Очкина Анна

Федосеев Илья

Курочкин Владислав

Кравченко Борис

Клеман Карин

Медведев Н. Е.

Тарасов Александр

Шапинов Виктор

Кирчик Олеся

Васильев Марк

Амин Самир

Кагарлицкий Борис

Мэнсон Питер

Харман Крис

Якуб Сельма

Герасимов Игорь

Левая Политика. Между выборами и забастовками

Содержание номера

5 Между выборами и забастовками

АНАЛИЗ

9 Анна Очкина

Опять про это… Любовь и выборы

26 Илья Федосеев

«Оттепель» по-буржуазному

ПРОТЕСТ

29 Владислав Курочкин

Размышления о современном рабочем классе России

35 Борис Кравченко:

«Мы не хотим превратиться в “бумажного тигра”»

41 Карин Клеман:

«Забастовка для большинства уже не экстремистская акция»

ДИСКУССИЯ

52 О чём спорим?

53 Н.Е. Медведев

Суверенная демократия как сверхценная идея

ОБРАТНАЯ СВЯЗЬ

57 Время разбрасывать идеи. И собирать отзывы

64 Александр Тарасов

«Нет, такой хоккей нам не нужен!»

76 Виктор Шапинов

Борьба или «дискурс»?

ЗА ГРАНИЦЕЙ

82 Олеся Кирчик

Франция: от выборов к забастовкам

89 Марк Васильев

Классовая борьба в Румынии

99 Самир Амин

Впереди новый подъём антикапиталистических революций

106 Группа международных связей ИГСО

ЕСФ расширяется на Восток

ДЕЛО RESPECT

108 Борис Кагарлицкий

Привычка к расколу

111 Питер Мэнсон

История RESPECT

117 Крис Харман

Кризис в коалиции RESPECT

122 Сельма Якуб

Кризис в коалиции RESPECT: SWP делает шаг назад

КНИГИ

129 Борис Кагарлицкий

Грустная история

135 Игорь Герасимов

Что собой будет представлять прямая демократия?

Между выборами и забастовками

С точки зрения проправительственных средств массовой информации, главный сюжет осени 2007 и начала 2008 года состоял в заранее предсказуемых и полностью управляемых выборах и в загадочной для обывателя непредсказуемой, но тоже запланированной "Операции «Преемник»". Выборы, прошедшие в декабре 2007 года, действительно не дали никаких сюрпризов, тем самым подтвердив предположение, что они не имели и никакого смысла. Управляемая из Кремля Государственная Дума настолько утратила всякое значение, что непонятными становятся и сами задачи управления. Из лояльного парламент превращается в декоративный.

Выбор преемника Владимира Путина подвёл итоги избирательного цикла, который вопреки официально объявленной дате завершился в середине декабря, а вовсе не в марте 2008 года. В условиях, когда есть только один «серьёзный» кандидат, не только исход голосования предрешён, но и сама процедура свелась к чистой формальности. Несомненно, власть и народ, должны в очередной раз оформить свои отношения, чтобы никто не мог сказать, что правящие круги пользуются нами без нашего согласия. Россиянин скрепляет своё рабское положение добровольным образом, заполнив избирательный бюллетень и опустив его в урну. Другой вопрос, будет ли этот контракт выполняться. Парадокс в том, что, в отличие от трудового договора или брачного контракта, социальный контракт постпутинской России не содержит никаких внятных взаимных обязательств. Население предполагает, что власть будет заботиться о его благосостоянии, которое как минимум не опустится ниже уровня, достигнутого в годы путинского подъёма. Правящие круги убеждены, что население будет их безоговорочно поддерживать независимо от результатов их работы и безотносительно к тому, в каком состоянии окажется экономика или социальная сфера.

Обе стороны обманываются в своих ожиданиях. И с обеих сторон социальный мир будет нарушен.

Симптомом этого является неожиданный для многих подъём рабочего движения, начавшийся осенью 2007 года. Формирование свободных профсоюзов и развёрнутая ими забастовочная борьба могут оказаться для жизни страны куда более важным событием, нежели президентские выборы, не говоря уже о парламентских. Новое рабочее движение заставило говорить о себе в конце 2006 года и достигло серьёзных успехов на протяжении последующих месяцев. Назревающий экономический кризис грозит не только перевернуть расклады правящей элиты, но и выдвинуть на передний план политической жизни совершенно новые общественные силы. Однако процесс их становления отнюдь не свободен от трудностей и противоречий, которые в полной мере проявились уже к середине 2007 года. Осенняя стачка рабочих «Форда» знаменовала новый этап классовой борьбы — впервые со времени введения нового Трудового кодекса рабочие бастовали несколько недель подряд, причём сумели добиться значительной части своих требований. Однако та же забастовка продемонстрировала и проблемы, порождённые новым этапом движения. Она оказалась, несмотря на мощный информационный и пропагандистский резонанс, политически изолированной. Лидеры профсоюза не были в полной мере готовы к затяжному конфликту, они не ожидали, что менеджмент компании займёт столь жёсткую и агрессивную позицию. Они не готовили заранее акции солидарности, не говоря уже о забастовочном фонде, создавать который пришлось буквально по ходу событий (отчаянными усилиями Всероссийской конфедерации труда). И всё же рабочие «Форда» с честью вышли из этого конфликта. После того, как стачка была приостановлена, начались длительные и трудные переговоры, в результате которых большая часть требований рабочих была удовлетворена.

Парадоксальным образом, стачка фордовских рабочих в первую очередь выявила не слабости и проблемы профсоюза, а слабости и проблемы левого движения. Акции солидарности были слабы и неэффективны. И причину этого надо искать не в конкретных ошибках или отсутствии опыта, а в том, что левым организациям недостаёт сплочённости и массовости.

События на «Форде» были лишь частью общего подъёма рабочего движения, охватившего Петербург и Ленинградскую область. Ещё летом разразились конфликты на пивоварне «Хейникен» и предприятии «Кока-кола», а затем противостояние охватило местные отделения Почты России. Во всех этих случаях сопротивление рабочих было связано с появлением новых свободных профсоюзов, пытавшихся доказать свою способность улучшить положение трудящихся. Зачастую профсоюз организовывался именно потому, что на предприятии назревал конфликт или условия труда воспринимались большинством коллектива как неудовлетворительные. Успехи рабочих «Форда» доказывали, что добиться перемен можно за счёт энергичных и организованных совместных действий. Однако затяжной конфликт на «Форде» столь сильно выделился на общем фоне именно потому, что в большинстве случаев рабочие организации не были готовы к таким решительным действиям, ограничиваясь однодневными стачками, пикетированием собственного предприятия и другими менее масштабными действиями. Во многих случаях забастовки и протесты были не подготовлены. Они заканчивались поражением, активисты и лидеры увольнялись, а профсоюзу приходилось бороться не за улучшение условий труда рабочих, а уже за собственное выживание. В других регионах России было ещё хуже, чем в Питере, где у нового рабочего движения всё же имелась своего рода критическая масса (отсюда дополнительные возможности взаимопомощи, существование Комитета солидарных действий и т. д.). Кульминацией неудач стала провалившаяся стачка на «АвтоВАЗе» в Тольятти.

Совершенно понятно, что вместо романтической идеализации нового рабочего движения необходим серьёзный анализ его сильных и слабых сторон, нужно систематическое сотрудничество левых со свободными профсоюзами, направленное не только на оказание помощи борющимся за свои права трудящимся, но и на изменение общей ситуации. Левые медленно и не без труда учатся взаимодействовать с новыми профсоюзами. От того, насколько быстро и эффективно будут решены эти проблемы, зависит действительное политическое будущее страны.

Главная проблема состоит, однако, не в том, что левые недостаточно эффективно помогали профсоюзам или что профсоюзы сами чего-то не поняли, чему-то не научились или чего-то не знают. Основная проблема — в слабости самого левого движения. В его неспособности выйти за пределы разрозненных и малочисленных групп, зачастую скованных устаревшими идеологиями и просто непригодными для практической деятельности идеями. Чтение книг по истории русской революции 1917 года очень полезно, так же как весьма поучительно может быть изучение иностранного опыта. Но сами по себе эти два способа самосовершенствования не дают ни малейшего шанса на успех. Любые знания — теоретические, практические, исторические — значимы лишь в той мере, в какой они могут способствовать эффективной политической практике. А с этим как раз большая проблема.

Численный рост левых невозможен без роста качественного, без усилий, направленных на создание качественно новой организации, которая, увы, не может ни возникнуть в результате постепенного роста какого-либо из существующих кружков, ни сложиться за счёт механического склеивания множества действующих групп. Значительная часть — на самом деле подавляющее большинство — людей с левыми взглядами и симпатиями находится вне существующего «левого движения» и никогда не примкнёт к нему, пока это движение само не преобразится качественно.

Между тем ситуация 2008–2009 годов открывает перед нами серьёзные перспективы. Несмотря на успешное завершение «Операции “Преемник”» кремлёвская власть остаётся в тупике по отношению к главному вопросу любой политики: что делать со страной. В течение путинской восьмилетки российские правящие круги руководствовались оправдавшим себя принципом минимализации усилий. Не делать лишнего, не раскачивать лодку.

Они смогли стабилизировать и укрепить отечественный капитализм, установить некоторое подобие дисциплины внутри олигархии, которая уже начала напоминать «настоящий» буржуазный класс. Счастливую возможность проводить такую политику давала постоянно дорожавшая нефть, позитивная конъюнктура на мировом рынке и неизбежное восстановление отечественной экономики после многолетнего спада. Но дело не только в том, что рано или поздно тучных коров сменят тощие, цикл экономического подъёма завершится неизбежным в условиях рыночной экономики спадом. Хотя сейчас о спаде как таковом говорить ещё рано, российские элиты уже сталкиваются с возрастающими трудностями, вызванными их собственным успехом. Общество за 8-10 лет изменилось, а потому нуждается в новой политике. Стабилизация капиталистических отношений породила новые проблемы — отражением чего и стали забастовки 2006–2007 годов: в условиях экономического роста рабочие требуют повышения заработной платы, растёт классовое сознание. А либеральные экономисты вместе с корпоративными элитами требуют нового этапа рыночных преобразований, поскольку население поднакопило денег и может платить «настоящую цену» за «социальные услуги». Отсюда и нарастающие — несмотря на сопротивление — «реформы» в области образования, транспорта, жилищного хозяйства. Инфляция, победа над которой считалась основным достижением конца 1990-х, вновь становится основной темой разговоров на каждой кухне. Цены на недвижимость в Москве и Петербурге обгоняют Париж и Лондон, а провинциальные города стремительно приближаются по этому показателю к уровню столиц.

Короче, экономическая стабилизация оборачивается социальным кризисом, который несчастливым (но закономерным) образом сочетается с очередной административной реорганизацией — на смену президентству Путина приходит правление Медведева. И сколько бы ни произносилось слов о преемственности и продолжении курса, очевидно, что страну ждут перемены. В обществе, управляемом бюрократией, даже перестановки мебели в чиновничьих кабинетах могут иметь неожиданные и далеко идущие последствия.

Политика суверенной демократии, проводимая Кремлём, к концу десятилетия окончательно проявила себя как метод псевдодемократической имитации. Управляемая демократия достигла своего апофеоза, чтобы рассыпаться в прах. Да, Кремль успешно управляет всеми аспектами политического процесса, но нет самого процесса. Управлять больше нечем. Вместо институтов представительной власти и гражданских объединений — бессмысленные неподвижные муляжи. Структуры, которые должны обеспечивать общественную поддержку власти, сами не могут ни дня прожить без её — власти — поддержки. Они превращаются в бессмысленный груз, обременение, проблему, от которой мечтает избавиться само начальство.

Кризис управляемой демократии налицо. И ничто не выявило его с такой полнотой, как бессмысленные выборы 2007 и 2008 годов.

Задача левого движения состоит в том, чтобы стать в новых условиях фактором реальной политики. Не больше и не меньше. Новые возможности периодически открываются для нас самим развитием общественной жизни, но вопрос в том, как ими воспользоваться. Точнее, кто ими воспользуется. Потому что отсутствует сила, способная осмысленно, сознательно и эффективно влиять на ситуацию.

Главная проблема левых — не в дефиците идеей, знаний или даже опыта. В конечном счёте, она и не в нехватке людей, поскольку люди сами приходят туда, где есть перспективы, где есть привлекательная идеология и способность к борьбе. Главная проблема — в дефиците политики, что, в свою очередь, тесно связано с отсутствием организации, способной проводить левую политику.

Либеральная оппозиция на протяжении 2007–2008 годов показала свою полную беспомощность. Она 8 лет готовилась к «рубежному» 2008 году, но когда обещанный срок наступил, оказалась неспособна сделать хоть что-то значительное. Точно так же в очередной раз продемонстрировали свою недееспособность и националисты, готовые всего лишь повторять второе десятилетие подряд давно заученные и всем надоевшие мантры о России, «стоящей на краю гибели».

Левое движение получает шанс стать новой демократической оппозицией, демонстрируя неразделимую связь между политической и социальной борьбой, между гражданскими свободами и правами трудящихся. Этого принципиально не могут ни либералы, ни националисты, ни, тем более, кремлёвские клоны, созданные для имитации гражданского общества.

Но и левые пока что лишь потенциально способны выступить в подобной роли. Для того чтобы потенциальная возможность стала реальностью, нужен организационно-политический проект, которого пока нет.

Он должен появиться.

Это вопрос нашей исторической ответственности.

Иначе зачем мы вообще нужны?

Самые лучшие идеи могут изменить мир только тогда, когда опираются на практическую силу. И сила эта основана не на штыках и полицейских дубинках, не на деньгах, типографских станках и телевизионных передатчиках, а на нашей собственной организации. На способности к совместным действиям.

АНАЛИЗ

Опять про это… Любовь и выборы

Анна Очкина

Предисловие

Но от вечного бегства в мыле,

Неустройством своим томим,

Вижу — что-то неладно в мире,

Хорошо бы заняться им.

Только век меня держит цепко,

С ходу гасит любой порыв,

И от горести нет рецепта,

Все, что были, — сданы в архив.

***

Но не надо, люди, бояться!

Не бойтесь золы, не бойтесь хулы,

Не бойтесь пекла и ада,

А бойтесь единственно только того,

Кто скажет: «Я знаю, как надо!»

Кто скажет: «Всем, кто пойдёт за мной,

Рай на земле — награда».

***

Гоните его! Не верьте ему!

Он врёт! Он не знает — как надо!

Александр Галич

Больше года мы прожили под знаком выборов. Сейчас, когда в центре общественного внимания выборы Президента, неплохо бы «остановиться, оглянуться» и вспомнить, что показали на самом деле выборы парламентские. Сами по себе итоги — колонки цифр и фамилии победителей — сейчас уже значат мало. Но как бы ни отдалились во времени парламентские выборы, какими бы незначимыми они нам сейчас ни казались, именно в них было нечто, позволяющее понять характер отношения населения и власти, сложившихся на сегодняшний момент у нас в стране. Парламентские выборы, в отличие от президентских, ещё содержали в себе интригу, тем самым представляя собой более интересное информационное и политическое событие. Событие, отношение к которому всё-таки вырабатывалось осознанно, не возникало само собой, информационное и административное давление были только одними из факторов формирования мотивации электорального поведения. Соответственно, и само поведение людей в ходе этих думских выборов не было ещё так стандартизовано, не было сведено к набору ритуальных действий, как на последних, президентских выборах. Дело в том, что, хотя и в парламентских выборах победитель был заранее определён, расклад результатов был не вполне ясен, сохранялось ощущение, что выборы представят некоторый срез общественного мнения, сохранялась иллюзия свободы выбора. Кроме того, многие приёмы федеральной и местной власти, применяемые на парламентских выборах, были внове и власти, и населению. Как я постараюсь показать дальше, население оказалось гораздо более обучаемо, чем власть. И, наконец, политологи и аналитики, практические политики и чиновники в один голос объявили парламентские выборы референдумом о доверии президенту В. В. Путину, т. е. и власть, и граждане осознанно или подсознательно именно парламентские выборы считали решающими.

Повторяю, сами по себе итоги парламентских выборов значат уже немного для общественного мнения, как бы они не отражались на жизни страны. Стоит ли делать их сейчас объектом анализа? В нашей сверхдинамичной жизни даже более скандальные и неожиданные новости недолго привлекают внимание. И что даст анализ тенденций, которые уже реализовались? Но эти итоги и те события, на фоне которых они возникли, позволяют нам понять, что же действительно стоит за тем, что принято сейчас называть «поддержкой большинством общества курса президента». Иллюзий по поводу этой самой поддержки много и справа, и слева. Причём отметим, что немало (парадокс!) иллюзий аргументированных и добросовестно обоснованных, которые сами начинают выступать аргументами в дальнейших дискуссиях. Ситуация истерии власти и давления на избирателей во время последних думских выборов вызвала недоумение даже у совершенно лояльных, утвердившихся в нынешней жизни людей. Подконтрольные власти СМИ сдержанно, но всё же сообщили о давлении на избирателей. Издания оппозиции самого разного направления муссировали случаи нарушений и подтасовок, а также занимались арифметикой (вполне обоснованной), доказывая, что доля взрослого населения России, поддержавшего Путина, меньше, чем на президентских выборах 2004 года. Всё это много раз верно, но… С российской социологией происходят последнее время интересные вещи. Напряжённость и изменчивость нашей жизни заставляет социологов постоянно «держать руку на пульсе», оперативно анализировать актуальные проблемы, но жизнь всё же так динамична, что выстраивается своеобразная «очередь» из таких проблем и острых вопросов, требующих немедленного теоретического осмысления. Этот исследовательский марафон не позволяет рассмотреть каждую проблему внимательно и методологически аккуратно, затрудняет координацию разноплановых исследований. В результате предварительные выводы, часто несколько неряшливые, быстро отливаются в бесспорные клише, которые используют в следующих выводах. С анализом результатов выборов, боюсь, произойдёт нечто похожее. Поэтому, на мой взгляд, необходим детальный анализ мотивов и оценок самого предмета дискуссий — избирателей, чтобы обнаружить, что же на самом деле произошло в декабре 2007 года, как эта ситуация созрела и чем чревата.

1. Просьба, в которой нельзя отказать

Выборы в Государственную Думу Российской Федерации состоялись 2 декабря прошедшего 2007 года. Триумфальное шествие Единой России по отнюдь не единой стране получило количественное выражение: Единая Россия набрала более 64 % голосов избирателей при весьма высокой явке. Большинство аналитиков мейнстрима тут же закричало, что это беспрецедентный кредит доверия президенту. Задыхаясь от волнения (очень похожего на настоящее), Глеб Павловский сказал: «Эта явка объясняется просто: ОН попросил, и люди пришли. Это очень по-русски. Оказывается, мы ещё способны на выражения таких национальных чувств». Очень трогательно. Однако на фоне того неожиданно грубого даже для наших видавших виды граждан давления на избирателя, которое можно было наблюдать в ходе этой избирательной кампании, подобное заявление звучит двусмысленно. Вот уж действительно: попросил так попросил, не откажешь.

