он узнал Доршака, и, хотя вечером приехал в замок, уже, прогуливаясь, осмотрел его весь, уже с людьми понемногу и как бы нехотя, разговаривал. В конце концов, когда ему внизу указали какую-то берлогу, сложив в комнате свои вьюки, хотя уже наступала ночь, он направился в городок в корчму. Инстинкт простого человека учил его, что нужно было о замке доведываться не в замке. Несколько бедных харчевен находились на пустом рынке. Никита вошёл в одну из них.

Евреи его уже видели, когда он ехал в замок, и о чём-то догадались – гость в этом краю был редким. Когда он вошёл в помещение и его увидели, начали к нему тиснуться евреи. Хотели потчевать его водкой, но той Никитане пил, нашлось кислое вино и велел он его поставить себе, чтобы было при чём сидеть. В низком помещении, довольно обширном, с маленькими окошками, никого уже из городка не было, только очень многочисленная еврейская семья выходила, кружа около прибывшего и с интересом к нему присматриваясь. С тем, который играл роль хозяина, мужчиной среднего возраста, разговориться было трудно – такой язык использовал. Лишь через добрых четверть часа притащился старик, еврей с седой бородой и палкой, в высокой шапке, который, подойдя даже к столу, начал приглядываться к молчащему Никите. От слова к слову дошло до беседы.

Весь смысл был в том, чтобы говорить не много, но узнать как можно больше. Поначалу оба, по-видимому, одинаково имели это намерение, но старик изголодался по людям и дал вытянуть себя за язык.

Никита не утаивал, с чем прибыл.

Старик смотрел на него с великим вниманием. Он, казалось, изучает брошенные слова, с каким человеком имел дело и безопасно ли было с ним говорить. Из речи было видно, что он боялся людей и свет знал достаточно, чтобы не доверять никому.

Дабы что-нибудь вытянуть из старика, Никита начал описывать впечатление, какое на него произвели замок и околица.

– Ежели сюда ясно дамы приедут, – проговорил еврей, – а будет в чём-нибудь нужда, пошлите к нам; что будет возможно, достанем.

– А откуда же возьмёте?

Жид сделал удивлённую мину.

– Разве до Каменца доехать нельзя, хотя там турки сидят. Мы обычные приграничные люди, имеем разрешение от паши и с татарами должны знаться…

– Тогда и пан Доршак тоже? – спросил Никита.

Старик начал сильно качать головой, но слово как бы мимовольно из него вышло.

– Вун! – воскликнул он. – Он с ним трубку курит! Он с ним кофе пьёт, он с ним баранину ест, он ему наилучший приятель! – рукой в воздухе он сделал необычный знак и склонил голову.

– За это хвала Господу Богу! – отпарировал Никита. – Ибо наша пани, по крайней мере, будет в безопасности.

Старичок очень долго молчал, задумавшись.

– А! Вероятно! – но странно пожал плечами.

С час так, может, Никита медленно добивался от старца доверия, который наконец сел при нём. Он спросил о мечнике, его богатстве, связях, значении и, слушая, вздыхал. Никита самым естественным образом обрисовал ему своего пана в наипохвальнейших красках. Выслушав, старик положил ладонь на его руку и шепнул:

– Будь, господин, осторожен.

Никита, платя за это доверие, сказал ему на ухо:

– Достаточно на него посмотреть, чтобы самому себе это сказать.

– Это опасный человек, – добавил еврей, – но цыц… и молчок…

Снова пошло тяжело, а Никита поведал о пане и его доброте и благодарности к тем, кто ему честно служат. Еврей слушал. Доверительно спросил его потом, как ему себя вести.

Старик задумался.

– Ты, господин, имеешь разум, – сказал он, – ничего не нужно бояться и быть бдительным. Я вам одно слово скажу. Он тут уже сам себе паном быть хочет… ему гости не нужны. Он может сделать всё, чтобы избавиться от них, а ему ничто не стоит чужая жизнь, потому что совести у него нет… Он хуже татарина…

Затрепетал старик, говоря, и боязливо огляделся.

– Но мы с вами ни о чём не говорили, а старый Авраам ничего не знает.

И погрузил голову в плечи.

– Велите постелить мне соломы в углу, я тут переночую, – сказал Никита.

Пистолет, который всегда имел за поясом, положив сзади под руку, укутавшись буркой, в углу комнаты Никита поздно заснул. Долго не шёл к нему сон, но утомление превозмогло. Оттого, что он лёг рядом с двойным окном, его разбудил рассвет. В корчме также начиналось движение. Он встал как можно скорее, помолился, от водки на утренний холод не отказался, закусил хлебом с чесноком и пошёл в замок.

Солнце уже взошло, когда он стоял в воротах. В доме, напротив, на лестнице стоял как раз Доршак и, призывая людей, кричал, расспрашивая о нём. Увидев идущего, он крикнул издалека:

– А что же в замке-то не ночевали?

– Разве я обязан в этом отчитываться? – сказал спокойно Никита.

– А! Уж я тут подстароста.

– Только не надо мной, – ответил Никита, – с вашего позволения, я тут гость и вашим приказам не подчиняюсь.

– Значит, мне вас слушать! – вспылил Доршак.

– Я тоже приказывать не думаю, – говорил, приближаясь, Никита, – а страха не знаю и никого не испугаюсь.

Посмотрел на него сверху подстароста и немного умолк.

– Что же, плохой был ночлег в замке? – спросил он.

– В корчме мне казалось веселей, – и во всём.

– Тогда вы хотели комнаты для господ посмотреть? – спросил подстароста.

– И на это готов.

– А я ждать вас не имею времени, – подхватил, звеня связкой ключей, Доршак, – я должен ехать.

– Лишь бы ключи, я сам осмотрю, что нужно.

Слыша это, подстароста с гневом бросил связку ключей на ремне с крыльца под ноги стоящему Никите, который, сразу наклонившись, стоял с шапкой на голове и руками в карманах.

Парубок и мальчик в стороне смотрели эту сцену с видимым удивлением, как бы не в состоянии понять смельчака, который сопротивлялся их пану.

Затем Доршак попросил коня и оба бросились ему его подавать. Никита также немного отступил, но не спешил на другой двор, дабы посмотреть, что это будет за конь и всадник. Затем парубок привёл чалого с длинной гривой и хвостом, коня, родом из Турции и по-турецки осёдланного. Потом прибежали борзые и стали перед ним, спустился так же медленно Доршак, похлопал коня по шее, вскочил в седло и, не говоря ни слова, направился к воротам. Тут остановился и обернулся.

– Слышишь, ты! – крикнул он, рукой указывая Никите. – А когда эти ваши гости могут тут быть?

– Не знаю, это в письме стоять должно, мне не говорили.

– А как тебе кажется?

Никита пожал плечами.

– Ничего не знаю, – повторил он.

– Какой же дорогой, какой?

– Этого мне не говорили.

– Сто… съел… а что знаешь? – крикнул Доршак.

Никита, всегда спокойный, зевнул, заслоняясь рукой, (сознательно играл несведущего) и, не спеша, сказал:

– Знаю вот то, что мне нужны комнаты и конюшни и, что увижу, готовить.

Доршак на него посмотрел. Пришпорил коня и поскакал рысью.

Парубок и мальчик, слушающие разговор, не верили своим ушам и от страха втиснулись под навес крыши конюшни.

Только когда подстароста был уже достаточно далеко и на мосту послышался топот, что означало то, что он покинул замок, парубок медленно вышел из укрытия.

Никита, держа в руке ключи, не спеша покружил по замку, чтобы попасть на второй двор. Любопытство и, может, желание послужить Никите, привели за ним парубка, который, осторожно оглядевшись, потащился по его следу.

Отодвинув забор, он входил уже на второй двор, когда рядом с ним очутился парубок.

Был это неуклюжий холоп, видно, с молоду забитый, молчаливый, загоревший докрасна; волосы на голове были коротко подстрижены, лицо и лоб все в морщинах, борода отрасла на дюйм, глаза маленькие, нос сплющенный, выражение лица вполне звериное, но покорное, вместе хитрое и равнодушное. Его покрывали грубая рубашка и брюки. Их поддерживал зелёный ремень. На ногах имел скожны, затянутые ремешком. Из-под сукна видна была грудь, загоревшая так же, как лицо, обросшая волосами, как у животных, впалая и странно сгорбленная. Боязливыми глазами он преследовал прибывшего и, казалось, что хочет с ним переговорить.

– Как ваше имя? – спросил Никита.

Парубок задумался с ответом и потрогал сначала рукой голову, прежде чем нашёлся, что ответить.

– Гм! Парфен.

– Хотите мне помочь в замке? Дам на водку.

Холоп кивнул головой в знак согласия и пошёл за ним. Помощь, правда, была нужна, потому что, когда пришли к первым дверям и Никита, достав ключ, начал их отворять, с заржавевшим замком справиться собственными силами не мог. Ключ был огромный, а железные элементы впали и приросли к замку. Нескоро, силялсь и крутясь, смогли они, наконец, справиться с замком. Двери были уже отворены, но снова понадобилось двойное усилие плеча, чтобы их толкнуть.

– Никто сюда, видно, не заходил? – спросил Никита.

– Зачем? – отпарировал Парфен. – Тут дьяволы ночью устраивают веселье.

Когда старые дубовые двери расступились, можно было действительно подумать, что там внутри двигалась нечистая сила. Летучие мыши и совы, издавна живущие в сенях, затрепетали крыльями; парубок отскочил, крестясь. Никита остановился, но к ногам его полетели летучие мыши и он узнал причину этого движения и, смеясь, вошёл в центр. Внимательно озираясь, парубок несмело последовал за ним.

Сень была выложена камнем, налево от неё большая сводчатая комната с огромным камином была пустой… кусок сломанной скамьи лежал в углу. Её слабо освещали два решётчатых окна. Двери с правой стороны они должны были открывать. И тут нашли сводчатую комнату поменьше, но полную лому, который, лежа долго, тлел, крошился и порос толстым слоем пыли. Остатки ядер, наконечников, копий, секир были перемешаны с рассыпанными дощечками, поломанными столами и тарчанами.

Влажным и затхлым воздухом едва можно было дышать.

В глубине сеней узкая каменная лестница вела наверх. Здесь старательно окованные двери велели ожидать лучшего жилища. Когда их открыли, Никита снова заметил сводчатую залу с камином и печью на высоких ногах, с застеклёнными окнами, глубоко вставленными в стену. Пол был деревянный, трухлявый. Посередине – стол на скрещенных ногах, несколько стульев, обитых кожей. В сенях полки, шкафчики и крапильница у дверей ещё держались, а над крапильницей – Христос на кресте. Несколько ступеней входили отсюда в комнатку поменьше, где стояло ободранное и упавшее на пол ложе. Окрашенные палочки от портьер торчали дивно отогнувшись. Столик, пустой шкаф, стул… ничего больше. И снова две лестницы вниз, узкая комната, выложенная кирпичом, пустая… В ней ветер повыбивал окна и проходил воздух. С правой стороны узкие дверочки вели в маленькую часовню. Узнать её было можно по деревянным нагим алтарям и двум простым подсвечникам. Над ним повешанный образ валялся на полу. По бокам – маленькие шкафчики, несколько истлевших костёльных книг. Из часовни узкая дверь вела в коридор, в котором снова была неудобная лестница на второй этаж, заброшенный, с повыбитыми окнами. Стоял тут только пустой сундук, а в нём порванное трепьё вечных бумаг.

Никита, обойдя всё, задумался. Лишь бы стены и крыша, везде можно найти сносный приют. К большим удобствам никто в то время претензий непредъявлял, но грустно было на старой башне… веяло запустением и смертью.

Окна грязные, узкие мало пропускали света. Низкие своды тяготели над головами. Это была каменная тюрьма. Привыкшему к деревянным усадьбам замок казался страшным. Ничего не говоря, только двери оставляя везде открытыми, Никита с парубком, сопровождающим его верно, спустился обратно в сени. Разглядывая тёмные углы, он нашёл под лестницей дверь, но от неё не было ключа. Напрасно пробовали все, ни один не подходил. Взялись, поэтому, обасильными руками и высадили скобы. Они чуть не попадали, когда дверь поддалась… а за ней показалась лестница вниз.

Никита послал парубка за светом, но, может, рад был избавиться от него, потому что, едва тот ушёл, Никита нашёл у себя кусок дорожного фитиля, был у него трут и намазанный серой кнот, зажёг, поэтому, легко и пустилися влажными ступенями в глубь. Подземелья стояли открытыми, от куртины только маленькими окошками кое-где освещённые; по углам валялись разбитые бутылки и разные черепки. В одном из них небольшой дубовый люк, который он поднял за ручку вверх, открывал снова лестницу, но глубже уже Никите идти не хотелось, закрыл отверстие и обходил другие подземелья, когда сверху послышался голос парубка. Парфен один в эту глубину идти не отважился. Возвратился к нему придворный и вышли они на свет и дневной воздух.

Никита запер первую дверь, дал тынф Парфену, за что парубок поклонился ему до ног, и отправился, пряча ключи, в первый двор, где вчера оставил вьюки. Обширное это здание казалось ему более удобным, но он имел чёткий приказ, хотя бы неудобное, приготовить жилище в старой башне. Едва он, думая, взялся за свои вьюки, когда открылась дверь и вошла молодая четырнадцатилетняя девочка, неся ему завтрак. Босоногая служанка в серой рубашке, с поблекшими волосами, заплетёнными в косы и сложенными на голове, имела на устах грустную улыбку. В ней было видно существо, которым все пользовались.

Молодость, не прийдя к ней, убежала. Цвет лица имела увядший, глаза впалые; истощённые плечи, худые руки и потрескавшиеся от работы ладони. Неся миску, хлеб и бутылку, она смотрела незнакомцу в глаза, как бы испуганная и удивлённая.

Она поставила завтрак на маленьком столике, пододвинула лавку, обернулась вокруг, схватила ручками за конец фартучка и, удалившись к двери, ждала с опущенными очами.

Никите очень хотелось есть.

– Э, что вы, будете меня ждать? – спросил он. – Я медленно ем.

Девушка быстро взглянула, зарумянилась, как румянятся те существа, которым не хватает крови даже на румянец, махнула рукой, но осталась.

Никита смотрел на эту бедолагу.

– Как твоё имя?

Она заслонилась фартучком и из-за него шепнула:

– Горпина. Раз отворив уста, она, видно, осмелела и, непрерывно теребя в руке конец фартука, тихонько начала:

– Пани хочет с вами говорить, но… но…

Никита заинтересованно смотрел.

– Как Татьяна пойдёт в город… потому что она доносит… а не нужно, чтобы кто-нибудь знал.

Выполнив это трудную миссию, она мгновение подумала, всё ли уже, и, мигом подскочив к двери, выбежала. На лестнице были слышны её босые ноги.

Никита задумался, покрутил головой, эта тайна показалась ему очень странной.

Около полудня, не имея что делать, он пошёл на двор; нужно же было обдумать конюшни для коней. Ничего подобного здесь для них не было, но под куртинами кусок крыши как-то так заслонял поломанные и дырявые желобы. Некоторые из них лежали на земле. С бедой можно было поместить лошадей. За ним таскался Парфен и показал ему конюшенку немного получше, но в той стояло несколько коней Доршака, покрытых попонами, и нельзя было ожидать, чтобы её хотели уступить. Среди этого осмотра Никита заметил тучную женщину с полным лицом, которая шла с корзиной к воротам. Он бы догадался, что это Татьяна, хотя бы Парфен не назвал её по имени. Таким образом, Никита должен был идти разговаривать с пани и ему казалось, что легче всего будет подождать в нижней комнате эту маленькую Горпинку. Едва он закрыл за собой дверь, в действительности появилась она, ничего не говоря и давая только знак рукой.

Никита пошёл за ней на верх.

В той же комнате, что вчера, на софе сидела Доршакова, ожидая, видно, его. Днём она показалась ему похудевшей и бледной. Чёрные глаза светились, словно омытые слезами.

Она сразу обратилась к стоящему в дверях, кладя палец на уста.

– Человече, – воскликнула она, – не напрасно тебя господа прислали, ты должен иметь разум… имей же его тут за двоих, потому что и этого не будет слишком много, будь осторожным… Край этот злой…. люди нехорошие, обычаи языческие. Кто здесь узнает убийцу? Кто здесь знает, который честный? По-Божьему предостерегаю… и ничего ни кому не говори. Всех нужно остерегаться, всех. Ночью не спать… днём бодрствовать, – она пожала плечами. – Днём ни часу нет безопасного, я тебе говорю.

– Бог заплатит за доброе слово, – ответил Никита, мы – народ военнный, ко всему привыкшие… мы сами справлялись, а Бог… для чего же Его опека?

– Да, да, но стережённого Господь Бог стережёт, – всё живей начала говорить женщина. – Это не у вас там, в Польше, когда все свои, тут все чужие. Горы полны бродяг, дороги полны грабителей, дома – предателей и шпионов, а саранчу ветер приносит.

Она вздохнула.

– Ещё стократно говорю: Бог заплатит! – отозвался Никита.

– Подстароста, мой муж, – добавила она, опуская глаза, – человек тяжёлый… жестокий… несдержанный… На своего говорить – грех, а не предостеречь – вина… что делать? Подстрекать не нужно, а покорным быть тоже плохо. Умный человек знает, как говорить и что делать. Идите с Богом… достаточно… достаточно…

Она закрыла свои глаза руками.

Никите сделалось её жаль.

– Пусть Бог стократ платит, – повторил он ещё раз, – дело скорее не обо мне, а о моей пани, за которую человек жизнь бы отдал, а как будет нужно, каждый из нас её отдаст.

– Зачем же женщинам сюда было ехать? Зачем? – повторила Доршакова.

Никита пожал плечами.

– А вот это называется их собственностью. Наша госпожа очень бережлива, хотелось хоть посмотреть эти развалины. Не скажу, чтобы край был отвратительным, ибо, как у нас, красиво, а местами глаза поражает. Что оттого, когда люди нехорошие и целый день в деревне человека не увидеть.

– За это ещё Богу благодарность, – добавила Доршакова, – хуже такого встретить, у которого жизнь и собственность просить нужно.

Она беспокойно огляделась вокруг.

– Идите с Богом, – сказала она, – и молчите, – она положила пальцы на уста.

Никита вышел. Неподалёку он увидел стоящую на часах Горпинку, которая, дождавшись его, быстро вбежала к пани.

Бедному посланцу не хотелось уже возвращаться в комнату – так ему всё то, что видел и слышал, ходило по голове. Он чувствовал необходимость посоветоваться сам с собой.

Из этого совещания вышло то же, что почти всегда: ему казалось, что так уж бояться было нечего. Не застал он здесь, по правде говоря, то доброе, какое желал и надеялся, но зло также не было чрезмерным. Привыкший к военным экспедициям по ещё более худшим пустошам, к опасности, которая весело и охотно побеждалась, почти был рад, что тут со сложенными руками сидеть было невозможно.

– Доршак плохой – это правда, – говорил он в духе, – а один плохойчеловек может много, имеются для этого хорошие друзья и даже его собственная жена. И предупреждённый человек много значит. Поэтому легко быть начеку и всё-таки я не один здесь буду… проконтролируем его и ничего плохого не дадим сделать…

Так себе прибавляя мужества, Никита пошёл к старому еврею.

– А что, – спросил он, поздоровашись с ним, – подстароста снова на охоту выбрался?

Абрам пожал плечами.

– На охоту! – сказал он. – Но на какого зверя он охотится, этого никто не знает, и куда ездит. Достаточно, что дома его никогда нет. Счастье ещё, ежели на ночь воротится. Где бывает в гостях и каких сюда иногда людей приводит, а как им всем в глаза смотрит… ну!

И еврей замолчал.

Никита сказал себе, что должен за всем пристально следить.

* * *

Благодаря пани мечниковой, в Межейевицах, как мало в каком дворе, было богато и в порядке, даже мило для глаз.

Ибо мало на свете таких женщин, как она, и не напрасно её своей золотой Хандзей пан мечник называл. Она была создана для весёлой работы, как птичка. Никогда её лицо не хмурилось, не вышел из уст ни упрёк, ни жалоба на усталость. Сожалела только, что жизнь её проходила так быстро. Муж редко просиживал в доме, был тут почти гостем, она стояла за него и за себя.

Весь день был расписан, ни одной потерянной минуты. Другие люди во дворе также, видя госпожу такой чинной и охочей до работы, бездельничать не могли. Двигалось там всё как в муравейнике. Двор был многочисленный, но, кроме старого Делиана, резидента, который по причине пожилого возраста будучи свободным, ещё ловил рыбу либо надзирал в саду, каждый имел занятие и никому отдыхать было нельзя.

Мечникова, хотя имела дочку шестнадцати лет, сама выглядела свежо и молодо. Высокого роста, крепко сложенная, кровь с молоком, зубы как жемчуг, уста румяные, глаза, смотрящие смело, просто и говорящие искренно, сразу поражали первый взгляд восхищённых глаз. Но при этом всём была великая и вынуждающая к уважению серьёзность. Что-то рыцарского имела в себе дочка солдата и, несмотря на это, женское обаяние и нежность. Не любила она наряжаться и никогда никто не видел её запущенной с утра. Она находила это и говорила открыто, что женщина обязана стараться выглядеть красивой, но не как попугай. Зачастую также она была одета в чёрное, но свежо и со вкусом. Она не боялась ни коня, ни стрельбы, по той причине, что её покойный отец, не имея сына, ради забавы, приучал её ко всему. Говорили, что она славно стреляла, но, выйдя замуж, уже этим не развлекалась.

Свою Ядзю также не учила стрелять, но влила в неё своё мужество, открытость и тот рыцарский характер и весёлый ум, который не даёт никогда пасть духом.

Молодая девушка была похожа на мать, только ещё стройнее и красивее, нежели она, потому что черты имела изнеженные, деликатные, больше женской красоты и блеска. Во дворе панинку все так любили, что дали бы поубивать себя за неё. Достаточно ей было о чём-нибудь вздохнуть, хотя бы даже не кивнула, всё, что жило, пыталось исполнить её желание. Её благодарная улыбочка была наградой. Самый старший из всех, восемнадцатилетний Делиан, не отрицал того, что был в неё влюблён. Что же поведать о молодом Янаше, который почти с ней воспитывался и был для неё самым прилежным слугой, как бы братом? Правда, что достойный Корчак, с детства в этом доме, любил также мечникову и мечника, полюбил все дела и чувства их обоих, но для Ядвизи жизни бы не пожалел.

Маленьким осиротевшим ребёнком, истощённым, привезли его по приказу мечника в Межейевицы. Были ему те Корчаки дальними родственниками. Отец Янашка, некогда богатый, всю собственность пустил по миру по причине своеволия. Не было мота более ужасного, нежели он, пил как губка, рубался ежедневно, имел лицо, всё исполосованное саблями, из чего искал славы. Лишь бы слово, плевал в горсть и брался за карабели. Две деревни ушло на пиршества с добрыми приятелями, из которых ни одного не осталось, когда его объели и обпили. Мать умерла с горя; наконец старого Корчака рубака похлеще него так саданул по шее, что, не выговорив: “Иисус”, упал, обливаясь кровью. Остался ребёнок сиротой, которого родственники так опекали, что ему гусей давали пасти.

Исхудал бедняга и чуть не умер, когда его принял мечник. Привезли на телеге в Межейевицы только детскую тень в порванной рубашке; он был босой, грязный и едва дышащий. Семья мечника имела над ним милосердие, искренне его приняли, чтобы восстановить. Вскоре ребёнка невозможно было узнать. Мальчик был редкой красоты, а когда попал на богатый хлеб, рос как на дрожжах, и вымахал на паныча. В зародыше, видно, имел ту шляхетскую природу, а так как попал к добрым людям, вырос из него юноша, которым мечниковы могли похвалиться. Сначала в доме его учил принятый бакалавр, потом его отдали в Люблинские школы, где он жадно глотал науку, наконец, при мечнике готовился пойти в солдаты. Всё у него шло легко, потому что ум был быстрый, и Збоинский говорил:

– Нет ничего лучше, когда человек смолоду бедность испробует, потом вырастает ещё здоровей и всё ему хорошо, и всё легко.

Была это правая рука на дворе во всём, хотя сердцем больше всегот любил рыцарское дело и жизнь. Конь, сабля, рушница, лук – были его наимилейшими забавами. Но и с юристами о юриспруденции умел вести диспуты, с кседзем – о вещах святых, со старыми – о прошлых.

Во дворе его держали почти как собственного ребёнка, но Янаш хорошо помнил, чем был обязан мечнику, таким образом, чем вольней ему было, тем меньше он этим пользовался, потому что был удивительно скромный и покорный.

Достаточно сказать, что имея в доме шестнадцатилетнюю дочку, мечник по поводу милого двадцатилетнего парня ни малейших забот не имел. Любили по-Божьему, как брата с сестрой, не тая, не скрывая, ни желая больше, чем то, чтобы каждый день друг с другом говорить, улыбаться и услужить один другому. Очень часто при Янаше вели диспуты о будущей судьбе наследницы Межейевиц, для которой якобы кого-то из сенаторского дома ожидать согласились. Янашек только одного желал: чтобы человек был её достоин.

Ядзя подшучивала над Корчаком, что он когда-нибудь жениться, и наивно ему предсказывала панну с богатым приданым и красивой деревней. Правда, что так заговорённый, Янаш сильно краснел и с великим запалом ручался, что никогда не жениться, что хочет служить рыцарем, а солдату женатым быть не пристало, так как ему всегда сердца не хватает, когда семью вспомнит. Иногда аж до клятвы к этому рвался, но над ним смеялись и не разрешали клясться впустую, потому что в то время клятва в глазах Бога так связывала человека, что его никакая сила на свете от неё развязать не могла…

Несмотря на молодой возраст, имел Корчак столько опыта, хлоднокровия и непревзойдённости, что ему семью доверить мечник не колебался. Также весь двор был подобран так, что с ним ни мечникова, ни он проблем иметь не могли. Плохого в Межейевицах ничего долго не сохранялось.

Ксендз Жудра, капеллан, некогда также товарищ по гетманской хоругви, хотя ксендз, был смелый, спокойного духа и большой рассудительности. Часто сним мечник советовался и для Янаша в дороге мог быть великой помощью, потому что, хотя в тех краях не бывал, столько с разными людьми общался, столько на свете наслышался, что знал больше других…

Шесть человек челяди, выбранные из тех, что были самые крепкие и верные, холоп в холопа, гайдуки Холоба и Тракевич головой перерастали всех и были также созданы для такой экспедиции.

Таким образом, оба были в обозе и нелегко их было чем устрашить. Самый слабый из всех, венгр Гича, хотя, по-видимому, происходил из венгров, воспитанный с детства на дворе, полностью освоился, а был ловкий, энергичный, немного мошенник, но отважный как старик, и готовый схватиться с гигантом.

Хотя мечникова об этом путешествии отнюдь не беспокоилась, будучи уверенной, что турки и татары делают сейчас что-нибудь другое… старик сам, не тревожась, людям по отдельности рекомендовал самую большую осторожность в путешествии, Конри, брат Никиты, всегда опережал на несколько часов двор, а дали ему самого лучшего коня, чтобы в случае какой опасности мог вернуться, и вовремя. Из двух человек состояла тыльная охрана, остальные громоздились около колебки, кареты, на котором ехал ксендз Жудра, и другой с запасным кормом для коней и кухней.

Осень очень удачно выдалась тёплой и приятной. Ночи бывали холодные, но дни почти жаркие. Ядзя, которая не много путешествовала, удивлялась и радовалась всему: городам и костёлам, деревням и лесам, зелёным горам, разной одежде и разнообразной речи людей.

Первые дни путешествия шли очень благополучно, конь не захромал, ни одно колесо не испортилось, ничего не потеряли и, несмотря на пересекающиеся дороги, нигде не заплутали.

Мечник на карте выписал весь пусть и чуть ли не пастбища и ночлеги так разумно, что его маршруту придерживались, ни в каких изменениях не нуждаясь…

Янаш Корчак почти всё время ехал верхом возле колебки, объясняя панне, что понимал, и показывая, что ему попадало на глаза.

Кавалькада была панская и люди охотно уступали ей тракт, низко кланяясь…

На пастбищах и ночлегах, где только находил костёл, ксендз Жудра заходил в дом приходского священника либо получал информацию в монастыре, а часто и сердечный приём.

Так отбыли значительную часть дороги, и Волынь мечникова проехала счастливо.

Приближались к границам Подолья и Гродку. Кони были немного утомлены, поэтому в Старом Константинове намеревались день отдохнуть. Край околичный, плодородный и красивый очень понравился, меньше – бедный городок, в коем только остатки замка, доминиканский и капуцинский монастыри были всем украшением. Они заняли дом на рынке и свободно разгостились, отдыхая, а также и осенний дождь полил, который долго висел над ними. Ксендз Жудра, не обращая на него внимания, сразу пошёл к доминиканскому священнику. Было это ближе к вечеру. Приора он нашёл дома, по странному совпадению это был его давний знакомый Яцек Заяц, некогда так же солдат, которого потом ксендз Жудра встретил в рясе.

Увидев его, приор даже перекрестился.

– А ты тут, отче, что делаешь? Всякий дух Господа Бога прославляет! Откуда ты взялся?

– С дождём выпал, – смеясь, ответил капеллан.

Посадив его тогда и приказав принести рюмочку вина, ксендз Заяц начал расспрашивать. Всем в то время была интересна экспедиция короля Яна против неверных, о которой расходилась слава, что в лиге с другими хрестианскими монархами он может нанести смертельный удар мощи турков в Европе.

Тут, сидя почти на краю, гораздо меньше знали, что делалось на другой границе, следовательно, вопросов было без конца. Ксендз Жудра во многом удовлетворил его любопытство.

– Достопочтенный отец, – сказал он в конце, – дайте же мне тогда спросить у вас о том, чего нужно…

– Говори, ксендз, – отпарировал весело приор.

– Тогда знайте, что я сюда не один прибыл и не per des apostolo-rum, но со двором моей пани и добродетельницы, пани мечниковой Збоинской из Межейевиц. Мы едем, могу сказать, на край света. Святая и благородная наша пани, но когда чего-нибудь пожелает, расступись земля – должно это быть. Имеет мечник с давних лет на самом пограничье Подола…

– Гродек, – прервал приор, – знаю, знаю, потому что там бывал.

– Слава, пане, – воскликнул, вставая, Жудра, – тогда, по крайней мере, вы можете мне поведать что-нибудь о нём и как туда доехать и как там вести себя.

Приор, казалось, минуту раздумывал и смотрел Жудре в глаза.

– Со всяким уважением к вашей пани мечниковой, – начал он, – я вам скажу, что действительно она женским разумом себе эти путешетвия заслонила. Вы можете доехать, но чтобы вы целыми возвратились!.. За это никто разумный не поручится…

– Почему? – воскликнул испуганный Жудра, ломая руки.

– Потому что более опасного угла, чем этот, нет на свете. Татары, Липки, бродяги, банды самой разнообразной черни там на краю взяли себе пристанище. Что же вы им в пасть лезть хотите?

Ксендз-приор остановился и добавил потихоньку:

– Вам ничего лучшего не остаётся делать, только, отдохнув в Константинове, во имя Бога вернуться домой.

– Но этого не может быть! Этого быть не может, – сказал ксендз Жудра, – нужно знать мечникову, hic mulier, дочка также почти ребёнок, но мужского духа.

– Что? И с ребёнком выбралась? – закричал приор, поднимая плечи. – Вы головы потеряли…

Ксендз Жудра чрезвычайно смешался.

– Что тут поделать?

– Что поделать? Вернуться! Говорю вам, о путешествии не думайте! Вы считаете, что все татары пошли на Вену? Этой саранчи до избытка осталось на рубежах… Неисчерпаемая тьма на границах ждёт, чтобы грабить…

Видя, что Жудра, укрыв голову руками, сильно задумался, приор говорил, по-прежнему ходя и оттягивая чёрный пояс, так как был достаточно тучный и имел привычку всегда его поправлять, чтобы не съезжал вверх.

– Не хочу чинить вам напрасного страха, но не достаточно, что этот Гродек в дыре на самой границе, а три замчика также укреплены турками – ещё там живёт настоящий дьявол, которого вы сами посадили… Вы знаете, почему на Гродек никогда не было нападения? Потому что этот негодяй Доршак с татарами знается, на деревни их наводит, добычей с ними делится. Знают его все в околице и все перед ним дрожат. Притворяясь наследником Гродка, потому что им почти есть, если не de jure то de hajda, женился на дочке богатого армянина в Каменце, которой там мученическое с ним житьё… Все о том знают… Если бы удалось королю Яну турка изгнать прочь, не один бы расчёт с Доршаком попал на стол для ликвидации. Негодяй из-под тёмной звезды, – закончил приор, – имеет в том выгоду, чтобы ему воды никто не мутил, а мечникова едет сама отдаться в его руки… Что, пожалуй, безумие.

– Отец мой, мы об этом совсем не ведали, это вещи новые, – воскликнул Жудра. – Божья милость и истинное Провидение, что я, приведённый каким-то инстинктом, зашёл сюда и с вами встретился. Это одно может нас спасти… Но, отец мой, вы мне, ради любви Спасителя, не отказывайтесь пойти со мной к мечниковой – хотя это всё ясно, хотя разум говорит: возвращайтесь, пока целы, думаете, что я верю в то, что эта женщина испугается и вернётся.

Он пожал плечами, приор улыбнулся.

– Ведь пани разумная…

– Дай Бог каждому…

– Ребёнка любит?..

– Разрывается с ним… но, отец мой, это дочка солдата и сердце рыцарское… Люди, двор, дочка, все хоть сегодня на коня и на татарина… Кто же их знает? Их то и толкает, что нас тревога берёт.

– А ну, хорошо, – подхватил приор, – если бы имели с собой хоть человек пятьсот вооружённых людей. А много вас?

– Едва двадцать человек наберётся….

Приор громко начал смеяться, наклонил свой фонарь и, кладя широкую и пухлую руку на плечи кс. Жудры, сказал:

– Успокойтесь, мы не дадим ей сделать этого безумства. Пойду к ней завтра сам или лучше приглашу её к нам святую мессу. Отпою сам заутреню на их предприятие, Святому Духу, потом ко мне на завтрак… Мы разговоримся, а уж я буду знать как говорить.

– Мечник будет вам благодарен, – поддержал Жудра. – Он был жестоко угрюм… очень этому противился… но госпоже захотелось, ребёнку тоже… не было возможности…

– Это только доказательство, что вы издалека, края не знаете, – говорил приор, – если вы там могли себе этот проблемный угол представлять безопасным…

Они ещё долго разговаривали, капеллан вышел в плохом настроении. Месса была назначена на десять часов. Он вернулся на постоялый двор к мечниковой, упомянул о приоре, приглашении, пробормотал что-то о том, что люди в околице, в которую они направлялись, говорят не лучше, но особенно не распространяются, отложил дело до завтра, сдав его приору.

На следущий день, счастьем, с утра просветлело, осталась только эта непролазная волынская грязь, в которой люди часто теряют ботинки – так хорошо хватает за ноги… Запрягли колебку, потому что от рынка до доминиканов был добрый кусок дороги, а по доскам и кирпичам переход был неудобный.

Костёл, сегодня стоящий развалиной, тогда выглядел замечательно. Едва вошли в него мечникова с дочкой, капеллан, Янаш и служба, тотчас приступили к заутрене и выступил приор с ассистенцией перед алтарь св. Духа…

Заиграли органы, обрадовались души, так как служба была красивой и великолепной. Чуть она закончилась, а кс. Заяц подошёл с дискосом к мечниковой, капеллан, который уже знал все дороги, проводил её к кельи приора. Там его ещё не застали, потому что молился после мессы, но завтрак был готов, а, немного подождав, и кс. Заяц появился с весёлым лицом, приветствуя милых гостей и выражая радость, что их может принять в бедном монастыре.

Приём, однако же, вовсе бедности не выявлял, а, скорее, был роскошным и существенным…

Разговор начался весело…

– Мне вчера мой старый приятель Жудра говорил, – сказал приор, – что вы выбрались в Гродек. Я не хотел верить ушам.

– А это почему, приор добродетель?

– Потому что это самая турецкая граница и сам пресловутый разбойничий вертеп, куда по доброй воле никто бы сегодня не выбрался.

Он посмотрел на пани мечникову, которая просто вынимала из розенки сливки, но на её лице он не заметил знака малейшего беспокойства.

– А! Отец мой, – сказала она, смеясь, – страхи не ляхи…

Издалека всё страшно, но мы как-то, хоть и женщины, имеем храбрые сердца и не тревожимся, как видите.

Приор посмотрел на Жудру. Жудра на него – плохо…

– Прекрасная это вещь – мужество, – ответил доминиканец, – но напрасно подвергать себя опасности…

– Что же и кто нам сделать может? – спросила мечникова.

– Сперва, и дорога, проходящая по оврагам, не очень безопасна от нападения, – говорил приор, – потом, не хочется мне говорить, но подстароста Доршак в плохой репутации. Народ его подозревает, что он с грабителями Липками заодно…

– Тогда для нас безопасность, – отозвалась спокойно мечникова, – потому что своим панам не даст вреда учинить…

– А вы думаете, что им там рад будет? – спросил ксендз.

Мечникова немного задумалась.

– Это может быть, – проговорила она, – а ну, Божья помощь и опека не допустит плохого. Столько уже проехали дорог, не много осталось, еслибы мы, отступив, вернулись, смех был бы немалый.

– Я признаюсь, ясновельможная мечникова, – прервал приор, – чтопредпочитаю смех плачу…

– Бог не допустит, – спокойно отпарировала пани Збоинская. – Нас кучка, люди хорошо вооружены…

– Если речь идёт о ста татарах, – вставил Янаш, – я со своими людьми смело ставлю чело, не заботясь… больше их там трудно сейчас, по-видимому, найти, потому что все отправились под Вену…

– Что, милостивый государь! – крикнул горячо доминиканец. – Вы этих краёв не знаете. Там такой рой, что, если бы несколько десятков тысяч вышло, будет достаточно для нашего поражения. Недавно две деревни в пепле нашли, из двух дворов шляхту увели в ясырь…

Не испуганная мечникова глядела на говорящего.

– Есть же там оборонительный замок, – сказала она, – если бы и напали…

– Э! Тогда бы мы оборонились! – воскликнула Ядзя весело.

– Мы не напрасно солдатские дочки и жёны, – докинула мечникова, – мы бы справились! А! Если бы ты, приор добродетель, наших людей знал и их мужество, мог бы быть таким спокойным, как я…

Кс. Заяц так был удивлён, что ему ненадолго изменила речь, смотрел на этих неустрашимых женщин, слушал спокойные их ответы, и перекрестился, понять этого не в состоянии.

Наконец он глубоко вздохнул.

– Желаю хорошо подумать, – добавил он, – потому что опасность может быть больше, чем кажется…

– И мы благодарны вам, господин добродетель, за предупреждение, – отозвалась мечникова, – так как половина её убывает, как скоро мы о ней знаем.

Она посмотрела на Янаша, у которого засверкали глаза.

– Не правда ли, Янаш, – спросила она, – что сердце у нас от этого не убудет?

– Вырастет, пожалуй, – отпарировал бодро Корчак.

– С восхищением на это смотрю, – вставил приор, – но прошу об одном. Не верите мне или легко принимаете, что говорю, соблаговолите людей спросить… пусть подтвердят другие…

В эти минуты он ударил себя по лбу.

– С позволения, – добавил он, – как раз в костёле я видел шляхтича, брат которого у нас в послушниках есть. Синеутой зовут. Он вроде бы из тех сторон едет… Если его застану, попрошу его, чтобы пришёл передать дело…

Приор двинулся к двери и, что-то шепнув на ухо брату, послал его сразу за Сениутой.

Более десяти минут утекло, прежде чем дверь отворилась снова и впустила шляхтича, который прежде всего поцеловал руку приора и занял место недалеко от порога. Эта была особенная фигура, больше созданная для седла, нежели для пехоты… маленький, ноги имел искривлённые от езды, как два лука, плечи почти той широты, сколько имел высоты, на них большая голова, подбритая, с кустистыми усами, лоб как бы тремя частями, тремя глубокими морщинками перерезан… Руки спадали ему почти до колен, а обувь до них с другой стороны доходила… Грубая куртка, стянутая подбитым поясом, покрывала ему широкую грудь. Стоять, быть может, он не привык, потому что беспокойно переступал с одной ноги на другую и топтался, а то, что ещё говорить не имел возможности, поэтому откашливался.

– Пане Чесникович, – отозвался приор, – вы, видимо, от границ едете?

Громким, немного хриплым голосом он сначала рассмеялся, гладя чуприну.

– А ну! А вот уж, – сказал он, – потому что это… милостивый государь… этого… (тут он вздохнул) родители кислые яблоки ели, а у детей зубы болят… но… милостивый государь. Мы имели там прекрасные земли, а теперь до собак опустились. Я едва на хуторе… а брат в монастыре и оба голые… милостивый государь…

Он снова погладил чурину, переступил на другую ногу, откашлялся и добросил:

– А вот уж…

– А что же там слышать? Спокойно? – спросил кс. Заяц.

Сениута начал смеяться, тереть голову и кашлять… Кашель ему, видно, служил для собрания мыслей.

– Когда же это, милостивый государь, того… с позволения, в осином гнезде спокойно? Но? Но?

– Но татаров нет? – спросил ксендз.

– Как – нет! Этой мерзости, когда бы это не было? Их нет, но они скрываются в мышиные дыры… и вместе…

Тут шляхтич закричал, подражая крику дикарей, аж женщины вздрогнули.

– Вместе… как град!

Трудно было с фантастическим паном Сениутой разговаривать, поэтому, приор сказал прямо:

– Ясновельможная мечникова Збоинская как раз туда выбралась в свои земли… ты, наверно, Чесникович, его знаешь… тот Гродек, что на границе?

– А это Доршака Гродек? – подхватил Сениута.

– Это наш подстароста! – сказала мечникова.

Сениута сильно вытаращил глаза и раскрыл рот.

– Но того, – буркнул он, – он себя там наследником и паном именует! А что мне до этого, пусть будет, чей хочет! – и махнул рукой.

– А безопасно туда ехать? – спросил ксендз.

Чесникович, переступая с ноги на ногу, размышлял и кашлял.

– Лгать перед ясновельможной паной и перед достойным наимилейшим приором, у которого мой близкий родственник нашёл приют, да хранит меня Матерь Божья, – сказал он медленно. – То Сениуте покажется… Мы опустились до собак – нет слов, но собаку глаза не предают, но того… Поэтому я должен всю правду… Доршак – задира, а околица – как в крапиве.

Он закашлял ещё сильнее.

– А ну, чтобы из-за волка не идти в лес – то снова, ваша милость, но того, не выпадает… Может быть проблема. Может уйти сухим. Двоим бабка предсказывала. Человек раз родится и раз умирает…

Мечникова усмехнулась…

– Совершенно правильно, ваша милость, пане Чесникович, – воскликнула она, – я как раз поэтому еду, что Доршак задира… потому что его отсюда нужно раз вытеснить. Десять лет сломанного гроша не даёт.

Чесникович блеснул глазами.

– А скряга, но того, денег имеет, как еврей, – начал он, – и откуда? Один Бог знает, он – другой, дьявол – третий… а татарин – четвёртый… Гм! Гм!

Он очень живо задвигался.

– Куда едете, ваша милость, пане Сениута? – спросила мечникова.

– Я? – указывая на грудь пальцем, отозвался шляхтич.

– Да, ваша милость.

– Я приехал брата увести, потому что мне снилось, что ем кислое молоко… думал, упаси Боже, не случилось ли с ним какое несчастье… Ну! И, отдав долг уважения ксендзу-приору и обняв брата, – что делать? На хутор мой вернусь.

– В ту самую сторону?

– Вот в ту самую…

– Присоединяйтесь к нам, ваша милость, – воскликнула мечникова. – Сначала и конь ничего стоить не будет, а потом, как Бог даст, до Гродка… ещё что-нибудь найдётся…

Чесникович поклонился до самой земли и сказал:

– На поводыря сдамся, а если бы дошло и огонь высечь… всё-таки это кровь Сениутов… не обманитесь… Но, клянусь, и жертвую собой…

Напрасно уже было трудиться над паней мечниковой, которая, попрощавшись с приором, оставя дар для костёла, уехала на постоялый двор… где Сениута вечером обещал появиться, объявив, что имеет самопал, пистолет и саблю…

Затем сразу, не дожидаясь, велели людям привести в порядок в Константинове оружие, собрать груз… а так как под ночь прояснилось, на следующий день собирались двинуться в дальнейшее путешествие…

* * *

Согласно объявлению Чесниковича Сениуты, который с самопалом, накрутив усы, ехал впереди, до Гродка уже оставалась только миля… край представлялся всё более диким, более красивым, более гористым, а дорога всё хуже.

На эту одну милю несколько оставшихся часов дня не было слишком много, потому что были вынуждены тащиться нога за ногой. Размытые тропинки, которыми иногда проезжали только двухколёсные арбы, для колебки слишком узкие, полные камней и ям, чрезвычайно затрудняли дорогу, так, что карету то с одной, то с другой стороны люди должны были поддерживать и носить почти на руках, чтобы не перевернулась… Покрытые зарослями холмы казались пустыми и немыми. Даже птицы, что оживляли их летом, по большей части улетели. Иногда орёл величественно поднимался вверх, медленно плыл, останавливался в воздухе и казался разглядывающим землю… В кустах иногда шелестело, словно убегал испуганный зверь… и снова тишина вокруг… торжественная и грустная…

Мечникова и Ядзя с интересом выглядывали из кареты… По дороге живой души не встречали… Утром этого дня, как сквозь грязный муравейник, проехали, вооружившись, через цыганский лагерь. Бросилась эта дичь под видом просящих милостыню, а на самом деле для кражи, на кареты и людей. Мечникова высыпала горсть грошиков, чтобы избавиться от них, а люди должны были позднее браться за сабли, чтобы хватающих за узду коней устрашить.

Одного свободного коня, что, испугавшись, убежал, уже цыгане похитили и гнали с ним в лес, когда Сениута, догнав их, выстрелил в воздух, ударил несколько раз плашмя, и коня вернул. С этой поры ни человека, ни зверя, ни человеческого жилища уже не встречали. Несколько сожжённых остовов и задымлённых каминов стояли у дороги. На одном таком пепелище они должны были сделать привал, пользуясь тем, что поблизости была хорошая вода для коня и корм, потому что о сене уже и речи не было.

Край, однако, был дивно красив, как бы ждал со своими богатствами людей. Всё расло буйно, высоко, густо. Но прежде культурные поля лежали под паром, а среди них едва где одичалая рожь, которая сеялась сама, давала свидетельство о прошлом.

На взгорьях были иногда видны голые стены поверженных замков, которые наполовину покрывали сорняки и заросли.

К вечеру дорога, которой вёл Сениута, пошла через горы и овраги. Редко где зеленела долина. Дубовый лес покрывал холмы и зарос так густо, что глаз на расстоянии шага разглядеть не мог.

Янашек ехал уже теперь с Сениутой, потому что при карете места не было. Иногда только он подбегал к дверкам, дабы что-то поведать, о чём-то спросить, посмотреть в глаза Ядзи и по ним отгадать, желает ли чего. Девушка постоянно высовывала головку, дивясь Божьему свету. Вечер был золотисто-красивый, небо ясное, а куда падал солнечный луч, словно устилал дорогу золотой нитью. Над дорогой, хотя была поздняя осень, кое-где запоздалый цветочек манил глаза и руки. Он стоял как бы удивлённый среди сухих стеблей, гость незваный и грустный. Некоторые деревья ещё были зелёные, иные жёлтые, иные румяные, на немногих холодный ветер высушил листья и стряс. Среди этой тишины, когда карета остановилась, чтобы обдумать какую-то переправу, было слышно журчание ручья, который, бормоча, бежал с гор, вспененный, в долину.

Сениута ехал, внимательно оглядываясь с гетманской серьёззностью, которую приписывал своей старой крови; за ним ехал Янаш, с любопытством разглядывая горы. Люди не смели говорить, но очень им этот красивый пустынный край, с его адскими дорогами хотелось проклинать. Ксендз Жудра в карете, достав бревиарий, читал молитвы и восхвалял Бога. В другой Франка, единственная женщина, взятая для услуг, которую постоянно пугали разбойниками, от тревоги, бледная, ломала руки.

Уже час они так всё более тёмными оврагами волочились, солнце скрылось за горами, хотя ещё не зашло, делалось темно и Сениута из-за плохих дорог советовал поспешить.

Мечникова, видя себя уже почти у ворот, немного триумфовала, что напрасным страхам отвести от своего намерения не дала.

Гродка только что было не видать. Ядзю забавляло всё, а многие вещи казались ей совсем новыми. Край в действительности принимал различную форму; даже до скал и камней это были неизвестные существа.

Упали сумерки, когда Янашек подскакал к двери сказать, что последний овраг скоро кончится и что гродецкий замок увидят через минуту.

Не было уже способа мечниковой и Ядзи удержаться в карете, шторы которой заслоняли вид. Они велели остановить, и вышли. Действительно, широко открытый овраг позволял смотреть на узкую долину, среди которой, на мысе, освещённый отблеском заходящей луны, поднимался серый замок.

Мечникова произносила благодарственную молитву. Ядзя также. Глаза её сияли. Видно, однако, в замке чего-то иного должна была ожидать, он показался ей понурой руиной, она шепнула матери:

– Дико это, мама, и грустно…

Ещё скучней, чем замок, показалось местечко со своими домами из хвороста и глины, корчмами, запавшими в землю. Все люди также с интересом смотрели на замок, но не весёлыми глазами. Действительно, он был похож на нежилую руину. Из одной трубы немного поднимался вверх дым.

Кареты и кони стояли так какое-то время, выглядывая из оврага, покуда Сениута не скомандовал, что пора ехать, потому что потом внезапно нагрянут сумерки. Действительно, чем чище небо, а облаков меньше, которые, как зеркала, остатки света дольше отражают к земле, тем внезапней спускается ночь. Таким образом, они медленно двинулись, потому что уже было на полчаса дороги до замка.

Местечко показывалось всё отчётливей. В некоторых окнах поблёскивали красные огоньки. Уже приближались к нему, когда примчался всадник. Он подъехал к карете, поднял с головы шапку и приветствовал радостным возгласом. Был это Никита, который издалека у оврага заметив кавалькаду, вскочил на коня и выехал приветствовать госпожу.

Также поздоровалась с ним мечникова.

– Есть где переночевать? – спросила она.

Никита пожал плечами.

– Ещё бы, – сказал он, – но не на торжество пани сюда едет, и то хорошо, что счастливо и здорово.

Он поцеловал ей руку.

– Ещё с паном Янашем нужно словечком перемолвиться.

И, убежав, он сел на коня, чтобы догнать впереди едущего.

Сениута с самопалом у седла составлял переднюю стражу, поэтому можно было поговорить свободно. Янашка любили все.

– Паныч, – шепнул, догоняя его, Никита, – долго бы говорить, что я тут застал, скажу одним словом: плохо светиться, нужно день и ночь бдить и глаз не спускать с Доршака.

– Нас уже немного предупредили, – сказал Янасис, – но я сердца от этого… Ты хорошо знаешь замок?

– Все углы исходил, в каждую дыру заглянул, – сказал Никита.

– Людей он там своих много имеет? – спросил Корчак.

– Этого там нечего и считать, но с кем он нюхается, один Бог знает. Замок двойной: нижний и верхний. Кроме колебки и коней, которые должны, вроде бы, оставить в нижнем, нам там места нет, только весь верхний можно занять одним и никого туда больше не пускать. Правда, что ворота не закрываются, но я их поправил, как мы возьмёмся за них, должны запереться.

– Не отходи же от меня и будь мне в помощь, – шепнул Янаш, – на тебя рассчитываю, как на самого себя.

– О! Мы должны крепко держаться, хотим же уйти целыми, – муркнул Никита. – Доршак не глуп, будет, наверное, угождать пани и притворяться верным слугой, но пани следует предостеречь.

– Ох! Ох! Угадает она его через шкуру…

Так разговаривая, приближались они к местечку, а так как из него был открытый вид на долину и люди давно заметили карету, высыпало всё население на рынок. Это было собранное братство, по большей части осёдлые бродяги: валахи, русины, армяне, люди неизвестного происхождения, внешности дикой и немного поражающей. Они стоял в рубашках, в наброшенных на спины свитах, одни с обритой головой, другие с длинными до плеч волосами, одни с открытыми головами, другие в бараньих шапках и татарских крымках, смотря дикими глазами, мрачно и грозно. Перед корчмами стояли евреи, еврейки и дети. Мечникова и Ядзя смотрели с интересом. Карета медленно скользила к замковому мосту. Подъехав сюда, Никита соскочил, советуя пани сойти, потому что мост был не очень надёжный, и желал сначала провести коней, а колебку толкать. С другой стороны, за мостом, был виден Доршак, который, хотя его лицо кривилось от злости и гнева, стоял нарядно одетый: шёлковый жупаник, чёрный бархатный контуш, сбоку сабля, жёлтые ботинки, шапка под мышком, а в руке на тарелке держал хлеб и соль. Он, видимо, старался принять более мягкое выражение лица, как можно более покорную физиономию. Неизвестно, сама ли собой, или по его приказу так же вышла и стояла за ним пани Доршакова в чёрном платье и турецком кафтанчике, голова была покрыта шёлковым красивым платком. Её лицо восточного типа, несмотря на измождение, поражало гордыми остатками давней привлекательности. За ними паробки. Дальше – Татьяна, маленькая девушка – вся бедная замковая прислуга.

Мечникова, которая никогда Доршака не видела, уже идя вдалеке, начала к нему внимательно присматриваться. Не понравилось ей лицо, но это отгадать по себе не дала, скорее, приняла весёлое выражение. Ядзя разглядывала стены, люди также с любопытством присматривались к этой руине. Все сразу соскочили с сёдел и шли пешими, ведя коней. Доршак, хоть больше всего поглядывал на мечникову, считал также сопровождающие её силы и присматривался к людям. Марсового и спокойного облика, они, наверно, не слишком ему понравились. Красивый Янаш, идущий первым, несколько раз обратил на себя его око. Видно в нём было главенство.

Предупреждение Никиты оказалось очень хорошим, потому что мост под тяжестью колебки начал прогибаться и шататься, кони и люди шли также по отдельности.

Когда пани Збоинская подошла к подстаросте, тот сделал несколько шагов для привестивия.

– Это великое и неожиданное для нас счастье, что ясна пани посетить нас соблаговолила, – сказал он с вынужденной улыбкой, – дай Боже, чтобы вас хорошо могли принять.

– Только бы с добрым сердцем, я на остальное обращать внимание не буду, – отозвалась мечникова, – я привыкла ко всему. Проведи нас, пане Доршак, в верхний замок.

Он удивился и даже отвернулся, услышав о верхнем, пан Доршак не думал, чтобы мечникова была так уже осведомлена.

– А! Прошу вас, ясна пани, это пустырь! Я бы порекомендовал расположиться у нас в нижнем, там будет неудобно, потому что там веками не жили и… там только крысы, летучие мыши и совы.

Янаш посмотрел, давая знать, чтобы мечникова стояла на своём, а та затем добавила:

– Мы с ними справимся, я, ваша милость, – сказала она, кланяясь жене Доршака, которая поздоровалась, – я, ваша милость, не хочу быть помехой и предпочитаю там быть одна со своим двором.

– Вы об этом пожалеете, – прервал Доршак, – это лачуга…

Не было на это ответа, как раз вошли в первый двор, который также не очень свежо выглядел. Здание в глубине так закрывало вход в верхний замок, что Ядвисия даже спросила:

– А по которой дороге дальше?

– Вот ещё то, прошу, ясно пани, – сказал Доршак, – что даже попасть в верхний замок трудно, а тем более там жить.

Никита вырвался вперёд, показывая дорогу, поэтому все следовали за ним, шёл и Доршак, но, вероятно, недовольный, бормоча себе под нос.

Колебку приказали разгружать на первом дворе и вещи сносить наверх. Подстароста ещё пытался отговорить Янаша, в котором угадал командира, но парень ему сразу ответил, что воля мечниковой должна быть исполнена.

– Ну, тогда я ни за что не отвечаю, – крикнул Доршак, – ей-Богу, там и крыша на головы готова обвалиться, но что мне до этого.

Тесным переходом за зданием шли обе женщины по камням и чертополоху, что в подпрыгивающей Ядзе пробуждало смех и весёлость. Так дошли они до ворот и посмотрели на старую башню.

– А! – отозвалась пани Збоинская. – Это ещё не так плохо выглядит.

Дверь была открыта. Никита уже там, как умел, хозяйничал. Выполняя приказания пани, он хотел обязательно привести башню в порядок, для чего Доршак, злясь, отказал во всякой помощи, а со своей стороны приготавливал рядом покои для себя. Никита, который не хотел спорить, нанял себе людей из городка, собрал у евреев предметы интерьера, приказал их очистить, и как-то так в башне обжился. Это было грустно, но с бедой на короткое время приютом служить могло.

Мечникова не говорила ничего. Ядзя побежала вперёд, восхищаясь красивым видом из башенки. И правда, покрытые лесом горы, зелёные луга, речушка, текущая по скалам, кое-где серые стены валунов, несмотря на вечерний сумрак, представляли очень благодарный пейзаж. Но рассматривать его времени не было. Никита уже распределил в голове комнаты для двора и челяди. Низ должны были занимать кухня и стражи. Затем шли на верх. Мрачный Доршак не говорил ничего.

Первый этаж, как-то так отмытый, очищенный, оборудованный скамьями и столами, с огнём в каминах, особенно не испугал прибывших. Женщины зашли даже в часовню, где Никита также, насколько умел, немного навёл порядок. Даже порванный образ, который лежал на полу, он прибил, помыл и показался Христос на кресте старой греческой, видно, кисти, а под ним св. Иоанн и Матерь Божья. Это, конечно, не было шедевром искусства, но великая идея жертвы поражала с этого старого образа и все перед ним упали на колени. Сумрак, проникавший сквозь стёкла узких окон, придавал этой неприготовленной, дивной сцене характер серьёзный и таинственный. Путешественники в одеждах, покрытых пылью, в измятых костюмах, с уставшими лицами, начинали жизнь на том пустыре, у границ, с молитвы.

Доршак, не входя за ними в часовню, потому что едва ли несколько особ могло там поместиться, издалека, от порога присматривался с хмурым и мрачным лицом.

Только по завершении литания, встав, мечникова сказала подстаросте:

– Видишь, милостивый государь, тут не так уж плохо, а ещё и часовенка вдобавок. Завтра нам ксендз Жудра будет святую мессу отправлять, так как переносной алтарик мы с собой имеем, если его здесь не найдём.

Таким образом, вернулись снова в большую комнату, куда шибко, под надзором Никиты, снесли вещи, тюки и сундуки. Янаш побежал в нижний замок рассмотреться и распорядиться людьми, Сениута также был деятелен.

Доршак какое-то время стоял, будто бы ожидая распоряжений, болтая ни то, ни это, наконец, увидев, что без него распоряжаются и легко обходятся, выбежал, гневный. Он заметил уже раньше Сениуту между замками, но они только посмотрели в глаза друг другу и Доршак стянул ужасно брови. Сейчас, сбегая вниз, нашёл его, стоящего на кривых ногах у двери, как на страже, и крутящего усы.

– А вашу милость сюда какое лихо принесло и зачем? Чтобы больше ртов для еды в замке было? – крикнул он наполовину шутливо.

– Но того, – прокашлял Сениута, вовсе не смешанный приветствием, – это не умаляет шляхетской чести и крови Синеутов, милостивый государь, что в данный момент я при дворе мечниковой. Вот что!

Доршак, пожимая плечами, приблизился почти к уху.

– Чёрт тебя сюда принёс, бывалый старик! – сказал он сердечно. – Ты, наверно, там наболтал… а ну… не пожалел бы…

Он погрозил ему.

– Милостивый государь, – сказал непреклонный Сениута, – тот, кто имеет чистую совесть, языков не боится, а я не ребёнок, чтобы мне кто науки давал.

Доршак слушал одним ухом, а другое, казалось, беспокойно наставлял, так как Янаш выдавал приказы для людей и лошадей, и как раз подошёл к ним.

Он нахмурил брови.

– С позволения, – вставил он, – я т у т не знаю, что за роль буду играть! Я думал, что распоряжения надлежат мне или, что со мной хоть поговорите, а вижу, что я тут смотрителем выйду. Кто тут из нас управляет?

Янаш ему слегка поклонился.

– Но сейчас, когда пани мечникова в замке, я с руки мечника командир и я один приказываю.

Доршак весь покраснел.

– Хорошо знать, – отпарировал он коротко.

Затем, как бы подумав и посмотрев на молодого человека, он смягчился снова.

– Ну, здесь совсем нечего делать, – сказал он, – сходите к моей жёнке, отдохните у нас, дереньак у нас славный. Люди сами справятся, есть здесь тот вездесущий Никита, этого и достаточно.

– Я очень благодарен вам за гостеприимство, – весело отозвался Янаш, – но сейчас нет времени, я должен сам за всем следить, определить положение людям, разместить коней, привести в порядок оружие.

– Ой! Ой! А что же это? Война! – рассмеялся Доршак. – Зачем тут такая великая осторожность. Ха! Ха!

– А ну, не помешает людям держаться бдительными, – сказал Янаш, – а у нас в дороге такой обычай. Простите, милостивый государь.

Он поклонился и ушёл, потому что Никита давал ему знаки.

Доршак стоял как вкопанный, казалось, хотел уйти и не мог, смотрел за уходящим, а спустя некоторое время обратился к Сениуте.

– Кто это? – спросил он.

– Это, я слышал, воспитанник и фаворит мечника, здоровенный, но того, ваша милость, парень и голова здоровая и рука сильная.

Он покивал головой, поправил шапку.

– А, ваша милость, пане Сениута, пойдём на дережньячек к моей бабе.

– Бог заплатит, у меня также своя функция, благодарю.

Доршак закрутился, неспокойный. Падал всё более сильный сумрак. Зажгли в тихих коридорах факелы, а служба по-прежнему суетилась.

Подстароста, казалось, считает их глазами, а губы его искривились как бы в усмешке, когда заметил оружие и амуницию, которые снесли с возов в нижнюю часть башни. Он кивнул головой, потом медленным шагом поплёлся на первый двор. Он уже собирался переходить ворота, когда наткнулся как раз на то, как с ними и со старыми петлями возились люди, пытаясь их закрыть. Никита и Янаш стояли рядом. Доршак начал сильно смеяться и остановился.

– Что же это? Зачем? На что? Полвека ворота не закрывались, ещё кому на шею обвалятся и прибьют! Ворота имеются в первом дворе, зачем же эти? Но это бока рвать! – говорил Доршак. – Что вам снится? Здесь нет никакой опасности. Зачем смеётесь над собой?

– А чем вам это вредит? – спросил Янаш спокойно.

Видя, что уже тут их не преодолеть, подстароста бросил наполовину тихо какое-то проклятие и пошёл в покои. Вошёл в комнату, хлопая дверями. Жену он уже застал на софе, как всегда. Неохотно с ней разговаривал, в этот раз, однако, со стенами бы вдавался в разговор – так была переполненна грудь.

– Посходили с ума эти люди! – крикнул он. – Этот Сениута должен был им разболтать. Едва мечникова мне головой кивнула, а разговаривать почти не хочет, и сами тут распоряжаются, как в собственном доме. Но я этого не вытерплю.

– Молчал бы, – отозвалась Агафья, – достаточно было твоего правления.

– Это ещё не конец! – прошипел Доршак. – Посмотрим, пусть готовятся как хотят… канальи…

Жена начала смеяться, что наполнило его ещё большим гневом. Он не говорил ничего так, чтобы его можно было понять, боромотал и фыркал, как рассерженный зверь, иногда вытягивая вверх кулак. То снова выглядывал в окно на крутящихся людей, которые, не спрашивая его, переставляли, носили, собирали, ломали одно, строили другое.

Пришёл парубок, бормоча и царапая себе голову.

– Они нас отсюда выгонят, что тут делать! Они тут хозяйничают, как дома.

– Чтоб их черти разорвали! – сказал Доршак. – Пусть всё, что захотят, вывернут вверх ногами. Не долго тут будет их правление. Молчать… понимаешь…

Парубок вышел.

Янаш тем временем был чрезвычайно деятелен, обходил с Никитой все углы и закутки. Когда для путешествующей мечниковой готовили ужин, а для двора крупник с гусём, он с Никитой, словно в лагере стоял перед неприятелем, осматривался и, не тратя времени, вводил военный порядок. Верхний замок, несмотря на заброшенность, самим своим расположением был достаочно оборонительным, противоположную от выхода стену, построенную на скале, омывал пруд, так что приступ отсюда был почти невозможен: справа и слева вода выше не доходила, а особенно с одной стороны было достаточно сухого грунта. С малой горстью, однако, защищаться тут было можно и противостоять любому нападению.

Самой слабой была стена, отделяющая верхний замчик от нижнего. Эту невысокую разбитую стену, на которую было легко взобраться, закрывали старые ворота, слабо держащиеся на петлях, которые едва удалось запереть. Но шипы из них повыпадали, дерево было трухлявое, гнилое, много дыр. Даже маленькой дверки, некогда им принадлежащей и дополняющей их, тут не было. Ту собирались ночью сбить из досок, которые Никита в первом дворе увидел раньше. Там, внизу, хотели оставить, по крайней мере, вещи, а людей до одного стянуть наверх. Никита предложил поставить стражу с другой стороны ворот.