В качестве результатов включённого (втянутого, я бы сказала) наблюдения, кратко опишу атмосферу, окружающую выборы в Государственную Думу РФ и Законодательное собрание Пензенской области у нас в городе. Отмечу особенно яркие детали. Во-первых, 2 декабря (воскресенье) в нашем университете был объявлен рабочим днём. Учебным днём стала и суббота, 1 декабря, для тех студентов, у которых это день самоподготовки, то есть не учебный. Иногородние студенты, проживающие в общежитии, должны были голосовать в общежитии же под бдительным оком специального куратора. Те иногородние, которые в общежитии не живут, писали специальные заявления с просьбой (вот, Глеб Олегович, это действительно по-русски — заставлять человека в такой ситуации писать просьбу) разрешить им голосовать в Пензе. Они должны были голосовать в специально выделенном избирательном участке и тоже под присмотром куратора. Те, кто не написал заявление, вынуждены были взять открепительный талон и показать его в деканате. По распоряжению администрации все должны были проголосовать до 11 утра. Прав был Салтыков-Щедрин насчёт «административного восторга»! Уж если принуждать — так по возможности грубо, уж если регулировать, то только так — до абсурда детально. Естественно, на участке создалась очередь, студенты не успевали к 11:30 на внеочередные учебные занятия. Началась давка. Между тем регулярно, каждый час в деканат звонили и спрашивали, сколько студентов проголосовало. В результате часть студентов не пришла на занятия, оставшись голосовать, часть отпросилась с последних пар. Некоторые, надо думать, воспользовались суматохой, чтобы освободиться от всего. Самое забавное, что именно среди студентов больше всего тех, кто искренне стремился выразить свою волю на избирательном участке. По молодости они очень этим гордились, особенно студенты младших курсов, которые должны были голосовать первый раз. Вот за что я благодарна администрации города и области, так это за то, что теперь ограниченность буржуазной демократии мне будет объяснить студентам намного легче. У них теперь есть собственный социальный опыт.

Наряду с административным кнутом был применён и пряник, причём изготовленный весьма изобретательно. Одновременно с федеральными и региональными выборами было затеяно голосование родителей за школы и дошкольные учреждения. Родителям в детских садах и детям в школах вручали специальные жетоны по числу голосующих членов семьи. В день выборов этот жетон нужно было опустить в специальную урну на избирательном участке, обеспечивая школе или садику рейтинг. Школа и детский садик, набравшие наибольшее число голосов, по утверждению администрации, получат по миллиону рублей. Дети тут же превратились в добровольных агитаторов за участие в выборах. Многих родителей (сама видела) детишки за руки приводили к избирательным участкам. Вот так, скромненько и со вкусом, нас всех «попросили».

Таких милых подробностей на прошедших думских выборах было немало. Но я обещала анализ. Оговорюсь, что здесь сразу возникает соблазн поверхностного «очевидного» вывода. Для сторонников власти естественно не заметить эпизодов, аналогичных описанным мной, или объяснить их «перегибами на местах» (не в первый раз!). Апеллировать можно к тому, что результаты не противоречат предварительным опросам, и к тому, что голосование всё же тайное и контролировать сам процесс голосования невозможно. Для оппозиции естественно пенять власти за фальсификацию выборов, давление на избирателей и на этом основании не признавать итоги истинными. К сожалению, эти якобы очевидные, а на самом деле просто поспешные выводы постепенно становятся аргументами, их скоропалительность компенсируется очевидностью, и большинство аналитиков на этом и останавливаются. А зря.

2. И всё-таки, что ж это было…

Попробуем разобраться, какую роль в обеспечении явки играло давление на избирателей, насколько добровольным было волеизъявление наших граждан, что двигало ими 2 декабря? Не мешало бы прояснить три момента. Во-первых, необходимо выявить противоречивость мотивов явки, так как бесспорный факт давления на избирателей может помешать в будущем проанализировать мотивы сознательной явки на эти выборы. Во-вторых, нужно понять мотивы голосования за «Единую Россию», которые, на мой взгляд, несколько поверхностно объясняются не только официальной, но и левой прессой. И, в-третьих, стоит, как мне представляется, порассуждать на тему «За что мы всё же любим Путина?» И, главное, как? Замечу, опять-таки в скобках, что адекватное решение первых двух вопросов может заставить нас переформулировать третий. Но об этом ниже.

Итак, почему же люди шли на выборы? Я буду опираться на два блока доказательств. Первый — интервью, которые я проводила с людьми непосредственно перед и после выборов. Второй — данные моих исследований в Пензе на протяжении апреля-октября 2007 года. В интервью мои респонденты говорили в основном о сознательном желании идти на выборы. Причём у 30 % респондентов были весьма логичные аргументы против бойкота выборов. Очень распространён такой аргумент: необходимо показать власти наличие в стране несогласия. Замечу, что эти респонденты прямо заявляли о том, что не будут голосовать за «Единую Россию», или что не голосовали за неё. В основном альтернативой выступала КПРФ, хотя большая часть оказалась её вынужденными сторонниками, так как остальные партии, мол, «ещё хуже». Кроме того, респонденты утверждали, что голосование за КПРФ наиболее адекватно их намерению показать власти своё несогласие и недовольство. Вот так в электоральном поведении проявило себя существование КПРФ в роли «официальной оппозиции». В других случаях выбиралась виртуальная альтернатива — «Гражданская сила», Демократическая партия, даже Аграрная партия. Оставшиеся 70 % были менее конкретны, говорили о гражданском долге, о недопустимости доверить свой выбор другим и т. д. О том, за кого они голосовали или собираются голосовать, рассуждали менее охотно. Могу только предполагать, основываясь уже и на предыдущих своих исследованиях, что среди этих моих собеседников большинство голосовали за «Единую Россию». Тех, кто открыто заявил о том, что собирается на выборы исключительно под давлением, среди 134 человек оказалось около 10 %.

Должна, однако, сказать, что неявно, опосредованно ссылка на давление присутствовала в гораздо большем числе интервью. Я проанализировала высказывания, в которых решение пойти на выборы так или иначе связывалось с призывами и принуждением к голосованию. Все нюансы привести сложно, так как это были неформализованные интервью, но можно выявить три типа высказываний, которые говорят о присутствии внешнего давления в качестве структурного элемента мотивации. Первый тип — это высказывания, свидетельствующие, что человек понимает, что его вынуждают, ему это неприятно, но он бы и сам пришёл на выборы. Мне представляется, что в этом случае принуждение к голосованию изменило приоритеты действий. Люди могли бы отвлечься на свои дела, но организационные меры обеспечения явки стали решающим аргументом. Или, скорее, это принуждение стало поводом прервать повседневные «бои без правил» с жизнью и потратить время на выборы. Однако такие случаи я всё же рискнула отнести к сознательному голосованию, так как принципиального неприятия выборов люди не обнаруживали, они лишь сознавали, что отнеслись к выборам серьёзнее и ответственнее под влиянием внешнего воздействия. Второй тип — позитивная эмоциональная реакция на призывы голосовать, сделать выбор и так далее. Такие мотивировки характерны для всех сторонников «Единой России», хотя не все, использующие эти аргументы, за неё голосовали. По крайней мере, признались не все. Третий тип высказываний характерен для наиболее свободных от внешнего влияния респондентов. К нему относятся признания, что истерия начальства вокруг выборов заставила задуматься об их важности и принять участие в голосовании, чтобы «они знали, что не все с ними согласны». Среди таких респондентов большинство голосовало не за «Единую Россию». Назывались «Справедливая Россия», Демократическая партия, «Гражданская сила», «Яблоко». Ни разу — СПС, один раз — ЛДПР. Назвавший ЛДПР человек был очень смущён и признался, что сделал это «назло всем». Невольно вспоминается шутка «Назло кондуктору возьму билет и пойду пешком». КПРФ тоже присутствовала, но гораздо в меньшем объёме, чем в случае с абсолютно сознательными респондентами.

Приведу блок данных о намерениях голосовать. В апреле-мае и сентябре-октябре я проводила анкетирование избирателей Пензы по поводу их отношения к предстоящим выборам в Законодательное собрание Пензенской области и Госдуму. В апреле 56 % респондентов (общая выборка 967) знали о предстоящих 2 декабря выборах, 44 % не знали. При этом 68 % собирались принять участие в голосовании, 32 % — нет. В майском телефонном опросе (общая выборка 437 человек) 58 % заявили, что знают о предстоящих 2 декабря думских выборах. Но только 37 % знали, что они совпадают по дате с выборами в Законодательное собрание области. 55 % заявили о своём желании участвовать, 15 % сомневались, 30 % ответили, что участвовать в выборах (ни в региональных, ни в федеральных) не будут.

Несколько иные данные были получены в сентябре и октябре. Осенние опросы вообще проходили в совершенно другой атмосфере. В мае выборы были отдалённой перспективой, впереди маячило лето с его заботами. Осенью выборы стали реальностью, и опрос побудил людей взвесить и обдумать свои позиции, определиться, хотя бы вчерне, со своими решениями. Информированность избирателей в сентябрьском и октябрьском опросах, естественно, значительно выше, чем в апрельском и майском. В сентябре было опрошено 537 респондентов, в октябре — 692. И в первом, и во втором случае более 80 % респондентов знали о предстоящих 2 декабря региональных и федеральных выборах. В сентябрьском опросе отношение респондентов к участию в голосовании выглядело так. Почти 40 % (39,8) заявили о своём безусловном желании пойти на выборы. Собирались голосовать в том случае, если не случится ничего непредвиденного (командировки, болезни, неотложные дела и т. д.), почти 28 % (27,75). Таким образом, собирались участвовать в голосовании почти 68 % избирателей. 11,43 % заявили, что затрудняются заявить о своём намерении, так как рано об этом думать. 21 % (20,74) респондентов в разной форме выразили своё негативное отношение к выборам. 3 % просто от них отмахнулись — «не хочу тратить выходной день на пустую забаву»; 9,39 % заявили, что «от моего выбора ничего не зависит». 3,67 % подчеркнули, что никогда не ходят на региональные выборы. 4 % признали выборы нечестной игрой.

В октябрьском экспресс-опросе 73,3 % избирателей заявили, что примут участие в выборах. Нужно сказать, что октябрьский опрос проводился как раз после того, как Путин объявил о своём решении возглавить список «Единой России». Многие респонденты комментировали свои ответы и заявляли, что этот поступок президента оказался для них решающим аргументом в пользу как участия в выборах, так и в пользу «Единой России».

Получается парадоксальная ситуация: вербальная явка на выборы была очень высокой, суммарно выше, чем власти в конечном итоге «выжали» из населения и в Пензе (где явка избирателей была почти такой же, как в целом по России — 64 %), и в стране в целом. Интересно, что положительное отношение к институту выборов обнаруживалось ещё в предварительных опросах, которые я проводила в ноябре-декабре 2006 года.

Тогда 34 % назвали выборы гражданским долгом, 38 % — социальным механизмом, дающим хоть какую-то надежду. 17 % признали, что выборы — пустая трата денег, а 11,5 % назвали их бесполезным ритуалом. Несмотря на значимое статистически неприятие выборов, положительное отношение к участию в голосовании составляло 72 %. Правда, хочу заметить, что предлагаемый вариант «Выборы — единственный достойный способ управления страной» не выбрал никто из респондентов ни в одном цикле предварительных опросов.

Конечно, я основываю свои выводы на опросах избирателей даже не одного региона, а только одного города, но ведь и итоговые результаты выборов в Пензе не отличаются разительно от результатов общефедеральных. Хотя отличия всё же есть. Ни «Справедливая Россия», ни ЛДПР (вот здесь горжусь своими земляками) в Думу от Пензенской области не прошли. По уровню поддержки «Единой России» (71,7 %) Пензенская область заняла четвёртое место в Приволжском федеральном округе после Башкортостана, Татарстана и Мордовии. КПРФ набрала чуть больше, чем в среднем по стране, — 12,5 %. В Законодательном собрании Пензенской области теперь из 13 депутатов, выбранных по партийным спискам, десять депутатов-«единороссов», два — от КПРФ, и один — от «Справедливой России». Все депутаты, избранные от одномандатных округов, являются членами «Единой России» или сочувствуют ей. Несмотря на эти особенности, как мне представляется, Пенза всё же отражает общий тренд настроений избирателей. В конце концов, мои респонденты — типичные российские граждане, и их ответы могут быть приняты как типичные реакции и представления. Некоторые же вариации результатов голосования могут быть объяснены особенностью политической ситуации в городе и области. Но эти особенности также лежат в общем тренде — в нашем регионе сильна власть и влияние губернатора, велика централизация ресурсов в регионе.

Итак, первый вывод. Давление на избирателей принципиально не изменило их намерений. Кого-то заставило серьёзней задуматься, кого-то — отложить дела, кто-то среагировал на давление не отказом участвовать в выборах, а голосованием за оппозицию. Власти удалось немного подтянуть явку, но модель электорального поведения вся эта суета серьёзно не изменила. По крайней мере, не изменила в части собственно намерений участвовать в выборах, в отношении к выборам как к институту. Посмотрим теперь, насколько добровольным могло быть волеизъявление избирателей содержательно, то есть насколько сознательным был выбор, насколько он отражает истинные политические симпатии граждан. Действительно, недостаточно просто констатировать положительное отношение избирателей к институту выборов и победившей партии. Гораздо интересней попытаться проникнуть в природу этого положительного отношения. В конце концов, сколько людей, столько и родов любви, сколько, следовательно, избирателей, столько и мотивов голосования.

3. Но никогда мою покорность ты за любовь не принимай…

Ещё раз вспомним, что в ранних, апрельских и майских, опросах (и тем более в предварительных годичной давности) была общая забавная характерная особенность. Респондентов, заявивших, что собираются участвовать в выборах, было устойчиво больше, чем тех, кто был о них информирован до опроса. Таким образом, формальная готовность к политической активности (политическая дисциплинированность) выше, чем реальная политическая активность — готовность находить и анализировать информацию. Я попытаюсь показать в дальнейших рассуждениях, что эта политическая дисциплинированность не переходит автоматически в осознанный политический выбор. А, кстати, если и переходит, то порой весьма причудливо. Отчасти это я продемонстрировала, описывая результаты своих послевыборных интервью. Как показали апрельские и майские исследования (а последующие это подтвердили), люди в целом одобрительно относятся к институту выборов, но собственно политикой интересуются мало. В апрельском опросе, анализируя своё участие в предыдущих региональных выборах, 38,4 % утверждали, что осознанно голосовали за действующего депутата. Но при этом знают о его деятельности только 24,5 % опрошенных. То есть люди голосовали, опираясь на информацию, полученную в ходе предвыборной кампании, но потом не отслеживали реальную деятельности депутата. Прогнозируя своё участие в будущих выборах, 36 % респондентов заявили, что собираются голосовать за того, кого знают и кому доверяют, при этом 65 % не смогли назвать фамилию действующего депутата Законодательного собрания, почти 20 % назвали фамилию неправильно. Затруднились назвать фамилию действующего депутата 54 % из тех, кто утверждал, что голосовал за него сознательно на прошлых выборах. Доля недоверия к региональным выборам, высказанного при намерениях голосовать, составила 11,8 %, что несколько больше, чем негативное отношение к выборам вообще (9,6 %). А вот при оценке фактического, свершившегося голосования о своём неучастии именно в региональных выборах заявили 8 %, тогда как оценили выборы вообще как пустую забаву 12 %. Я рискую заключить, что у избирателей формируется доверие или недоверие к институту выборов вообще, без серьёзного различения федеральных и региональных выборов.

Мотив участия в голосовании как выполнения требований дисциплины проявляет себя и в сентябрьском исследовании. Так, среди тех, кто ничего не ждёт от деятельности депутатов (26 % опрошенных), чуть более 45 % всё-таки собирались идти на выборы. При этом в любом случае на выборы собирались 30 %. Это меньше, чем в целом по совокупности, но немало. В октябре 23 % респондентов заявили, определяя своё отношение к выборам, что они никому не верят или что от их выбора ничего не зависит. Тем не менее, 42,5 % таких избирателей собирались принять участие в голосовании. Невольно хочется применить формулу одного из героев «Золотого телёнка»: «Если выборы существуют, должен же на них кто-то ходить». Получается, что люди и не собирались бойкотировать эти выборы. А ведь власть, похоже, этого опасалась. Глава избирательной комиссии по Пензенской области признался, что после отмены пороговой явки власти опасались проявления массового абсентеизма, не надеялись даже на преодоление 25-процентного барьера! Ну не знает власть свой собственный народ, не понимает. Или не любит.

Замечу, как обещала выше, обращаясь уже к президентским выборам, что у населения сложились гораздо более адекватные представления о власти, чем у власти о населении. Так, люди безошибочно предсказали, что 2 марта сделают рабочим днём официально или не официально. Граждане с увлечением старались угадать, что ещё придумают власти, чтобы заманить всех на выборы. При этом бойкотировать президентские выборы массовый избиратель опять-таки не собирался. Но власть опять начала его тащить на выборы, опять принялась убеждать население методами, больше напоминающими гипноз в медицинских целях, чем на политическую агитацию.

Но правы оказались именно граждане. Да, таки второе марта на многих предприятиях стал рабочим днём. Да, руководителям предприятий, преподавателям и т. д. были розданы методические указания по агитационной работе и агитационный материал, в котором подробно описывается, что жить стало лучше, жить стало веселее. Были и более увлекательные придумки. Так, в Пензе была проведена акция «Голосуем всей семьёй!». На избирательных участках юные фотографы снимали голосующих целыми семьями (нужно было непременно приходить с детьми), а после фотографии в обязательном порядке (а как иначе то!) должны были предоставляться в школу для организации фотовыставки. Детям в школе неоднократно разъясняли всю важность этих выборов и необходимость для их родителей принять в них участие. Какое-то странное недоверие к разумности собственно избирателей. Или это стремление действовать через тех, кто подоверчивей и повпечатлительней? Создаётся впечатление, что если кто и сомневался в том, как будут звать главу России с марта 2008 года, то это как раз этот будущий глава и иже с ним, а граждане уже выучили имя-отчество и заказывают портреты. И оказались во всём правы! И явка высока, и никаких протестов не случилось, и выбрали кого надо без особого ропота даже. Безусловно, президентские выборы во всех смыслах были менее свободны, чем выборы парламентские. Дело не только в давлении — здесь даже иллюзорного выбора уже не было. Но дело не только в том, что граждане послушно поддались давлению и политическому гипнозу. Для того я и пользуюсь данными исследований электорального поведения и предпочтений, сложившихся до организации неприкрытого давления, чтобы показать, что само это давление было во многом излишним, но ожидаемым людьми и принятым ими со странным пониманием.

Да, население оказалось послушнее, чем ожидала власть! Но ирония в данном случае не слишком помогает понять, что же всё-таки происходит. Избиратель ленив и нелюбопытен, покорен, необучаем? Вместо песни, подобной стону, российский человек создал фетиш в виде выборов и навеки духовно почил? Наши люди безынициативны, замотаны, просто глупы, а потому легко управляемы? Или, как изящно выразился В. Сурков, они «генетически» предрасположены к особому виду «суверенной» демократии? Вариации на тему российского менталитета могут быть бесконечными. Не думаю, что объяснение можно найти, рассуждая столь прямолинейно.

Покорность российские люди проявляют отнюдь не всегда, новейшая история это подтверждает. Те случаи последнего двадцатилетия российской истории, когда народ безмолвствовал вопреки собственным базовым интересам, поразительны и трагичны, но у них есть общая черта. Сопротивление отчуждению в пользу государства в прошлом породило в общественном сознании связку между определёнными формами восстановления государственного регулирования и несвободой. Причём этот механизм срабатывает только в том случае, если интересы противоречивы, неотчётливо выражены, конкретные инициативы власти недостаточно прозрачны для массового сознания, недостаточно отчётливо и предсказуемо угрожают интересам людей. Если же основания консолидации ясно прослеживаются, никакой менталитет не мешает российским гражданам отстаивать свои права. Так было зимой 2005 года, когда массы вышли на улицу протестовать против «закона 122», так происходит сейчас во время массовых или точечных выступлений против реформы ЖКХ. Отдельно нужно сказать о профсоюзном движении. При всех его противоречиях в современной России несомненно одно: трудящиеся уже могут проявлять стойкость, непримиримость и солидарность, могут консолидироваться вокруг понятных им насущных интересов. Вопросы заработной платы, условий труда, трудовых прав, социальных льгот, тарифов на жильё и т. д. — внятные и каждодневные потребности, которые уже сейчас могут мобилизовать людей на сопротивление. К сожалению, как только подобные интересы хотя бы частично реализуются, протест идёт на убыль.