Янаш был уже на обеих башнях, а Никита открыл ему за одной из них тайную дорожку. Под стенами шли наполовину забросанные мусором подземелья, которые, видно, раньше окружали весь замок и имели разные выходы и ответвления. Мечникова с Ядзей и капелланом поели наверху и тихо разговаривали, а Янаша дождаться не могли. Он выполнял свой долг. Только, поставив стражу, дав наставления людям, собрался идти искать себе угол на второй этаж, когда на лестнице увидел мечниковну…

Девушка со свечой в руке смотрела в глубину, ища глазами. Не заметив его сразу, Ядзя крикнула:

– Позвать пана Корчака.

– Панна мечниковна, я тут! – ответил, смеясь, парень.

– А! Хорошо, иди получить нагоняй от матери, ваша милость. Куда же девался! Пошёл и пропал, – она сделала грозную минку, но улабалась ему.

Янаш приблизился и взял её за руку, почтительно целуя.

– Какая панна Ядвига сегодня ужасная, – воскликнул он, – а что же, если я не пойду?

– Иди же, ваша милость, а то у нас командир армии с голоду умрёт! – прервала Ядзя.

– Вольные шутки, – сказал Янаш, вытирая с лица пот, – а тут в самом деле не до шуток. Край как создан для разбойников (он понизил голос), а Доршак как бы предводителем рождён.

– Но край на диво красивый! – воскликнула мечниковна, поднимая глаза вверх. – Пустынный, тихий, кажется, что с небес голос ангела доносится. В душе делается дивно сладко, смотря на эту заброшенную землю, ожидающую руку человека, чтобы жить, словно смотришь на колыбельку, в которой спит улыбающееся дитя.

Они стояли на лестнице, она на несколько ступеней выше, он перед ней, глядя на её покрасневшее личико.

– Да! Да! – воскликнул он. – Всё это сейчас прекрасно, потому что ново и свежо, но жить тут без людей в вечной тревоге?..

– Какой? Чего? – подхватила Ядзя, пожимая плечами. – Всю дорогу нас напрасно страшили и всё же ничего не произошло! Э! Все трусы, не исключая даже вас, ваша милость, гетман.

– Правда, что мы боимся, панна мечниковна, но верьте мне, не за себя.

– За кого же?

– За вас, за сокровища, нам порученные. В дороге нам счастливо удалось избежать опасности, здесь – Бог знает, что даст. Глядя на подстаросту, мы понимаем, почему им нас страшили.

Ядзя покивала головкой.

– Некрасивый, правда, но…

– Что это – некрасивый? – прервал Янаш. – Досадно говорить, что и Сениута был бы для рисования, но у него честность из глаз смотрит, а у этого… И рыжий! – шепнул Корчак.

– Довольно этого разговора на лестнице… мама может быть быть неспокойной, – срываясь бежать, начала Ядзя, – ты меня баламутишь! Иди, я за тебя нагоняй получу.

Опережая его, она весело взбежала наверх.

– Веду пленника! – воскликнула она.

Мечникова сидела за столом.

– Куда же вы подевались? – спросила она.

– Я должен был вперёд укрепить лагерь, – рассказал Янаш, – поставить стражу, поместить вещи.

– А теперь садись и ешь, что Бог дал.

Ему подвинули миски, Ядзя хозяйничала.

– Я ещё ничего не знаю, что тут можно достать и чем будем жить. Завтра пойдём на разведку, – сказала мечникова.

– Прошу прощения, пани, – отозвался Янаш, – на разведку никто без меня не пойдёт.

– И я? – спросила мечникова.

– Вы тем более.

– Почему?

– Потому что… потому что… мы в неприятельском краю, а я головой отвечаю за дорогих особ.

– У страха глаза велики! – пожимая плечами, начала мечникова.

Она хотела закрутить разговор, когда к двери приблизились шаги; вошёл Доршак, красный на лицо и, видимо, уничтоженный. У порога он чуть кивнул головой, одна рука у него была заложена за ремень. Стоял он так, сопя, какое-то время в молчании и никто также начинать с ним разговор не спешил.

Всматриваясь в лицо, легко было заметить, как оно менялось, в зависимости от мыслей, которые кружились в голове. Можно было подумать, что он вспылит… потом похолодел, остыл, взвесил, собрался, убрал руку с ремня и опустил, потёр ею лицо, словно хотел стереть с него следы возмущения.

– Я пришёл, – сказал он немного охрипшим голосом, – не прикажет ли что ясно пани?

– Благодарю вас, пане подстароста, – с важностью поднимаясь со стула и подходя к нему, говорила мечникова, – приказов сегодня никаких ещё не дам, но поспрашивать могла бы вас о многом – ничего тут ещё не знаю.

Доршак стоял якобы покорный, но из глаз его сверкали искры гнева. Самодержавный пан в течении долгого времени походил на слугу…

– Далеко до турецкой границы? – спросила мечникова. Он задумался с ответом.

– Турки тут имеют по соседству несколько занятых замков, – сказал он, – вот и Бар, но мы с ними как-то так живём.

– А татары?

– Татары! – глаза Доршака блеснули. – Обычная дичь, никого там не слушает, но сейчас ни о каких нападениях не знаем. Сидят спокойно. Иногда стадо какое похитят на границе либо пару холопов, но это ничего.

– Бог даст, что мы освободимся от этого соседства, король наш пошёл под Вену, потяулась великая армия, когда им там нанесут поражение, тогда и Подолье освободится.

Доршак злобно усмехнулся.

– Но если их не победят, они будут мстить нам… – пробормотал он.

– Я, – добавила, изменяя разговор, мечникова, – когда немного отдохну и рассматрюсь тут, рада бы по имениям и землям проехаться, границы поглядеть, поселения, какие есть.

– Пустыня это, ясновельможная пани, – сказал после минутного раздумья Доршак, глаза которого засветились какой-то скрытой недоброй радостью, – но всегда стоит посмотреть. Земли по большей части не засаженные. Было бы, на чём de cruda radice деревни и города закладывать, если бы нашлись люди. А кто здесь захочет под страхом Божьим жить и с самопалом на поле ездить!

Он подумал и тихо добавил:

– Если бы ясно пани только соблаговолила заранее назначить день, послали бы заросли немного перетрясти и дороги вперёд укрепить. Я обязательно должен хотя бы вдвойне на двадцать четыре часа раньше знать, когда это наступит.

– Справедливо, пане Доршак, я это вашей милости объявлю, а теперь пора отдыхать. Доброй ночи, ваша милость!

Он уже хотел уходить, когда мечникова, словно что-то себе припомнила, задержала его.

– Подождите, ваша милость, – сказала она и шепнула что-то Ядзи, которая убежала в другой покой.

Через мгновение она внесла коробочку, которую мечникова открыла, что-то аккуратно доставая из неё.

– Мой муж не хотел, чтобы я сюда прибыла с пустыми руками, по старому обычаю гостинец привезла. Прими, ваша милость, добрым сердцем эту мелочь, – сказала она, подавая ему золотой пекторалик в двух конвертах – вещь в те времена ценная и красивая.

Потом достала золотую цепочку.

– А это для вашей жены, – прибавила она.

Доршак рад не рад, немного смешанный, согнулся до колен, бормоча какую-то благодарность. Затем поклонился ещё раз и вышел.

Минуту царило молчание. Янаш также встал, пошёл поцеловать руку мечниковой, поклонился Ядзе, также ксендзу Жудре и исчез.

Наверху Никита приспособил для него постель, правда, без кровати, ибо таковых не было, и даже не было, из чего сбить тапчан, но соломы предостаточно. Янаш, однако, сначала спустился вниз посмотреть людей, были ли они на месте и бдительны, хотя Сениута, который так же на подгетмана метил, учинил это перед ним уже. Некоторые уже спали после путешествия, другие бодрствовали, меняясь временами. Ночь была холодная, спокойная и довольно ясная, за горами бледное свечение обозначало луну. Белые облачка пробегали по небу. Когда он обходил по кругу башню, из окна спального покоя выглянула головка с распущенными на плечи волосами, в темноте, видно, узнала Янаша и над ним, как шорох ветерка… как лист, падающий на землю… зашелестело словечко:

– Доброй ночи!

Янаш поднял глаза, наверху никого не было.

* * *

Недалеко от полосы холмов, которые опоясывали Гродек, тянулось довольно обширное плато, перерезанное только несколькими балками или оврагами. Это была довольно широкая степь, только в отдалении опоясанная лысыми холмами, выжженная солнцем, высушенная, жёлтая, дикая… Остатки пышных по весне трав сейчас торчали высохшими стеблями. Кое-где был виден круглый курган, а на некоторых из этих вечных могил торчали наполовину впалые в землю, странные, бесформенные, вытесанные из камня статуэтки будто женщин на коленях, держащих сосуды…

В степи было мало следов жизни, здесь и там неисчезнувшие ещё татарские кочевья, повыкопанные для очага ямы, повыбитые кольями отверстия и земля, утоптанная конскими копытами. Над ложем высохшего ручья немного кустов, покрытых степной пылью, а в кустах немного жизни, дикие звери, стаи птиц…

Как посмотреть, лысые холмы, изрытые ручьями и разбегающиеся в разные стороны. В балках должна была скрываться, если была, какая-то жизнь. С правой стороны можно было так же заметить в отдалении как бы табун пасущихся лошадей в тени холмов и временами двигающихся.

В утренние часы со стороны Гродка в степи появился всадник, с ним несколько борзых; он ехал вытянутой рысью, отпустив поводья коня, без дороги. Конь, видно, знал, куда шёл и направлялся, чувствуя табун своих. День был тёплый, осенний, а в степи припекало. Всё ближе и отчётливей показывался табун – даже лошади начали ржать от приближения коня и он им отвечал. Борзые держались спереди, всадник пару раз ударил коня и галопом приблизился к табуну.

Табун закрывал собой лагерь у входа в балки у ручья. Он выглядел бедно: несколько шатров из тёмного войлока, тёмных и маленьких, несколько шалашей, покрытых ветками. Кое-где, окружённые камнями, курились маленькие костры. Около двадцати оборванных людей волочилось вокруг. По загорелым лицам, плоским носам, впалым глазам, выступающим костям щёк легко можно было узнать татар, в грязной одежде, с диким взглядом, прохаживающихся, словно смотрели за лошадьми. Из шатра выглянул один и как бы в шутку, достав лук, излюбленной стрелой прицелился в едущего, смеясь белыми зубами. Прицелился, пустил стрелу, она просвистела возле ушей. Не испугался её всё-таки всадник; пришпорил коня, подъехал к шатрам и соскочил с седла. Татарские лохматые псы, ощетинившись, начали рычать, приветствуя борзых. За шатрами, которые были видны на переднем плане, немного дальше стоял более обширный и тесный. Путник спешился и направился к нему. Его беспрепятственно пропустили, как хорошего знакомого. Гость своей тенью заслонил вход, из середины отозвался хриплый голос. Ответили приветствием. Вошёл гость, кляняясь, приложив руку к устам. Конь, не требующий сторожа, остался один, только голову любопытно обратя к табуну. Внутри шатёр был разделён; в первой его части на кожаных подушках, с ногами, заложенными под себя, сидел чёрный загорелый мужчина с головой, обвязанной разновидностью тюрбана, одетый в красный грязный кафтан.

– Доршак! – откликнулся он, бросая весёлый взгляд.

– Ну я, Мурза-Шайтан, – сказал, садясь напротив него, – я прибыл в гости.

– Мы добрым гостям рады, а ты – добрый гость, – начал Мурза-Шайтан, – что у вас слышно?

– Гм… гм… было бы что послушать, – говорил Доршак, – но к этому нужно идти не спеша.

– Мы идём не спеша, – рассмеялся татарин, – лишь бы идти.

– Вам так скучно в степи сидеть.

– Смерть, – отпарировал Шайтан, – двоих людей убил от скуки – а один… одного мне жаль даже… никто так барана не жарил, как он, – махнул рукой, – ленивые люди. Жалею, что не пошёл на войну. Тут нечего делать, в замках люди начеку, деревни пустые, далеко в край пускаться опасно.

– Верно, верно.

Они посмотрели друг другу в глаза, улыбаясь.

– Ты, ты не напрасно прибыл, – отозвался Мурза, – ты что-то привёз за пазухой, говори.

– За пазухой нет, но тут, – он указал на голову.

– Говори же.

– А если бы что-нибудь хорошее выпало, что мне дадите? На коране клянусь…

Мурза смерил его глазами.

– Ты жадный, ты бы родного брата продал, – сказал татарин.

– Если бы мне хорошо заплатили! – рассмеялся Доршак. – Вам известно соглашение: четвёртая часть добычи либо выкупа – моя.

– Лишь бы людей не тратить, потому что у меня их мало, двоих убил, и не много осталось.

– А не можете взять помощи из иного котла?

– И с другими делиться, и с тобой! – покачал головой татарин.

– Был бы улов добрый и лёгкий…

– Говори. Мы согласны, – начал Мурза. – Когда? Где? На кого охота?

Доршак нагнулся к его уху.

– У меня есть гости.

– У вас? Кто?

– Бабы: жена и дочь большого польского урядника, богатого пана, женщины красивые и выкуп может быть добрый…

– На что выкуп, когда красивые! – засмеялся татарин. – Я их продам в сераль султану. Где они?

– Где! Подождите! Я вам на границу от Чёрной балки могу их привести. Там устроите засаду. Возьмёте их, как своих. Сто людей, пятьдесят хватит, защищать их некому будет.

Мурза слушал, удивлённый.

– Ты, пожалуй, сам на меня хочешь устроить засаду, – сказал он, – это неправда, ты неверный пёс, лжёшь.

– Я вас когда-нибудь предавал? – спросил Доршак. – Мы с вами живём как добрые приятели, по-соседски. А предал вас, наслав на поселение, из которого вы набрали и баранов, и холопов, и женщин, и коней? А мне что досталось?

– Однако же тебе твою часть заплатил.

– Да, какую хотели вы, такую мне и выдали… но я спокойный человек.

– О! – рассмеялся татарин. – Ты добрый человек! О! Ты человек спокойный. Когда же в Чёрной балке засесть? Говори!

Доршак, казалось, размышляет.

– Если день будет ясный, через три дня, если слякотный – в первый ясный день.

Глаза татарина засветились, он начал хлопать в ладоши: прибежали слуги.

Он велел подать кумыса. Они сидели в молчании и пили из роговых кубков. Мурза размышлял, Доршак думал.

– Быть может, – проговорил он, – что какой-то день посидите напрасно, а стоит подстерегать такой улов!

– А из мужчин?

– Может быть несколько.

– Будут защищаться?

– Должны, но что они сделают вчетвером на пятьдесят или сто?

– А ты? – спросил Мурза.

– Я буду, пусть твои в меня не стреляют, дам знак свистом, а сам убегу, – бормотал Доршак, который по-татарски говорил хорошо.

Подали друг другу руки.

– За платой придёшь на другой день – я посмотрю женщин, я знаю, сколько у нас какая стоит.

– Я знаю, что могут дать выкуп.

Они замолчали.

Доршак посидел минуту задумчивый. Мурза дал ему трубку и кормить его хотел, но тот посмотрел на солнце и встал. Ещё раз подали друг другу для знака руки. Конь стоял у шатра, собаки лежали у его ног. Доршак вскочил на седло и пустился рысью к зелёным горам в отдалениии. Солнце припекало. Не скоро он достиг тени и оврага, только там они с конём могли вздохнуть. Знакомыми ему тропинаками сокращая насколько можно дорогу, подстароста ближе к вечеру очутился в Гродке. Не доезжая до замчика, он смерил его любопытными глазами. На мосту как раз стояли мечникова, Ядзя, ксендз Жудра и Янаш. Отсюда они разглядывали околицы. Увидев Доршака, ехавшего на уставшем коне, мечникова произнесла:

– Правда, что лицо немилое, голос дикий, зрение острое, но человек в этом неповинен, а он гораздо лучше, чем выглядит. Оговорили его. Сегодня целый день, вижу, околицу сам, нарываясь на опасность, перетрясал, чтобы убедиться, могу ли я безопасно её осмотреть. Я ему за это благодарна.

– А у меня какое-то к нему отвращение, – прервала девушка.

– Но тихо! Он приближается, – упрекнула мать.

Доршак заранее спешился и, приветствуя, снял шапку.

– Я объехал, – сказал он, – не только наши земли, но пустился немного в степь и в разные, известные мне, закоулки, нигде живой души. Татаров вытянули, кочующих – ни следа, спокойно; могу сказать, что издавна никогда такой тишины и покоя не было.

– Бог заплатит за добрую весть, – отвечала пани Збоинская, – идите же отдыхать, прошу, а позже поговорим, когда бы можно выбраться и как.

– У меня есть лёгкая каретка и конь, к ней привыкший, на которой почти везде можно проехать. Каретка не трясёт, конь спокойный. Дороги за эти дни даже в лесах высохли.

Янаш смотрел, не говоря ничего. В стороне стоял Никита и слушал это интересное повествование. Мечникова приняла это к сведению, а Доршак, видя её молчащей, пошёл в замок.

– У меня даже сердце смеётся от этой поездки по лесам и горам, – начала щебетать Ядзя. – Что это будет за милая вещь! Что мы там за деревья, цветы, животных, птиц увидим! Уже многих из тех, которых я здесь видела, если бы описала у нас, то бы мне не поверили. А тот кустик, что перьями и пухом розовым цветёт, а те лилии, – и она хлопнула в ладоши.

Янаш смотрел как-то грустно, а Никита хмуро и с нетерпением, плохо объяснимым. Его можно было заподозрить, что если бы хватило храбрости, он вмешался бы в разговор.

– Да, это милая вещь, – сказал Янаш, – новые края и новые чудеса Божьего всемогущества, но я всегда свой, поездку не могу разрешить, пока лучше не изучу, в какую сторону она поведёт… и это моя вещь.

Пани мечникова рассмеялась.

– Вы – тиран с этой своей заботой о нас, пожалуюсь же его милости, когда вернёмся. Слышишь!

– Слышу и на кару хотя бы на хлеб и воду готов, я выполнил д о л г.

Ядзя приблизилась к его уху и шепнула, заслоняясь ручкой:

– Трус! Трус!

Янаш зарумянился.

– Дарую вам заячью шкурку, когда вернёмся в Межейевицы…

– От пани приму её с благодарностью, – сказал Янаш, – будет напоминать мне выполненную обязанность.

А ксендз Жудра, который до сих пор молчал, доложил:

– Хоть это юнец, но мы должны его слушать. Я согласен с гетманом.

– Хорош гетман, который не имеет отваги! – вставила Ядзя.

– Но я готов хоть сегодня и один, без товарища, когда прикажете, – сказал Янаш весело, – только не с моими дамами, за которых отвечаю головой.

Мечникова молчала, смотря и прислушиваясь к спору.

– Ну довольно, – сказала она, – довольно, гетман пусть поедет, чтобы информацию достать, а я от своего не отступлю и Ядзя тоже: немного света должны увидеть.

Затем все замолчали.

На следующее у тро по горам расстелился туман и начал моросить дождь, а к полудню лил прилично и все планы экспедиции смешал и приостановил.

Вошёл Корчак, одетый в повседневную одежду: серый жупаник и длинные ботинки, с весёлым, как всегда, лицом. Мечникова, прежде чем начала говорить, кивнула ему, чтобы выглянул за дверь, были ли они одни.

– Хоть ничего плохого, с чем бы нужно было скрываться, мы не делали, – сказала она с улыбкой, – однако же лучше людей не искушать и избегать ненужной болтовни. Сегодня никто из нас не выберется на прогулку… льёт дождь… я хочу что-нибудь поделать в замке, но рада бы за это взяться осторожно…

Янаш ещё ни о чём не знал, дала ему читать старый листок, он пошёл с ним к окну…

Листок был бледный и пожелтевший, день хмурый, поэтому он не скоро с ним управился, но по мере того, как читал, его лицо прояснялось.

– Что ваша милость на это скажете? – спросила мечникова, подбоченясь.

– История любопытная и необыкновенная! – выкрикнул Янаш. – Но, наимилостивейшая пани добродетельница, если вы мне сколько-нибудь верите и доверяете, ради Бога, мы должны быть осторожными! Все согласны с тем, что Доршак плохой человек, жадный… Что же бы тогда с ним было, если проведал бы, что тут у него такое сокровище в замке добываем? Сейчас мы не очень-то в безопасности, что же, когда его жадность будет потревожена… Один поиск уже натолкнёт его на размышления.

– Но он сюда всё-таки без моей ведомости не войдёт, – сказала пани.

– Несомненно, но и нехорошо, чтобы люди об этом знали, кроме Никиты; не то, чтобы я не доверял им, – говорил Янаш, – но после рюмки водки мимовольно развяжутся языки…

– Ты прав, ты благоразумен, – смеясь, добросила мечникова.

Ядзя смотрела на него издалека, слыша эту похвал, и как бы наперекор покачала головкой.

– Что делать? – спросила старшая пани.

– Сперва нужно исследовать, есть ли там ещё что-нибудь, потому что столько лет тут хозяйничали чужие люди, кто знает, не подобрали ли мёда раньше, – сказал Корчак, – в письме даже точно не указано, где это замурованное подземелье мы должны искать.

– Вчитайся получше, – проговорила мечникова, – внизу отдельные указания…

– Ах, да! – сказал Янаш, потихоньку расшифровывая старое письмо. – Войдя в подземелье перед башней, по правую руку – проход, ведущий в более глубокий подвал. На его стенах три потёртых креста… С правой стороны, в середине между двумя блестящими кирпичами, циндровки, которые следует удалить. Не могу, – сказал Янаш, – никого использовать для этой работы, кроме Никиты. Мы управимся так, что нас никто не увидит.

Мечникова указала рукой в знак согласия, а ксендз Жудра перекрестил уходящего.

В сенных дверях стоял скучающий Никита со сложенными на груди руками и зевал. Корчак похлопал его по плечу и дал ему знак, чтобы шёл с ним.

– Слушай, Никита, у нас с тобой есть тут кое-какая работа, но так, чтобы люди не видели. Возьми тупую секиру, молот, кусок какого-нибудь железа и иди за мной.

Глаза Никиты засветились и он охотно приступил, его мучило бездействие.

Дабы не подавать вида, что хотят чего-то искать в подземелье, велел Янаш Никите бутылки, какие привезли с собой, приносить к нему, а инструменты втайне привести в нормальное состояние. Людям, стоящим внизу, дали сигнал, чтобы Доршака, если бы пришёл, отправили под каким-нибудь видом и не подпускали внутрь…

Запалив лампу и взяв корзины, не спеша спустились в подземелье. Двери на всякий случай за собой закрыли.

С правой стороны сразу нашёлся тоннель и подвал, забросанный побитым стеклом и мусором. Подняв лампу, нашёл Янаш, хоть с трудом, на стене кресты и между двумя этими блестящими кирпичами циндровки, которые казались отколотыми. Стена, однако же, под ними и над ними была ненарушенной и покрытой старой пылью.

– В стене замурован ящик с бумагами и вещами, – шепнул Янаш, – кусок стены нужно удалить, не создавая шума…

Никита, едва услышав, с живостью человека, жадного до работы, схватился и железом поддел кирпич. Казалось, что он даже известью не был укреплён, потому что сразу вышел, и за ним показалось отверстие. Янаш сунул руку и нащупал ящик.

– Есть! – воскликнул он с радостью. – А следовательно, ничего другого не остаётся, как вытащить столько кирпичей, сколько нужно, чтобы достать ящик.

Никита только кивнул головой и уже брался за работу. Но дальше шло гораздо трудней, так как кирпичи были вдавлены и их было нужно отбивать и и ломать, чтобы увеличить отверстие… Не обошлось, поэтому, без глухого стука по стенам.

В подвале, сверху, чему сперва не придали значения, было маленькое зарешечённое окно, выходящее на двор от куртины…

Очень мало попадало в него света, однако, дало почувствовать будущим внутри, что это отверстие чем-то заслонено.

Янаш поднял голову и увидел прилепленное к решётке красное лицо Доршака. Он толкнул Никиту, который сразу перестал работать…

Доршак, пойманный на шпионаже, не отступал.

– Что вы, милостивый государь, там делаете?

– Мы хотели сюда что-нибудь спрятать, – сказал Янаш, – нужно полку к стене прибить.

– Хе! Хе! – рассмеялся подстароста. – Что-то спрятать! Пожалуй, ищите, чего вы не потеряли…

И исчез с глаз…

Было это приключение очень несчастливое. Оставив Никиту внизу, сам Янаш побежал, очень смутившийся, к мечниковой.

– Случилось, – сказал он, входя, – чего предвидеть было невозможно.

– Что? Ящик забрали? – рассмеялась мечникова, не смутившись.

– Едва ли не хуже, – начал Янаш. – Ящик на своём месте, полный или пустой – этого не знаю ещё, но Доршак за нами сверху в окно подсматривал, вироятно, услышав стук.

– Если бы мы не были в своём доме и своей собственности не отыскивали… – воскликнула пани Збоинская. – Поэтому что же? Нечего таиться…

– Доставать? – спросил Янашек.

– Это разумеется, теперь уже делать тайну во сто крат было бы хуже.

Таким образом, воротился Янаш в подземелье. Сбегая вниз, в нижних дверях он увидел стоящего Доршака, которого не впускали.

– Пане Корчак, – крикнул разгневанных подстароста, – это меня уже за чужого и врага считаете, что мне доступ запретили?

– А чего же вы хотите себе?

– Это прекрасный врпрос! Я хозяин… хочу войти…

– Но мечникова в эти минуты видеть не может…

– Я также не хочу.

– С кем же вы желаете увидиться? – спросил Корчак.

– С тем, что вы внизу добываете, – с усмешкой вставил Доршак.

Янаш пожал плечами.

– Там нет ничего интересного.

– Я думаю напротив, когда мечникова даже специально сюда ехала, чтобы присмотреться к этому вблизи. Ибо теперь прибытие её понимаю.

Навязчивый Доршак стоял в дверях.

– Ничего не понимаю, – отпарировал Корчак, – а так как времени нет, прости меня, ваша милость.

Сказав это, он начал спускаться вниз по лестнице, а подстароста, видя, что не торгуется, ушёл гневный. Янаш нашёл Никиту очень утомлённым, значительный пролом в стене, а сквозь отверстие видимый уже достаточно ящик, обитый железом, а точнее, сундук, покрытый пылью, плесенью и паутиной, железо которого было покрыто ржавой рудой. Не обращая уже внимания на то, подсматривает ли за ними кто-нибудь или нет, подставив под ноги кирпичи, приступили оба к подъёму ящика, но для двоих он был слишком тяжёл, а притом от долгого стояния как бы прирос к стене. Поэтому они должны были исользовать разные средства для подъёма и медленного спуска на пол.

Не скоро, намучившиеся и вспотевшие, они смогли, наконец, поставить его на землю. Сломанные замки, трухлявое дерево – всё сыпалось. Поднимать его по лестнице не было способа, пошёл, поэтому, Янаш за госпожой и привёл её вниз вместе с Ядвизей. Он сам приказал освободить пару дорожных сундуков, имея ввиду вытащить то, что находилось в ящике, и принести наверх.

Ключей не было, поэтому замок пришлось отбивать, но это прошло легко. Ящик внутри оказался нетронутым, полным, а хотя много вещей было испорчено от долгого лежания, золото, драгоценности и дорогое оружие совсем не пострадали.

Мечникова была чрезвычайно рада. Любопытная Ядзя хватала всё. Присвоила себе старые чётки и такой же древний пояс, который мать ей охотно отдала. Остальные вещи Никита с Янашем перенесли наверх, а пустой ящик, очистив до дна, оставили в подземелье.

На Доршака та мысль, что там в подземелье могло что-то скрываться, о чём он на протяжении стольких лет ничего не знал, что он тут охранял чужое сокровище, которое так легко себе мог присвоить, производила невыразимое впечатление. От одной этой мысли он кипел от гнева и скрежетал зубами. Он так же действительно понимал, почему прибыла мечникова и не мог себе простить, что никогда ничего не искал в подземельях замка.

Когда он под впечатлением этого несчастья вошёл в комнату, в которой жена его для развлечения, сидя у окна, вышивала, она сразу поняла, что с ним что-то должно было произойти.

– Злодеи! – воскликнул он на пороге. – Грабители!

И остановился.

– Кто? Где? – спросила жена.

– А эта баба со своим проклятым двором! Она не глупа и не напрасно сюда тащилась. Теперь я уж всё знаю.

Хотя он никогда не был привычен открываться перед женою, в этот раз так был взволнован, что удержаться не мог. Ходил по комнате и разговаривал как бы сам с собой:

– Узнали, что тут было сокровище в замке замуровано! Кто же мог об этом догадаться. Пришли, как за своим, и вырвали его у меня. Там, в подземелье…

Жена, подняв глаза, с любопытством слушала.

– Где? Как?

– Я слышу, – говорил Доршак, – что-то стучит под землёй, валится, как бы стены рушаться. Я как раз ходил поглядеть башни и куртины, посмотрел в подземелье туда, откуда доходит стук, а там Никита с этим молодчиком стену ломают и дыру выбивают…

– А откуда ты знаешь, для чего они это делали?

– Откуда! Гм! Я давно тут от старосты слышал про замурованное сокровища, но смеялся, как над бабской выдумкой, чёрт мог догадаться… У меня было столько лет времени, мог все стены повыбивать… но когда кому не везёт, то уж не везёт ни в чём…

Он дико засмеялся.

– Перед моим носом мою собственность вырывают.

– Твою? – насмешливо спросила жена.

– Да, мою, мою, потому что тут всё моё, – закричал Доршак, – слышишь ты, баба, молчать… Моё, я тут пан, не они. Их правление коротко… не дам им отсюда ничего вывезти.

Опомнившись, он окончил ворчанием, несколько раз встретил взгляд женщины и утих. Всю злость он подавил в себе.

Начал звать Татьяну. Вошла та тучная женщина, вытираясь фартуком.

– Слышишь, – сказал он, – сейчас оденься, возьми фрукты, мёда на тарелке и неси мечниковой наверх. Но чтобы око имела на всё, что делают, что на столе лежит. Если подслушаешь, что говорят, тем лучше… понимаешь? Сразу возвращайся.

Татьяна исчезла, так как её посольство, за которое она могла получить подарок, было желанным. Доршак взялся за мундштук и трубку. Жена в молчании шила. Он уже даже на неё не смотрел.

Ушло добрых полчаса, прежде чем Татьяна, празднично одетая в юбку с нашивкой, платок на голове, в белый фартук, в кораллы, стояла снова на пороге. Доршак поднялся.

– А что?

Татьяна начала кивать головой.

– Что я там видела! – сказала она, хватаясь руками за лицо. – Что я там видела! Они меня не ожидали, двери были открыты, аж вздрогнули, когда я вошла. Пани сразу дала мне два тинфа и отправила, но мне достаточно было бросить взгляд. А, пане! Панечка! Они с собой сюда сокровища мира привезли… полные ящики золота.

– А что? – крикнул Доршак. – А что? Не говорил я… сотни тысяч раз…

– Тихо! – подхватила жена.

– Ты молчи! – прорычал, поднимая кулак, подстароста. – Говори, Татьяна.

– Сумею ли я, – простонала женщина, беспрерывно качая головой и держась рукой за подбородок, – только знаю, что драгоценностей полные столы и ящики. Её светлость, панна её, ксендз и тот молодой рылись в них. Как я вошла, то как злодеи, схваченные на преступлении, они смешались, тогда меня также скоро отправили, что и хорошо видеть не могла.

– А ну, довольно, – воскликнул Доршак, – я уже знаю своё и буду думать теперь, что предпринять.

Агафья вдруг перестала шить, её платок и руки упали на колени, красивое лицо приняло выражение глубокой задумчивости, глаза обратила к окну и, как мёртвая, без движения осталась какое-то время погружённая в задумчивость.

Доршак ходил по комнате, услышал шелест её платья, когда, наконец, она хотела встать, и остановил её.

– Слушай ты, баба, – воскликнул он, – мы между собой имеем расчёты. Ты меня предашь. Два раза я поймал тебя на разговоре с этим молодчиком, ты их остерегаешь, ты их пугаешь, ты…

– Да, да, – смелым голосом начала Агафья. – И если смогу, то их защищу, ибо не дам тебе совершить больше ни одного преступления и твою шею от виселицы спасу, которую она заслужила.

Доршак подбежал к ней, она вложила за пояс руку и достала нож, который носила всегда при себе.

– Не прикасайся ко мне, а то убью! – крикнула она. – Убью и не буду иметь на совести, потому что лучше бы не жил, потому что я предпочла бы видеть тебя на смертном одре, как…

Доршак, бледный от гнева, поднял трубку, которую нашёл под рукой, и вознамерился ударить её по голове, когда Агафья отскочила, держа по-прежнему в руке нож.

– Ты думаешь, что я не знаю, где ты был вчера? У Шайтана… у друга. Ты думаешь, что я не отдагаю, зачем?

Доршак весь дрожал, но боролся с собой, не хотел ни скандалов в замке при чужих, ни до предела раздражать жену. Как человек, который не имеет, на чём выместить свою злость, сломал на части трубку и бросил их в угол, а сам упал на подушки, вырывая волосы на голове. Его уста бросали подавленные проклятия, он опустил голову, думал долго и, видно, что-то решил, так как вдруг успокоился и опёрся на локоть, уже словно не обращая внимания на Агафью.

Та посмотрела на него и вышла.

Вскоре затем Доршак спустился по лестнице. В нижнем сени он несколько раз прошёлся и проходящую Горпину послал за Татьяной.

Наполовину освободившаяся от своих торжественных одежд, она спустилась вниз.

– Эта волчица меня убьёт, – сказал сдавленным голосом Доршак, – эта женщина меня погубит, нужно спасаться.

Женщина, черты которой выражали глупое звериное равнодушие, как верный пёс, посмотрела ему только в глаза и кивнула головой.

Доршак отвёл её в угол и резко, шибко начал шептать. Поначалу женщина качала головой, будучи неуверенной в том, что ей предстоит делать, наконец, когда он начал настаивать, они, казалось, договорились друг с другом. Она опустила глаза к земле и медленно пошла. Раз и другой он отозвал её, добавляя тише какое-то предостережение.

Доршак, несмотря на дождь, выбежал из дома в городок. В кирпичном здании по его уходу долго было тихо, как в могиле… потом послышались отворяющиеся одни и вторые двери, быстрая походка и снова молчание.

Когда Доршак возвратился из городка, на лестнице его ждала Татьяна, бледная и задумчивая, они о чём-то пошептались между собой. Его лицо прояснилось, он смело вошёл в комнату. Агафьи тут уже не было, не было её также ни в её комнате, ни в одной наверху, а Горпина, которую на следующий день о пани спросил Никита, поведала ему, что не знает, куда поехала… Как-то в замке её с этой минуты не видели, подстароста объявил мечниковой, что жена его должна была выехать ночью к больному отцу, и вздохнул над тем, что не мог её сопровождать.

* * *

Дождливый день к вечеру немного прояснился, ветер разогнал остатки туч с неба, зеленоватая лазурь показалась на западе и люди назавтра обещали хорошую погоду. Янаш тщательно расспросил Доршака, какими дорогами он собирался везти мечникову, чтобы завтра её предостеречь. Подстароста сразу предложил себя проводником, потом, после некоторого раздумья, не настаивал на этом, и, рассказав о дороге, хотел дать конного парубка. Янаш и этого не принял.

– Расскажи мне, пан, как надо мне ехать, мы, военные люди, легко на бездорожье и в горах ориентируемся, – сказал Янаш. – Нам было бы стыдно проводников с собой тянуть на такую объездку.

Доршак, видно, имел причины, из-за которых в эту экспедицию обязательно не напрашивался – замолчал и не настаивал. Услышав, что только четверо человек выберутся вместе с Янашем, рассмеялся.

– Это слишком, – сказал он, – великая кавалькада, – вдвоём гораздо удобней.

Не было на это ответа.

Границы Гродских поселений были издавна обозначены каменными крестами на рубежах, на дубах также были знаки, а повсюду сами ручьи и ложи потоков представляли тропу, лёгкую, чтобы узнать. Янаш и Никита, не полагаясь на рассказ Доршака, получили информацию в городе и на следующий день, пользуясь прекрасным утром, выехали.

Не считая Никиты, Янаш взял двоих гайдуков, а оставшимся велел внимательно стеречь замок.

Спускались от ворот к мосту, когда Доршак, более ранняя, чем они, птица, встретил их здесь, уже возвращаясь из городка.

– Ну! Счастливой дороги! – сказал он насмешливо. – Лишь бы только до ночи вернулись, так как времени для осмотра околицы достаточно.

Янаш ехал, ничего не отвечая. Сразу миновав городок, направились в горы и въехали в ущелье, до границ которого должны были достать… Утро было тёплое и почти весеннее, солнце на безоблачном небе весело сияло. Никита, знакомый от местных людей с околицей, вёл… Но едва въехали в тенистый овраг, над которым свешивались деревья и сплетённые ветви, Янаш, расспрашивая о разных подробностях, говорил с Никитой, гайдуки помогали разговору, и не обратили внимания, как вместо того, чтобы свернуть в овраге в левую сторону, поехали по нему прямо… вперёд.

Они немало удивились, когда по прошествии часа пути, когда они предполагали попасть на поляну и старый сарай, а потом на могилы, не нашли ни одних, ни других, а место это, извилистое и сырое, всё более узкое, вело их в гущу, куда уже почти без следа дороги можно было протиснуться.

И Янаш, и Никита поняли ошибку, а возвращаться им не хотелось. В смех это пустили. Молодому человеку так был прекрасно на коне, в лесу, на вольном воздухе, в этой пустыне, что за ошибку совсем не гневался. Товарищи так же смеялись над происшествием. Прошёл второй час. Устремились к горе, потом ехали хребтами, пока, наконец, не начали спускаться вниз склоном, противоположным тому, которым прибыли в эту дикую околицу.

Кусты начали редеть, а за ветвями проглядывала какая-то степь. Никита держался впереди, другие за ним, но в немногим более десяти шагах остановился, в молчании призывая рукой своих. Чувствуя уже, что надо держаться тихо, Янаш и два гайдука пробрались сквозь последние кусты над утёсом и остановились.

Перед ними была широкая долина, но также, как Гродецкая, окружённая холмами, по большей части заросшими. В другом её конце пасся табун коней, курились костры и были видны несколько конических шатров.

Никита, не очень опытный, не мог хорошо понять, что мог означать этот лагерь. Янушу достаточно было, немного приподнявшись на стременах, посмотреть, чтобы узнать татар. Там их было не видно, но шатры и кони выдавали.

В молчании, немного отступив в заросли, смотрели они так, поражённые, когда Янаш дал знак к отступлению, и тут же снова спрятались в чаще. Издалека долетало до них ржание коней, боялись, чтобы собственные их кони не ответили тем, что выдало бы. А, хотя в гущине они могли укрыться и уйти от погони, Янаш предпочитал быть незамеченным.

Не говоря ни слова, они проехали часть дороги в обратном направлении, пока, собравшись, снова не начали разговора.

– Татары, без сомнения, – сказал Янаш, – я уже с ними виделся и много слышал о них. Делая вывод из численности лошадей, их там должно быть не много, потому что всегда на одного четыре лошади, а мы вчетвером, хотя бы на сорок наскочить, не здорово…

– Мы, должно быть, далеко отбились от нашей границы, – прибавил Никита, – нужно уже той же дорогой по собственным следам возвращаться, а в другой раз проводником не гнушаться.

На Янашка не произвело это такого сильного впечатления, обещал только себе мечникову не пускать. Казалось, что они должны скоро вернуться в Гродек, но лошадям было необходимо попастись в лесу, а потом искать дорогу, и едва под вечер, выехав из оврагов, они увидели перед собой замок. Корчаку было немного стыдно, что как бы возвращался ни с чем, всё-таки было достаточно того, что настигли татар.

Солнце заходило, когда они приблизились к замковому мосту. Здесь стоял Доршак, словно их ожидающий. Янаш спешился.

– Челом.

– Челом.

– А где это вы бывали? Если можно спросить? – насмешливо спросил Доршак.

– Мне стыдно рассказывать, но лгать не люблю, – сказал Янаш, – не знаю, где был.

Подстароста начал смеяться.

– Я вот знаю, что с татарами встретился.

Доршак сделал удивлённую и необыкновенную мину.

– Если вы, милостивый пан, с ними бы встретились, – сказал он, – тогда вас бы тут вечером не было.

– Если хочешь искренней правды, не дошло до встречи, но мы лагерь, коней и шатры отлично видели.

– Где? – морщась, спросил Доршак. – Это галлюцинация.

– Нет. Мы вчетвером видели.

– Где? У нас? На границе татары? Этого не может быть!

Все вместе шумно и опережая друг друга начали это подтверждать, Доршак хмурился всё больше.

– Байка! Как живо! Это был не татарский лагерь. Вашим милостям приснилось! У страха глаза велики! Это была наша пограничная стража.

Янаш воскликнул.

– Так точно, – повторил подстароста, – я вашим милостям клянусь, что это были наши. А что они по-татарски стоят лагерем – это правда, и что обычаи местные приняли – это тоже несомненно. Пусть пан над собой смеха не делает, – сказал он, обращаясь к Янашу, – говоря о татарах.

Корчак замолчал.

– Если бы я мог это предвидеть, – сказал он, – мы бы подъехали.

– Но где жы вы странствовали? Эта не ваша была дорога.

– Это правда, – сказал Янаш.

Уверенность, с которой говорил Доршак, дальность лагеря, который издалека едва могли заметить, несмотря на небольшое доверие к словам подстаросты, повлияли на то, что Янаш поверил ему и замолк. Огорчал его потерянный день.

– Завтра я с вами поеду, – добросил Доршак, – убедиться, где вы сегодня блуждали.

С опущенной головой Янаш вернулся в башню, ища издалека Ядзю, которая, очевидно, может, от скуки в этом одиночестве ждала его также давно. Они встретились в верхней зале, где в то время мечниковой не было. Ядзя подбежала даже к порогу, подавая руку старому другу.

– Что с вами? Вы как будто с охоты, когда заяц перед борзыми убегает. Вижу на лице облако.

– Стыдно, панна мечниковна, я сорвался бродить по незнакомому краю и… мы утомили себя, коней, а подстрелили овода.

– Ну? Что же произошло, прекрасный рыцарь? – смеясь, щебетала Ядзя. – Говори, и скорее, ты знаешь, я любопытна.

– Заблудился, – начал Корчак, – мы ехали целый день, э! уж и признаться не хочу.

– А! А! Передо мной? Как это? Передо мной? Ведь мы друг от друга не имеем тайн.

– А я не знаю? – засмеялся Янаш. – Что я – это несомненно, но панна Ядвига…

Ядзя сильно зарумянилась.

– А это прекрасно! Вы мне не верите! Тогда мы квиты с дружбой, когда так.

Янаш сложил руки.

– Верю!

– Говори, как на исповеди – я не выдам.

– Вы знаете, что случилось? Мы блуждали весь Божий день. Мы наткнулись на какой-то татарский лагерь, виденный вдалеке, клянусь, что татарский.

– Иисус! Мария! – крикнула Ядзя, складывая руки и бледнея.

– Но Доршак смеётся, ручается и присягает, что это была наша пограничная стража, которая так по-татарски привыкла стоять лагерем.

– Э! Доршак! – бросила девушка. – Опиши мне, пан, я такая любопытная.

Янаш с самыми точными деталями начал рассказывать всю экспедицию, как им показался лагерь, кони и шатры.

– Поскольку, как оказывается, я ошибся, – заявил он в итоге, – пусть панна Ядвига ничего уже о том не вспоминает. Завтра мы едем уже с Доршаком.

Ядзя задумалась, вздохнула.

– А мы? Когда поедем?

– Дорогая панна мечниковна, – прервал Янаш, – не настаивайте слишком. Кто знает, что в этих горах и околице скрывается! Прежде чем пани мечникова сможет выехать, позвольте мне хорошенько объехать этот край вокруг. На Доршака полагаться нельзя.

– Знаешь, – прервала Ядзя, – он жену свою ночью неизвестно куда отправил – её нет уже в замке.

– Стражи всю ночь стоят, никто не выезжал.

– Но её нет.

– Дивная вещь! – выдал Янаш.

Вышедшая мечникова не много узнала от Корчака. Он сам избегал более долгого разговора и сразу вышел. Внизу ждал его Никита.

– Панечку, Доршак лжёт, – шепнул он, – это были татары! Я спрашивал людей. Но почему он скрывает это? На что ему нужно, чтобы мы о татарах не знали, подумайте же, это злой человек.

– Тихо же! До завтра! Завтра нас четверо, он один, посмотрим… это должно выясниться.

– Э! – буркнул Никита. – Что тут долго думать и говорить, это явный предатель, я бы его в палку сразу скрутил… а иначе бы всё выяснилось. Пока он нас туманить будет, никогда правды не узнаем.

Корчак дал ему знак, чтобы молчал, и на том кончилось.

На ночь, как обычно, расставили стражу, Никита её обходил. Осторожность была, может, избыточная, но Янаш видел потребность в ней. Лучше было чересчур, чем слишком мало, быть начеку. На рассвете они собирались выезжать. Никита ещё на кануне, бледный, разбудил Янаша.

– А что? Время? – воскликнул он, вскакивая.

– Времени будет достаточно, – выдал Никита, – есть кое-что другое.

– Что же? Что?

Парень постоял минуту молчащий. Махнул рукой.

– Тут зло, тут всё плохое, – вздохнул он, – тут души каятся.

– Что такое? – подхватил Янаш.

– Говорю, пан, здесь души в этих пустошах каятся…

Вера в эти стонущие души, кающиеся и просящие молитв у живуших, в то время была всеобщей. Янаш так же хорошо верил в них, как и Никита.

– Послушайте, – говорил придворный, понижая голос и крестясь. – Вам известно, что я ночью обхожу стражу, и сегодня также три раза вставал, так как Галабурда, лишь бы сел – тогда спит, а когда спит, то можно у него и ботинки поснимать – не услышит. Я как раз был на страже, обхожу полностью стену замка, как надлежит. Когда спустился со стен во двор, в углу, было тихо, как мак посеял, словно слышу под моими ногами стон. Я испугался и плюнул. Говорю здравицу. Слушаю. Стоны, но так, как из-под земли и так, словно бы человеческим плаксивым голосом, а потом стук, будто бы подо мной. Всякий дух Бога славит; волосы у меня на голове стали дыбом. Говорю вторую здравицу – стоны. Не выдержал и убежал.

– Ты трус. Ветер дул откуда-нибудь и завывал, – бросил Янаш.

– Ветра ни капельки не было. Трус! Можете ли вы про меня такое говорить, послушайте сами, – говорил жалобно Никита. – Трус! Я живого человека не боюсь, но с духами не воевать грешному человеку. Я сам себе сказал: трус, вот! Через час прихожу во второй раз. Только приблизился к этому месту, было тихо, а чуть я ступил на камни, снова стоны! Я сделал знак святого креста и сбежал. Не было спасения.

Янаш уже набросил на себя бурку, на небе едва серело.

– Проводи меня туда, – воскликнул он.

Никита, хотя неуверенно, встал и пошёл впереди. Во дворе было пусто. Люди ближе к утру заснули на посту, на небе чуть серело. В воздухе – тишина.

Осторожно подошли к углу стены. Янаш шёл следом за проводником. Остановились. Никита, обутый в толстые башмаки, едва наступил на брусчатку, когда, действительно, как бы сдавленный крик и зов послышались вдалеке. Нельзя было хорошо распознать, откуда он исходил – казалось, он выходил из-под земли.

Волосы у обоих на голове зашевелились, они начали потихоньку молиться.

– Никита, никому об этом ни слова, – выпалил Янаш. – Ксендз Жудра совершит мессу и будет спокойно.

– Э! Э! Как-то это так стонет, – сказал Никита торжественно, – одна мессачка ему не поможет.

Покивал головой. Какое-то время ещё слушали. Голос, словно уставший, умолк. День занимался и серый свет всё отчётливей давал различить предметы. Янаш одновременно услышал, что в первом дворе люди уже вставали и шли к лошадям, поэтому он велел Никите готовить их для себя и людей. За прерванный сон уже не было времени себя вознаградить.

С грустным каким-то впечатлением Корчак начал одеваться. Когда потом на знак, что кони готовы, он спустился вниз, нашёл Доршака уже в седле с великой фантазией, борзые, вытягивающиеся после сна, были при нём… люди в готовности, и хмурым утром, которое, однако, обещало проясниться, отправились на объезд границ.

* * *

Предоставленные почти по целым дням сами себе либо забавляющиеся старыми рассказами, хорошо им известными от ксендза Жудры, мечникова и Ядзя вовсе не скучали. Появилось у них теперь занятие с приведением в порядок того добытого сокровища, какое оказалось полностью таким, каким его описал владелец. Очищали драгоценности, сгнившие ящики должны были заменить новыми. Мечникова радовалась, что мужу, который, идя под Вену, был вынужден выдать много денег на экипировку, привезёт захваченную так счастливо добычу из прошлого. Ядзя с любопытством осматривала все замковые углы. Из двух угловых бастионов вид на околицу был очень красивый. Она всходила на них по каменным лестницам. Наверху широкий парапет позволял удобно сесть. Она проводила там ясные часы за рассматриванием околицы, пустых пожелтевших гор. Быстрые её глаза в неизмеримом отдалении могли увидеть наименьшнее движение. Но редко что-либо прерывало тишину и покой этой заклятой околицы. Мёртво, недвижимо стоял этот огромный пейзаж, по которому, пожалуй, пролетающая тучка пробегала брошенной тенью. Издалека, как серебряная лента, выдавалась речушка, а обнажённые скалы – как призраки среди зарослей. Кроме этого, на верхушке стены, которую ветры покрыли пылью, росло множество мелких трав, мхов и даже кустов, нанесённых ураганами с полей в зёрнах… Там были птичьи гнёзда и стаи их поднимались над стенами. Вид был грустный, но великолепный. Из-за первой полосы холмов высовывалась другая, как бы покрытая сероватой занавесью тумана, а кое-где вершины ещё более отдалённых холмов, казалось, тонут в тучах.

Ядзя догадывалась, мыслями уносясь за те горизонты, о мирах, которые там скрывались. В этот день она была немного беспокойной. От чего? Не знала сама. Преследовала Янаша заячьей шкуркой, но боялась за него. Она знала его мужество и запал, но столько говорили об опасностях, что, в конце концов, она была готова в них поверить. Этот брат её и друг больше её интересовал, чем она себе признавалась. Они привыкли друг у другу; трудно ей было подумать о расставании, дрожала от одного предположения опасности. Иногда немного на него гневалась, а потом ей было важно смириться; когда он был рядом, она чувствовала себя спокойной, когда он надолго отдалился, всё казалось грустным. В разновидность природы этого чувства Ядзя вовсе не вдавалась, было оно естественным, спокойным, освящённым открытостью и в уме её равнялось братскому. Не иначе, как казалось, любила бы брата.

Сейчас, глядя вдаль с бастиона, она хотела угадать, где он в данный момент может находиться? Она видела, как он с Доршаком рысью въехал в ущелье и скрылся. Издалека ещё обернулся несколько раз к ней, приметил её, видно, так как поднял вверх шапку, а Ядзя долго размахивала белым платком в знак того, что его увидела. Даже до мгновения, когда исчезли в ущелье, она постоянно видела эту поднятую руку и по прежнему отвечала ей, взволнованная, шепча: «Сохрани Боже!» Потом она села на камни и осталась так с глазами, уставленными вдаль.

Мать знала уже, где её искать в обеденную пору. Они сели к столу с ксендзом Жудрой, который старался развлекать, как мог, но чувствовал, что и ему без Янаша было грустно и чего-то недоставало, как бы одной ноты в хоре.

– Уж это правда, – сказал капеллан, – что без этого хлопца небезопасно и невесело. Он жизнь с собой приносит.

– В глаза ему этого не скажу, – рассмеялась мечникова, – чтобы его не испортить, но в действительности Господь Бог благословил нас этим сиротой. И муж мой был хорошо вознаграждён за своё доброе дело. К нему применялось всё: и наука с книгой, и рыцарское дело, и каждый благотворный совет.

Ядзя зарумянилась от радости, слыша эти похвалы, но к ним ничего не добавила, только в духе поведала себе, что об этом когда-нибудь Янашку напомнит.

– А привязан к нам, – говорила далее мечникова, – что меня не раз волновал своей заботливостью.

– И набожный парень, – добавил ксендз, – а такую набожность, как его, люблю, так как льётся из сердца, и не для рисования работящий. Не ищет от неё славы.

– Доршак, – начала через минуту мечникова, – как по всему оказывается, человек ненадёжный, а мы его слишком долго тут держали, что в конце концов паном себя посчитал; когда его милость меня бы послушал, следовало бы тут Янаша посадить. На границах здесь именно для него место.

Ядзя не могла сдержаться.

– Но, дорогая мама, – сказала она, – тогда бы нам было его очень жаль. Так далеко! Он нам нужен в Межейевицах. Вы увидели бы, как там без него было бы пусто.

– Но для него тут было бы лучше. Что он у нас выседит? А тут, – говорила мать, – тут бы мог чего-нибудь заработать.

Ядзя опустила голову на скатерть и задумалась.

Этот день проходил медленно. После обеда Ядзя снова вышла на второй бастион кормить воробьёв хлебными крошками от обеда и высматривать возвращение брата. Она говорила себе:

– Отец не допустит, чтобы на край света выслать Янашка и посадить его на этих пустошах. Я сама скажу отцу, что этому не бывать. По правде говоря, не знаю, что было бы, если бы у нас его не стало – хоть с тоски умирать, не с кем словом перемолвиться, не с кем посмеяться, ни подразнить. Ведь это мой лучший слуга и друг. О! Что не пущу его, то не пущу, не разрешу это. Уж найду для этого способ, чтобы предотвратить. Нет, нет.

Солнце медленно заходило за горы, когда из ущелья показались возвращающиеся. Впереди ехал Янаш с Доршаком, люди за ними. В лесу нашли ещё зелёные ветки со свежими листьями и украсили ими себе шляпы. Янаш, снова заметив Ядзю, поднял шапку вверх, она его охотно приветствовала белым платком. Они помчались рысью к мосту и замку. Ядзя сначала думала выйти к нему, но устыдилась Доршака и задержалась на бастионе, говоря себе: он сюда придёт. Она не ошиблась, так как Янаш, едва отдав коня, побежал к башне, с которой она ему размахивала белым платком.

– А! Вы всё-таки вернулись, – воскликнула, увидев его внизу, Ядзя, – но, говорите же, говорите, что вы видели?

– Леса и ущелья, ущелья и леса, скалы и деревья, и больше ничего.

– А людей?

– Никого, пустыня! – отозвался он, поднимаясь на несколько шагов, чтобы приблизиться к Ядзе, которая сидела на парапете. – Это, должно быть, очень красиво весной, но теперь… нет ничего такого, чтобы осматривать.

– Вот уж! – воскликнула Ядзя. – И скажете это матери, чтобы испортить нам поездку.

– Если бы вы меня послушать хотели…

– Я предпочитаю, чтобы вы нас слушали, – прервала девушка. Янаш рассмеялся.

– Прошу не противоречить.

– Не смел бы.

Она погрозила ему пальцем.

– Конечно, конечно, в этой дороге вы себе много позволяете! Командуете, приказываете, а нас считаете за невольниц.

– Панна Ядвига! Годится ли.

– Но потому что вы мне всё портите! Мне необходимо многое увидеть, многое, а вы постоянно думаете о каких-то опасностях.

– Не боюсь их для себя.

– Это я уже слышала, но нас держите в попечении.

– Нам трудо понять друг друга, панна Ядвига, это край, в котором никто никогда особо в безопасности не был. Мы на самой границе, полно бродяг, самые злые и дерзкие банды оставлены для охраны границ. Как Бог даст, что наш король турков прогонит прочь со всего Подола и Каменца, тогда мы прибудем сюда и все самые маленькие углы посетим. Пещеры…

– Видишь, пан, есть пещеры, – прервала Ядзя, – а я, как живу, никогда ни в одной не была.

Янаш вздохнул. Затем подошла со двора мечникова.

– Смотрите-ка, – сказала она, смеясь и показывая пальцем на Корчака, – вернулся, я ждала, ждала, а он первый рапорт пошёл сдать панне Ядзи, забыв обо мне.

– Пусть матушка не гневается, он ни в чём не виноват, – шибко вставила Ядзя, – я его позвала.

Ядвисия немного солгала, чтобы его оправдать.

– Но говори же, господин Корчак. Что там?

– Мы объехали значительнейшую часть границ, кроме них не видели ничего больше.

– А, стало быть, и мы могли бы поехать.

– Ну да! Да! – хлопая в ладоши и вставая, воскликнула Ядзя с бастиона, подбегая к матери. – Едем, едем!

– Значит, завтра, – решительно ответствовала мечникова. – Доршак даст каретку для нас. Он и Янаш будут нас сопровождать.

– Прошу прощения, пани мечникова, – вставил Янаш, – не могу с этим согласиться. Не менее десяти хорошо вооружённых человек возьму.

– Зачем? На что? Что в голове у вашей милости? – рассмеялась пани. – Да брось, чтобы мы не послужили причиной насмешек.

– Я беру смех на свой счёт, если нужно, – отозвался серьёзно Янаш, – но иначе не будет. – Эти слова он вымолвил так серьёзно и так смело, что пани Збоинская уже не сопротивлялась.

Как раз и Доршак, который, может, слышал часть разговора за стеной, высунулся из двери.

– Значит, назавтра ясно пани даёт распоряжение? – спросил он. – Карету, коня… я и пан Корчак.

– И десять вооружённых людей в конвой, – добавил Янаш.

– Зачем? Вы же сами убедились, что спокойно и безопасно.

– Но иначе я не буду спокойным и беспечным, – добавил Корчак, – об этом нечего и говорить.

Корчак поклонился и ушёл.

Доршак пожал плечами и усмехнулся.

– Оставьте его в покое, – шепнула пана мечникова подстаросте с улыбкой, – упрямый человек, убедить его невозможно… что за проблемы… пусть себе с нами едут.

– Гм, гм, – буркнул тихо подстароста. – Это, конечно, не проблемы, но и не помощь, десять человек – это уже кучка. Иногда цокот стольких коней в самом деле готов на нас какого лиха навести. Зачем их брать.

– Как это? – спросила мечникова. – Значит, было бы чего опасаться.

– Ну нет… но бродяги есть.

Доршак, угрюмый, махнул рукой и стоял молчащий. Как-то это ему, очевидно, не было по вкусу.

– Пусть ясно пани прикажет, – сказал он, помолчав. – Что же тут этот господин распоряжается.

– Этот господин, – живо вставила Ядзя, лицо которой зарумянилось, – был предназначен отцом к тому, чтобы командовать; это трудно.

Лицо Доршака исказилось, он злобно посмотрел на девушку, но возмущённая Ядзя отошла.

Янаш уже в нижней комнате выдавал людям приказы и отбирал самых крепких, распоряжаясь, какое оружие взять с собою назавтра. Ни на кого не обращал внимания, и хотя экспедиция могла бы показаться смешной, он хотел её сделать безопасной. Ксендз Жудра напрашивался также. Доршак, который пару раз пытался влезть, видя, что делают заготовки, заряжают ружья и пистолеты, приводят в порядок сабли, должен был уйти с бумагой; Янаш сделал вид, что его не видит и не слышит.

Утром следующего дня в замке всё начало двигаться, выводили коней, одевались люди, Янаш ещё осматривал каждого по отдельности и каретку, предназначенную для женщин. Никита собирался ехать впереди, потому что уже был знаком с околицей, за ним Янаш на коне и ксендз Жудра, который также охотно оседлал степака; остальные люди были поставлены по бокам и с тыла… Казалось, что день как бы специально выбрали дивно прекрасный, ясный и тёплый. Ещё до того, как выехали, Доршак объявил, что для показа наиболее красивых мест, поведёт несколько иной дорогой. Это никого не поразило. С восходом солнца в готовности было всё, мечникова, перекрестившись, села с Ядзей в карету, Доршак уже крутился на коне, люди оседлали своих, Янаш расставлял – и так вся эта кавалькада, проехав мост и городок, из хат которого выбежало множество людей для рассматривания едущих, двинулась через долину в ущелье. Ядзя больше стояла, чем сидела в карете, с первых шагов в ущелье восхищаясь красотой деревьев и окружающих гор.

Доршак был в особенном настроении. Как если бы хотел вознаградить своё обычное молчание и раздражение, оживлённый, рассказывал разные легенды о давних нападениях, битвах, схваченных пленниках и т. п. Каждый угол имел тут какое-то кровавое воспоминание. Чем глубже они въезжали в горы, тем стены их больше поднимались и лес становился более старым и важным. Ручьи перебегали дорожку, здесь и там над ней громоздились серые скалы или выбивались из-под дёрна, покрытые толстым слоем мхов, зеленеющим теперь как раз самыми живыми красками. Доршак указал мечниковой впалые в земле пограничные кресты и рубежные засеки на дубах.

Ехали так спокойно даже почти до полудня. Солнце, поднявшись, бросало сверху лучи в эти лесные закрома, остаток дня стоящие в тени. Иногда в ущельях их обвевал холод долин, то снова веяло тёплое течение раскалённого воздуха. Кони уже прилично устали, когда въехали в долину между горами, на которой у края леса были видны две могилы. Одна из них, отличавшаяся от тех, которые они до сих пор видели, была опоясана, словно зелёным кольцом, насыпанным некогда валом, ушедшим теперь в землю.

– Может, тут ясно пани приказала бы коням отдохнуть! – отозвался Доршак.

– А, хорошо! Хорошо! – прервала Ядзя. – У могилы, но как же она называется?

– Хан-Курган! – сказал Доршак.

Деревья, которые, видно по насыпям обоих заросших курганов, до половины заслоняли их ветвями. За их стволами была чаща кустов, шыповника, кизила, скомпии, роз, сплетённых с дикой ежевикой.

По кругу зелёную равнину, которую перерезал ручей, окружали красивые холмы. Отсюда было не видно даже, чтобы в неё вела другая дорога, чем та, которой ехали путешественники. Тишина царила вокруг. Мечникова и Ядзя вышли из кареты, ксендз спешился, люди также начинали слезать с кулбак.

Янаш ещё сидел и разглядывался, несомненно, для выбора места отдыха, когда среди глухого молчания его ухо уловило вдали ржание коней.

Если бы он в эту минуту посмотрел на Доршака, заметил бы, как он вдруг побледнел.

Едва донеслось это отдалённое ржание, когда стоящему рядом Никите Корчак бросил:

– Все на коней и за оружие, не спешиваться, окружить кругом.

Доршак больше догадался о приказе, чем его услышал.

– Пусть люди отдохнут, – отозвался он, – пусть сложат оружие, потому что напрасно тащили его всю дорогу. Коней нужно напоить.

Янаш кивнул Никите.

– Даже не думать.

Мечникова и Ядзя с недоумением поглядывали на него и не могли объяснить себе этого беспокойства.

Доршак, якобы что-то поправляя у седла, не слезал с него и беспокойно бросал по кругу взгляд.

Какое-то мгновение продолжалось ожидание, когда земля вдруг начала издалека гудеть, всё громче, всё ближе и с правой стороны недалеко показался как бы табун лошадей, которые мчались прямо на обоз.

У мечниковой было время перекреститься и схватить дочку за плечи, когда уже Янаш и люди стали отрядом между ней и тем зрелищем, для неё непонятным. Она оглянулась на Доршака и увидела, что его конь мог выскочить, убегая в противоположную сторону. Ей только казалось, что рукой он давал какие-то знаки. Кому? Людям, что её окружали, или тем нападающим – понять было невозможно. В это же мгновение свист стрел, которые посыпались градом, били в кусты и падали, попадали в стволы деревьев, послышался вокруг… Янаш с людьми, уже готовыми к обороне, стоял, заслоняя собой мечникову. Он не утратил ни мужества, ни хладнокровия, глазами старался сосчитать силу неприятеля, гораздо превосходящую. Визг и крик татар, топот коней, показывающиеся чёрные лица с белыми зубами, падающие стрелы также не тревожили этой горсти людей, которой командовал Янаш. Подпустив толпу на выстрел, дали огня… Этот неожиданный отпор, видно, задержал нападавших, но они начали забегать слева и окружать горсть людей, которых только лес заслонял с другой сороны. Янаш кричал, приказывая, чтобы мечникова с дочкой не отходила от боевого строя, и медленно скомандовал отступать к ущелью. Стороны ущелья были покрыты гутыми зарослями и наверх татары могли взобраться не скоро. Следовательно, овраг представлял собой вид естественной крепости, в которой, во всяком случае, с маленьким этим отрядом держаться было можно. Все это поняли. Ксендз Жудра схватил за руку мечникову и стоял с ней за каретой, которую пытались также втащить в балки. Только кони, устрашённые криками и стрелами, сначала не давали управлять собой. Это была отчаянная оборона. Татары обегали всё более тесным кругом и по-прежнему пускали стрелы.

В первые минуты испуганная, мечникова медленно восстановила некоторое хладнокровие и мужество. Она начала кричать, чтобы ей и Ядзи давали ружья для зарядки. Ядзя также была как бы овеяна каким-то рыцарским духом. Не один из людей ещё не пал, двое было ранены. У Янаша в шапке было две стрелы и одна рука ранена, но не знал он о том, не чувствовал этого. Отступая потихоньку ко входу в ущелье, они смогли укрыть женщин, а то что проход, выходящий в долину, был узкий, десять человек могли разделиться на два ряда, один из них мог отстреливаться в то время, когда другой готовился к этому. Янаш был впереди, разгорячённый, увлечённый, яростный, чувствуя, что тут придётся заплатить жизнью, и думая только о том, как спасти мечникову и Ядзю. Один побег вслепую в гущу лесов мог их или чудом сохранить или также, как неосведомлённых с местностью, загнать как раз в ловушку. В то же время даже побег был невозможен, потому что ущелье тянулось далеко, а две стены, охватывающие его, были почти вертикальные, как обрыв.

Мечникова, прижимая дочку, с молитвой, отступала, прикрытая кареткой и лошадьми. Ядзя кричала:

– Давайте ружьё!

Янаш рассчитывал время, как долго они смогут продержаться, он думал: либо отступать далее, либо стоять на месте.

Отступление горсти по дорожке также не было хорошым, потому что выставляло их вражеским стрелам. Татарская дичь огромным кругом объяла их спереди. Несколько раненых коней и людей пало от татарских стрел, это разъярило ещё больше нападающих, которые каждый раз напирали ближе. Почти с отчаянием Янаш увидел, что часть татар с лошадьми, часть отбегавших лошадей справа и слева направилась в гущи, видимо, для окружения обеих стен ущелья, с вершин которых стрелами могли удобно преследовать скрывающихся там и вынудить в конце концов к сдаче. Чело даже менее притесняли. Ксендз Жудра услышал шуршание кустов и невольно издал крик:

– Теперь мы погибли!

Мать яростно потянула к себе дочь, обняла её руками и обе так стояли, ожидая, что предназначил Бог, и желая уже только вместе умереть.

Но первые головы и татарские крымки, что показались на горе в ущелье, едва имели время выйти из гущи. Одного свалил пулей Никита, другого Янаш. С левой стороны поражённый татарин напрасно хотел схватиться за кусты, поехал по крутой стене, пятная её кровью, и повис почти над мечниковой, в сплетённых корнях дерева, в которых запутался. Но на месте их уже теснились другие. Оборона со всех сторон становилась невозможной. Было необходимо заряжать ружья и переносить сыплющиеся стрелы. У Янаша было уже более десятка ран. Счастьем, толстый кафтан, который он надел только в этот день, значительнейшую их часть глубоко не пропускал. Застревали в нём и падали.

Одного из людей стрела поразила в глаз и, застряв даже в мозге, убила насмерть. Он повалился с коня, цепляясь за него руками, стоня и умирая.

Ксендз Жудра схватил коня за поводья, головой попрощался с мечниковой и оседлал его, беря ружьё убитого. Справа и слева из гущи теснилась с диким криком толпа. Они были так уверены в пленниках, что стрелять прекратили. Как можно быстрее только спускались вниз, чтобы схватить женщин. Видно было, что дело было в них и в том, кто их первый поймает, дабы иметь право на выкуп.

Мечникова и дочка стояли какое-то время ошеломлённые, головами прижавшись друг к другу, но вдруг Ядзя сорвалась. Лицо её горело.

– Янаш, – крикнула она, – пистолет! Давай оружие!

– Давайте оружие, – воскликнула мечникова, – оружие, оружие!

Корчак, который весь обратился в ту сторону, действительно схватил пистолет, как можно быстрее его зарядил, взял другой у человека и подал оба женщинам. Татары сползали по стенам ущелья вниз. Минута была ужасная.

До двадцати их насчитал Янаш, уже почти достигающих дна ущелья. Почти не обороняясь со стороны долины, стрелял в тех, которые уже угрожали в середине ущелья. Речь шла не о том, чтобы спастись, так как спасение было невозможным, но чтобы умереть по-рыцарски и сражаться до конца. Двое татар, смертельно раненых на полпути к низу, скотились умирать на дно и корчились в нескольких шагах от мечниковой. Янаш целился в ближайших. Среди этого шума всё чаще слышался крик умирающего, а за ним мстительные возгласы нападающих, всё более разъярённых.

Как свернувшийся клубок змей весной, более десятка татар одновременно спустились, наконец, сверху прямо к женщинам. Одного из них настигла пуля и он всех обрызгал кровью; спустились, таща за собой труп вниз и, чуть ступив на землю, подскочили к карете и непосредственно к мечниковой.

Самому первому, который приблизился, подпустив его почти к себе, когда уже тянул руку, чтобы её схватить, пани Збоинская раздробила голову выстрелом из пистолета; он пал, а двое других уже тянули её за плечи.

Ядзя выстрелила, сама не ведая как, заметив дикое, звериное лицо над собой. Янаш был тут же и обнажённой саблей рассёк того, кто напал.

Ксендз Жудра, который не имел оружия, отломил яростным движением люшню от кареты и бил её по головам теснящихся нападающих.

Минута была страшная.

Среди этого шума из долины донёсся крик и цокот копыт ещё более громкий, чем до сих пор. Янаш обернулся, ожидая увидеть за собой татар, которые могли теперь сесть на шею почти беззащитным, когда с удивлением заметил, что та толпа, которая опоясывала по кругу, начинала быстро разбегаться. Некоторые оставляли даже коней, которые одни разбежались по долине.

С правой стороны из невидимого места, заслонённого деревьями, сыпались выстрелы огнестрельного оружия, под конец из малень-маленькой полевой пушки громыхнуло ядро. Татары бежали.

Те, которые были в ущелье, услышали над собой крики и призыв, остановились, неуверенные в его значении, и непрерывно обстреливаемые, начали смешиваться, одни обратно на гору пытались подняться, другие сбегали ущельем.

Какая-то невидимая сила пришла на помощь. Ещё минута и от татар остались только убитые и раненые. Всех охватило изумление. Янаш, у которого из десятка ран текла кровь, обратился ещё к долине и увидел скромно выглядящую конницу, которая гналась за татарами.

Мечникова только теперь почувствовала себя спасённой, она ослабла и была вынуждена опереться на дочку, лицо которой пылало. Обе словом ещё не могли перемолвиться, обнимались со слезами. Люди осматривали друг у друга взаимно раны, потому что почти все были ранены, но, избежав смерти и ясыри, смеялись уже и выкрикивали.

Ксендз Жудра спешился.

– На колени – что следует Богу за спасение. Произошло чудо!

Янаш хотел слезть с коня, но, едва коснувшись ногой земли, посувствовал какой-то сумрак в глазах, схватился за грудь и упал. Также раненый Никита подхватил потерявшего сознание.

Спустя мгновение, когда, коленопреклонённые, они молились, а ксендз Жудра громко провозглашал: «Честь Тебе и хвала, Боже-Спаситель!», напротив ущелья показался мужчина на коне.

Он поднял шапку, ждал, пока кончится молитва.

Глаза всех обратились к нему. Человек был необычный и не из тех, что встречаются каждый день. Огромного роста, но словно из одних костей сложенный, худой, что-то имел от героя и много от Дон-Кихота в себе. Голова заострённая, лицо длинное и жёлтое, огромные седые усы, жилистая загорелая шея, ноги длинные, руки медвежьи, с узкой талией, с широкой грудью; на сильном и рослом коне, казалось, точно выехал из театра на побоище. Одежду также имел на себе особенную: лосиный кафтан, стёганный снизу, на нём потёртый контуш из толстого ярко-красного сукна, на груди кусок брони и золотистый ринграф с Божьей Матерью, на голове золочённая мисиурка с проволочным чепцем, а в неё сверху было воткнуто перо цапли. Шёлковые кармазиновые шаровары, сапоги до колен, за поясом пистолеты, сабля сбоку, ружьё у седла. Всё это не было изысканное; использованное, старое, но мощное, а сам человек был крепкий и ловкий.

Он посмотрел на женщин, на обморочного Янаша, на раненых людей и лежащие трупы и… перекрестился.

Потом медленно слез с коня. Оруженосец, едущий за ним, старый и седой, как он, сразу взял коня. За ним проскакало около десяти всадников, гоня татар, и пробежала оборванная пехота с бердышами и ружьями, которая потянулась дальше.

Ещё стоя вдалеке у коня, из уважения к женщинам, незнакомец подтянул жупан и контуш, поправил мисиурку, немного сдвинутую броню установил на место и, крутя усы, приблизился медленно и важно.

– Представляюсь, – сказал он, медленно кланяясь и поднося руку к мисиурке, – если не ошибаюсь, ясно вельможная мечникова Збоинская.

Пани мечникова поднялась с земли, всматриваясь в это дивное явление.

– Припоминаю, я имел эту честь и счастье лет тому назад, правда, десять, в течении полутора часов гостить в Мейежевицах, полковник иностранной части, охраняющий теперь границу, Ян Грациан Дуленба… да, госпожа благодетельница, из тех старых Дуленбов, кармазинов.

– Мы обязаны тебе, полковник, жизнью и свободой! Но каким же образом?

– Но, ба! Божье Провидение, – сказал Дуленба. – Я этих собачьих сынов, с вашего позволения, уничтожаю, преследую, и как могу, мучаю. Вот Бог мне дал, что догадавшись, в Чёрной балке на засаде поймал их.

Он посмотрел на Янаша. Ядзя, вся в слезах, коленопреклонённая при лежащем, плакала, вытирая ему кровь на лице.

– Ничего ему не будет, этому молодчику, немного крови потерял, а ну, воды принесите! – сказал Дуленба.

В каретке была, счатьем, и вода в барилке, и вино. Ядзя, уже вся занятая раненым, побежала за одним и другим.

Полковник посмотрел снова на лежащие трупы татар, одного из которых убила мечникова, второй был ранен выстрелом Ядзи и имел оторванную челюсть.

– И мы сегодня вышли на солдата, – отозвалась мечникова, – одного, мне кажется, я убила, второго подстрелила Ядзя.

– Несомненно! – сказал ксендз Жудра. – Потому что я на это собственными глазами смотрел.

– Героини! Героини! – воскликнул Дуленба. – А я сегодня счастлив больше, чем во всей моей жизни, что так впору прибыл, чтобы спасти дорогие ваши жизни.

– Один из наших убит, – промолвила мечникова.

– В добром деле погиб, – сказал Дуленба, – красивая смерть, ему не на что жаловаться. Умереть нужно, а уж лучшей смерти нет, чем в поле, хотя бы от паскудной татарской стрелы.

Когда Дуленба спокойно, просто разговаривает с мечниковой, Ядзя по-прежнему на коленях над Янашем приводит его в сознание и вытирает. Собственной рукой она должна была, превозмогая страх и отвращение, вынуть несколько стрел, которые ещё торчали в нём. Раны были неопасными, но было их много и кровь лилась обильно. Янаш начал приходить в себя, открыл глаза, увидел лицо Ядзи и быстро их закрыл… Только через мгновение, услышав её голос, он пришёл в себя и пытался подняться.

– Панна Ядвига, прошу идти к матери, – проговорил он, – прошу, – и глазами указал к ней.

Ядзя не двигалась. Он вытянул к ней руку, не чувствуя, что она была полна крови, Ядзя сжала её, закрасневшись, когда почувствовала эту тёплую кровь. Никита шепнул, чтобы она отошла и дала себе, наконец, решиться на это. Она посмотрела на свою окровавленную ручку и содрогнулась. Полковник настаивал на возвращении…

– Ежели пани мечникова позволит, провожу её до Гродка, – сказал он, – хотя в дороге нечего бояться. Это татарство, когда однажды бежит, берёт ноги за пояс и не задержится даже до степей.

Ксендз Жудра занимался распределением возвращения. Янаша нужно было положить в каретку, по той причине, что, казалось, верхом ехать не мог. На свободного коня привязали тело убитого, чтобы не оставлять его так на добычу дикому зверю. Дуленба сомостоятельно пожертвовал собой для конвоя, распорядившись своим отрядом. Однако, прежде чем тронулись с места, Никита завязал, обмыл раны Янашка, и Корчак, выпив немного воды и вина, вернул свои силы. По правде говоря, он был бледен, не очень уверенно стоял на ногах, но клялся себе, что с помощью Никиты на коне доедет.

– Почему не доехать? – воскликнул Дуленба. – Я был ранен турком в плечо до кости, horribue ductu, рана была, хоть в неё руку засунь, три мили ехал я до лагеря и только тогда упал в обморок, когда уже ничего лучшего не оставалось для работы. Кавалер молодой, а раны татарские, это так как от больших комаров.

– А! – вздохнула мечникова, смотря на Янаша. – За меня ты, бедняга, несёшь покаяние, потому что отговаривал меня от поездки, а я упёрлась, а этот Доршак…

– Где же Доршак? – спросил Дуленба. – Он тут был? Убили его, может.

– Ni fallor, – сказал ксендз, – fugam dedit, сбежал.

– Э! Это кусок комедианта, чтобы не сказать хуже! – муркнул полковник. – Я его знаю и давно имею на него глаз. Ежели не infamis то немного до этого не хватает, – он вздохнул. – О! Я его давно знаю, – добавил он, – я здесь на Подоли много лет. Этот человек армянку, на которой женился, похитил, обманув родителей, из-под носа и из сердца. Если случаем погиб, ну, тогда скажу только, что такой деликатной смерти не стоил. Он должен умирать в навозе, – полковник покрутил усы.

Он имел энергию, как мы видим, даже в самых неприятных обстоятельствах жизни лёгкую и обильную. На этот раз, счастьем, это, может, было для дам и ксендза, так как позволяло им успокоиться – и молчать. Дуленба говорил за всех.

Никита помог Янашу сесть на коня. Ядзя не спускала с него глаз. Двое человек должны были ехать рядом с ним, полковник, оседлав своего румака, двинулся первым, далее, три человека за ним, Янаш с двумя, карета и остальные всадники, везущие тело убитого.

Утреннее путешествие было радостным – но как же ужасно окончилось, какое страшное оставила после себя воспоминание! Ядзя, минутами вспоминая, что пережила, вздрагивала, хватала мать и плакала, целуя её. Мечникова молилась и плакала также. Это последнее мгновение, в котором они уже сами должны были защищаться, стояло ещё перед их глазами. Что-то в этом было страшное, как сон, неправдоподобное, как кошмар, но было достаточно взглянуть на бледного Янаша, едущего в авангарде, и на окровавленную ручку Ядзи, которую не хотела помыть, чтобы поверить в реальность.

Обе дамы ехали молча, притулившись друг к другу. Полковник, хотя его никто не слушал, громко разглагольствовал, иногда оборачиваясь к Янашу и ксендзу и вызывая их одобрение.

Когда из ущелей, которые показались теперь бесконечно длинными, выехали в долину, в которой замчик на более ясном небе стоял чёрный и мрачный, был уже поздний вечер, почти ночь. В городке едва светилось несколько окон.

После отъезда мечниковой несколько человек её двора, оставшихся под командованием простого гайдука, Холобы, проводили время при кувшинах и сидели свободно на стенах. Янаш им приказывал охранять внутренний замок и двое поместилось в дверях на пороге, но остальные пользовались отдыхом и заводили грустные песни. Им было скучно в этом чужом краю; среди людей, нескорых к дружбе, молчаливых и недоверчивых, рады были бы как можно скорей вернуться. Красивый край им вовсе не понравился, вздыхали по равнинам и пригоркам около Межейевиц, улыбающимся и людным.

На воспоминаниях о доме проходило время. Холоба, разумный и степенный человек, воспитанный с молодости при дворе, временно чувствуя себя старшим и ответственным, ходил по двору с пистолетом за поясом. Разговоры распространялись по стенам, когда с верхнего бастиона Васько воскликнул, поднимая руку:

– Хей! Хей! Лошадь скачет, кто-то летит в замок! Что это? Конь Доршака! Это Доршак, но один!

Некоторые вскочили на стену смотреть, иные к воротам.

Побежал и Холоба, посмотрел и воскликнул:

– На места! Каждый на своё!

Сам побежал к воротам.

А тут уже на мосту послышался цокот копыт и крик в первом дворе. Окровавленный Доршак в порванной одежде слезал с коня. Его парубки прибежали тоже. Доршак, перемазанный кровью, запылённый, с чрезмерным волнением кричал:

– Татары! Татары!

Холоба стоял перед ним дрожащий.

– Наша пани! Где пани?

– Или убита, или в плену, – зарычал Доршак, подделывая испуг и отчаяние, и ломая руки.

– А вы! Вы вышли целым! – отозвался с гневом Холоба. – А как же это может быть!

Доршак хмуро посмотрел на него.

– Молчать; что, ты меня тут судить будешь, хам этакий! Защищался, пока мог, хорошо, что живым ушёл.

Холоба стоял бледный и онемелый.

Бежали и иные люди с верхнего замка. Доршак, свалившись, как бечувственный, с коня, испуганными глазами бегая по кругу, то останавливался, то двигался, не зная, что начать. Холоба, который заломил руки, – слёзы текли из глаз как горох – опустил голову на грудь и бормотал: «Пани, панинка! Нужно им было ехать… О! Несчастье, Янашек! И этот! Как показаться теперь перед паном! О, Боже, что тут предпринять?»

Доршак велел принести ему воды и водки и, не входя в дом, напился во дворе. Его измазанное кровью и пылью лицо выглядело не лучше татарского – какое-то нетерпение и беспокойство его охватывали. Он ходил, как бы неуверенный, что предпринять, советуясь сам с собой…

Парубки молча смотрели на него, на крыльце стояли испуганная Горпынка и Татьяна с заложенными за спину рукам.

Пролетело мгновение. Холоба понемногу начал приходить в себя.

– Но как же это произошло? – отозвался он.

Доршак, как если бы был поражённый, отвернулся сердитый.

– Сто раз, что тебе меня спрашивать? Как ты смеешь! Я тут пан, я тут теперь пан!

Гайдук поднял голову, ничего не отвечая, и отсутупил назад. Кивнул своим, которые стояли ошеломлённые, и потянул их за собой на верхний замок.

Доршак последовал за ними глазами. Он ещё взвешивал, что предпринять, пока не махнул рукой, и шибким шагом отправился в верхний замок.

В воротах стоял Холоба с людьми, ружьё в руке, палаш сбоку. Доршак, заметив его, пробормотал:

– Я тут теперь отвечаю за всё, и вы, и все тут принадлежите мне. Здесь я приказываю.

Гайдук дал ему говорить, смотрел на него исподлобья.

– Панечку, – сказал он насмешливо, – меня тут поставили на страже и, пока я живой, ни ваша и ничья нога сюда не ступит.

Он наполовину поднял ружьё.

У Доршака затряслись ноги, он отступил на шаг.

– Что же вы, с ума посходили? – зарычал он. – Пани убита, насчёт тех не знаю, уйдёт ли кто. Я отвечаю за всё перед мечником.

– Несомненно, сперва за жизнь госпожи и единственного панского ребёнка, – прервал возмущённый Холоба, – вот себя вы спасли всё-таки.

Они измерили друг друга глазами, но Холоба вовсе не испугался.

– Я вас всех тут связать прикажу и в подземелье бросить, позвав людей из местечка.

– Ну! Чем мы лучше пани! – закричал гайдук. – Госпожу выдали татарам, можете и нас продать.

Эти слова вдохновило Холобе, видно, то, что в городе между людьми мог он слышать. С невыразимой злостью бросился к нему Доршак, но, обуздав себя, поняв, что слишком слаб, отступил. Крикнул парубку. Тот показался из-за стены.

– В город! Людей созывать в замок!

– Дети, – крикнул Холоба своим, – приготовить ружья! К воротам! Ко мне!

Все зашевелились. Подстароста, которому казалось, что запугает, начал прохаживаться перед воротами весь в волнении, поднимая кулак.

Молчание продолжалось несколько минут, он приблизился к гайдуку, смягчившись.

– Случилось несчастье, – воскликнул он стенающим голосом, – в чём же моя вина. Кто же мог предвидеть шайку Шайтана. Не будьте же безрассудными, нужно спасти что осталось. Отпусти меня, я должен всё закрыть и отписаться.

– Закрыли, – сказал гайдук коротко.

– Ну что же вы, пошалели что ли? Завтра или послезатра голодом вас возьму.

– А ну! Как получится, – отпарировал Холоба, – я и завтра ждать, может, не буду: возы упакую и поеду с ними к дому.

– Я не пущу, я перед паном за это стою! – кричал Доршак.

– Или я, потому что так же хорош перед паном, как и вы, – вставил Холоба.

– Просто ад с этой чернью, – засмеялся, дико топая ногами и скрежеща зубами, Доршак.

Холота тем временем ворота и дверцы в воротах приказал запереть, и исчез. Подстароста походил ещё, дёргая себя за волосы, и побежал к дому.

На крыльце спереди стояла Татьяна. Почему ему так срочно было попасть в верхний замок, это, может, пожалуй, объяснится тем, что помышлял о сокровище и как можно быстрей хотел схватить его в руки. Он, однако, поспешил, послав в город собирать людей, излишняя огласка сразу после случая не была хорошей. Послал Горпину отозвать назад посланных, чтобы вернулись.

Сам медленно вступил на крыльцо.

Женщина смотрела на него долго и как бы насмешливо. Он был уставшим и казался пьяным.

– Что же с пани и панинкой? – спросила она потихоньку. – И с этими людьми, и с этим молодым?

Он пожал плечами.

– Ну, напали, были вынуждены убить, если оборонялись, а нет, то в ясырь.

Татьяна посмотрела ему в глаза так, что её навязчивого взора он вынести не мог.

– Ну, может теперь её выпустить! – шепнула она.

– Ещё не время, пусть сидит эта ведьма, ничего ей не сделается, – он указал рукой к верхнему замку. – Мне туда нужно. Люди пошалели, пускать не хотят. Иди к ним, скажи им, что их может встретить плохая судьба. Ты с ними лучше поговоришь.

Татьяна покрутила головой, коротко от него отделалась словом: не хочу.

И вернулась в дом, избегая дальнейшего разговора. На пристенке от лестницы стояла фляжка с водкой, Доршак напился, размышлял, видимо, что делать. В минуты какого-то упоения скрыл эту измену, теперь, несмотря на закалённую совесть, несмотря на то, что его предательство удалось, он чувствовал беспричинное беспокойство, которое всегда охватывает после выполненного преступления. Он объяснял себе и гневался на себя, его охватывал невыразимый страх, хотя необъясняемый ничем. Его пугал каждый шелест. Он сделал, что хотел, и рад был бы предотвратить то, что сделал. Он рассчитывал, не может ли это каким-либо образом открыться. Дальше он не знал, что предпринять.

Прохаживаясь, он говорил сам с собой:

– А что же! Упёрлись бабы ехать! В чём я виноват, возражал! Сто на одного. Я должен был для них дать зарубить себя. Чем бы это помогло? Татары всех до одного должны были перебить, наверное, потому что не сдался ни один этот надменный молокосос. Не выдут всё-таки свидетельствовать из-под земли! А если бы, то всё-таки я ни в чём не виновен. Чем я тут виноват? Опишу мечнику всё как было. Накануне мы отъезжали – ничего не было. Зечем им было сюда лезть, зачем – в пасть волку. Вот получили за это. Я тоже могу поведать, что был ранен – кровь видели все…

Прохаживался он так, разговаривая, то иногда останавливался, то воду пил, то водку и дрожал как в лихорадке.

Начинал опускаться вечер, на втором дворе задерживались люди, поставили охрану и было слышно, словно уже переносили и перебрасывали вещи, собираясь в дорогу.

Доршак стоял и слушал.

«Чтобы я им сокровища дал отсюда вывести! Не дождутся! Это не может быть… Не захотят по доброй воле, я буду вынужден это сборище горилкой споить и приказать их связать. Защищаться долго не смогут… нет…»

Он сбежал по лестнице и, без мысли кружа так, гонимый беспокойством, спустился к мосту.

Он, видимо, хотел сам идти в город, чтобы поговорить со старостой. Падал густой мрак, приближалась ночь. Он колебался: идти или отложить до завтра.

Затем его быстрое ухо подхватило как бы топот коней в долине. Он остановился. Вечер был тихий, молчание гробовое, по выпавшей вечерней росе издалека раздавался отголосок. Доршак понять не мог, что стучало. Стадо, идущее с пастбища, иначе бежит. Он различал подкованных коней и равномерную медленную их тяжёлую походку. Ему показалось, что слышит звон брони. Он раскрыл глаза, желая что-то увидеть вдали, но мрак поглащал всю долину.

Как молния прошла по голове мысль, что могли спастись, но над ней рассмеялся как над детским страхом.

Между тем топот всё приближался, слышен был скрип кареты и даже громкий голос неустанно разговаривающего Дуленбы. На его голове поднялись волосы: он начал дрожать. Духи? Он не верил в духов. Всё больший страх его охватывал; топот уже приближался к мосту. Не рассчитывая ничего, не зная даже хорошо, что делает, Доршак спустился в ров, на котором стоял мост, с такой поспешностью, что если бы не схватился за ветви кустов, покатился бы на дно. Вскоре потом на мост въезжал Дуленба и наполовину бессознательный Янаш, и каретка, из которой вышли мечникова с дочкой. Всё это тянулось в траурном молчании. Только люди шептались между собой, а Дуленба что-то громко рассказывал об Алсан-Гирее.

Доршак узнал его по речи. Он не мог увидеть, кто ехал, кто уцелел, кто умер, но светлые платья женщин мелькнули ему сквозь щели моста, и рукою он ударил себя по лбу. Ему казалось, что призраки возвращаются с другого света. Хладнокровие Дуленбы объясняло чудо. Он заскрежетал зубами… Набраться наглости и показаться в замке или убежать? Не выдвигаясь из своего укрытия, он думал только об этом.

В замке о его возвращении должны были сказать. Как объясниться? Уйти? Он колебался, а холодный пот лил по вискам. Он слышал вдалеке в замке крики и шум, как люди приветствовали спасённых. Положение его в замке при Дуленбе становилось опасным. Мечникова могла отдать его под стражу, а были они издавна друг с другом на ноже.

Вздохнул.

– Нет. Убегать нужно… убегать… Как?

Он был практически уверен в своих парубках… Он вылез потихоньку на берег, карабкаясь руками и ногами, прислушивался. Весь шум и вся толпа людей, и любопытные даже парубки, и дворовые сосредоточились в верхнем замке. Ночь уже была тёмная. С бьющимся сердцем он незамеченным прокрался к первым воротам, под сводами которых и днём заметить было трудно, что скрывалось в углу. Отсюда он мог удобно смотреть на двор: было пусто. Он бегом промелькнул возле сараев, скрываясь, до кирпичного здания, вбежал на лестницу, везде было пусто. В жилых комнатах и в потёмках мог найти, что хотел. Добежал до шкафа, который отворил, достал из него кожаный ремень с кошельком, которым опоясался, накинул на плечи бурку, послушал и пустился назад по лестнице. Счастьем, он никого не встретил. Посмотрел с крыльца, двор был пустой и тёмный, с противоположной стороны доходили ропот и шум людей мечниковой. Одним прыжком он очутился внизу, а до сараев, в которых были кони, было два шага. Когда раз туда попадёт и никто его не увидит, будет в безопасности. Всё, что жило, было у мечниковой, теснилось в верхний замок. Доршак должен был найти коня, снять седло с крючка и дрожащими руками набросить его на спину лучшему из своих скакунов. Уздечка и подпруги не заняли много времени. Он потихоньку вывел коня и, пользуясь темнотой, провёл его медленно через мост, выбирая такие известные ему места, где меньше был слышен топот. Едва миновал мост, вскочил в седло, собрал поводья, стегнул коня кнутом и помчался в чёрную ночь, не спрашивая дороги.

Мгновение слышался цокот копыт… и стихло… В верхнем замке шумело, как в улие. Все были на ногах около раненых. Мечникова, чуть присев, вставала, распоряжалась, что следовало делать. Ядзя не помышляла об отдыхе. Не было в те времена самой обычной вещи, чем раны. В повседневной жизни почти ежедневно рубались друзья и враги. Стреляли при любой вражде. Не было также шляхетского и рыцарского дома, где бы женщины за ранами ходить не умели, а мучины без пластыря, без куска полотна не пускались ни на шаг от дома. Никита был наполовину медиком, ксендз Жудра наполовину доктором. Мечникова ещё во времена отца занималась перевязыванием раненых. Таким образом, Янаша немедленно перевязали, другие сами о себе помнили. В сводчатой комнате под башней тем временем положили убитого.

Янаш имел множество ран от татарских стрел, только три более глубокие и небезопасные. Не казалось, однако, чтобы стрелы могли быть заправлены каким-нибудь ядом. Он потерял много крови, лихорадка уже проявлялась, больше, может, от волнения, чем от выстрелов. Ядзя хотела быть при нём неотступно.

– Он за нас жизнь ставил! – восклицала она с запалом. – Мы ему обязаны, что татары не схватили нас раньше, чем пришла помощь, не годится, чтобы мы ему не отплатили старанием за пролитую кровь.

Мечникова совсем не сопротивлялась. Сама также постоянно заглядывала к больному. Дуленба с ксендзом Жудрой пошли, рассмотревшись, подкрепиться, и сели в комнате ксендза на беседу, которой полковник был более чем рад, потому что у себя в лагере не имел такой отличной, а новый человек всегда лучше слушает.

Нашлась фляжечка вина, хлеб, колбаса и подольский арбуз.

Знали уже, что Доршак сбежал и был в замке.

– Любопытно его также увидеть! – сказал Дуленба. – Послать бы за ним, посмотреть и заглянуть ему в глаза.

Ксендз сразу отправил за ним, но слуга обежал нижний замок, жилые комнаты, сараи, звал, спрашивал и нигде ни следа не нашёл. Доршак уже втихаря сбежал. Когда дали знать, что его не могут найти, Дуленба рассмеялся.

– Я был в этом уверен, – сказал он, – сбежал, не дожидаясь остальных спасшихся. Но это лучше или хуже, – добавил он. – Верно то, что если Доршак ушёл, в чём легко убедиться, спокойствие иметь не будем.

– А что же может быть? – спросил ксендза Жудра.

– Что? Напасть могут татары на замок.

– Но когда же!

– Женщин пугать не нужно, но это так же верно, как дважды два четыре. Доршак к ним бежал и приведёт их. Он знает все слабые стороны, переходы, силу, амуницию, будет знать даже, в какой час это сделать, и выберет подходящий.

Ксендз заломил руки и опустил голову.

– Много имеете людей? – спросил полковник.

– С ранеными и недотёпами, как я, нас около двадцати.

– А оружия?

– Достаточно для двадцати.

– Амуниции?

– Ну, не знаю точно, – воскликнул ксендз Жудра, – если бы Янашек немного выздоровел, вы узнали бы лучше и что делать, и что есть.

– Он скоро отойдёт, здоровая кровь, – вставил, утешая, Дуленга, – татарские стрелы, если не убьют, то после них раны только что нудные. Доршак ни сегодня, ни завтра не может их сюда привести. Ну, завтра…

– Но мог бы? Годится ли его в том подозревать?

Дуленба смеялся, откинувшись на стуле.

– Ксендз, – воскликнул он, – вы невинны, как детя. Это злодей, это убийца, для которого ничего святого нет. Когда в Орховец наехали татары, видели его люди среди них гоняющего с кнутом в татарской одежде и ведущего орду. А сегодня же, отец мой, сбежал бы, если бы на воре шпака не горела?

– Это что-то другое, – начал ксендз Жудра, – это что-то другое, из страха мог убежать, чтобы обвинённым не быть.

– Уже когда кто дом оставляет, – прибавил Деленба, – украдкой, ночью, в таких необычных обстаятельствах, не знаю, чем это пахнет.

Погрустнел ксендз Жудра, так, что, встав задумчивый, не ведал, что предпринять.

– Полковник! Ради Бога! Ты нас не оставляй! – крикнул он, хватая его за руку.

Дуленба крутил усы.

– Чем я вам тут один помогу?

– Мы пошлём за вашими!

– Но у меня есть служба, ей-Богу, – отозвался полковник, – я возле замка лагерем стоять, в замке сидеть не могу. Моё дело – кружить у границы. У меня достаточно дел с этим татарством.

Обеспокоенный в высшей степени ксендз, не зная, что начать, испуганный сегодняшними событиями, подумал, что в недостатке Янаша, который немного бредил под ночь и с которым совещаться было невозможно, следовало хоть Никиту привести на совет. После Корчака был это самый способный из людей и, хотя раненый, не жаловался на инвалидность и хлопотал как здоровый. Побежал поэтому сам звать Никиту. Придворный тут же появился. У него, была, правда, перевязана голова, рука на перевязи, немного ковылял на одну ногу, потому что ему её кони зажали, аж посинела, но на лице смеялась победа и приключение, которому теперь, когда оно счастливо окончилось, почти был рад. Он выпил уже пару раз водки, съел хлеба с солониной и почувствовал себя окрепшим.

– Никита, – воскликнул ксендз, видя его, показавшегося на пороге, – на тебе теперь всё! Я за то, что тебе пан даст свободу и землю… но…

Никита пожал плечами, громко рассмеялся и не дал докончить.

– А! Благодетель! Что о том говорить, говорите что более срочное…

– Предатель Доршак убежал из замка, – сказал Жудра. – Полковник ручается, что на замок тьму татар приведёт.

– А правда! – воскликнул Никита.

– Не знаю ни дня, ни часа, нужно готовиться к обороне.

– Я завтра чуть свет к моим поеду, – вставил Дуленба, – и пришлю вам отряд из десяти.

– Ну, это и хорошо, – засмеялся Никита, – оборонимся от этой саранчи, хотя бы их было и…

– А, ну помедленней – вот! – сказал, поднимаясь, Дуленба. – Помедленней, а не так резко. Доршак лучше вас знает всякие дыры этого своего гнезда. Оборонимся или нет.

Никита задумался, уставив глаза в пол.

– Когда он их приведёт в нижний замок, – сказал Дуленба, – тогда вы погибли, а оборонять нижний замок бессмысленно.

– Та! – зашипел Никита, размышляя. – Или-или. Мы позавчера, обходя с паном Янашом замок, веселились и шутили, словно бы тут пришлось обороняться от неприятеля. Наш Янашек – это голова генеральская, он для гетмана создан, а знаете, что говорил?

– Я любопытен! – усмехнулся Дуленба. – Что же эта генеральская голова такого мудрого нашла?

– Очень простая вещь, пане полковник. Мы подпалим мост… до нижнего замка не достанут.

Полковник стоял удивлённый.

– А! Ей-богу, разумно. Только сначала дайте мне отсюда выбраться. Сегодня на ночь пошлите двух человек, пусть сваи внизу обвяжут соломой и перемажут дёгтем, через час моста не будет.

– Мы тут с голоду погибнем! – воскликнул ксендз.

– Надо из городка ночью стянуть, не прося, что найдётся, – прибавил Дуленба. – Для этого, Никита, ты имеешь всю ночь и часть завтрашнего дня. Я под вечер пришлю вам отряд, значит, с поджёгом моста не спешите, но так, чтобы никто не знал, всё приготовьте. На верхний замок не доберутся, пожалуй, какая-нибудь тайная вылазка подземельями есть, которыми Доршак мог бы их провести.

Ксендз Жудра заломил руки.

Никита крутил головой.

– Но, полковник, – сказал он минуту спустя, – действительно ли может быть, чтобы этот негодяй?.. Может ли это быть?

– Это не только может быть, но обязательно будет, – начал Дуленба. – Надо знать Доршака и татар.

– А не лучше было бы, собравшись, уйти? – спросил Никита.

– С больными? Десять или пятнадцать человек, чтобы на вас напали по дороге, – говорил полковник. – Думаете, что он здесь в замке или городке шпионов не имеет? Что ему не донесут?

– Выбросить баб и парубков его, – сказал Никита, – и не дожидаясь.

– Баб стеречь, а парубков выгнать сегодня, или нет, это ничем не поможет. На сегодня самая срочная вещь – провизию в замок привести и мост приготовить.

Дуленба договорил, когда медленным шагом вошла мечникова. Несколькими минутами ранее она уже стояла у порога, слушая разговор. На её лице совсем не видно было страха, но великая грусть и серьёзность.

– Я всё слышала, – сказала она, входя. – Мой Никита, пока Янашек не выздоровеет, ты нас защищай.

Придворный с воодушевлением схватил руку пани и поднёс к губам.

– Пусть ясно пани будет спокойна. Бог милостив, – сказал он взволнованным голосом, – когда Он нас сегодня вырвал из такой опасности, не даст нам погибнуть напрасно. Я пока охвачу разумом, потяну, а не хватит, приду за советом.

– Я не думаю ложиться спать, – заявил Дуленба, – бывай с рапортом, будем советоваться.

– Бог тебя к нам прислал, полковник! – сказала мечникова.

– Пусть пани спокойно отдохнёт, нужны силы и назавтра, – говорил Дуленба. – Э! Как-то это будет! – И приблизился, чтобы поцеловать руку мечниковой.

– Только спокойно, – добавил он.

– За нас не бойтесь, – отвечала мечникова, – мы обе имеем довольно мужественные натуры и если сегодня от страха не померли, уже нас ничто, наверно, не испугает. Наиболее болезненно мне только, что по моей причине страдает Ядзя, столько людей, Янашек.

– Не нужно его нежить, – подхватил полковник, – он должен радоваться, что ему повезло и вышел из этого нашпикованный. Это ему на здоровье выйдет и на славу. Дельный хлопец, но нежить его – портить.

Мечникова вздохнула.

– Мой полковник, – выговорила она несмело, – не гневайтесь на меня!

– Но за что?

– Что-то желаю сделать, что вы должны добрым сердцем принять, – произнесла она, – я обязана вам моей жизнью и жизнью единственной дочки, и моих всех. Мы о вас, пока живы, не забудем, но, – добавила она быстро, – хочу вам подарить памятку.

Дуленба фыркнул.

– Добродетельница, – запнулся он. – Как засушенный старый солдат… я… того, не в каких памятках не нуждаюсь, чтобы счастья не забыть. А это же было настоящее Божье благословение. Но пфе! Но пфе! – обеими руками, словно отгоняя что-то навязчивое, отмахнулся Дуленба.

Мечникова стояла и из платка дрожащей рукой доставала карабелу. Глаза полковника упали на неё и он перестал отмахиваться.

Карабела была старая, по виду можно было догадаться, что клинок имела турецкий. Оправа была позолоченная или золотая, однако простая и неизящная.

– О Боже! Карабела, но откуда же?

– Специально для вас тут нашла.

– Но нет, не приму, – начал преследовать её глазами Дуленба. – Только прошу её показать.

Была это старая сабля, найденная в замковом сундуке. Тот, кто её сконструировал, хорошо смазал маслом, так, что ничуть не заржавела, а, очищенная, светилась как серебряная. Вытащенным клинком Дуленба опёрся о пол; светились его глаза на неё.

– Ты должен её принять, полковник! – настаивала хозяйка.

Дуленба в молчании спрятал её в ножны и вздохнул.

– Не могу.

– Почему?

– Почему? Я суеверный: железо дружбу рассекает. Карабела отличная, аппетит к ней не меньший, но не могу.

– Дай мне пол-тинфа за неё! – рассмеялась мечникова.

– Ну, согласен, – румянясь, сказал Дуленба и сделал движение, словно искал дорожную сумку, хотя хорошо знал, что найдёт её пустой. Не имел и пол-тинфа в кармане. Стыдно ему было. Сказал, что потерял, видно, кошелёк по дороге.

– Дам в кредит, – смеясь, прыдко добросила мечникова.

Дуленба снова поцеловал красивую ручку, но, вспомнив обязанность, схватился за шапку, которую имел в кармане, потому что мисиурку давно снял – и пошёл по замку искать Никиту. Желая назавтра с утра уехать, дабы прислать людей для подкрепления, должен был воспользоваться ночью.

Несмотря на усталость, никто внизу не спал. Часть челяди разговаривала о событиях сегодняшнего дня в сводчатой комнате у входа, остатки околачивались под стенами, возле коней, охраняя входы, укрепляя ворота.

Никита был во дворе, Дуленба нашёл его в углу, навострившего ухо.

– Что это?

– Кто его знает, – тихо сказал Никита, – или это души каятся, или я уже не понимаю ничего.

– Где?

– Тут, если наступить, слышится стон и вздох.

Полковник не был слишком легковерен: верил в духов, но хуже боялся предательства и Доршака. Стали слушать. Из-под земли доносился глухой стон. Дуленба лёг на камни и прислонился к ним ухом. Через мгновение он встал и сказал:

– Что-то сидит. Это, должно быть, подземелье, а в подземелье будто бы кто запертый.

Когда они так беседовали, смешавшиеся, осматривали, под стеной, грызя фартучек зубами, стояла маленькая Горпинка. Девушка имела какое-то испуганное лицо и вся была дрожащая. Этот белый призрак поначалу также их перепугал.

– Чего эта надоеда тут волочится? – крикнул Дуленба. – Что ты тут делаешь? Шпионишь? Гм? Это, наверно, из двора Доршака.

Никита посмотрел.

– Но это бедное забитое создание.

И обратился к ней:

– Иди ты себе отсюда. Зачем пришла сюда? Двигай, пока цела! Девушка стояла, грызя конец фартука, очевидно, говорить что-то хотела и не смела. То на полковника бросала испуганный взгляд, то снова на Никиту. Выгадав минуту, когда Дуленба на неё не смотрел, она кивнула Никите. Тот приблизился. Он должен был нагнуться даже к её устам, потому что парень был как дуб, а девушка маленькая и миниатюрная.

– Это она там стонет! Это она! Как Бог милый!

– Кто? – спросил Никита.

Девушка опустила глаза и замолчала, и снова грызла фартучек.

– Э! Тогда знайте! – шепнула и обернулась она. – Пан сбежал, значит вы должны её освободить.

– Но кого?

Девушка молчала снова; удивлённый Дуленба ждал, кода кончатся эти шёпоты.

– Что ты там дуришь с этим ребёнком, – прервал он, – времени не т.

Никита не слушал.

– Говори, кого?

– Пани, пани бросили в подзмелье! Татьяна! Он приказал! Татьяна! Татьяна! – повторила она несколько раз, закрыла глаза и украдкой под стеной, как бы испугалась того, что поведала, побежала к воротам, пригнулась, проползла под ними, как кот, и исчезла.

Никита стоял, думая.

– Девушка поведала, – сказал он полковнику, – что Доршак там жену держит запертой.

Дуленба, едва это услышав, судорожно схватил его за руку.

– Где? Как? Человече! Если бы я должен был шею скрутить, её освободить должен, веди! В какую сторону?

Никита, ничего уже не говоря, двинулся к воротам, полковник за ним. Он весь трясся.

– Негодяй! Разбойник! Злодей! – повторял он. – Дайте его мне в руки, на мою ответственность! На ветку! На ветку!

Обежав дом за воротами по кругу, потому что Дуленба не шёл, а летел гневный, вбежали на крыльцо и по ступеням наверх. Дверь была закрыта изнутри. Начали стучать и сильно долбить. Сначала им отвечала гробовая тишина, только когда вдвоём начали выламывать дверь, послышались шаги.

– Кто там?

– Отворяй! – крикнул Дуленба.

В замке отозвался ключ и на пороге показалась та толстая Татьяна с огарком в руке. Диким взглядом она измерила входящих. Её звериное лицо, равнодушное и одновременно хитрое, освещённое блеском света, который заслонила рукой, было полно и сдерживаемого гнева, и тревоги.

– Где твоя пани? – крикнул Дуленба, подходя.

– Разве я знаю, уехала! – с очевидным равнодушием начала женщина. – Что я могу знать.

– Ты лжёшь, – вставил Никита.

Женщина побледнела и начала отходить; Дуленба железную руку положил ей на плечи.

– Говори! – воскликнул он. – Или живой не уйдёшь. Бери ключ и веди.

– Ты заперла её в подземелье по приказанию пана, – сказал Никита. В руке женщины дрогнул огарок, она повернулась к Деленбе.

– Что вам до его жены! Что вам до неё! Она с ножом на него бросилась, яростная, она безумная. Это их дело – не ваше, а он отомстит. Её отпускать нельзя!

– Веди, не болтай, – воскликнул Дуленба, – немедленно.

Татьяна хотела вырваться из его рук, но с другой стороны схватил её Никита, и вырывалась напрасно… Огарок покатился на землю, но, по счастью, не погас и Дуленба ловко его поднял одной рукой. Безумными глазами глядя напрасно вокруг, как бы искала спасения, Татьяна начала от злости плакать.

Дуленба воскликнул: «Веди!»

– Отпустите меня! – воскликнула она наконец, словно от отчаяния.

Полковнику было так важно освободить несчастную женщину, что он тут же выкрикнул:

– Отпущу, когда её найдём.

– Клянись Богом! – воскликнула Татьяна.

– Клянусь Богом!

– Троицей!

Эта настойчивость должа была бы породить подозрение в полковнике, но он загорелся так судьбой узницы, что не обратил ни на что внимание и поклялся.

Татьяна велела ему повторить присягу и тогда только двинулась.

Не выпуская её из рук, шли они молча вперёд через комнату, в которой был ещё открытый шкаф с побега Доршака, а у окна работа его жены и шёлк, беспорядочно брошенный, потом через пустую спальню, через сени, из которых лестница вела вниз, до закрытого подземелья. Когда отворили его дверь, Татьяна начала дрожать, указала рукой: там.

– Веди! – настаивал Дуленба.

Шли снова по лестницам. Подземелья были пустые. Татьяна надеялась, может, вырваться, убежать и запереть за собой дверь, потому что их молча обвела по пустым подземельям. Тут не было ни следа, не слышно никакого голоса. Полковник начал железными руками сжимать её так, что Татьяна зашипела от боли. Она начала стонать и плакать. Они остановились в подземелье, середину которого занимал камень с железной ручкой, она указала на него ногой…

В момент, когда Никита нагнулся его поднять, она дёрнулась, но Дуленба, схватив её обеими руками, сжал так, что она упала на землю.

Крышка поднялась легко… закрутилась маленькая лестница вниз.

– Крикни! Позови! – отозвался Дуленба.

Никита нагнулся над чёрным отверстием и начал кричать как в лесу… В молчании прошла минута. Им казалось, что услышали шелест. Татьяна вся дрожала… Болезненный голос отозвался из глубины.

Никита по-прежнему звал. Ждали. Бледная, измождённая, изменившаяся в лице, с безумными глазами показалась под отверстием женщина, спутанные волосы спадали ей на плечи, покрытые грязным платком. При виде этого привидения Дуленба вскрикнул, Татьяна закрыла глаза, словно хотела скрыться…

Никита подавал руку.

– Выходите, пани, – сказал он, – и не бойтесь, Доршака нет… сбежал…

Как бы ещё не понимая и не узнавая никого, женщина постоянно водила по ним глазами, подняла исхудавшие руки, потёрла веки. Стояла, не смела идти дальше. Силы ей изменяли. Никита, почти силой схватив её за руку, вытянул молчащую, ошеломлённую в верхнее подземелье… Она тут стояла, всматриваясь в Дуленбу, словно хотела его распознать и не могла. Заметила Татьяну и с тревогой отступила.

– Это она, это мой палач, – воскликнула она.

– Я невинна, – стонала Татьяна, – я слуга.

– Пойдёмте из подземелья, – воскликнул Дуленба голосом, слыша который, женщина задрожала и начала всматриваться ещё внимательней.

Не отпуская Татьяну из страха какого предательства, Дуленба толкнул её перед собой. Молча вышли из подзмелья на лестницу. Женщина пробовала несколько раз вырваться от полковника, напрасно. Только когда оказались в жилых помещениях и Доршакова упала на подушки, Дуленба забыл о Татьяне и отпустил её. Прежде чем они заметили, она бросилась к дверям и исчезла.

Дуленба с невыразимым сожалением всматривался в эту красоту, которая его некогда восхищала.

– Вы меня не узнали, – сказал он, – а я тот несчастный Дуленба…

– Где же этот человек? Где эта женщина? Почему вы здесь?

Трудно было ответить сразу на все вопросы. Сперва её успокоили, что мужа бояться нечего, а Татьяна, его наперсница и правая рука, очевидно, сбежала. Она начала плакать. Полковник сел при ней и мгновение так смотрел на её слёзы, не говоря ничего. Никита тем временем звал на службу Горпинку, которая, плача, упала к ногам пани, и оставил их, сам спеша на мост и в город.

Свободного времени не было.

Вся ночь была бессонной и полной тревоги – от страха, волнения, ран и чрезвычайного усилия в защите мечниковой и Ядзи, Янашек получил лихорадку. Хотя Дуленба ручался, что раны от татарских стрел были не опасней укуса комара, однако же, несколько из них вонзились в тело глубоко, а удаление из раздрожало раны. Корчак потерял много крови, прежде чем её смогли остановить. Трудно его было успокоить и удержать на ложе, он постоянно вскакивал с великим криком, желая бежать на помощь.

Непрерывно слыша из его уст имя своё и матери, Ядзя не могла удержать слёз. Её голос успокаивал его на какое-то время; он упивался им как музыкой.

Он поглядывал в ту сторону, откуда его слышал; потом сами собой закрывались веки… засыпал и вскакивал под впечатлением страшных снов, в которых повторялась утренняя сцена.

Ни Ядзя, ни мечникова, по счастью, не были ранены; долг следить за собой и людьми добавлял им сил, хотя и они чувствовали себя измождёнными.

Достаточно было вспомнить ту минуту, как перед ними появлялись отвратительные лица диких, один из которых уже почти клал руку на плечи пани Збоинской. Ядзя также ходила как в лихорадке, но всё время занятая Янашем, не имела времени размышлять о своём страшном приключении.

Она готовила травы, приготавливала бинты, потихоньку молилась, и так проходила ночь. Мечникова знала, что если что можно сделать, то ксендз Жудра с Дуленбой и Никитой предпримут оборону замка. Она не расспрашивала, потому что напрасно. С полуночи уже видя свет в окнах, а сам не ложась, ксендз Жудра постучал в комнату, в которой сидела задумчивая мечникова.

– Моя пани, вы должны сами пойти отдохнуть и панне Ядвиге то же это рекомендовать. Где же панна Ядвига? Спит?

– Где там, отец мой! Сидит при ложе Янаша. Не могу её от него оттянуть. Правда, что честный парень за нас страдает.

– Я выручу и если нужно, побуду при нём до утра, а ей время отдохнуть. Бог знает, будем ли спать следующую ночь.

– Иди же, отец мой, и пришли её ко мне. Я полагаю, что и Янашу также было бы лучше, чтобы заснул.

Ксендз Жудра скоро вышел и направился прямо в комнату, в которой Ядзя со служанкой бдила над больным. Он нашёл её на стуле рядом с ложем, с заломанными руками на коленях, с глазами, уставленными на больного, заплаканная. Женщина, которая состовляла ей компанию, сидела рядом, но давно спала.

Ксендз шепнул, чтобы Ядзя шла к матери, но Ядзя только покачала головой.

– Я тут должна сидеть, потому что ему от этого спокойней и лучше, – произнесла она тихо.

– Но он уснёт и ему гораздо лучше от того будет, потому что сил наберётся.

Ядзя покачала головкой, ксендз настаивал, таким образом, она потихоньку встала и прошла несколько шагов, когда Янаш, словно почувствовав её отдаление, вскочил с криком и воскликнул:

– Татары! Татары! Никита, вставай, заслоним женщин, стреляй!

Лихорадочный, дикий голос Янаша и его вскакивание, как бы искал оружие, тут же вернули Ядвигу. Она подошла снова к ложу и сказала:

– Прошу лежать тихо. Мы в замке!

Больной замолчал, огляделся, послушал, она повторила ещё раз то, что говорила, он что-то пробормотал и послушный лёг на подушки. Ядзя приложила ему руку ко лбу, задержала её так на мгновение – и он снова начал засыпать. Ксендз Жудра смотрел немного удивлённый и обеспокоенный. Он дал ей, ничего не говоря, знак, чтобы ушла. Послушная девушка отняла ручку и скоро больной начал стонать и двигаться. Она посмотрела на ксендза, приложила ручку и он утих.

– Панна мечниковна, – сказал ксендз Жудра, – уж только идите, я на него способ найду.

Хоть с видимой досадой и постоянно оборачиваясь к нему, Ядзя всё-таки ушла. Янаш задвигался и начал стонать, ксендз нагнулся к нему и сладко проговорил. Впрочем, девушку уже не видели, так как, должно быть, она ушла к матери. Таким образом, она вошла с опущенной головой, медленно, задумчивая. На пороге её приветствовала объятием мечникова.

– А! Что за день, что за день, дитя моё! Я в себя ещё прийти не могу. Бог мне тебя спас. Слёзы благодарности текут. Иди, отдыхай, Корчаку ничего не будет…

– Он очень страдает, мама, а во сне, если бы видели, ни о чём другом не говорит, только о тебе и обо мне. Ему ещё снится страшная минута.

– Я всю жизнь её помнить буду, – отпарировала мечникова, – так как она на моей совести…

– И на моей, мама! Постоянно его преследовала, что трус, Боже мой! – воскликнула девушка и закрыла глаза.

– Однако же, Ядзя, – добавила тихо мать, – нехорошо, чтобы ты там слишком долго просиживала при нём.

– Почему? – спросила удивлённая Ядзя.

– Не время тебе это объяснять, дитя моё, почему я не хотела бы, чтобы достойный Янаш имел тебя беспрерывно перед глазами. Вы и так уже чересчур привыкли друг к другу.

Ядзя так была удивлена этой речью, что некоторе время стояла, словно не могла её понять.

– Но, мама!

– Дорогая Ядзя, он молодой, его голова легко закружиться может.

Девушка, казалось, ещё не понимает, но на её лице выступил румянец.

– Почему его голова должна закружиться? – спросила она медленно. – Мы друг с другом с детства как сестра с братом. Что же в этом плохого? А вчера или сегодня – ибо уже не знаю, когда – его кровью наша дружба запечаталась.

– Но я вам этой братской приязни не возброняю, – отозвалась мать, немного смутившаяся, – но… только…

– Говорите всё, мама, – вставила Ядзя, – прошу, прошу.

– Невозможно так слишком привязываться, хотя бы к брату, – прибавила мечникова. – Жить друг с другом вместе не будете.

– Как это? Почему?

– Всё-таки и его судьба куда-нибудь позовёт, и ты, ты оставишь нас и пойдёшь с кем-то другим.

Ядзя вздохнула.

– Я о том думать не могу! – сказала она. – Без вас, без отца, без тебя, без него. А! Как же я могла бы жить! Не говори мне об этом.

– Нас, дитя моё, – говорила серьёзно мать, – мы будем у тебя всегда, мы не оставим тебя и не отдадим тебя никому, чтобы кто-нибудь моего единственного ребёнка похитил далеко, но Янаш! Из него будет либо солдат, либо хозяин, он должен куда-то пойти искать счастья, добиваясь доли собственной силой. С ним всегда мы не будем.

Ядзя стояла глубоко задумчивая, ещё не желая понять слов матери и принять за правду. Она считала это только угрозой, угрозой не совсем ясной.

– Признаюсь, мама, что я, где бы ни была, Янашка взяла бы себе. Я не могу даже подумать о том, чтобы без него жить – так к нему привыкла.

– Но как раз это – плохо! – воскликнула мечникова.

– Плохо? – повторила, спрашивая, Ядзя.

Мать поцеловала в лоб невинного ребёнка, прижала к себе и хотела его отправить, дабы отдохнула, но девушка обратилась к ней ещё:

– Почему Янаш должен искать счастья и доли среди чужих? Не можем ли мы ему её обеспечить? Я бы с ним как с братом разделила! А! очень охотно!

– Оставь это отцу, дитя моё, – закончила мать, – это к нему относится, а теперь усни, прошу тебя. Иди, если хочешь, говорю тебе, что приказываю.

Ядвига поцеловала матери руку, почувствовала крестик, который ей мать нарисовала над лицом, и вышла. Мечниковой было не до сна. Первый раз она имела такой значительный разговор с дочерью и чувствовала себя очень неспокойной. До сих пор эта привязанность совсем её не тревожила; теперь глубже в словах Ядзи вычитала значение. Девушка исповедалась перед ней, открыла ей сердце. Мечникова испугалась. Этот день приносил новую тревогу, какую до этих пор не имела. Дети полюбили друг друга – слишком. Невинное чувство могло в каждую минуту извергнуться пламенем. Для материнского сердца было в этом что-то устрашающее. Сирота, молодой человек без дома и семьи, посмел поднять глаза на Ядзю! Мечникова не могла даже допустить ничего подобного, ни в коем разе разрешить. Не пришло ему это в голову, как до сих пор матери. Следовательно, надлежало как можно быстрее их разделить под каким-нибудь предлогом, чтобы опасной привязанности не дать разрастись чрезмерно. Мечникова имела надежду, что выполнит это ловко и наименее болезненно для обоих.

Она была уверена, что Янаш не мог мечтать о мечниковне, и это её утешало; парень был слишком скромный, покорный и помнящий ту бедность, из какой его вырвали. Ему она также вовсе не приписывала, что чрезмерной близостью он вызвал это чувство, но размечтавшейся головке девушки и буйной молодости, которая всегда имеет полное сердце и избыток его выливает на мир и людей, не смотря, кто достоин любви.

Всякий раз, как в её голову приходил её муж, достойный и благородный пан мечник, она дрожала, он был покорным во многих вещах, но мечтал о прекрасной судьбе для дочери, может, гораздо более прекрасной, чем у матери…

Что бы сказал он, если бы ему хоть в шутку упомянули Янашка? Он любил его как ребёнка, это правда, но социальные слои в его сердце и голове укладывались в определённом порядке, которого ничто, даже самая большая любовь, нарушить не могло.

Думая так, мечникова пришла, однако, к убеждению, что страхи её были напрасны, что ребёнка она не поняла и что согрешила избытком заботливости.

Перекрестилась, помолилась, успокоилась… и, утомлённая, когда в окна уже заглядывал серый день, упала на стул, сломленная сном.

В замке было великое движение.

Никита сам побежал в городок к знакомому Аврааму за советом и съестными припасами. Сверх чаяния всю семью застал на ногах. Тут уже ведали обо всём, что произошло, и побеге Доршака, а старик заключил также, что на замок нападёт орда.

Как раз один из семьи собирался идти просить, чтобы их приняли в замок, так как набег должен был сначала достигнуть безоружного городка.

– Забирайте с собой как можно больше живности, – воскликнул Никита, – и не затягивайте с переселением в замок, потому что (тут шепнул ему на ухо) мы спалим мост.

– Я это хотел говорить, – сказал Авраам, – иначе сопротивляться трудно.

Говоря это, старик потянул его на сторону.

– Доршак сбежал? Никита начал с запалом рассказывать о судьбах предателя и его жены. Старик качал головой и беспокоился всё сильнее.

– Ну, вся надежда на Дуленбу, он нас может спасти, его татары бояться – он один им страшен; а ну…

Авраам не договорил и нагнулся к уху Никиты, но, как бы одумавшись, ничего не сказав, отошёл, давая знак рукой, что это ни на что не пригодилось бы.

– Говори, – подхватил Никита.

– У нас есть лучшее укрытие, нежели замок, а ну, уже, может, поздно для него. В городке о нём знает только не более двух или трёх человек. Доршак всегда напрасно старался его открыть. Скрывали его перед ним. Уже несколько сотен лет прошло, как в нём скрывались люди от нападения дичи.

– Где?

– В горах, недалеко есть пещера, в которую попасть, кто не знает, невозможно. Она уже многим тысячам спасла жизнь, но – слшком поздно для неё, а белым днём нельзя.

Никита выглянул в окно: на небе едва серело.

– Если бы это было надёжно, пусть бы пани и паника укрылись, мы бы замок защищали.

Авраам тоже пошёл к окну.

– Поздно, – сказал он, – прежде чем выбируться, прежде чем выедут, наступит день, ничего не готово.

– Поэтому в замок, – прибавил Никита, – можете укрыться и вы и кто с вами будет, но припасы забирайте… Ежели татары до ночине подойдут, ну, а пани захочет, можем будущей ночкой схорониться в пещере.

Никита вышел, а хотя день ещё едва обещался, в городке встретило его много людей. Все ходили неспокойные… гнали рогатый скот, нагружали возы, некоторые просились в замок, иные молча выбирались в горы и долины. Почти все были уверены, что татары придут. Знали Доршака.

Некоторые, вздыхая, смотрели на свои дома, которые должны были пойти с пламенем. Не много верящих в то, что орда не решится, что полк Дуленбы её напугает, хотело остаться в городе. Но и те переносили вещи в поздемелья и ямы, искали укрытия, чтобы в первые минуты спрятаться в них, если бы напала орда. Они знали, что никогда татары долго не осаждают и в городе удержаться не могут – что только первое их нападение самое страшное. Взяли ли тут же замок или нет, осаждать его не могли.

Двое человек, пользуясь сумерками, уже под мостом столбы обернули соломой, обливая смолой и дёгтем. Никита побежал в замок с новостью о пещере непосредственно к полковнику, который в комнатке ксендза Жудры ожидал дня, ложиться вовсе не думая. Попивал, что ему давали, перекусывал, чем нашлось, зевал и неустанно болтал, и выглядывал в окно, не пора ли к своим, чтобы сразу дать замку подкрепление и вовремя людей прислать.

Когда Никита со своей обвязанной головой появился в дверях, Дуленба как раз повествовал ксендзу в подробностях, как влюбился в Агафью и как она тогда выглядела. Клял, вздыхал и пил, весь разгорячённый тем, что ему судьба подарила вызволить её сегодня из этой ужасной темницы.

– До первой встречи с Доршаком, – говорил он, – за это жестокое обращение с женщиной будет висеть, как я жив.

– А ты что скажешь? – сказал он, обращаясь к Никите.

– Всё, что можно было сделать, то уже сделалось. Мост готов к поджогу. Из местечка множество людей тянется в нижний замок, чтобы спрятаться, и всё, что имеют из припасов, берут с собой. Но, – молвил он, – если бы мы заблаговременно укрепились, был бы, может, лучший способ, чем в замке их ждать.

Он почесал голову.

– Что же такое? – спросил полковник.

– Люди тут знают о пещере, в которой не один раз скрывались от татар.

– Думаешь, что Доршак и татары о ней не знают?

– Так говорят.

– Разве не было тут уже таких историй, когда по несколько сотен людей душили дымом в этих пещерах? – сказал Дуленба. – Там, когда выследят, нет спасения, здесь, по крайней мере, можно защищаться, а хотя бы полечь честно.

Едва наступил день, Дуленба велел седлать коня. Прощаться с мечниковой не было времени, ибо ждать не мог, а будить не хотел. День обещался быть туманным и слякотным. Полковник, хорошо подкрепившись, шёл уже с доспехами, мисиуркой и двумя саблями, из которых одну держал в руке, вниз во двор. Кони стояли подкованные. Во дворе было полно тянущихся из города возов и людей, которые дольше ждать не хотели. Лагерь закладывали в нижнем замке, где едва можно было протиснуться. Евреи, русины, армяне, валахи кочевали под стенами при кучах своих вещей, узелков и мешков, которые сюда притащили. Особенный вид был у этого напуганного люда обоих полов, лежащего и сидящего на земле: женщин с детьми у груди и на коленях, телег, на которых детвора дремала, укрытая свитами, блеящих овец, скота, связанных кое-как коней и снующих среди толпы старцев.

Старый Авраам со спокойствием человека, который выполнил, что мог, надел посмертную рубашку, обвязал руку и признёс молитву, не обращая внимания на то, что его окружало. Замок уже был полон, а из городка ещё припозднившиеся тянулись через мост и раскладывались в воротах и на валах. На мосту с рассвета стояла стража. Дуленба уже собирался сесть на коня, когда на ум ему пришла Агафья, и его взяла охота попрощаться с ней.

Таким образом, он пошёл к кирпичному дому и, как ожидал, нашёл её в том же месте, где оставил, на подушках, прижавшуюся в угол и как бы бесчувственную. Горпинка, сидя на земле у её ног, дремала.

– Уезжаете, полковник, и оставляете нас? – воскликнула, вскакивая, Агафья. – Тогда мы здесь пропадём! А я попаду снова в руки этого злодея.

– Есть кому оборонять замок, – говорил Дуленба, – нет причин бояться. Я за командой рад не рад должен ехать, потому что и сюда нужно прислать людей в помощь. А почему вы должны пропадать?

– Кто же лучше него знает замок? – прервала Доршакова. – Много же мы тут лет живём! Каждый угол он осмотрел сто раз. Я сама слышала от него, что знает о такой вылазке, которой, правда, из замка можно выбраться, но и в замок попасть. Разве он этим теперь не воспользуется?

Доршак немного подумал.

– Ну, хотя бы там какая дыра была, – сказал он, – не может в неё больше людей входить, как по два, тогда их тут те мечниковцы, решительные парни, как крыс раздавят.

Агафья подняла на Дуленбу чёрные глаза и горько улыбнулась.

– Они, наверное, давиться не будут, – молвила она, – достаточно бы бочку пороха подложили, тогда кусок стены взорвут и людей убьют.

Полковник схватился за голову…

– Не может этого быть! Не может! Не говорите даже о том. Бог милостив, не допустит. Прежде чем они соберутся, тут будут мои люди, осадим стены и с глаз их не спустим… Ружья у них хорошие, к замку приблизиться не дадут.

– Дай-то Боже, – восликнула Агафья, – и если будем жить, полковник, заклинаю тебя, отошли меня к родителям, я тут умру, они изведут меня или уморят.

Дальше Дуленба не хотел слушать, не в состояни ничем помочь, поцеловал её руку и вырвался, как безумный. Во дворе он сел на коня, повернул голову, прощаясь с Никитой и ксендзом, и только на мосту послышался стук копыт.

День подходил к своей середине, но туман был всё более густым. Далёких гор вдоль долины уже нельзя было разглядеть. Поставленные на башне стражи имели приказ криком и выстрелом давать знать о каждом движении в долине и в этом случае столбы моста должны были немедленно поджечь.

Среди людей были разные мнения. Некоторые утверждали, что поддались напрасной панике, по той причине, что татары не решаться, иные считали, что раньше завтрашнего дня быть не могут. Гадали, в какую пору дня их следовало ожидать.

Кто мог взобраться на стену, поглядывал сверху. Некоторые сидели на крышах. На случай штурма, пожилые люди наготовили камней, кладя их кучами, так как, по старому обычаю, только ими можно было защищаться, не имея достаточно пушек и пороха. С первого двора вынули практически всю брусчатку и весь мусор стянули.

По мере того, как спокойно проходило время, в сердце входила надежда.

– Не решаться, – говорили.

Но никто обратно в городок не уходил. Наступил полдень, туманная долина лежала тихая и пустая.