Показательна в этом контексте ситуация с реформой высшего образования. Людям до конца не ясны последствия предпринимаемых властью шагов (весьма противоречивых) в этой сфере, и реформа образования осуществляется почти беспрепятственно, слегка пробуксовывая из-за неэффективности бюрократии или из-за естественного пассивного сопротивления граждан, ситуационного и выраженного в виде саботажа откровенно абсурдных инициатив. Тем не менее, и ЕГЭ, и бакалавриат, теперь уже почти в обязательном порядке ожидающий нас не позднее 1 сентября 2009 года, были приняты населением весьма равнодушно. Хотя нет, по моим наблюдениям, ЕГЭ многие восприняли даже с воодушевлением. Кстати, и протест против пенсионной или жилищной реформы направлен на конкретные решения, которые сравнительно быстро сказываются на уровне жизни (в буквальном смысле на кошельке) людей. Глубинные, сущностные изменения в управлении социальной сферой, которые в конечном итоге приводят к сокращению и обеднению социальных прав, воспринимаются довольно равнодушно, а иногда и одобрительно. Возникновение и развитие рынка жилья, по крайней мере, многие рассматривают как повышение жизненных шансов. Теперь-де всё зависит только тебя, а не от того, кто принимает решение о распределении квартир!

В этой связи позволю себе рассмотреть несколько гипотез. Существуют, на мой взгляд, не только экономические или политические, но и психологические препятствия к идейному оформлению протеста. После реализации первичных задач и остановки особенно губительных для уровня жизни людей реформ необходимо двигаться дальше, необходимо блокировать такие социальные реформы в целом. Но для этого требуется уже последовательное и целенаправленное сопротивление. Тактические, частные протестные инициативы могут быть эффективны только в том случае, если являются органическими элементами адекватной стратегии. А стратегия социальных преобразований может строиться только в рамках общей концепции социального развития. И здесь неизбежно всплывает идея социализма как подлинной альтернативы развивающемуся капитализму. Но психологическое неприятие очень многими советского социализма заставляет население принимать любые, самые невероятные и невозможные популистские идеи, которые обещают сохранить социальные завоевания и не посягать на личную свободу, отчуждение которой по-прежнему ассоциируется с социализмом. То улучшение жизни, которое сейчас отчасти ощущается, отчасти декларируется, люди пока воспринимают как естественное следствие исправления капитализма. У нас был неправипьный-де, дикий капитализм, а сейчас всё наконец-то пошло на лад. Подобные рассуждения мне нередко приходится слышать. То есть идём мы верной дорогой, но вот кто-то (что-то) кое-где у нас порой… Меньшие оптимисты замечают, что да, тяжело, да, вся жизнь — борьба, а как иначе, это ведь единственный путь, по-другому пробовали, не получилось. Значит, сейчас главное — не было бы хуже. Хватит с нас экспериментов! Смотри эпиграф: «Но от горести нет рецептов, все, что были, сданы в архив!»

Это общее, так сказать, рамочное предположение. Чтобы компенсировать его некоторый, может быть излишний, психологизм, сформулирую три уточняющие гипотезы. Во-первых, люди, не имея реального капиталистического опыта, пока относительно удовлетворены своими отношениями с властью. Явные посягательства на доходы удаётся купировать, некоторые ухудшения воспринимаются не так остро, так как в памяти ещё живы потрясения начала 90-х и дефолт. Капиталистический эксперимент у нас в стране далёк (пока) от чистоты. Многие социальные преобразования не проявили полностью своей губительной природы. Да и российский капитализм ещё не живёт полной жизнью, он вовсю пользуется социальной инфраструктурой, культурным и человеческим потенциалом, производственными мощностями, созданными в советский период. Пользуется завоеваниями потопленной Атлантиды, которой, по логике многих идеологов, просто не было, потому что и быть не могло.

Во-вторых, смею утверждать, что никакого особого кредита доверия при всех явках и процентах власть не получила. Как я попытаюсь показать дальше, реже всего мотивом голосования было доверие. Людей гораздо больше интересуют инструментальные, управленческие возможности власти. Обращусь к полученным данным. В апрельском цикле опросов в анкете был вопрос о том, какие региональные политики являются наиболее известными, влиятельными и вызывающими доверие. Оказалось, что хуже всего как раз с доверием. 65 % не дали никакого ответа, 11 % заявили, что вообще никому не доверяют (участвовать в выборах в этой выборке, однако, собирались почти 69 %). Как показывают сопоставление рейтингов доверия, влияния и эффективности с данными о вербальном и реальном голосовании, определяющим является рейтинг эффективности политика, то есть оценка избирателями его умения решать конкретные насущные проблемы. Этот вывод подтверждают и последующие исследования.

Так, готовность голосовать за регионального кандидата зависит именно от его известности, от того, насколько он участвует в решении конкретных бытовых проблем района, города или области. Мировоззрение, политическая активность и политические взгляды избирателей оказывают значительно меньшее влияние на выбор. Замечу, правда, что это не относится к избирателям старшего возраста (70 лет и старше). В этой возрастной группе убеждения играют заметную роль в формировании избирательных предпочтений. Хотя и пожилые избиратели способны оценить в своём голосовании хозяйственное рвение кандидата. Но они гораздо чаще обнаруживают наличие твёрдых политических взглядов и в целом проявляют их в своих политических предпочтениях кандидатов и особенно партий. В других категориях зависимость прослеживается чёткая: те избиратели, которые отмечают хозяйственную активность кандидата или партии, проявляют завидную готовность за них голосовать. А наибольшую хозяйственную активность проявляют именно кандидаты, связанные с «Единой Россией».

И, наконец, гипотеза номер три, она же плохая новость для «Единой России». Точнее, для неё две классические новости. Хорошая — у «единороссов» действительно высокий рейтинг у избирателей. Плохая — «Единая Россия» не является партией. Есть и ещё одна плохая новость, но это позже. «Единая Россия» не является партией не потому, что избиратели её так не называют. Дело в том, что по-настоящему её так и не воспринимают. От неё не ждут концепции развития или даже внятных стратегических планов. «Единая Россия» — это такая большая группа хозяйственников, которые, как Чип и Дейл, спешат на помощь и даже кое-где что-то и делают, поэтому и получают что-то вроде признания, хотя они и не такие симпатичные, как грызуны-спасатели.

Пришло время озвучить мой второй вывод. Избиратели в наибольшей степени заинтересованы в решении первоочередных задач без оценки стратегии и, следовательно, без детального анализа намерений кандидатов. Не слишком они интересуются и идеологией, воспринимая её скорее как необходимый компонент избирательной кампании, вроде новогодней ёлки — пользы никакой, но красиво, традиция опять же. За этим стоит не невежество или априорная покорность, а скорее принципиальный отказ от радикальных изменений и активной политической позиции, связанный с неадекватным результатом политизации общества в 90-е годы. При таком подходе результаты думских выборов выглядят вполне логичными, хотя, безусловно, и не свидетельствуют о поддержке, доверии и единстве, о чём так настойчиво твердят победители и примкнувшие к ним. Они свидетельствуют о том, что большинство людей не видят ясно иной перспективы развития и в целом удовлетворены тактикой власти, не задумываясь о сути стратегии. Прямо как в песне: «Искала б я другую долю, но одиночества боюсь». Посмотрим далее, как этот вывод согласуется с политическими симпатиями и антипатиями избирателей, выраженными в намерениях голосовать.

4. Кому повем печаль мою…

Итак, каковы же были намерения пензенских избирателей по поводу голосования по партийным спискам? Посмотрим на динамику. В апреле рейтинги партий выглядели следующим образом: За «Единую Россию» были готовы проголосовать 39 %, за КПРФ — 6,9 %, за «Справедливую Россию» — 4 %, за ЛДПР — 2,8 %. Остальные партии набирали от 0,5 % до 1,5 %. В сентябре ситуация несколько меняется. «Единая Россия» — 38,28 %; КПРФ — 15,23 %; ЛДПР — 4,21 %; «Справедливая Россия» — 7,82 %; «Яблоко» — 0,6 %; СПС — 1 %; затруднились с ответом 29,46 %. Существенно вырос рейтинг КПРФ, остальные партии остались на прежних позициях. А вот в октябре рейтинг Единой России составлял уже почти 43,35 %. КПРФ опять потеряла — у неё около 12 %. Несколько увеличила свой рейтинг ЛДПР — 6,5 %, а «Справедливая Россия» потеряла — 3,73 %. Особый интерес представляет динамика вербальных рейтингов партий среди тех, кто дал определённый ответ о своих электоральных предпочтениях. Так, в апреле 55 % опрошенных уверенно назвали партию, за которую собираются голосовать, 45 % не дали определённого ответа. Если в целом по совокупности рейтинг «Единой России» составил 39 %, то среди определившихся её выбрали 71 %, КПРФ выбрали 12 %, «Справедливую Россию» — 7 %, ЛДПР — 5 %. Таким образом, отсутствие политических предпочтений у значительной части респондентов (у 45 %) автоматически повышает рейтинг политических партий. Этому же способствует отсутствие графы «против всех». Проще говоря, не имея внятной концепции будущего страны, люди предоставляют решать свою судьбу тем, «кто знает, как надо». Потому-то я выбрала эпиграфом строки Галича. Странным образом динамика ломается на пути к выборам. Определившиеся избиратели в сентябре отдали за «Единую Россию» 57,4 % голосов против 38,3 % в целом по выборочной совокупности и 20,4 % — за КПРФ по сравнению с общими 15 %. В октябре «Единая Россия» частично возвращает свои позиции среди тех, кто дал определённый ответ (60,2 %), и увеличивает свой рейтинг в целом. Остальные партии несколько теряют и в целом, и среди определившихся респондентов.

На мой взгляд, такие колебания свидетельствуют об отсутствии собственно политической позиции, причём как у избирателей, так и у партий. За избирателя конкурируют конкретные политики, решая конкретные проблемы или раздавая конкретные обещания, а их рейтинг свидетельствует о том, насколько именно они, своими действиями удовлетворили нужды избирателей. Такой вывод сложился на основе анализа ответов на некоторые вспомогательные вопросы. Так, в сентябрьской анкете был вопрос о том, какое учреждение ответственно за проблемы с благоустройством района. Было очень много отказов от ответов, но большинство ответивших обвинило администрацию города, района или области. Однако отвечая на вопрос о том, кто же может помочь в решении проблемы, большинство респондентов опять-таки назвало администрацию города, района или области! На самоорганизацию граждан, общественные организации или депутатов разного уровня полагается значительно меньше респондентов.

Показательно также, что ответы на вопрос, чего они ожидают от деятельности депутата, распределились следующим образом. Треть избирателей уверена, что «кое-что будет делаться накануне выборов», надеются на решение немногих, но острых проблем 16 %. На постоянную и плодотворную работу рассчитывают 7 %. Ничего не ждут 26,3 % избирателей, затруднились с ответов 17 %. Самый высокий рейтинг КПРФ — почти 25 % — именно среди тех, кто ничего не ждёт от деятельности депутатов. В этой группе, надо заметить, рейтинг «Единой России» беспрецедентно низок — 23 %. Получается, что именно депутаты, связанные с «Единой Россией», воспринимаются как инструментально полезные. Голосование за КПРФ — это для большей части респондентов такое своеобразное «фи» в адрес власти, которая, по их мнению, не справляется со своими задачами. Косвенно этот вывод находит подтверждение в анализе ответов респондентов по поводу их политических взглядов и политической активности, выявленных во время сентябрьских исследований. Свою абсолютную аполитичность признали 22 % респондентов, аполитичными себя считают 19 % мужчин и 22,25 % женщин. Самый популярный ответ — «участвую в выборах всех уровней», его выбрали 39,5 % респондентов. Только в федеральных выборах участвуют чуть более 10 %, а 8 % не дали определённого ответа. Активным общественником себя назвал один респондент из 537, активным сторонником политической партии (увы, «Единой России») себя также признал один человек. Оба активиста — женщины, кстати. Живо интересуются политикой, не принимая участия ни в каких политических акциях 16 %, сочетают свой интерес к политике с участием в политических акциях (митингах, демонстрациях, пикетах) 3,2 % респондентов. Таким образом, если просуммировать доли тех, кто участвует в выборах разного уровня, и тех, кто считает себя аполитичными, то есть посчитать некую «суммарную фактическую аполитичность», получится, что более 70 % респондентов не интересуются политикой или ограничивают свой интерес номинальным политическим действием — участием в выборах.

Так же бледно выглядят политические взгляды моих респондентов. Во-первых, почти 52 % затруднились с ответом на этот вопрос. Во-вторых, наибольший рейтинг набрали консервативные взгляды — 13 %. Именно эти избиратели дали наибольший рейтинг (почти 55 %) «Единой России» и наименьший (меньше 3 %) КПРФ. Те, кто признал наличие коммунистических и радикально коммунистических взглядов (10 %), в основном выбрали КПРФ — 76 % и только 3 % из них выбрали «Единую Россию». Кстати, среди этих респондентов нет людей, моложе 42 лет, и в основном все старше 55. Респонденты старше 70 лет наиболее консолидированы относительно своего политического мировоззрения: почти 30 % признали наличие коммунистических взглядов. Показательно, что за КПРФ в этой возрастной группе готов голосовать 41 % избирателей (то есть в том числе и те, кто коммунистических взглядов не имеет). За «Единую Россию» — 22 %, за «Справедливую Россию» — около 12 %, ЛДПР не получила ни голоса. Молодые избиратели (до 30 лет) коммунистических взглядов вообще не обнаружили, в социал-демократических признались 14 %, в консервативных — 22 %. Большинство (59 %) затруднилось с ответом на этот вопрос. Аполитичными себя признали почти 26 % молодых людей, но суммарная аполитичность почти такая же, как и в целом по совокупности — 70,5 %. Зато в политических акциях участвует почти 8 % респондентов до 30 лет. Что касается партийных предпочтений в этой группе, то они несколько причудливы. 55 % — «Единая Россия», «Справедливая Россия» — 8 %, затруднились 26 %. Остальные голоса почти равномерно «размазались» по всему списку партий.

Забавный факт, который я не могу не отметить, — это устойчивые гендерные различия в голосовании за партии. Женщины чаще голосуют за «Единую Россию», реже — за ЛДПР и КПРФ. В октябре гендерные различия обострились. Своё предпочтение «Единой России» женщины высказывали в полтора раза чаще, зато КПРФ пользовалась у них вдвое меньшей популярностью. Доля женщин, которым нравилась в октябре «Справедливая Россия» почти вчетверо больше, чем соответствующая доля мужчин. А вот ЛДПР женской привязанностью не пользуется, мужчины в полтора раза чаще голосуют за «бросок на юг». Ещё резче проявляют себя гендерные различия при выборе региональных депутатов. Высокий рейтинг представителям «Единой России» обеспечивают в основном женщины. А вот по уровню политической активности и структуре политических взглядов женщины не слишком отличаются от мужчин.

Вообще к «Единой России», как это ни странно, тяготеет в основном социально незащищённый электорат (как в социально-экономическом, так и в социально-психологическом смысле). Правда, рейтинг этой партии растёт с ростом доходов, но стабилизируется, как только среднедушевой месячный доход респондентов поднимется чуть выше прожиточного минимума в регионе (выше 3500 рублей). Среди особенно обеспеченных респондентов опять повышается. Но таких в моей выборке очень мало — 4,8 % признали, что среднемесячный доход на одного члена их семьи выше 5000 рублей. За «Единую Россию» в этой группе проголосовало 50 % респондентов, то есть больше, чем в целом по совокупности. А вот мужчины этой доходной группы дали ей 33,33 %, то есть меньше, чем в среднем по выборке. КПРФ они отдали также 33,33 %. Женщины же с наиболее высокими в выборке доходами КПРФ вовсе проигнорировали, ЛДПР и «Справедливой России» отдали по 5,88 %, а «Единую Россию» поддержали большинством — 58,8 %.

Рейтинг региональных депутатов, связанных с «Единой Россией», с ростом доходов респондентов медленно, но верно падает. Именно в голосовании за региональных кандидатов обнаруживается эффект любви по расчёту. Интересно, что среди мужчин, работающих в нескольких местах, управляющих своей кампанией и называющих неплохой по пензенским меркам среднедушевой доход, рейтинг «Единой России» — 37 %, но зато рейтинг КПРФ — почти 32 %. Женщины же со сходным статусом в 85 % проголосовали за «Единую Россию»! Работающие пенсионеры, например, дали больший рейтинг «Единой России» (более 53 %), а КПРФ не выбрали вовсе. Смею предположить на основании своих наблюдений и вторичных социологических данных, что женщины, интенсивно работающие, даже преуспевающие, острее чувствуют незащищённость и склонны более трагично воспринимать действительность, чем женщины, менее успешные профессионально, но больше времени уделяющие семейным заботам. Пенсионеры же у нас часто продолжают работать из материальных соображений, что также позволяет предполагать у этой группы ощущение социальной незащищённости.

В голосовании за региональных депутатов эта потребность избирателя в заботе проявлялась ещё ярче. Высокий рейтинг стабильно получал кандидат, который не только решал проблемы района или округа, но и «оказывал уважение» избирателям: устраивал праздники, концерты, рассылал поздравления к праздникам. Но всё же именно «хозяйственный ресурс» «Единой России» сработал на полную мощность. Именно её представители в регионе обладали наибольшим властным и финансовым ресурсом и были способны «спешить на помощь», то есть решать наболевшие проблемы (ремонт дорог, домов, коммуникации и т. п.). Именно хозяйственный, а не пресловутый административный ресурс «Единой России», как мне представляется, и принёс ей победу на этих выборах. Он и «феномен Путина», но об этом позже.

Такие результаты убедили меня в том, что «Единая Россия» не является партией в полном смысле этого слова. Она никого и ничего (никакого консолидированного общественного класса и никакой политической идеи) не представляет, за ней признают наибольшую по сравнению с другими инструментальную эффективность. И за это в основном она и получает голоса. Причём голоса эти в основном принадлежат тем, кто больше растерян и обеспокоен и при этом склонен ожидать от власти патерналистской позиции. И вот моя вторая плохая новость для «Единой России» — её электорат ей не подходит. Он тяготеет к социальному государству в примитивном понимании — расширению системы пособий при ограниченном развитии и ограниченном доступе к общественному сектору. «Единая Россия» же начала и вынуждена будет продолжать рыночные реформы. Сомнительная честь принятия новых Трудового и Жилищного кодексов, наибольшие подвижки в рыночной реформе образования и пенсионной системы принадлежат именно «Единой России», чей массовый избиратель так жаждет заботы и понимания. Чтобы удержать электорат, она опять-таки вынуждена будет сохранять и даже расширять систему льгот и пособий для бедных. То есть социальная инфраструктура развиваться не будет, а нагрузка на неё будет увеличиваться. При сокращающемся социальном потенциале социальное иждивенчество будет расти.

Между тем те, кто способен на проявление инициативы и энергичную деятельность, уже сейчас принимают «Единую Россию» гораздо менее восторженно, как показывает вербальное голосование по гендерным, доходным и статусным выборкам в моих исследованиях. В складывающемся сочетании социального популизма для бедных и трогательной заботы о богатых всё большая нагрузка будет ложиться именно на наиболее энергичную и работающую часть населения, а эта нагрузка и сейчас уже предельная. Здесь проявляется противоречивость «Единой России» как политической силы: она ориентируется на рыночную модель экономики, приправляя соответствующие меры фразами о свободе и инициативе, но осуществляет она рыночные реформы авторитарными методами, сопровождая эти методы фразами уже о государственных интересах, социальной справедливости и т. д. В результате проявляющие инициативу граждане быстро сталкиваются в своём повседневном опыте с авторитарными методами экономических и политических решений и понимают ограниченность своей инициативности, а также некую односторонность в понимании государственного интереса большинством чиновников. Пассивные же экономически или политически избиратели позволяют себя убедить риторикой того или иного толка, опыт свой никак не оценивают, не анализируют, а надеются на помощь и ждут её именно от великой и могучей «Единой России».

Большая часть избирателей «Единой России» ищет, на кого бы переложить хотя бы часть решения непростой задачи собственного выживания. Те же, кто больше доверяет собственной активности, либо полагаются на «Единую Россию» как на наиболее эффективного на данный момент менеджера, либо пытаются найти альтернативу, но не видят адекватной своим представлениям политической силы. И всё-таки за этой расчётливостью отчаяния скрывается чувство, очень похожее на любовь. Но к кому? И почему? И зачем?

5. Любовь свободно мир чарует…

Ещё один феномен устойчиво проявляется в электоральном поведении респондентов, выбирающих «Единую Россию». Личность всегда популярнее, чем партия, которую эта личность представляет. При всех нюансах тенденция всё же прослеживается: известный кандидат от партии обязательно, при любых раскладах поднимает рейтинг партии, а вот его партийная принадлежность может несколько снизить его рейтинг или никак на нём не отражается. Так получилось и с решением Президента возглавить избирательный список «Единой России». (Замечу в скобках, что у КПРФ обратная ситуация. Принадлежность даже не известного кандидата к КПРФ многократно (в 3–4 раза) повышает его рейтинг, а пассивность и низкая популярность большинства кандидатов КПРФ сдерживает рейтинг этой партии).

Нужно сказать, что, по моим наблюдениям, единственный внятный программный лозунг партии-лидера, который запомнился её избирателям, что она — партия Путина. Официальные идеологи выдумали формулу, что это-де не выборы, а референдум. После выборов они радостно констатировали, что «страна поддерживает курс Путина». Какое недоверие к способности нашего народа к бескорыстной любви! Не нравятся большинству населения большая часть последствий этого курса, вот в чём дело! Курса опасаются, а Президента любят, ведь самая сильная любовь — эта та, которая разгорается не благодаря, а вопреки.

Поговорим же, наконец, «про это». За что же россияне любят Путина? Цинично поверяя алгеброй гармонию, я склонна предположить следующее. Именно он в силу объективных обстоятельств и личных качеств воплощает идеал сохранения личной свободы и остатка социальных гарантий. Как я уже показала, социальные гарантии неизбежно будут сокращаться, так как экономическая, правовая и политическая основа для их развития и даже сохранения подрывается как раз хвалёным «курсом». Однако пока из-за удачной нефтяной конъюнктуры создаётся видимость их укрепления. Сдержанная, суховатая манера Президента также импонирует после непредсказуемой экстравагантности Первого Президента России. Свобода сохраняется в очень узком диапазоне частной жизни, но именно такая свобода больше всего замечается и ценится. Образ Президента хорошо гармонирует со стремлением россиян персонифицировать политику. Это стремление особенно выражено сейчас, в условиях отмеченного мной идеологического, точнее, идейного вакуума. Владимиру Путину удавалось, по крайней мере внешне, оставаться над схваткой в течение всего срока правления. В последний момент он этим преимуществом рискнул, и даже несколько проиграл в процентах (по сравнению с итоговым процентом избирателей, проголосовавших за него на последних президентских выборах), зато очень выиграла «Единая Россия». Путин персонифицировал партию, которой катастрофически не доставало «лица».

Конечно, любовь позволяет многое прощать. Страсть и преданность способны заставить закрыть глаза на многое. Но любовь не только созидает, она может и разрушить личность.

Любовь, которая мирится с унижением, заставляет предавать свои убеждения, губительна для человека. Так что, вообще-то, любовь не всегда благо. Кроме того, аналогия личной и народной любви очень условна. Её механизмы и законы развития несколько иные. Всё-таки рационального в отношении граждан к власти значительно больше, чем в любви двух людей друг к другу. Сегодняшняя ситуация в нашей стране в некотором смысле воплощает мечту большинства о «настоящем капитализме». Таком, где всё можно, но если что не так, кто-нибудь большой и сильный всё исправит! Самый тонкий момент здесь — игра на национальной гордости. В 90-х годах национальное унижение ощущалось большинством народа. Теперь, действительно, самоуважение нации частично восстанавливается. Однако полное восстановление престижа страны возможно при развитии её социального и экономического потенциала. Да и очень это взрывоопасный ресурс — национальная гордость. Отмечу, правда, что в моих исследованиях в националистических взглядах признались лишь чуть более 1 % респондентов.

К источникам народной любви к нынешней власти относится и беззастенчивая эксплуатация достижений советской эпохи, её реабилитация (частичная конечно, с постоянным осуждением репрессий и прочих «ужасов социализма»). Хочу заметить, что и этот ресурс очень исчерпаем. Строящаяся система объективно ориентирована на разрушение в будущем тех структур и институтов, за счёт эксплуатации которых она сохраняет сегодня популярность. В любом случае, в сложившейся социально-экономической системе эти ресурсы и институты становятся невоспроизводимыми. Кстати, психологическое неприятие социализма — один из таких ресурсов. Но мне думается, что и это тоже исчерпаемый ресурс. С отказом от идеи социализма вообще может получиться так, как у Стругацких (когда их герои не совсем точно цитируют японскую поэтессу): сказали мне, что эта дорога ведёт к океану смерти, и я повернул обратно. И с тех пор тянутся передо мной кривые окольные пути.

Посмотрев на то, как люди выбирают тех, кто будет ими управлять, на что ориентируются и чего ожидают, можно сделать вывод: большинство наших граждан не воспринимает политику как инструмент формирования стратегии развития страны, действительных глубинных преобразований для оптимизации национального развития. Нет, выборы — скорее игра, причём не только власти с народом, но и народа с властью. Так почему я говорю о любви? Потому что отношение к президенту действительно носит печать этого чувства, по крайней мере, отчётливо прослеживается желание избегать всякой его критики (как в любви), ориентация на снисхождение и даже доверие. Я попыталась объяснить, чем Президент заслужил такое отношение народа. Сам вывод о существовании такого отношения позволили сделать многочисленные стихийные и плановые неформализованные интервью, которые я проводила в ходе своих исследований. Но вместо вопроса «За что мы любим Путина», на мой взгляд, гораздо важнее спросить: «А зачем нам его любить? Зачем нам вообще нужно любить власть?» Я думаю, именно во временном отказе от критического осмысления окружающей действительности и в своеобразном параличе политической воли кроются источники этой потребности именно любить власть. То есть эмоционально к ней относиться, одухотворять её и персонифицировать. И ждать от неё если не взаимности, то хотя бы благодарности и адекватной заботы. Раз уж отчуждать в пользу кого-то право (и обязанность) решать свою судьбу, так уж по любви. Иначе стыдно.

Не думаю, что теперь необходимо проводить специальное исследование на тему «За что мы любим Дмитрия Медведева?» Пока, наверное, ни за что. И его ли мы любим? Обсуждая эти выборы со студентами, коллегами, знакомыми, я убедилась в том, что многие уверены, что баллотировался всё-таки Владимир Путин, а не Дмитрий Медведев. Просто, как сказали мои студенты: «Путину же нельзя было в бюллетень». Как-то давно я прочитала в одном романе, что девушка согласилась выйти замуж потому, что обожала мать своего жениха, свою будущую свекровь. Я очень удивлялась. Теперь же многие сознательно выбирали президента потому, что им нравится будущий премьер, и никто особенно не удивляется. Вообще, эти выборы обсуждают не охотно, за итогами мало кто следил. Успехом, правда, пользуются истории, какая администрация что придумала, заманивая народ на выборы. Никакого исторического рубежа никто не увидел, величия момента никто не ощутил. В целом народ исполнил, как мог, гражданский долг и принялся готовиться к первому весеннему празднику 8 марта. На фоне такого будничного восприятия Главных Выборов Страны мне особенно нелепым (хотя и знаковым) показался энтузиазм опытных и успешных бунтарей из группы «Машина Времени», распевающих на концерте в честь нового Президента старую песню о новом повороте.

Я постаралась объяснить такие своеобразные отношения российского народа с властью, обращаясь к анализу ситуации до и вовремя парламентских выборов, когда ещё можно было надеяться на формирование более или менее разумного электорального поведения, не сводимого к ритуальному опусканию бюллетеня в урну и фотографированию у кабинки для голосования. Что касается политического поведения, то оно формируется не вовремя избирательной кампании и не в ответ на пропаганду и агитацию, а в непрерывном социальном творчестве и в ответ на вызовы социальной и политической ситуации.

Послесловие.

Мы выбираем, нас выбирают, как это часто не совпадает…

Не знаю, насколько прошедшие выборы подтвердили, что страна становится единой, но то, что существующее неприятие многих аспектов жизни не имеет ни идейной, ни политической опоры, эти выборы показали. Трагедия в том, что и высказанная поддержка власти ни экономической, ни политической основы не имеет. Прежде всего, я думаю, это связано с многофакторностью, противоречивостью самого этого недовольства. Оно не структурировано социально, даже эмоционально, осознаётся часто как некое глухое раздражение, даже как собственная драма. Всё вроде бы как нужно, а ничего не получается. Работы становится всё больше, а жизнь улучшается ненамного, а если чуть-чуть и улучшается, то времени на неё уже не остаётся. Твои личные трудовые усилия гасятся из-за правовой или управленческой необеспеченности. В исследованиях я часто замечала, что уверенность людей в том, что жизнь налаживается, парадоксальным образом сочетается с невысокой оценкой их собственных жизненных успехов и перспектив.

Раздражение и недовольство также персонифицируется, как и политические предпочтения. Проще говоря, в каждом конкретном случае должен быть виноват кто-то определённый. Но часто складывается ситуация, как в романе Стругацких «Миллиард лет до конца света»: вы не потому одиноки, что у вас друзей нет. Вы так одиноки, что у вас и врага нет. То есть, свалить вину часто бывает не на кого! Это своеобразное одиночество «без врага» связано с тем, что уже более пятнадцати лет в социальной жизни наших граждан главенствует частный, личный интерес. Точнее, интерес личной самоидентификации и поиска своего места в стремительно меняющейся жизни. Этот частный интерес доминирует над собственно социальным, классовым интересом. Когда личный статус для многих не прояснён, даже потерян, классовая самоидентификация крайне затруднена. Тем более что и социальная структура у нас крайне динамична, ей ещё очень далеко до обретения законченной формы. С описанной ситуацией связана и отмеченная мною слабость политической активности. Слишком много сил отнимает повседневная жизнь, слишком нестабильны результаты усилий, слишком трудно определить свой подлинный интерес, а «рецепты сданы в архив», точнее, объявлены неэффективными и даже опасными. Возникает желание делегировать кому-нибудь право решать за тебя, решать эти проклятые общие вопросы, с которыми так всё непросто! И очень соблазнительно решить всё раз в четыре года опусканием бюллетеня в урну.

Любовь может привести к потере личности, если что-то не так с любовью или с личностью. Но в случае с отношением нашего народа к Президенту эта привязанность является следствием такой потери народом себя, своей идентичности. Постоянно сталкиваясь не с предвыборным, а повседневным поведением власти, с действительностью, которая всё больше становится капиталистической, люди начнут постепенно понимать, что решение проклятых общих вопросов нельзя оставлять никому другому, иначе решение вопросов частных также окажется в конце концов неадекватным их потребностям и интересам. Тогда, возможно, из архивов потребуется достать прежние рецепты — идеи самоуправления, демократии (подлинной, а не суверенной), общественной собственности и т. д. Но применить их автоматически не получится: готовых рецептов вообще не существует, каждая эпоха, конкретная социально-экономическая ситуация требует собственных адекватных ей решений. Снова встанет вопрос об идее развития и концепции общества. А это значит, что решать этот вопрос надо уже сейчас, решать по мере превращения электората в народ..

«Оттепель» по-буржуазному

Илья Федосеев

Выборы президента России являются пустой формальностью, от которых даже очень наивные люди не могут ожидать неожиданностей. Но если смена начальника проходит строго по заранее составленному расписанию и сценарию, то всё большую остроту приобретает вопрос «Что дальше?». Что изменилось для нас с вами от смены первого кремлёвского лица?

Рассуждая трезво, важно не то, как зовут действующего главу государства, а то, какую политику он проводит. Черномырдин, помнится, изрёк бессмертную фразу: «Я признаю роль личности в истории, особенно если эта личность — президент». Но на самом деле и роль президента не так велика, как может показаться. Слово «роль» здесь ключевое. «Весь мир — театр, а люди в нём — актёры», не забыли? Актёр может играть свою роль более или менее талантливо, может трактовать образ так или иначе, но важно здесь то, что сама роль написана не им и изменять текст «пьесы» он не может.

Какова была историческая роль Ельцина? Если отбросить частности, то сводилась она к разделу бывшей советской собственности — к созданию в России класса собственников. Такой класс возник — но и только. Люди, ошалевшие от внезапного богатства, не знали толком, как им теперь жить и по каким правилам играть.

Президент и медвежонок

В средневековой Европе существовало поверье, что медвежонок рождается на свет в виде бесформенного кома. Форму ему придаёт мать-медведица, облизывая чадо языком. Вот и новорусского «медвежонка» (прямой аналогии с известной политической партией здесь нет) предстояло ещё «облизать», придав ему надлежащий вид. Проще говоря, новому классу требовались, во-первых, чёткие правила игры, а во-вторых, тот, кто будет крепко давать по башке за нарушение означенных правил. Ельцин ушёл, и новая роль досталась Путину. Разумеется, он вёл не совсем такую же политику, как его предшественник — ну так и историческая задача у него была несколько иная. Но общий курс сохранялся.

В 90-е годы олигарх или региональный князёк вполне мог действовать по принципу «что хочу, то и ворочу». Требовалось от него лишь сохранять хотя бы внешнюю лояльность Кремлю. Духу тогдашней эпохи — то есть перераспределению собственности — такое положение дел отвечало как нельзя лучше.

Но пришёл Путин — и всё изменилось. Собственно говоря, пришёл не Путин, а новый исторический этап — президент лишь стал выразителем его требований. Если уподобить российскую социально-экономическую систему интернет-форуму, то Путину предстояло стать модератором — строгим, неумолимым и чётко понимающим, что от него требуется. И Путин занялся «модерацией» имущего класса. Разумеется, его представители получали от этого, мягко говоря, мало удовольствия. Но практически никто не протестовал — новые господа уже обрели классовое сознание и отлично понимали, что по большому счёту политика Путина отвечает их интересам.

Прежней «феодальной» вольнице пришёл конец — по-другому и быть не могло. Теперь «господа» всецело зависели от государства и учились сосуществовать с ним, соблюдая все его установления — и писаные, и гораздо более важные неписаные.

Уже к середине десятилетия и эта задача была выполнена. Не нужно забывать о весьма показательном «деле Ходорковского»: Кремль ясно дал понять, что бывает с тем, кто пытается играть не по правилам. Остальные намёк поняли — и дружно вытянулись во фрунт.

Таким образом, на сегодняшний день роль Владимира Путина сыграна до конца. Даже если бы он и остался у власти, роль ему пришлось бы исполнять совершенно иную. Какую же?

Дело в том, что в 2000-е годы в России происходило не только организационное оформление правящего класса. Параллельно с этим шёл и другой процесс — промышленный рост и, соответственно, подъём рабочего движения. В полном соответствии с прогнозами Маркса, российская буржуазия сама растила своего могильщика. Причём, в отличие от буржуазии европейской или американской, у неё не было возможности перенести производство в «третий мир» — самым главным преимуществом глобализации она воспользоваться не могла и не может.

В последние годы сообщения о забастовках гремят на всю страну. Но у власти, господа-товарищи, стоят не дураки. И они отлично понимают, что всё это ещё цветочки — ягодки впереди.

И с этим — если только имущий класс хочет и впредь оставаться имущим — нужно что-то делать. Вот только что?

Есть два пути…

Реальными здесь представляются лишь два пути (конечно, с вариациями). Один из них — это социальный компромисс, та самая знаменитая формула «Делиться надо!», только воплощённая в жизнь. Да, российская буржуазия лишена возможности эксплуатировать работников в странах «третьего мира», но деньги у неё сейчас имеются в избытке. Есть они и у государства (я сейчас говорю не только о Стабфонде). И частью из них можно пожертвовать, чтобы сберечь остальное. Можно повысить (и не на копейки, а в несколько раз) зарплату наёмным работникам, расширить их социальные права, особое внимание уделить подкупу «рабочей аристократии». Собственно, на Западе так и делается. Точнее, делалось до тех пор, пока в 1970-е годы не начался процесс, который Кристофер Лэш метко назвал «восстанием элит».

Пойдут ли наши буржуазия и бюрократия по этому пути? Трудно сказать. С их точки зрения, этот способ имеет по меньшей мере два серьёзных недостатка. Во-первых, он довольно затратный, а расставаться со своими деньгами всегда неприятно. В точности по «Возмутителю спокойствия» Леонида Соловьёва: «Муллы и вельможи никогда ничего не дают, они всегда только берут!». Заставить наших «мулл и вельмож» переступить через свою натуру — это нужно очень сильно постараться. Конечно, у государства для этого есть соответствующие возможности — но сочтёт ли оно целесообразным их применять?

Кроме того, в этом случае возрастает сила трудящихся — политический вес независимых профсоюзов и левых партий. Если делиться деньгами неприятно, то делиться властью невыносимо. Всё это несколько снижает вероятность выбора первого пути.

Второй путь — репрессивный. Это означает не столько прямую диктатуру, сколько постоянную готовность к её введению. Сейчас, например, нужды в диктатуре нет — противники существующего строя ещё слишком слабы. Но если дальше всё будет развиваться в нынешнем направлении, с каждым днём их сила будет возрастать. И власти для борьбы с ними понадобится всё больше сил.

Сейчас принято сетовать на разгул полицейщины в России. Но если хозяева страны изберут второй путь, через несколько лет нынешний ментовской беспредел покажется милыми детскими шалостями. «Стражам порядка» будет позволено практически всё — при условии защиты собственников и собственности. А вот армия при этом вряд ли будет задействована — в своём нынешнем состоянии она не годится даже на это.

Гораздо более вероятно появление какого-то аналога латиноамериканских «эскадронов смерти» — репрессивных отрядов, формально не подчинённых государству. Собственно, нечто подобное в России уже и есть, но лишь в зародыше. В дальнейшем всё это вполне может быть использовано для разгрома профсоюзов, левых партий и любых других форм самоорганизации трудящихся.

Совершенно не факт, что власть определилась с выбором, но кое-какие основания для прогнозов уже есть. И главное основание — назначение, извините за выражение, преемником Дмитрия Медведева.

Добрый полицейский

Ни по складу характера, ни по жизненному опыту Медведев в диктаторы не годится. Его юридическое образование здесь, собственно, не так уж важно. Важно, что сам Медведев — осторожный и расчётливый бюрократ, менее всего склонный рубить сплеча и не любящий непоправимых решений.

Не забудем и то, что в качестве куратора нацпроектов Медведев играл в последние годы очень удачную роль «доброго полицейского». Видимо, его нынешний высокий рейтинг отчасти обусловлен и этим тоже. Медведев — это та самая рука дающего, которая, по идее оскудеть не должна (на самом деле, конечно, со временем всё равно оскудеет, но сейчас об этом мало кто задумывается). «Усыновляя» его, Путин как бы послал обществу сигнал: «Делиться с вами будем и впредь, и больше, чем сейчас».