Наверху уже с наступлением дня, едва поспав, все встали. Ксендз, сдав Янаша, который наконец уснул глубоким сном, готовился к отправлению святой мессы, хотя почти всю ночь провёл в бдении. В маленькой часовенке собралось несколько особ, мечникова с дочкой опустились на колени, все горячо молились, было, за что благодарить и что просить. Странный ропот из нижнего замка людей, которые там собрались, доходил даже сюда, прерывая молитву.

Так начался этот день неопределённости и тревоги.

Ядзя мгновенно хотела бежать наверх, но мечникова её мягко задржала:

– Подожди, дитя моё, – сказала она, – не прерывай его сон, ему его много нужно. Ксендз Жудра даст нам знать, пойдём вместе.

Ядвисия зарумянилась. Она поглядела на мать, ничего не отвечая, и села грустная.

Ксендз застал наверху Янаша глубоко спящим и смотрящую за ним женщину, также сломленную сном.

Он сел с бревиарием около ложа, дожидаясь пробуждения.

Так прошёл, может, час – послышался вздох, потом крик, и Янаш вскочил, водя вокруг испуганными глазами.

Ксендз Жудра слегка взял его за руку.

– Перекрестись, – сказал он, – опомнись, ну и поведай мне, как себя чувствуешь.

Только спустя немного времени Корчак мог ему ответить, собрав мысли и остыв от ночных грёз.

– Чувствую себя немного слабым, – произнёс он.

– А боль в ранах?

– Невеликая. Что происходит с мечниковой?

– Все здоровы, по Божьей милости.

– Что это за ропот? – спросил он, настораживая уши.

Ксендз задумался над ответом, когда вошёл Никита.

– Что это за ропот? – повторил Янаш.

– А ну, люди из городка, их тут полный двор, – промолвил Никита, не понимая, чтобы нужно было что-то утаивать, – всё это притянулось из страха.

Янаш посмотрел.

– А что за страх?

– А татары! – воскликнул Никита. – Все говорят наверняка, что их Доршак сюда приведёт…

Только теперь Янашу всё постепенно должно было объясниться, а Никита пропел ему даже историю Агафьи. Янаш внимательно слушал.

– Что же сделали для обороны замка?

Придворный с гордостью рассказал, как отлично распорядился.

– Слава Богу, – сказал Корчак, – сегодня не чувствую себя плохо, должен встать, чтобы также на что-то пригодиться.

Ксендз хотел его остановить.

– Не думай, благодетель, – ответил он.

– Никакая людская сила меня к ложу не привяжет, когда есть опасность. Горячка прошла, раны не значат ничего, а делать есть что!

– Подожди только мгновение, прошу тебя, – сказал ксендз, – пока я не вернусь.

Никита забавлял его разговором, когда ксендз Жудра выскользнул и пошёл уведомить мечникову, которая сразу сама собралась идти. Ядзи советовала остаться, но девушка так грустно и испытующе посмотрела на мать, что, в конце концов, она позволила ей идти с собой.

Среди беседы с Никитой обе вошли; Янаш задвигался и зарумянился.

– А пани! – воскликнул он. – Простите, я уже давно на ногах быть должен, стыдно мне, что лежу.

– Запрещаю вашей милости двигаться – под послушанием, – отвечала мечникова. – Нет никакой потребности и опасения. Люди вообразили себе, что на нас и тут могут напасть татары, что их Доршак приведёт, но это чистые сны и страхи.

Мечникова ещё говорила, когда громкий крик послышался из нижнего замка. Все задрожали, Никита сразу побежал…

Минуту продолжалась тишина, потом ропот. Все побежали к окнам, но отсюда ничего не было видно. Ксендз Жудра уже должен был выбраться на разведку, когда вернулся запыхавшийся Никита.

Он имел в руке кусок жёлтой бумаги и немного сконфуженную мину.

– Кто их знает, что это, – сказал он, подавая бумагу, – какой-то человек от гор, свистя галопом, прилетел к мосту, а на мост бросил бумагу и затем назад в лес ускакал. Невозможно было за ним пуститься на коне.

Мечникова, Ядзя, пришедший как раз ксендз Жудра, собрались над этой таинственной бумагой, пытаясь прочесть.

Это было непростой вещью, потому что письмо нечитаемое, с ошибками, бледное, неизвестно, на каком языке написанное, было трудным для понимания. Род печати, сплетённой из каких-то букв, выбит был в нижней части. Должно быть, это был знак дьявола.

Татары грозили нападением на замок, уничтожением, огнём и мечом или требовали выкуп, который был оценён по значимости, а кроме того, отдачи всего имущества Доршака, его слуг, жены, запертой в подземелье.

– Но какая вероятность, что откупившись, завтра не будем подвергнуты нападению? – сказала мечникова.

Ксендз молчал. Посмотрели на Янаша, который весь дрожал. Никита, покорно стоя у дверей, ждал, не смея отозваться.

– Прошу, ясно пани, – сказал он наконец, не в состоянии удержаться, – я глупый холоп, но я так думаю, что если бы они имели силу и мощь над нами, зачем бы им было нужно просить нас и так нас жалеть?

– Ты прав! – прибавил Янаш. – С разбойниками в торги входить не годится. Пани мечникова, благодетельница, позвольте мне встать, пойду поглядеть оборону, не может быть, чтобы мы здесь могли их бояться. Полковник Дуленба обещал помощь.

– Отдать ему жену и имущество, – сказал ксендз, – но больше ничего.

Мечникова задумалась над бумагой. Кивнула Никите, шепнув ему, чтобы шёл к Доршаковой, а сама с дочкой спустилась в свою комнату. Ядзя тянула немного с выходом, посмотрела на Янашка, который ей улыбнулся, поманил её рукой, но мать уже увела её за собой.

Нетерпение добавило Янашу сил – он сразу начал вставать с ложка и одеваться. Пани Збоинская ещё стояла над той запиской, с которой не знала, что делать, когда вошла Агафья.

Вид её мог испугать – была такой побледневшей, испачканной и как бы бессознательной. Со времени своего выхода из заключения она ничего на себе не поправила – забыла обо всём.

Распущенные волосы спадали на плечи, глаза пылали каким-то огнём отчаяния и ужаса, порванное платье тряпьём тащилось по земле.

Вошла, остановилась, но с серьёзностью, странно отражающейся от этого истощения и запущености, не испуганная, не униженная видом мечниковой, которая направила на неё любопытный взгляд.

– Что люди говорят? Что этот человек обо мне поведал? – отозвалась она, не склонив даже головы. – Меня должны выдать? Разве я чей-то скот?

– Муж о вас упоминает! – отвечала мечникова. – Я так думаю. Плохого вы имели мужа, это правда, но вы его жена.

– Я? Жена? Того, что заключил меня в подземелье? Этого убийцы и злодея, – начала яростно, поднимая руки, Агафья. – Я его знать не хочу! Я его проклинаю. Пани, – крикнула она, бросаясь в середине комнаты на колени и заламывая руки, – сжалься над несчастной. Защити меня, возьми меня с собой. Я тебе служить буду, я откуплюсь, я…

Тут прервало её рыдание.

– Успокойся! – сказала, приближаясь к ней, мечникова. – Силой никто бы тебя не выдал.

Агафья медленно встала, подошла к руке стоящей мечниковой, почти силой её схватила и горячо начала целовать.

– Вы не знаете этого человека! Вы не знаете, что я с ним натерпелась! Кто же расскажет?!

И из её глаз брызнули слёзы.

Все женщины поплакали, приблизились к ней и начали утешать.

Ксендз Жудра стоял задумчивый.

– Что же сделать с этой бумагой? – сказал он тихо.

– Выбросить её прочь, – воскликнула Агафья.

– Иди и будь спокойна! – отозвалась мечникова. – А если чувствуешь себя здесь в большей безопасности, приходи к нам, не оставим тебя одну.

Когда эта сцена происходила в комнате мечниковой, Янаш уже встал и, хотя чуствовал себя слабым, сошёл вниз. У него было побледневшее лицо, пылающие глаза, но силы выработала у нём воля. Прежде чем отворил дверь, он сказал себе, что не даст узнать, что страдает, что должен быть здоровым.

Вошёл с улыбкой на устах. Ничто не могло остановить Ядзи, чтобы не поспешила к нему. Она смотрела в его глаза, пытаясь прочесть в них боль, но её там не нашла. Вид девушки рассеял её остаток.

Агафья ушла, начали заново вчитываться в бумагу. Двенадцать часов давал в ней татарин для составления выкупа, а видно, где-нибудь в ближайших горах должны были стоять на часах, потому что наказывали повесить на башне белую хоругвь или, если бы таковой не было до вечера, грозили нападением.

– На татарскую веру полагаться невозможно, – сказал Янаш, – в замке можно обороняться хоть с малой горстью. Пушек у татар нет, стены высокие и мощные, а пруд, а оружие всё-таки, которого у нас достаточно, а множество людей в собственной обороне также должны быть деятельны! Да будет воля Божья!

Эти слова повторила мечникова:

– Да будет воля Божья! Никита подслушивал за дверью, боялся, чтобы ради спокойствия не дали выкупа. Он ушёл почти обрадованный и, свистя, сел под стеной, с хлебом и огурцом в руке. Во втором дворе чужих не было, потому что сюда их не пускали. Большая часть людей обедала и беседовала в нижнем помещении, остальные на башнях и стенах стояли на часах. Подняв глаза, Никита удивился, когда в том самом месте, что вчера, снова увидел Горпинку, стоящую с фартуком в зубах. Она выглядела, словно и теперь хотела что-то поведать.

Никита, которому измождённую девушку было жаль, поднял хлеб свой вверх, показал его ей и спросил:

– Хочешь есть?

Она потрялся головой.

– Что же ты так тут стоишь под стеной? – спросил он.

– Мне нужно что-то сказать, – шепнула она, – но очень боюсь. Никита кивнул, чтобы подошла; она колебалась, испуганно осмотрелась и, кружа, медленно приблизилась к нему и, опёрлась о стену, вытягивая босые ноги, покалеченные, обвязанные листьями и тряпками.

Фартук ей помогал, потому что непрестанно его грызла, прежде чем решилась на слово. Нагнулась к Никите.

– Она уже вернулась! – шепнула она шибко и поднялась, как бы не говорила ничего.

– Кто же – она?

Снова утекла минута.

– Она, Татьяна.

– А! – воскликнул Никита. – И что, что?

– Она тут не напрасно.

– А где же она?

Девушка пожала плечами.

– Разве может об этом кто знать?

– Всё же говоришь, что вернулась?

– Потому что видела, как она вкрадывалась, а потом, о хо! она знает тут все лазейки, мышиные дыры – она здесь пани, её здесь никто не найдёт.

Она нагнулась к Никите.

– Я сидела под сараем, когда она вошла, испуганная. Скользнула, словно уж, увидела меня, подбежала. «А, ты здесь, змея?!» Она меня называет змеёй! Она сама хуже змеи! И в ухо мне крикнула: «Как слово скажешь кому, что меня видела, задушу!»

Она на мгновение замолкла.

– Разве она не может задушить? Может, но я не могу молчать. Она столько христианских душ готова загубить! Она может. Она может.

Она докончила движением головы и руками.

Никита слушал удивлённый и беспокойный одновременно.

– Говори же, где её искать? Как тебе кажется?

Горпинка сильно подняла плечи и вытянула руки, теребя в них фартучек.

– Разве я знаю, – начала она, – здесь подземелья и подземелья и под подземельями подземелья, везде, даже в стенах какие-то проходы. Кто тут что найдёт! Тут страх жить и души злые и люди злые могут укрыться. Один тут подстароста знает, а Татьяна вторая, потому что она давно у него, она здесь и госпожой была.

Она вдруг замолчала. Посмотрела на задумчивого Никиту и начала отходить к стене. Собиралась убежать. Она медленно кралась к воротам, огляделась вокруг и умыкнула.

Никита не принял так близко к сердцу того, что объявила ему Горпинка. Ему казалось, что ни одна женщина ничем угрожать им не может и что это даже не стоит вспоминать. Таким образом, он встал, чтобы осмотреть часовых и успокоить невыносимый шум на первом дворе, потом взглянуть на мост, потому что там нужно было внимательней стеречь, чтобы вовремя поджечь. Вечером ожидали подкрепления от Дуленбы. Послеобеденное время прошло быстро и начал падать сумрак, а обещанных солдат не было. Даже казалось, что прибыть уже не могут. Опасаясь, чтобы люди на мосту не пренебрегали своими обязанностями, потому что тут постоянно крутилось достаточно бедняков из городка и втягивали их в разговор, Никита один тут решил побыть ночь.

Ночь была самая опасная. Янаш также вышел поглядеть стражу и объявить порядок между укрывшимися, угрожая тем, что если бы сохранять его не хотели, он должен будет удалить их из замка.

Таким образом, они быстро утихомирились и всё, казалось, идёт по плану, только Дуленба обещания не сдержал. Что с ним стало? Или задержался? Или на него в дороге напали, легко сделав засаду? – догадаться не могли. В ближайших лесах было спокойно. В долине до вечера ничего не промелькнуло. Ночь опустилась быстро, потому что туман и тучи зависли над всей околицей, и пошёл мелкий дождь, словно надолго…

Янаш ложиться вовсе не собирался: было необходимо бдить. Вечером пришла лихорадка, но та скорей помогла, чем навредила, давала силы, хоть ценой жизни и временно. Кто же считается с годами, когда дело идёт об исполнении святого долга?

Обернувшись плащом, Корчак решил ходить от одной страже к другой и присматривать за людьми, которых легко могла усыпить видимая безопасность. Всё то, что он и Никита слышали в замке от людей, убеждало, что Доршак, знающий местность отлично, мог сам привести татар. Татьяна, которую видели крадущейся, готова была помочь им проникнуть внутрь какой-нибудь неизвестной дорогой, могла подбросить огонь. Тёмная ночь облегчала подкрадывание под стены. Люди не могли отгадать, с какой балки можно было ожидать нападения поэтому должны были следить со всех сторон. Счастьем, ночь была тихая, цокот копыт можно было услышать издалека.

Люди настораживали уши. В замке наказывали молчание и часовые только имели право отзываться.

Несколько раз ходил Янаш на одну и другую башню, пытаясь рассмотреть густую темноту, но ночь покрыла свет такой толстой заслоной, что едва можно было отличить небо от земли.

Мечникова, сознавая опасения, разделить их хотела с другими, не ложилась, поэтому, и ходила с чётками по комнате, думая о доме, о муже, о ребёнке и возвращении в Межейевицы. Беспокоило её то, что Дуленба не мог сдержать слова, а людей было немного, Янаш слабый и никто заменить его не мог. Посылала несколько раз узнать о нём, пошёл ли отдохнуть – ей отвечали, что он не возвращался в комнату и бдил с другими.

Ксендз Жудра, хотя весьма охотный, рыцарское дело забыл и маленькой мог быть помощью.

Мечникова разговаривала с ним, когда Ядзя, которая долго ходила от окна к окну, вырвалась незамеченная.

Она потихоньку сбежала с лестницы, на которой теперь постоянно горела лампа, и проскользнула к главным дверям, надеясь найти Янаша. Здесь не было никого, только люди, отдыхающие при костре в большой комнате, которая служила кухней челяди и гаупвахтой, громко разговаривали.

Она выглянула из дверей во двор, тут было темно, тихо – и дождь стекал каплями по крыше.

Среди глухого молчания, как сдавленное бормотание, доходили голоса из нижнего замка. Грустью и тревогой задрожало сердце девушки. Её тень несомненно зметили в дверях. Медленно подошёл Янаш; она узнала его по походке.

– Что слышно? – шепнула она.

– Тишину, – сказал Янаш, – ничего, настораживаем уши, прикладываем их к земле. Возвращаюсь с моста, люди на нём стоят в готовности, никто не спит, наибольшее бдение. Вы, по крайней мере, можете, лечь и отдохнуть, полажась на меня.

– Отдохнуть! Заснуть! Чтобы пробудиться от крика дичи и шума! Нет, – отозвалась Ядзя, – нет, я предпочитаю видеть приходящую опасность, чем чувствовать её, когда на нас нападут, но с которой же стороны?

– Никто этого угадать не может, – говорил Янаш, – люди спорят; татары, если вспомнить, давно не нападали на Гродек.

Говорят, что на них тут некогда напали врасплох и побили, пржде чем удалось убежать, что костями их устлали урочище, которое до сегодняшнего дня зовут Татарским, и что они не решаются пускаться в степи между горами. Но они имеют хорошего проводника в Доршаке.

– Боже мой! – воскликнула Ядзя. – Когда я впервые его увидела, меня охватил страх; на лице была написана измена.

Девушка вздохнула.

– Если бы не вы, что бы с нами было! – отозвалась она тихо. – Сейчас бы, связанные, носили воду татарским коням.

– А! Не вспоминай, пани, о том, мы пережили ту минуту с Божью благодатью – забудем о ней.

– Вам это вольно, нам – никогда, – говорила Ядзя. – Я не забуду никогда и того, что вам обязана жизнью и что смела вас трусом называть, когда вы нас остерегали.

– Я не смел говорить вам этого, – прибавил Янаш, – но когда я сам первый раз выехал на объезд границ, заблудившись, мы натолкнулись на лагерь в долине, который не мог быть иным, как татарским. Доршак смеялся, говоря со мной, что пограничную стражу я принял за орду. Однако я всё-таки лагерь поляков распознать бы сумел, а Доршак имел к этому побуждения, что мне противоречил.

– Как это? Вы видели?

– Да, – прибавил Янаш, – вдалеке мы заметили шатры их и табун коней, но мы из чащи могли уйти незамеченными.

Ядзя задумалась и вздрогнула.

– Очень вас беспокоят раны? – спросила она.

– А! Ничуть! – проговорил Янаш. – Только бы помнил, что когда человек чувствует себя в наибольшей безопасности, должен быть осторожным… и никому не верить.

– Как это – никому?

– Незнакомому, – пояснил, смеясь, Янаш.

– Но ты хорошо бы сделал, если бы пошёл отдохнуть, пане Янаш, – сказала она.

– Не могу, вы отдыхайте. Кто же знает, где теперь Доршак и есть ли минута отдыха? Мне было бы стыдно на мгновение прикрыть глаза.

– А мне вас жаль! Жаль!

– Пане Ядвига, но я счастливейший из людей! Может ли быть большее счастье, как служить своим благодетелям! Я хорошо помню, что обязан всем вам.

– Ты заплатил уже нам долг с избытком, – сказала Ядзя, – и мы вам обязаны.

– Годится такое говорить!

– Я бы вам гораздо больше хотела поведать, но – мне нельзя, – шепнула Ядзя. – Мама мне дала нагоняй, когда хотела идти за тобой приглядывать… на самом деле не знаю, почему.

Она опустила глаза. Янаш вздрогнул и зарумянился, но ночью нельзя было заметить выражение его лица. Он с почтением приблизился к Ядзе и, целуя её руку, потихоньку взволнованным голосом сказал:

– Ночь такая слякотная и холодная, прошу вас, возвращайтесь наверх. – И он шибко спустился на несколько ступеней вниз, так, что, прежде чем Ядзя подняла головку, его уже не было.

Она стояла ещё какое-то время в дверях, смотря в темноту, и медленно вернулась на лестницу, вздыхая. Янаш, отойдя на несколько шагов, остановился в укрытии. Его сердце билось, он не думал сейчас ни об опасности, ни о татарах, взвешивал эти несколько слов, которые выскользнули из уст девушки мимо воли – и считался с совестью.

Ядзя была так молода и такой ещё ребёнок – следовало держаться от неё вдалеке и не пробуждать чувства, которые давно в нём жили, но выйти на свет не имели права. Значит, мечникова заметила избыточное доверие и сближение? Может подозревала его… Мысль эта сжигала Янаша. Он чувствовал себя неблагодарным и предателем, признавал себя виновным. Он неплохо видел то, что уже взгляд матери казался опасным! Был им, может, обременён.

Благородное сердце сироты содрогалось от самого подозрения его в такой чёрной неблагодарности. Никогда не поднял он глаза на мечниковну с какой-то дерзкой мыслью; она была для него существом святым, чем-то больше, нежели сестрой; а ребёнок этот был так ангельски добр, что его своей излишней доверчивостью приближал, придавал смелости, вынуждал забывать, какая неизмеримая пропасть их разделяла.

Никогда до сих пор не имел он намерения сам оставить дом мечника, теперь видел, что должен был это сделать, чтобы избавить их от неприятности выпроводить его. Зачем же пробуждать собой беспокойство и самому привязываться к этой девушке, которая должна была остаться для него чистым образком, висевшим в облаках? Он припомнил сиротскую молодость, недолю, бедность, покинутость, опекунские крылья, которые его притулили и согрели, и вздрогнул снова – видя, что мог не хотя отплатить доброе дело заботой и беспокойством.

– Уже этого достаточно, – сказал он в духе, – мечникову нужно проводить до дома, а потом с ними попрощаться; я должен сам попросить мечника, чтобы разрешил мне уйти – зачислюсь, хоть без отряда, в чью-нибудь хоругвь. Так всегда продолжаться не может.

И ум его осознал расставание, отъезд, прощание навеки, пускание в чужой свет, тоску по тому дому, который был для него родительским. Если бы не стыдился, заплакал бы, может.

– Не нужно дать сердцу прирастать, чтобы не кровоточило, когда оторвать его придётся. Чем быстрей, тем лучше. В свет, в свет!

Он двинулся с места, на котором стоял, и начал прохаживаться по тёмному двору.

Он нуждался в резком движении и занятии, чтобы о той боли, вызванной одним словечком, забыть. Ему хотелось совершённую, как ему казалось, ошибку исправить. Ядзя не была виновата – он один – а мечникова уже заметила, что они друг с другом были слишком близки, он должен был спуститься на собственную ступень и не забывать, что был слугой и убогим сиротой. Не имел предубеждения к мечниковой, но к себе.

– Забыться было нелегко при их доброте, – сказал он, – но время опомниться!

Живым шагом он побежал в нижний замок, к воротам и мосту снова. Люди стояли на месте. Ни одного шелеста, ни малейшего знака опасности.

Никита также был на страже и веслым разговором прибавлял людям духа.

Петухи пели уже к полуночи. В воздухе ничего не изменилось. Тёмные тучи тянулись низко над землёй и дождь ещё увеличился. В нижнем замке сборище людей, разделённое растянутыми раднами, прильнувшее к навесам и сараям, тулясь под возами, засыпало. Иногда только ржание коней или блеяние овец, сбившихся в кучу, прерывало эту страшную тишину ожидания. Часы казались долгими как вечность. Янаш вернулся в верхний замок, вошёл на одну из башен, посмотрел в темноту, воротился вниз и, снедаемый мыслями и лихорадкой, блуждал так с места на место с волнующим беспокойством в душе.

Петухи запели второй раз, сил на эту прогулку не хватало, поэтому он обернулся плащом, сел на пороге, опёрся о дверь и остался тут на страже. Оглашались часы.

В конце цонцов, это непроходимая ночь приближалась к концу, на востоке небо стало несколько более ясным, из-под туч выступил бледный пояс света и начал расширяться кверху, дождь уменьшился, облока сбились в кучи, сорвался ветер – тучи погнали по небу.

Эта минута рассвета, по мнению людей, должна была быть самой опасной, ибо нападения обычно часто случаются ближе к утру, когда сон бывает самый тяжёлый. Таки образом, Янаш поднялся и стал обходить стражу, пробуждая её, потому что многие спали. Людей сменили. Никита пошёл сам проверить столбики моста и не промокла ли от дождя солома.

Затем, когда оба стояли у моста, вдали послышался конский топот. Никита вздрогнул первый и дал знак Корчаку.

«Бдительность! Бдительность!» – распространился тихий призыв. Янаш прыгнул к воротам, чтобы с верхнего этажа посмотреть, откуда шёл топот. Он становился всё более отчётливым. Однако, казалось, что не табун шёл, а небольшое число лошадей, и то медленно. Может, какая передняя стража.

Из ворот, верхний этаж которых был пустым, открытые на четыре стороны окна позволяли достигнуть взгляду далеко. Янаш заметил с запада выезжающую из ущелья кучку людей. Утренний сумрак не давал их распознать.

Спорой рысью они приближались к городку, без крика и в порядке… Люди в нижнем замке уже начали пробуждаться и неизвестно откуда разошёлся крик: «Татары!» Но Янаш, прибежав как можно быстрей, приказал им молчать.

Стражи бдили и женщин пугать не хотели… Одни будили других, через мгновение все испуганные вскочили на ноги.

Всадники исчезли за крышами городка. Численность их не вызывала ни малейшего опасения. Янашу казалось, что их было не больше двадцати, он полагал, что Доршак пустился на разведку.

Никита на всякий случай уже развёл огонь, дабы поджечь столбики, если бы появился неприятель, когда за мостом показалась медленно едущая кучка. Тут уже её хорошо можно было рассмотреть. Впереди ехал в лёгкой броне молодой и красивый мужчина, покрытый буркой, подшитой бархатом, на украшенном золотистой попоной коне. За ним шло около двадцати человек на выносливых иноходцах, однако, украшенных. Подъехав к мосту и заметив стражу, остановились. Янаш вышел навстречу.

Едущий в авангарде спешился и подошёл к нему.

– Челом.

– Челом.

– Я узнал от полковника Дуленбы, – отозвался прибывший, – что здесь, быть может, в людях нуждается пани мечникова Збоинская. Меня судьба тут приговорила на бездеятельность, а вернее, его величество король, так как он приказал мне с полками остаться на пограничье и охранять свои и чужие владения. Из обязанности поэтому спешу на подмогу.

Янаш поклонился.

– Меня зовут Яблоновский, я каштеляниц брацлавский, – сказал молодой человек.

– Мы очень благодарны вашей милости за помощь в злую пору, ибо нам тут татары угрожают.

– Я обо всём слышал, – сказал прибывший. – Татары обноглевшие, а скорее, разъярённые, быть может, покусятся, но мы не дадим им смеяться, – добавил каштелянец и ударил по сабле.

– Затем, прошу в замок, – промолвил Янаш.

– Кто же вы? – спросил Яблоновский.

– Я Янаш Корчак, слуга пана мечника, – сказал со смирением молодой человек, кланяясь, – заменяю командира, когда лучшего вовремя нет. В замке удобств иметь не будете, я боюсь, но сделаем, что можно, дабы кони и люди голодными не были. По той причине, что в нижнем замке множество людей схоронилось, прошу вас на верхний.

Корчак имел время, приблизившись, присмотреться к каштелянцу. Была это такая красивая и панская фигура, с таким благородным лицом, вместе мужественным и в то же время полным серьёзности и доброты, что в него можно было влюбиться с первого взгляда. Яблоновский выглядел по-рыцарски и имени, уже хорошо заслуженному, делал честь выправкой, которая обещала в будущем храброго вождя. Голубые выпуклые глаза, немного смеющиеся большие уста, золотистые подкрученные вверх усики, лицо белое и свежо румяное, молодость почти девичьего изящества мимо воли притягивали взгляд. При виде входящего люди в первом дворе, почуяв в нём какого-то старшину, поднялись с земли и поздоровались с ним невыразительным бормотанием. Вид людей и коней прибывающих рождал некоторую надежду. В порядке прошли они первый двор и повернули во второй, где их стражи приветствовали весёлым возгласом. День делался всё более ясным. Ксендз Жудра, который только что встал, вышел на крыльцо, удивился и обрадовался, видя подмогу. Тогда сразу обдумали место для коней при стенах, люди напросились в комнаты и низины, а Янаш, прося прощения у каштелянца, что не принимает его, как следовало бы от имени мечникова, повёл за собой наверх.

Яблоновский, хотя выглядел по-пански, но был человечным и великим льстецом. Янаш представился ему как слуга, но в то время это не вредило значению человека, когда у брата шляхтича был на службе. Они были маршалками воеводы у князей Острожских, а потомок самого прекрасного имени мог быть у старшего слугой. Поэтому каштелянец был к нему вежлив и почти бесцеремонным, но Янаш держался немного вдалеке.

Поднявшись наверх в немного пустую комнату и сбрасывая с себя плащ, каштелянец весело воскликнул:

– Вы оговорили свой замчик, солдату так много не нужно! Ради Бога! За воротник не течёт! Окна почти целые, а в камине остаток огня светит. Это больше, чем человек смел пожелать.

– Слава Богу, что вы нетребовательный, соблаговолите гостить тут, – сказал Янаш, – а я сбегаю что-нибудь выпросить, чем бы вы разогрелись после ночной слякоти.

Корчак спустился вниз, когда на второй половине встретил уже одетую мечникову. Он посмотрел на неё – сердце его сжалось, он вспомнил вечерние слова Ядзи, поцеловал руку матроны.

– Господь Бог нам подкрепление прислал и, наверное, более сильное, нежели могли ожидать. Вместо людей из чужеземного подразделения от полковника Дуленбы у нас есть каштелянец Яблоновский со своей кавалерией, более десятка храбрых солдат. Каштелянца нужно бы чем-нибудь принять, полевки подогреть…

– Иди к нему, я всё приготовлю и пришлю. Могли бы сойти и вниз к нам, потому что мы одеты и уже после молитвы, а я рада бы познакомиться с сыном, потому что отца знаю хорошо, и поблагодарить его за желанную помощь.

Янаш вернулся наверх, чтобы уведомить Яблоновского, что его просила мечникова.

Молодой человек как раз немного отряхивался и потягивался, потому что переодеваться, по-видимому, не имел во что, а так как о своём красивом лице знал и помнил, в зеркальце Янашка он пригладил усики. Волосы на голове, хотя коротко постриженные, сам скрутил в косы, и когда снял шапку и всё лицо открылось, казался ещё более красивым. Янаш также имел молодость и редкое изящество, но не шёл в сравнение с паничем, молодость которого, хотя рыцарская, но без заботы, пробегала весело. Теперь зной, раны, тоска Корчака сделали парня почти невзрачным.

– Дуленба мне о вас рассказывал, – молвил Яблоновский, – но я надеялся найти вас в ложе, не на ногах, так как были тяжело ранены.

– Но не время лежать и болеть, – ответил весело Янаш. – Чувствую себя уставшим и ослабленным, впрочем, ничего серьёзного.

Разговаривая о последнем приключении, они вскоре спустились вниз. В зале застали уже пани Збоинскую и Ядзю, очень скромно убранных. Яблоновский смотрел на красивую девушку такими недоуменными глазами, что и она покраснела, и он смешался, приветствуя. Но он быстро пришёл в себя, так как, хотя был молодым, много света видел, совершал путешествия и нелегко что-нибудь могло отобрать уверенности в себя. Он был, что в те времена называлось, воспитанным кавалером и придворным фанцузского тона и манеры, как подобает окружению Марии Казимиры. Мечникова поняла сие сразу, а в Ядвизи он должен был вызвать, по крайней мере, изумление, по той причине, что ему подобных она ещё не видела. Молодёжь, которую она встречала в родительском доме, выглядела немного иначе.

Яблоновский был в таком хорошем настроении, словно уже побил татар и, казалось, вовсе о них не тревожится. Мечникова передала ему, какое письмо ей вчера подбросили и что выкупа дать не хотела.

– Весьма правильно! – отпарировал молодой каштеляниц. – Ежели хотят испробовать свои зубы на стенах, то их, верно, сломают; подождём, увидим, отважатся ли.

Говорил, а глазами красивый молодой человек преследовал Ядзю и всякий раз, как его взгляд, немного страстный, встречался с её очами, девушка обеспокоенно от него румянилась и опускала глаза.

– Дамы, вы показали себя как героини, говорил мне Дуленба, – воскликнул Яблоновский, – я ещё в жизни ни о чём подобном не слышал.

– Нас к этому вынудила необходимость, – сказала спокойно мечникова, – смерть или неволя заглядывали в глаза, отчаяние приказало спасаться, но наш защитник (она указала на Янаша), тот достоин наилучшей похвалы.

Корчак отошёл на шаг, словно устыдившись, Ядзя посмотрела на него и глаза её блеснули живей.

Подошедший ксендз Жудра принарядился в честь каштеляница в новую сутану, которая, как недавано вынутая из тюка, ещё носила на себе следы путешествия. Рассказ начался более общий. Янаш, не смея в него мешаться, потихоньку отходил к двери. В результате потери крови, ночной усталости или сопровождающих их волнений, как раз, когда собирался выйти, вдруг почуствовал шум в голове, в его глазах потемнело, он вытянул руки, пытаясь за что-нибудь схватиться – и упал без сознания на пол.

Мечникова вскрикнула, Ядзя подбежала, ломая руки, забыв обо всём, подбежал ксендз Жудра, позвали людей. Начали приводить в чувство бедного Янаша, который не быстро открыл глаза, с великим усилием дёрнулся, пристыженный, желая подняться, и повторно упал бессознательный. Поэтому Никита с Холобой взяли его под руки и вынесли наверх. Сразу побежала Ядзя, но взгляд матери её остановил, должна была остаться, ксендз Жудра поднялся присматривать за Янашком и принудил его отдохнуть пока не наберётся сил.

Каштеляниц же с великой любезностью принялся сразу осматривать замок и рекомендовать бдительность к обороне. Ядзя с заплаканными глазами не замечала уже даже как он преследовал её взглядами.

Так начался этот новый день, с лучшей надеждой. После вчерашней слякоти, хотя тучи остались, дождь прекратился и только ветер гнал облака, обещая, что к вечеру может проясниться.

О татарах совсем не было слышно, но тем не менее должны были сохранять бдительность, ибо можно было допустить, что они будут рассчитывать на утомление долгим ожиданием, которое всегда распрягает дисциплину и позволяет неожиданно напасть.

Каштеляниц, хотя выглядел на придворного, был настоящим солдатом ремесла, осторожным и внимательным. Он тут же пошёл разглядывать стены, посчитать людей, оружие и запасы и велел Никите повсюду его провести. Не было угла, в который бы он не заглянул, поэтому зашёл и в здание в первом дворе, где его приняла с поклоном Агафья. А так как тут было много пустых комнат, он выбрал себе несколько для отдыха, дабы не быть обузой Янашу.

Доршакова с радостью, что найдёт защитника, сама ему предложила отвести его, потому что боялась за себя, если бы одна с Горпиной должна была остаться. Тени Татьяны и мужа ходили за ней.

Так они развлекались до полудня, приводя всё в порядок, так как Яблоновский своих людей, знакомых со страной, наставил среди других для охраны по стенам.

Янаша тем временем снова охватила горячка, которой остерегался напрасно. Ксендз ему приказал оставаться в кровате. Мечникова сама пошла посмотреть, что с ним делается, но Ядзи не пустила уже под предлогом, что там может встретиться с Яблоновским.

Затосковали за обедом, который изысканным быть не мог, потому что многих вещей для него не хватало; прежде всего хлеба, который должны были заменить лепёшками из воды и муки. Печь его было негде и некому.

Когда около полудня снова появился каштеляниц на этот обед осаждённых, стол был уже накрыт, а мечникова, вздыхая, извинилась, что должна морить гостя голодом.

– Но что же мы предпримем далее? – отозвалась она, когда сели. – Татары не спешат и нас голодом взять могут, так как больших запасов мы не имеем. Я тут не нужна, рада бы ребёнка и себя отсюда вывести. Но как?

– Нет ничего лучше, – сказал каштеляниц, – замок, Бог даст, пришлось бы оставить горожанам: ничего тут такого особенно плохого произойти не может. Но теперь, когда саранча задвигалась и жадность её разбужена, хуже нападение на дороге, чем в замке, а кто же знает, не имеют ли здесь шпионов. Спешить, поэтому с возвращением нельзя – и если бы из замка пришлось убегать, побег нужно так выполнить, чтобы был прикрытым, как наивысшая тайна.

– Совет здоровый, – ответил ксендз Жудра, – ничего другого делать мы не имеем. Собираться потихоньку к возвращению и первую бурю переждать. Орду нужно знать, деятельная, но не прочная. Посмотрим, что будет.

– Вероятнее всего, даст Бог, ничего, – отозвалась тихо Ядзя. – А чем быстрее вырваться отсюда, тем лучше.

– У нас двое раненых людей и ради этих нужно задержаться с возвращением, – говорила мечникова.

– Пропитания и на неделю хватит, – сказал Яблоновский, – посему спокойно можно ждать, а потом я и мои люди сложимся в конвой даже до безопасного места.

Мечникова поклонилась; говорили о чём-то другом; обед окончился. Яблоновский пошёл по доброй воле проведать Янаша. Больной, хотя с сильной горячкой, был полностью в сознании и пытался не показывать по себе, что страдал. По более живому только говору, по взгляду и дыханию можно было понять, что не в обычном находится состоянии.

Каштеляниц с радостью, что нашёл ровесника и мог поговорить весело, присел у его ложа. Начал рассказывать свои дорожные приключения, пребывание на королевском дворе во Франции, изысканные фигли и забавы в Ярове и Жолкве и тоску свою по той жизни, от которой был оторван.

Он предпочёл бы сто крат пойти на Вену с гетманом и королём, но его железная воля Собеского направила сюда на пограничье. Из речи можно было догадаться, что бедный парень должен был чем-то нагрешить, за что ему покаяться приказали.

Янаш также первый раз в жизни видел вблизи юношу этого типа и лёгкости и свободы его мысли надивиться не мог. Иногда он им поражался, иногда он притягивал его, потому что в нём было столько же благородства, сколько пустоты.

Его только болезненно задело то, когда он очень тщательно начал расспрашивать о Ядзе и чрезвычайно расхваливать её красоту, которую признавал восхитительной.

– Правда, – сказал он, – что мои глаза в этой пустыне от чудесных лиц наших женщин отвыкли, что изголодались по женскому очарованию, но даже среди двора и самых красивых наших дам ещё бы панна мечниковна взяла превосходство.

На навязчивые вопросы Янаш едва отвечал, с великим уважением к своим дамам.

– Я не знаю почему, – отозвался Яблоновский, – панна мечниковна на меня производит больше впечатления очарованием невинности и простоты, чем наши придворные дамы, выученные искусственному щебетанию и манерам. Она в самом деле опасная, потому что в неё до безумия можно влюбиться.

– Но вы же её только раз видели, – забормотал Янаш грустно.

– Разве не знаете, ваша милость, что любовь обычно приходит не иначе, только с первого взгляда! – воскликнул Яблоновский. – Иная не много стоит.

Легкомысленная эта речь вынудила Янаша замолчать; она причиняла ему невыразимые страдания из-за любови к Ядзе, которую, казалось, в его убеждении оскорбляет. Каштеляниц же с человеком, которого принимал за дворового этих дам, не думал слишком взвешивать свои слова: говорил что ему пришло в голову. Ходил по комнатке, иногда заглядывая в зеркальце, напевая и постоянно возвращаясь к изучению отношений, собственности и положения мечника, о котором слышал и знал мало. Янаш, принуждённый отвечать, старался в самых ярких красках обрисовать дом и пана, пытаясь вдохновить к нему самое большое уважение.

Но придворный, который близко тёрся об сенаторов, слушал это довольно равнодушно и всё ему, видно, было мало, потому что тона своего не оставлял.

– Панна как малинка! – сказал он. – Как розочка! Une beaute accomplie! Incomparable![1]

Со своего пребывания в Париже каштеляниц примешивал много французишны. В данный момент она уже, как в письмах Яна III и иных панов, частью заменяла латынь для оснащения странной полчишны. По молчанию Янаша Яблоновский мог бы сделать вывод, что ему этот разговор, должно быть, неприятен – но не хотел об этом догадаться. Награждал это большой заботливостью о больном, которому из доброго сердца сам поправлял подушки, завязывал бинты и воды подавал. Гневаться на него было невозможно и, однако, Янаш чувствовал из-за него травму по причине Ядзи. Не удивлялся бы влюблённый – неприятна ему была придворная его болтовня и разбирание её прелестей, особенно, что каштеляниц о мечниковой не с большим уважением говорить себе позволял.

Так прошёл день до вечера.

Наконец, во мраке приступил Яблоновский к обязанностям объезда замка, и Янаш остался один. Он вздохнул свободней. Его глаза медленно закрывались ко сну; он был наедине с собой, чувствовал необходимость в отдыхе, когда дверь медленно подалась и на цыпочках вошла Ядзя.

Корчак в сумраке скорее почувствовал её, чем увидел, и вскочил с подушек.

– Панна Ядвига! – воскликнул он. – Королева! Пани! Что делаешь? Что скажет пани мечникова? Вы здесь!

Ядзя смешалась.

– Мама ничего не скажет, – сказала она, приближаясь, – а если отругает меня, снесу, я хотела видеть тебя своими глазами; грустно мне, я беспокойной была, выдержать не могла. Мы тебе стольким обязаны! Грех ли, что люблю тебя как брата, мой Янаш!

Корчак закрыл глаза.

Как ангельская песнь звучали ему эти слова.

– Панна Ядвига! Я слуга, я не стою. Пани мечникова гневаться будет не на вас, но на меня, потому что я подумал, что… что… забыл, кто есть я, а кто вы, панна Ядвига.

– Как это? Брат, сестра? Кто же иной?

– Пани – и – слуга, сирота.

Ядзя замолкла.

– Ты не добр ко мне.

– А! Панна Ядвига, жизнь мою возьми, буду счастлив, но не делай меня неблагодарным.

И повторил, как бы испуганный:

– Что скажет пани мечникова?

Не отвечая на эти слова, Ядзя приблизилась к нему, положила дрожащую руку ему на лоб, опалённый горячкой.

– Иду уже, – сказала она грустно, – будь спокоен, Янаш! Ты не добр ко мне. Но нет – не раскаиваюсь. Я ребёнок неосторожный и непослушный. Доброй ночи тебе – иду.

Янаш не слышал, он потерял сознание.

В час, когда ксендз Жудра, пришедши, нашёл его борящимся ещё со слабостью, его кровь бросилась из раны. Он должен был завязывать, приводить в сознание, будить. Дали потихоньку знать мечниковой и посадили женщину на страже.

Уже опускалась ночь и густой мрак падал на долину, когда испуганные люди услышали далёкий цокот конских копыт, доносившийся с другого конца оврага и над речкой были замечены чёрные муравьи, собирающиеся в кучки. С другой стороны также отряд бросился на городок. Из всех оврагов одновременно выходила дичь, словно по одному кивку, и с шумом бежала на замок.

Люд в нижнем дворе весь задвигался и со стен донеслись крики: «Татары! Орда! Татары!»

В этот отрезок времени Никита с гайдуками поджигали уже мост через ров, отделяющий замок от городка. Пламя вырвалось вверх и озарило все ворота, в окнах которых было видно множество голов, а с противоположной стороны толпа дичи, которая, добежав до наполовину разрушенного, горящего моста, остановилась как вкопанная. Была минута молчания, а потом со всех сторон начали кричать татары: «Аллах! Аллах…» и в крике их смешанных голосов ничего уже, кроме угрозы и фанатизма различить было нельзя.

В верхнем замке царило молчание.

Янаш хотел вскочить с кровати, крикнул: «Татары!..» и упал бесчувственный.

Том II

Все, кто был в замке, вскочили на ноги на отголосок: «Орда идёт! Орда!» Мечникова услышала шум голосов, отворила окно, дошли до неё те слова, но смелая женщина вместо того чтобы вернуться туда, где царила тревога, пошла туда, где всегда могла найти покой – к алтарю. Они с Ядзей опустились на колени в часовне на короткую молитву. Одна лампадка освещала её слабым светом, который дрожал на свешенной голове умирающего Христа. Потихоньку проговорили обе: «Кто в опеку…» и «Под Твою Защиту…»

Мечникова встала и, подкреплённая, вышла в первую комнату, размышляя, следует ли тут ждать какие-нибудь новости, или выйти к людям. Ей теперь казалось более правильным остаться, потому что больше бы там навредить, чем помочь могла. Таким образом, она стояла у окна, из которого можно было увидеть часть двора, стен и замка. Пылающий мост ещё красным заревом освещал околицы, на фоне её чёрные стены стояли грозные и мрачные. При блеске пожара видны были люди, бегущие отовсюду к стенам и башням, взбирающиеся на крыши, и Яблоновского, который со своими старался удержать порядок.

Сильнейший гул, стоны текли от нижнего замка, где схоронилась значительнейшая часть людей, испуг был великий и выражался рыданием и пением женщин, плачем детей, выкриками толпы.

Старый Авраам ходил в смертной рубашке и молился, иные его единоверцы тулились по углам.

Большая часть людей высыпала через ворота к горящему мосту, в некотором отдалении была видна кучка всадников и крутящиеся громады разрушительной дичи. Не смела она подбежать ближе, видно, боясь выстрелов. Некоторые, якобы для устрашения, выпускали из луков стрелы, которые падали на ворота и между людьми, но напрасно. Сухой мост горел частью наверху, частью обвалившись в ров, падал кусками, искры сыпались с дымом, пламя пригасало и вздымалось с новой яростью. Огонь перескакивал со столба на столб и шёл, уничтожая всю старую эту постройку.

Татары, довольно стремительно прибежав под замок, видно, не ожидали, что имели время подпалить мост или даже подготовиться к этому. Они думали, что доберутся до первых ворот без препятствия, подложат огонь и овладеют двором, заняв который, легко принудят к сдаче верхний замок. Пожар, который их приветствовал, вместе ошарашил и пробудил злость. Насколько можно было увидеть при зареве пожара, значительная часть сразу набросилась на беззащитный городок, в домах уже не было живой души. Самые смелые позакрывались в подземельях, ямах и выкопанных под домами пещерах. Дома стояли пустыми. Те, что имели свиней, ушли с ними в горы, спрятались в известных им пещерах. Поэтому не было, на ком выместить свою злость. Городок, сложенный из хат и лепных глиняных домов, с крышами, крытыми соломой и тростником, легко было поджечь. Была это первая месть за мост, который их задержал. Тут догасали головни, дымя и коптя, когда рядом по углам поселения вспыхнуло пламя. Люди, которые сбежали из домов, ответили огромным стоном. Эти бедные хаты были единственным их убежищем. Поднимались на стены, чтобы увидеть, откуда шло пламя и не удастся ли что-нибудь чудом спасти. Городок, расположенный в долине, виден был, как на ладони.

Слабый ещё дым пробивался из нескольких пожарищ, медленно добываясь густыми красными клубами из-под крыш. Среди рынка, заборов и в садах крутились кучки дичи, мародёрствуя, перетрясая убежища и ища тех, что могли в них схорониться. Иногда какой-нибудь болезненный стон и радостный крик долетали вместе. Пожар распространялся быстро, потому что татары помнили о том, чтобы подложить огонь со стороны ветра и иметь в помощь его стремительность, который нёс искры и головни на крыши. Ещё ширше, чем перед тем от моста, засветилась околица, даже ближайшие горы зарумянились заревами, которые облака, мчащиеся по небу, отражали как зеркала.

В ручье кровавый блеск делал его как бы текущим потоком крови. Теперь только можно было измерить всю опасность и татарские силы. Они заполонили всю долину, были разделены на разные кучки, которые беспокойно суетились. Несколько десятков их пускались под замок, останавливались, крича, как можно ближе у стен, потрясали луками, пускали стрелы в людей, показывающихся в зубцах стен, и бежали дальше, ища, где бы приступ был наиболее лёгким.

Тем временем каштеляниц, который из придворного вдруг стал солдатом, с запалом бросился на оборону. Заговорила кровь и рыцарские традиции, забыл о красивом лице, о наряде, обо всём. Бегал, разогревал и, смеясь, прибавлял духа. Так, посещая все углы, он наткнулся в углу на два выброшенных старых фальконета, нашёл и старую мортиру, не много стоящую, но могущую устрашить неприятеля. Со своими людьми, из которых один был, как говорил, кусочком пушкаря, занялся приведением в порядок Богом присланной артилерии. Один из фальконетов с давних времён, видно, был загвоздён, другой целый. Мортира также с бедой могла служить. Ядра в калибр нашлись, но какие-то каменные, старые… а если бы их не было, можно было бы стрелять картечью. С одной стороны ров замка охранял так, что достать до него было невозможно. Поэтому фальконеты втянули на одну из боковых стен, а по другую сторону поставили мортиру. Поскольку можно было бояться ночного подкрадывания, по углам разожгли огни, чтобы стеречь в темноте стены от лестниц и какой-нибудь тихой попытки, которую Доршак мог предпринять.

Татары, казалось, явно не покушались даже ночью и начали раскладывать в долине лагерь, разделённые на разные группы. Тут и там засветились их костры, а при них поспешно поставили шатры. Тут же, напротив моста, в небольшом отдалении, расположился, видно, Мурза-Шайтан, потому что там был самый большой шатёр, а перед ним развевался бунчук из конского хвоста, приделанного к палке.

При свете горящего города можно было видеть перед бунчуком три человеческие головы на пиках, воткнутых для устрашения. Это были головы горожан, которых вытащили из подземелий и перерезали. Толпа, которая стояла в воротах, с ужасом узнавала эти лица и головы и спорила о них. Жещины, плача, ломали руки, пожилые стояли в понуром молчании.

– Лучше ясырь! – говорили одни.

– Лучше смерть! – отвечали другие.

Некоторым казалось, что перед шатром Шайтана признавали Доршака, ходящего в татарской крымке на голове и наряде, какого ни ногайцы, ни Буджаки, ни Липки не носили.

Всю ночь, как казалось, нужно было провести в ожидании и бдительности, потому что, кто же мог предвидеть, какое предательство придумают и могут испробовать?

Люди также были неизмерно разогреты местью за убитых и готовы к отчаянной обороне. Опытный глаз тех, что видели татарские отряды, насчитал в этом татарском таборе тысячу, хотя в темноте разглядеть было трудно, но судили по обширности лагеря. Яблоновский едва на тысячу голов его рассчитал. Тех в замке, которые не могли и не умели обороняться, не было и ста, но стены и вода, крутой край и великое мужество. Знали также, что татары никогда долго не стоят в одном месте, а этот рой, собранный из разных разбросанных банд, быстро должен был прийти к нарушению порядка.

От горожан Яблоновский узнал, что Доршак, несомненно, рассчитывал на ночь, имея кого-то из своих в замке и готовя какую-то коварную неожиданность. Его жена, как только поднялся первый ропот, приказав собрать свои вещи, укрылась с Горпинкой в башне, под опекой мечниковой. Хотя только одно говорила девушка, что заметила Татьяну, верили, что она должна была спрятаться в замке и прибывала тут не напрасно. Люди собирали сухие крыши и куски дерева, раскалывая на щепы, чтобы огонь поддерживался на протяжении ночи для освещения ближайшей части замка.

Так пробежало время до полуночи.

Первая паника постепенно прошла, некоторые утомлённые ложились под возами, не заботясь уже, что с ними станет. Шум не спеша прекращался, тишина разошлась над пепелищем догорающего города и в замке; последние головни догосали… Долина полна была удушающего дыма, который влажный воздух прижимал к земле. Иногда отзывались часовые. Яблоновский не уходил со двора. Он был в своей стихии и красивое лицо его горело рыцарским огнём; он забыл обо всём, кроме боя, до которого был жаден.

Женщины, глядя на него издали из окон не могли удержаться от восхищения, а особенно мечникова находила его героем. Дочка солдата не могла нарадоваться юношей, который и рыцарские качества, и придворные манеры соединял в себе. В её глазах был это идеал, о каком мечтала, живого никогда не встретив в жизни. Страдала от того, что Бог ей не дал такого сына, а потихоньку вздыхала, может, что такого могла бы иметь зятя. Гораздо холодней смотрела на него Ядзя, но и ей он нравился. Грустно ей только было, что больной Янаш не мог стоять рядом с ним и сыграть непоследнюю роль. Видела перед собой каштелянца, но больше думала о том, которого не было…

Яблоновский, часто прохаживающийся по нижнему замку, увидев в окне женщин, поднял к ним свою красивую голову, приветствовал их, прибавил духа и завязал короткий разговор с мечниковой. Пани Збоинская не могла этого кавалера, такого храброго, сознательного и такого ловкого нахвалить.

Ядзя молчала, опёршись на руку. Сколько бы раз взгляд каштелянца не падал на неё, она опускала глаза и смотрела куда-нибудь в другое место.

С полуночи всё успокоилось. Пожар, который уничтожил местечко, вполне погас, а головни, оставшиеся от спалённого моста, дымили в овраг. В него сразу спустились, не освещая этой стороны замка. Теперь было почти темно. Достаточно глубокий ров, казалось, с этой стороны безопасен. Стражи стояли у ворот в некотором отдалении.

Никита, который здесь находился и имел чуткое ухо, казалось, услышал шелест с противоположной стороны оврага, потом в самой его глубине.

Темно уже было, он бросился на землю и подполз на самый край, где стояли два обгоревших столба. Он схватился за один из них и наклонился, прислушиваясь в глубине. Поначалу было тихо, он лежал неподвижно, через мгновение услышал говор и шёпот.

Отгадать было легко, что должны были не спеша подкрадываться, пользуясь темнотой, и что только Доршак, отлично знающий местность, мог туда вести людей. Как можно быстрей подполз Никита к воротам, тихо поговорил с несколькими своими людьми и все, побросав ружья, снова прижимаясь к земле, избегая наименьшего шелеста, приблизились к самому обрыву и легли рядом.

Спустя минуту они могли уже распознать, как кто-то пролезает через кусты и осторожно передвигается по воде, тихие призывы и шаги к берегу, который тщательно разглядывали.

Никита послал уведомить Яблоновского, но потребовал, чтобы не производили ни малейшего шума. Темнота не позволяла видеть, сколько Доршак мог иметь с собой людей. Казалось, что всё новые спускались с противоположного берега и залегали в овраге. Опытным ухом Никита измерил расстояние между собой и теми, которые прокладывали дорогу. Тихие их шёпоты приближались.

Яблоновский со своими людьми прибежал и приказал им ложиться на землю, и как первые… чтобы по данному знаку могли дать огонь. У ворот приготовили сухое дерево на отделку второго этажа, а каштеляниц, приказав уложить его пирамидально на толстой стене окна, облитое смолой, вдруг приказал поджечь. Взметнулось вверх ясное пламя, а свет, падая на часть оврага, открыл всю его стену, как бы устланную татарскими головами. Одни стояли на дне, другие в него спускались. Несколько десятков уже поднималось на верх. На знак от огня Никита и будущие с ним люди выстрелили из ружей в овраг. За ними подскочили люди каштелянца и выстрелили во второй раз.

Как в разрушенном муравейнике всё зашумело в глубине траншеи, поднялся дикий крик, которым татары привыкли пугать, равно, как стрелами. Те, что стояли на склоне, запускали стрелы… тем временем каштеляниц, сам как-то так нацелив фальконет, подпалил его. Послышался оглушительный взрыв. Клуб дыма на мгновение покрыл глубину оврага и татары с великой паникой начали утекать. Никита уже имел время зарядить ружья, выстрелили ещё раз по отступающим, а люди каштеляница вскоре повторили… В глубине было видно и слышно плескающихся в воде раненых и тела убитых. Ядро из фальконета удачно попало в самую гущу и смяло целую кучу. Непередаваемая тревога и злоба вместе объяли дичь, крики которой повторил разбуженный лагерь… Пламя в окне ворот гасло и снова опускалась темнота, как перед моментом кровавой сцены… Были слышны уходящие кучки, непонятный ропот и проклятия. В некотором отдалении это всё остановилось. В замке снова была тишина. Люди в нижнем дворе перепугались и, прижавшись друг к дружке, начинали успокаиваться. Яблоновский под страхом наказания приказывал молчать.

После этой неудачной экспедиции казалось, что ночь может пройти спокойно и что второй бояться нет нужды. Было ещё несколько часов до наступления дня. Яблоновский с триумфом вернулся в верхний замок и, заметив в окне мечникову с Ядзей, пошёл их успокоить.

Збоинская приветствовала его в дверях ясным лицом и словами благодарности.

– Мой каштеляниц, как же мы вам благодарны за вашу к нам преданность!

– Но это настоящее счастье – попасть на такую великолепную игру, какая у меня есть по милости пани мечниковой, – отозвался, смеясь, каштеляниц. – Двадцать лет нужно ждать, прежде чем что-нибудь подобное выпадет! Это настоящее удовольствие для молодого военного, как я. Татары хотели нас взять втихаря в темноте, подползши под ворота. Никита, пани, услышал их, подкрался и – правдой и Богом, ему принадлежит главная награда зато, что мы им дали науку. Не знаю, сколько пало, но должны много лежать, потому что фальконет хорошо дописал и люди послужили отлично. Словом, на сегодняшнюю ночь мы можем быть спокойны и пришёл просить вас, пани мечникова, чтобы изволили отдыхать смело.

– А! Меня вовсе ко сну не тянет, – вздохнула Збоинская.

– Но у панны Ядвиги, наверняка, прекрасные глазки слипаются?

Название её глаз прекрасными, казалось, возмутило Ядзю, которая сделала удивлённую и гордую минку.

– О! Мне вовсе спать не хочется, когда другие из-за нас будут бодрствовать, – сказала она спокойно, – скорей бы на башню пошла поглядеть куда-нибудь.

– К несчастью, не видно не зги, кроме тёмной, как ад, ночи, – сказал каштеляниц, немного приближаясь к Ядзи, которая постепенно отступала по мере того, как он к ней подходил.

Заметив это, Яблоновский остановился, покрутил усики, видно, не привык к такому суровому обхождению. Мать находила, что он Ядзи не нравится, потому что охотно помогла бы сближению, нежели припятствовала.

Велели принести вина, запас которого ещё был, нашёлся торуньский пряник и мечникова была рада, что гостя чем-то могла принять. Затем вошёл и ксендз Жудра, вытирая со лба пот.

– Что же Янаш? – спросила Ядзя, с видимым беспокойством, подходя.

– Ну, теперь уж ничего, – отвечал ксендз Жудра, – как-то мне удалось его успокоить. На первый услышанный крик он вскочил было, оделся и выбежал на лестницу, повязки с его ран упали, начала бежать кровь и я едва его смог, наполовину бессознательного, уложить в постель. На протяжении всего времени, когда продолжался шум, я насилу мог его удерживать, потому что вырывался как безумный, только когда утихло, я мог его силой вынудить остаться в постели, и он уснул, ослабленный. Божье наказанье с этой молодостью! – добавил священник.

Яблоновский рассмеялся.

– Всё-таки и она на свете на что-то пригодиться может! – воскликнул он, смотря на Ядзю.

Мечникова молчала, глаза дочери были уставлены на ксендза, она была бледная и взволнованная. Легко было понять, что если бы ей дозволили, побежала бы посмотреть, что там делается, но сейчас не могла о том думать. Суровый взгляд матери держал её прикованной.

– Молодость, – прибавил каштеляниц, – ещё и на то сдаётся, что там, где старик бы не выдержал, молодой выздоровеет. Исцелит молодость раны… хотя не все, – сказал он тише, с рыцаря переходя в улыбке на придворного. – Зато сердечные раны для нас более опасные.

Мечникова ответила ему улыбкой. Находила этот тон молодого человека du derniet galant. Ей это очень нравилось. Посмотрела на Ядзю: та стояла с опущенными глязами, казалось, ей не по вкусу в разговоре медицина сердца.

Матери казалось удивительным, что Яблоновский так мало впечатлентия производил на девушку.

Хотя время было не то, чтобы думать о чём-то другом, кроме настоящих проблем, она снова подумала, что Янаша следовало обязательно удалить. Она чувствовала, то эта братская любовь без ведома невинной Ядвизи должна была смениться в её сердце на совсем иную.

Каштеляниц пил вместе за здоровье мечниковой и панны Ядвиги, ища её глазами, когда рюмка чуть было не выпала из его руки.

В первом дворе, словно одним голосом и из одной груди зарычал дикий крик. В ту же минуту в окна башни ударило зарево света.

Яблоновский, не прощаясь, выбежал по лестнице. Люди внизу бегали, как ошалелые, показывая пальцами наверх, покачивая головами. Из нижнего замка по-прежнему доносились рычание и стон. Где-то вдали им отвечали татарские визги. Каштеляниц не мог понять, что произошло. Бежал через дворы, думая, что татары напали повторно из оврага, когда собственные люди задержали его, показывая на крышу кирпичного дома, в котором некогда жил Доршак, горящую в двух углах уже разгоревшимся пламенем. Откуда там на чердаках мог взяться огонь? Никто другой, кроме как рука предателя, подложить его не мог. Всех охватил ужас. Татарам легко было, пользуясь им и заревом, которое било вокруг, напасть с какой-нибудь стороны на замок. Яблоновский легко рассчитал размер опасности…

На пороге башни стояли Агафья и Горпинка, а девушка, ломая руки, плаксиво кричала:

– Татьяна! Татьяна!

В эти первые минуты всё зависело от удержания порядка, от разделения сил… Воды для спасения не было… ветер нёс всё растущее пламя на иные старые крыши, весь замок легко мог сгореть и развалинами засыпать всех… Кажется, что татарская дичь должна была это предвидеть и ждать только огонь, потому что над оврагом появилась толпа, которая сыпала стрелами и криками пыталась возбудить панику. Минута была на вид страшная, решительная. Поначалу все потеряли головы, спасение казалось невозможным, но затем нашлись более хладнокровные.

Никита кричал, что следовало разбирать крышу, дабы не дать распространиться огню. У людей в возах нашлись топоры, несколько лестниц было под стеной, горстка более смелых предложила себя для разборки крыши.

Никита, схватив топор, который ему подали, хотел дать пример и побежал в кирпичный дом, чтобы пытаться помочь изнутри. Выломали дверь, уже было полно дыма… На пороге лежало какое-то тело, преграждающее дорогу. Никита нагнулся и узнал задохнувшуюся от дыма Татьяну, которая ещё в конвульсивно сжатой руке держала трут и серные нити. Не пытаясь привести её в чувство, по телу её побежал далее, другие пошли за ним. Середина крыши, казалось, ещё не затронута огнём, но из-за густого дыма, который резал глаза, трудно было шагнуть дальше. Должны были вернуться к лестницам и, влезши по ним, рубить крышу.

Яблоновский, предоставив спасение от огня Никите, сам уже только следил, расставляя людей с ружьями, чтобы орда не воспользовалась паникой. Её было видно вокруг, стоящую в долине.

Пожар тем временем всё увеличивался, огромные снопы пламени, клонящиеся от ветра, бросались к ещё нетронутым крышам, которых было нечем облить и вовремя разобрать. В самом деле, людей из нижнего замка направили к огню, но старики, женщины, подростки мало чем могли помочь. Часть крыша рухнула на потолки… балки начинали гореть.

Мечникова с Ядвигой, обе бледные и встревоженные, спустились молча, ожидая, что пошлёт Бог. Затем с верхнего этажа услышали бегущего человека.

Сердце Ядзи забилось. Это был Янаш, который, накинув на себя бурку, летел на спасение. Девушка хотела его остановить, но он как безумный выскользнул из её рук и побежал на первый двор. Несколько шагов за ним сделала Ядзя, мать молча схватила её за руку и задержала.

У первого, которого встретил, Янаш вырвал из рук топор и бросился на лестницу. Он имел горячку и восстановил силы. Никита и он очутились на крыше здания и в пламени рубили всё подряд, горящие головни бросая во двор, где их могли гасить люди.

За ними пошли двое других. Крышу в центре перерубили, дабы прервать дорогу пламени. Толстая глиняная труба наверху не дала балкам разгореться. Втягивали вёдра с водой и поливали головни. Пожар уменьшался.

В нескольких местах зажжённые крыши сразу же смогли погасить. Никите и Янашу был обязан замок своим спасением… Татары везде видели бдительность и минутой тревоги воспользоваться не могли.

Когда последнюю горящую балку Янаш сбросил вниз, сам покачнулся, головой упал бы на горячие остатки стропил, если бы Никита его не подхватил. Корчак снова ослабел от усилия и весь истёк кровью. Более сильный, чем он, взял его дворовый на плечи и с помощью людей спустил его вниз по хилой лестнице. Тут его нашёл ксендз Жудра, который в молчании заломил руки.

– Этот парень будто бы смерти ищет! – воскликнул он. – Обошлось бы и без него.

– Прошу прощения, благодетель, – сказал Никита, – если бы не он и немного я, то мы все бы испеклись на жаркое татарам. Я только смотрел и удивлялся, как он рубил и откуда он брал эту силу. А эти балки, которые человек в спокойное время не поднял бы, бросал как солому.

Погасили остатки пожара, когда Янаша люди понесли наверх. На дороге стояла мечникова, приблизилась к нему, посмотрела на бледное лицо, заломила руки. Ядзя шла за ним аж до двери башни, но мать её отозвала, таким жалостливым голосом требуя остаться при ней, что должна была её послушать. Агафья, которая была также во дворе, хотя не очень сознательная, предложила себя для присмотра за больным. Был также ксендз Жудра и старая служанка мечниковой, так, что ему для опеке хватало людей.

Казалось, осада переносится на день, это беспокойство, наконец, исчезло и люди сидели, вытирая с лица пот.

* * *

После яркого зарева пожара снова наступил сумрак. Небо покрылось густой тучей, время было осеннее, неприятное и грустное.

Яблоновский, накрывшись плащом, обходил, зевая, стены и стражу. Ему и всем казалось, что до утра, по крайней мере, смогут передохнуть. Не пренебрегали, однако, осторожностью и часть людей бодрствовала. Неутомимый Никита, хотя с ранами, опалённый и усталый, по-прежнему занимался делами. От крика он был охрипшим и чувствовал в себе лихорадку, но лечился от неё, как был привыкшим, выпивая воду вёдрами и водку по рюмке, и не подпуская болезни. Временами отряхивался, когда по нему пробегала дрожь, и шёл к новой работе.