Левое и рабочее движение, повторимся, пока ещё не представляет угрозы для Кремля. Однако когда такая угроза возникнет (а возникнуть она должна довольно скоро), президент Медведев, по всей вероятности, не будет действовать силой — он предпочтёт договориться, пойти на уступки, найти компромисс.

Если мои предположения верны, Россию в ближайшее время ожидает нечто вроде «медведевской оттепели». Власть станет более сговорчивой, полицейские меры, скорее всего, смягчатся, и трудовое законодательство будет либерализовано. Да и платить, видимо, станут поприличнее.

А в этом случае для левых откроется неплохой шанс усилить своё влияние. И надо бы постараться не упустить его.

ПРОТЕСТ

Размышления о современном рабочем классе России

Владислав Курочкин

Думаю, не будет преувеличением, если скажу, что у отечественных левых сложился своего рода комплекс неполноценности: мол, рабочее движение у нас страдает фатальной слабостью и не может подняться уже долгие годы. Соответственно и у левых в политике ничего хорошего быть не может. Посыпание головы пеплом сопровождается марксистской рационализацией: дезорганизованность рабочего движения есть закономерное следствие дезорганизованности самого класса наёмных работников. Причины же столь бедственного положения следует искать в новейшей истории России.

Маркс в «18 брюмера Луи Бонапарта» заметил: «Люди сами делают свою историю, но они делают её не так, как им вздумается, при обстоятельствах, которые не сами они выбрали, а которые непосредственно имеются налицо, даны им и перешли от прошлого. Традиции всех мёртвых поколений тяготеют, как кошмар, над умами живых»[1]. Так и нам, современным российским марксистам, приходится платить по долгам, которые не мы занимали, и принимать на баланс наследство предыдущих поколений, от которого вообще-то предпочли бы отказаться.

А есть ли класс?

Как ни оценивать социально-формационную природу СССР (этот вопрос десятилетиями является своеобразным «символом веры» для различных левых течений, внося дополнительную сумятицу в наши и без того нестройные ряды), но пробуржуазная «перестройка» и последовавшая за ней реставрация капитализма в России привели к невиданному со времён монголо-татарского ига уничтожению производительных сил страны. Смена общественной системы и присущих ей отношений собственности закономерно находила своё выражение в разрушении самого общественного производства. Гигантские заводы — «флагманы индустрии», передовые научно-промышленные предприятия дробились на мелкие части, распродавались новоиспечённым буржуа-толстосумам, а то и вовсе закрывались.

Разгром множества промышленных предприятий, обернувшийся массовой безработицей, дезорганизовал и деморализовал трудящиеся массы. Рабочий без работы — уже только потенциальный рабочий. К тому же в Советском Союзе общественное бытие пролетариата было весьма своеобразно. Пролетариат существовал как социально-экономическая категория, был «классом в себе», у трудящихся не было (в СССР и не могло быть, в этом его своеобразие) осознания принадлежности к рабочему классу, почему пролетариат и не мог превратиться в «класс для себя», осознающий своё единство и общность интересов. Рабочее движение, закономерно отсутствовавшее в СССР и заново родившееся в конце 1980-х — начале 1990-х годов, в условиях экономической разрухи и общественной анархии, не смогло помешать реставрации капитализма и долго не могло развернуть борьбу против установившегося буржуазного режима.

Временная и вынужденная слабость и дезорганизованность и позволяет либеральным идеологам говорить о «кончине рабочего класса». Это один из методов классовой борьбы буржуа против рабочих: отрицать существование классов вообще и саму эту борьбу в частности.

Подобная ложь на самом деле свидетельствует об исторической обречённости «привилегированных». Если нет рабочего класса, то кто же трудится в стране, кто создаёт все ценности и богатства мира, столь успешно присвоенные буржуазией?! Естественно, рабочий класс жив. Не будем голословны, прибегнем к языку цифр и фактов. Конечно, данные подконтрольной правительству Федеральной службы государственной статистики (ФСГС) соответствуют известному афоризму: «Есть ложь, есть большая ложь, и есть статистика…», но всё же используем даже эти «подкорректированные» властью сведения.

К 1999 году 48,57 % «населения страны, занятого в экономике» (хорошенький термин буржуазных экономистов!), составляли наёмные рабочие преимущественно физического труда, так называемые синие воротнички. И уже к 2006 году эта доля поднялась до 56,9 %. В абсолютных числах из 69,18 миллионов россиян, занятых в экономике, 39,4 миллионов человек — это наёмные работники физического труда, это рабочий класс! И, как видно, численность трудящихся растёт![2]

Но всё же данные о 39-миллионной массе наёмных работников дают слишком общее и неполное представление о российском пролетариате. «Статистический ежегодник» несколько конкретизирует ситуацию.

ЧИСЛЕННОСТЬ ИНДУСТРИАЛЬНЫХ РАБОЧИХ РОССИИ(в тыс. чел.)[3]

2004

2006

2006 к 2004 (%)

Рабочие, занятые на горных, строительно-монтажных и ремонтно-строительных работах

2980

3221

108,0

Рабочие металлообрабатывающей и машиностроительной промышленности

4356

4569

104,0

Рабочие, занятые изготовлением прецизионных приборов и инструментов. рабочие полиграфического производства

243

164

67,4

Рабочие транспорта и связи

830

945

113,0

Рабочие кино- и телестудий, рабочие, занятые на рекламно-оформительских и реставрационных работах

35

56

160

Другие квалифицированные рабочие, занятые в промышленности, на транспорте, связи, геологии и разведке недр

1913

1969

102,9

Водители и машинисты подвижного оборудования

6744

6629

98,2

Неквалифицированные рабочие, занятые в промышленности, на транспорте, в связи.

726

738

101,6

Профессии неквалифицированных рабочих, общие для всех отраслей экономики

5860

5980

102,0

ИТОГО

23687

24271

102,4

Итак, в настоящее время армия индустриальных наёмных работников насчитывает в своих рядах более 24 миллионов человек! Внушительные цифры. Именно промышленные рабочие и есть тот самый классический пролетариат Маркса, класс, которому суждено совершить революционное изменение буржуазного общества, свергнуть власть капиталистов. Другое дело, в каком состоянии находится данный класс, насколько он готов к выполнению своей исторической миссии и осознаёт её.

Портрет на фоне руин

Положение рабочего класса неразделимо связано с уровнем безработицы. Ещё Маркс показал, что без промышленной резервной армии буржуа просто не могут существовать. Масса безработных давит на работающих, сдерживая рост заработной платы. Безработица пугает: любой несогласный будет немедленно уволен, и на его место выстроится очередь из безработных. С другой стороны, капиталистическое производство, движущееся циклами от взлёта к кризису, во времена подъёма испытывает потребность в большем количестве рабочих рук, нежели во время стабильного развития или упадка. Эту потребность и удовлетворяет промышленная резервная армия. Разумеется, во времена промышленного спада рабочие, занятые в годы роста, вновь пополняют ряды безработных.

Ситуация в России подтверждает правоту Маркса: в памятном 1998 году каждый седьмой трудоспособный гражданин РФ был зачислен в безработные. Тут всё понятно: в 1998 году был дефолт и мировой финансовый кризис. Но даже в 2005 году, весьма благоприятном для российского капитала, официальная безработица составляла 5 миллионов 200 тысяч человек! Пусть сама буржуазная статистика свидетельствует против буржуазного государства: «Только 8,4 % безработных находят работу в течение месяца после увольнения». Счастливцы! «Около 20 % вынуждены искать работу от полугода до года, а 40 % не имеют постоянного источника дохода свыше 1 года». Но особенно бедственное положение сложилось на селе. Из 1,6 миллионов безработных сельских жителей 800 тысяч человек или 45,7 % находятся в состоянии застойной безработицы[4], то есть годами не могут найти себе работу.

Однако промышленная резервная армия включает не только безработных. Это лишь видимая часть айсберга. Буржуа, обеспечивая потребности своего производства в живом труде, не желают оплачивать рабочую силу пролетариев по её стоимости. Один из лучших способов — вынудить наёмных работников трудиться неполный рабочий день. В сочетании с неоплачиваемыми (административными) отпусками вынужденная неполная занятость только за первое полугодие 2005 года была оценена в 66,8 миллионов человеко-часов, что равнозначно невыходу на работу 108 тысяч работников[5].

В особенности «благодать» неполной занятости коснулась рабочих обрабатывающих отраслей промышленности (только за 2005 год в неоплачиваемых отпусках побывали 500 тысяч человек).

Жестоко и расточительно эксплуатируя рабочую силу, российская буржуазия в погоне за прибавочной стоимостью не вкладывает деньги в основной капитал предприятий, используя производственную базу, оставшуюся от СССР. Стареющее оборудование, выходящие из строя машины, ужасные санитарно-гигиенические условия работы — вот результаты хозяйствования «частных собственников». Если в 1990 году в условиях, не отвечающих санитарно-гигиеническим требованиям, трудились 17,8 % промышленных рабочих, то в 1999 — уже 21,3 %, а в 2005 — целых 22,8 %. Проще говоря, почти каждый четвёртый промышленный рабочий трудится сейчас во вредных условиях. Причина проста: не производство — цель капиталиста, а получение прибыли. Производство — лишь средство для постоянного возрастания капитала, а рабочий человек (главная производительная сила) — лишь инструмент. Сломается один, купим (наймём) другого.

Растёт численность рабочих, занятых тяжёлым физическим трудом. С 1991 по 1999 год число таких рабочих в промышленности увеличилось на 10 %, а с 1999 по 2005 удвоилось! В строительстве доля рабочих, занятых тяжёлым физическим трудом, увеличилась в 1,9 раза, а на транспорте — в 5 раз!

Ситуация ясна: рабочие России действительно угнетены, забиты и унижены донельзя. Но ведь подавление (а пресс капитализма в России ощущается даже сильнее, чем, например, в европейских странах) необходимо должно рождать сопротивление. И как же трудящиеся последние 15 лет противостояли эксплуататорам?

Забастовки — это, наверное, наиболее доступный и часто используемый пролетариями метод классовой борьбы. За период с 1991 по 2006 год пик забастовок пришёлся на 1997 год, а минимум — на 2002–2003 годы, когда всего лишь 6 тысяч рабочих в год переходили «от спячки к стачке». Но уже 2004 и 2005 годы прошли с резким подъёмом забастовочного движения, хотя следующий, 2006-й, принёс колоссальный спад (всего 1,2 тысячи бастующих за весь год!). Вместе с тем, потеряв в общем количестве, стачки становятся качественно иными[6].

Российский капитализм структурировался и окреп, но вместе с ним окрепло и рабочее движение. К тому же капитализм вступил в заключительную фазу очередного производственного цикла. В период подъёма участие рабочих в социально-экономической жизни закономерно увеличивается, они уже не согласны на любую работу за мизерную зарплату.

С 2004 по 2006 год, если верить официальной статистике, забастовочная борьба охватила 8,5 тысяч «предприятий» (этим словом ФСГС называет и многотысячные заводы, и ларьки, и школы), что больше, чем за четыре предыдущие года в сумме.

Подъём рабочего движения… Но что скрывается за цифрами?

Сообщения о новых забастовках неизменно поднимают дух левых активистов. Но рано радоваться за пробуждающийся пролетариат. К примеру, большинство забастовок в 2004–2005 годах длились всего один (!) день. А рост числа акций протеста ни о чём конкретно не говорит, если не принимать во внимание число участников. Между тем в 2004, и в 2005 году средняя численность стачечников на 1 предприятии была на удивление низкой — всего 33 человека. Отсюда вывод, что бастовали, как правило, не крупные фабрики и заводы, а мелкие предприятия.

«Детской болезнью» (отнюдь не левизны!) движения было то, что требования, выдвигаемые рабочими, обычно носили сугубо экономический характер, не затрагивали политические вопросы вообще. Такая аполитичность и беззубость стачек — «заслуга» официальных профсоюзов. Чиновники из Федерации независимых профсоюзов России обеспечивают себе сытое и безбедное существование, избегая любых конфликтов с работодателями, а на политическом уровне недвусмысленно поддерживая Кремль и «Единую Россию».

Перелом в ситуацию внёс 2007 год. Забастовки на заводе «Форд» во Всеволожске, на «АвтоВАЗе» в Тольятти, стачка питерских докеров, работников почты и другие трудовые конфликты стали известны всей стране, показав, что рабочие начинают осознавать себя силой и готовы организовываться на борьбу. На передний край классовой борьбы выдвинулись независимые профсоюзы, играющие на данный момент роль центров кристаллизации движения.

Изменившаяся обстановка требует от марксистов выработать чёткую тактику дальнейшей борьбы. Появление в стране независимых, боевых профсоюзов, способных организовывать классовое сопротивление рабочих — это одновременно и показатель определённой зрелости движения (хотя бы его начальной стадии), и предпосылка для дальнейшего развития противостояния труда и капитала. Громадная заслуга независимых профсоюзов в том, что они восстанавливают традиции классовой борьбы, утерянные в советские времена и столь необходимые сейчас, в условиях реставрации капитализма. Закономерно, что основное ядро движения — это молодые рабочие, не отягощённые советской «бесклассовой» психологией и вытекающим из неё конформизмом.

Но опасно фетишизировать форму профсоюзов как единственно эффективную в борьбе. Профобъединения — это средство экономической борьбы, причём средство очень ограниченное. В случае успеха они заставят капиталистов оплачивать рабочую силу по её стоимости, и то после долгой и изнурительной борьбы. Но это не освободит трудящихся от наёмного рабства. Профсоюзы в принципе не могут справиться с этой проблемой. Нельзя забывать, что профобъединения целиком интегрированы в буржуазное общество, играют по его законам. Они обречены на реформизм. Разумеется, в современной России борьба за независимые профсоюзы — это по сути борьба революционная. Боевые тред-юнионы являются хорошей школой борьбы для трудящихся (вспомним Ленина: вот, оказывается, что значат слова «профсоюзы — школа коммунизма»). Своей экономической борьбой профсоюзы сдерживают натиск буржуазии; отстаивая для рабочих пусть недостаточные, но всё же условия для жизни и развития. Уставший и голодный рабочий физически и духовно малоспособен к сопротивлению капиталистам, поэтому и экономическая борьба за улучшение условий жизни необходима для развития самого рабочего движения.

Свободные профсоюзы — необходимый и неотъемлемый инструмент классовой борьбы. Но этот инструмент надо умело использовать. В борьбу за самые незначительные улучшения жизни рабочих мы должны вносить дискурс революции. Рабочие, по мысли Маркса, не могут освободить себя как класс, не уничтожив классы вообще. Профсоюзы должны стать агитационной трибуной, пунктом вербовки сторонников и школой борьбы одновременно. Ленин говорил, что коммунистам «надо уметь… пойти на все и всякие жертвы, даже — в случае необходимости — пойти на всяческие уловки, хитрости, нелегальные приёмы, умолчание, сокрытие правды, лишь бы проникнуть в профсоюзы, остаться в них, вести в них, во что бы то ни стало коммунистическую работу»[7].

К счастью, в сегодняшних новых профсоюзах ни к каким уловкам прибегать не надо. Левым не приходится скрывать перед рабочими своё политическое лицо. Но одно дело говорить открыто о своих убеждениях, другое — мобилизовать массы под своими лозунгами. В этом плане работа в тред-юнионах всё же имеет подчинённое значение. Чёткую организацию в стихийное движение может принести только партия. К тому же классовая борьба в конечном итоге — это борьба политическая. Поэтому установить свою политическую гегемонию пролетариат сможет, лишь организовавшись в политическую партию. Правильно поставленная задача уже заключает в себе решение — в условиях неспособности «традиционных» левых партий организовывать рабочих на борьбу необходимость в классовой, марксистской партии очевидна. Наша задача сейчас — объединить разрозненные части левого движения в единое целое. Да, это тяжело. Но ссылки на «слабость объективных предпосылок для создания единой рабочей партии» не должны затмевать нам взор. Мы в самом начале долгого и тяжёлого пути, это верно. Но мы пройдём его до конца.

Борис Кравченко: «Мы не хотим превратиться в “бумажного тигра”»

На вопросы журнала «Левая политика» отвечает Президент Всероссийской Конфедерации Труда Борис Кравченко.

Интервью подготовлено редакцией «Левой политики».

В 2006–2007 годы возрождение свободных профсоюзов в России стало фактом. Новые рабочие организации появились на целом ряде предприятий, прошла волна забастовок, самой громкой из которых была стачка на «Форде» в декабре 2007 года. Однако движение свободных профсоюзов у нас в стране началось не вчера, оно уже имеет свою историю, начавшуюся со знаменитой забастовки шахтёров в 1989 году. Как вы характеризуете путь, пройденный свободными профсоюзами за это время? Каково положение дел сегодня на уровне общенациональных организаций?

Факт появления в нашей стране новой профсоюзной формации — независимых от власти и работодателя профсоюзов, который произошёл в ранние 90-е, трудно недооценить. В ходе первой шахтёрской забастовки 1989 году возник Независимый профсоюз горняков России — первая национальная отраслевая организация, которая, по сути, и приняла на себя на том этапе роль локомотива. Вокруг НПГР началось образование первичных и региональных организаций из других отраслей. Возникали целые региональные объединения боевых профсоюзов. Параллельно шёл процесс создания профессиональных отраслевых организаций. Возникли профсоюзы моряков, докеров, авиадиспетчеров, локомотивных бригад железнодорожников. В те годы, действительно, можно было говорить о серьёзном движении независимых профсоюзов. Организационный импульс был очень силён. И сегодня, когда многие говорят о новом витке этого движения, о его возрождении, мы до сих пор пользуемся плодами и опытом тех лет. Определённым этапом общественного взрыва, началом которого стала шахтёрская забастовка, стало образование национальных объединений боевых профсоюзов. Прежде всего, я, конечно, имею в виду свою родную организацию — Всероссийскую Конфедерацию Труда (ВКТ). Как минимум, мы добились факта признания профсоюзного многообразия в нашей стране. На первом этапе своего развития НПГР и другие независимые профсоюзы первыми взяли на вооружение нормальные формы работы профсоюзов. Именно шахтёры добились заключения первого тарифного соглашения в угольной отрасли, разработали механизмы серьёзного давления на работодателя, начали борьбу за достойные условия труда, существенно повысили уровень охраны труда и социальной защищённости работников. Возникшие с нуля организации показали, как можно эффективно использовать средства социального страхования. Возникли первые забастовочные фонды и фонды солидарности. Весь этот путь занял несколько лет. Возникла большая группа убеждённых и мотивированных профсоюзных активистов, которые бредили свободным профсоюзным движением и, несмотря на тяжелейшие условия, продвигали и развивали свои организации. Многие из них знали, что расплачиваться придётся собственным благополучием и благополучием близких, но продолжали работу.

Сегодня деятельность этих людей находится под огнём критики нового, молодого поколения профсоюзников, а также сторонних наблюдателей. Но факт остаётся фактом: профсоюзная генерация лидеров, которая возникла в те годы, несмотря на то что пришлось действительно переболеть всеми возможными болезнями роста, заложила основу для дальнейшего развития движения.

Какую роль в развитии рабочего движения России сыграл новый Трудовой кодекс, принятый при Владимире Путине? На первых порах его характеризовали как крайне репрессивный, говорили, что он делает невозможным развитие свободных профсоюзов. Но наиболее заметные успехи свободных профсоюзов были достигнуты как раз после принятия Кодекса. С другой стороны, требование его пересмотра остаётся одним из главных для рабочего движения.

Не знаю, о каких заметных успехах идёт речь. Я считаю, что не стоит воспринимать успешный опыт проведения ряда локальных забастовок и возникновение небольшого пока числа так называемых настоящих профсоюзов в качестве значительного этапа развития. Это совсем не так. Конечно некоторая активизация движения, вызванная рядом внешних причин, героизм, который проявляют «фордовцы», а также актив ряда других профсоюзов, меняют атмосферу в обществе. Появляются новые лидеры, с качествами, которые востребованы временем и ситуацией. Критически важным здесь является вопрос о том, как использовать этот новый импульс. Можно разбазарить потенциал по бестолковым митингам и маршам, выпустить в политический пар, бросить на растопку «системных» политических проектов. Уже сейчас нет отбоя от обанкротившихся партийных активистов, которые предлагают свои услуги. Но это тупик. Есть другой путь: собрать эту силу в кулак и попытаться отстроить собственную организацию на основе забытых демократических принципов, помочь организоваться людям на соседнем предприятии, в регионе, в отрасли, создать эффективные механизмы защиты от произвола, выдвинуть и отстоять важнейшие требования, организовать вокруг себя нормальное жизненное пространство. Мне кажется, что именно этот путь необходимо пройти, в этом смысл нашей деятельности. Мы находимся в самом начале.

Что касается Трудового кодекса. Не только ТК, но и ряд других важнейших законодательных актов в области труда, крайне, как вы говорите, репрессивны. Они не дают возможности для развития нормальных профсоюзов в целом. Анализ наиболее реакционных положений трудового законодательства сделан уже и специалистами, и практикующими юристами, и профсоюзниками. Нет смысла здесь возвращаться к этому вопросу. Изменение этого законодательства жизненно необходимо как для представительных органов работника, так и для нормального развития общества, для нормального развития экономики. Это одна из важнейших задач нарождающегося движения. И на нынешнем этапе боевые профсоюзы с задачей справляются. После ряда наших акций нежизненность и абсурдность целого ряда действующих положений становится всё более очевидной.

Происходящее в современной России вполне вписывается в общие схемы истории классовой борьбы: рабочее движение начинает расти в результате экономического подъёма, трудящиеся чувствуют себя уверенно, требуют повышения заработной платы и перераспределения плодов экономического успеха в свою пользу. Однако по большей части это происходит на предприятиях транснациональных компаний. В чём разница между ситуацией профсоюзов, действующих в отечественных и западных компаниях?

Не секрет, что на предприятиях ТНК трудятся более квалифицированные, более молодые работники. Для многих из них это первое рабочее место. Они сразу же получают более или менее нормальную для нашей страны заработную плату. Условия труда и социальной защищённости на этих предприятиях существенно лучше. Работники здесь действительно чувствуют себя уверенно, осознают себя ценной и самодостаточной производственной единицей. Возникает новый уровень потребления, который как раз и оказывается существенно ограниченным в связи с реальным уровнем доходов. В результате работники начинают осознавать несправедливость распределения прибыли, появляется потребность изменить эту ситуацию, улучшить её. Работник ТНК имеет возможность сопоставить уровень доходов внутри одной компании — в России и за рубежом. Российские работники понимают, что существует перекос в уровне доходов, в удельном весе заработной платы в прибыли компании. Если на западных предприятиях этот показатель составляет от 50 до 65 %, то на отечественных — от 3 до 10 %. Поэтому и возникает законное недовольство, стремление изменить ситуацию. Появляется потребность в сильном профсоюзе. Положа руку на сердце, на первом этапе организовать таких работников в профсоюз намного легче. Во многих компаниях, после существенных конфликтов уже возникла некоторая культура взаимоотношений с профсоюзами. Имеются рамочные глобальные соглашения, существуют международные механизмы защиты прав профсоюза, можно опереться на коллег, использовать потенциал Глобальных союзов. Со временем эти преимущества утрачиваются — возникает мощный сплав западных антипрофсоюзных методик и отечественной коррупционной практики. Транснациональный работодатель быстро понимает местные реалии. К этому моменту важно иметь более или менее устойчивую и защищённую профсоюзную организацию с достойным уровнем представительности.

Как всё же быть с предприятиями, принадлежащими отечественному капиталу или контролируемыми государством?

Необходимо создавать действенные правовые и солидарные механизмы защиты профсоюзных прав, прав профсоюзных активистов на уровне региона, отрасли, на национальном уровне. Именно подобные механизмы необходимо использовать для организации наёмных работников на таких предприятиях. Необходимо всеми возможными путями добиваться представительности профсоюзных организаций на отечественных предприятиях. На сегодняшний день это единственная возможность эффективной самозащиты.

Какова стратегия развития ВКТ в новых условиях? Вы неоднократно говорили про «агрессивный органайзинг». Иными словами, про активное создание новых профсоюзных организаций там, где их раньше не было. Но предприниматели и государство в последнее время энергично противодействуют этим усилиям. И кроме того: как быть с предприятиями, где сохраняются структуры ФНПР?

Мы в основном говорим об «активном» органайзинге. Его стратегия продиктована состоянием наших собственных организаций, центральных выборных органов Конфедерации, её регионального и отраслевого актива, а также теми условиями, в которых приходится работать. Некоторое время назад мы поняли, что не выживем, если не будем бороться за существенное усиление нашей представительности, расширением нашей членской базы. Конечно, можно продолжать размахивать знаменем и рассказывать о миллионах трудящихся, которые под этим знаменем стоят, но кончится всё политическим и финансовым банкротством. Превращаться в «бумажного тигра» мы не захотели.

Более двух лет назад VI Съезд ВКТ чуть заявил, что необходим возврат к демократическим принципам принятия решения, активизации движенческой функции Конфедерации — с тем чтобы сделать ВКТ привлекательной для новых активистов. Мы решили, что необходимо усилить работу по привлечению новых членов, созданию боевых организаций на предприятиях. Очень простая программа. К счастью, она нашла понимание и поддержку не только среди наших членских организаций, но и среди целого ряда вновь возникших профсоюзов, активно заявивших о себе. Прежде всего, речь, конечно, идёт о первичной профсоюзной организации «Форд Моторз Компани» во Всеволожске. Актив этой организации не только принял решение о присоединении к ВКТ, но и организовал собственную работу по созданию новых профсоюзов на предприятиях отрасли. Мы использовали возможности друг друга для развития. Сегодня можно говорить, что в автомобилестроительной отрасли нами создан новый отраслевой профсоюз. Его первички действуют на таких предприятиях, как «Форд», «Дженерал Моторз», «Автофрамос» («Рено»), АО «АВТОВАЗ», ТАГАЗ «Хюндэ», «Нокиан Тайерс», а также на ряде других. У профсоюза есть собственный актив, лидеры, программа деятельности, деньги, опыт солидарных действий. Профсоюз работает над собственной стратегией развития, совершенствует внутреннюю финансовую схему, ведёт проектную деятельность. Он только что принят в Международный союз металлистов. Это пример реального развития. Не всё ещё гладко, предстоит серьёзная работа по превращению в деятельную авторитетную организацию, но часть пути уже пройдена. К подобной динамике мы стремимся и в прочих отраслях. В декабре мы учредили Российский профсоюз работников пищевой промышленности, торговли и смежных отраслей, незадолго до того возник новый профсоюз работников образования и науки…

Как вы оцениваете забастовку на «Форде»? Что было достигнуто? Какие выявились проблемы и противоречия? Какие можно извлечь уроки? Каково значение этой стачки для рабочего движения?

О забастовке на «Форде» не высказался уже только ленивый. Пришлось читать комментарии от людей, которые никакого отношения к ней не имели, но очень хотели засветиться на фоне знакового события. Нужно отметить, что забастовка не окончена — идут тяжелейшие переговоры. На мой взгляд, достижений несколько. Первое. За несколько последних лет это единственная длительная массовая забастовка в условиях изменившегося законодательства. Актив первичной организации провёл серьёзную подготовку и анализ ситуации, наметил собственные правила игры, по которым вынудил играть работодателя. Удалось продержаться более трёх недель и окончить акцию организованно. Ряд серьёзнейших требований уже реализован, по остальным идут переговоры. Второе. Акция действительно приобрела национальный характер. Такого уровня солидарной поддержки внутри страны и за рубежом удавалось достигать только в ранние 90-е в ходе по-настоящему масштабных акций протеста. Это как раз и даёт повод говорить о существенной активизации движения. Третье. Пример работников «Форда», конечно, ускорит возрождение традиций боевых профсоюзов в нашей стране, позволит активнее вести работу по привлечению новых членов, организации, созданию новых профсоюзов.

Вопрос о политической роли свободных профсоюзов остро, но без особого результата дебатируется уже на протяжении некоторого времени. Предшествующие попытки создания политических организаций на профсоюзной основе оказались не слишком позитивными, так же как и самостоятельное участие профсоюзных лидеров в выборах. С другой стороны, лозунг «профсоюзы вне политики» на практике нередко оказывался прикрытием совершенно беспринципного политиканства профсоюзных лидеров, которые готовы были ради тактической выгоды вступить в любые «случайные связи» с кем угодно. Даже если не обращаться к общим марксистским формулам о необходимости самостоятельной «классовой политики», очевидно, что перед рабочим движением стоит ряд вопросов сугубо политического характера: право на забастовку, свобода организации, изменение Трудового кодекса и т. д. В последнее время опять зазвучали призывы к созданию Рабочей партии. В частности, об этом говорил лидер «фордовского» профсоюза Алексей Этманов. В то же время активных попыток превратить этот лозунг в жизнь не видно.

Моя позиция состоит в том, что образование политической организации наёмных работников должно происходить на базе сильных, независимых и представительных профсоюзов. Таких профсоюзов в нашей стране на сегодняшний день нет. Мы ежедневно работаем над их созданием. Мы, я имею в виду все независимые организации профсоюзов, чуть-чуть продвинулись на этом пути, но всё ещё не преодолели идейный и организационный кризис, в который нас загнали в последнее десятилетие. Численность наша ещё очень мала. Я считаю, что организационный потенциал необходимо направить на создание единой серьёзной профсоюзной организации. Нет ресурсов для создания организации для реализации собственных интересов. Нельзя двигаться на основе общих лозунгов со случайными попутчиками. Это путь в никуда. Политическая организация необходима и востребована. Идеалы ясны. Но нужна именно организация, а не очередной политический проект, согласованный с органами власти. Этот путь гораздо длиннее, сложнее и опаснее, но только по нему есть смысл идти.

В Петербурге был организован Комитет солидарных действий, который многим казался образцом взаимодействия между левыми активистами и рабочими организациями. Каковы итоги и уроки деятельности КСД?

Я высоко оцениваю деятельность КСД. Этот опыт, к сожалению, уникален. Ценен он тем, что политические активисты забывают разногласия, взаимные претензии и обиды, когда необходимо оказать существенную поддержку борьбе наёмных работников за свои права. Об итогах и уроках говорить рано — Комитет действует и серьёзно помогает. Мне кажется, что те политические и общественные активисты, которые составляют костяк КСД, в ближайшем будущем будут играть всё более и более значимую роль, непосредственно влившись в ряды профсоюзных организаций.

Как вы оцениваете перспективы взаимодействия левых организаций и профсоюзов? Каково политическое будущее рабочего движения? И как будут реагировать свободные профсоюзы, если подъём экономики сменится очередным кризисом?

Сейчас мы рискуем втянуться в бесплодную дискуссию о состоянии левого движения в нашей стране. На мой взгляд, когда и если левое движение вылезет из песочницы, откажется от сектантства и идейной разобщённости, это сотрудничество сможет успешно развиваться. Ситуация сложна. На политическом поле есть конъюнктурный спрос на социализацию. Сторонниками левой идеи называют себя люди, ещё несколько лет брезгливо морщившиеся при слове «социализм». Власть активно культивирует системные «левые» силы — ту же КПРФ с её национал-социалистической эклектикой или партию Миронова с её «социализмом XXI.». Авторитетного мозгового центра не существует. Происходят идейные метания. Уже и Лукашенко стал светочем совести и путеводной звездой рабочего класса, а современная Белоруссия — оазисом социалистических отношений в области труда. Сохранить идейную идентичность нормальным левакам поможет только содержательная работа в трудовых коллективах. Работа по укреплению единственных на сегодняшний день более или менее массовых организаций наёмных работников — независимых профсоюзов. Потому содержательное сотрудничество нормальных профсоюзных организаций с левыми активистам — настоятельная и объективная необходимость для обеих сторон.

Карин Клеман: «Забастовка для большинства уже не экстремистская акция»

С директором Института «Коллективное действие» Карин Клеман беседует член Редакционного Совета «Левой политики» Алексей Козлов.

Большинству левых активистов имя Карин Клеман хорошо знакомо благодаря деятельности возглавляемого ей института. Несмотря на «академическое» название, ИКД — организация, непосредственно вовлечённая в общественную жизнь и играющая немалую роль в развитии российских социальных движений. Однако Карин не только левый активист, она ещё и социолог, который исследует проблемы трудовых отношений и общественной жизни.

Вы живёте в России больше 10 лет. Какие изменения в рабочем, протестном, социальном движениях произошли за этот период?

Первый раз я приехала в Россию в 1994 году. Это был период депрессии. В социальном, психологическом смысле российское общество находилось в состоянии глубокого шока из-за тех быстрых перемен, которые происходили в стране. Тогда был самый большой спад активности людей.

Если смотреть на тенденции, то первый массовый всплеск происходил в конце 80-х — начале 90-х. Это и шахтёрское движение, рабочее движение в целом, неформалы, экологическое движение, национальное движение в республиках и т. д. Много разных людей не то чтобы объединились, но получилось так, что все более или менее одновременно вышли на улицу. Везде происходили массовые митинги, в том числе и в Москве. На этой волне и случился распад Советского Союза, перемена власти. Но после прихода Ельцина и команды так называемых демократов вся эта активность сошла на нет. Тому несколько причин. Во-первых, у многих было ощущение, что они добились своего. Произошла смена системы, наступили демократия, рынок. И каждый понимал под этими словами, что хотел. Ельцин представлял свою команду как «глас народа», который реализует надежды людей, реструктурирует общество, обеспечивает реформы и движение к демократии, рыночной экономике.

Кроме того, общественный дискурс в начале 90-х был такой: интеллектуалы, журналисты, политики говорили, что политика — это дело профессионалов. Многие говорили так: «Помитинговали, развлеклись немного, и хватит. Теперь займитесь своими делами». Я утрирую, но всё это наглядно видно из статей и выступлений того периода. Политическая элита и интеллигенция откровенно презирали простой народ. В их глазах любой протестующий был идиотом, консерватором, который испытает ностальгию по старой коммунистической системе и не может адаптироваться к новой жизни. Вот такая операция по дискредитации протестного и, если хотите, рабочего движения.

Потом случился 1993 год. На мой взгляд, это было чисто политическое столкновение, которое стало концом даже видимости демократии. Но, тем не менее, это был микроконфликт, в котором участвовало очень мало людей. Приехали, конечно, какие-то активисты из регионов, но в основном страна пассивно наблюдала за тем, что происходит в Москве. После произошедшего перелома наступил самый крупный спад активности населения вплоть до 1996 года. Люди не хотели заниматься политикой, совершенно отошли от этого «грязного дела». Кроме того, я всегда говорю, что когда люди сидят в дерьме, их мало заботят проблемы самоорганизации или участия в коллективных акциях. Люди были заняты выживанием, они, как это принято говорить, выкручивались. Это было царство неформальных практик для спасения себя и своих близких.

Начиная с 1996 года в связи с тем, что ощущалось большое недовольство ельцинской властью, олигархами, последствиями приватизации, а также потому что люди уже пожили какое-то время в этой системе, вновь начался небольшой подъём. На этот раз это больше касалось рабочего движения. Самый известный случай — это рельсовая война. В 1998 и 1999 годах во многих регионах были случаи захвата предприятий, создавались народные предприятия, коалиции между разными профсоюзами, рабочими комитетами, в основном для того, чтобы спасти предприятия от недобросовестных работодателей, которые в своё время купили эти заводы не для того, чтобы они работали, а чтобы обанкротить их. Рабочие боролись за сохранение производства. Мы знаем достаточно успешные примеры на целлюлозном комбинате в Выборге, на Ясногорском комбинате. Был опыт длительного самоуправления и рабочего контроля. Но со временем эти попытки сошли на нет. К сожалению, такова реальность капиталистического уклада.

И тут случился финансовый крах, который в некоторой степени изменил положение в производстве. В том смысле, что в России стало выгоднее производить из-за девальвации рубля. Произошёл небольшой подъём промышленности и некоторое изменение экономического курса.

Потом начался новый этап — «стабильная» путинская восьмилетка.

Да, потом пришёл господин Путин, а вместе с ним — слова о диктатуре закона, стабильности, о возврате авторитета на международной арене. Все озвученные цели полностью соответствовали ожиданиям людей. Основной массы. Путину, в общем, доверяли. Отсюда самая большая пассивность во всех сферах общественной жизни как раз в начале 2000-х. Об этом говорит статистика забастовок, мониторинг протестных действий. Насколько я могу судить по СМИ и по собственным наблюдениям, люди выжидали. Активизация людей, которую можно сравнивать с аналогичной активностью конца 80-х — начала 90-х (хотя это качественно совсем другая волна), началась в 2005 году. Это, конечно, массовые выступления против монетизации льгот. Надо отметить, что это были спонтанные выступления. Мы проводили исследования, и они показали, что пенсионеры очень эмоционально реагировали на то, что их лишили всех льгот — транспортных, по оплате телефонной связи, скидок на медикаменты. Это был гневный бунт, который достаточно быстро, но не сразу пытались организовать разные организации, разные лица. Говорю очень осторожно, потому что подключились как оппозиционные партии, например КПРФ, так и многие общественные организации, а даже отдельные лидеры. Кстати, уже летом 2004 года была создана коалиция Совет общественной солидарности, в неё вошли такие крупные организации, как Всероссийское общество инвалидов, две организации «чернобыльцев», правозащитные организации, большое количество самых разных профсоюзов. Летом перед чтениями законопроекта о монетизации были организованы крупные митинги в Москве — без официального участия КПРФ и силами общественных организаций, — в которых участвовало несколько тысяч человек. Это же невиданно! Информация, так или иначе, расходилась по стране через сети этих структур. И когда начались стихийные пикеты и митинги, эти организации тоже подключились.

Самую положительную роль играли в данных выступлениях молодёжные левые организации, некоторые политические группы или общественные организации и просто отдельные люди. Тогда в рамках акций протеста выделились лидеры, оказавшиеся способными вести толпу, сплотить людей для более осмысленных действий. Некоторые из них до того вообще не занимались политикой и общественной деятельностью. Примером может послужить Ижевск. Там выявилось несколько лидеров, которые впоследствии создали Координационный совет гражданских действий. Сделали они это как раз для того, чтобы придать спонтанному движению организационную форму и устойчивость. И именно в тех регионах, где появились подобные лидеры, где спонтанные выступления приняли организационную форму, создали структуру, способную выступать на переговорах, люди добились наибольших результатов. При условии, конечно, что официальные бюрократизированные партии типа КПРФ не взяли процесс под контроль, что окончательно погубило низовые инициативы.

Интересно отметить и то, что движения против монетизации случились совершенно неожиданно для всех. Власть поняла, что она оторвана от действительности. Делая то, что им заблагорассудится, чиновники думали, что народ — быдло. У меня есть основания говорить именно так, потому что обывательский сленг — это то, что мне говорят бюрократы во время интервью. Я участвую в исследовании, в рамках которого мы интервьюируем бюрократов разного уровня. На вопрос об их отношении к протестным акциям, социальным движениям, об их влиянии, они смеются со словами «Где вы видели протестное движение? Мы сами их организуем, когда они нужны». Только презрение и никакого признания того факта, что могут быть автономные от власти гражданские инициативы. Бюрократы в это совершенно не верят. И журналисты, интеллигенция тоже этого не прогнозировала. Пенсионеры и льготники удивили всех и показали, что российское общество способно на активные совместные действия, если проблема касается всех. Напомню, что закон о монетизации коснулся десятков категорий льготников. Это стало толчком к тому, чтобы люди проснулись, что они вновь осознали, что вместе они — сила. И власть была вынуждена идти на уступки. Не на все. Но люди всё равно поняли, что выступления были не напрасны. В тех регионах, где были созданы коалиции, эта волна протеста против монетизации продолжалась достаточно долго. Минимум ещё полгода или год.