Пошёл осмотреться вокруг. Хоть с пруда ничего не угрожало, он медленно поднялся на башню с той стороны и, не доходя до вершины, через одну из старых стрельниц посмотрел на пруд. Шум ветра заглушал слабые голоса и шум, ему, однако, показалось, что необычный плеск доходит от воды. Пруд не был тут очень глубоким. Уставив в него глаза, Никита заметил на нём какие-то движущиеся фигурки, которых сразу распознать не мог; поэтому он взобрался выше на стену и с вершины начал приглядываться к воде. Хотя было темно, он распознал на ней плывущих в значительной численности татар. Доршак, несомненно, должен был ими руководить, зная, что эта часть замка, которую окружал пруд, была наиболее слабой и наименее охраняемой, и что отсюда неприятеля вовсе не ожидали. Это открытие поразило его как молния, побежал что есть силы к каштеляницу, потому что нельзя было тратить время, и следовало значительную часть сил перенести туда, где до сих пор их было меньше всего. Хотя с той стороны замок имел стены достаточно высокие, а гора была обрывистой, нельзя было ручаться, что Доршак не знал о каком-нибудь тайном выходе, которым хотел воспользоваться.

На пруду плывущие люди и кони занимали значительное пространство, а за ними могло пойти больше, надлежало спешить, пока бы не заняли замковый двор.

Яблоновский только что собирался идти наверх, когда Никита подбежал к нему и шепнул, что татары идут через пруд.

Не создавая паники, нужно было как можно быстрей укрепиться с этой стороны. Один фальконет и мортира были установлены с противоположной стороны, Яблоновский приказал мортиру сию минуту поднять на одну из башен и послал с тем Никиту, сам же побежал, беспокойный, убедиться собственным глазами, что вещь, о которой ему донесли, была возможна.

Из первой стрельницы, к которой приложил глаз, при сером сиянии рассвета он легко мог различить, что огромное пространство пруда занимали татары, плывя, по своему обычаю, со связанными пуками камыша и тростника, которые немного поднимали их над водой.

Они сохраняли строжайшее молчание, рассчитывая, несомненно, на то, что не будут замечены и повергнут в панику внезапным нападением. Никита раньше ещё рассказал, что, обходя замок тропинкой от пруда, с этой стороны заметил признаки двух проходов, которые одинаково могли привести как из замка так и в замок, но со двора нигде в них входа не нашли. Доршак мог знать дорогу и попасть внутрь, прежде чем они укрепились.

Послал Яблоновский втихаря за людьми, за камнями, которыми можно было поражать сверху, ибо этих приготовлений не было. На это обратили внимание и бдительность перешла на другую сторону, ту почитая наилучше обеспеченной.

Нельзя также было отозвать людей из оврага и оставить его незащищённым. Татары могли, с одной стороны поднимая тревогу, на другую броситься тем уверенней, как на покинутую. Из всех минут этой ночи беспокойства, эта казалась самой ужасной. Опасность со всех сторон была великой, а людей для отражения её мало. На небе всё заметней яснел дневной рассвет. Дым пожарищ лёг на долину, не давая хорошо видеть перемещений орды.

Первый раз каштеляниц почувствовал себя неуверенным, что предпринять, и засомневался в себе и судьбе замка. Но это продолжалось мгновение ока, он побежал в нижний двор и люд, разложенный там, послал на боковую стену, своих людей и мечниковой оставил только нескольких для руководства обороной, если бы татары и оттуда покусились, самых умелых забрал с собой на стену от пруда.

Мортиру уже с помощью столбов и досок втащили потихоньку на башню. И это не шло легко и, хотя пушкарь каштеляница управлял установкой, само место, усталость и ночь не скоро позволили докончить работу. Женщин были вынуждены использовать для ношения камней. Все котлы собрали для кипячения воды, чтобы иметь также кипяток в недостатке иного оружия.

Когда это происходило, первые татарские кони достигали уже берега под замком. Нападающие не считались с тем, что негде им будет поместиться, потому что крутая гора почти тонула в воде. Поэтому коней нужно было бросить и пешими как можно быстрей взбираться на гору, чтобы иным уступить место. Значительнейшая часть перешла на правую сторону замка, где берег от пруда был шире. Несмотря на приказы о молчании, был слышен ропот, и первые вылезшие на берег, не знали, что с собой делать, колебались, ждали, когда уже другие из пруда прижимали их к берегу. Этот сброд стоял густой кучей, всё более увеличивающейся. Можно было заметить кого-то, кто, казалось, командует и указывает. Но подъём на крутую скалу было нелёгким.

Расставленные на стенах люди с ружьями в стрельницах, которым приказали ждать команды, ждали только, скоро ли им дадут знак. Яблоновский цеплялся за стены, заглядывал, не очень зная, что начать и начинать ли.

Будь что будет, уже нечего было терять. Сам каштеляниц взял ружьё, прицелился в темноте в ту группу, в которой догадывался о командующим, и выстрелил. За его выстрелом отозвался весь ряд, а через мгновение пушкарь на счастливый жребий мортиру подпалил и послал ядро, которое упало в пруд.

Одновременно с громом выстрелов послышался крик дичи, неожиданно удивлённой. Через отверстия в стенах слабые руки толкали каменные глыбы и обломки, прямо падающие на головы наподающих. Свернулись татары, желая отступать, и было слышно много падающих в воду. Выпущенные из луков стрелы не могли нанести вред укрытым стенами. Несколько поражённых человек из орды скатилось вниз.

Казалось, что между ними началась ссора, и более значительная часть перебежала к правой стороне. Тут также катились на них камни. Группа людей, перешедшая с первого двора, разбирала здания, вынимала брусчатку, хватала, что было под рукой… Орда, которая ещё плыла, после выстрела из мортиры, поражённая, начала отступать назад, оставляя тех, что были под замком, одних. Дали повторно огня. Дичь не смела уже взбираться наверх, но облегала побережье, бессильно метаясь. День, который наступал, делал её положение всё более опасным. Мортиру зарядили заново, выстрелили ещё раз. Переполох увеличился, но с других сторон татары также опоясывали замчик, а именно, от рва, который, видимо, хотели пройти, чтобы достать до первых ворот. Те уже были, действительно, как-то перегорожены и обороняемы, но захватить их было легче, чем влезать на стену. Несколько человек с этажа стреляли по ползущим через овраг почти напрасно, численность их всё увеличивалась. Наконец, и те, которые появились из пруда и с противоположной стороны потеряли надежду влезть на стены незамеченными, теперь бежали правым берегом, чтобы занять ворота, не было возможности оборонить их. Яблоновский с ужасом, едва успокоившись насчёт одного участка, вбежал на верхний этаж первых ворот и тут же под ними увидел толпу татар; все силы теперь нужно было переносить сюда, где была самая блязкая опасность. Фальконет, вчера нацеленный на дальнюю перспективу, послужить тут не мог, потому что татары были у самых стоп ворот и били в них камнями, секирами, палками. Из окон начали стрелять и бросать кирпичи, мусор, брусчатку… и головни, оставшиеся от вчерашнего пожара.

Не много это, однако же, помогло, так как разъярённая обороной дичь по трупам павших напирала и теснилась к воротам, которые долго выдержать не могли. Яблоновский рассчитал уже, что защитить нижний замок не будет в состоянии. Ему казалось необходимостью ограничиться верхним. Он немедленно приказал перенести фальконеты на верхний замок, а кучке несчастных спрятаться за другими воротами. Между тем первые люди баррикадировались камнями, который носили из сгоревшего здания.

Угрожающая опасность удваивала силы. Плача и отчаиваясь, помогали все, даже дети. Возы, всякое имущество, старцы, женщины начали уже тесно занимать двор верхнего замка. Мечникова заметила это и поняла, что опасность усилилась. Она обняла дочку, они в молчании помолились и обе вышли, чтобы и свои руки предложить там, где их не хватало, а превыше всего мужественное сердце и неустрашимый ум. Жудра не говорил ни слова, поднимал, управлял, заряжал оружие, охранял и, чувствуя, что оборона теперь будет больше зависеть от вторых ворот, начал их осматривать.

Должны были приготовить камень для того чтобы их замуровать, потому что они легко могли быть подожжёнными. Нижний замок с каждой минутой становился всё более пустым, в нём остался только Яблоновский со своими стрелками и время от времени были слышны залпы стреляющих ружей, а за ними яростные крики.

Уже светало. Вся толпа татар обратилась на первые ворота, доверху заваленными камнями. Ещё стреляли, когда подложили великий огонь под них и сухое дерево начало гореть. Камни, которыми их привалили, загораживали ещё выход.

Яблоновский после последнего выстрела приказал людям отступать. Были вынуждены уйти. Легко было предвидеть, что, когда ворота перетлеют, вся куча камней обрушится на татар, но их не задержит. Каштеляниц со своими людьми добежал до вторых ворот, потому что с оглушительным грохотом та стена обвалилась, послышался крик, минута молчания и с новым криком дичь, как грязный поток с гор, влилась в первый пустой двор. Хотя понесли значительные потери, татары триумфовали: им казалось, что замок был уже взят.

Орда тут же разбежалась по двору и начала устремляться в верхний замок. Мы уже говорили, что вход в него был заслонён кирпичным зданием, в котором жили Доршаковы. Узкий проход отделял вторую стену от него. На этом здании ночью сгорела крыша, его стены немного прикрывали ворота, не допускали приблизиться татарам, но с верхушки их могли поражать стрелами находящихся во дворе людей, стиснутых так, что пройти между ними было трудно.

Едва Яблоновский добежал до стены и люди за ним спрятались в верхний замок, взялись замуровывать ворота иным способом, так, чтобы огонь не угрожал той поспешно воздвигнутой стене.

Каштеляниц был так измождён и унижен тем, что не смог защитить нижний замок, что упал в дверях, дёргая от отчаяния волоса.

Он не заметил даже мечниковой, которая стояла над ним, бледная, но спокойная и смирившаяся.

– Каштеляниц, – сказала она, легко ударяя его по плечо, – то, что случилось, злом не является, мы ограничены в теснейшем углу, но в нём обороняться нам гораздо легче и тут – Бог милостив – оборонимся.

Эти неожиданные слова взволновали Яблоновского, который встал на ноги с новым воодушевлением.

– Да, – воскликнул он, – и у меня есть надежда, но всё зависит от людей и от того, хватит ли им сил.

– Я приказала раздать людям еду, водку, воду, люди хорошо воодушевлены. Порох и пули есть ещё.

– Мы имеем их столько, сколько нужно, чтобы отстреливаться до вечера, а экономя – до завтра.

– Татары не останутся тут дольше, – сказала мечникова. – Я на это сильно надеюсь.

– А, следовательно, на стены! – крикнул Яблоновский, бросаясь к воротам.

Фальконет поставили как раз так, чтобы мог служить для обороны ворот.

Среди этого шума и суматохи, Янаш, которого положили в комнатке наверху, проснулся после подкрепляющего сна. Сидела на страже при нём Агафья, которую Ядзя потихоньку упросила, чтобы от него не отходила. Мысли её должны были быть где-то в другом месте, потому что каждый взрыв и крик вызывали в ней судорожную дрожь. Бегала к окнам, ломала руки, садилась снова при больном, всматривалась в него с состраданием, а потом снова начинала бегать по комнатке как безумная. Из окна видны были лица – всё, что делалось во дворе. Агафья упала на колени, заметив, что нижний замок был взят; лицо укрывала в ладонях. Потом добыла из запазухи нож, который никогда её не покидал, попробовала его лезвие и, немного успокоенная, заткнула его снова. Янаш после усилий на крыше, которые, казалось, отберут у него остаток сил, уснул каким-то тяжёлым бессчувственным сном так, что даже выстрелы и крики разбудить его не могли. Агафья, поглядывая на красивое побледневшее лицо его, несколько раз было усомнилась в его жизни и прикладывала руку к его лбу, придвигалась к нему, дабы убедиться, что дышит. Он спал крепко и спокойно и этот отдых, казалось, дивно его подкрепляет, потому что его лицо слегка зарумянилось, пока, в конце концов, он не проснулся, не поднялся своей силой; огляделся и, собрав мысли, спросил Доршакову, что делалось. Агафья не смела ему поведать о том, чему была свидетельницей. Покачала головой, раскрыла руки и молчала.

– Достаточно уже этого отдыха, – отозвался Янаш, – слышу, что сражаются. Татары здесь, нужно идти в помощь.

– Но вы не дойдёте до порога, – сказала Агафья.

– О нет! Чувствую, что мне лучше, раны затянулись, кровь не течёт. Не вылежу в кровате. Будь, пани, так милосердна, дай мне попить чего-нибудь, чтобы немного меня подкрепило. Я должен, должен идти, будь что будет.

Говоря это, Корчак заметил стоящую бутылочку и кубок, потянулся за ним, выпил, кивнул головой, прося Доршакову, чтобы вышла в соседнюю комнату. Не в состоянии ему сопротивляться, она послушалась. Янаш перекрестился и начал одеваться. Горячка вполне перестала как раз тогда, когда можно было ожидать её усиления. Он чувствовал себя более сильным. Собрал оружие, заткнул пистолет, припоясал саблю, затянул бинты на ранах… выпил ещё половину кубка, перекрестился снова и остановился у порога. Хотел открыть дверь, когда та подалась и послышался крик. Перед ним стояла Ядзя, бледная и дрожащая. Смотря на него залпаканными глазами, она подала ему ручку. Собой хотела заслонить выход.

– Панна Ядвига, – проговорил спокойно Янаш, – Господь Бог мне на то силы вернул, чтобы я их использовал в вашей обороне. Нечего тут жалеть, потому что мы все погибнем. Не говорил мне никто, но знаю, видел во сне – нижний замок взят!

– Ах! Да! Да! Татары напирают отовсюду, наши люди показывают чудеса, но час, два и всё кончится и – умирать нужно.

– Всё кончится, – воскликнул Янаш – но совсем иначе, чем панна мечниковна думает. Дай мне, пани, благословение… я должен идти.

Ядзя тревожно осмотрелась во все стороны. С шеи сняла быстро медальон с Богородицей и, поцеловав его, надела на него… Янаш опустился на колени, приложил к её руке губы и убежал.

Ослепил его блеск дня, оглушил шум. Напротив, на крыше сожжённого дома стояли уже кучей татары и сыпали стрелами. На противоположной стене Яблоновский со своими людьми отстреливался. Слышны были глухие удары в ворота.

Иногда отзывался фальконет. Люд из местечка носил камни и бросал их с боковых стен, которые также обложили татары. Горячая битва была с обеих сторон. С трудом люди друг с другом могли разговаривать – такой шум и крик неустанно вился в воздухе. Помогал ему сильный ветер, который очистил от туч небо. Солнце всходило кроваво и ярко. Дым ложился на долину, расстелавшись как полупрозрачный занавес.

Наверху у окна ксендз Жудра в стихаре, с крестом в руке, с бревиарием в другой, заканчивал утренние молитвы… Изображением Спасителя перекрестил мужественных защитников и начертил крест в воздухе, словно хотел разогнать нечистую силу. Стоящая за ним мечникова перебирала пальцами чётки, но на столе перед ней видно было заряженное оружие. Предвидели неминуемое, когда уже на самой башне придёться защищаться. Пани Збоинская велела с полов вырывать камни, внизу готовили кипяток в котлах. Ядзя входила в комнаты, когда пани мечникова увидела Янаша, который бежал к воротам, ведя за собой Никиту.

– Как это? – воскликнула она. – Янаш встал?

Никто ей не отвечал.

Отсюда видно было, как он стоял с ружьём, поднял его и выстрелил, потом начал расставлять людей и перебегать на иные места.

Яблоновский уже было снова утратил надежду и хладнокровие, ходил удручённый под стеной, ломая руки и подталкивая своих людей. Затем его в командовании заменил Янаш и обнял его. Со стены можно было увидеть татарские манёвры. Заняли они весь нижний замок, здание перед воротами и роем лезли из оврага. Часть их вязала лестницы, чтобы взобраться на стены, разделяющие два двора.

Но тут оборона была мужественная и усыпанный трупами узкий проход доказывал, что осаждённые не потеряли духа. Никита тайком поднялся наверх и больше поверг их камнями, чем другие стрелами.

Но число осаждающих было так велико, что в итоге взятие замка было неизбежным… потому что средства обороны должны были исчерпаться. Стреляли уже, экономя порох и пули. Камни, которые сбрасывали, могли, в конце концов, насыпать вал под стеной, который бы облегчил попадание в замок.

Во дворе плач и отчаяние были ужасны, женщины рыдали как при умерших, прижимали детей и заходили плачем. Старцы сидели как окаменелые и равнодушные… иные о стену головами бились, молясь и вместе проклиная.

Татарам удалось подложить под ворота огонь, несмотря на выстрелы, и клуб дыма уже медленно поднимался около них.

Янашу удалось так направить фальконет, что он смёл с крыши прилегающего здания часть татар. Ядро пробило подгоревший вчера потолок, и остаток дичи, стоящий на нём, завалился с треском и криком в глубь здания. Таким образом защитились от докучливых выстрелов, которые достигали до внутреннего помещения, а стена здания представляла собой заслону.

Во время, когда это происходило, осаждающая дичь издала мстительный и фанатичный крик, от которого все задражали.

Было это первое по-настоящему счастливое событие с утра. Люди мечниковой приветствовали его радостным окриком. Яблоновский, услышав это, побежал к Янашу, который уже снова заряжал фальконет.

Над окружающими холмами всходило солнце, ветер начинал затихать; сосредоточенная орда, казалось, рассчитывает, что делать, и ждёт приказа… когда показалось несколько всадников, выезжающих из леса. Они мотали руками и что-то кричали издалека. Крик этот, переданный из уст в уста дошёл аж до замка и после него наступила минута молчания. Толпа стояла как вкопанная.

Наконец всё, что жило в замке, начало высыпаться, прогоняя, давя, ловя арканами разбегающихся коней. Задержавшиеся как бы с тревогой начинали уходить, вбегая в овраг, который переполнился этим сбродом, а на противоположном берегу уже удирали из него иные и бежали к табунам и лагерю.

Нельзя было угадать, что произвело эту панику и внезапный побег. В замке все стояли словно поражённые этим чудом, не веря своим глазам… Никто не смел ещё двинуться с места. Яблоновский кричал, что это ловушка и что этому верить невозможно. Но в долине некоторые готовые группы уже мчались к оврагам. Там, где стоял шатёр Мурзы-Шайтана было видно наибольшее движение.

С верхнего этажа башни стоящая в окне Агафья заметила человека, которого с обнажённой головой, с завязанными назад руками вели на аркане, наброшенном на шею.

Нельзя было признать и догадаться ни по лицу, ни по одежде и, однако, глаза женщины прильнули к этой фигуре, в которой почувствовала Доршака. Она одна могла в ней видеть его и видела.

Татары посешно садились на коней, один только ждал, пока приведут к нему схваченного на аркан человека.

Эти двое мгновение стояли друг перед другом. Подбежал третий, как бы позванный… в его руке мелькнула сабля и голова стоящего покатилась на землю, тело зашаталось и упало. Татарин подбежал к голове, схватил её за волосы, поднял вверх и привязал к лошади. Все садились на коней, некоторые бежали уже к лесам, иные сбивались в кучки. Агафья смотрела, стоящая неподвижно, её лицо облилось кровью и побледнело как мрамор, глаза направила на татарина, который уносил голову, её безумный взор преследовал его, искал, терял в толпе и находил его снова… так шла за ним аж до подножия гор, аж до оврага, в котором исчез.

Из её груди вырвался вздох, рукой потёрла лоб, глаза устремились в ту точку, где, как чёрное пятно, лежало тело, в луже крови, смотрела теперь на него и взгляда от него оторвать не могла. Она стояла бессмысленной статуей… окаменелой. Но ни одна капелька слезы не вытекла из её глаз.

Когда татары, уходя, устремились в балки, из оврага напротив показалась белая хоругвь и глухо отозвались два котла. За ними ехало несколько десятков коней и следовала вооружённая пехота. Впереди в своей красной опонче, в мисиурке на голове, рука в бок, ехал полковник Дуленба. Он и его конница пустились сначала за убегающими татарами в погоню к горам, но достать их не могли.

Янаш, увидев хоругвь и услышав котлы, крикнул, обращаясь к пани мечниковой:

– Наши взяли верх! Наши горою!

Во всем замке этот крик отбился эхом. Люд, минуту назад наполовину мёртвый от страха, вскакивал на ноги, иные молились на коленях. Корчак приказал очистить заваленные камнем ворота. Агафья стояла ещё в окне.

К тому место, на котором лежало в крови тело, приблизился отряд Дуленбы. Хоругвь остановилась. Кругом окружили труп. Люди с коней смотрели на него… потом подошли пешие и кругом его окружили. Агафья вздрогнула, задвигалась и быстрым шагом вышла из комнаты. Не глядя перед собой, она пустилась по лестнице, пробиваясь через толпу, прошла двор. В воротах она взобралась на камни и спустилась с них к дверке. Потом её было видно выходящую из замка, пробирающуюся по оврагам и постоянно с глазами, уставленными в одну точку, идущую прямо к трупу… Казалось, какая-то сверхъествественная сила её притягивает и ведёт. Войска, идущие в замок, уступили ей дорогу – она не взглянула на них, не видела, наверно, что их обошла…

На расстоянии нескольких стай от трупа она остановилась, заломила опущенные руки и снова пошла, толкаясь, вперёд. На месте, утоптанном копытами татарских коней, лежало тело Доршака без головы. Кровь, частью впитавшаяся в землю, частью загустевшая, стала почти чёрной лужей. Руки у него были ещё связаны верёвкой… Агафья села напротив него, подпёрлась двумя руками, смотрела снова, словно хотела насытиться этим видом.

Впечатление этой первой минуты после освобождения от опасности, которая казалась неминуемой, от угрозы смерти, которую все имели перед глазами, сравнить, пожалуй, можно с пробуждением человека от сна и душащего кошмара, когда вдруг, открыв глаза, видит свет, видит синеву небес, слышит птиц, поющих утренние песни, когда могильный мрак, что угнетал его веки, развевается словно чудом.

В часовне зажгли свечи… ксендз Жудра привёл их перед Христов образ, восклицая: «На колени! На колени!» За ним втиснулись все. Впереди шла мечникова с дочкой. За ней каштеляниц, Янаш, Никита, гайдуки, люди каштеляница. А так как часовенка была щуплая, заполнили комнаты, сени и вторили песне, где кто стоял. Прошла она во двор и двор откликнулся благодарением.

Люди, которым было срочно на свои пепелища, высыпали уже из замка, устремляясь к местечку. Тем временем Дуленба, прибывший со спасением из оврага, приказал бить в котлы и играть на рогах, потому что иной военной музыки не было. С другой стороны оврага подбегающие люди приветствовали избавителей возгласами. Попасть в замок иначе было невозможно, как барахтаясь через овраг. Начали думать о том, чтобы положить мостики для прохода.

Дуленба, не много думая, бросив коня, не колебался зайти почти до колен в воду, дабы быстрей попасть в замок.

Богослужение было уже окончено и ксендз Жудра вышел ему навстречу.

Дуленба как раз вылезал из грязи.

– Приветствуй же нас, приветствуй, полковник! – воскликнул он. – В трудную пору прибыли, чтобы нам жизнь спасти. Нижний замок был уж взят, держались на верхнем Божьей опекой скорее, чем собственной силой. Несколько часов спустя нас бы уже не застал.

– А четвертью раньше, Бог свидетель, прибыть не мог, – сказал полковник, появлясь из оврага. – Прежде чем собрал мою распущенную силу, прежде чем собрал столько, дабы взять верх над этой саранчой, прошло довольно времени. Узнал от шпионов, что эта дичь сюда со всех сторон слилась. Лишь бы с кем схватиться было нельзя.

– Что мы тут испытали со вчерашнего вечера, язык человеческий не выговорит, – воскликнул ксендз Жудра. – Помогал нам каштеляниц Яблоновский и ему мы также отчасти обязаны, что так долго могли держаться. Никогда бы нападение таким упорным и просчитанным не было, если бы их не вёл Доршак.

– Это его последняя эспедиция.

– Умер? – спросил ксендз Жудра.

– Татарин его обезглавил, труп лежит в долине.

– Мстительная рука Божья! – вздохнул ксендз.

– А Доршакова? – спросил Дуленба.

– Говорили мне, что вот недавно из замка вышла.

– Куда?

– Не знаю.

Полковник как раз гонялся за татарами, когда она пересекала долину, чтобы достать до трупа; поэтому не встретил её и не знал о ней. Затем полковник, ведомый ксендзом Жудрой, пошёл в замок.

Тут, наверху, он застал всех собравшихся около стола, так как во время нападения никто в рот ничего не взял, теперь все умирали с голоду.

Его приняли возгласом. Дуленба стоял на пороге, снимая мисиурку со старым приветствием:

– Слава Ему…

– Вовеки! – ответила мечникова, приближаясь. – Вечная слава вовеки Тому, который делает чудеса и недостойных рукой своей всемогущей спасает!

Дуленба склонил голову.

– Немного припозднился, благодетельница, – начал он, вздыхая, – но это уж я ксендзу Жудре объяснил: невозможно было идти с маленькой горстью на эту саранчу, а людей я должен был собирать у границы. Минуты не потерял, а тут, я слышал, было горячо.

– Уже не имели никакой надежды спасения; только и было, что ждать смерти, – сказала мечникова.

Ксендз Жудра подошёл с рюмкой.

– Полковник, за ваше здоровье!

Каштеляниц, который вполне пришёл в себя и уже весело шутил, также подошёл к полковнику. Подали друг другу руки.

– Самой прекрасной минутой в моей жизни я обязан вам, – сказал он. – Если бы вы мне не сказали, я не прибыл бы сюда и не имел бы счастья быть к услугам пани мечниковой.

Он говорил о матери, а смотрел на дочку. Ядвизия, хотя искренне благодарная, не отплатила ему взглядом. Опустила глаза и, немного их поднимая, смотрела на Янаша, который стоял скромно в углу, немного опёршись о стену, потому что снова после пережитой опасности чувствовал, что сил ему не хватает.

Он бы ушёл, может, какое-то очарование его тут держало: не мог двинуться. Ядзя поглядела на него.

– Когда здесь все паны вместе, – прося садиться, начала пани Збоинская, – дайте мне совет, скажите, что делать мне? Я хотела бы эти места оставить, нуждаюсь в передышке, а сама ни к чему тут не пригожусь. Но как же выдвинуться отсюда? Безопасны ли дороги? Или…

– Пани мечникова позволит, – вставил каштеляниц, – чтобы я с моими людьми служил ей как страж и прикрытие. В той стороне, к Константинову, мы можем не бояться нападения. Достаточно будет десятка коней, а до первой станицы и полковник всё-таки добавит нам от себя людей.

– Сам, если нужно, служу, – отпарировал Дуленба.

– Но пусть люди отдохнут! – отозвался ксендз Жудра. – По крайней мере, несколько дней после этих нескольких десятков часов отдышатся, чтобы восстановить силы. Янаш раненый и уставший, Никита уже лёг, найдутся и иные.

– Но кто же поручится, что Доршак не приведёт их сюда снова? – спросила мечникова.

– За Доршака я ручаюсь, милостивая госпожа, – сказал Дуленба. – Сомневаюсь, чтобы его с того света отпустили те, которым legitime душа его принадлежит.

– Как это? – воскликнула мечникова. – Я ничего не знаю.

– Татары – люди быстрые на руку, – говорил Дуленба. – Он привёл их сюда, стянул, обещал, видно, значительную добычу и пленников. Не удалось. Быстрый суд, stante pede, аркан на шею, и, прежде чем отсюда отъехали, обезглавили его вон там в долине. Где вина там и кара. И эта Божья милость для нас всех, потому что избавились от негодяя, и жена его вздохнёт.

– Но татары!

Дуленба покачал голвой.

– Не придут, по крайней мере, не так скоро. Замок нужно бы укрепить, кажется.

– И кого же в нём оставить! Кому доверить! – спросила как бы сама себя мечникова.

Был момент молчания.

Янаш стоял с опущенными глазами, медленно поднялся и тихим голосом произнёс:

– Если пани мечникова прикажет, буду иметь силу, останусь в Гродке.

Ядзя вся задражала, сильно раскраснелась, грозно посмотрела на Янаша… он опустил глаза. Збоинская не отвечала ничего.

– Я бы за это голосовал, – прибавил Дуленба, – пан Корчак дал доказательства мужества и благоразумия. Для молодого тут место, а когда, Бог даст, его величество король вернётся, расправившись там с татарами, мы можем иметь с ними поединок, что называется! Поле для рисования не может быть лучше.

Мечниковна, которую преследовали глаза каштеляница, отступила, немного зарумянившаяся и неспокойная… Янаш медленно вышел и поплёлся на верх.

В своей комнатке он не нашёл уже Агафьи, но взамен её Никиту, который, постелив себе вязанку соломы, растянулся на ней на хорошо заслуженный отдых.

Увидев Янаша, он, правда, вскочил, но прибывший упросил его, чтобы ради него не поднимался.

– Это правда, – сказал Никита, – что кости болят страшно, – потому что мы эти несколько десятков часов не бездельничали. Только теперь человек чувствует, что его и ни одна балка помяла, и раны сводит, и руки болят. Я вам признаюсь, тяжёлое было дело – теперь, когда прошло, даже душа радуется, но всю жизнь будет что вспомнить и о чём говорить. И мне это ещё ничего, но что то будет с панычем?

– Как с тобой, мой Никита, ничего, – пройдёт, заживёт и забудется.

– Нет, не забудется, – промямлил дворовый. – Страшная это дичь, глаза как у котов блестят, зубы, а, а!

Никита закрыл глаза.

– Нужно бы как можно быстрей пани и панинку отсюда спасти, – прибавил он. – А что будет с замком, когда, я слышал, Доршака головы лишили.

– Может, я тут останусь.

Придворный вскочил.

– Это не может быть! Никогда на свете! Госпожа и господин любят вас как сына, панинка как брата, разве могли бы вас оставить в этой пустыне на добычу той дичи.

– Я солдат, – сказал Корчак, – воевать должен, а в Межейевицах бездействие.

Никита покачал головой. Дверь отворилась, вошла Агафья с распущенными волосам, как безумная. Остановилась на середине комнаты и огляделась.

– Похоронить его нужно! – сказала она.

Янаш и Никита слушали в молчании.

– Похоронить его должно! – прибавила она и повернулась к Никите.

Придворный подошёл, хоть вздыхая.

– Мы возьмём людей и принесём тело.

Агафья покачала головой и обратилась к дверям.

– Идите, – произнесла она, – я заплачу.

Отворила двери и, оглядываясь, вышла. Янаш, которого брало сострадание, встал также. Пошли за ней, а со двора взяли ещё двоих людей.

Из окна же увидев Агафью, спустился также Дуленба и присоединился к ним.

– Нужно взять ксендза, – отозвался он.

Женщина словно не слышала, не обернулась к нему; потом только покачала головой. Таким образом, шли дальше. Поскольку через овраги пробираться было трудно, Никита, увидев слева чёлн, который татары тут оставили, отвязал его и все в него сели. Агафья, постоянно задумчивая, смотрела на место, где лежало тело. Около трупа стояли голодные собаки из городка, она закрыла себе глаза.

Когда вышли на землю, она снова пошла прямо.

При виде людей собаки с лаем отбежали, но лужа крови была выпита и на шее несчастного были видны зубы голодных животных.

– Тут, – сказала кротко Агафья, садясь и указывая пальцем, – тут.

Люди, которые имели с собой лопаты, начали копать. Дуленба стоял, ничего уже не говоря и с сожалением смотря на женщину…

Яма быстро становилась всё более глубокой… Люди повскакивали в неё, как можно скорей выбрасывая землю. Всем было неприятно смотреть на Агафью, которая сухих глаз от тела оторвать не могла. Было видно, что исполняла обязанность, что хоронила болезненное прошлое – но страдала им ещё.

Когда могила была глубоко вырыта, она огляделась вокруг, словно ища саван, которого не было. Дуленба, который чувствовал её боль и понимал взгляд, сбросил бурку с плеч и подал её людям.

Обернули в неё тело, Агафья встала… приблизилась на край ямы. Труп, покрытый буркой, опускался в могилу, когда какой-то звон обратил внимание женщины. Один из них вложил руку под бурку, нащупал кошелёк и, отрезав его, медленно бросил под ноги женщины, которая его не подняла.

Опустили тело на дно… Агафья первая взяла обеими руками землю и бросила её на него. Потом села на прежнее место. Дуленба поднял кошелёк, видя, что никто о нём не думает. Начали засыпать могилу, каждый приложился к ней. Все молчали… Когда яму сравняли, людям казалось, что было достаточно, Агафья требовала, чтобы сыпали ещё, и бросила горсть денег из кармана.

Окружающие её смотрели друг на друга и на неё – она не двигалась. Курган уже был немаленький, Дуленба кивнул, чтобы перестали. Он взял за руку Агафью, как бы пробуждённую от сна.

– Где? Куда? – спросила она.

– Воротимся.

– К родителям! Да! Отвезёшь меня к матери! Туда! – она указала рукой.

– Куда захотите.

Она обернулась ещё раз на могилу, бросила взгляд кругом.

Дуленба испугался, слыша её вдруг дико смеющуюся, но через мгновение смех перестал.

– Да, кончилось, – сказала она.

Обернулась к могиле.

– И это уже не нужно, – отозвалась она, вынимая нож из запазухи, который вбила в свежую землю… Опустила голову, давая себя безразлично вести.

Все медленно шли за ней.

Страшное выражение её лица, чёрные распущенные волосы, впалые и блестящие глаза, странно стиснутые уста, нахмуренный лоб, повисшые руки, порванное платье пробуждали сострадание у смотрящих. В молчании отвели её в замок и отдали под надзор Горпинки.

* * *

Полк Дуленбы, а скорее, отряд пехоты и немного конницы, которыми он командовал, стоял лагерем под замком, окружённый прудом с одной стороны, с других – возами и частоколом, поспешно набитым. Мечникова чувствовала за собой долг накормить и напоить избавителей, а в замке всего не хватало. Должны были, поэтому просить Дуленбу, чтобы выслал несколько человек за необходимыми припасами, на которые пани Збоинская выделила значительную сумму. Кроме того, все ряды получили денежный подарок. Нужно было помочь людям из городка. Крутились возле всего, на башенке в зале полно было постоянно входящих и выходящих. Хозяйничала сама пани, частью также и дочка, помогали Янаш и Никита.

Каштеляниц же пользовался ловкостью, чтобы зарекомендоваться панне. Мать притворялась, что этого не видит, но, видимо, была рада. Ядзя, вынужденная принимать любезности, немного отвечая на них, далала это, показывая маленькое нетерпение. Она была ещё таким искренним и наивным ребёнком, что с чувствами своими для порядочности совсем таиться не умела.

Её холод, казалось, совсем Яблоновского не обескуражил; он был им задет, но тем сильнее старался его победить. Он рассказывал весёлые придворные приключения, забавлял, как умел, и иногда вызывал на уста улыбку.

Янаша в зале не было, потому что постоянно должен был за чем-то ходить, посылала его мечникова. Так прошло время до вечера. Смеркалось, а движение в замке не переставало, люди входили и выходили, те, что принимали участие в обороне, только теперь могли рассказать о ней удивительные вещи. Янаш как раз выбежал с каким-то посольством вниз, когда услышал за собой шаги. Ядзя шла за ним и громко звала его.

– Подожди, прошу.

Корчак остановился, желая её пропустить на лестницу, но она задержалась.

– Мне вас очень жаль! – воскликнула она. – Как вы могли подумать здесь остаться?

– Панна мечниковна, тут или в другом месте, однако нужно однажды оставить Межейевицы.

– Почему?

– Чтобы меня не выгнали!

– Что вам снится? Что с вами стало? – ломая руки, начала Ядзя. – Кто бы смел это учинить!

Янаш замолчал.

– Я это предчувствую, – проговорил он спустя мгновение.

– А я вам говорю, что не допущу, чтобы вы здесь остались. Упаду ещё к ногам матери.

– Сделаю, что мне прикажут, – отвечал Янаш, останавливаясь.

Глаза Ядзи искрились – она подала ему руку.

– Ты мой брат, помни! Не предай меня, ты нужен мне здесь. Прошу не думать о том и быть послушным.

Она быстро докончила, сжала его руку и вернулась наверх, Корчак потёр лоб, стиснул уста и пошёл к своим людям…

Когда стемнело, все не спеша начали расходиться. Каштеляниц попрощался с мечниковой, Дуленба тоже, а так как в строении, крыша которого была сгоревшей, внизу некоторые комнаты были не повреждёны рухнувшей крышей и меблировки в них было достаточно, оба удалились туда на ночлег. Агафья также заняла часть прежнего своего жилища.

Гости нашли тут ещё после бывшего хозяина табак и кальяны… а софы удобно служили постелью. Дуленба ходил задумчивый и гораздо упорней молчащий, чем когда бы то ни было, каштеляниц за то был разговорчив и весел, как никогда. Добрались, поэтому, хорошо.

– Полковник! – воскликнул, вытягиваясь с удовольствием, Яблоновский. – Я в ещё большем долгу перед тобой, чем ты думаешь, я обязан вечной благодарностью тебе.

Дуленба остановился.

– За что, за синяки?

– Но где же! Я влюбился! – крикнул Яблоновский. – Полковник, я переполнен чувствами! Девушка…

– Какая девушка? Где? – отпарировал Дуленба холодно.

– Мечниковна!

– Ребёнок.

– Красивый ребёнок! Восемнадцать лет. Диана. Говорю тебе, статуя. Красавица! Богиня! Чудо! Ангел! Нет слов! Ты видел глаза? Уста? Пожалуй, ты не обратил на неё внимания.

– Ну, я глядел на неё, – сказал Дуленба, – и не видится мне, чтобы это было что-то особенное, чем другие девушки! Когда бы ты видел ту женщину… ту… пани Доршакову, когда была молодая, красотка была, а сегодня, при этой могиле. Что это за фигура? Что за взгляд! Мурашки по мне бегали. Королева ещё сегодня! Королева!

Яблоновский рассмеялся, полковник возмутился.

– Со всевозможным респектом к вашей каштелянской милости, – отозвался он сухо, – вы не имеете вкуса!

– Но я её вижу, как она есть сегодня, в этом порванном платье, с распущенными волосами, а ты – как когда-то была.

– Но для меня, с респектом, мечниковна – ребёнок, и во всём.

– Потому что ты не знаешь, полковник! – отпарировал Яблоновский и начал живо:

– Ради Бога, хорошая семья, значительные имения, красивая панна, само Провидение её мне засватало, я готов жениться.

– Да! Да! Если пан каштелян и пани каштелянова, и вся семья позволят, а вдобавок, если мечник согласится.

– А тогда что? Мечник мог бы мне отказать? Мне? Яблоновскому?

– Ex ducibus Prussiae, – доложил Дуленба, кляняясь, – а ну, постепенно. С респектом, мечник дочку любит, единственный ребёнок, очень ему это льстить будет, когда на ней Яблоновский жениться, но – шляхтинка в панском доме! Незавидная судьба! Будут на неё всегда косо смотреть. Отец о том думать должен.

– Мать буду иметь за собой, я уже это вижу, – воскликнул каштеляниц, – добрая, милая женщина и hic mulier, когда захочет.

Дуленба покивал головой, встал напротив Яблоновского и сказал, вытянув свою длинную руку:

– С респектом, я желал бы сначала проверить склонность, потому что это, быть может, пламенный огонь, а что также панна на это скажет!

– Тут сук! – рассмеялся молодой. – Полковник, не хвалясь, где же легко найдёт она другого, что был бы лучше меня.

– А! С респектом! Что поведать на это изречение – de gusti-bus non est disputandum?

Яблоновский начал посвистывать, а Дуленба ходил большми шагами.

– Что ты сказал бы на то, если бы я на ней женился? – спросил он.

Яблоновский вскочил.

– На ком? Что, ваша милость?

– А ну, на вдове, это моя первая, то есть так, как первая любовь… почти первая, потому что несколько тех юношеских глупостей не в счёт.

– Но лысина и иней! – воскликнул каштеляниц.

– Под шлемом – это известная вещь, лысеется и седеется быстро, она также имеет степенные лета и я люблю её, ей-богу.

– А она вас, пане полковник? – спросил в отместку каштеляниц.

– Ну, не знаю, но нет ничего лучшего для труда, – сказал Дуленба. – Есть там где-то кусок земли, найдётся немного денег, пора бы уже стать паном bene merentium – и жилось бы.

Каштеляниц незначительно пожал плечами.

– Сук в том, что родители её в Каменце, а Каменец в руках татар и его сперва обязательно нужно отбить!

Он вздохнул.

– Я отвезти её к родителям, как желаю, не могу, – завершил Дуленба, – турки мне бы голову усекли как маковку, они знают меня и называют Мирза-Дилби, а кроме того, противные прибавки цепляют. Ну! Просто язычники.

Каштеляниц, который, казалось, совсем не слушал, что тот бормотал, вдруг вставил:

– Я готов отвести их, хотя бы за Константинов. В путешествии буду иметь возможность сблизиться, а кто знает, может, матери признаться в симпатии.

– Что внезапно, то от дьявола! – муркнул Дуленба. – Симпатия, симпатия, а она только вчера родилась.

– Пане полковник, ты не знаком с этими делами.

– Да, да, с респектом, лысый и сивый, чтобы я не имел опыта…

Они не могли понять друг друга.

В процессе разговора лежащий на софе каштеляниц наконец задремал, а Дуленба сел курить трубку, в широкой ладони прижимая лицо, и заснул… Трубка у него вывалилась, голова согнулась назад, он начал храпеть.

В соседней комнате были слышны тихие шаги, Агафья ходила по ней всю ночь.

На башне, когда все разошлись, и мечникова также, отправив молитвы, села отдыхать. Ядзя в уголке через тёмное окно глядела в чёрную ночь. Она была грустной, пару раз взгляд матери упал на неё.

– Ядзя! – воскликнула она. – Пора бы тебе пойти отдохнуть, бедное дитя. О чём же так задумалась? Пожалуй, о красивом каштелянце?

Девушка сорвалась молнией.

– А! – крикнула она. – Я? О нём?

– Всё-таки кавалер что называется! Галантный и мужественный, придворный и солдат, красивое имя, известное происхождение, а я бы, признаюсь, ничего большего не желала, как такого мужа для тебя.

– На это, матушка, достаточно будет времени. Вы сами мне говорили, что не рады бы молодую выгнать из дома, зачем?

Мечникова предотвратила дальнейшую речь объятием, но шепнула:

– Как это? Он не понравился тебе?

– Нет – слишком весёлый и такой навязчивый!

– Знаешь почему? Потому что ты ему понравилась! Очень! Вижу, как тебя преследует глазами. Не будь же к нему так сурова!

Ядзя собиралась заплакать. Мечникова помрачнела, сложила руки на груди, начала быстро ходить.

– Для тебя, дитя моё, вижу, трудный выбор. Уже не с сегодняшнего дня я замечаю, что для тебя, если не Янаш, то никто. Это плохо, очень плохо.

Ядзя подняла глаза.

– Янашек – хороший парень, не отрицаю, но сирота, бедняк и неотёсанный, я, по правде говоря, даже дрожу, как бы тебе голову не вскружил. Что же ты истосковалась по нему. Это плохо! Это в самом деле плохо!

Казалось, что именно эти слова отворили сердце Ядзи и что только в него теперь смотрела. Она сильно покраснела.

– Это братская привязанность, – продолжала дальше мечникова, – уж как-то мне не по вкусу. Пока были детьми – но сейчас!

Взгляд на дочку принудил мечникову к молчанию. Она слишком её любила, чтобы разочаровывать её, подумала в духе, что против этой привязанности следует использовать другие средства, поцеловала Ядзю и добросила:

– Иди спать. Не будем говорить об этом, иди спать.

Ядзя вышла, а пани Збоинская задумалась.

Потом она закрыла дверь от спальни и часовни и велела слуге позвать Янаша.

Живого темперамента, она не могла ничего догло в себе держать. Когда Янаш не спеша вошёл, она отошла с ним в противоположный угол комнаты.

– Ты напоминал мне, – сказала она, – что хотел бы в Гродке остаться?

Янаш зарумянился.

– Не желаю этого, но если будет необходимость и приказ.

– Да! Да! Есть необходимость, – начала мечникова. – Деньги на вербовку людей и укрепление замка доставлю. Так его оставить на милость Божью нельзя.

Янаш молчал.

– Ты молод, но дал доводы, что имеешь рассудительность и необходимое мужество. Почему бы тебе не остаться в замке?

– Когда пани прикажет.

Мечникова стала напротив и уставила в него глаза.

– С тобой я могу говорить открыто, потому что уверена, что ты в этом неповинен, – прибавила она. – Ядзя привязалась к тебе как сестра, а это уже не возраст для этих ребячеств. Чувство симпатии в её сердце всё-таки изменится, ты сам догадываешься, что так высоко достигнуть не можешь и думать…

Испуганный Янаш попятился.

– Но как бы я смел!

Мечникова схватила его за руку.

– Я тебя знаю, ты честный, добрый юноша, должен иметь разум за себя и за неё. Ты должен удалиться. Вот и теперь, Яблоновский, видимо, ей заинтересовался, это было бы благословение Божье! А она на тебя смотрит… за тобой летает!

– Пани благодетельница! – прервал Янаш. – Бог – свидетель души моей, я не имел грешной мысли.

Ударил себя в грудь.

– Нет, – воскликнул он вдруг, – нет, в Гродке я не могу остаться. Ответственность слишком велика; я головы для этого не имею. Если, ваша милость, меня отпустите, я хоть завтра найду, куда податься.

Он говорил это с таким волнением, что материнское сердце мечниковой задражало.

– Но не нужно опять так… так горячиться. Я тебе говорю, что долг матери обязывает – а ничего такого срочного нет. Мы подумаем.

– Прошу прощения, пани мечникова, – воскликнул Янаш, склоняясь к её коленям, – для меня срочно – это дело совести и чести, я прошу об освобождении.

Заколебалась пани Збоинская, схватилась за голову.

– Подожди, не рвись, с вами, молодыми, неизвестно как разговаривать, сейчас вас охватывает лихорадка.

Янаш действительно дрожал.

– Ты раненый, ставил жизнь за нас, а я должна была бы тебя удалить! Что бы люди подумали? Сжалься.

– Отошлите меня завтра к господину, поеду в сопровождении одного человека, там сражаются… Разойдётся весть об этом нападении, Бог там знает, что могут пану мечнику донести… вещь простая, отправьте меня с письмом.

Голос его дрожал и как бы сдавленное рыдание его прерывало.

– Но твои раны.

– Что там раны! Не болит у меня ничего! – вздохнул он.

И словно не хотел уже слышать никакого объяснения, добавил, прощаясь:

– Завтра буду готов в дорогу, только соизвольте письмо подготовить – я еду, я должен ехать.

Прежде чем мечникова придумала ответ, он вышел. Она долго стояла задумчивая, в глазах появились слёзы.

– Так будет лучше, так лучше. Гродек отдам в опеку Дуленбе, пусть едет. Что из глаз, то из ума. Ядзя погрустит и забудет.

Говоря это, пани мечникова припомнила себе хорунжего, который о ней старался, который был ей милым, по которому плакала и о котором… также забыла. В её глазах навернулись слёзы.

– Пусть едет, достаточно уже этого нелепого баламутства, довольно.

Она хотела сразу сесть и писать мечнику, но её глаза застилал какой-то туман. Потёрла их и встала, писание оставляя на завтра. Хотела отворить дверь спальни, что-то с ней стало, что не поддавалась. Медленно на неё нажимая, она заглянула за неё. У двери в одной рубашке и юбке, с руками, сложенными на груди, лежала бессознательная Ядзя.

Чуть свет разбуженный старой привычкой, пан полковник Дуленба встал с софы, на которой удобно выспался. Напротив него ещё спал крепким сном после дневных трудов каштеляниц. Не будя его, встал полковник, оделся и вышел. Комната и удушливый воздух ему не были по вкусу, он нуждался в том, чем дышать. Хотел также заглянуть в свой лагерь, потому что солдаты, которыми командовал, не отличались большой дисциплиной, требовали не только панского ока, но часто и руки.

Дуленба в этом краю, где всегда угрожала опасность, должен был держать солдат в строгости.

Выйдя за ворота, он сразу убедился, что не напрасно беспокоился: в лагере царил великий беспорядок.

Хорунждий кричал и не мог сдержать людей, которые друг с другом кусались. Как можно скорей по мосту, который положили, пошёл он к лагерю, издалека уже громовым гремя голосом и рукой угрожая мятежникам.

– Я вам дам! Проклятые бездельники! Я вам дам! Подождите-ка!

Затем он услышал за собой топот коня; обернулся. Ехал Янаш в сопровождении гайдука Голобы.

– О! Ты так рано! А куда? – спросил Дуленба.

– С письмами к пану мечнику, – сказал Янаш, останавливаясь. Дуленба поглядел на него.

– С респектом, – отозвался он, – но выглядишь, ваша милость, как с креста снятый, и выбераешься в такую дорогу? Бледный, раненый…

– Так кажется! Ничего со мной.

– Говоришь здоров, но я ведь имею глаза! – воскликнул Дуленба. – Некого пани мечниковой другого послать? Ты хотя бы вылечился.

– Не могу уже о том говорить, на коне сижу, но, мой полковник, – проговорил, наклоняясь к нему, Корчак, – ради Христовых ран, не позволяйте мечниковой вырваться отсюда без достойного прикрытия и конвоя, заклинаю вас.

– Зачем заклинать! – пожал плечами Дуленба. – Это само собой разумеется. Не о чем тревожиться. Если бы я пренебрёг, – шепнул, смеясь под усами, – то есть каштеляниц. Влюблённый как кот в панну мечниковну, опутанный, с респектом, молокосос, хоть каштеляниц. Тот её проводит хотя бы до Китая, господин благодетель, и не даст наверное подвергнуться никакой опасности.

Янаш покраснел как вишня – снял шапку, сжал руку Дуленбы и пустил коня рысью. Старик долго смотрел за ним, задумчивый, пока наконец не вернулся в лагерь, в котором к его прибытию уже немного утихло.

И этого дня достаточно было дел в замке. Все суетились. Никита только стоял хмурый, смотря в ту сторону, в которую уехал Янаш. Пожимал плечам и качал усами.

– Вырвался, – бормотал он, – срочно им было от него избавиться. Гм! Куда ещё побежит. Пусть бы ещё хотя бы два дня выдыхал эти неприятности, но это у них так, хотя бы и у мечниковой, человек за них бьётся, а милосердия над ним не имеют. И…

Он махнул рукой, не желая докончить фразы, так как хотел что-то нелепое сказать. Чувствовал это сам, поэтому предпочитал добровольно закрыть уста.

Тем временем, в замке мечникова одна пошла в залу и со вздохом осведомила ксендза Жудру, что Ядзя от страха и волнения немного приболела и что велела ей остаться в кровате. На лице матери были видимы печаль и страдания. Эта одна ночь больше её утомила, чем все предыдущие дни; молясь в часовне, она плакала.

Когда все вышли на завтрак, Дуленба удивился, не видя мечниковны, а каштеляниц испугался и тут же спросил о ней.

– Немного слаба, – отвечала мать, опуская глаза, – но это пройдёт. Что же странного? В эти дни мы пережили больше, чем слабые наши силы могут вынести. Я сама чувствовую себя нехорошо. Мы должны уже возвращаться домой.

Говоря это, она обратилась к Дуленбе:

– Мой полковник, – сказала она, – я к твоей милости прибегаю. Полагаю, что для обеих сторон это будет удобно. Хочу тебе Гродек сдать. Будешь иметь пристанище для людей, а мне эту лачугу сохранишь, даст Бог, до лучшего времени. С замка и с земли мы ничего не имели, из городка также. Чиншовники имеются, могло бы быть хозяйство. Если хочешь, займись этим. Что Бог даст, тем поделимся, так как никогда отсюда гроша не видели. Что нам дадите, то будет как найденное.

Дуленба аж встал. Ему пришло в голову, что и Агафья ему оставалась при этом хозяйстве.

– Но, благодетельница мечникова, – воскликнул он, – хоть перспектива для меня слишком улыбающаяся, не знаю, справлюсь ли, et haec facienda, et alia non omittenda. Я должен с совестью рассчитаться. Если плечи поднимут, я к вашим услугам.

– Э! Плечи сильные! – отпарировала мечникова. – Справитесь, на отделку замка оставлю сколько нужно, и на первую ферму. Прошу вас об этом.

– От души сердца, я бы сумел, – сказал Дуленба. – Но я вроде бы полковник над этими несчастными солдатами. Хорунждий и поручик с ними не справятся. С поста, на который меня Речь Посполитая поставила, дезертировать не могу.

– Но это отлично согласуется – имеете столицу, из неё будете делать экспедиции, имеете схоронение.

Дуленба подумал:

«И пани Доршакова под моей опекой!» – этого, однако, не сказал, поклонился.

– Пани позволит, возьму это ad deliberandum.

– А я уже как на Завишу на вас полагаюсь.

Каштеляниц ходил как не свой от двери к окну, от окна к камину и обратно, вздыхал. Разговор ему не шёл, хорошее настроение утратил. Вышел после завтрака, сел на ступени дома и просидел так до полудня. На обед Ядзя ещё не показалась. Яблоновский спросил о ней, мать что-то невразумительно ответила.

Лица у всех были мрачные.

Дуленба согласился взять Гродек под опеку. Мечникова хотела выехать как можно скорее, но и Ядзя была нездорова, и люди нуждались в отдыхе, и приготовления в дорогу были немалой вещью. Всё не клеилось и не шло.

Дуленба, который ни о чём не знал, вырвался после обеда с лишним вздохом:

– С надлежащим респектом, скажу вам, мечникова благодетельница, что отправление этого посла сегодняшним утром немного меня поразило. Не знаю, как он доедет, и не ручался бы, что где в дороге не ляжет. Мне даже его жаль было, бедняга.

Мечникова зарумянилась и смутилась.

– Верь мне, полковник, он сам хотел, – воскликнула она, – сам вырвался, я была против.

– Нужно ему было auctoritate запретить, потому что в такой дороге, в такую пору, с ранами, трудно выйти целым; а парень, каких мало.

Мечникова ответила вздохом.

– Что стало – то стало! – говорил Дуленба. – С респектом, я солдат и привыкший, но его не пустил бы.

На этом кончилось. В глазах мечниковой засветилась слеза, она любила его как сына, но дочку ещё больше. Вечером Ядзя не вышла и на следующее утро тоже. Каштеляниц на софе в своей комнате лежал и вздыхал. Дуленба, с респектом, с издевкой подшучивал. Этого же дня он пытался сложить почтение вдове Доршаковой и сделал старание о том через содействие Горпинки. Девушка бегала два раза, не в состоянии поговорить с пани, в конце концов Дуленба, не отвечая, вошел. Он застал Агафью ещё на полу ошеломлённую, сидящую на подушках, якобы с работой в руке. Взяла её, видно, по привычке, но игла, которой шила очень прилежно, не имела зацепленной нитки; большую часть стежков она делала в воздухе. Когда Дуленба вошёл, она обратила к нему глаза, смотрела долго и, казалось, не узнаёт его.

– Как вы поживаете? Пришёл узнать.

– Как я поживаю? На самом деле, не знаю, – ответила Агафья. – Правда, что ещё могила не поросла травой. А! Это полковник Дуленба!

– Да! Это я, – ответил полковник.

– Вы не знаете? Эти собаки? Они его откопать не могли?

– Никоим образом.

– Похоронили его без головы? Прошу тебя полковник, голову у татар можно выкупить? Правда? Плохой был человек! Но быть похороненным без головы!

– Не думайте уже о том, – сказал Дуленба.

– Рада бы, но не могу, стоит перед глазами. Одни трупы… Эта недостойная Татьяна задохнулась. Когда татары вбежали туда, пообрезали ей уши. Не знаю, похоронил ли её кто. Не годиться, чтобы собаки ели христианские тела.

– Всех похоронили, – прервал вдруг Дуленба, – я велел насыпать курганы и татар даже погрести. Ну, этого достаточно, поговорим о себе.

Агафья посмотрела на него и начала усердно шить, без нитки.

– Мне тут мечникова отдаёт Гродек для управления и опеки.

– А! А! Это хорошо! Я к родителям поеду.

– Но родители в Каменце…

– В Каменце.

– И турки там, – сказал Дуленба.

– А! Правда! Турки.

– Никто вас туду отвести не посмеет.

– И что же мне? Дать похоронить себя? – спросила она холодно.

– Моя пани, – отозвался Дуленба, приближаясь к ней, хотя она отходила, – вы останетесь в замке также под моей опекой, пока что-то не развяжется.

Агафья усмехнулась.

– Если бы не то, что Доршак вас доел при жизни и что нет смысла по нему плакать, не смел бы этого вам поведать так сразу после его смерти.

– Красивая смерть! Псы его ели! – пробормотала Агафья. – И похороненный без головы. Но что же мне хочешь поведать?

– Я бы на вас женился, видит Бог, – сказал неожиданно Дуленба.

Агафья начала смеяться.

– Я старая женщина, – проговорила она, – бедная, больная, оставь меня в покое.

– Но я тебя любил и люблю…

– Нет, нет, нет, достаточно я имела одного мужа! Достаточно! Достаточно!

Она содрогнулась.

– И он меня вроде бы любил, пока не женился, а потом бил меня цибухом и запирал в подземелье, хоть я была верна ему, как собака. Нет, не хочу.

– Но это был плохой человек! – воскликнул Дуленба.

– А кто же может перед свадьбой сказать, каким будет после свадьбы? О! Нет, нет! И потом, храни Боже от смерти, снова без головы!

Она говорила, словно наполовину безумная.

– Не буду настаивать, – кончил Дуленба, – но останься, пани… посмотрим… Если возвращение к родителям будет возможно… боль успокоится, вы меня лучше узнаете.

Агафья очень усердно шила, казалось, смотрит на платок и ничего не видет. Задумчиво покачала головой.

– Я старая женщина, – бормотала она, – не знаю, когда состарилась, потому что мне кажется, что вчера была молодой, но это как-то пришло. Пробудилась побитая; синяки, кровь и седина.

Говоря это, она руками схватилась за разбросанные длинные волосы и начала их разбирать.

– Я тебе покажу – у меня седые волосы, у меня могильные цветки. Кто же женится с седым волосами?

Потом, словно что-то себе припоминая, отпустила пряди и потянулась к Дуленбе, тихо шепча:

– Я забыла снять с него перстенёк, похоронили его с ним, как же я могу идти замуж во второй раз? Кто же знает? Собаки… может, собаки погрызли руки…

Она закачалась.

– Вы нуждаетесь в отдыхе.

– Да, в могиле! – прибавила она. – Раньше это трудно! Кто может спать! Только счастливые спят, а мы? Никогда. Меня сон мучает, я просыпаюсь как после розг: меня он во сне бьёт. Я спать не хочу. На яву его не вижу, во сне постоянно, не хочу спать. Нет!

Дуленбе сделалось неприятно.

– Время это успокоит и сотрёт.

– Конечно, конечно! – начиная снова шить, ответила Агафья.

Думая, что он ей навязчив, Дуленба встал: она подняла к нему глаза.

– Сядь, – сказала она, – поговорим, – мы – старые приятели. Вы всегда были добрым человеком и не били меня никогда цибухом. Даже раз, помню, привезли мне веночек васильков, я держала его в воде. Знаешь! До третьего дня опали!

Это воспоминание Дуленбу расчувствовало; взял её за руку и хотел поцеловать. Она слегка уколола его иглой.

– Оставь же в покое! Оставь! Это уже не руки; я раньше имела красивые и белые, а эти, это кожа да кости, и грязные – не для целования.

Она вздохнула. Якобы сшитый платок она положила на колени, начала его растягивать, слёзы падали на него.

– Вы ещё ничего не знаете. Ничего! Ничего! Какого я имела милого ребёнка! Это была доченька; глаза чёрные, большие, уста малюсенькие. Если бы вы видели эти пухлые ручки! Съесть хотела её поцелуями. Кормила её сама. Он пришёл пьяный, от слова к слову, начал меня бить. Меня охватил гнев, еду желчь отравила… и ребёнок умер.

Она закрыла глаза.

– Найду там, на другом свете, Марину, потому что есть ведь другой свет? Но его там не будет, ибо должен быть и третий свет.

Дуленба слушал и чувствовал, что временами у него собирались слёзы, опустил голову.

– Несчастная женщина! – сказал он в духе.

Словно забыв о ребёнке, Агафья вдруг спросила:

– Скажи же мне, когда могила зарастёт?

– Скоро, скоро, весной, – сказал полковник, – но не думай о том. – Если это нужно для вашего покоя, я прикажу её обложить дёрном.

– Да! Да! Обложить дёрном. Обманем время и сердце, скажем себе, что это уже очень старая могила. Но в ней перстенёк…

Дуленба снова встал… Агафья казалась ему какой-то более сознательной. Она позвала Горпинку, которая была в другой комнате.

– Принеси полковнику сорбет, воды, что хочет, кофе, пусть не уходит. Одной мне страшно… только цибуха нет! Нет! Мог бы меня им бить! Не могу переносить его вида.

– Помилосердствуй, пани! Кто же может поднять руку на женщину?

Агафья начала к нему присматриваться.

– Не веришь? – рассмеялась она. – Потому что жены не имел! Жёны бывают злые, а мужья бывают пьяные!

Должны были даже позвать полковника – так у вдовы засиделся; выходя, он с лица вытирал капли пота.

– Dulcia recordatio praeteritorum, – бормотал он. – Вот оно что!

* * *

На второй день вместе с матерью вышла Ядзя, бледная, с немного покрасневшими глазами, но спокойная. Каштеляниц очень заботливо её приветствовал, спрашивая о здоровье: она немного посмотрела на него, поблагодарила его тихо и ушла. Даже ксендз Жудра находил, что она почему-то очень изменилась, приписывая это впечатлениям, среди которых меньше чувствуется боли, но она приходит только после них, когда измерит опасность. Мечникова была постоянно сильно занята, поэтому не удивительно, что оставила Яблоновского и ксендза Жудру, а на хозяйстве вместо себя Ядзю. Каштеляниц пробовал с ней различными способами вести оживлённый разговор, а она была холодна, прерываема и церемонна. Различным тоном он пытался его начинать – не шёл ни с какого. Ядзя слушала отвлечённо, отвечала коротко, часто, казалось, не слышит и не понимает. Кто-нибудь другой впал бы в отчаяние, каштеляниц имел ту счастливую уверенность в себе, которая не даёт себя сломать; впрочем, достаточно ему было смотреть в прекрасные глаза Ядзи.

Он влюбился как юноша, который обязательно нуждается в любви, а так как избранный предмет действительно был потрясающим, любовь становилась импульсивной и неудержимой. Поэтому он навязчиво просиживал при мечниковне. Мать, проходя, могла это видеть. Не говорила, однако, нечего и, конечно, радовалась, что Ядзю это развлечёт, а кто же знает, чем это может кончится.

По какой-то случайности наткнулся Яблоновский на имя Корчака: лицо Ядзи оживилось, глаза заблестели, уста отворились.

– Как вам кажется? – спросила она. – Заедет ли Янаш в Межеевицы? А потом, а потом, сумеет ли достать до отца?

– Насколько я тут Янаша видел, – отпарировал каштеляниц, который не догадывался ни о каких особенных причинах, – мне сдаётся, что он везде справится.

– Но он был раненый! – вздохнула Ядзя.

– Молодость шибко лечит раны, особенно когда лелеять себя нет времени.

– Где он теперь может быть! – отозвалась задумчиво девушка.

– О! Что касается этого, отгадать трудно! – ответил, смеясь, каштеляниц.

– А мы когда выступим? – спросила Ядзя.

– Ну, этого не знаю, – сказал Яблоновский, – мне сдаётя, что послали за Сениутой, который должен присоединиться к нашему кортежу, а он, как местный и наилучше знающий, где обращаются татары, какие дороги безопасны, определит, когда следует ехать…

– А! Сениута! Тот, что нас сюда от Константинова проводил! – вздохнула Ядзя.

– Я бы рад, чтобы мы Сениуту ждали как можно дольше, – любезно добавил Яблоновский, – чтобы он нас тут держал как можно дольше, чтобы дорога была медленной, очень медленной.

– Это почему же? – спросила Ядзя.

– Потому что я дольше мог бы пользоваться милым обществом.

– Ксендза Жудры? – промямлила девушка.

Каштеляниц рассеялся.

– О! Я высоко его ценю, – кланяясь, говорил каштеляниц, – но, но, однако, ваше общество.

– Моё? – с удивлением говорила Ядзя. – Я прошу у вас прощения, но я вас не понимаю. Моё общество мало вас может развеселить. Я простой деревенский ребёнок, вы привыкли к двору.

– Но вы могли бы быть его украшением! – говорил каштеляниц.

– Пусть меня Бог убережёт от этого, – отозвалась Ядзя, – чтобы я когда-нибудь была вынуждена на нём выступать. Боюсь его и… предпочитаю эту жизнь, к которой привыкла.

В этой форме и не дольше бывали разговоры каштелянца с Ядзей, которая, казалось, терпит из послушания. Ксендз Жудра, как молчащий свидетель, ходил, задумчивый, по комнате, изредка заходил Дуленба, который стерёг Агафью, спокойно сидящую над странной своей работой, с иглой без нити; иногда присаживалась мечникова и тут же что-то себе припомнив, уходила.

С нетерпением ждали Сениуту. Дуленба, между тем, делил себя между лагерем и вдовой. Сразу на следующую ночь после погребения Доршака полковник напал на своеобразную мысль. Он достал в замке доски, велел из них сбить гроб и, выбрав людей, которые ничего не боялись, на рассвете раскопал могилу Доршака. У него был с собой саван и этот последний деревянный домик, поэтому велел без угрызения совести достать тело и, пользуясь перекладыванием его в гроб, осмотрел руки трупа и с пальца снял перстенёк. Он зафексировал потом убийство века, сам бросил на глаза землю, могилу приказал сделать большой, обложить её дёрном и прикрыть каменьями.