Затем начался новый поток реформ, которые вслед за монетизацией льгот касались социальной сферы. Сферы, крайне чувствительной для людей. Это не западное общество, где речь идёт об абстрактной справедливости, о равноправии мужчин и женщин, о правах секс-меньшинств. Здесь мы далеки от этого. Здесь должны быть проблемы, которые касаются людей каждый день. Чтобы человек прямо ощутил, что его права нарушают, и осознал, что на это необходимо реагировать. И поэтому новый виток антисоциальных реформ, начавшийся после второго мандата Путина, объясняет активизацию на микроуровне, то есть возникновение очень мелких социальных инициатив. В первую очередь в сфере жилья, где возникли и всё ещё возникают сотни инициатив. Отчасти это экологические проблемы или проблемы нарушений прав отдельных категорий — инвалидов, автомобилистов и т. д. С большими трудностями и очень медленно идёт процесс координирования этих инициатив на разных уровнях.

Затем рабочее движение. Надо отметить, что в 2005 году, когда начался последний подъём активности разных социальных категорий, новое профсоюзное, рабочее движение практически отсутствовало, а потому почти не участвовало в уличной, забастовочной борьбе. Подъём активности рабочего движения пришёлся уже на конец 2006 года.

Сегодня много говорится о росте рабочего движения, развитии новых альтернативных профсоюзов. Но несмотря на все успехи профсоюзов, между прочим, информационно поддержанных разными медиа, массового характера рабочее движение не приобрело. Какой сейчас этап, на ваш взгляд, оно переживает? В чём главное препятствие активизации движения, участников?

То, что происходит сейчас в рабочем движении, может показаться каплей в море, если судить по тому, что у нас было в период 90-х. Но если сравнивать с тем, что было в начале 2000-х, то это просто рай. В ИКД мы отметили как минимум 35 трудовых конфликтов за прошедший год. Конечно, это мало для такой огромной страны, как Россия, но, тем не менее, это стоит отметить.

Есть качественные сдвиги. О чём речь? Перед нами новые типы конфликтов. Об этом говорит и Кагарлицкий. Это конфликты наступательные. Это не бунты людей, которые уже несколько месяцев не получают зарплату. Это уже протест людей, которые получают зарплату и которым не нравится наплевательское отношение к себе со стороны менеджмента. Я не говорю, что сейчас рождается рабочий класс. Я так не считаю. Но какое-то минимальное классовое сознание, основанное на чувстве принадлежности к определённой социальной группе — рабочей в данном случае, присутствует. И рабочие осознают, что их интересы прямо противоречат интересам работодателей.

Рабочие на тех заводах, где я проводила исследования, отмечают, что они стали получать меньше из-за инфляции последних месяцев. Инфляция сыграла большую роль как фактор недовольства. Этого, конечно мало, но фоновое недовольство необходимо, чтобы люди подключились к каким-то протестным акциям. Рабочие отмечают также разницу между своими зарплатами и зарплатами менеджмента компании. Они отмечают рост прибыли предприятия, основываясь на открытых источниках, где публикуются эти цифры. Например, «АвтоВАЗ». Прибыль была опубликована. Она резко выросла как раз в 2007 году. Цифры зарплат руководителей тоже были опубликованы, потому что шла предвыборная кампания, и директоры участвовали в выборах. Всё это было на слуху, и люди говорили о безумной разнице в зарплатах. Такое недовольство, я думаю, испытывает большинство, но это не значит, что оно выливается в трудовые конфликты. Это фон, так же, как экономический рост или стабилизация.

Фоновая ситуация объясняет общее недовольство, но предпосылки для таких активных коллективных действий, как забастовка, лежат в плоскости конфликтных отношений между рабочими и работодателем, а также в более субъективных моментах, связанных в том числе со спецификой ситуации на определённом предприятии. На макроуровне можно выделить ещё и фактор прихода нового поколения рабочих, которое меньше остальных воспитывались в советской системе. Поэтому иногда молодые рабочие меньше, чем их старшие товарищи, признают патерналистские модели отношений с работодателем. Чтобы объяснить, как начинаются трудовые конфликты, надо понимать, что всё очень ситуативно. Нужно, чтобы скопилось много факторов. И самую большую роль сыграет человеческий фактор. То, как отреагируют отдельные люди. И там, где найдутся лидеры, просто инициирующие какое-то обсуждение, какое-либо действие, недовольство сможет принять некие организованные формы. Так началась забастовка на «АвтоВАЗе». Совершенно стихийно. Сначала возникла идея письма протеста руководству, притом коллективного. Значит, надо собирать подписи. Так выделяются стихийные лидеры, которые начинают искать контакты в других бригадах, цехах. Они встречаются уже вне завода, пытаются решить, как добиться удовлетворения своих требований. Профсоюз «Единство» присоединился буквально накануне забастовки. Люди пытались самоорганизоваться, конечно, совершили ошибки в некоторых юридических вопросах, в ведении переговоров. Но как социолог я отмечаю эту поразительную тенденцию к самоорганизации. То есть, ещё раз повторю, важен фактор появления стихийных лидеров, которые способны взять ответственность и выполнять публичную роль. И со временем в процессе коллективных действий они утверждаются, приобретают навыки, уверенность, преобразуют свой взгляд на себя, других и окружающий мир. Кроме того, и это немаловажный момент, они начинают получать от своей активности удовольствие. Их признают, с ними считаются, их мнение учитывают. То есть это не самопожертвование.

Важно отметить, что рабочие, которые встают на путь коллективных действий, конечно, встречают сопротивление и подвергаются репрессиям почти сразу, тем более — во время забастовки, но это не главное препятствие. Наоборот, это нередко воодушевляет людей. И часто рабочие, которые прошли через жёсткий трудовой конфликт, в основном на старых советских предприятиях, произносят такую фразу: «Мы не боимся!» Не факт, конечно, что преодоление страха долго продержится после окончания забастовки.

Может, страх и не появится, но накал страстей точно уменьшится, ведь забастовка — это эйфория, эмоциональный подъём. Но это лишь временный период.

Верно, если нет коллективной структуры, которая поддерживает солидарные установки, то энтузиазм достаточно быстро спадает. Нужны профсоюзы. К сожалению, есть они не везде. А там, где профсоюзы есть, они часто выступают против забастовки и против такой стихийной инициативы. Я сейчас говорю в основном о профсоюзах, входящих в состав ФНПР. Но я думаю, и среди новых профсоюзов есть ячейки, по-разному настроенные в отношении стихийных и обречённых на неуспех акций.

Что делать? Реформировать крупный профсоюз типа ФНПР? На мой взгляд, это крайне сложно. Создать новый, опираясь на волну активности? Наверное, можно, но тоже сложно. И можно вступить в альтернативный профсоюз. Но тут начинается проблема. Моё исследование на «АвтоВАЗе», например, показало, что людям гораздо проще участвовать в забастовке, то есть присоединиться к единовременному эмоциональному подъёму, чем вступить в такую организацию, как профсоюз «Единство», а значит, взять на себя ответственность. Я всегда противопоставляю «ВАЗ», где всё закончилось не очень хорошо для рабочих, для профсоюза «Единство», который получил мало свежей силы, с тем, что происходило на «Форде». То, что происходило там — коллектив вышел из длительной забастовки укреплённым и сплочённым, это не результат забастовки, а итог целенаправленных усилий рабочих лидеров, которые уже несколько лет ведут просветительскую работу среди рабочих. Как рассказывает Алексей Этманов, и не только он, что все полтора года после возникновения профсоюза его активисты вели поучительные беседы с каждым человеком в разных цехах и по несколько раз. Нужно было убедить, что профсоюз — это ты! Не я! Если что-то решает один, то ничего не выйдет. Все должны сами решать. И профсоюз будет тем, чем вы его сделаете. Очевидно, что теперь мы в такой ситуации, которая свидетельствует, что эти цели более или менее достигнуты. Конечно, есть всегда люди, которые по объективным причинам или по эгоистическим мотивам не входят в профсоюз, не участвует в коллективных действиях. Но коллектив всё равно очень сплочённый благодаря именно такой стратегии. Благодаря постоянным мероприятиям и протестного и не протестного толка — конференциям, собраниям, обучению. Издаются бюллетени, листовки, распространяется большое количество информации. Люди постепенно растут в общественном плане. Ведь всё это случилось не сразу. Всё началось ещё в 2005 году с итальянской забастовки. И то, как проходила забастовка конца 2007 года, — лично для меня образец, как надо действовать. Постоянные собрания, обсуждения новой информации, общие голосования. Процедура постоянного принятия коллективных решений. Использование подобных демократических методов позволяет человеку ощутить себя частью коллективной силы. Если профсоюз — это функционеры, которые принимают за тебя все решения, а ты — потребитель каких-то сомнительных услуг, то это совершенно иная история.

Ещё одна большая слабость на многих предприятиях — отсутствие горизонтальных связей, коммуникаций между людьми. Безусловно, выстроить такие связи на старых советских предприятиях из-за их многочисленности очень сложно, и это длительный процесс.

Профессиональная обязанность, а иногда и просто интерес заставляют меня смотреть отечественное телевидение. Если судить исключительно по информации, поступающей из ящика, то основной поток сообщений о деятельности новых профсоюзов имеет положительную окраску. Особенно это хорошо прослеживалось во время забастовок на «Форде». Действительно ли российские телевизионщики заинтересовались профсоюзной тематикой? Или это ложное впечатление?

Я не могу это точно оценить. Телевизор я, к сожалению, почти не смотрю. Это моя беда. Для социолога это вообще грех. Но если вести речь о «Форде», то я знаю, почему так происходит. Я не назову фамилий, но мне было сказано в некоторых передачах, где я участвовала, и другие эксперты мне об этом говорили, что «Форд» можно обсудить. «Форд» — это иностранный работодатель. Он не встроен в сеть неформальных взаимоотношений с властью. Давайте обсуждать их, Карин, не трогая отечественные предприятия. Так мне было сказано. И факты показывают, что на «Форде», несмотря на визиты ОМОНа и прокуратуры, почти не было репрессий. В отличие от бедных «автовазовцев», от бастующих на многих других предприятиях в некоторых отдалённых регионах, которые сталкивались с совершенно другими трудностями. С жестоким и бесцеремонным работодателем, который контролирует не только предприятия, но целые регионы, с судами, милицией, мэрами и губернаторами. То, что происходит, например, со свободными профсоюзами на «Сургутнефтегазе» или на «СУАЛ-УАЗ», это караул. Против бастующих выступают все сразу — власть, суд, прокуратура, инспекция труда, старый профсоюз.

В общем, есть большая разница между тем, о чём можно говорить легко, например, о трудовых конфликтах в транснациональных корпорациях, и о чём говорить нельзя, то есть о ситуации на отечественных предприятиях.

Я хочу ещё сказать, что широкое освещение в СМИ февральской забастовки на «Форде» повлияло на общественное представление о том, что такое забастовка, что такое профсоюз. Это сыграло положительную роль. И если в кои-то веки СМИ выступили на нашей стороне, мы не будем кричать об искусственном создании какого-то явления. Ведь на «Форде» всё так и было — «фордовцы» подняли знамя профсоюзного и рабочего движения, которое все уже поспешили похоронить. Не журналисты выдумали «фордовский» профсоюз. Просто журналистам дали «зелёный свет», и они выполнили свою работу. Спасибо за это. Благодаря общественному резонансу февральской забастовки изменились и общественные представления. Опросы показывают, что люди стали относиться к забастовкам гораздо лучше. Для большинства это уже не экстремистская акция.

Что больше всего волнует граждан из всего многообразия проблем, существующих в России? Вокруг чего объединяются люди?

Жильё и всё, что с этим связано. Будет ли завтра крыша над головой, что станет с твоим гаражом, чем ты будешь дышать через какое-то время, почему стройка ведётся именно у меня во дворе, как получить жильё, не обманут ли строительные фонды, проблемы оплаты услуг ЖКХ и т. п.

Понятно, что вопрос жилья для людей является принципиальным. Но разве в Москве, да и в регионах, протесты по точечной застройке, проблемам общежитий и т. д. не получили развития ещё в конце 90-х? Насколько я помню, уже в начале 2000-х, точнее, с момента появления ИКД, эта проблематика была одной из самых заметных. Постоянно увеличивалось количество конфликтов, группы жильцов росли организационно, активисты объединяли свои усилия.

Движение жителей в виде домкомов и ТОСов существовало ещё в начале 90-х, но оно распалось, и его осколки сегодня либо очень пассивны, либо встроены в структуры власти. Следующая волна началась в 2005 году, именно в связи с ультралиберальной реформой и дерегуляцией жилищной сферы, которые приводят к массовым нарушениям права на доступное жильё.

На этом фоне мы наблюдаем новый подъём социальной активности простых граждан. Именно вокруг защиты своего жилья происходит рост гражданских инициатив. Однако жилищные движения и инициативы очень разнообразны и фрагментированы — как по темам, так и по регионам или городам и даже районам. Это движения против роста тарифов на услуги ЖКХ, движения жителей общежитий против выселений, движения «обманутых соинвесторов», инициативные группы против «уплотнительных застроек», движения жителей за самоуправление домами, движения против выселения или изъятия земли для «государственных или муниципальных нужд», движения за признание долга государства за неосуществлённый капремонт зданий, пришедшие в упадок из-за бездействия ЖэКов. Поводов для недовольства и активизации очень много. Проблема в фрагментированности движений. Однако как раз последнее время наблюдается медленный, но уверенный дрейф в сторону консолидации: сначала устанавливаются связи между движениями разных районов одного города, затем между регионами, а затем и между разными темами. Существуют, например, межрегиональное движение жителей общежитий, координационная структура движения обманутых соинвесторов на всероссийском уровне или российское движение жилищного самоуправления.

Сеть, которую я представляю — Союз координационных советов России (СКС), как раз стремится содействовать координации между движениями разных регионов и разных тематических специализаций. На данный момент СКС представлен в 27 регионах страны. Он уже организовал несколько межрегиональных акций протеста в рамках кампании «За народную жилищную политику».

Если привести пример Москвы, то как раз здесь серьёзное развитие жилищное движение получило недавно. Были очаги, но процесс объединения или, по крайней мере, координации начался совсем недавно. Есть подвижки в плане консолидации между «жилищниками» (в частности, московским движением «Жилищная солидарность», которое занимается проблемами самоуправления домом) и коалициями инициативных групп против уплотнительной застройки. Есть стремление к объединению трёх коалиционных центров, которые занимаются «антиточечной борьбой» в столице, — Комитета гражданского контроля (находящегося под влиянием «Яблока»), Комитета защиты прав граждан (под влиянием КПРФ) и Совета инициативных групп (достаточно самостоятельного союза инициативных групп, который пользуется поддержкой активистов самых разных политических организаций).

Отдельно хотелось бы рассказать о Совете инициативных групп как о примере низовой сетевой структуры (по крайней мере, лучшего пока нет в Москве). ИКД помогло ему в самом начале, выступив в качестве информационного ресурса. Люди через наш сайт узнавали, что происходит в соседнем районе, звонили, говорили, что у них схожая ситуация. Рассказывали, что собираются провести какие-то акции, просили анонсировать. Что мы и делали. И таким образом люди отчасти выходили на связь друг с другом, в том числе через наш сайт. Но не только через нас. Похожим образом действовали информационные ресурсы «Яблока», КПРФ и др. Летом акции по снесению заборов и блокированию строек проходили так часто, что дело получило общественный резонанс. Люди стали спонтанно приходить на помощь друг другу. Положительную роль сыграло и то, что события развивались летом — в тёплое время года проще проводить сходы. Кроме того, в Москве — и это отличает её от многих других регионов — очень много молодых левых активистов, которые решили помочь жителям. И поскольку у таких активистов больше опыт коллективных акций, их помощь часто придавала движению положительный импульс. Жители приняли помощь с благодарностью, начался процесс консолидации сил между жителями разных инициативных групп, с одной стороны, и политическими активистами — с другой. Быстро возник вопрос о необходимости более серьёзной координации, и был создан Совет инициативных групп, который с июля собирается еженедельно. Положительную роль сыграли и состояние постоянной мобилизации (летом почти каждый день проходили акции), и хорошее освещение в СМИ (по крайней мере летом). Люди вместе сносили заборы, перекрывали улицы, попадали в милицию — это укрепляет общий дух. Осенью и особенно зимой перед выборами усилились репрессии, и акции прямого действия оказались менее эффективными (это отнюдь не означает, к сожалению, что другие типы действий более эффективны) и стали привлекать меньше народу. Сейчас Совет пытается укрепить горизонтальную солидарность между инициативными группами, в том числе через установление правил и основных принципов взаимодействий. Какие-то новые группы появляются, какие-то выпадают, однако в целом Совет является очень живой структурой. Среди левых бытует мнение, что люди решают свои конкретные проблемы, а когда проблемы разрешаются, то активность пропадает. Иногда это действительно так. Но костяк всё равно остаётся. Но как ещё проявлять свою активность, если не вместе с людьми, там, где они сами начинают бороться?

В этой связи среди положительных факторов в Москве я бы ещё отметила то, что такие заметные левые лидеры, как Сергей Удальцов (АКМ) и некоторые другие (из СКМ, анархистских групп и т. п.), взяли это направление на себя (Удальцов стал даже координатором Совета). Они этим не побрезговали в отличие от многих левых, игнорирующих любые мероприятия, если те не соответствуют их представлениям о левой политике или революции, если речь не идёт о классической классовой борьбе, а о так называемых малых делах. Тем более, если нельзя пиариться (ведь на большинстве акций инициативных групп принято коллективное решение не допускать партийные флаги). К счастью, некоторые активисты начали этим заниматься; думается, это идёт и жителям, и им только на пользу.

Как вы считаете, жилищная проблематика может стать фундаментом для создания по-настоящему массового социального движения?

Если честно, я не знаю, что может стать такой основой. Я считаю, что массовое движение может возникнуть вследствие взаимодействия всех мелких инициативных групп (в том числе посредством совместной организации и участия в единых днях действий). Будет ли жилищная проблема доминантной, я не знаю. Но если не действовать там, где происходит процесс активизации основной массы людей, массового социального движения никогда не будет. Сегодня это происходит на основе жилищных проблем, завтра это может быть что-то другое. Но левым надо быть вместе с людьми, которые только вступают на путь активной коллективной деятельности.

Конечно, у инициативных групп жителей есть свои слабости. Мало ресурсов, слабая организация, слабая солидарность. Обыватель в массе привык действовать совершенно по-иному — обращаться либо к власти, либо к «своему» человеку во власти, привык решать проблемы неформальным образом, по обывательской схеме действия. Сломать это крайне сложно. Это укоренено в сознании, в традициях. Поэтому любой процесс превращения обывателя в общественного активиста — это самая положительная тенденция. Если обыватель не станет активным, то кучка левых идеологизированных активистов, никогда ничего самостоятельно не изменит.

Вы были одним из основных организаторов Дня единых действий. Чего удалось добиться, с чем пришлось столкнуться во время организации? Страна большая и организационно наверняка было сложно…

Для нас — Союза координационных советов (СКС) — это не первый День единых действий. Об этом немногие знают, потому что СМИ об этом не говорили. СКС — это объединение тех региональных коалиций, которые были созданы на волне протеста закону о монетизации льгот и которые сейчас в основном занимаются жилищными проблемами. Мы провели уже несколько таких Дней, в том числе в 2006 году — за внесение поправок в Жилищный кодекс и за перенос срока введения его в действие. И, кстати, этого отчасти удалось добиться — полное введение Кодекса два раза переносили.