Отмыв этот перстенёк, Дуленба надел его на палец и поехал к Агафье. Застал её сидящей в том же самом месте, но старанием Горпинки немного приодетую и с причёсанными волосами.

Когда он вошёл и сел при ней, она спросила, не поросла ли уже могила?

– Я приказал обложить её дёрном и камнями сверху прикрыть, – сказал Дуленба. – За это старание судьба меня наградила, так как в том месте нашёл перстенёк.

– Гм? Перстенёк? Какой? – воскликнула Доршакова. Посмотрела на его руку, зарумянилась и вскрикнула.

– Это не может быть!

Дуленба показал кольцо ей вблизи, она покачала головой.

– Особенное событие. – И начала снова шить.

В этот день она была более спокойной, они говорили о прошлых временах.

Вечером приехал Сениута и прямо с коня пошёл к мечниковой. Когда о нём объявили, она побежала ему навстречу.

Он до колен поклонился шапкой, смеялся и покручивал усы.

– Ваш слуга, ясно пани, прибыл!

– Пане Сениута, что слышно? Мы можем ехать? Где татары? Не устроят на нас засады?

– Кто там в этом собачьем крае, с позволения, за что ручаться может! – сказал Сениута. – Я, как утром просыпаюсь, всегда благодарю Господа Бога, потому что голову на плечах нахожу. – И он замолчал, переступая с ноги на ногу.

– Впрочем, – добавил он, – я посылал шпионов. Татары голову сами себе усекли, не так страшны. У их мурзы Шайтана тут сына убили, не очень советует идти новой беды искать. Сброд сюда собрался, потянулся как на великую экспедицию, потому что их какими-то сокровищами ввели в заблуждение; теперь снова рассеялись в степи. Если бы даже вырвалась банда, то немногочисленная.

Решили тогда после совещания, что Дуленба стянет у границы отряд, заслоняя от нападения, а мечникова под конвоем каштелянца, Сениуты и нескольких десятков человек должна была выступить, пока в Константинове не остановится на отдых. Далее уже дороги были безопасны.

Запретили разглашать об отъезде из страха шпионажа, потому что парубков Доршака и некоторых людей из городка почитали за шпионов. Выезд должен был быть неожиданным. Тайно назначили ближайший день. Незаметно нагружали возы. Этим управлял Никита. Люди мечниковой очень радовались, так как им срочно хотелось домой. Сениута через два дня предсказывал погоду, необходимую для путешествия.

Наконец, после утренней мессы, на рассвете, быстро начали запрягать возы, седлать коней и готовиться к дороге. Сениута, как страж, выступал в авангарде, каштеляниц стоял у кареты со стороны Ядзи. Мечникова уже сидела, когда неожиданно заступила дорогу в чёрном платье пани Доршакова.

– Что я тут буду делать одна? – воскликнула она, заламывая руки.

– Полковник Дуленба остаётся! – отозвалась мечникова. – Он обещал мне опекать вас.

Агафья огляделась.

– А да! Этот Дуленба! – пожала она плечами. – Пусть будет Дуленба, а вас пусть Бог счастливо ведёт!

Она огляделась и подала полковнику руку.

– Мечникова меня вам отдаёт, она – пани, что делать? Нужно слушать.

Карета уже выкатилась из замка по заново сколоченному мосту, а за ним была видна стоящая в чёрной одежде Доршакова, которая смотрела как ошеломлённая то на отдаляющуюся кавалькаду, то на свеже насыпанную могилу. Ядзя обернулась несколько раз на замок, на околицу, которая ей некогда казалась такой красивой и весёлой, а теперь грустной. Она столько тут пережила и с таким разным чувством возвращалась домой. До её ушей доходило щебетание весёлого каштеляница, но она не могла его понять. Мечникова читала «Под Твою защиту».

Утро было уже холодным, но ещё прекрасным и ясным, кони – хорошо отдохнувшими. Таким образом, после того, как проехали овраги, когда каретка выбралась на более ровные дороги, двигались довольно быстро. Сениута скакал рысью и побуждал к поспешности, дабы как можно быстрей выехать из околицы, которую ещё считал опасной. Счастьем, страхи были напрасны и, кроме групп людей с возами и зерном, едущих на рынок, до Константинова не встретили почти никого. Яблоновский в первый день был в весёлом насторении и развлекался как мог, собой, разговором, конём, над которым шутил, и стрельбой по птицам, какие там появлялись.

Ядзя эту дорогу воспоминаний проделывала молча.

Яблоновскому дальше Константинова ехать было нельзя и не было необходимости.

Наконец на второй день поспешного путешествия показался доминиканский монастырь и замок, а каштеляниц при виде города тяжко вздохнул. Не воспользовался больше путешествием, но влюбился уже так, что решил за собственную руку мечниковой в ноги пасть и панну просить. Падал густой мрак, когда они остановились в местечке и заняли бывшую гостиницу, в которой Сениута спешился, чуствуя себя таким измотанным, что визит к брату отложил на следующий день.

Поскольку путушествие было чрезвычайно ускоренным и утомительным, а люди и кони голодными, скоро все, чувствуя себя в безопасности, разложились весёлым лагерем. Мечникова распорядилась об ужине и пригласила на него каштеляница. Люди чувствовали здесь себя как дома, прояснились лица, прошлое казалось сном. Говорили о нём весело. Каштеляниц был грустный и смущённый, за ужином говорил мало. Сразу после него Ядзя ушла в боковушки, ксендз Жудра потянулся в противоположную, к Сениуте, Яблоновский остался один на один с мечниковой. Была она к нему так по-матерински ласкова, что придала ему смелости. Поэтому, поборовшись с собой какое-то время, каштеляниц подошёл к ней якобы с прощанием. Мечникова приготовилась памяткой отблагодарить за его опеку и из того сокровища взятую саблю, украшенную агатами, велела принести.

Поэтому, когда начал прощаться, она первая нежно его поблагодарила и добавила:

– Не откажи мне, каштеляниц, я знаю, что тебе всего хватает и что в доме всего имеешь вдоволь, но я от имени мужа должна просить, чтобы ты принял маленький сувенир от меня.

И тогда открыла лежащую на скамье богатую позолоченную саблю.

Каштеляниц покраснел, целуя её руку.

– Пани мечникова благодетельница… если кто и должен благодарить, так это я вас; по вашей милости я пережил в замке самые прекрасные дни, а когда они кончаться, мне будет грустно по ним и сердце будет вырываться за вами. А! Наказывай меня, пани, как хочешь, за мою смелость. Правда, что я молод, правда, что над собой не властен, что завишу от родителей, но моим сердцем я один только обладаю, а его, видит Бог, отдал всё пане мечниковне, и на веке.

Говоря это и целуя руку мечниковой, он опустился перед ней на колени.

– Под вашу опеку отдаюсь! – воскликнул он.

Пани Збоинская зарумянилась и, кладя палец на усту, подняла его с земли.

– Встань, пане каштеляниц, ради Бога, встань, прошу.

От волнения она не могла говорить.

– Если ваше чувство к нашей дочке постоянное и настоящее, – сказала она наконец, – если Ядзя будет вам благоволить, ежели каштелянство позволит, я от сердца благословлю.

– Ничего не знаю, – с запалом начал Яблоновский, – кроме того, что я люблю панну мечниковну от всего сердца и что был бы самым счастливым, если бы её за sociam vitae мог взять. О том стараться, к этому стремиться не перестану, а в вас хочу иметь моего защитника и о вашей милости умоляю.

После такого начала дела мечникова немного от радости поплакала, вытерла слёзы и, сев на стул, а перед собой посадив каштеляница, начала с ним более продолжительную беседу о его семье. Та ей достаточно была известна из общественного отголоска; что-то ближе о ней хотела узнать.

Будучи в том расположении, Яблоновский признался во всех своих тревогах и надеждах, клянясь, что, если бы какие препятствия появились, предпочитает ждать лет двадцать, чем вырвать надежду на счастье.

Запал, с каким он говорил, безмерно охватил мать, которая обещала всяческую опеку и посильную помощь. После чего каштеляниц, поцеловав её руку, просил ещё, как о милости, чтобы мог увидеть мечниковну и хотя бы минуту с ней поговорить.

Удовлетворяя его просьбу, пошла пани Збоинская в боковушку за дочкой и вместе с ней сразу вернулась в первую комнату. У Ядзи было хмурое личико и грустный взгляд, а когда каштеляниц резко к ней подошёл, не могла удержаться от отступления на несколько шагов.

Мечникова имела что-то для распоряжения, поэтому каштеляниц и Ядзя остались одни в углу обширной комнаты.

Кавалер начал говорить, как ему неприятно и грустно оставлять такое милое личико, по которому должен чувствовать вечную тоску. Спокойным голосом поблагодарила мечниковна за все для них предпринятые труды, заверяя, что останется ему благодарна. Поклоном она хотела этот разговор быстро закончить, но Яблоновский приблизился и придворными комплиментами и горячими словами начал взывать к памяти и милосердному сердцу.

Панинка сильно краснела.

– У меня есть надежда, что, когда война закончится и я буду свободным, Бог даст, вспомню, приеду в Межейевицы. Как же меня примет панна Ядвига?

– Как можно более гостеприимно мы будем стараться принять каштеляница у нас и с благородным сердцем.

Он посмотрел, вздохнул, но взгляд упал на опущенные веки, а вздох развеялся не услышанным.

Ядзя поклонилась второй раз, желая окончить разговор.

Каштеляниц напрасно старался его растянуть, она развернулась и быстро ушла.

К нему пришла мечникова.

– Я не имею милости у панны Ядвиги, – сказал он, вздыхая.

– Ребёнок робкий, несмелый… это придёт поздней, имейте терпение, я над ней работать буду.

Каштеляниц поцеловал ещё руку мечниковой, а так как время было позднее, он должен был уже попрощаться. Потом он велел подать вина, пригласив двор и товарищей по путешествию, Сениуту и ксендза Жудру, и как-то великая грусть, какую имел на сердце, немного исчезла и притупилась.

На следуюущее утро каштеляницу нужно было возвращаться и, хотя охотно бы ещё здержался, должен был рад не рад двинуться.

Уставшие кони и люди требовали отдыха хотя бы на один день. На благодарение Богу за чудесное спасение послала мечникова прекрасный дар в монастырь, прося назавтра о благодарственной службе. Ксендз Жудра написал письмо к ксендзу приору Заяцу, а Никита понёс его до наступления дня к доминиканцам.

Как раз выбирались на мессу, когда долго ожидаемый с возвращением Никита, притащился из монастыря, но такой мрачный и подавленный, точно его там какое несчастье встретило.

Он остановился в воротах со сложенными руками и, казалось, раздумывает, что предпринять. Наконец он повернулся к ксендзу Жудре и отвёл его в сторону.

– Что ты мне оттуда принёс, что так собираешься, как чайка за море? – спросил капеллан.

– Беда, беда, – сказал Никита, – уж я предпочёл бы ничего не говорить.

– Что там?

– Ведь наш Янаш без надежды на жизнь лежит у доминиканцев и уже, я слышал, его к смерти приготовили. Впустили меня в инфирмерию, где он лежит, я не узнал его и если бы мне не сказали, кто знает, мог бы его распознать. Отправли его на погибель… едва дотащился туда и как упал, так уже не встал. Пришла какая-то злая горячка, хотя всякие средства спасения были, но слишком поздно! Такого человека погубить! Боже мой!

И Никита заплакал.

Начался тогда спор, говорить или нет.

Беспокоить напрасно мечникову, казалось, не было необходимости, когда уже никакого спасения не было. Они шептались так потихоньку, когда дверь, у которой они стояли, отворилась и с заломанными руками выбежала из них заплаканная Ядзя.

Она бросилась к Никите.

– Ты видел его?

Придворный смешался, видя, что был подслушанным, не знал, как ответить. Ядзя вскрикнула и побежала как бессознательная к матери. Мечникова как раз выбиралась с чётками и книжкой в костёл, когда, увидев дочку в таком состоянии, не зная, что могло случиться, догадываясь о чём-то жестоком, подбежала к ней, встревоженная.

– Что с тобой, Ядзя! Ради Бога!

– Мама! Он умирает, – воскликнула она, в отчаянии заламывая руки и падая на колени, – он умирает.

– Кто?

– Янаш!

Мечникова стояла ошеломлённая, когда вбежал ксендз Жудра, а за ним Никита. Всё открылось.

Встревоженная пани Збоинская приказала немедленно запрягать, закрыла, однако, сперва дверь и, оставшись наедине с дочкой, пыталась её утешить.

– Весьма прекрасна любовь ближнего и братская любовь к сироте, – сказала она потом, немного суровей, – но пусть Ядзя не забывает, что люди не привыкли к такой приязни, плохо её видят и плохо объясняют. Чужой человек, на милость Божью!

– Как это – чужой, матушка? – прервала Ядзя. – Мы вместе воспитывались, я привязалась к нему и не могу не плакать, когда из-за нас и по нашей причине умирает.

Мечникова, сама сильно смешанная, сразу прервала разговор, вытерла глаза Ядзи, бросила ей вуаль на лицо и велела подавать калебку. Всю дорогу ехали молча, мать слушала рыдания дочери и делала вид, что не знает о них. Карета подъехала прямо к костёлу, когда звонили на торжественную заутреню, таким образом, они сразу вышли, опустились на колени, а ксендз Заяц уже из ризницы подходил к алтарю с ассистенцией. В течении всего времени богослужения у Ядзи голова была опущена на лавку и она плакала.

Самая горькая минута подошла, пожелала пани Збоинская увидеть больного, а дочь оставить, чтобы избавить её от болезненного впечатления, но Ядзя решительно сопротивлялась, начала целовать ей руки, хотела упасть в ноги, и мечникова, боясь людских глаз, поддерживая мир, была вынуждена взять её с собой.

Янаш лежал в отдельной келье при инфирмерии. Была она маленькая, с одним окном, с простым тапчаном и столиком в головах его. Брат послушник сидел при больном, читая молитвы. Неописуемо грустное зрелище поразило их. Пожелтевший, исхудавший, с закрытыми веками, с открытыми устами, с забинтованной головой, Янаш лежал наполовину уже умерший. На столике стояла погасшая громница. Несколькими часами ранее его готовили к смерти, хотя чуть-чуть был в сознании. На обнажённой груди были видны шрамы от татарских стрел и медальон Ядзи. Мечникова и Ядзя остановились на пороге, но девушка, взволнованная, забыла обо всём, вырвалась, припала к ложу, встала на колени и холодную свесившуюся руку больного взяла в горячие ладони.

Умирающий вздрогнул, задвигалась голова, прикрылись уста, медленно поднялись, казалось, отяжелевшие веки.

Тихим голосом, словно призывала его вернуться к жизни, Ядзя шепнула:

– Янаш! Янаш!

Этот голос, едва слышимый среди монастырской тишины, дошёл до уха больного, Янаш задвигался снова, но голова, чуть немного приподнявшись над подушкой, упала на неё и веки обратно замкнулись. Мечникова не смела уже отрывать дочку от него.

– Янаш! – громче позвала Ядзя, почти приказывающе.

Больной открыл глаза, повёл бледным взглядом; побледневшие глаза задержались, остановились на лице Ядзи и, казалось, черпая из неё силу к жизни, отворялись всё больше. В них засветился какой-то блеск, словно от излучения, отражённого от глаз Ядзи. Она чувствовала его холодную руку в своих ладонях. Голова поднималась, двигалась, сон, казалось, рассеивается. Больной поглядел вокруг, не веря себе. Через мгновение, словно утомлённый, закрыл веки, упал снова и тяжёлый вздох вырвался из его груди.

– Янаш! – уже громко позвала Ядзя.

Губы больного задвигались.

– Кто меня зовёт?

– Я! Сестра! – воскликнула Ядзя. – Ты должен жить, ты обязан жить, я не хочу, чтобы ты умирал!

Последний её выкрик был полон боли и мольбы.

Мечникова стояла бессильная; по её лицу текли слёзы, хотела было отозвать дочку, чувствовала себя прикованной к земле, смотрела как на чудо на эти призывы к жизни, текущие от сердца и довершающие чудо на её глазах.

Корчак вскочил и сел, весь задражал. Открылись большие глаза, рукой потёр лицо, смотрел и узнавал мечникову, Ядзю, но не мог мыслью охватить порванной нити жизни.

– Янаш, ты будешь жить! – громко начала Ядзя. – Ты должен жить, ты не умрёшь!

Больной заёрзал, словно сопротивлялся приказу, словно ему от порога смерти тяжело было возвращаться к жизни, но сознание, сила, дыхание оживляли уже того, кто был почти трупом мгновение назад.

Мечникова подошла в свою очередь.

– Мы с тобой, Янаш, – сказала она, – не оставим тебя. Бог милостив, силы вернутся. У тебя есть опека, ты не один. Мы с тобой.

Пришедший в себя долго молчал.

– Гродек… Монастырь… Убили татары… не знаю, забыл, – отозвался он, – нужно ли жить? Не могу… нет сил встать, но буду послушным. Пани прикажет ехать? Я еду, за край света. Никита… коня… Где я?

Ядзя, видя его состояние, начала успокаивать мягким голосом.

– Отдохни, мы будем присматривать за тобой, не поедешь один, с нами, но нужно выздороветь, нужно жить.

– Нужно жить, – повторил, вздыхая, больной.

Не мог, однако, долго держаться и хотя рукой упирался о стену, упал на подушки. Брат-аптекарь, который минуту назад стоял на пороге и смотрел эту сцену, теперь не спеша вошёл, неся напиток, который сначала приправил.

– Бог милостив, чудо – кризис! Нужно ему дать пить, – сказал он и подал ему кубок.

Ядзя взяла его из рук ксендза и приблизила к больному. Нагнулась над ним и шепнула:

– Янаш, нужно это выпить.

Послушный, он вытянул дрожащую руку, ища кубок, но Ядзя сама приложила ему чашу к опухшим губам.

– Пей, – сказала она, – и пусть этот напиток даст тебе жизнь.

Янаш отворил глаза, уставил их в неё с непередаваемым восхищением и начал пить, и выпил до дна. Тогда его глаза закрылись. Ядзя отошла.

– Теперь нужно ему дать заснуть, – шепнул монах, – а я останусь теперь при нём. Бог милостив – у меня есть надежда.

Мечникова этим воспользовалась, чтобы схватить Ядзю и оттащить её от ложа. Она дала себя забрать, ничего не говоря, только с порога ещё раз посмотрела на засыпающего. Он, как бы почувствовал этот взгляд, открыл глаза, мягко улыбнулся и закрыл их.

В коридоре стоял ксензд приор Заяц, который смиренно запрашивал мечникову к себе на отдых. Она, может, отказала бы, желая отдохнуть свободней в гостинице, но Ядзя еле держалась на ногах; ей было нужно прийти в себя. Часть жизни отдала ему.

Никита остался при больном.

От приора узнали подробности болезни Янаша, который едва дотащился с горячком до городка и залёг в гостинице. В разговоре ксендз Заяц бросил слово:

– Памятна Янова победа…

– Какая? – подхватила мечникова, ёрзая на стуле.

– А, стало быть, вельможная пани благодетельница, вы до сих пор ничего не знаете? – воскликнул ксендз Ян. – И я буду так счастлив, что вас первым об этом уведомлю! Дошла до нас через львовскую границу радостная новость, что король наш Ян, едва прибыв под Вену, venit, vidit, vicit! Бесчисчисленную силу турок, которая осаждала Вену, разбил на голову и рассеил; неимоверные сокровища достались в наши руки. Взята руками детей наших великая хоругвь пророка. Бог дал нам триумф в защите Евангелия.

Из всех грудей вырвался крик, благодарственно сложили руки.

– Может ли это быть? – восклицала пани Збоинская.

– Это несомненная вешь, потому что к её величеству королеве прибыл гонец с письмом, которое король написал в палатке визиря… По всей стране бегают гонцы, все костёлы оглашаются благодарственной песней святому Амброзию; все тешатся и радуются, что нам было дано сокрушить эту мощь и нашей кровью крест Христа от поругания защитить.

Радость и воодушевление оживили всех и если бы не болезнь Янаша, мечникова побежела бы как можно быстрей к дому, чтобы узнть чего-то больше, подробней о муже, который был под боком короля.

На обратном пути мечникова была тронута вдовойне: полученной новостью и зрелищем, какое имела перед очами. Ядзя мрачная, заплаканая, молчащая, ехала, словно стядысь этого момента воодушевления у ложа больного. Мысль матери с ужасом возвращалась к этим минутам. Она почувствовала всю силу привязанности, какая проявлялась в этот решительный момент; тревожилась за будущее.

Ядзя, чуть вернувшись в гостиницу, побежала, почти престыженная, в свою боковушку и там упала на ложе, молясь и плача. Она боялась показать слёзы перед матерью.

Прежде чем наступил вечер, два раза имели новость из монастыря. Прибыл от брата Сениута и донёс, что больной проснулся и довольно долго разговаривал с Никитой, что чувствовал себя, видимо, лучше. Потом прибыл сам Никита с более весёлым лицом, объявляя также, что «паныч» теперь даже, под вечер чувствовал себя гораздо более сильным и как бы из могилы встал, так как с миром уже было попрощался навеки. Собрав для больного, что ему могло быть потребным, он выбрался к нему на ночь и собирался уже уходить, когда Ядзя тайком выбежала и шепнула ему, чтобы передал ещё привет Янашу от неё. В знак она дала ему, не зная что дать, платочек, который сняла с шеи. Никита расчувствовался, поцеловал ей руку, платок как можно заботливей спрятал и как можно быстрее удалился.

На следующее утро Сениута, проведав брата, сел на коня, дабы вернуться домой. Мечникова была неуверена, что с предпринять. Вчерашний день сделал её хмурой и задумчивой; хотела ехать и колебалась, и не смела, совсем с Ядзей не говоря ни о Янаше, ни о дальнейшей поездке. Видимо, избегала этого предмета.

* * *

Через три дня Янаш уже мог встать и самостоятельно пройтись по келье, был, однако, слабый и изменившийся до неузнаваемости. Казался значительно старше. Тяжёлая болезнь и беспокойство забрали молодость с собой. Никита сильно настаивал, чтобы Янаш, сев в карету вместе с ксендзом Жудрой, ехал в Межейевицы, где один воздух должен оздоровить. Дорога не была страшной, потому что от Старого Константинова они могли не так уж спешить, щадить уставших коней и людей. Брат аптекарь, правда, не советовал выставляться на осенний воздух, мечникова молчала, Янаш тоже.

Ядзя два раза была с матерью у больного, но, почти престыженная тем, что первый раз показала себя так неосмотрительно, была теперь более холодной и на вид равнодушной.

Спустя несколько дней потом Янаш чувствовал себя настолько сильным, что сам начал готовиться к дороге. Назначили время отъезда, один день ещё давая на отдых; наконец, после мессы по случаю отъезда, Корчак, поблагодарив отцов за их гостеприимство, собрался в местечко, где уже в готовности стояли кареты и люди. По правде говоря, он не мог ещё долго идти своей силось, не задыхаясь, но с каждым днём и часом было ему лучше. Теперь спешила неспокойная мечникова. Ежедневно приходили вести о венской нужде, а о муже спросить было не у кого. Осень была довольно сухая и ясная, поэтому и волынские дороги были не испорчены. На каждом ночлеге встречали проезжающую шляхту, которая рассказывала новые чудеса о погроме турок. Ядвизию тем развлекали, как Каменец и Подолье из рук их были вырваны; другие о суровой мести объявляли. Все, однако, согласились с тем, что одержанная победа была великой гордостью в глазах Европы и могла заново поднять славу рыцарства… О нескольких погибших под Веной уже знали, о нескольких раненых из храбрейших командирах и особах, оставшихся при короле; только о мечнике было глухо.

Ксендз Жудра повторял, что это как раз было наилучшем, что никаких новостей не имели.

Мечникова вздыхала и молилась. Так двигаясь дальше и всё ближе приближаясь к знакомым околицам, на ночлеге в Подлясье удачно наткнулись на соседа. Был им старый пан хорунжий бельский, друг мечника, фермер и великий законовед, человек добрый и известный, но ворчун и зануда, добытчик, неустанно обеспокоенный своими фольварками и делами. Хорунжий имел чрезвычайную охоту покупать земли и имущество, покупал что только мог, часто без денег, выкручиваясь по-разному, не всегда выходя счастливо, а на старые годы набрал проблем на голову огромное количество. А так как те имения были очень разбросаны, хорунжий постоянно был в дороге от одного к другому, ни за одним, видимо, уследить не в состоянии. Встретили его как раз переезжающего из Люблинского в Подляское, где закупил огромные территории болот и песков, которые ему ничего не давали. Ехал поглядеть, не сможет ли сжечь торф и перегнать его в дёготь.

Ксендз Жудра первым его увидел и узнал. Хорунжий оторвался от дорожного бигоса, за которым как раз сидел, и начал его обнимать.

– Значит, возвращаетесь? Целые! Слава Наивысшему! Уж об остальных не спрашиваю, – воскликнул он. – До нас тут какие-то страшные и глупые вести доходили.

– О, действительно, мы пережили суровые перепетии, – отозвался ксендз Жудра, – но Бог сохранил и порадовал нас vicroria, вести о которой до нас в дороге дошли. Но о мечнике до сих пор ничего не знаем.

Хорунжий почему-то закашлял, поправил ремень, потёр чуприн у.

– Не слышал ничего, – сказал он коротко, но глазми так странно повёл по ксендзу, как бы солгал, к чему не был привыкший.

– У вас нет писем? – спросил он.

– Может, в доме ждут.

Хорунжий смолчал, просил на бигос, ксендз отказался, начались рассказы. Потом старик потёр усы и собрался идти на поклон к мечниковой, но сперва поспешил что-то шепнуть людям.

Была организована беседа с пани мечниковой: об общих делах, de publicis, о соседстве, о Межейевицах. Хорунжий ручался, что почти ничего не знает, потому что постоянно на колёсах. Однако, казалось, что он как-то кусает себя за язык. Посидев какое-то время, он попрощался с соседкой и с ксендзом Жудрой пошёл в другую комнату.

Он казался капеллану каким-то странным: говорил, прерывался, начинал заново, не заканчивал – смотрел ксендзу в глаза, казалось, размышлял. Наконец он взял его под руку.

– Ксендз, – сказал он, – тут нечего наматывать хлопок. Не хочу быть послом плохих вестей, может, это есть несомненная вещь, но – чтобы мечникова insperate не доведалась – говорят, что мечник под Веной ранен. Получил пулю и то в ногу. Нога – как у Ахиллеса, так и у нас – самая опасная вещь.

Ксендз Жудра встрепенулся и заломил руки.

– Могут быть байки, – прибавил хорунжий, – но хочу, чтобы вы знали о том, дабы вас это не поразило вдруг.

Обеспокоенный капеллан молчал.

Лошади хорунжего были готовы, сел он, поэтому, и сразу тронулся в путь. Ксендз Жудра побежал к Янашу, который в дороге не только не ослаб, но чувствовал значительно лучше. Ксендз не мог удержать при себе несчастливой новости – поверил её Корчаку. Янаш как молнией был поражён. Он любил мечника как отца, почитал выше всяких слов – ослабленный, он не мог удержаться от слёз. Быстро, однако, вытерев слёзы, объявил ксендзу Жудре, что, если новость подтвердиться, он незамедлительно поедет к мечнику, хотя бы его на другом конце света искать было нужно. Перед последним ночлегом, который выпал за три мили от Межейевиц и откуда люди вперёд должны были быть высланы, и Янаш выбирался с ними, нагнал их знакомый подкоморий бжеский, Броховецкий, дальний родственник мечника, человек средних лет, большой болтун, славный оратор, галантный с дамами, которые его лет десять высмеивали. Ксендз Жудра хотел поймать его, дабы предостеречь, что мечникова ни о чём не знает, когда подкоморий подбежал к колебки и сразу начал с соболезнований.

– Пани мечникова благодетельница! Что за счастливая встреча! – воскликнул он с восхищением, уставляя в неё глаза, потому что был её великим поклонником. – Я вижу, что вас эта весть к дому гонит возвращаться, но ничего такого страшного, нет ничего страшного, а я её геройскою нахожу.

Мечникова побледнела, вытянулась.

– Говори, умоляю! Что же случилось? Я ни о чём не знаю!

Подкоморий сразу остолбенел и замолчал, но сворачивать уже было поздно. Ударил ладонью по устам.

– Вот я дал маху! – крикнул он. – Вот те на! Ничего нет! Люди болтают, якобы мечник был ранен: нет ничего определённого. Байка это, должно быть, когда пани благодетельница ничего не знает.

Мечникова заплакала, Ядзя вскрикнула, прибежали люди, Буховецкий стоял как вкопанный.

– Проклятый язык! – бормотал он. – Свербило мне плести! А это Божье наказание! Значит, никогда от этого не отучусь!

– Откуда вы это знаете? Подкоморий, милостивый государь, говори! – воскликнула мечникова.

– Бубнят все, плетут, ничего не знаю.

– Что же говорят? Смилуйся, что говорят? Какая рана?

– Якобы выстрел в ногу, но это ничего – нога… Что же нога?

– Он всегда на ноги и так жаловался, – проговорила мечникова. – О, мой Боже!

Упали тогда неожиданные проблемы на несчастную женщину. О ночёвке не было речи. Дороги, известные хорошо, позволяли ехать ночью, а ближе к утру ещё светит луна. Приказали попасть в местечко, расспрашивая Буховецкого, который постоянно жаловался на свою долгоязычность. Ксендз Жудра не признался, что о том уже знал от хорунжего. Замешательством, которое произошло по этой причине, воспользовался только Янаш, потому что в первый раз на пороге он мог приблизиться к Ядзе, в первый раз с той минуты, для него памятной, в доминиканской келье, когда голос Ядзи его заново вызвал к жизни.

– Я уже знал об этом несчастье, – сказал он, – мы услышали о нём первый раз от пана хорунжего; я спешил домой, чтобы сразу завтра выбраться в дорогу. Никакая сила задержать меня не может; я должен быть при моём благодетеле.

– Езжай! – ответила коротко Ядзя. – Почему же я не могу! Бедный отец…

– Бог даст, что это не будет так страшно, как сейчас может показаться… люди говорят…

– А, – ответила Ядзя, – я мало жила, но уже научилась тому, что всегда правда есть более страшной, чем людские предчувствия! С какой же радостью выбиралась я в эту дорогу! Какая срочность была у матушки! Кто же из нас отгадывал, что там ждало… и что вы нам спасёте жизнь, пожертвуя своей!

– Панна мечниковна, – сказал взволнованный Янаш, – вам я тоже обязан моей. Я умер, ваш голос из могилы меня вызвал.

– Потому что вы мне нужны, мой добрый брат, – сказала Ядзя. – Я одна на свете и без тебя была бы сиротой.

Янаш опустил глаза.

– Вы сиротой не будете: у вас есть родители, легко найдёте опекуна и друга… Я мог бы сказать даже, что вы его уже нашли.

Ядзя зарумянилась.

– Я знаю, о ком ты говоришь, – отозвалась она холодно, – но этот моим другом не будет никогда. Я чувствую это. У меня отвращение к нему; не могла его показать ему только, так как должна была быть благодарной.

– Позволь же мне, как брату и другу, – прервал Янаш, – принять его сторону. Я его там ближе узнал. Он мужественен, благороден, имеет доброе сердце. Происходит из прекрасного рода, ни в чём его нельзя упрекнуть; я знаю то, потому что это знают все, что он любит панну мечниковну.

Ядзя зарумянилась, как вишня; на её лице видны были нетерпение и недоумение.

– Ты на его стороне, говоришь, Янаш? – спросила она. – Ты с ним?

– Потому что мне так совесть велит, потому что я знаю, что и пани мечникова с ним, а сердце матери лучше всех чувствует.

Ядзя не дала ему докончить.

– Я его вынести не могу! – воскликнула она живо. – Ты видел, как я была к нему равнодушна, а он постоянно меня мучил. Прошу тебя, не говори мне о нём!

– А если это твоё предназначение? – спросил Янаш.

– Нет! – решительно воскликнула Ядзя. – Моим предназначением скорее будет монастырь. – Вернусь к матери настоятельнице в Люблин.

Она закрыла глаза, Янаш молчал.

– Как вы мне это говорить можете? – добавила она через мгновение. – Вы, что являетесь моим другом? Вы? А! Я этого не ожидала… Я не хочу идти замуж, – докончила она вдруг, – я пойду только за того, кого моё сердце выберет, а сердце моё уже выбрало, умею подождать.

Корчак молчал, стоя с опущенной головой. Ядзя, которая стояла на пороге, выше него, ударила его рукой по плечу.

– Слушай, а ты… сумеешь подождать?

– Я? Как это, панна Ядвига?

– Ты должен уметь ждать, быть молчаливым и терпеливым, я столько тебе хотела поведать. Понимаешь меня?

– Нет, – сказал дрожащим голосом Янаш. – Не могу понять, не смею!

– Сегодня ты для меня не очень добрый брат, – подхватила Ядвига. – Примпомни мой голос в келье, может, поймёшь.

Янашу изменил голос, он поднял голову.

– Панна мечниковна, – сказал он, сдерживаясь, – имейте милосердие ко мне, не давайте мне надежды, которой я принять не могу. Я сирота, я обязан вам всем, я слуга. Что бы люди поведали, если бы я смел?..

– Ты мне брат, друг – не слуга, – шибко начала Ядзя. – Будь терпеливым, жди и верь мне, больше ничего не хочу.

Она шибко развернулась и вбежала в гостиницу. Янаш стоял, долго не в состоянии двинуться. Его должны были позвать, когда кони будут готовы. Мечникова спешила теперь с непередаваемым нетерпением.

Уже собирались двинуться из гостиницы, когда с противоположной стороны послышались крики:

– Стой! Стой!

Повозка, выстеленная высоко, почти наехала на коней пани мечниковой. Наполовину сидел, наполовину лежал в ней мужчина средних лет. Янаш выбежал, дабы поглядеть, что было препятствием к отъезду и, приблизившись к повозке, признал ротмистра Горбовского.

– Ради Бога! Вы тут что делаете? – воскликнул он.

– А ну, еду, – ответил ротмистр, – и то на возу, потому что ходить не могу.

– Уже возвращаетесь?

– А ну, из-под этой проклятой Вены, где меня последние турки, что саблю имели, неприлично порубили; не выздоровел ещё. Должен домой возвращаться.

– Мы с паней мечниковой с Подола возвращаемся, – шибко сказал Янаш. – Ради Бога! Правда то, что мечник ранен? Знаете о том?

– Как живо, ложь, баламутство! – прервал Горбовский.

Он наклонился к уху Янаша.

– Хуже, чем ранен: в неволе! В неволе!

Корчак схватился за голову.

– Не говорите ничего мечниковой!

– Голову закрою и видеть её не хочу, потому что лгать не умею. Будь здоров!

– Не знаете, как это случилось?

– Узнаете аж гораздо раньше, оставь мой святой покой: не хочу говорить глупости, а я разное слышал.

Ротмистр велел отъехать от ворот.

Янаш, сев в карету, шепнул на ухо ксендзу Жудре:

– Или это лучше, или хуже, но наш мечник, по-видимому, не ранен, только в неволе у турка.

Тогда снова были новые причитания.

Оставив при колебке несколько человек, Янаш с капелланом поспешили вперёд к Межейевицам, чтобы хоть приказать огня зажечь и избы обогреть, а скорее, чтобы узнать что-нибудь определённое и условиться, как о том уведомить мечникову.

К полуночи заехали во двор Межейевиц, вполне тёмный. Все спали. На голос Янаша, хорошо знакомый, один из охранников сразу подбежал к подстаросте Войде, а другой начал стучать в окна охмистрины, пани Тульской, чтобы как можно быстрей встала.

Войда побежал в кожухе, который быстро набросил, одев ботинки на босы ноги, и без шапки.

– Всякий дух Бога славит! Янаш! – воскликнул он. – А пани?

– Через час, не дольше, будет. Что слышно о пане?

– Ничего не знаете? – спросил Войда.

– Скорее, хуже, чем ничего, потому что плохие вести. Ранен, в неволе…

– Ну, да, в неволе, – сказал Войда. – Есть письма к мечниковой. Пишут, что король готов взамен него отдать самых лучших пленников, но нужно, чтобы туда кто-нибудь к лагерю поехал.

– Тогда я! Хоть завтра! – воскликнул Янаш. – Нечего таиться перед пани. По всей видимости, неволя лучше, чем рана.

Войда покрутил головой.

– Обе плохого стоят…

Тульская бежала к крыльцу отворять дверь. Проснулись люди, зажгли свет.

Не было времени вдаваться в долгий разговор: весь двор разбежался, готовясь к приёму любимой госпожи. Её прибытие выжило из глаз слёзы, потому что напоминало о бедном мечнике, которого встретила такая жестокая судьба.

Ксендз Жудра пошёл в свою холодную комнатку, в которой ему слуга только разжигал огонь. Янаш отдыхал у Тульской, которая его пригласила, чтобы у неё отогрелся. Так ожидали пани мечникову, которая прибыла через несколько часов, когда уже весь двор был собран на крыльце.

Когда на крыльце она всех оглядела и убедилась, что здоровы и живы, только тогда она вошла на порог, взяв из кропильницы святой воды, с молитвой на устах. Войда и Тульская шли за ней.

Всё было в порядке, дом улыбался, как раньше, но воспоминание о счастливых минутах, в нём пережитых, отравила мысль о мечнике. Она не смела спрашивать о нём; огляделась, словно искала глазами того, которого ей не хватало.

– Ваша милость, пане Войда, вы должны иметь ведомость о пане, – сказала дрожащим голосом мечникова.

– Так точно, ясно пани.

– Говори, прошу: у меня есть мужество, нет необходимости меня жалеть и хочу, чтобы меня не жалели. Повелеваю говорить всю правду.

– Я не смел бы её перед вами скрывать, – сказал Войда. – Пан мечник в плену у турка.

– В плену! Дорогой Иисусе! И ранен?

– Нет, здоров. Пацук был вместе с ясно паном взят и убежал: он самый лучший сумеет дать отчёт.

– Он здесь? – спросила мечниковна.

– Здесь, но мы велели ему временно не показываться, пока пани не изволила бы позвать.

– Пусть подойдёт! Пусть немедленно придёт! – произнесла пани Збоинская. – Хочу знать всё.

Пацук был слугой при мечнике; парень благоразумный, но простой. Чуть только за ним послали, он сразу явился – ещё в той порванной одежде, в какой вырвался из турецких рук.

Жалость брала смотреть на него, так нездорово и измученно выглядел. Подошедши, он упал к ногам мечниковой, сразу заговорить не в состоянии, заливался слезами, но когда ему приказали говорить, начал сразу, вытерев слёзы и восстанавливая самообладание.

– После этих всех побед и несчастий, – сказал он, – какие мы узнали под этой наказанной Веной, где нас так приняли, что и неприятелю не желать лучше, его величество король и мы с ним пошли добывать проклятые Парканы. Пусть об этом уже кто-нибудь другой рассказывает: достаточно было беды; но мы на своём поставили и снова немцам замок отдали… Сила говорит. Пан мечник, несмотря на эти неудобства, ба, и такую часто пору, что собаку на двор бы не выгнал, был здоров и весел. Душа радовалась, глядя на него, потому что он над всем смеялся, хотя бы беда была самая большая. Не раз его величество король лежал без шатра, а что говорить о нас. Мы не раз сухим хлебом делились: хорошо, когда и тот был… Сразу под Парканами, когда уже их взяли, однажды, воротившись вечером в шатёр, пан мечник, говорит мне: «Пацук, как кажется, пора собираться в дорогу; с письмами к королеве поеду, а, может, удасться и в Межейевицы заскочить». Моё сердце даже закипело от радости. Мы начали складывать вещи, хотя их было немного, потому что мы ехали налегке. На следующий день письма уже были готовы. Пан мечник, я и Дубский пустились в дорогу. Ещё по королевскому приказу он должен был осмотреть оба поля битвы под Парканами, потому что там была жестокая резня и лежало много трупов, и замки в Парканах и Остригонии или как там это лихо называлось. Мы поехали вдоль немецкого лагеря, так как водой в лодке обогнуть замок было невозможно, так трупы завалили реку; мы двинулись в Коморн. А до этого Коморна ни пан, ни мы дороги не зали. Пан смеялся: «Дорога? На конце языка!» Было, по-видимому, не далее пяти миль – но кто его знал, как скоро мы туда попадём? Мы ехали над Дунаем, рекой, которая там течёт. Присоединилось к нам несколько десятков немцев, которые тоже направлялись в ту сторону; казалось, что лучше быть не может. Мечник подшучивал над немцами, а про турка никкто и не думал, хотя их там всегда много из челяди маячило. Так на несчастье мы едем, пока не видим перед нами группу людей в белых плащах. Было их, может, полтораста. Пан мечник говорит: «Это императорские хорваты, я с ними поговорю и информацию достану». Он сдавил коня, а мы за ним. Те бездельники в белых плащах смотрят на нас и стоят как мраморные, не двигаются. Мы были от них в каких-нибудь тридцати шагах, когда, гляжу, вдруг достали сабли и как на нас бросяться со страшной стремительностью! Коней уж не удержать было, не развернуть, потому что быстро летели. Мы огляделись, когда они сели нам на шею. Немцы, что с нами были, дали огня. Меня сразу один повалил на землю, я был в крови, из моих рук вылетела сабля. Мечник сидел на вороном жеребце, имел ещё время развернуться и предпочёл бы, может, уйти, когда бы в стремительности немец, который за ним летел, конём его и себя не ударил, так, что вороной и пан пали на землю. Мечник сразу вскочил и хотел обороняться, но его опоясали вокруг. Смотрю, один подаёт ему руку: защищаться не было способа. Меня другой схватил за воротник и тянет. Так мы несчастно попали в неволю. Но оттого, что пана мечника старший турок взял и много, видно, себе за него обещал, мягко с ним обошлись. Что с нами было и что на нас обрушилось, говорить не хочу… Было нас, собранных невольников, особенно немцев, около двадцати. Под вечер нас выстроили посередине, стража с дедами вокруг, и так пешком мы должны были идти в замок, который они там занимали. Речку, что его окружала, мы должны были пройти пешком. Перед воротами турки дали огня из пистолетов, потому что у них такой обычай, когда с пленниками возвращаются. Уже поздней ночью впусили нас внутрь. Турок было полно. Начали нас водить от одного к другому, а каждый по очереди тряс, обыскивая, было ли что с собой, даже в ботинках. Несмотря на великое несчастье, мечник был такого великого сердца, что я никогда не видел его таким спокойным. Взяли у него часы на цепочке, перстень, кошелёк – всё. От Анаша до Каиваша водили, выпытывая через переводчиков, которые там были, беглых венгров и предателей, но мечник ничего говорить не хотел; из нас двоих ни один не имел, что им сказать. Так началось наше несчастье. Нас заперли при дозоре для завтрашней работы; хотели и пана запрячь в неё, но он прямо поведал, что к ней не был привыкшим. Плохой едой нужно было обходиться. Сказать, что очень над нами издевались, не могу. Через два или три дня и мы, и пан мечник тем, кто нас взял, были препровождены к старшему, которого там зовут пашёй. В первой избе приказали нам снять обувь, потому что это у них уважение: голова накрыта, а ноги босые. Тогда нас ввели в другую комнау, пол которой был покрыт ковром, вышитым из кусочков. Паша сидел на возвышении, обложенный подушками, в углу, между двумя окнами, а постлание под ним красное и кругом подушки. Над ним висела сабля и бунчук из конского хвоста, красный… Тут только заново начался допрос: где? как? что? Но мечник мало что хотел говорить и оставили его в покое. Позволили ему сесть на землю и того, то они там пьют, принесли в чашке… Рассмотрев всех пленников, господина и меня отослал паша своему сыну в город. Тут уже держали нас, как Бог дал, не много заботясь, только бы жили, для выкупа. Днём со слугами, а на ночь…

Тут Пацук немного заколебался.

– На ночь нас закрывали в подземелье, мне и колодки на ноги надевали.

– А мечник? – спросила дрожащим голосом пани Збоинская.

– Не смели ему их класть, – сказал слуга. – Беды и голод, и нужду мы испытали великую; только мечник один не терял ни хорошего расположения духа, ни мужества. Меня уже достало это до смерти. Если бы на пана не смотрел и в нём упрёка не видел, думаю, что я землю бы уже грыз… однажды, когда мы так сидели наверху в комнате, а служба порасходилась, потому что при ней говорить было небезопасно, оттого, что некоторые из них понимали что-то из нашего языка, говорит пан мечник мне: «Пацук, я тебя узнать не могу. В перину не прятался, а стонешь и киснешь хуже, чем я. Ну, тогда иди отсюда к чёрту!» «Вольные шутки ясного пана» – сказал я. – «Не в шутку тебе это говорю; ты мог бы и сам быть вольным и мне сделать услугу, потому что люди через тебя доведались бы, где я есть и что со мной делается». – «А как же отсюда убежать?!» – спросил я. – «Желание только и мысль. – сказал пан. – Я бы давно это учинил, но немного староват… Ты молодой и найдёшь способ отсюда вырваться. Одежду и так дали тебе, что по ней не узнают. Нескольким словам научился от них. Подумай только!» – Вот эти панские слова привели к результату; принялся с этого дня думать, каким способом ускользнуть. Не очень также они за нами, а скорее, за мечником, ради выкупа присматривали. В подземелье, в котором они нас закрывали на ночь, я начал копать. Я имел отдельный угол. Утром выносил землю, которую ночью выгребал руками, а яму кирпичами закладывал. Копая целую неделю, я только почувствовл, что мне немного осталось, чтобы выбраться на волю. Яма была такая, что силой и мощью я едва мог протиснуться. Дом стоял на пожарище, неподалёку от замка. Однажды я сказал пану: «Завтра иду; что пан прикажет?» – «Гм, – сказал мечник, – другого распоряжения не даю», – прошу прощения, ясно пани, но это собственные слова господина, – «Не будь глупцом и не дай поймать себя, скажи, что меня турки тут держат, а найдётся кто, пусть меня обменяет или выкупит». – Поцеловал я руку пана, он перекрестил меня. Ночью, когда все спали, я влез в яму, ещё её за собой закрыл и очутился на дворе. Пешком убегать не было возможности, должен был искать коня. Я знал, где была конюшня, потому что каждый день должен был коней им чистить; я вошёл в неё и, уже не ища седла, едва наложив узду, шагом выехал из города. Бог наградил их слепотой, что меня не увидели. Я пустился на счастливый жребий, если конь вырвется. Утром я был в саду в Германии. Тут меня проводили, слишком оглядывая как редкость, а так как конь был, хотя я его в потёмках брал, самый лучший, сразу у меня там его немецкий полковник присвоил себе. Счастье, что и меня вместе с ним друзья не взяли в неволю. Встретил наших панов, которым я всё рассказал, а с фурами прибыл в Краков. Оттуда уже пешком.

Слушали Пацука, не прерывая.

– Его величество король уже знает обо всём, – прибавил он в итоге, – и дал своё слово, что хотя бы десять самых лучших пленников пришлось отдать, пана мечника заменой получит без выкупа.

– И с выкупом не будет трудно, – воскликнула мечникова. – Но кем же воспользоваться?

Выступил Янаш.

– Я должен и обязан ехать: либо неволю с паном разделить и в ней ему служить, либо его из неё освободить. Я поклялся в этом себе.

Мечникова взглянула на него.

– Хороший из тебя ребёнок, – сказала она, – но ты знаешь, на что нарываешься?

– Сдаётся мне, что при Божьей помощи справлюсь, – отозвался Корчак. – Где-нибудь его величество король найдётся, или в поле, или на возвращении, сначала я должен ехать к королю, потом туда, где пан мечник, хотя бы…

Он неокончил, Збоинская плакала.

– Если бы я не была женщиной, пошла бы сама… Езжай, ваша милость! Отдохни сейчас и наберись сил! Поговорим об этом завтра.

– Я бы и дня не хотел откладывать, – отозвался Янаш, – думая о той неволе, всех жестокостей которой Пацук, наверное, нам рассказать не мог. Каждый час дорог, зачем откладывать? Великое время!

Мечникова задумалась.

– Завтра, – сказала она, – или, скорее, сегодня, потому что, если не ошибаюсь, уже светает. Иди, отдохни, я помолюсь и поразмыслим, что надлежит делать.

Действительно, светало, когда, наконец, Янаш пошёл в своё прежнее жилище, но тут об отдыхе нечего было и думать; нужно было готовиться к другому путешествию, более тяжёлому, чем первое. Войда, который его отвёл, Пацук, Никита, все сошли к нему поговорить, повздыхать и доведаться одни от других, те о Падолье, другие о мечнике. Не заметили, когда в окнах засветился белый день, часовенный колокол созывал на святую утреннюю мессу. Ксендз Жудра уже был в ризнице, весь двор, множество людей из деревни, челядь, чиншовники, смотрители, всевозможная служба сбежалась приветствовать пани мечникову.

Наконец она вышла в чёрном платье, но смерившаяся и мужественная, ведя за собой дочку. Необъяснимая какая-то надежда вступила в её сердце. Слово короля Яна было заверением свободы, следовало только ускорить её и отправить кого-нибудь в лагерь, а никто, кроме Корчака, более подхощяим быть не мог. Посмотрела на него издалека: он был похудевшим, измученным, но на бледном лицо носил выражение такой энергии и мужества, она так хорошо его знала, что никому, поэтому, доверять, ни в чьём рвении быть более уверенной не могла.

– Во имя Бога, пусть едет, – сказала она в духе, – и то хорошо, что от Ядзи отдалится и что у девушке выйдет из головы привязанность к нему. Может, также там его мечник где-нибудь хорошо поместит. Желаю для него всяческого добра… только уж в Межейевицах дольше его держать нельзя. Свет широкий, хлопец достойный, приданое найдётся. Бог его благословит, а у меня из сердца великая тяжесть спадёт. Засим, пусть едет, – добавила мечникова, – так лучше.

* * *

Таким образом, едва переждав один день в Межейевицах, Янаш выбрался сразу в дорогу. Дали ему Пацука, заново его одев, и двух людей, так как мечникова должна была из денег, отрытых в Гродке, дать на случай выкупа пять тысяч червонных золотых. Была это значительная сумма, но знали, что турки за некоторых и по десять требовали, угрожая, что им головы поснимают, ежели этих денег не получат. Мечникова же для быстрого освобождения мужа из неволи, не только готова была отдать всё, что было приготовлено в доме, но продать всё до последней ложки, а хотя бы имущество заложить. Поэтому не хотела, чтобы возвращались за деньгами и дала их, дабы были под рукой.

Поскольку точно не знали, где находился король, а зимой должен был вернуться в Краков, где его уже ожидала королева, Янаш собирался ехать в Краков, ища там возможности попасть в Венгрию, где турки было отступили и замки держались.

Утром этого дня ксендз Жудра отправил мессу по случаю поездки и выкупа мечника, после чего Янаш пошёл попрощаться с госпожой, перед которой на коленях просил благословения на дорогу, потому что нельзя было знать в это время, какая судьба ждёт человека в путешествии и делах с неверными, которые не привыкли сдерживать слова.

Из глаз пани мечниковой побежали слёзы, потому была привязана к Янашу почти как к ребёнку, который воспитывался на её глазах. Обняла его, взволнованная, за голову и благословила. Ядзя стояла в стороне; он подошёл к ней, целуя её руку, а девушка имела столько сил над собой, что не показала свои чувства. Сказала только:

– Возвращайся к нам здоровым, с отцом, будем за вас молиться и ждать.

Голос её задрожал, она закрыла глаза, пожала Янашу руку и отвернулась. Вышел Янаш во двор, где все ещё хотели с ним попрощаться и обнять, потому что любим был двором и не один плакал, видя, что бледный, с едва зажившими ранами пускался в такую опасную дорогу. Дали кованый экипаж, крепкий для вещей и денег; в него сели двое хорошо вооружённых людей, Янаш же, как всегда, так и теперь, оседлал коня, Пацук был с ним. Навязывался Никита, но тому и отдохнуть следовало, и мечникова в нём также нуждалась в доме.

Зима уже объявила о себе, поэтому дороги не были хорошими, воздух острый и дни короткие – таким образом, путешествие проходило нелегко. Прибыв в Краков, Корчак узнал, что короля ожидали, но его там ещё не было, поэтому, пользуясь возможностью, по той причине, что туда должен был отправиться шляхтич Кожуховский с письмами от королевы и хорошим конвоем, немного отдохнув, двинулся с ним вместе. А было это очень счастливым для него, так так как при этом после нашлись люди отлично осведомлённые о дорогах, хитрые и умеющие вести некоторым бездорожьем, где мало с кем можно было встретиться, потому что в те времена должны были бояться не одного турка, но бродяг и венгерских беглецов, грабящих на свою руку, имперских хорватов и всякого люда, что пользовались войной для беззаконий. В дороге они всё-таки избежали опасности и почти чудом застали короля при осаде Зечина, маленького поселения с замчиком, окружённого водой и стенами, в котором турки защищались со значительным отрядом.

Под вечер прибыв в лагерь, Янаш воспользовался приобретённым в дороге Кожуховским, чтобы себе сразу у короля выпросить аудиенцию, не откладывая и минуты. Впустили Кожуховского с письмами от королевы, а через час потом, когда король прочитал письма, потому что сразу на них набросился как очень голодный до новостей, пришёл за Янашом слуга, дабы мог представиться.

Королевский шатёр был огромный как самая большая усадьба и очень красивый и удобный. Всё из узорчатой турецкой материи, подбитой сукном, с шёлковыми лентами и длинными портьерами, а стены разделены комнатами. Мог бы в нём заблудиться тот, кто не знал дороги, но слуги вели и, подняв портьеры, впустили Янаша вовнутрь. Первый раз собираясь глядеть на королевское величие, немного встревоженный Янаш остановился сразу у портьеры, делая поклон и не скоро смея поднять глаза.

Только спустя мгновение, услышав голос, он обратил внимание на то место, из которого он исходил. Круглая, обширная, вся обитая кармазиновым сукном с золотыми галлонами комната находилась в середине шатра и была выстелена толстыми коврами. На круглом столе, обтянутом макатой, горели две свечи и ещё лежали письма, только что отброшенные. Король сидел на раскладном стуле с шёлковой тесьмой, в кожушке из сони, одетом на жупан, руки на коленях, лицо ясное и спокойное. Уже был значительно располневший, но, несмотря на это, крепкий и сильный. Великой своей важностью он произвёл впечатление на прибывших, но не мог Корчак задержаться в духе от мысли, что он скорее выглядел богатым шляхтичем, чем героем. Великая простота и доброта затмевали королевский блеск. Там было довольно шляхетского высокомерия, но мягкого и милостивого. Он посмотрел на Янаша и вздохнул.

– Ваша милость, вы посланы мечниковой Збоинской! Милый пане, хотя вы молчите, как бы упрёк мне привезли, что до сих моего доброго приятеля и товарища из этих поганых рук избавить не мог – но, пожалуй, Бог не милостив, мы должны его вскоре достать.

– Наияснейший пане, – признёс Янаш, – пани мечникова к стопам вашего королевского величества кланяется и просит только о помощи и посредничесте, хотя бы пришлось заплатить выкуп!

– Упаси Бог! – прервал король. – У меня в плену довольно схваченных пашей, дам, сколько захочу, лишь бы к соглашению с ними прийти! Но с порочным народом этим нужно знать, как вести себя, чем человек больше настаивает, тем больше создаёт трудностей и цену поднимают. Всё-таки они уже дали мне слово и договор подписали, что мечника выдадут – им сдалось ещё торговаться, чтобы больше содрать.

– Если бы милость вашего королевского величества облегчила мне доступ к моему пану, я бы уж и один.

Король Ян рассмеялся.

– Добрые намерения, ваша милость, – сказал он, – как вас зовут?

– Корчак, – ответил Яаш.

– Добрые намерения, господин Корчак, но больше горячего сердца, чем знания о том, что здесь происходит. Тут и опытные не справляются – что же новый человек. Дело с язычниками.

Король вздохнул.

– Подождите день, у меня есть кое-какая задумка.

– У меня есть с собой, наияснейший пане, пять тысяч дукатов на выкуп, боюсь за них. Ваше королевское величество позволит, чтобы я их сложил в панскую кассу.

Король пожал плечами и покрутил усы.

– Вы без необходимости их везли, потому что мы его, даст Бог, без денег достанем. Понимаю нетерпение пани мечниковой.

– А! Наияснейший пане, если бы я только смог туда попасть!.. – сказал Янаш.

– Мы пошлём в Неухасель, где бедняга сидит, тогда присоединишься, – ответил король через мгновение, – но предупредить сам должен, что мечник там покорную принял натуру, чтобы его не грабили, и не рад, чтобы очень им занимались.

Затем подходящий за приказами Денгофф прервал разговор. Король встал и, приблизившись к Янашу, похлопал его по плечу.

– Будь в хорошем настроении и без меня с преждевременным рвением не вырывайся, чтобы мне и мечнику дела не испортил.

И, посмотрев на Янаша, добавил:

– Видный из тебя хлоп, и на солдата бы сгодился, но что же это ты такой худой?

– Болезнь, наияснейший пане, а сначала ещё тяжкие приключения с татарами, какие мы с мечниковой на Подолье узнали, отняли моё здоровье!

– А какие дела вы могли иметь с татарами?

– Осадили наш замок, тогда мы с несколькими десятками должны были противостоять их тысячам.

– Ну, и что же? Отстояли?

– Мы держались, пока было можно, хотя нижний замок уже взяли, пока полковник Дуленба на помощь не приехал.

– Мечникова имеет настоящее несчастье от этих неверных, – прибавил король, – но это скоро кончится и мы выгоним их раз и навсегда из Европы, а наше Подолье вернём. Amen, – договорил король.

Янаш поцеловал его руку и отошёл. В лагере, хотя знакомых найти было нелегко, приятели сразу навязались – и забрали Корчака, потому что каждый был жаден до новостей из Польши.

Войско, видно, было очень утомлено походом и угнетёно постоянными перестрелками, но в нём царил дух и неизмерная охота. Шатры и возы были полны самой разнообразной добычи. За бесценок продавали самые необычные вещи, с которыми не знали, что делать, потому что увезти их с собой было невозможно. Похудевшие, загорелые, замерзшие, оборванные, часто голодные рыцари смеялись, весёлостью добавляя, когда чего не хватало. Янаш в этот вечер наслушался историй, которых на протяжении всей жизни не забыл. Сами герои их рассказывали, не ища из них похвалы.

Назавтра намеревались предпринять штурм Зечина, в стенах которого открыли пролом, наскоро забитый кольями и землёй. Чуть свет двинулись из лагеря, а Корчак, не в состоянии удержаться, напросился быть добровольцем в кавалерии. Скоро, однако, бросив коня, вместе с другими, достав саблю, побежал на штурм, который предприняли с двух сторон. Почти одним из первых, несмотря на град пуль, он попал к воротам, под которые уже хотели подложить петарду, дабы их подпалить и сокрушить, когда прижатые турки и с той стороны, и через пролом стиснутые пехотой регимента Денгоффа, вывесили белую хоругвь.

Сам король стоял на коне неподалёку, когда Денгофф с Агой Чорбадзим начал вести переговоры. Решили отпустить их живыми на свободу без оружия и багажа. Янаш возвращался из своей экспедиции мимо того места, на котором стоял король. Собеский его сразу узнал и кивнул, чтобы приблизился.

– Храброе сердце, – воскликнул он, смеясь, – таких люблю. Вчера с дороги, а сегодня добровольцем пошёл.

Янаш был легко поцарапан в руку.

– Я хотел также иметь счастье под приказами короля пролить капельку крови за святую веру.

Король кивнул головой и покрутил ус.

– Что же ты там слышал? Денгофф их, вижу, отпускает вольно?

Турки в эти минуты начали вытекать из ворот; проходя мимо короля, подъбежал Денгофф.

– Не может этого быть, – воскликнул Ян, – чтобы я их всех отпустил свободно, когда они мне мечника держат, несмотря на обещание. Агу с сыном и самых главных задержать.

Вступил дух в Корчака, видя, как король помнил о Збоинской. Напрасно турки просили, умояли и уговаривали – не помогло ничего. Янашу сразу пришла в голову мысль воспользоваться этими задержанными в неволю, и когда занимали Зечин, через Кожуховского начал упрашивать, чтобы ему позволили ехать с двумя турками и требовать выдачи мечника взамен на Агу, его сына и взятых главнейших командиров.

Сначала король сопротивлялся, желая назначить кого-нибудь другого, потом, добавив венгра, разрешил, едущим с ними туркам через переводчика объявляя, что если у послов хоть волос с головы упадёт, пленных также покарает смертью.

Так, попрощавшись с королём и выслушав много поучений и предостережений, как нужно было себя вести, Янаш в этот день, ближе к вечеру, пустился в опасную дорогу.

Добавленные турки, хотя вели себя покойно, ехали молча и, видимо, гневом на гяуров охваченные. Их взор, физиономия и тихое бормотание ничего хорошего не предвещали. Венгр молчал, Янаш доверил себя Божьей опеке, повторяя себе одно, что будь что будет, мечника освободить должен, хотя бы сам должен был там пасть.

На второй день вечером показался замок, захваченный турками, и пепелище около него, и тот каменный дом, в котором у сына Аги мечник был в плену. Сначала, однако, проводники вынудили венгра и Янаша идти в замок к паше. Когда подошли к воротам, а из отряды заметили своих, которые вели двух христиан, думая, что это были пленники, очень обрадовались. Вскоре, однако, их радость прошла, когда прибывшие начали рассказывать, что Зечин был взят. Великая ярость охватила их, в замке началось сильное оживление, а стоящие во дворе среди угрожающей толпы могли бы пасть жертвой, если бы проводники не объявили, что им говорил король и как должны были поклясться в безопасности послов. Прошёл добрый час, прежде чем в замке немного успокоилось, и их пропустили к паше. Венгр тут был главным, так как мог говорить по-турецки. Янаш шёл за ним.

Ввели их в ту комнату, которую описывал Пацук, и застали в ней снова пашу с трубкой, на подушках, с саблей и бунчуком, висящими над головой. Человек был старый, с длинной бородой, с чётками в одной руке, с ногами, подложнными под себя. Глаза были налиты от гнева кровью. Едва вошли и венгр начал говорить, паша закричал с угрозами, что полякам за всё заплатят, что стократ большее войско тянется и камень на камне не оставят. Венгр его спокойно слушал, пока вся злость того не вырвалась, только после этого он спокойно сказал:

– Мы не напрасно сюда пришли, чтобы слушать эти обещания. Знаете, что случилось. Король, требует своего слугу, который у вас в неволе сидит. Вы поклялись его выдать и задержали, поэтому он взял ваших главнейших: Агу-Чёрбаджего и его сына, и держать их будет, пока не выдадите того, за которым мы сюда прибыли.

– У меня королевского слуги нет, потому что я его сыну даровал, – сказал паша, – с ним о выкупе и договаривайтесь.

– Не о выкупе мы сюда пришли договариваться, а об обмене.

Король вам даёт больше, чем золото – нужных вам и мужественных ваших командиров.

Паша смолчал.

– Мы их и так вернём, – обронил он, – а этого должны выкупить!

Янаш, не понимая, как обстояло дело, вмешиваться не мог – упросил, однако же, венгра, чтобы устроил ему свидание с мечником. Нетерпеливо ждал Корчак, к какому результату придёт разговор и эта болтовня турка с венгром, о которой знал только то, что сильно спорили. Наконец венгр ему отвечал, что, если хочет, завтра может провести день с мечником, так как теперь была уже ночь и пленники заперты в темницах.

Турки, прибывшие с ними, видно, должны были рассказать паше, что короля очень волновало освобождение своего слуги, потому что он заверил, что его иначе не даст, как за десять тысяч штук золота.

На том в этот вечер и кончилось.

Паша немного остыл и отправил их на ночлег в замок под стражей. Дали им отдельную комнату, холодную, в которой рогожи и войлока было столько, что на них можно было переспать. Таким образом, они легли, а сон их не очень брал, потому что слышали рассказы турков, что с ними прибыли, и гневные крики, которые их сопровождали.

Чуть свет в замке начали просыпаться и двигаться, а Янашу уже было срочно идти искать и увидеть мечника; поэтому как можно скорей требовал проводника, и наконец допросился, таким образом, чауш из замка повёл его в то пепелище к видимому издалека каменному дому.

Там уже со вчерашнего дня, наверное, знали о послах, потому что Янашу показали помещение узников. Некоторые из них в плохой одежде подметали перед конюшней, во дворе и у ворот, но мечника среди них не было.

Увидев Янаша и думая, что прибыл новый пленник, несколько товарищей с интересом сбежались к нему. Уже по их лицам и фигуре он мог догадаться каким найдёт мечника. Начал о нём спрашивать. Показали ему верхнюю комнату, а Курчаба, шляхтич, который на ногах имел цепи, а в руках метлу, сказал:

– Э! Мечнику ещё как-то так везёт, потому что за него много золота ожидают. Хоть скрывал себя. Пронюхали, что это не такая, как мы, нищета. Но зато его нелегко отпустят, когда нас двоих отдали бы, наверно, за одного доброго коня, если бы им его кто-нибудь привёл.

Не желая завязывать дальнейшего разговора, Янаш поспешил на верх.

С бьющимся сердцем он отворил двери.

В бедном кубраке, подпоясанный крайкой, в какой-то такой плохой обуви, спиной к двери на подстилке из войлока сидел мечник и грустно смотрел в окно. Хотя так жестоко изменённого бедностью, Янаш его узнал.

Не скоро задумчивый пленник повернул голову, но, заметив в дверях лицо, которое не мог себе объяснить, и до того похудевшее и уставшее, испуганный, перекрестился.

Как на радугу, смотрел он, молчащий, на Корчака, когда тот, плача, бросился к его ногам. Только тогда, подняв вверх руки, воскликнул:

– Янаш! Ты? Откуда же взялся?

– Специально прибыл, пане, за вами, для вашего освобождения.

– Из дома? Прямо?

– Да.

– Жена, Ядзя? Говори!

– Все здоровы.

– Слава Богу! – вздохнул мечник.

– Но ты как с креста снятый.

– Болел.

Замолчали.

– Как дорога прошла?

– Хорошо, хорошо, – воскликнул Янаш, не желая рассказом его тревожить. – Тут же по возвращению выслала меня дамы в лагерь, а его величество король разрешил сюда приехать. Агу, его сына и тридцать самых главных задержал он, чтобы на вас обменять.

– Добрый король.

– Я привёз пять тыся дукатов.

– Гм? Откуда?

– В Гродке сундук нашли.

Мечник задвигался.

– Ни гроша этим убийцам не дам. Молчи и этого мне не говори. Достаточно меня измучили, но я крепче их. Вот, видишь, ничего о мной не сделалось, привык к их хлебу. Аппетит имею, какого никогда не было… насмехаюсь над ними.

Янаш начал целовать его руки.

– Они должны меня отпустить, а денег не увидят!

Вдруг, словно выходя из задумчивости, мечник вставил:

– Буланая кобыла ожеребилась?

Янаш остолбенел.

– Да, – буркнул он.

– Я говорил, что жеребёнок будет, не правда ли?

На самом деле Корчак ни о чём не знал, но подтвердил.

Старик обнял его за голову.

– Ты думаешь, – отозвался он, – что это хорошее настроение для твоего приёма я добыл из запаса? Как живо! У меня оно постоянно и над турками насмехаюсь. Они в ярости, а я смеюсь. Я так воспользовался неволей, что совсем неплохо их собачий язык подучил и мог бы на худой конец быть переводчиком.

У Янаша собирались слёзы, а старик смеялся. Взаправду, неволя сильно отражалась на его лице, но глаза смеялись, как всегда. Он начал обо всём расспрашивать.

Тем для повести хватало, но Корчак только то мог ему донести, что не принесло бы напрасной тревоги, поэтому обманывал и по-разному выкручивался, особенно о всём путешествии в Подолье и смолчав о пережитых приключениях.

Незаметно пролетали часы.

– Пане, – отозвался Янаш, – венгр там договаривается о вашем избавлении, но турки упираются. У меня есть другая мысль. Если паша примет, я останусь заложником за вас; дело только в том, чтобы они меня приняли.

Мечник рассмеялся.

– Не возьмут тебя, худой ты, – сказал он, – а у них худой, мужчина или женщина, ничего не стоит. Ты слишком молод, чтобы со мной поменяться.

– Если речь речь о работе невольника, то молодой лучше!

– У них речь не о работе, а о деньгах. Нет! Нет! – сказал мечник. – Мы тут, может, если венгр ничем не поможет, что-нибудь другое придумаем. У тебя есть деньги?

– Всю сумму я оставил в королевских руках, потому что опасно было её с собой брать, а в мешке около ста червонных золотых найдётся.

Говоря это, Янаш достал дорожную сумку и положил её на стол.

Мечник посмотрел на неё и спрятал.

– Пойдём на двор, потому что я тут говорить боюсь, – шепнул он.

Спустились тогда по лестнице на каменный двор, по которому они одни начали прохаживаться. Мечник показал дверь в подземелье.

– Посмотри-ка, с позволения, свиней бы в нём не закрыли, а нас там на ночь запирают, да ещё окованных или в дыбах. А знаешь? Иногда так спится, что лучше нельзя. Человек ко всему может привыкнуть. Приказали мне в начале коней чистить, но сразу заметили, что это не моя вещь, и оставили в покое. С метлой ещё как-то так…

Нас стережёт здесь, – шепнул он наконец, – вцелом неплохой человек, – он обосурманенный словак и купить его можно, и похитить. Очень мне хочется эту фиглю им сделать.

– Но когда и так можно быть свободным? Зачем же подвергаться опасности? – сказал Янаш. – Венгр договаривается, а двух Агов…

Мечник покачал головой.

– Посмотрим, – закочил он. – Меня уже в конце концов эта неволя доела, я тоскую по дому: довольно этого.

Около полудня пришёл венгр, но с мрачным лицом.

– Ну что? – сросил мечник.

– Хотят выкуп – не обмен, – отозвался посол.

– Дьявола съедят! Гроша не дам! – воскликнул мечник.

– Пани мечникова велела мне сказать, – вставил Янаш, – что деньги есть и готова собрать не десять, но двадцать тысяч, чтобы вы были как можно скорее свободны.

– Разве мне тут так плохо? Ни один доктор так бы меня от тучности не вылечил, как эти басурмане. Чистая выгода! Лишился живота. А ну, за лечение им платить не думаю. Возвращайтесь к королю и скажите, что я тут себе посижу.

Он искоса посмотрел на Янаша.

– Ежели пана мечника не освобожу, – молвил Корчак, – я с ним останусь.

– Зачем? Чтобы ты меня объедал? Они тебя даром кормить не будут.

– Еду я найду, а послужу, по крайней мере.

– Когда мне теперь без слуги так хорошо, я бы никогда его не имел. Нежиться не думаю. Ты мне над ушами чирикать будешь. Езжай в Межейевицы, кланяйся им всем и скажи, что я, при милости Божьей, сам вскоре туда надеюсь воротиться. Пусть Войда пшеницу молотит.

– Я без пана мечника не поеду, – решительно изрёк Янаш.

Збоинский смотрел ему в глаза.

– Ей-богу, бей меня, пан, или убей – не двинусь отсюда.

– Тогда они тебя выгонят, а не то в неволю запишут, – рассмеялся мечник. – Ибо этим героизмом проблем мне только прибавишь.

Янаш смолчал.

– Что же будет? – спросил венгр.

– Скажи паше, что я голый, денег не имею, а король таких слуг, как я, сотнями считает, если бы их должен был тысячами оплачивать, не осталось бы ему на рубашку. Как хочет. Турки пойдут в Жолкву валы насыпать, а я буду тут дворы подметать.

Всё послеобедье ушло на переговорах, венгр пошёл к паше, который упёрся и требовал всё большей суммы. Мечник хотел, чтобы Янаш возвращался; тот остался при своём. Отложили, поэтому, переговоры до завтра, когда наступил вечер и, приказав Янашу остаться в стороне, мечник пошёл о чём-то договариваться со смотрителем. Долго шептались. Корчак имел время присмотреться к человеку, а тот обосурманенный словак произвёл на него неприятное и отвратительное впечатление. Был это мужчина огромного роста, жёлтый, вытянутого лица, большого носа, маленьких глаз, чёрных и быстрых, неспокойных черт. Со всего его лица смотрела фальш.

– Я добился у смотрителя, – отозвлся мечник, – что нам обоим на сегодняшнюю ночь даст отдельную комнату и от цепей на руках меня освободит. Проговорим с тобой эти часы, потому что есть ещё и о чём спросить и что рассказать.

Он искоса посмотрел на Янаша, как-то значительно. По глазам тот мог догадаться, что мечник на что-то решился.

– Чем чёрт не шутит, – шепнул он, – если бы также Пацук мог быть более разумным и счастливым, чем я? А то бы уж стыдиться нужно!

Они вместе вошли в избу.

– Слушай, Янаш, то быдло спит, как убитое, вокруг дома снаружи никакой стражи нет, что, если мы также сбежим? Вот тогда мы им фиглю устроим. Ни Аги, ни денег.

– На милость Божью! – воскликнул Янаш. – Мой пане! Опасно! Нас могут схватить, могут…

– Всё могут, застрелить и убить, – отпарировал мечник, – но поэтому нужно осмелиться и испробовать счастья. Я мог от любой шальной пули погибнуть на войне. Ускользнём, вот увидешь! Всё-таки ты не струсишь?

– Но я за себя не имею ни малейшего опасения! – сказал Янаш.

– А я за себя, – добавил мечник, – я Божьей Метери Ченстоховской молился по этому поводу… Один или с Пацуком я не решился бы, с тобой – смело!

Напрасны были просьбы Янаша и замечания. Мечник стоял при своём.

Венгру они с вечера дали знать, чтобы, если хочет, возвращался к себе, хотя бы сию минуту.

Впрочем, следует признать, что о нём мечник вовсе не заботился.

– Если бы basam teremtete посидел тут на моём месте, как русский, месяц, тогда его лихо не возьмёт. Его легче освободят, нежели меня.

На ночь они закрылись в предназначенной им комнате. Словак принёс лампу, приготовили немного мяса, сухого хлеба и воды. Мечник весело принялся за этот ужин.

– В Межейевицах, – отозвался он, – бывали лучше ужины: крупнички с полугуской, пальцы оближешь! Каша с беконом! Зразы! Тут какие-то объедки дают. Бог соблаговолит знать, из чего и из кого, заместо венгрина воду, заплесневелый хлеб, и вкус имеет какой-то необычный. Что это за мастера, бедность и голод! Гм! Гм!

Беспокойный Янаш не ел ничего и молчал.

Мечник, послужив себе для этого ужина пальцами, помыл руки и начал думать об одежде, о побеге. Корчак только убедился, что побег был решён неизменно и что мечника ничто уже отвести от этой мысли не могло. Ждал только подходящего часа.

– Плохо, что у нас на двоих одна сабля, – сказал старик, – но этому никак не помочь.

Янаш не спешил отдавать свою, потому что ещё хоть слабую имел надежду, что мечника остановит. Ночь была очень тёмная и довольно ветренная. Это казалось благоприятствует побегу. Ветер стучал в окна и ставни так, что, кроме этого свиста и шума, мало что можно было услышать. С полуночи мечник одежду, какая только была у него, одел на себя. Янаш набросил ему на плечи свой плащ, но он этого не принял, под видом, что плащ будет ему помехой. Из порванного в полосы ковра скрутили верёвку, которой было нужно не много, чтобы достать до земли.

– Выбраться отсюда, – сказал мечник, – не искусство, но это только меньшая половина работы, а достать коней и убежать играет главную роль.

Янаш ещё раз бросился ему в ноги, умоляя, чтобы оставил эту мысль; тот обнимал его, молчал, но своё делал дальше.

– Вперёд не вырывайся, иди за мной и будь послушным, не требуй большего. Голову не терять. Молчать.

Говоря это, старик перекрестился, открыл окно, потихоньку спустил для пробы верёвку, обвил руки и, прежде чем Янаш последним усилием желая его ещё задержать, смог подхватить, был уже на окне и на верёвке.

Корчаку оставалось только одно: идти за ним. Не имел времени хорошо ухватиться руками за верёвку, поэтому, спустился, содрав кожу, чего поначалу не почувствовал.

Мечник стоял уже внизу на мусоре в темноте и вёл. При доме был сколоченный на скорую руку сарай, в котором стояли кони Аги. Попасть в него снаружи было иначе нельзя, только вырывая доски, которые представляли стены. Мечник старательно взялся за это, а Янаш начал ему шибко помогать, потому что раз уж решились, нужно было довести намерение до результата. Плохое строение оказывало не много сопротивления. Мечник попал в конюшню без великого труда и схатил одну из лошадей, которую подал Янаш, на другую вскочил сам в сарае, и выехали из него быстрее, чем можно было ожидать.

До сих пор всё шло так счастливо, что в Янаша вступил дух. Оба сидели на добрых конях без сёдел, а знали уже из опыта Пацука, что бегство было возможным, так как отдалённость от польского лагеря не была очень великой. Они двинулись с места уже тогда, когда за ними во дворе слышались возгласы, крики и шум, которые тут же распространились по всему зданию. Мечник пришпорил коня, Янаш, решив ехать за ним, достал саблю, которую имел у пояса, стегнул ей плашмя коня – начали шибко удирать. Ночь была ужасающе черна, но Збоинский за всё время своего пребывания имел ловкость хорошо рассмотреть околицы, направил, поэтому, коня в сторону, где дорога была наиболее гладкой и проще вела к цели. Янаш тут же ехал за ним. Сзади доходили до них крики и ропот.

Было очевидно, что турки заметили побег и должны были пуститься за ними погоню. Но они могли выбрать другую дорогу и не настигнуть их, потому что было время отдалиться. Коней, однако, нужно было бить, так как из конюшни им не очень хотелось выходить, чувствовали как бы врага на себе, гневались и сопротивлялись, непослушные.

Скакали они так среди темноты, отдаляясь всё больше от замка, когда Янаш услышал за собой стук копыт. Он очевидно приближался.

– Пане, – воскликнул он, – за нами погоня… уходите, я их задержу, если догонят.

Мечник не услышал уже ответа и конь его живей понёс вперёд. Затем погоня послышалась так близко, что уйти от неё было уже невозможно. Он чувствовал за собой сопение коней и проклятия достигающих татар. Конь Янаша начал замедлять бег, мечника не было видно. Таким образом, Корчак взялся за саблю. Турок сидел уже у него на шее, в темноте напрасно свистнула сабля, они скрестили клинки.

Янаш почувствовал боль в плече, с двух сторон окружили его турки; конь и он с ним вместе упали на землю. Он вовсе о себе не думал, смотрел, что могло стать с мечником. Но среди суматохи, какая завязалась среди погони, которая его настигла, казалось, что он имел время уйти незамеченным.

Схватив и тут же связав ему руки, не обращая внимания на раны, турки, награждая его ударами, поскакали обратно к дому Аги. Тут все были на ногах, готовые к приёму несчастного. Мечник так долго сидел в неволе спокойный, что Янашу приписывали побуждение к побегу и помощь в нём. Поэтому над ним издевались как над виновником.

Хотели его сперва обезглавить без дальнейшего рассматривания дела, пришла потом рассудительность, и, закованного в кандалы, его заперли в отдельную влажную темницу, в которую стекала вода и в которой даже камня не было, чтобы можно было сухо сесть.

Янаш не понимал языка; на всякий крик и руганье не отвечал ничего, стоял, терпеливо снося удары и крики. Сразу дали знать в замке, где ночевал венгр, чтобы и того как соучастника заключить тюрьму.

С этим, однако, не прошло легко, потому что он припомнил им месть, какую обещал король, если бы у кого-нибудь упал с головы волос.

– Несколько дней подождут, – сказал он, – а если не вернутся, головы турецкие падут.

Таким образом, поставили при нём на ночь стражу и так протянулось до утра. Утром привели его к паше, который уже о новом приключении был осведомлён и Янаша также в кандалах приказал привести. Турки уже, поначалу схватив его, обобрали до рубашки, забрали одежду, деньги, саблю и дали только старые лохмотья для переодевания. Из темницы в замок был отрезок дороги по болоту, который Янаш преодолел, путаясь в цепях на босых ногах, но без признака малейшего страха и боли. Его физиономия и это молчание произвели впечатление даже на турок.

Когда их привели, паша ёрзал от ярости на своих подушках и снова грозил смертью. Приказал венгру расспросить пленника о побеге, но Янаш сразу отпарировал только, что ему нечего сказать, а сделать с ним могут что хотят, потому что он в их власти. Венгр, поэтому должен был объяснять и за себя, и за него. Остановились на том, что Корчака паша решил задержать и ни за что его выдать не хотел, а венгра рад не рад отпустил, требуя от него выдачи пленённых в Зечине, за которых Янаш отвечал головой. Когда их потом одновременно вывели, Корчак приблизился к венгру и просил его только, чтобы объявил королю о его судьбе. Казалось, что мечник, уходя ночью, должен был добраться до немецкого или польского лагеря, потому что о его захвате никакой ведомости не было. Это порадовало Янаша, который уже совсем ни на раны, ни на тяжкую неволю не жаловался.

В действительности была она сверх всяких слов тяжёлой и безжалостной. Словак-ренегат, все слуги и молодой Ага мстили ему за потерю коня, так как другой пал от раны, нанесённой ему палашом по голове, и обходились с ним как с обречённым на смерть. Еду бросали ему как собаке и такую, которой едва для поддержания жизни могло хватить, на ночь закрывали в том же подземелье, а кандалы снимали только тогда, когда под присмотром должен был работать – чистить конюшни и двор. Незнание языка избавляло его от неприятности, какую испытал бы, непрестанно слыша брань и издевательства. В таком положении единственным спасением есть немое терпение, спокойное, каменное. Гнев тешит мучителей и насыщает, железное равнодушие избавляет их от удовольствия и плода мучения. В итоге они утомляются, видя, что не сломят. Янаш имел столько силы, что ни на что не жаловался, ни о чём не просил и даже глаз не поднял к палачам. Нечем ему было перевязать рану, она высохла на зимнем воздухе и заживала сама. Он терпел голод, жажду, работу, мокрую берлогу ночью, а когда словак над ним насмехался, опускал голову и, казалось, что его не слушает и не слышит. Это удивляло турков.

Все неудобства, которые должны были при морозном воздухе добить больного, дивным образом укрепили его только. Видя его работающего в кандалах на дворе, турки, приходящие к Аги, бросали ему милостыню. Сначала Янаш не брал её, в конце концов милосердие диких показалось ему человеческим чувством, гнушаться которым он не видел нужды. Эти грошики позволяли ему купить немного лучшей еды и перевязать тряпками раны.

Он был уверен, что мечник и король будут стараться о нём; но что стало со стариком, доведаться было невозможно, из лагеря также ни одна весть не приходила.

Турки, казалось, были безразличны к нему, словак только ему объявил, что сгниёт в тюрьме или пойдёт закованный на галеры.

Видя его таким выносливым, ценили его как невольника и скот для работы.

Прошло несколько дней, неделя и другая: никто не появился. Однажды словак только, выгоняя его на работу, сказал, что Агу и забранных за мечника людей в Зечине выдали, но паша его освободить не думает без отдельного выкупа, такого, какой мог бы получить за мечника.

Наступающая зима прервала немного войну, но неволю сделало ещё более несносной. Особенно ночи, без одежды, в холодном подземелье, на влажном полу были ужасными. Немного выклянченной соломы служило постелью и одеялом.

Наконец турки, когда морозы крепчали, пожалели страдающего человека и на ночлег пригнали его в нижнюю комнату, где холод был менее донимающим. Кандалы, которые сперва въедались в руку, намылили кожу и сделали себе затвердевшее углубление, в котором боль была уже менее донимающая.

Польских пленников, по большей части раненых, было в замке предостаточно, но с ними Янаш никаких отношений не имел – не посылали его туда никогда.

Только через три недели после побега мечника отец Аги подарил ему снова пленника поляка, которого привели для помощи в работе около дома. Был это тяжело раненый шляхтич, товарищ панцерного знака, некий Збилутовский, житель Кракова, огромный парень, но нуждой и неволей измученный и доведённый до крайности. Когда он первый раз показался на дворе и они взглянули друг другу в глаза, они поняли, что были одного рода и народа. Збилутовский спросил его, откуда он.

– Из Люблинского.

– А я из-под Кракова.

– Как же здесь оказались?

– Сам им в руки попал, – сказал Янаш, – но моего пана и благодетеля имел счастье спасти.

– Я слышал о том, – отозвался Збилутовский. – По-видимому, мы оба помрём тут у них. Меня выкупить некому, заменить скорее забудут, чем будут помнить – а ну, воля Божья. Ваши тоже что-то освобождать не спешат.

Это было утешение – иметь с кем поговорить и вместе спастись. Збилутовский сносил неволю также с великим терпением, хотя оставил жену, только год назад с ней обвенчавшись, и детей.

Когда он о них вспоминал, слёзы сами текли из глаз, незамеченные; вытирал их и молчал.

– Солдату жениться и счастья выпрашивать не следует, – шептал он, – человек от этого смягчается, а нам нужна стальная закалка.

С утра они должны были чистить коней, приносить воды, сеять ячмень, подметать конюшни, также дворы и сени. Все домашние дела, даже ношение дерева на плечах турки складывали на них. Словак, когда ему приходила фантазия, стегал без причины плетью пока не шла кровь, и смеялся.

Вечером запирали их в нижней комнате, в которой совсем не зажигали света; накладывали дыбы и цепи.

Сон не раз было нужно долго ждать, говорили, поэтому, потихоньку, поскольку громко нельзя было. Янаш рассказал Збилутовскому всю свою историю, тот также исповедал свою долю и недолю. Человек был уже значительно старше Янаша и помнил множество вещей. Когда не стало собственных, развлекались повестями о чужих судьбах, для того чтобы забыть настоящее.

Однажды, когда они так беседовали, Збилутовский, который был ходячей шляхетской генеалогией, так как знал все дома и их связи по всей Речи Посполитой, припоминал, что Корчаков знал в Сандомирском; особенно одного славного скупердяя и сутягу, которому дали прозвище Шкварка, потому что хлебом и салом жил весь круглый год, только во время поста вместо него использовал масло для хлеба.

О том Корчаке слышал что-то и Янаш, зная, что было какое-то родство между ними, но когда его родители умерли и его объявили сиротой – тот отвечал, что госпиталя не имеет. Никогда уже потом о нём не узнавал и забыл вовсе. Промелькнуло это воспоминание вместе с другими и больше о том речи не было.

Ближе к празднику Рождества среди турок начали ходить вести, что султан Кара-Мустафа своего зятя за несчастную экспедицию, в которой он погубил столько людей и такой позор на хоругвь пророка навёл, покарал смертью, согласно их обычаю. Послал ему письмо и шёлковый шнур, которым его удушили. Говорили также о страшной силе, с весной имеющую вылиться на христианские страны.

Из лагерей и от короля ничего ещё слышно не было. Янаш удивлялся этому равнодушию, но наконец свыкся, усомнившись уже в возможности освобождения. Ему объявили, что его собираются отправить в Стамбул. Трудно было ожидать такого великого выкупа, который требовал Ага. Удивило его, однако, то, что в последнее время с ним начали обходиться достаточно относительно, и когда однажды он приболел, ему даже позволили лежать в более тёплой комнате. В итоге словак проболтался, что уже три раза приезжали, давая взамен его более десяти турков, но Ага, чем больше на том настаивали, тем выше поднимал цену.

– Ваша милость, вы ещё как-то так выберетесь, – говорил Збилутовский, – но я должен тут сгинуть, а так как душа твёрдо сидит в теле, будут эти долгие муки. Лишь бы человек молитвы не забыл и в быдло не превратился.

Тем временем случилось то, чего менее всего ожидали: однажды утром вытащили Збилутовского из избы и объявили ему, что его должны обменять. Он счачала не мог понять своего счастью, так неожиданно оно пришло, потом остолбенел, наконец, совсем обезумел. Янаш имел только время попрощаться с ним, просить его, чтобы о нём сообщил, что он жив, потому что турки временами пускали различные вести, и что терпеливо будет ждать, покамест не придёт к нему очередь выбраться из неволи.

Остался Янаш снова один и с двойной работой, так как падала на него за обоих. Снова миновали недели и месяцы. Время было к весне, когда Ага, прибыв раз из замка, приказал позвать к себе узника.

Этот молодой турок, которого до сих пор Янаш видел издалека, был безжалостен к своим людям и пленникам. Корчак весьма удивился, когда ему приказали идти к нему, потому что никакой вины не чувствовал. За время пребывания он немного научился их языку, мог кое-что понять и без переводчика, но словак, который с ним шёл, должен был служить переводчиком.

Когда его ввели в комнату и он встал у порога, турок долго чёрными глазами всматривался в него и изучал; наконец начал его спрашивать, с клятвой пророку Христу (как выражался), кто он был в действительности и какие имел средства для выкупа.

– Совсем никаких не имею, – ответил Янаш, – я сирота, бедный и, кроме милости пана, у которого я служил, ничего больше у меня нет.

Турок воскликнул, что этого не может быть, что о нём делали старания, что он, должно быть, из значительной семьи.

– Если бы так было, вы давно бы получили выкуп. Не в состоянии ничего больше из него добыть, отвели его обратно в избу. Словак, обхождение которого с пленником кое-как изменилось, сказал ему на ухо, что прислали кого-то насчёт обмена и выкупа и что за него сына какого-то паши пожертвовали, а Ага ещё требовал тысячу дукатов.

До вечера ничего не изменилось; немного надежды вступило в Янаша, но когда ничего допоздна не дождался, вздохнул и лёг на соломе, не думая больше об этом.

На следующее утро в тот час, когда обычно его гнали на работу, никто не пришёл. Только немного позже словак отворил дверь и Янаш увидел того самого венгра, с которым прибыл первый раз, улыбающего ему издалека.

– Слава Богу, вы живы, – отозвался он, – потому что я думал, что вас давно на этом свете нет. Турки при обмене, видно, подозревая, что вы нечто больше стоите, чем другие, говорили, что вы умерли.

Почти не веря своим ушам, Янаш встал, а словак также снял с него кандалы и отпустил. К молодому Аге не было причины идти, но в замок к отцу его ещё проводили, где оба угощались кофием, и венгр сразу купил у солдат одежду, по той причине, что Янаш был ужасно оборван и весь в лохмотьях. Едва одевшись, он хотел спешить благодарить Бога за свободу – но и коня ещё достать было нужно и венгру надобно было других достать из неволи.

Так их собралось, поляков и немцев, до десятка – и в весёлом товариществе, все благодаря Бога, поспешили в Коморн.

Янаш, в котором жизнь наполовину погасла среди той нужды, конца которой разглядеть не мог, постепенно размечтался, начинал думать и строить планы будущего. Возвращались надежды и грустные думы. Были они иного типа, чем то, что он испытал в неволе. Там он с трудом влачил жизнь из обязанностей, теперь приходила снова борьба с сердцем и судьбой, на вид более лёгкая, а на самом деле более суровая, оттого, что боли никто не видеть, не подозревать не мог.

В дороге все его товарищи, когда уже освободились из турецкого господства, показывали весёлость, идущую почти до безумия, он один был грустен. Поэтому его упрекали, что Господу Богу за милость благодарным быть не умел. Молчал он также, как в неволе, когда его стегал кнутом надсмотрщик.

В пути горстка товарищей не спеша рассеялась по свету, так что едва вчетвером достигли Кракова.

Венгр сказал Янашу, что особенно королю он был обязан своим освобождением, таким образом, следовало упасть ему в ноги и благодарить.

Но в этой странном платье, которое купил венгр, полутурецком-полувенгерском, как было показаться в замке? Денег для покупки иной одежды он не имел. В действительности, по тогдашним обычаям, возвращающиеся из ясыра, кто в чём был, шли в костёл и его величеству королю, некоторые даже неся кандалы, если могли их забрать с собой. Янаш, цепь, которую носил на руках, получил в подарок от словака и хотел её в часовне в Межейевицах повесить.

Въехав в город, который по случаю пребывания короля и королевы был полнёхонек людей, Янаш, как заблудившийся, искал квартиры, где бы мог очиститься и отдохнуть, когда, спешившись и ведя его за собой, почуствовал, что ему кто-то положил на шею руку и начал его целовать.

Он вдруг обернулся и заметил до неузнаваемости изменившегося Збилутовского. Отъелся на краковском хлебе, посветлел и порумянил, а красивый наряд делал его новым человеком.

– Как я счастлив! – крикнул во весь голос Збилутовский. – Я здесь с женой и ребёнком с неделю. Как заново возвращённый к жизни, радуюсь, наслаждаюсь и никогда мне так не был по вкусу мир, как сейчас, когда я, попрощавшись с ним, вернулся к нему обратно. Пусть же с тобой поделюсь счастьем, товарищ недоли.

Они начали друг друга обнимать на улице, пока их не окружили любопытствующие. По одежде Янаша можно было понять, что он ехал из неволи.

– Заезжай в мою гостиницу, – воскликнул Збилутовский, – жёнка постарается, чтобы голодным не был.

Схватил его тогда за руку и повёл как своего.

– А хочешь, – сказал через минуту шляхтич, – то познакомлю тебя ещё со Шкваркой Корчаком, ведь он здесь, я видел его. Стал похож на костлявого деда, так постарел, кашляет, одышку имеет или что…

– Бог с ним! Ни он, ни его одышка меня не интересует! – отозвался Корчак.

Так розговаривая, они добрались до гостиницы. Он была не особенная, но для Янаша комната, а для коня желоб нашлись. Не давая отдышаться Корчаку, Збилутовский проводил его к жене, которой много о нём рассказывал. Женщина была молодая и скромная, с сыночком на руках. Того отдала сразу мужу, чтобы он развлекался его усами, а сама пошла думать о еде.

Так счастливо Янаш, который боялся остаться тут без знакомых и помощи, нашёл её в Збилутовском, желанную и сердечную.

Рад был что-нибудь узнать о мечнике, но шляхтич ему в этом послужить не мог. Остаток дня ушёл на отдых и воспоминания о неволе. Спустились и другие любопытные и проговорили до ночи. На следующий день начал Янаш крутиться, дабы попасть к королю в замок и достать информацию о мечнике. Все советовали ему идти так, в чём был, что также Корчак и сделал. Но попасть к королю в замок было нелегко, потому что весь Божий день дворы были полны сенаторами, духовенством, иностранцами, военными, толпами всякого вида и языка. поэтому Янаш доложил о себе, как возвратившийся из неволи, и ждал.

Было с ним немногим более десяти освобождённых, поэтому, Собеский их вместе до целования руки допустил. Он имел настоящую гетманскую память, ибо кого раз увидит, особенно в поле и войске, черты его тут же запоминал, а часто и фамилию.

Заметив Янаша, он встал и долго думал. Ударил себя в лоб.

– Где я вашу милость видел? – отозвался он.

– Под Зечином, наисветслейший пане, когда я с выкупом за мечника Збоинского прибыл.

– Уже знаю. Да, – сказал Собеский, но лицо его покрылось облаком, – и оба с мечником красиво себя вписали как два вертопраха. Что же ваша милость не остановили старого, он чуть жизнью не поплатился?

– Я невиновен, наияснейший пане, – отозвался Янаш, – мечника никакая сила не остановит, когда на него такая минута придёт.

– Я его знаю, сие правда, – сказал король, – и вы отбыли хорошее покаяние. Турки выдавали вас за умершего при обмене, а потом на выкуп посадили, а всё-таки как-то удалось.

– Я прибыл к стопам вашего королевского величества благодарить.

– Слава Богу, слава Богу и Бога благодари, не меня. Мечник вас уже вроде бы оплакал, так как ему донесли, что вы умерли. Обрадуется, когда живым увидит.

Король смотрел на него.

– Ну, выглядишь как возвращающийся из неволи, отдохни тут, – сказал он, – а имеешь какой грош за душой или нет?

Янаш смолчал.

– Несомненно, как турецкий святой из Турции возвращаешься, – добавил он, смеясь, и сразу обратился к стоящему за ним маршалку двора:

– Велите ему отсчитать двадцать червонных золотых, а я с мечником рассчитаюсь.

Янаш поклонился.

– Я бы не хотел здесь отдыхать, – произнёс он, – и просил бы, чтобы мог сразу ехать.

– Ну, тогда езжай, а мечнику скажи, пусть поправится и если он сколько-нибудь ко мне расположен, должен снова идти со мной. А ваша милость? – спросил Собеский.

– Если бы пан мечник согласился, я считал бы себя счастливым, когда бы ваше королевское величество позволило меня взять под свою хоругвь, хотя бы в иностранный авторамент, ибо, как сирота, отряда не имею, с кем идти.

– Это тебе даже следует, – отозвался король, – потому что на турках нужно реванш взять за то, что от них натерпелись. Езжай-ка, езжай, а когда поткрепишься, и место тебе найдётся.

Король дал ему руку для поцелуя и на том аудиенция окончилась. Выходящему Янашу маршалок дал двадцать дукатов; Янаш вышел из замка уже только думая, как бы скорее добраться до Межейевиц.

Прежде чем отправился в замок, он зашёл утром в костёл; стало быть, не оставалось ничего, только спешить в гостиницу, попрощаться со Збилутовским и думать об экипаже, по той причине, что на коне ослабевший Янаш так измучился от тряски, что на нём уже путешествия отбывать не мог. Итак, он пошёл прямо к Збилутовским. Едва он показался в дверях, выглянув из другой комнаты, товарищ воскликнул:

– Вот и он!

А затем выглянула седая голова и всё в морщинках лицо сгорбленного незнакомого человека. Старик был какой-то жалкий, покорный, убогий, в потрёпанном и залежалом длинном контуше, который раньше был сделан на фигуру лучшей полноты, потому что он на нём висел, как на колышке. Маленькими прижмуренными глазами, нахмурив лоб, он долго всматривался в прибывшего. Збилутовский смеялся.

– Узнаёте друг друга, ибо это одна кровь, вы оба Корчаки.

Только теперь Янаш догадался, что это был тот славный Шкварка, который некогда отказал ему в приюте, зарекаясь, что у него госпиталя нет.

Поэтому издалека он ему очень поклонился и не думал навязываться. Шкварка же, расставив обе руки, подошёл к нему с чрезмерной нежностью обнимать, говоря шепелявым и тоненьким голоском:

– Дорогой! Корчак! Боже мой, наша кровь, из неволи! Из турецкой! Дай обнять тебя, мой голубок!

Янаш дал обнять себя, поцеловал его в плечо, уже почувствовал несвежесть контуша, но затем отступил. Старый Корчак сел и как на радугу смотрел на него прижмуренными глазами, повторяя: «Голубочек!»

– Пан Корчак, – рассмеялся Збилутовский, – очень хотел вас повидать. Ведь вы кровные.

– Думаю, что далёкие, – отпарировал Янаш.

– Далёкие или не так уж, голубок мой, – сказал старик, – твой дед был Фабиан, а с моим отцом Себастианом рождены были, да, дорогой мой. Нам в семье всегда несчастливилось. Воля Божья, кого любит Бог, тому крест посылает, да, мой голубок! Ваш отец всё потерял, мой также; я не имел ничего, вышел в свет в залатаной рубашке.

– Но вы зато замечательное наследство приобрели, – сказал Збилутовский.

Старик потряс руками.

– Я? Кто это вам сказал? Несчастье! Долгое, бедное! Неурожай, процесс, адвокаты; последний грош патрону высосал из кармана. Я – бедняк!

Он взглянул на Янаша, который не говорил ничего. Ему было важно думать о путешествии, но Збилутовский без обеда отпустить не хотел. Миска с крупником уже шла на стол. Неожиданные гости делали приём немного трудным, нашлись какие-то тарелки, но ложек не хватало.

Оказалось, что старый Корчак, бывшим обычаем, запазухой имел дорожную ложку, которую некогда всегда возили с собой, потому что шляхтич без сабли, ножа, ложки и трута не выходил. Для Янаша нож одолжили у хозяина и, смеясь, сели к столу и припоминая, как жили и кормились у Аги.

Пани Збилутовская слушала, вздыхая, и поцеловала мужа за то, что столько вытерпел. Корчак вздыхал над несчастьями двух пленников, но ел неумеренно и жадно и глаз с Янаша не спуская.

Полевка и жареное мясо составляли весь обед, зелёненькая буталка стояла на столе, чтобы было чем запивать. И это старичок попробовал и как-то у него после неё глаза раскрылись – потому что сначала как крот смотрел – и на устах собиралась улыбка.

– Хотя это невежливо, едва отерев уста, я прощаюсь с милостивыми хозяевами, – сказал, вставая, Янаш, – но кому в дорогу, тому время.

Говоря это, он поцеловал руку хозяйки, щёки товарища, маленького мальчика в лоб, низко поклонился Корчаку и хотел выходить, когда старик быстро начал искать шапку и контуш и вместе с ним поспешно выбрался на порог. Это был неожиданный и не слишком желанный товарищ для Янаша. За порогом он схватил его за руку.

– Ты где живёшь, дорогой? – спросил он. – Я бы хотел словечком с тобой перемолвиться.

Они остановились перед дверями комнатки, Корчак вошёл.

– Чего это ты, голубок, так спешишь? – шепнул он, оглядываясь. – Я… я хотел бы тебя узнать лучше и ещё полюбить. Потому что и так люблю, как свою кровь.

Он огляделся и ещё снизил голос.

– Я бедный, это правда, – говорил он далее, – страшно бедный. Съели меня окончательно адвокаты, но что-то там есть! После моей смерти что-то янашлось бы. Детей у меня нет, мой Стефус на шестом годике, бедняжка, скончался. Я состарился, я одряхлел, глаза не служат, одышка мучает.

Он посмотрел на Янаша, который спокойно молчал, и взял его за руку.

– Если бы ты мне хотел служить и помогать, и отдаться мне полностью, гм? Там бы что-то нашлось! Уже никого не имею.

– Я всем обязан мечнику, – прервал Янаш.

– А что тебе мечник даст? – воскликнул Корчак. – Удода на костёле? У меня всегда там что-то позже нашлось бы. Уж с этой бедностью и голодом нужно бы смириться, потому что у меня в доме худо! Но… – он снова посмотрел в глаза Янашу. – Гм? Голубок! Что скажешь?

– Благодарю вас, благодетель, за ваши добрые соображения, – ответствовал Янаш. – Без какой-либо даже надежды и награды готов вам служить, но я годен только к рыцарскому ремесл у.

– Прекрасное ремесло, – шикнул старик, – шишки в награду. А что после этого, ваша милость? На старость под костёлом сидеть? Зачем тебе это?

– Пан мечник воспитал меня как собственного ребёнка, я слушаюсь его, как отца, без него собой не распоряжаюсь, – отозвался Янаш, – вот и его величество король обещал мне место в своём полку.

Корчак пожал плечами.

– Но потому что ты, голубок, ничего не знаешь, – это так говориться propter invidiam, что ничего нет. Я там великих вещей не имею, но всегда что-то есть. Неприглядный кусочек земли… если бы ты его очистил…

У Янаша не было времени.

– Извини меня, пан благодетель, – сказал он, – на законника не родился и не учился.

– О, я тебе говорю, не зарекайся, сердечко моё, не плюй в воду, подумай. Я подожду. Я еду домой, пиши мне на Сандомир в Мациенчин. Понимаешь, голубок? В Мациенчин? Уж только до Сандомира, а там меня знают.

Он начал сильно обнимать Янаша и наконец вышел.

Этого же дня Корчак нанял коня и перед ночью уже отправился в дорогу.

* * *

В Межейевицкой усадьбе по поводу запуст (карнавала) (Масленицы) был великий съезд.

Так говорили, хотя привезённые скрипачи и приглашённые гости под тем предлогом были одновременно созваны паном мечником, чтобы свидетельствовали о популярности и богатстве его дома в глазах каштеляница Яблоновского.

Направляясь из Подола к родителям на Русь, каштеляниц как-то так решил принести почтение пани мечниковой.

Попал тут на великую радость по поводу освобождения и возвращения самого мечника, который уже несколько недель был дома; и на грусть вместе, хотя тот отделывался молчанием, потому что пришла весть из Кракова, что Янаш, который освободил своего пана и добродетеля, пал жертвой своей преданности.

Мечник чрезвычайно сильно это почувствовал. В течении нескольких дней он ходил как осоловелый, вздыхая и вытирая слёзы, потому что очень любил парня. Ядзя заболела потом и неделю была в опасности, а, встав с ложа, не могла ещё прийти в себя. Оба родителя старались ласками вернуть ребёнка к жизни. Она грустно им улыбалась, не говорила ничего, но ходила как тень и страшно изменилась лицом.

Одна мечникова знала причину этой грусти ребёнка, но даже перед мужем не говорила об этом, перед дочкой делала вид, что ни о чём не догадывается, перед собой не скрывала, что Бог, зовя за собой Янаша, от великого беспокойства её избавил. Молилась за его душу и признавала в том Божье Провидение.

Поэтому была уверена, что Ядзя переболеет, перегрустит и забудет.

А когда среди этой заботы о единственной дочери неожиданно подъехал каштеляниц, о котором она много рассказывала мужу, неизмерно обрадовалась, будучи уверенной, что это развлечёт доч к у.

Не был пан мечник склонен к тому, чтобы праздничной колигацией поднимать свой дом, несколько иначе, однако, чем жена, на это смотрел.

– Моя жена, моя панна, – говорил он жене, – прекрасное это имя и дом великий, и владения обширные, но я бы предпочёл ребёнка отдать шляхтичу, тогда бы её там уважали, а в панском доме всегда будет казаться, что мне милость оказали. Между тем мечник Збоинский, simplex servus Dei, ни в чьей милости не нуждается, а панна мечниковна имеет такой кусок хлеба в запасе, что себе может выбирать мужа, какого захочет!

– Но может ли выбрать кого-нибудь лучше него? – говорила мечникова. – Парень как кукла, придворный, солдат, храбрый, благородный.

– Та, та, та, – прервал Збоинский, – несомненно, несомненно, но я бы такого простого предпочёл шляхтича, чтобы от него хоть немного чесноком слышно было, потому что я в мускус не верю, а от того мускусом смердит.

От ведомости о прибытии каштеляница Ядзя побледнела и так испугалась, что мать её почти в сознание должна была приводить и, видя тревогу, успокоила тем, что никто никогда на свете её принуждать не будет. Она со слезами поцеловала руку матери и дала себя уговорить выйти к нему, но такая испуганная, бледная, холодная, что каштеляниц, который был очень весел, от этой картины, как убитый, повесил голову.

Не такого приветствия он ожидал. Первого дня он прибизился к ней несколько раз, но едва словечко из её уст выпросил. Мать удвоила на это любезности и отец был также очень сердечным.

Поскольку подобало принимать каштеляница и были как раз запусты, мечник послал за соседями, прося на сладкий хворост с тем, что будут скрипки.

Хотя дом был богатый, каких мало, и в нём не хватало, пожалуй, птичьего молока, однако, кроме музыки, много мелких вещей должны были приказать привезти из местечка. Было это в запустную неделю; послали Никиту, чтобы заказал капеллу (музыкантов), еврейскую, так как другой не знали, и за разными ингредиентами домашней аптечки, потому только, если бы, упаси Бог, чего-нибудь не хватило. Никита, который со времени, как пришла новость о смерти Янаша, ходил грустный, как по брату, постоянно говоря об этом дорогом паныче, поехал с радостью, что не будет сидеть в городе, где всё ему напоминало Корчака. Они с Ядзей сильнее всех переживали смерть Янаша, а однажды мечниковна даже сказала ему потихоньку:

– Мой добрый Никита! По-видимому, только мы двое жалеем об это человеке, который за нас отдал жизнь.

Все о нём жалели, никто, может быть, больше чем мечник, но тот не привык по себе показывать страдания – держал их запертыми внутри.

Никита на малых одноконных санях ближе к вечеру доехал до местечка. Здесь, как то обычно у нас бывало, каждая усадьба имела свою гостиницу, в которую её люди заезжали и владелец которой был одновременно фактором и уполномоченным пана. Едва он поставил коня и вошёл в избу, подошёл Маерек расспросить, зачем, для чего приехал и не будет ли нужно его посредничество. Он, естественно, узнал, кто был в усадьбе, какие гости были приглашены и что из этого получится.

– Э! – сказал в итоге Никита. – Всё напрасно, панна за него не пойдёт, я знаю, что не пойдёт!

– Ну! А почему?

– Потому что не хочет.

– А почему не хочет? – спросил еврей.

– Потому что он ей не понравился, и не спрашивай меня больше. Пошли за Квинтой, за музыкой, и за всем.

Квинтой прозвали виртуоза, который одновременно вёл оркестр ногой, а рукой на скрипках играл первый голос. Группа была самородной, что-то наподобие венгерских, по памяти играющая всё, но с неизмерным запалом и вдохновением, иногда, под хорошее настроение, – с безумием. Счастьем, Квинта ещё заказан не был. Никита, избавившись от этого наиважнейшего дела, сел у стола, подпёршись обеими локтями, когда среди сумрака заметил сани, как раз въезжающие во двор гостиницы. На них сидел кто-то – рассмотреть он не мог – рукой указывающий на дом Маерка.

Его немного запорошил снег и прибывший отрехнулся от него в сенях, отворив дверь, вошёл в избу. Никита сидел прямо против входа и, подняв глаза, открыл рот, задвигался, встал со стула и наконец крикнул:

– Всякий дух Бога славит!

– А! Никита! – отпарировал как раз прибывший Янаш.

– Паныч! Живой! Мой пан! – начал бегать Никита и бросился ему в колени. – Милосердный Иисус! Это вы!

Это сердечное приветствие растрогало Янаша, который обнял парня, не в состоянии произнести слова.

Затем подбежал Маерек, жена его, дети. Все знали о смерти Янаша и остолбенели, видя его живым. Шум, выкрики послышались в корчме.

Из тысячи вопросов Янаш едва мог ответить на пятый из десяти. Никита путался, болтал, смеялся, подскакивал, шалел. Янаш также улыбался, хоть грустно.

– Все здоровы? Что у вас делается? Что с мечником?

Не было конца рассказам. Лошади, на которых Янаш прибыл, были очень уставшими, дальше идти уже не могли, не имел, поэтому, намерения на ночь остановиться в Межейевицах. Никита также хотел было остаться ночевать здесь, но изменил план.

– Паныч, ты так хочешь упасть, как с неба, без объявления, это не может быть, – отозвался он. – Лучше будет, если я немного приготовлю. Больная папинка, господин недавно после болезни, когда вы так покажетесь, нет, это будет плохо. Я на всю ночь поеду – а вы только завтра утром.

Янаш не сопротивлялся.

– Делай что хочешь.

Через минуту, сдав мелкие покупки Маерку и поручив ему положить их в сани Янаша, Никита выпил водки и, словно другой человек, поспешил обратно в Межейевицы. Корчаку тем временем отогрели комнату и пани Маеркова приготовила какой-то ужин.

Во время, когда его менее всего ожидали, Никита уже в позднем часу остановился у конюшни, лошадь отдал конюху, а сам, так как у мечника ещё горел свет, побежал к нему.

Мечник, по своей привычке вернувшись в спальню, стоя на коленях, читал молитву; повернул голову, увидел Никтиту, немного погневался, но молитву кончил. Дворовый стоял на пороге. Через минуту, троекратно ударив себя изо всех сил в грудь, согнувшись перед образом, старик опёрся на ложе, поднялся. Посмотрел на Никиту.

– Чего же ты, бездельник, летел так ночью, с риском свернуть шею! Волки стаями ходят! Коня, наверно, украл. Почему не ночевал в городе? Что это?

– Где там, ясно пане, ночевать было – коней полно, толпа людей, ночь ясная, не протиснул клячи.

– А что тебе так было срочно? Это не напрасно! – воскликнул мечник.

Никита помолчал.

– Квинту заказал?

– Завтра будет.

– Рыбу достал?

– А как же.

– Тогда какого же чёрта… ночью?..

– Это Маерек.

Мечник передёрнул плечами.

– Посмотрю завтра коня. Которого тебе дали?

– Жарновского гнедого.

Старик засопел.

– Ну, иди спать.

– Прошу ясного пана, хоть это, может, не точно, но в гостинице были люди, едущие из Кракова. Вот один из них сказки плёл.

– Что за сказки?

– Что там много наших пленников его величество король приказал теперь обменять и что один из них о фуре до Межейевиц спрашивал.

Мечник подскачил к нему с искрящимися глазами.

– Ради Бога! Ты не спрашивал, как выглядел?

– Говорили, что молодой, только измученный.

Слёзы показались в глазах мечника и он поднял вверх руки.

– А! Если бы также Бог чудо учинил! Если бы то был достойный Янаш – что бы я дал! что бы я дал!

– Ну, по описанию то же сдаётся, – доложил Никита, смотря ему в глаза и странно улыбаясь.

Збоинский всматривался в него и больше начал догадываться, чем слышал. Подошёл к нему и ударил его по плечу.

– Ты что-то знаешь! Говори! Не бери меня на муки!

– Прошу вас, я думаю, что он жив!

– Думаю! Думаю! Говори! Знаешь и боишься сказать! Ребёнок я, что ли? Трутень этакий!

Никита поскребыхал голову и, схватив его за колени, выпалил:

– Ясно пане, Янаш жив! Жив! Своими глазами его видел.

Мечник подскочил, но также повернулся к кровати и образу Христа, упал и, сложив руки, громко начал благодарить Бога.

О Никите словно забыл.

– Сударыня! Пойди постучи к Тульской! Спроси, легла ли пани.

Никиты уже в комнате не было. Мечник ходил взволнованный, теребя чуб, смеясь сам себе.

– Бог милостивый, Бог добрый, с совести моей камень упал.

Затем пани Збоинская, как стояла в белом ночном платье и чёрной накидке, в ночном чепчике появилась в дверях. Заметив мужа, который, ходя по комнате, задирал вверх ногу, как было у него в привычке, когда ему выпадало что-то чрезвычайно счастливое, остолбенела.

– Что пришло тебе в голову?

Збоинский приблизился, обнял за шею и начал целовать.

– Что за чувствительность на тебя напала?

– Дорогая моя! Панна моя! Нежность, радость, несказанное удовольствие, за которое благодарю Бога. Угадай, что тебе скажу.

Мечникова стояла в задумчивости.

– Что ты со мной в загадки играешь? Мечник, что это?

Збоинский поднял вверх руку.

– Слава Господу в вышних. Янаш жив!

Пани Збоинская вскрикнула, но заместо радости, которой мечник ожидал, она стала немая, дивно задумчивая, а спустя минуту, увидев близко стоящий стул, села на нём и в молчании оперлась на руку, смотря на огонь, горящий в камине. Збоинский не мог понять этого её расположения: смешался.

– Моя благодетельница, как странно ты принимаешь эту новость, – сказал он тихо. – Видит Бог, я не могу понять. Если бы враг воскрес из могилы, было бы чему радоваться, а это только ребёнок, воспитанный в нашем доме, который за тебя грудь свою подставлял, а за меня жизнь отдал, только её милосердный Бог не взял.

Збоинская по-прежнему сидела задумчивая, глядела на мужа, словно изучая его, и, подумав, начала:

– Пусть будет Богу благодарность, да, радуюсь и я, для вас, для нас, для него, но, мой дорогой Крыси, эта радость с полынью смешана.

– Не понимаю, слово тебе даю.

– Раз уж Бог так сделал, то, быть может, лучше, чтобы мы поговорили без недомолвок.

– Но, ради Христовых ран, моя панна, говори, и быстро. Действительно, в моё счастье вы нальёте полынь, ничего не понимаю, в итоге тревожусь. Что там такое скрываешь?

Остановился перед нею мечник, та, казалось, ещё колеблется – поднялась со стула.

– Воля Божья, я, мать, не справилась с этим, для отца тайн быть не должно. Мы все любили Янаша как ребёнка, но, по-видимому, наша Ядзя слишком его полюбила. Понимаешь меня. Он в этом неповинен. Почти убегал от неё. Невинная девочка не видела в этом ничего плохого. Ужё в Гродке это заметив, я старалась их разделить; Янаш хотел остаться там по доброй воле, потом выехал к вам с письмами и тяжело заболел в Константинове. Мы туда прибыли, когда его уже на смерть готовили, лежал, как труп. Ядзя припала к нему и своим голосом на моих глазах вызвала его к жизни. Парень в этом не повинен, но их нужно разделить. Вы видели, что с ней стало, когда пришла новость о его смерти?

– О, мы чуть ребёнка не потеряли!

Мечникова вздохнула.

– Теперь, когда с этой мыслью я начала осваиваться, он возвращается.

Она заломила руки. Мечник стоял как вкопанный в землю, побледнел, изменился, открыл уста.

– Хотелось бы не верить этой беде, – сказал он изменившимся голосом, – но у тебя, моя дорогая, глаза женщины и матери, это должно быть правдой.

– Я голову теряю.

Оба некоторое время молчали. Мечник начал прохаживаться, подытоживая.

– Что тут предпринять?

– Я не смею тебе советы давать, – сказала неторопливо мечникова. – Никита, может, ещё не проболтался, позвать бы его, наказать, чтобы никому не пискнул, и послать к Янашу, пусть в Краков к королю едет. Девушка забудет, каштеляниц на ней женится.

Мечник качал головой.

– Компликация, – воскликнул он, – а вдобавок ложь, а что если разболтают! И снова хлопца мне жаль, я ему жизнью обязан, а отгоняю от порога, словно он тут нагрешил. Всё-таки ты сама говоришь, что у него нет этого на совести. Как же с ним поступить?

– Всё это правда, – мягко начала мечникова, – но тут речь о счастье и спокойствии единственного ребёнка. Она его уже похоронила и оплакала. Приедет, обрадуется, сердце вернётся к прошлой привязанности, а потом мы их снова должны будем разделять.

Слушал пан мечник, грустный, вытерал слёзы.

– Ей-Богу, первый раз в жизни теряю голову, не знаю, что предпринять.

– Всё же ему её мы не можем дать? – воскликнула мать.

– И не мечтать о том! – выпалил мечник. – Парень мне дорог, но он не может так высоко достать, а я так снизиться! Где? Что за совпадение.

Хмурый, он пару раз прошёлся, отворил дверь и крикнул в сени:

– Никита!

Мальчик побежал звать прибывшего. Тот остановился в дверях в дверях с сияющим лицом.

– Ты уже кому-нибудь эту новость выболтал? – спросил мечник.

– Я? Живой души не видел. Ходил на кухню, искал, что поесть.

– Как ты пикнешь, – сказал, потихоньку подходя к нему, старик, и угрожая ему на носу пальцем, – то не показывайся мне на глаза.

Никита пожал плечами, не мог ничего понять.

– Иди сейчас в конюшню, вели себе подать к саням пёстрого коня, возьми слугу для безопасности. Немедленно возвращайся в город к Янашу, дам тебе письмо. Но – молчать, потому что…

Смешавшийся Никита не ответил ни слова. Всё это казалось ему таким странным, что почти гневался на пана и пани, но в конюшни к пёстрому коню пошёл. Мечник сел сразу писать. Збоинская не выходила.

– Неблагодарными мы будем ему казаться, – отозвался старик голосом, в котором чувствовались слёзы. – Сердце моё раскалывается, я отвратителен сам себе, но ребёнок! Единственный ребёнок! Бог простит… Жена моя, кровь деньгами не оплачивается, это правда, любовь не награждается приданым, но пусть же бедняга хоть голод не терпит.

– Дай что хочешь, – воскликнула Збоинская.

– Тысячу дукатов ему пошлю. Пусть будет, с чем показать себя в отряде. Но, чтобы также изредка я видеть его не мог!

– У тебя в доме гость, – отозвалась Збоинская, – на завтра столько приглашённых особ.

Вдруг Збоинский ударил себя по голове.

– Но в местечке его евреи узнали и видели, тогда не утаится! – воскликнул он.

– Запретим говорить! Кто бы посмел! Меер объявит своим, чтобы молчали.

Было видно, что это средство было не по душе мечнику, что использовал бы иное, если бы мог, но жена стояла при своём. Он вздохнул и сел писать. Рука его тряслась, вытирал глаза; наконец, бросив перо, встал.

– Допиши несколько слов, – сказал он жене, – скольким мы ему обязаны.

Мечникова, которая видела волнение мужа, подбежала к столу, погладила его по лицу.

– Сердце моё, помни, что мы делаем это для Ядзи. На совести не имеем ничего. Хочешь ему её отдать?

Мечник схватился за голову.

– Но оставь меня в покое, ты знаешь, что я умер бы, если бы она так вышла замуж. Парень у нас в доме воспитан. На чего это было бы похоже. Не говори мне этого, прошу.

– Ты говорил о тысячи, – добавила Збоинская, – дай ему две!

– Пусть возьмёт три, – сказал спокойно мечник, – но я тебе клянусь, что он и одного не возьмёт. Это всё едино.

Збоинская поспешно села писать, а так как в спокойное время пером не особенно пользовалась, теперь трудно было прочитать, что набросала. Мечник ходил как ошалелый, хватаясь за гол ов у.

– Этого мне ещё не хватало! – бормотал он. – После неволи, после всех перепетий.

Заламывал руки и вздыхал. Не скоро его жена утихомирила. Достали из сундука два больших зелёных мешочка, для безопасности жена приказала принести коврик и завернула их, сверху завязала края. Послали за Никитой. Нужно было разбудить Холобу, чтобы свёрток в санки нести ему помог. Дверь закрылась, молчащий посланец двинулся от конюшни.

Счастьем, что ему дали слугу, который вёл коня, потому что Никита один, наверное, не попал бы в местечко – такой ехал погруженный в себя и почти отчаявшийся.

На протяжении всей дороги он не раскрыл рта.

Наступал день, когда чёрные крыши городка, снег на которых закоптился от дыма, показался на белом поле. В закрытой корчме все спали, нужно было долго стучать в двери, прежде чем заспанный хозяин вышел отворить. Никита достал из саней свой груз и пошёл в комнатку, в которой спал Янаш. Сначала не очень хотел его будить, но, слыша шум, Корчак сам вскочил, спрашивая не светает ли. Ему срочно нужно было в Межейевицы.

Затем на пороге показался Никита со свечкой.

Янаш протёр глаза, посмотрел на него.

– Что с тобой стало? Заблудился? Не доехал до Межейевиц?

Никита бросил свёрток, сел на лавку и достал письмо. Лицо его говорило о многом, Янаш догадался о чём-то плохом и вытянул дрожащую руку за письмом. Сердце его билось – он почти угадал, что его ждало. При огарке он начал читать письмо мечника, кроткое, сердечное, но одновременно жестокое. Прочитал раз, блуждал по нему глазами, читал – дрожала бумага в его руках – потребовался долгий отрезок времени, прежде чем пришёл в себя. Изменил ему голос, Никита смотрел на него с сожалением, с болью, с гневом на мечника – но не говорил ничего.

Справившись, наконец, с болью, Янаш положил письмо, подпёр голову и думал.

– Мой Никита, – сказал он, – если такова воля семьи мечника, чтобы я остался умершим, прошу тебя велеть Маерку, дабы не говорил обо мне, я сразу отсюда должен уехать, долго бы тут не мог остаться… Деньги, – добавил он, – отвезёшь обратно, – я в них не нуждаюсь, я их принять не могу. Король мне дал на дорогу, на возвращение этого хватит или… не возьму. Нужно искать себе угол.

Затем Никита не сдержался.

– Ни от пана, ни от пани я этого не ожидал.

– Ради Бога, тихо, – прервал Янаш, – они знают, что делают. Я на них зла за это не держу, так должно было быть. Я виноват, что из Кракова не объявил о себе.

Никита расплакался. Янаш как можно живей встал, чтобы ту же самую фуру заказать для возвращения в Краков. Не хотел дожидаться дня, чтобы его большее число особ не видело, и выскользнул незамеченный. Никита несколько раз начинал сетовать, но тот не дал ему говорить. За корчмой они в молчании обнялись и дворовый, видя удаляющиеся санки, долго стоял как вкопанный.

Его честное сердце не могло понять этого решения мечника. Не дожидаясь Квинты и музыки, сразу же после того, как конь подкрепился, он велел слуге запрягать, бросил свёрток в ноги и возвратился в Межейевицы.

Маерку только объявил, что если бы он говорил о Янаше, навсегда потерял бы расположение мечника.

– Чем-то хлопец провинился! – сказал в духе еврей. – Но что мне до этого! Хотят, чтобы его не было, – пусть его не будет.

Он пожал плечами и своим также приказал молчать.

Следующий день в Межейевицах, который пытались сделать весёлым, вовсе таковым не был. Что-то отягощало все сердца, какое-то беспокойство было видно на лицах. В усадьбе, хотя не знали ничего, ночная экспедиция Никиты в городок, долгое совещание в покое хозяев давали пищу для размышления. Объясняли это приготовлениями к приёму гостей, но Никита, вопрошаемый, своим упорным молчанием будил подозрения. По неспокойному и задумчивому виду обоих хозяев также догадались, что пришло что-то недоброе, что старались скрыть.

К счастью, перед полуднем подъезжающие гости принесли с собой отвлечение. Весёлое настроение мечника временами брало верх. Пани Збоинская хлопотала, удваивая старания и гостеприимство.

Ядзя вышла также, одетая, согласно приказу матери, но с лицом, которое ни один приказ не мог изменить. Она мягко, грустно улыбалась, отвлечённая и как бы ко всему равнодушная. Ровесники напрасно старались её развеселить и подружки расспросить.

Она отвечала им, что с той минуты, когда на них с матерью напали татары и она видела смерть или неволю перед собой, к прошлой весёлости вернуться не может.

Каштеляниц уже явно выступал, как старающийся о сердце панны, и не оставлял её ни на минуту, но развлечь не мог.

Зато иные девушки восхищались им, а это его должно было немного утешить, потому что не скрывали то, что ловкий, остроумный, молодой и красивый придворный им очень понравился.

Когда вечером отозвались скрипки, Ядзя прибежала к матери, положила ей голову на грудь, обняла её и шепнула:

– Нога у меня болит, танцевать не могу, матушка, не буду, прошу вас, не принуждайте меня, прошу.

Она взглянула на неё заплаканными глазами; у матери также в глазах появились слёзы – поцеловала её в лоб и не отвечала ничего. Таким образом, Ядзя не пошла танцевать, хотя отец, который в конце немного захмелел, сам предложил себя партнёром по танцу, чтобы сломить упрямство. Она поцеловала его в руку, посмотрела в глаза, мечник, почти устрашённый выражением её лица, отступил.

Танцы и музыка, поэтому, были для других, а каштеляниц в итоге, немного задетый, выбрал себе дочьку старосты Бельского и кружился с ней, неизмерно резвясь. А нужно было признать, что танцевал он чудесно, так как в столице танца, Париже, обучался у наипервейшего мастера. Его красивая фигура и несравненная глубина движений пробуждали восхищение. Старые и молодые встали кругом, когда, взяв старостианку, он кружился с ней среди залы.

Ядзя со сложенными руками смотрела равнодушными глазами.

Среди виватов, выстрелов и хорошего настроения так дотянули до дня. Яблоновский собирался, видимо, остаться на весь последний вторник, но с утра попрощался с обоими хозяевами и неожиданно выехал.

Мать, которая усердно следила за дочерью, заметила, что её мрачное личико после отъезда каштеляница прояснилось и просветлело. Забавы продолжались и на следующий день, чтобы людям не казалось, что их только из-за Яблоновского выпроводили. Ядзя и в этот день не двинулась, но ровесниц призывала к развлечению и хлопотала, заменяя мать, хотя на одну ножку хромая.

Она вздохула только свободней на пепельной мессе.

– А! Всё-таки это закончилось, – шепнула она потихоньку.

* * *

Мациенчин, усадьба пана Корчака, в паре миль от Сандомира, была известна в округе на много миль, как место, которое люди даже в самой большой нужде пристанища должны были проходить мимо. Никогда туда никто вынужденный случаем в дороге в ворота не постучал. Среди старых деревьев, у ветвей которых была ободрана кора, опоясанный поломанными заборами, стоял при кучке щебня, построенный на старом пепелище, поросшем сорняком, кирпичный дом, который, видно, остался от недогоревшей старой усадьбы. Странно он выглядел, закопчённый, грязный, покрытый соломой, боком ко двору, с окнами наполовину затянутыми плёнкой, наполовину деревянными. Через заросший двор вилась узкая крутая тропинка, ведущая к замковым деревьям. Рядом стояла простая лачуга, заменяющая фольварк, сарайчик, который, должно быть, был конюшней, и несколько клеток, а можно было догадаться, что в них были хлева и скотные дворы.

Неподалёку деревня, разложенная над речушкой, выглядела гораздо зажиточней усадьбы. Расположение было весёлое и красивое. На холме каменный костёльчик и дом священника царили над околицей.

Зимним днём довольно бедные сани подъехали к воротам усадьбы, которые отворить было некому. Две отвратительные ощетинившиеся собаки выскочили, направляясь к воротам; какая-то фигура в грязном кожушке показалась на пороге домика и исчезла. Молодой мужчина вышел из саней и начал искать калитку для входа, но той не было и засыпанные снегом ворота нужно было немного очистить, чтобы попасть во двор.

Видя, что прибывший так добивается, из халупы вышел оборванный слуга.

– Пан Корчак дома? – спросил гость.

Слуга смотрел и молчал, не смел отвечать. Спустя мгновение он спросил сам:

– А ваша милость кто?

– Я спрашиваю тебя о пане.

– Разве я знаю.

На пороге показалась фигура в кожушке, слуга показал на неё рукой.

Прибивший, защищаясь как мог от собак, приблизился к домику. Стоящий там в кожушине то скрывался, то показывался.

– Пана нет дома! Пана нет дома! – сказал он наконец издалека.

Прибывший грустно рассмеялся.

– Но, пане Корчак, это же вы и есть.

Кожушек спрятался и снова вышел. Приложил руку к глазам.

– Не имею чести знать.

– Как это! Мы в Кракове встретились! Припомните! Янаш Корчак.

– Э! Не припоминаю.

– У Збилутовских в гостях.

Старый Корчак начал кивать головой.

– Где? Когда это было? В Кракове?

– Недавно… Вы велели мне писать в Мациенчин, я предпочёл прибыть сам.

– Кто такой? Кто?

– Корчак.

– Какой Корчак? Корчаков теперь как грибов наросло! Гм? Куда не ступишь – Корчак, а мне что до этого.

– Но вы мне велели прибыть!

– Я? Приснилось? Гм! Я?

– Вспомни, пан!

Старик задумался и устами начал двигать, словно что-то пережёвывал.

– А ну? А ну? Ты не хотел, когда я тебя просил. Пришла коза к возу: я в вашей милости теперь не нуждаюсь. Видишь сам, какая здесь бедность. Гм? Что?

Янаш посмотрел на него, поклонился и уже хотел уходить.

Старик потащился за ним глазами и воскликнул:

– Стой, ваша милость, подожди! У меня в избе не натоплено, но в камин дров принесут, иди отогрейся с дороги, иди!

Янаш вернулся. Пройдя очень грязные сени, они вошли в комнату, окна которой были так перепачканы, что в них белым днём царил мрак. Тут стоял простой стол, накрытый посеревшей скатертью, порванной на концах, несколько стульев и шкаф, некогда окрашенный в голубой цвет. Остывший камин был полон золы и мусора, в углу комнаты лежала куча репы, покрытая соломой, и запах от неё расходился широко.

– Садись, голубок, садись, – сказал Корчак, – всегда тут удобней, чем на дворе. Я тепла не могу переносить, отвык, болею от него; а ты издалека, дорогой?

– Из Подласа.

– Кусок дороги. А куда?

– Я думал, что в Мациенчин.

Старик вздохнул.

– А что бы ты тут делал, дорогой? Ты, вижу, тщедушный, нежный, привыкший к теплу, к горячей еде, деликатесам, к мясу, а у меня тут бедность. Я живу хлебом и водой, особенно теперь, в пост.

Не о чем было говорить со старым, который сверлил глазами прибывшего.

– То правда, что мне бы пригодилась работа с бумагами, но у меня работа и жизнь тяжкие. Иначе выжить трудно, голубочек мой, человек портится, мякнет.

Янаш не говорил ничего.

Служанка, настоящий образ бедности и грязи, неся в фартуке щепки, шумно вошла и спросила, где зажечь.

– Ну здесь! Здесь!

Поэтому она присела у камина, пытаясь добыть огонь. Был это, видно, обычай при гостях. Щепки выдали много дыма, дым из холодного камина бросился в комнату и вскоре в ней стало ещё темней, чем прежде, а к тому же и душно.

– Это ничего, дорогой, это пройдёт – здорово. Холопы всегда в дыме коптятся, поэтому такие крепкие.

Во время прибытия служанки разговор совсем прервался. Только когда блеснул огонь и женщина, скрепя дверями, вышла, Корчак, вздохнув, начал снова:

– Что же ты, дорогой, думаешь теперь с собой делать?

– Не знаю, – сказал Янаш, – попаду в Краков, к королю, а там… что Бог даст.

– Э! К королю! К королю! Конечно! – говорил старик. – Уж ему солдаты нужны, но там можно голову сложить и испортить свою молодость, дорогой. Уж это я, сказать правду, когда ляпнул в Кракове перед вами, что рад бы иметь кого-нибудь для помощи, немного потерял голову. Где мне о том думать! С чего тут взять? Бедность!

Молчали. Янаш смотрел в камин, покрылся опончой, потому что в избе было холодно; он сидел в разновидности равнодушного оцепенения, а старик присматривался к нему.

– Ты пишешь, дорогой мой?

Янаш улыбнулся.

– И по латыни даже expedite; я был у ксендзов-иезуитов в Люблине.

– А законы какие-нибудь знаешь?

– Только то, что где-нибудь случайно услышу.

– Но не светит горшки лепить, – сказал старик, – я не умел совсем ничего, теперь конституцию, статут и прусскую корректуру на память помню. Лишь бы охота, голубочек.

– Не имею её, – сказал прибывший коротко.

Корчак устами начал снова что-то долго жевать.

– Знаешь, что я тебе скажу, голубок мой, мне было тебя жаль, если бы тебя где-нибудь турки убили, потому что ты такой настоящий Корчак. Поседи здесь у меня, так, для отдыха, иногда для забавы что-нибудь попишешь, иногда проедешься. Для еды крупник найдётся, если уж обязательно нужно, разовый хлеб, так как он самый здоровый, а вода у нас в колодце, какой нигде на свете нет. Напиться нельзя. Увидишь, она тебя оживит. Всякие напитки дьявола стоят… это Божий напиток.

Задумчивый Янаш не отвечал ничего.

– Одна комната стоит пустой, я тебе её покажу, пойдём, это тут через дверь!

Старикашка пошёл, опоясываясь кожушком.

Они вышли в тёмные сени; из них незапертая дверь вела в такую же грязную комнатку, как первая, с одним окном. В ней стоял нагой топчан, один столик и пустая скорлупа; вместо пола на земле лежали толчённые кирпичи. В углу глиняная печь без дверцы веяла холодом.

Тут было страшно и припомнило Янашу его турецкую неволю.

В ней он привык ко всем невзгодам. Теперь было ему безразлично, куда податься, лишь бы найти приют. Просить короля он не очень хотел, отпала и охота от войны – весь мир стал ему безразличен; желал спокойствия, тишины, хотя бы монастыря. Жить, чтобы жить он мог здесь, также как и в другом месте.

Поэтому он тихо отвечал Корчаку, что согласен остаться. У старика заблестели глаза.

– Я тебе, дорогой, ничего не обещаю, помни это хорошо, ну, крыша над головой, доброе сердце; бедностью поделюсь, я сам бедный – видишь.

Янаш ему отвечал, что ничего не желает.

Так тогда появилась какая-то договорённость и свой узелок Янаш велел перенести в комнатку, решив сам навести в ней порядок. Что хотел предпринять дальше, хорошо не знал.

Он как раз разглядывался в этом новом схоронении, когда вернулся Корчак.

– Ну вот, голубочек, – отозвался он, – я забыл об одной очень важной вещи. Я набожный и прославляю Господа Бога. И ты, дорогой, пошёл бы в костёл помолиться, и я, конечно; но не в дом священника. Кто у меня живёт, тот с пробощем не разговаривает. Это мой враг, мерзкий поп! У алтаря почитаю, но больше с ним никаких отношений. Я буду стеречь: в дом ксендза чтобы не ходил!

Янаш незмерно удивился.

– Вы будете мне запрещать знакомства заводить? – спросил Янаш. – Тогда была бы неволя горше татарской.

Шкварка сложил руки.

– Дорогой! Голубок! Не запрещаю, только предостерегаю! Поп мерзок, говорю тебе, скряга, скупец. Я его боюсь, я тебе предостерегаю. Он хитрый, опасный.

Не смея, видно, пускаться в дальнейшие выводы, Корчак тут же вышел. Приобретение нового жилья стоило Янашу многих усилий, но это только были занятия и развлечения, в которых он нуждался.

Старик издалека приглядывался с некоторой нескрываемой радостью, как милый гость сам себе носил всё, убирался. На последний грош он купил даже, что только было нужно, чтобы эту пустошь сделать жилой. Корчак прикидывался, что этого не понимает. Во время, когда комната становилась более аккуратной, он приходил её посмотреть и порадоваться этим. Наконец он поставил печь, а щепок к ней и суши Янаш себе приготовил сам, с помощью нанятого в деревне паробка.

Этим пользовался Корчак: потихоньку и вечером этими дровами сам у себя топил.

На третий день он вошёл утром, вежливый как всегда, жалуясь над тем, что теперь, когда работы уже нет, Янаш может скучать.

– У меня есть тут бумажка, может для развлечения пописал бы, – сказал, – документик очень занимательный в деле о границе.

Янаш взялся за переписывание. Характер понравился старику.

– О! О! Как пишет! – воскликнул он. – Адвокатская рука, отчётливо, чисто и красиво.

Сразу нашлись и другие документики, слишком интересные для копирования. Еды не было много, но Корчак помогал себе тем, что, прогуливаясь, входил в корчму, где пару яиц, а иногда приготовленную рыбу мог получить. На поддержание жизни этого хватало.

В одну из этих послеполуденных прогулок, идя через деревню, Янаш встретил духовного – мужчину высокого роста, с жезлом в руке, который начал к нему сильно примастриваться. Благородные черты лица, полные энергии, быстрые глаза, почти солдатские движения, в нём можно было угадать того пресловутого попа, против которого остерегал Шкварка своего гостя. Это скороее пробуждало любопытство, чем отталкивало. Янаш издали поклонился, ксендз отдал ему поклон и приблизился, улыбаясь.

– Вы из усадьбы, правда? – спросил он. – Новая жертва этого паука. Уж значит имеет снова кого-то на свете? И, наверное, вас остерегал, чтобы был вдалеке от попа?

Это чуть бесцеремонное приветствие немного удивило Янаша поначалу, но вскоре он пришёл в себя.

– А знаешь, почему он велел тебе держаться подальше от попа? – продолжал дальше пробощ, покручивая тростью. – Потому что я все его дела знаю, так как отлично изучил его и рад бы я из его когтей вырвать каждого, что в них попадает.

Янаш поначалу молчал.

– Прости мне, отец мой, – отвечал он, – мы все несвятые и нуждаемся в милосердии к нашим изъянам.

Пробощ рассмеялся.

– Это что-то особенное, вы чувствуете обязанность защищать старика.

– Потому что я не осуждаю никого, – он пристально смотрел на ксендза.

– Я слышал, что вы также Корчаком зовётесь. Родственник?

– Очень далёкий.

– Что же вас пригнало сюда?

– Легко догадаться, отец мой, – беда.

Пробощ, казалось, был заинтересован, Янаш не имел причины скрывать, но не хотел также исповедоваться, кладя вину на мечника, поэтому часть жизни полностью скрыл, говорил только о неволе, о встрече с Корчаком и приюте, нуждаясь в котором, нашёл его здесь.

– А вы выдержете с этим скупцом, на скварках и масле? – спросил ксендз.

– Турецкая неволя многому учит.

Несмотря на то, что он в целом не соглашался с пробощем, Янаш захотел ему открыться, потому что спустя мгновение ксендз сказал:

– Вы дали мне науку, за которую, хоть я духовный, благодарным быть должен. Я до избытка горячий и людская злость меня непомерно возмущает. Как ксендз я должен быть более снисходительным, но природы не победишь, хоть человек над тем работает! Мне вас очень жаль, что судьба вас загнала к этому скряге – но это ваше дело. Когда вам с тем хорошо, что мне до того. Только слушай – как бы ты с голоду умирал, приходи ко мне на борщ, in extremis.

Говоря это, он живо пошёл, покручивая тростью.

Едва Янаш вернулся в лачугу, когда дверь отворилась и вошёл Кожушек, страшно пережёвывая и кривя рот, что было у него знаком озабоченности и плохого настроения.

– А что? Уже с попом столкнулся? – выпалил он. – Что же он тебе говорил, голубок? Правда? Вешал собак на меня?

– Нет, потому что я бы этого не вынес, – ответствовал Янаш.

Корчак посмотрел, удивлённый, почти не веря ушам.

– Ангелочек, сердце, лжёшь, пожалуй? – ответил он через минуту. – Я имею такое собачье счастье у людей, что мне никто никогда достойного не дал слова.

– Я никогда не лгу, – сказал Янаш коротко.

– А тогда из тебя, голубок, очень достойный человек! – отозвался старик. – Есть такие люди, что всё мёдом мажут глаза, я знал таких, но за глазами дёгтем – может, ты к ним принадлежишь?

– Убедитесь, пан, – сказал Янаш коротко, желая прервать разговор.

Молча достал Корчак пачку бумаг из-за кожушка и положил её перед Янашем.

– Чтобы ты не скучал у меня, – шепнул он.

Подошёл к дверям и вернулся.

– У меня было ещё одно предложение для выполнения. Молодому нужны движения, это я знаю. Я бы тебе каретку дал до Люблина, у меня дельце в трибунале. Есть там вор, пьяница, головорез, что за ним смотрит, но за ним нужно следить. Со мной обходится так, что не считает уже Божьим созданием. Может, ты бы проветрился?

– Почему нет? – сказал Янаш. – Поеду.

– На дорогу что-нибудь дам, из дома возьмёшь хлеб, корм для коня, сена, потому что такого сенца, как наше, нигде не достать. Может, хозяйка также кусочек высохшего сыра найдёт. Молодому не много нужно. И здоровей – даю слово.

Янаш усмехнулся, а старик начал также смеяться, как бы над самим собой.

– Без денег, строго принимая, можно бы совсем обойтись, если бы не эти разбойники-корчмары, которые требуют постойного, хотя на самом деле они должны заплатить, когда конь постоит. А навоз? У них в огородах тыквы, как бочки. Откуда? С наших коней. Корчмары делают прибыль, таков мир! Это даром! Поэтому на постойные и на булочки для разнообразия я дал бы несколько грошиков, но, прошу, за них точный отчёт.

Янаш снова улыбнулся и Кожушек тоже смеялся.

Он сел на пустой сундук и начал тихо:

– Люди по большей части, голубок мой, рисуются для ока, не столько для желудка, сколько от безделья. Посмотри на шубу: воротник огромный, мир, наверное, греет, но не того, кто его носит; серебряная тарелка – чтобы люди дивились и завидовали. Другой умирает от несварения, но деликатесы ест, которые ему не по вкусу – чтобы пана знали. Я тоже ненавижу безделье. Пусть меня люди за бедняка считают, я спокоен. Они надо мной смеются, а я над ними.

Он начал смеяться, Янаш заострял перо.

– Значит, завтра в Люблин. Дело знаешь, потому что документы переписывал. Дело золотое, чистое, ясное, но ему эти юристы хвосты запутали. Наш адвокат зовётся Памповский; некрасиво зовётся, но фамилия старая. В гербарии её, может, нет, а и про Кнапиуша пословицы ходят. Человек был бы головой своей королём юристов на всю Речь Посполитую, но пьяница. Часто запивает дело или просыпает и заочный приговор допускает.

Шкварка начал тогда длинную повесть о деле и час о нём говорил. Янаш, которому проехаться было милей, чем сидеть в тёмной избе у своего родственника, обещал что-нибудь сделать с Памповским и делом.

Дошло до выбора; довольно заманчивые обещания хозяина в реальности значительно сократились. В конце концов, когда дошло до денег, вынужденный вытянуть их из кармана, Шкварка дал потёртые, самые плохие, какие имел, и то с болезненным вздохом.

– Когда-нибудь это вернётся! – сказал он тихо.

Фура полна была сена, корма для лошади и хлеба, рассчитанных на дорогу с возвращением. Конь выглядел, словно отбывал долгие посты, слуга имел залатанную сермяжку, но Янашу всё это было безразличным. Попрощался со старым – поплелись.

Того же самого дня, поскольку комната, занимаемая Янашом, приведённая им в порядок, была гораздо более удобной, Шкварка переехал в неё со всем своим добром.

– Молодому всё одно! – мурлыкнул он для успокоения совести.

* * *

После запуст и отъезда каштеляница в Межейевицах снова было пусто, грустно и тихо. Ядзя ходила, как раньше, с траурным своим лицом, которое только иногда прояснял какой-нибудь лучик, когда смотрела на одинаковые грустные лица родителей. Ради них она принуждала себя к смеху и весёлости, но это давно не была уже весёлая девушка, не прошлая Ядзя, смех и пение которой наполняли дом жизнью.

С того вечера, когда мечникова склонила мужа, чтобы о Янаше замолчали и отправили его в свет так немилосердно, оба, как бы дали себе слово, не вспомнили о нём больше.

Когда хмурый Никита вернулся и отвёз мечнику нетронутые деньги, он спрятал их обратно под ключ, не сказал ни слова, но ходил как не свой. Жене только раз шепнул:

– А что, не говорил я? Деньги вернулись.

Женщина побледнела, смешалась и потом уже больше не говорили. Мечникова притворялась весёлой для дочки и для мужа, силилась на это, а когда оставалсь одна, вздыхала и поплакивала. Мечника трудно было узнать. По натуре весёлый, бесцеремонный, привыкший себе всё объяснять по-хорошему, даже смеяться над вещами, которые других грызли и выводили из терпения – сделался теперь чрезвычайно вспыльчивым и гневным. У этого рода людей живого темперамента весёлость обычно обращается в нетерпение и злобные вспышки. Жена это видела, узнали люди и тихо шептали, что мечнику басурманская неволя изменила характер.

Даже на Ядзю, этого единственного ребёнка, изнеженного и любимого, он гневался и ворчал.

– Но чего же ходишь, сударыня, как со среды на пятницу, вздыхаешь и раздумываешь, – говорил он ей. – На то молодость есть, чтобы с собой несла веселье. Чего-нибудь хочешь? Скажи.

– Ничего на свете не хочу, добрый мой папа, – говорила Ядзя, – но трудно принудить себя к весёлости, такая натура моя.

– А раньше никогда такой не была? – расспрашивал отец.

– Я не знаю.

– А я знаю, нужно от этого отряхнуться.

Напрасно искал он забав и развлечений. Он и жена ходили с неспокойной совестью, смотрели друг на друга и грызлись между собой и дочкой. Однако же ни один из них о том разговора не заводил; о Янаше, словно его на свете не было, в доме молчали. Казалось, что все себе дали слово, чтобы никогда его не вспоминать. Только однажды Ядвизия случайно напомнила отцу, что обещал в память о воспитаннике крест на кладбище поставить, хоть тело его там не покоилось, дабы кто-нибудь иногда помолился за его д у шу.

Мечник ужасно смешался.

– Дорогой папа, – сказала Ядзя, – всё-таки он это заслужил. Спас меня и мать в Гродке, спас тебя, сам погиб… это ему надлежит.

В её глазах были слёзы и голос дрожал – отец стоял недоуменный.

– Если только слово сказал, то, то сделается… сделается…

– Крест не будет дорого стоить, – добавила Ядзя, – я бы даже… у меня есть немного сэкономленных денег, от моих коровок; мне это не нужно, я бы это дала на крест для него.

Она докончила очень тихо, понизив голос. Мечник стоял и крутил пальцами, не зная, что ответить.

– Но это и без того сделается. Когда тебе говорю…

Он испугался, как бы дочка, не зная, что он жив, поставила ему живому крест, что считал за греховный поступок, а грех тяготел на его совести.

– Прошу тебя, предоставь это мне, – прибавил он, – я сам это в своё время прикажу сделать.

– Но папа, молитвы пропадают, которые бы его крест притянул. Какая душа в них не нуждается?

Збоинский опустил глаза. Весь день потом ходил снова гневный, а на завтра на три дня выехал в окрестности.

Не мог себе простить, что пошёл за советом жены. Мечникова также чувствовала, что поступила не подумав, с великой заботой о судьбе дочери. Грызлись оба. Прошёл Великий пост, наступила Пасха и весна. В этом году она была поздней, но, как обычно, тем более быстрой. В глазах со дня на день зеленел мир, потрескались деревья и воздух вдруг потеплел. Ядзи она напомнила прошлые года, возобновила горе и тоску по прошлому. Ходила в сад плакать. Крест, который так желала поставить, беспокоил её. Пересчитала свои деньги и имела более тридцати битых талеров, то есть в два раза больше того, сколько нужно было на самый лучший крест. Хотела его поручиь подстаросте, но тот был неизмерно занят и никогда с ним встре титься не могла. Поэтому решила воспользоваться Никитой, который так любил Янаша, и выследила его после обеда, когда он стоял на крыльце, чтобы с тем побежать к нему.

– Мой Никита, – воскликнула она живо, – у меня к тебе просьба, но ты о том никому не говори.

Она приблизилась, оглядываясь.

– Правда, ты любил Янаша?

– О! Панинка, как я его люблю, – отозвался Никита.

– Я давно просила отца и прошу: он обещал мне, что для памяти о нём, чтобы хоть кто-то за его душу помолился, прикажет на кладбище крест поставить; но отец занят, столько имеет дел в голове; я дам деньги, ты мне это сделай.

Слушая, Никита побледнел, чрезвычайно смешался, задумался, не зная, что говорить. Наконец, после долгого раздумья, отозвался:

– Прошу, панинка, этого никоим образом не может быть.

– Почему?

– Потому что турки – это народ без чести и веры. Они сказали, что умер, а кто это знает?

– Как это? – воскликнула она, хватая его за руку. – Ты думаешь, что он жив? Ты думаешь, что он может жить?

Она зарумянилась, заискрились глаза. Никите сделалось дивно на сердце, он пожалел её, но уст открыть не мог.

– Что я знаю, панинка? – проговорил он медленно. – Что я, глупый, простой человек, могу знать? Я только так думаю: разве один раз так бывало, что кого за умершего в ясыри объявили, потом через десять лет возвращался. Кто же, панинка, не слышал о пани старостине Стройновской, мужа которой забрали турки, и о ксендзе тринитарии также, что ездил с выкупом, объявили, что умер, пока он не появился, когда старостина уже с другим жила мужем?

Горячо это как-то говорил Никита, но затем остановился, видя, какое впечатление производит на Ядзю, что с этого может быть беда – и забеспокоился.

– Но смилуйтесь, панинка благодетельница, не говорите, что слышали такие вещи от меня, – подхватил он быстро. – Тут, в усадьбе, у нас об этом говорить нельзя. Пан бы приказал побить меня, если бы узнал.

– Не бойся, – начала Ядзя, лицо которой зарумянилось и просветлело, – я тебе сердчено благодарна! Турки лгут! Да! Он жив, он вернётся – я это чувствую!

И она всыпала ему в руку талеры.

– Возьми это себе, на свадьбу! Ты прав! Не годится ставить креста, а что если он жив? О, Боже мой, тогда бы смерть вызывали! Какая я была неосторожная! А отец! Отец, наверно, думал также, только мне не хотел поведать!

Никита мог себя поздравить с добрым поступком, потому что с этого дня, с этой минуты Ядзя с той мыслью, что он жив, перестала молиться за душу – начала молиться за возможное возвращение, мы не можем ручаться, что не начала новенны св. Антонию, патрону потерявшихся вещей и пропавших людей.

Никто в доме этой неожиданной перемены объяснить себе не мог. Мать внимательно допрашивала Ядвизу, но ничего добиться от неё не могла, кроме того, что в её душе светил лучик какой-то надежды.

Она испугалась, не доведалась ли Ядзя о Янаше, но это было невозможно. Мечник воспользовался переменой, прямо и открыто рекомендуя дочке молодёжь, весь перечень которой имел в памяти; но, как только начал этот разговор, Ядзя нахмурилась.

– Неестественная вещь, – бормотал он, – чтобы панна в её возрасте замуж идти не хотела.

Поэтому тайно, через друзей, поощрял молодёжь к сватовству. Заезжали сыновья околичных обывателей, но Ядзя безжалостно с ними обходилась.

Один более смелый, когда выстрелил словечком, она решительно ему ответила, что замуж идти не думает, и если бы даже родители этого желали, будет их просить, чтобы оставили ей собственную волю. Другой просил разрешения стараться о её руке, Ядзя ему сказала: «Можешь, пан, стараться, но всем святым клянусь тебе, что потратишь время – я замуж не пойду».

Пошло это по окрестностям и, кружа, доехало до мечниковой, которую эта смелость Ядзи удивила и вывела из терпения. Начала ей это выговаривать.

– Матушка, – воскликнула Ядзя, – вы не хотите сделать меня несчастной? Правда? Позвольте же мне остаться при вас, как есть. Не хочу и не пойду замуж.

– Но это быть не может.

– Если меня кто будет вынуждать, в монастырь готова…

Мать уже не говорила больше. Отец ходил всё более хмурый.

Друг с другом разговаривать о том избегали. В доме никогда им обоим так неприятно, странно не было. Мечник убегал из него под разными предлогами, мать плакала. Оба не могли найти спасения.

Сам себе Збоинский говорил:

– Вот это так Господь Бог за ложь и неблагодарность карает! Выступая открыто, я мог бы сказать девушке, чтобы это выбила себе из головы, с живым бороться – то ещё – а с умершим…

Мы говорили, что Ядзя часть своего образования получила в монастыре бригиток в Люблине. Настоятельница, родственница Збоинских, любила Ядзю, имела на неё большое влияние. Пришло, поэтому, мечниковой в голову у неё искать спасения и совета. Хотела, чтобы она внушила Ядзи послушание родителей, которые желали ей только счастья.

Таким образом, под видом необходимых для дома разных закупок, шепнув о том мужу, который охотно согласился, около Зелёных Святок начала выбираться в Люблин. Ядзя, которая также ехала, несказанно радовалась, что увидит мать Аньелу. Пан Збоинский – как всегда – сам выбрал коней, проверил упряжь, велел проехаться при себе.

Добавил для стражи Никиту и, стоя на крыльце, попрощался с отъезжающими.

– Вот бы Ядзя более разумной воротилась! – сказал он, смеясь.

В Люблине также семья мечника имела свою гостиницу у израильтянина, который звался Лосицкий, потому что некогда происходил из города Лосиц. Был это одновременно купец и владелец постоялого двора, во время суда делающий большой бизнес, потому что имел связи с депутатами и был посредником между ведущими процесс и ими. Лосицкий гордился, что он больше дел выигрывал, чем самые лучшие адвокаты.

Когда карета пани мечниковой, предшествуемая Никитой, въезжала во двор, Лосицкий, с кадилом в руке, которым окурил комнаты, вышел навстречу в субботнем жупане. Одна рука у него была за поясом, другая при ярмолке. С великим интересом посмотрел он на панну Ядвигу, находя, что ясно панна выросла, и принёс почтения по причине всех счастливо пережитых событий.

В этот день не было речи о походе в монастырь, потому что дверца раньше времени была закрыта. На следующее утро мечникова, которая осообенно должна была присутствовать на службе Древа Святого Креста, сперва направилась к доминиканцам. Только оттуда поехали к бригиткам и, отправив коней, остались там на целый день.

Никите нечего было делать; пошёл в город посмотреть трибунальское великолепие, стягивающее стражу и отдающее честь маршалку.

День был дивно чудесный, можно сказать, что в воздухе чувствовалась весёлость – дышалось ей. Никита был также в хорошем настроении, а особенно развлекался конями панов депутатов. Они были наряженные, но мало который хорошо. Сверху они блестели, а под показной упряжью большая часть была калеками. Никита сам для себя делал наблюдения.

– Быстрый, усталый, без ног и т. д.

Вдруг он поднял глаза, уставил их и стал ошеломлённый. В плохой одежде, при какой-то сабельке, в потёртой шапке, но дивно по-пански выглядящий, шёл молодой человек с бумагами под мышкой рядом с другим, полным, красным, с искрящимися глазами, который, хотя был на улице, громко верещал и размахивал руками, как мельница крыльями.

В молодом ученике он узнал Янаша, но не хотел верить глазам. Ему казалось невозможностью, чтобы это он мог быть. Очень взволнованный, он побежал и обнял его, когда тот уже приближался к трибунальскому зданию.

– Паныч! – воскликнул он громко.

Янаш обернулся.

– Никита! Что ты тут делаешь?

Затем красный товарищ отстранился, словно желая убежать.

Янаш воскликнул: «Подожди меня здесь!» и пошёл его догонять.

Вместе с ним вошли в здание.

Никита стоял, толкаемый со всех сторон.

«Что тут теперь предпринять? – думал он. – Гм?»

Минуту Янаша не было, который, тут же появившись, начал обнимать в толпе Никиту.

– Никита, что ты тут делаешь? Брат! Как же я счастлив! Бог мне тебя послал. Говори мне о них!

Разговаривать на улице было невозможно, поэтому они завернули направо в кабак. Зарумянился, однако, Янаш у порога и остановился.

– Останемся тут, – сказал он, войдя, – мы должны бы что-то велеть поставить, по старой дружбе… но не имею ничего.

Никита заломил руки, посмотрел на одежду и та свидетельствовала, что он, должно быть, не много имел.

– Будет нам и тут хорошо, – прибавил Корчак, – говори, пр ош у.

– Мой паныч, мой золотой, мой благодетель, – подхватил Никита, – уж не стыдись, а позволь мне приказать что-нибудь поставить. Даст Бог, не обнищаю.

И ударил по карману, в котором забренчали талеры.

– Я вовсе бы не стыдился от тебя принять, мой Никита, но я ничего не пью – отвык.

Он улыбнулся.

– Если бы я знал, как поведёт жизнь! – он пожал плечами. – Это всё одно, – добавил он, – говори о Межейевицах, мечник здоров?

Не смел спрашивать о Ядзе, но зарумянился. Никита поглядел искоса.

– Но я тут с пани и панинкой; сегодня сидят у панны Аньели, у бригиток!

Янаш задрожал и смолчал.

– Здоровы?

– Все, все, слава Богу, только старые хозяева с той ночи, когда вас так отправили – пусть им Бог не припомнит – ходят оба как подкошенные. Один на другого смотреть не смеет.

– Но это иначе быть не могло, – подхватил живо Янаш, – в чём же они повинны? Я виновен! Что живу…

Вздохнул.

– Даст Бог, – кончил Никита, – они вас все жалеют, пан и пани, а что панинка – то как брата.

– Доброе, золотое сердце, – шепнул Янаш, у которого слеза навернулась на глаза.

– О! Сердце, паныч, ангельское. Так я вам всё скажу, – начал дворовый, – панна всегда вас за умершего считает. Вот начала просить отца, чтобы на кладбище крест вам велел поставить, дабы за вашу душу люди молились. Мечник выкрутился, откладывая, пока однажды панинка не вышла ко мне на крыльцо. Собрала бедняжка со своих коров несколько десятков талеров и обязательно хотела, чтобы за эти деньги я приказал поставить крест. Так меня заговорила. Что тут начать? Я пошёл к голове за разумом. Говорю, что турки часто лгут, что иногда и через десять лет люди из ясыри возвращаются, припомнил старостину Стройновскую. А! Паныч, если бы ты видел, как она была мне благодарна! И эти талеры, что были на крест, подарила мне – на свадьбу. А что? Я должен был принять.

Янаш слушал молча, его глаза были полы слёз.

– А! – сказал он тихо. – Если бы я мог её увидеть, но так, чтобы она меня не видела.

Глаза Никиты заблестели.

– Подожди! – сказал он.

– Нет, нет! – в те же минуты подхватил Янаш. – Не годится, нет! Я сегодня еду, мы бы уже на улице встретились. На что? Для чего? Бог так хотел – разделил судьбы. Нельзя – не годится.

Забросил руки на плечи Никите, который пытался его задержать, и шибко вырвался.

– Совесть не позволяет! Нет! Краденое счастье не пристало для нас обоих. Будь здоров, достойный Никита, пусть тебе Бог наградит доброе сердце ко мне.

Сказав это, Янаш поднял воротник контуша, закрыл себе лицо и исчез.

Дворовый стоял, повторяя: «Совесть!» – и на его глаза навернулись слёзы. К счастью для Янаша, процесс был оконченным. Шкварка по какой-то случайности имел правое дело – и что странно – выиграл его. Поэтому, поставленный тут для дозора Янаш, мог вернуться туда, что теперь называлось его домом.

На мгновение он почувствовал себя счастливым, потом снова тучами заволоклось для него небо. В гостинице почти не было расчёта, парень охотно запряг бедную фурку и двинулся перед вечером из города.

Дорога была тем более длинной, что должны были её проводить на зелёном корме. Сена давно не осталось, корм для коня не было на что купить, хлеба немного. Поэтому привязанная лошадь на лесных опушках подкреплялась, а Янаш с хлебом и солью сидел под деревом.

Чувство твёрдо выполненного долга делает иногда человека более счастливым, чем побеждённое сердце и чувство. Триумф над самим собой даёт только меру собственной силы. Янаш чувствовал себя себя в эти минуты таким победителем. Усмехнулся своей бедности, унижению и добровольной жертве. Воспоминание Ядзи переполнило ему сердце. Хотел быть её достойным, хоть чистой душой и совестью.

– Забудет и будет счастливой, я – никогда, – говорил он себе. – Вижу её всегда перед собой, мне кажется, что слышу голос её.

Ехал с такими мыслями аж до Мациенчина. Выпало так, что после этих остановок и ночлегов на парах и в зараслях, дотянулись до него утром. Парень не жалел бича для коня, хотя его там в усадьбе не ждали удовольствия.

Остановился у ворот и из двери показался Кожушек, очень сгорбленный, с палкой. Янаш, который имел при себе бумаги, вышел и пошёл к нему.

Шкварка как-то плохо выглядел, кашлял и ноги были обвязаны грязными бинтами.

– А! Всё-таки я дождался! – сказал он. – А что? Дьявол взял дело?

– Нет, – сказал Янаш.

– Что же, отказано?

– Нет.

– Значит, что?

– Мы выиграли.

Шкварка бросил палку, чтобы его обнять.

– Вот то-то мне списал! Я на это уж не надеялся! Только чашник будет бушевать! Ага, хорошо так! Не зацепляй Корчака!

Старик ожил.

– Но видишь, голубочек, родной мой, что с моими ногами делается. Распухают негодные. Смазываю кошачьим салом, что мне оно стоит! Двух чужих кошек я должен был приказать убить. Не помогает ничего! Иди в избу!

Вошли внутрь.

– Я тут, мой голубочек, – сказал Корчак, – чтобы твоя комнатка не пустовала, с барохлом переехал в неё. Ты, дорогой мой, мою прекрасно приведёшь в порядок. Да? Не правда ли? Будет тебе удобней, сейчас тепло, а я больной.

– Ну хорошо, вы хозяин в доме, – сказал Янаш равнодушно.

– Ты – золотой хлопец, – отпарировал старый, – но дай постановление прочитаю.

Он разложил документы и начал наощупь искать очки.

– Ты бы с дороги что съел? Гм? Дорогой мой, но нет в доме ничего. Постные дни, я за этим строго слежу. От этого всё неблагословенье Божье.

Бормотал уже только погружённый в чтение. Янаш пошёл в новое жильё и чтобы избежать дальнейшего разговора. Едва немного отдохнув, нужно было начинать реставрацию комнаты, которую долгое пребывание в ней Шкварки превратило в настоящую руину. Янаш смеялся и вздыхал – но должен был работать.

Весь вечер ушёл на разговор о процессе. Корчак был бесконечно рад.

– Теперь ты меня отблагодарил за всё, сколько я сделал для тебя, – отозвался старый. Увидел, что Янаш усмехается и сам также начал смеяться.

– Мой голубок, – вставил он, – благодеяния локтем не меряют, – вдовий грош. Я бедный. Я дал тебе схоронение от доброго сердца.

– Не будем говорить ни о том, что вы дали для меня, ни что я для вас сделал, – сказал Янаш.

Жизнь тащилась по-старому. На второй день для забавы нашлись документы для переписывания, но старый Корчак с весной стал более слабым. Ноги его распухали, он еле передвигался. Янаш советовал сходить к доктору.

– Та! Та! Та! К какому доктору? А сколько же их тут? При его величестве короле один, и то еврей. В Кракове, может, два. Там на вес золота не купить помощи, только аптеки! Разве я позволю себе? Руина…

Не хотел о том слушать. В деревне была баба, известная своими отварами, мазями и заговорами.

По её совету старик уже использовал кошачье сало, но это не помогало. Позванная Войцешина велела обвязать ноги… Они выглядели красными и блестящими. Сожгла около них несколько льняных нитей, бормоча и бросая что-то прочь. Велела заново обвязать и дала можжевеловых ягод для питья.

Через пару дней ему сделалось лучше. Шкварка говорил о новом процессе, но встать не мог, а питаться лучше не хотел. Яйца, на которые уговорил себя, приказал собирать по деревне у милосердных женщин бесплатно, как для больного пана. Плохие оставил для службы.

Около святых Петра и Павла после разных переходов и советов Войцешины, Корчак заболел так, что испугался за жизнь. В одну ночь его особенно душило так, что, казалось, кончится. Янаш посадил его на стул и так он пробыл до утра, дремля.

– На всякий случай, – отозвался он, – хоть нет ничего страшного, но я хотел бы увидиться с ксендзем, только не с тем отвратительным попом.

– Откуда же мы достанем иного, – сказал Янаш, – нужно бы коней послать.

– Да, голубок, и за фуру заплатить, и ксендзу что-то дать…

Он подумал.

– Ну, тогда проси этого попа, хорошо; захочет прийти – поговорим, а нет – я в этом неповинен. Он перед Господом Богом ответит. Мне всё одно, на него грех. И будь что будет, четыре шага во двор, больше, чем тинф, не дам – и то Боратинка.

Старик бормотал:

– Пусть мальчик пойдёт пробоща попросит.

– Я пойду, – сказал Янаш.

– Нет, ты сиди, я хочу, чтобы он обиделся и не пришёл, тогда все мои грехи, голубочек, передут на его совесть.

Старичок закашлял.

Слуга побежал в дом приходского священника.

Через четверть часа с великим шумом вбежал пробощ. Остановился на пороге, оба подняли друг на друга глаза. Присмотревшись к нему, ксендз смягчился, кивнул головой, не говоря ни слова, взял стул и сел при нём.

Все вышли.

Янаш, бывший в третьей комнате, временами только слышал то повышенный голос пробоща, то тихий, но напряжённый Корчака. Когда его позвали, Шкварка сидел нахмуренный на стуле, а пробощ пошёл за святым причастием и маслом.

– На всякий случай, – говорил старый.

Обряд совершился примерно, потому что старичок, несмотря на вздутые ноги, хотел встать на колени. Янаш и мальчик держали его под руки. Бил себя в грудь и плакал. Когда всё окончилось, приготовленный тинф он хотел дать священнику, но тот от него отказался.

– Ты был, вельможный пан, моим патроном, это нужное служение. Что там между нами некогда были конфликты, пусть будет забыто, а когда, даст Бог, выздоровеешь…

– Поправлюсь, даю слово, – замурчал Корчак.

Янаш проводил пробоща к воротам.

– Он до завтра не доживёт, – отозвался ксендз, – подумали вы о себе? Близких родственников он не имеет, могли бы сделать завещание.

– Пусть Бог убережёт, – прервал Янаш, – чтобы в такую минуту думать о себе. Что будет, то будет, пойду куда-нибудь.

– А что ты тут мучился?

Не отвечал Корчак. Попрощались у ворот.

– Жаль мне вас, видит Бог, – вздохнул пробощ.

К ночи стало хуже, опухоль поднималась вверх, Корчак сам это чувствовал.

– Уж со мной ничего не будет, – сказал он, беря Янаша за руку, – дорогой мой, только послушай меня хорошенько. Дай слово, что состояние удержишь и не потеряешь?

– Но что о том говорить. Что о том говорить, – воскликнул Янаш.

– Нужно, потому что чёрт его знает, кто это расхватает… Не потеряешь, говори?

– Не потерял бы, но зачем о том думать.

– Говори, не потеряешь?

Наконец он добился от Янаша слова и поспешно начал говорить:

– Завещание в ящике. Один горшочек денег под грушкой в саду, около камина в избе другой…

Перечисление продолжалось довольно долго, прерываемое вопросами: «А не потеряешь?»

К утру кожушек расстегнулся, старик умер.

Янаш долго стоял удручёный.

Таким дивным стечением обстоятельств, менее всего этого ожидая, Янаш стал наследником деревни и паном значительного капитала, потому что все горшки был полны. Кроме этого, в облигациях имел Корчак трижды по сто тысяч золотых, очень надёжных. Завещание было правомочным, родство делало его со всех мер важным.

Ошибался бы, однако, тот, кто думал, что это сделало Янаша счастливым. Он равнодушно принял милость судьбы, как бы снёс её удар.

После похорон, которые по воле покойника были как можно более скромными, Янаш остался в очищенной избёнке, не зная вполне, что с собой делать. К хозяйству не много имел охоты. Людям теперь мог представиться, как хотел, желал также поблагодарить Збилутовского, который в действительности был творцом этого счастливого случая, и с этой целью выбрался в Краков.

* * *

В поход этого года мечник уже выбраться не мог; неволя повлияла на его здоровье – король его от похода освободил. В Межейевицах было грустно и пусто, как никогда.

Поездка в Люблин совсем не помогла Ядзе и чуть не навредила ещё, потому что она пожелала остаться при Аньели и едва слёзы матери это решение перебороли.

Чего никогда не бывало, самые согласные супруги на свете, супруг – самый послушный, жена – самая лучшая, начинали как-то портиться. Несколько раз расходились поссорившись, а хотя потом оба, плача, просили прощения, жизнь уже не шла, как раньше. Отец ворчал на дочку и обнимал её со слезами. Иногда, ища развлечения, Збоинский выезжал на три дня, а проводил две недели и возвращался, как выехал, кислый и недовольный.

Ядзя ходила спокойная, грустная, послушная, но изменившаяся на лице и в душе. Принуждённая улыбка появлялась на её устах и часто растворялась в слезах.

Мечникова искала средства оживить Межейевицы и трудно их было найти. Приглашали гостей – это мечника, хоть на короткое время, развлекало.

В июле как раз подошёл день рождения пана Збоинского. Не говоря ему ничего, жена выбралась к соседям.

– Мои благодетели, – говорила она всюду, – мой муженёк чего-то кислый; после этой неволи узнать его трудно. Что не делаю, дабы его развеселить, всё напрасно. По крайней мере, когда приезжают гости, то оживает. Приезжайте на день рождения, привозите, кого сможете, дабы было как можно больше.

Когда подошёл этот день, действительно, фреквенция нашлась, какой никогда не было. Где кто имел резидента, родственника, гостя, привёз с собой в Межейевицы. Двор был полнёхонек колебок, бричек и коней. Стол должны были поставить на террасе, потому что день был превосходным, и обходиться лавкам, потому что стульев и кресел не хватало.

Действительно, у юбиляра прояснилось лицо, как в добрые времена. Когда сели к обеду, а из мортиры начали бить виваты, сделалось шумно, весело… аж мечникова благодарила Бога за добрую свою мысль.

При мечнике неподалёку сидела Ядзя, напротив них – обыватель из Сандомирского, прибывший к брату пана Суходольского, который привёз его сюда с собой. Сандомирянин был болтуном и человеком весёлым. Говорил речи, шутки, анекдоты и стихи так, что когда отворял уста, всё стихало и слушали его с наибольшей жадностью. Обычно только к концу выпаливал интенсивный смех. Начали говорить о разных дивных судьбах людей и характерах. Разные примеры человеческих недостатков и пороков, идущих к наивысшей степени – смехотворность и привычки описывали по очереди тот и другой, пока Суходольский из-под Сандомира не заговорил:

– Уж отличнейшего в своём роде скряги, как мы в Сандомирском пана Шкварку, не имел свет и Корона. Можно его было показывать как монстра, потому что, посмотрев на него, шелунга бы за него никто не дал, а оставил после себя наследство, какое дай Бог каждому. Жил шкварками и хлебом, ходил в кожушке с пятнами от жира, жил в хлеву. Вытворял с собой чудеса, чудеса с людьми, которые над ним смеялись, а он смеялся над людьми.

Сутяга был, каких мало, без процесса жить бы не мог, но адвокатов отсылал к милосердию Божьему за оплатой. Ни слуги, ни паробка не наградил по-человечески, и так всю жизнь провёл. Под конец, чувствуя себя слабеющим, взял себе какого-то несчастного родственника или однофамильца, которым прислуживался как негром. Но что же? Такие люди счастье имеют; пробощ, который мне это рассказывал и смотрел день в день на жизнь его и дела, говорил, что такого скромного, честного, спокойного, доброго хлопца со свечой искать. Что же с ним старый скряга сделал, на воловьей бы коже не списал.

Между иными речь такая: когда этот родственник прибыл, в хате, где старик с пауками и крысами жил, не было для него угла. Дал ему комнату с разбитой печью, пустую, жёсткую, которую прибывший для себя привёл в порядок собственными руками, поправил, очистил и сделал жилой.

Когда скряга увидел, что это выглядело по-людски, отправил парня в Люблин, а сам переселился в его комнату. Конец концом, однако, так как умирать каждому в конце концов нужно, старый почувствовал себя плохо, ноги пухли и, взяв слово с бедного кровника, что имущество не потратит, переписал ему всё и так тот Корчак к наследству пришёл.

– Корчак? – воскликнул мечник, бледнея. – Какой Корчак?

Ядвизия зарумянилась, как вишня, и начала ясными глазами всматриваться в Суходольского.

– Какой Корчак, того не знаю, – ответил Суходольский. – Я видел его издалека на похоронах. Дивно красивый парень, благородное и приятное лицо.

– А, это он! – крикнула мимовольно Ядзя, складывая руки.

Мечникова и муж переглянулись; хозяин старался какими-то знаками предостеречь Суходольского, чтобы прервал разговор, но тот, плохо его поняв, ещё больше разговорился.

– Я только знаю, что его имя Ян или Янаш и что он был в турецкой неволе.

– А! Это он! Это он! – повторила Ядзя, обернувшись к матери. – Это он!

Все на неё посмотрели, что её отнюдь не смешало.

– Да, это тот самый, который маме и мне жизнь спас, который отца освободил из плена, – прибавила Ядзя, – но как же может быть, чтобы, выпущенный на свободу, даже к нам не объявился?

Мечник с опущенными глазами рукой барабанил по тарелке, мать смерила дочку глазами.

– А! Это, пожалуй, не наш Янаш, – добавила Ядзя, – потому что, если бы был тот, который у нас воспитывался, наверно, никуда бы не пошёл, только сюда сразу прибыл бы как в родительский дом.

– Есть фамилии и имена подобные, – вставил мечник с флегмой, – и я тоже думаю, что этот тем же самым быть не может, но, наверное, какой другой.

Ядзя посмотрела вокруг, побледнела и замолкла.

– Дивно, однако, имена и фамилии совпадают! – добавила она через мгновенье.

Сухдольский, который был великим знатоком людей, заметил, что своим рассказом совершил какую-то оплошность; поэтому стал приводить разные случаи, в которых полное сходство имён и фамилий было причиной странных ошибок. Среди иных повесть о пани Бубжинской из дома Ладовской, которая, узнав о Томаше Бубжинском в Варшаве, считая его своим мужем, заехала серым вечером прямо к нему, а так была уверена, что нашла мужа, его обняла. Затем вошёл слуга со свечой и открылось, что это был пан Томаш Бобжинский, которому, что смел вернуть ей поцелуй, она влепила здоровенную пощёчину и ушла.

Все смеялись. Ядзя сидела задумчивая, бледная, это воспоминание, минута радости, разочарование – сконфузили её.

Суходольский тем временем, видно кем-то зацепленный, насчитал сказочные суммы в капиталах, облигациях и имуществе, которые этот Янаш Корчак наследовал.

Мечник слушал с великим вниманием.

– А не знаешь, что намеревается делать? Наверное, у него голова закружилась!

– Я слышал, он поехал записаться в войско, – добавил Суходольский, – потому что и мину имеет, и вкусы рыцарские, а по бедности, видно, только у старого плохого адвоката служить должен был. Теперь я припоминаю, как сквозь сон, – кончил рассказывающий, – что ксендз мне рассказывал, что дивные и необычные слышал от него истории, о какой-то осаде на Подолье, которую выдержал; имел ещё шрамы от татарских ран.

Ядзя встала прямая как свеча.

– Это он! – крикнула она. – Он спасён! – и упала на стул наполовину бессознательная.

Мечникова прибежала к ней, а Збоинский сказал холодно:

– Нечего удивляться, что Ядзя эту новость так приняла к сердцу, потому что этот парень воспитывался у нас и она считала его за брата. Это действительно должен быть он…

Ядзю мать была вынуждена отвести от стола, а затем и иные гости постепенно расходились по покоям, только те, что имели полные рюмки, остались за столом.

Мечник прикидывался как мог, что его это не волновало, но в действительности он был сильно затронут состоянием дочки, которое все заметили и должны были себе объяснить. Мать, отведя Ядзю немного в сторону, заклинала её всем святым, чтобы опомнилась, не давала повода для слухов и была спокойной. Спустя какое-то время бледная Ядзя появилась в кругу ровесниц и старалась вести какой-то нейтральный разговор; Збоинский также разговаривал о чём-то ином, вынуждая пить, и делал, что только мог, дабы стереть воспоминание о том выкрике дочери, звук которого ещё звенел в ушах.

Забава продолжалась, как обычно, допоздна и окончилась виватами на крыльце. Из мортиры стреляли – аж стёкла трещали. Перед утром, однако, все поразъезжались, а те, что ехать не могли, спали во флигелях и в сараях на сене.

Ядзя в платье, как стояла, села, не раздеваясь, на стул, задумчивая и грустная. Затем вошла мечникова.

– Ложись спать! Так поздно!

– А! Матушка, как тут ложиться, как тут спать, когда сердце кровью обливается! Этот человек, этот, в привязанность которого я так верила, этот Янаш, вернувшись из неволи, мог пойти в гнусную службу из-за состояния, не подав даже нам признака жизни!

Мать стояла задумчивая перед ней, борясь с совестью.

– Не обвиняй его, – сказала она. – То, что ты находишь грехом, он, верно, и я, мы считаем заслугой и добродетелью. Зачем он должен был сюда вернуться, как если бы руку за наградой тянул? Зачем? Когда ты, неосторожное дитя, дала ему сто раз почувствовать, что любишь его, я открыто объявила, чтобы не смел на панского ребёнка глаза поднять!

– Матушка, ты это ему говорила? – крикнул Ядзя, ломая руки.

– Если не теми словами, то так же ясно и отчётливо, – произнесла мечникова. – Не хочу, чтобы ты обвиняла его ошибочно. Он знал, что между им и тобой есть пропасть, потому что дочь пана мечника не могла быть женой бедного слуги и сироты.

Ядзя раплакалась, бросилась матери на шею.

– Дорогая матушка! Благодарю тебя! Этими словами ты успокоила меня. Да! Он не мог забыть, он не был неблагодарным, он такой, какой был. Теперь позволь мне помолиться.

– Молись, дитя мой, – ответила Збоинская, – дабы Бог дал тебе покой, душу, разум и забвение прошлого. Да – нужно забыть.

Ядзя в молчании обняла мать и перед кроватью бросилась на колени. Мать увидела её начинающей молитву и вышла. Её как раз искали по всему дому, потому что мечник хотел с ней увидиться и поговорить. Она застала его раздетого, в белом кителе, и ходящего по покою большими шагами. Сопел, вздрагивал и ворчал. Едва он увидел входящую мечникову, резко начал:

– Красиво ваша Ядзя списала! Красиво! Разнесётся по всем окрестностям история! На неё все смотрели.

– Но кто же мог ожидать и что же плохого, что разволновалась?

– Да, да! Это наказание Божье за ложь. Мы получили то, что сами приготовили, – говорил мечник. – И что дальше? Что дальше?

Он остановился, глядя на мечникову, со сложенными на груди руками.

– Я вас спрашиваю. Что дальше?

– Но что же должно быть? Ничего.

– Ничего, несомненно! Будет ещё больший квас в доме и ребёнок сохнуть и вянуть будет, как сох и вял.

– Хочешь отдать ему её? Мечник! – воскликнула Збоинская.

– Я? Я? Ему? Теперь, когда унаследовал без всякого права какое-то там наследство, чтобы люди говорили, что мы на него польстились и что, пока бедным был, то мы его за человека не считали, а теперь его чтим, потому что перьями оброс. Но никогда в жизни! Никогда в жизни!

Мечник ударил себя в грудь.

– Ни раньше, ни теперь и никогда иметь её не будет.

Пани Збоинская прошлась медленно по покою.

– Супруг мой, – сказала она спокойно, – произнеси молитву, ложись спать и дай мне покой. Спокойной ночи!

Мечник ничего не отвечал, стоял у окна задумчивый.

Следующий день был печальным и кропотливым, как все дни после пиршества. Множество неприятностей, великий беспорядок, неоконченные споры остались после дня рождения. Остатки гостей разъезжались, а когда последний двинулся с порога, мечник вздохнул свободней. Ядзя в течении всего дня не показывалась, говорила, что была уставшей и больной. Под вечер она вышла в садик. В углу дома стоял с руками заложенными за спину Никита. Она подбежала к нему.

– Никита! Ты знаешь, он жив…

– Э! Панинка, – усмехнулся дворовый, – я о том гораздо раньше узнал, что он жив. – он понизил голос. – Он же всё-таки ехал сперва к нам сюда, а господа его из местечка отправили в свет, чтобы не решался показываться. Я к нему с этим ездил… и деньги ему возил, но он не хотел их взять.

Ядзя дивно побледнела.

– Говори, – сказала она тихо, – говори мне всё: стало быть, отец и мать знали?

– Да, – говорил Никита. – Как ему запретили здесь показываться, бедняга пошёл в свет без гроша. И поэтому должен был принять ту несчастную службу и терпел такой недостаток, что, встретив его в Люблине, я нашёл его без гроша за душой.

– Он был в Люблине, когда мы там были.

– А был, – продолжал дальше Никита, – но сразу выехал, чтобы не выставлять против себя пана и пани.

Ядзя смолчала, только головой кивнула Никите и пошла дальше, дабы скрыть волнение.

В последующие дни в доме было невыносимо грустно и трудно выжить. Мечник постоянно гневался, ругался, метался и ничто в доме ему угодить не могло. Отругал эконома, охмистрину, жену, всю службу, в вскоре потом выехал в окрестности и неделю его в доме не было, а, вернувшись, прежде чем вылез из брички, уже на весь двор кричал и бесчестил. Стал таким странно раздражительным, каким не был.

У стола не говорил дочки ничего – присматривался издалека, не мог ничего найти для упрёка, потому что молчала и вовсе не отзывалась – бурчал поэтому на других, а на неё только смотрел искоса.

С маленькими переменами настроения так прошли лето и осень, прерываемые только получаемыми новостями от войска, которое после взятия Язловца ожидали увидеть входящим на Волошчизну. Известно, какие этот поход против турок принёс маленькие плоды. Уже осенью, когда двор находился в Жолкве, мечник пожелал поехать к королю и велел собираться в дорогу. Его мучила печаль Ядзи, которую любил, но был ею очень недоволен. О Янаше с того обеда речи вовсе не было, ни он, ни мать имени его не вспоминали.

Мечник накануне отъезда в Жолкву вечером послал за Ядзей, чтобы к нему пришла.

Девушка немедленно прибежала.

Взволнованный уже самой мыслью о разговоре, какой имел произойти, Збоинский заранее показывал какое-то особенное состояние ума. Посмотрел на дочку, не мог решиться на слово.

– Слушай-ка, Ядзя, – сказал он, – однажды нам нужно поговорить открыто. Душить себя ни к чему не годится. Пренебрегаешь достойными людьми, что к тебе рекомендуются… плачешь, вздыхаешь, делаешь себя несчастной, а нас тиранами; однажды это должно закончиться. Закружилась голова у тебя или какого чёрта! Полюбила этого продягу, Янаша. Не имею ничего против него, потому что парень он честный, но ему далеко до того, чтобы смел тянуться за рукой моей дочери! Далеко! Это я никогда не позволю, это нужно выбить из головы. Понимаешь?!

Мгновение Ядзя стояла молчащая, а потом сказала:

– Не буду лгать, я люблю Янаша с детства. Вы имеете право мной распоряжаться, делайте что хотите. Запретите идти за него, воли вашей не буду притивиться, но у алтаря иному не поклянусь.

Подняла голову и повторила:

– Отец! Этого не можешь требовать от меня!

Мечник вскочил со стула.

– Так! – воскликнул он. – Смерть мою будешь ждать! Дождёшься её скоро, ибо я позора и страдания не переживу…

– Отец! Ты не имеешь сострадания! – крикнула Ядзя и упала.

Отец подскочил к ней на помощь, от отчаяния нанося себе удары в грудь и голову. Во всём доме поднялась суматоха, вбежала мечникова: начали приводить Ядзю в чувство и отнесли её на кровать. Збоинский в отчаянии от того, что вспылил, побежал целовать ей руки и успокаивать. Судный день был в Межейевицах. Вечером Ядзя лежала в горячке бесчувственная, а родители, плача, сидели при ней. Во все костёлы и монастыри послали заказать службу, к чудесным образам на вотивы, подстароста поехал в Краков за лекарем.

Семь смертных дней пролежала она так, борясь, между жизнью и смертью, а когда прибыл из Кракова доктор, нашёл её ещё слабой, но уже спасённой. В родителей вступил дух. Поездка к Жолкве была, естественно, отложена и речи уже о ней не было.

Через несколько дней Ядзя встала изменившаяся, ослабевшая.

В мечнике эта болезнь произвела чрезвычайную перемену – не говорил ничего, но значительно смягчился и стал более набожным, чем когда-либо.

Когда опасность миновала, сама жена напомнила ему о поездке к королю и Жолкву. Мечник собрался, попрощался нежно и поехал, но без того запала, какой показывал обычно, когда выбирался в дорогу.

В путешествии люди, которые уже приготовились к нетерпению и ругани, были в недоумении от великой медлительности пана, который даже на любимого своего коня не обращал внимания. Приехали на Русь. В Жолкве как раз был огромный съезд не только сенаторов и сановников Речи Посполитой, но иностранных послов и гостей. Мечник вбежал в толпу иностранцев, которых не любил. Несмотря на эту толкучку, на следующее утро он смог попасть к королю. Застал его на разговоре с ксендзем Вотой, который лучше всех умел Собеского развлекать учёными разговорами и без которого он почти на минуту отойти не мог.

Увидев Збоинского, Собеский сразу, приветствуя его, сказал:

– Мечник, ты хуже из собственного дома возвращаешься, чем из неволи? Осунулся, похудел.

– Наияснейший пане, – сказал мечник, – дом также имеет свои хлопоты, а меня и то грызло, что с вашим королевским величеством под Язловцем и Званцем быть не мог.

– Вознаградим это, – отпарировал король, – потому что это, видит Бог, ещё не конец. Я имел за вас, хотя уже в остатках экпедиции, вашего воспитанника Корчака, который храбро показал себя.

Мечник молчал.

– Вы, должно быть, уже его видели, так как я взял его с собой в Жолкву, он мне очень понравился и дальнейшей его карьерой хочу заняться. Стоит того.

Смутившийся Збоинский не знал, что отвечать.

– Я считал его бедным, – добавил Собеский, думая, что этот разговор будет мечнику приятным, – а оказывается, что это холоп богатый. Выставил отряд, что называется, великолепный.

Стоя напротив Збоинского, король, казалось, ждёт ответа. Мечник упрямо молчал.

Пошёл тогда разговор об экпедиции этого года и о Каменце, который король обязательно хотел освободить из турецких рук. Збоинский разговорился… и так прошёл час. А так как и ксендз Вота сидел, и Альберт Венецианин, который был при короле, подошёл, Збоинский попрощался с ним и вышел в город.

Узнал о Янаше и это испортило ему настроение.

– Шут, – бормотал он в духе, – проведает, что я здесь, должен всё-таки прийти ко мне с поклоном. Что же? Будет на меня дуться, что ему в Межейевицы ехать не дал. Пошёл он к дьяволу! Уж я к нему не пойду просить прощения.

В этот день, однако, Янаш не показался и Збоинский с ним не встретился. На следующий день, идя в замок, на дороге мечник заметил Янаша в парадном рыцарском наряде, направляющегося также в замок. Столкнулись почти око в око. Корчак, увидев мечника, живо припал к его коленям, с такой великой и не лживой радостью, с таким воодушевлением, что старик, забыв обо всём, обнимая его, расплакался.

Мечник чувствовал себя виноватым в отношении его, никогда, однако, не признался бы в этом первый; теперь был сломлен покорностью и мягкостью и был возмущён на самого себя. Пошли вместе, как если бы никогда ничего не портилось между ними, говоря о турках, о короле, о походе, о дворе и не касаясь раздражительных вещей. Поскольку Збоинский в этот день собирался поклониться королеве и быть у двора, Янаш с ним попрощался, так как имел также занятие, данное королём. Вечером договорились встретиться.

Мечник в духе упрекал себя в вине.

Но, однако, речь вовсе не шла, чтобы сменить убеждния для дочки и брака. Хотел отблагодарить Янаша за неблагодарность, но совсем иным способом – поддерживать его у короля, показывая ему доброе сердце. В Межейевицы не только его не приглашать, но о них, о жене и дочке, при нём избегал вспоминать.

Прежнее весёлое настроение мечника сделало его приятным королеве, которая нуждалась в рвзвлечении, и благодарна была тем, что его с собой приносили.

В беседе Мария Казимира похвалила воспитанника мечника, потому что и она знала Корчака, который был несколько месяцев при дворе, и довольно его любила.

– У меня есть в отношении него планы, – сказала она потихоньку, – ладную панну, прекрасное приданое и доброе имя.

Застряло это в голове старого, а так как имел связи при дворе, узнал, что королева намеревалась сватать Янаша с маркграфиней французской, небогатой девушкой, но прекрасного рода. Его это удивило.

Вечером, когда они снова сошлись, мечник начал издалека расспрашивать о том наследстве скряги. Янаш не очень хотел об этом рассказывать, в итоге, однако, удовлетворяя любопытство мечника, отчитался ему во всём. Пан Збоинский сильно задумался… Всю ночь потом спать не мог, хотя не знал почему.

Рано утром он пошёл в костёл на службу. Тут, как обычно, начал с собой расчёт с совестью. Никогда издавна он у него таким плохим не выпадал.

– Отвратительный грешник, – бейся головой о пол и бей себя в грудь, – говорил он сам себе, – потому что ты полон непристойности и грязи. Ребёнком ты пожертвовал из-за глупого тщеславия, а теперь, когда тебе засветилось золото в карманах бедного парня, ты начинаешь находить в нём вкус и уже тебе кажется не таким далёким. Ха! Признайся, покорись, ты же не подлец, жадный и глупый?

И бил себя мечник в грудь, и плакал.

Если бы кто-нибудь со стороны посмел ему хоть половину острых правд поведать, вызвал бы его на дуэль, наверное, и изрубил, – себе должен был это простить.

Когда месса окончилась, он вышел смирившийся и гневный. Не хотел даже дольше оставаться в Жолкве. Накануне этого дня король дал ему привилей на староство. Мечник подумал, и из расчёта с совестью выпало, что с дипломом за контушем вернулся к королю. Никого не было.

– Наияснейший пане, – сказал мечник, – я хотел поцеловать руку вашего королевского величества за вашу милость, но о новой просить.

Король стоял удивлённый. Мечник достал бумагу.

– Наияснейший пане, сделайте для меня это, прикажите в канцелярии переписать староство на Корчака. Он спас мне жизнь, не знаю, как ему долг отдать. Хлеба по милости Божьей имею достаточно.

Поклонился до колен.

– Я дал бы ему другое, – ответил король, – но реально уже для раздачи ничего не имею.

– То была бы ваша милость, наияснейший пане, а не жертва от меня, а я желаю, чтобы он взял это из моих рук.

– Уступи ему староство, а я консенсус дам, – произнёс король, – согласен на это.

Поклонившись, Збоинский побежал в канцелярию и за несколько дукатов получил замену привилея.

Имея его в кармане, он пошёл в гостиницу, напевая. Корчак должен был подойти. Едва он показался в дверях, Збоинский приветствовал его давней улыбкой.

– Я уж думал, тебя та маркграфиня удерживает, – рассмеялся он.

– Какая? – спросил Корчак, румянясь. – Ни о какой на свете не знаю.

– Здоров шутить, – моргая глазами, сказал мечник, – королева сама тебя сватать собирается.

– Мне о том не снится.

Мечник обернулся, ища бумагу, взял её в руки и встал перед Корчаком.

– Слушай, – сказал он, – ты служил мне верно и честно, я отплатил тебе так, что ты мог посчитать меня неблагодарным. Спокойно уснуть не могу. Наши счёты не окончены. Король мне дал староство Мелницкое, а я выпросил у него право уступить его тебе. Консенсус король подписал. Приветствую тебя, мой староста.

И бросился ему на шею.

Янаш упал ему в ноги.

– Мой пане, которого могу назвать отцом, потому что мне его заменил, не делай этого, прошу! Что мне от этого староства!

– Тебе ничего от него, но мне, мне нужно, чтобы от меня получил. На моей совести будет легче.

Янаш встал и поцеловал руку мечника. Мечник был дивно весёлый. На следующий день он приказал готовиться к дороге.

Вечер прошёл быстро. Раздевшись, Збоинский зевнул и наконец объявил, что укладывается спать.

– Ты иди, но завтра, любезный староста, появись тут с рассветом, чтобы ещё раз попрощаться.

С каким-то странным чувством смешенной грусти и радости Янаш потащился домой. Этот подарок мечника тяготил его, как камень, видел в нём окончание расчётов, род тайной оплаты, погашения долгов и разногласий.

Збоинский не хотел быть в долгу, а иначе отблагодарить не умел.

На следующее утро, когда пришёл в гостиницу, люди мечника и кони уже были готовы. Мечник, посвистывая, доедал полевку, весёлый, как раньше, когда имел перед собой дорогу.

– День добрый пану старосте! – воскликнул он шутливо. – А как вам спалось с привилеем под подушкой?

– Неинтересно, – сказал Янаш, целуя его руку, – потому что я боялся проспать утро.

– И ни на волос этого не произошло. Вы меня знаете? Гм? Я, когда выбираюсь в дорогу, всегда за час готов раньше, чем нужно. Это уж такая натура.

Збоинский велел подать себе дорожный кожушек. Янаш его подпоясал; надел тёплые ботинки, взял в руку шапку. Нежно попрощались. Корчак проводил его до брички. Мечник сел.

С непокрытой головой стоял перед ним Корчак, в его глазах навернулись слёзы. Лошади уже почти тронулись, когда Збоинский обернулся, ударил Янаша по плечу.

– Слушайте, пане староста, – воскликнул он, – как только вам король даст отпуск, я вас ожидаю в Межейевицах.

Эти слова он произнёс громко, отчётливо, медленно, и добавил:

– Пошёл!

Кони, привыкшие к этому голосу, помчались. Корчак хотел схватить руку, но уже было слишком поздно.

Мечник, улыбаясь, попрощался с ним рукой и повторил:

– До встречи в Межейевицах!

* * *

Как пан мечник весёлым вернулся домой и приятно удивил жену своим настроением, о том широко писать не видим нужды. С Ядзей поздоровался по-старому, поцеловав её в лоб.

Говорил больше лицом, но устами ничего. Выдержал так минуту, потом будто бы равнодушно сказал:

– Но, но, я встретил в Жолкве Янаша, везёт ему, везёт… Король ему староство дал, а её величество королева хочет его на какой-то француженке женить. Я думаю, однако, что до результата не дойдёт, потому что… потому что я его позвал в Межейевицы.

Голос его дрожал. Ядзя вскочила и упала, плача, к коленям.

– А только уже этих рыданий достаточно, – выпалил он, – когда плохо – ревут, когда хорошо – плачут! Наказание Божье с этими слезами! Чего же больше от меня хотите? Пусть будет в доме весело.

Он обнял дочку.

И на этом кончается история Янаша Корчака и прекрасной дочери мечника.

Примечания

1

Совершенная красота! Несравненная! (лат.)

Content

Крашевский Юзеф Игнаций История о Янаше Корчаке и прекрасной дочери мечника

Юзеф Игнаций Крашевский История о Янаше Корчаке и прекрасной дочери мечника

Том I

Том II

Примечания