В 2008 году наша акция впервые прошла одновременно с всемирным Днём единых действий. Однако, кроме того, что мы говорили об этом на самих митингах, эта составляющая не особенно просматривалась. Мы слабо ощущали себя частью мирового движения. Но это всё в будущем, я думаю.

Некоторые левые публицисты писали, что журналисты мало освещали этот день. И то, что КПРФ выбрало его началом агитации за своего кандидата, утопило мероприятия в общем потоке информации. Но мне всё видится по-иному. В этот раз внимания со стороны СМИ и в регионах, и Москве было гораздо больше. И я думаю, что до журналистов дошло, что есть партии, а есть и другие организационные структуры. Я не шучу. Раньше на всех пресс-конференциях звучал один и тот же вопрос: «Кто над вами? Какая партия?» Теперь, наконец-то, многие усвоили, что, кроме партий, а также различных «общественных» организаций, созданных сверху, есть некие подлинные общественные инициативы. Журналисты ещё не говорят «гражданский протест», но в дальнейшем, возможно, будет и это. Конечно, до массового освещения акций социальных движений ещё далеко, но в этот раз в Интернете было достаточно материалов о Дне единых действий. Поэтому я вижу некоторый положительный сдвиг.

Какие ещё результаты? Мы расширили региональный охват. Положительно то, что регионы очень быстро откликнулись на предложение выйти на улицы одновременно. У каждого региона были свои лозунги, но был и общий «За гражданские права и социальную справедливость». Кстати, в этом году приоритетными лозунгами в большинстве регионов вновь были жилищные.

К сожалению, профсоюзы практически не участвовали в митингах. За исключением «фордовцев» в Санкт-Петербурге и «Профсвободы» в Сургуте. А ведь такие дни солидарности как раз и направлены на преодоление барьера между профсоюзным или рабочим движением и остальными гражданскими структурами. Это очень сложный процесс, впереди предстоит много работы. Последний День единых действий это ещё раз выявил. В каждом регионе была своя доминанта. И взаимодействие между различными группами, инициативами удалось создать далеко не везде. Хотя иллюзий по этому поводу не было изначально.

Для меня самым сложным было межсекторное взаимодействие. Внутри жилищного движения существуют соинвесторы, общежития, уплотнительная застройка, есть реформа ЖКХ. То есть нужно установить взаимодействие между разными группами, течениями даже внутри одного движения. А кроме этого необходимо согласовать совместную деятельность профсоюзных, образовательных организаций, организаций инвалидов и пр. Но это всё впереди. Нам в России пока ещё трудно даётся понимание проблем соседа.

Учитывая все проблемы, перечисленные вами, каков внутренний потенциал, ресурс социальных движений в России? Какова их перспектива?

Всё о чём я говорила, за исключением антимонетизационных выступлений, очень мелко, если брать всё население. Акции протеста коснулись меньшинства. Но эта малая часть населения расширяется. Это просто не охватывается массовыми опросами. Поэтому неверно на основании результатов опросов судить о том, что происходит у нас в сфере гражданского общества и протестного движения. Но качественные изменения происходят. И если они происходят в таком обществе, как российское, в подобной политической системе, где по идее должно быть чрезвычайно трудно организовать какие-либо независимые гражданские инициативы и протестные акции, то это говорит о глубоких качественных сдвигах, которые открывают перспективу.

Так вот, если судить по тенденции, начавшейся в 2005 году, по изменениям общественного мнения, активизации различных секторов общественной жизни, то перспектива есть. Процесс превращения обывателей в активных граждан, хоть и медленно, но идёт. И поскольку он начался, если не будет крупных потрясений, он обязательно продолжится. Я не считаю, что репрессии (пока что они проходят в определённых рамках) являются главным препятствием развития социальных движений. Наоборот, неадекватные действия власти могут активизировать людей, заставить их радикализоваться, сплотиться. Главное препятствие сегодня — это слабость новых коллективных структур, отсутствие некоторых элементов, поддерживающих и развивающих их взаимоотношения, горизонтальные коммуникации, а, соответственно, и создание коллективной субъектности — именно это придаёт устойчивость этим новым низовым инициативам. Этого не хватает. Здесь большую роль могли бы играть профсоюзы (в тех регионах, где они есть).

Они бы получили помощь извне и могли бы, в свою очередь, передать этот опыт другим. Но сейчас мы находимся в самом начале процесса установления горизонтальных связей, тем более — между разными секторами.

ДИСКУССИЯ

О чём спорим?

Открывая рубрику «Дискуссия» в нынешнем номере журнала, мы не можем избежать некоторых разъяснений. Необходимость этой рубрики вызвана отнюдь не тем, что в предыдущих двух номерах споров и дискуссий не было. Напротив, всякий, кто удосужился их прочитать, обнаружил бы, что авторы, разделяя ряд основных общих принципов, увы, весьма далеки от «монолитного единства взглядов» по всем обсуждаемым вопросам. В нынешнем номере читатель может обнаружить и новую рубрику «Обратная связь», которая также носит открыто дискуссионный характер.

Однако речь идёт о дискуссии несколько иного рода. Редакция левого политического журнала не может не реагировать на споры и обсуждения, которые идут в обществе, в том числе и за пределами левых кругов. Они могут казаться нам второстепенными и поверхностными, зачастую упускающими из вида суть проблем, не затрагивающими ключевые вопросы современной жизни. Однако эти споры и обсуждения захватывают значительную часть населения или, во всяком случае, тех, кто продолжает считать себя интеллигенцией. И если мы не будем на них реагировать, то мы, со своим куда более глубоким пониманием общественной жизни, со своими несравненно более радикальными взглядами, рискуем остаться в замкнутом мирке, жизнь которого интересна только его обитателям.

Для того чтобы левые взгляды работали, они должны проецироваться вовне, должны становиться частью общественных дискуссий, влиять на них, формировать их содержание. А этого невозможно добиться без участия в подобных дискуссиях.

На сей раз темой для обсуждения стал вопрос о суверенной демократии. Коль скоро власть хочет, чтобы мы эту тему обсуждали, мы её обсудим. Однако обсуждать подобные вопросы будем не сами по себе, как самоценные, а как служебные, как всего лишь одну странную и не слишком привлекательную краску в палитре нашей политической и социальной действительности.

Мы открыты для мнений, не совпадающих с нашими. Но если мы обсуждаем проблему, то позволим себе предложить и ответ. А ответ, на наш взгляд, состоит не в либеральных жалобах на «фальшивый» характер политического процесса под властью Суркова, Путина или Медведева, но в деятельности, направленной на мобилизацию социальных сил снизу, на защиту конкретных массовых интересов. Это массовое движение не заменяет борьбы за преобразование общества и не умаляет значимости общедемократических требований, но оно наполняет их конкретным смыслом, понятным большинству.

Ответом на теорию суверенной демократии со стороны левых должна быть не критика интеллектуальных усилий чиновников из администрации, а практическая деятельность, делающая все эти интеллектуальные усилия заведомо бессмысленными. Общество пройдёт мимо этих картонных институтов в тот самый момент, когда обретёт способность осмысленно двигаться.

Суверенная демократия как сверхценная идея

Н.Е. Медведев

У нас в стране вечно играют свадьбу — выдают желаемое за действительное.

Фольклор

— Где я?

— В раю.

— А почему вокруг колючая проволока?

— Разговорчики в раю!

Фольклор

По легенде, на вопрос «почему в России всё вот так», знаменитый протопоп Аввакум ответил, что Русь выкуплена дьяволом в вечное пользование для производства опытов.

Отметим: многострадальное Отечество вообще обладает патологической склонностью воспроизводить своё прошлое, с завидной регулярностью продуцируя Гришек Отрепьевых и им подобных.

Так уж нам всем повезло, что в настоящее время лавры демиурга и (по совместительству) руководителя экспериментов присвоил многоуважаемый г-н Сурков, уже обогативший психиатрию оксюморонами вроде «суверенной демократии», «креативных социальных групп» или «национализации будущего».

Усердно распахивая благодатную ниву национальной идеи, неутомимый политтехнолог недавно вновь осчастливил (или озадачил?) научное сообщество. Эпохальная лекция «Политическая культура России. Взгляд из утопии»[8] являет собой типичный образчик дилетантского творчества, осложнённого псевдонаучной лексикой.

Как принято у пророков, проповедь открывается ритуальным самобичеванием: лектор оправдывается перед учёной аудиторией за использование научных терминов: «Во-первых, хотел бы сразу предупредить, чтобы слово “лекция” и то, что мы находимся в Академии наук, не ввело вас в заблуждение. Мой рассказ будет носить ненаучный характер, а может быть, местами даже антинаучный. Я также извиняюсь, что, видимо, не смогу обойтись без некоторых слов, которые мне как чиновнику, может быть, и произносить не пристало». В общем, ребята мы простые, университетов не кончали!

Подчеркнём особо: лекция Суркова просто-таки перегружена терминами, их там целых два — холизм и архетип. Не следует, однако, забывать, что речи подлинно русских демагогов всегда были просты до безобразия. Разглагольствуя о национальной политической культуре, наш герой строго придерживается обычаев, вещая максимально доступно. Так, чтобы учёные мужи поняли и оценили близость новой идеологии к народу. Из того, что законспектировала благодарная аудитория, особого внимания заслуживают следующие сентенции:

«Судьба может складываться по-разному. И от неё, как известно, не уйдёшь»;

«Всё — яд, и всё — лекарство. Вопрос в дозе»;

«Всё фигня по сравнению с мировой революцией»;

«А мы, как лохи, пятимся и путаемся, разинув рты и выпучив глаза»;

«А как у нас водят машины? Коллективист так не водит».

Остаётся лишь сожалеть, что г-н Сурков не открыл слушателям пару-тройку оставшихся тайн мироздания. Например, «Роза — королева цветов». Или «Sony — японская фирма». Очевидно, благоразумный теоретик придержал изрядную порцию банальностей для будущих выступлений.

Программные заявления главного политтехнолога удивительно гармонируют с вышеприведёнными пошлостями. Рассмотрим наиболее любопытные из них.

«Новый демократический порядок происходит из европейской цивилизации». Если закрыть глаза на посредственное (но сносное для чиновника) владение «великим и могучим» — без патологий.

«Русское культурное сознание описано как явно холистическое, интуитивное и — противопоставленное механистическому… Названная фундаментальная данность наделяет российскую политическую практику как минимум тремя яркими особенностями.

Во-первых, это стремление к политической целостности через централизацию властных функций.

Во-вторых, идеализация целей политической борьбы.

В-третьих, персонификация политических институтов.

В нашей политической культуре личность и есть институт».

Далее: «Вообще, присущий нашей политической культуре примат целого, общего над частным, идеального над прагматическим, практическим приводил не однажды в нашей истории к пренебрежению такими “частностями” и “подробностями”, как жизнь человека, его свобода, достоинство и права. А охранительные и патерналистские настроения, чрезмерно усиливаясь, подавляли активную общественную среду, приводя к дисфункции институтов развития».

И потрясающе логичная каденция: «Мы можем гордиться нашей политической культурой. Именно она предсказала и принесла России демократию».

Автор статьи искренне сокрушается, что не присутствовал на лекции и не сподобился благой вести, явленной аудитории. А весть сия зело трансцендентна есмь, ибо за пределами разума. В самом деле, пребывая вне религиозного экстаза, трудно осознать, что пренебрежение человеческим достоинством суть питательный субстрат для развития демократии.

Однако в России и не такое возможно. Не уставая доказывать догмат о том, что «Россия — родина слонов», пророк в шкуре «медведя»[9] нагнетает атмосферу религиозного радения: «Ещё раз: культура это судьба. Нам Бог велел быть русскими, россиянами». Аминь!

«Холистическое мировосприятие эмоционально. Оно требует буквального воплощения образов. Доктрины и программы, конечно, имеют значение. Но выражаются, прежде всего, через образ харизматической личности».

Процитированная фраза призвана подготовить алчущий справедливости народ к явлению Спасителя, описанному с яркостью, свойственной зрительным галлюцинациям:

«В наши дни смещение власти к центру стабилизировало общество, создало условия для победы над терроризмом и поддержало экономический рост. Наличие могущественного властного центра и сегодня понимается большинством как гарантия сохранения целостности России, и территориальной, и духовной, и всякой. На практике: стягиванию российских земель к центру, в единое целое государство служит процедура наделения губернаторов полномочиями по представлению Президента. А также административный аппарат федеральных округов. И централистские тенденции межбюджетных отношений».

План спасения Отечества, как и положено по сценарию, ниспослан народу в святоотеческих писаниях: «Текст о суверенной демократии персонифицирован, поскольку интерпретирует курс Президента Путина». Аллилуйя!

В заключение лектор делает «рекламное объявление» поистине судьбоносного масштаба: «Концепция суверенной демократии наилучшим образом соответствует основам русской политической культуры». Повинуясь былинному пафосу Суркова, хотелось бы продолжить «ибо», но теоретик ограничивается скромным «потому что». Если бы аргументы в защиту новой национальной идеи не были хотя бы формально структурированы, вдохновенная речь пророка «Единой России» могла быть квалифицирована как несистематизированный бред. К счастью, г-н Сурков всё же привёл-таки четыре якобы рациональные довода, призванные обессмертить его любимого в памяти народной. Именно последнее обстоятельство позволяет диагностировать суверенную демократию как сверхценную идею.

Если серьёзно отнестись к теории Суркова, суверенная демократия представляет собой вариант харизматического господства. В подобных условиях невозможно говорить о какой-либо преемственности; даже стабильность правовой системы находится под угрозой. А как быть с «гражданским обществом»? Его организует сама власть! Предписывая сгонять население в специально организованные «концентрационные партии», идеолог считает: «…русский сверхколлективизм, по-моему, вымысел чистой воды. Мне кажется, в нашем обществе преобладают индивидуалисты». Выражаем надежду, что г-ну Суркову знаком нехитрый алгоритм манипуляций, называемых крёстным знамением. Производимых, когда кажется.

«Запрет создавать политпартии по региональному либо религиозному, профессиональному признаку подчёркивает, что партии должны не только разделять избирателей по взглядам и убеждениям, но и объединять их вокруг общих ценностей. Избирателей — разделять, народ — соединять. Таким мог бы быть принцип российской многопартийности», — декларирует Сурков, не оставляя россиянам выбора гражданской позиции за «периметром» партии власти и прикормленной карманной оппозиции.

Социапьный диалог власти с «массами» в лучшем случае принимает форму покровительства, которое отдельные представители элит оказывают специфическим группам населения (другое дело, что почти всё население оказывается приписано к какой-либо группе). Модель «гражданского общества по-российски» исторически складывалась под воздействием двух основных факторов: патерналистских ожиданий «снизу» и популистских инициатив «сверху».

Получается, что рассчитывать на эффект «плана Путина» можно было бы только в том случае, если в сознании и психологии людей удалось преодолеть историко-психологическую инерцию иждивенчества. Однако, уверяя, что культура есть судьба, великоразумный лектор не оставляет России шансов на реализацию планов очередного «кремлёвского мечтателя».

«Предсказывая России и миру гармоничное будущее, — говорит политтехнолог, — встречая скепсис и недоумение, концепция представляется весьма идеалистической, может быть, даже утопической».

Да уж! Видимо, эти пророческие строки написаны в минуты ремиссии. Далее — фрагменты, созданные в период обострения: «Русскому взгляду свойственна романтическая, поэтическая, я бы сказал, дальнозоркость. Уделяя больше внимания желаемому, чем действительному, такой взгляд на вещи приводит к поискам единственной правды, высшей справедливости».

Призывая нас «посмотреть на настоящее из будущего», Сурков не упоминает, что гражданский оборот препаратов, позволяющих телепортироваться в грядущее, ограничен (они внесены в список психотропных веществ).

Дабы успокоить прогрессивную общественность, отмечу, что подобный эффект двойной ориентировки наблюдается и при алкогольном опьянении. Так что многочисленные пассионарии, страдающие белой горячкой и составляющие цвет российской нации, смогут узреть грядущий триумф суверенной демократии в условиях стандартной кухни. Следовательно, анализируемая сверхценная идея демократична по сути своей, ибо обращена к широким массам, наделённым весьма специфическим потенциалом.

Прочие же должны уверовать: «Хотелось бы, чтобы Россия как субъект утопической глобальной федерации была регионом-донором, нацией лидером, одним из центров интеллектуальной активности. Мы обязаны стать белыми воротничками в мировом разделении труда, занять важное место в глобальной иерархии. Идеализм — главное, что до сих пор поднимало и, видимо, будет поднимать русский мир на новые орбиты развития».

Философы утверждают, что идея погибает только тогда, когда не выдерживает испытания критериями, которые сама же предложила для проверки.

Подчеркнём: сурковская «утопия» сама по себе привлекательна. Ещё бы доказать, что она имеет под собой реальное основание! Кажется, Бисмарк говаривал: «Идея хороша. Не мешало бы попробовать. На примере страны, которую меньше всего жалко». Вот мы в России и попробуем. Докажем (в который раз!) себе и всему миру на практике, что стремимся вернуться в отвергнутый нами же цивилизованный мир, не избавившись от предрассудков политического волюнтаризма, который на поверку оборачивается глумлением над здравым смыслом и объективной логикой исторического творчества.

Россия была и остаётся испытательным полем, на котором сконцентрировались все острейшие проблемы современности, все кризисы, все невзгоды — экономические, политические, социальные, религиозные, национальные и любые другие, какие только можно себе представить.

Заключительный аккорд ярче всего выявляет подлинную суть новой национальной идеи: «Идеализму свойственно желание обращать в свою веру, мессианство. Третий Рим и Третий Интернационал были мессианскими концепциями». Видимо, в силу природной скромности автор забыл упомянуть о Третьем рейхе…

ОБРАТНАЯ СВЯЗЬ

Время разбрасывать идеи. И собирать отзывы

От редакции

Так получилось, что от весьма узкой практической задачи — собрать и обобщить отзывы читателей о первых номерах журнала «Левая политика» — мы вышли на задачу более общую: выявить тренд возможного развития журнала, максимального отвечающий потребностям его аудитории. Собранные отклики обнаружили, что сама эта аудитория крайне неоднородна и ждёт от журнала разных, порой противоположных вещей. И тут возникает проблема совершенно иного уровня: определить, каким должен быть журнал левого направления, максимально отвечающий потребностям сегодняшней ситуации. Разумеется, сформулировать столь общую концепцию в одной редакционной статье не удастся. Разнообразие и противоречивость претензий и пожеланий, которые содержатся в присланных отзывах, не позволяет надеяться на выработку на их основании даже сколько-нибудь единой и эффективной «маркетинговой» стратегии. Иными словами, удовлетворить многообразным пожеланиям может только несколько журналов, у каждого из которых окажется от одного до десяти читателей, которые, однако, будут, наконец, удовлетворены его содержанием, будут с увлечением читать его, обсуждать в своём узком (иногда очень узком) кругу особенно понравившиеся материалы, писать в журнал восторженные отклики. Вполне возможно, что в этой идиллической картине есть что-то левое, но вот политики здесь нет точно.

Правда, печься о коммерческой перспективности журнала с таким названием и идеологией в наше время было бы по меньшей мере неблагоразумно. Но и сформировать единую и непротиворечивую концепцию содержания, идеологии и даже фразеологии журнала на основе присланных отзывов не получится. Можно предположить, что несколько неудачна выборка — отклики присланы людьми различных взглядов и убеждений, интеллектуальных и эстетических вкусов, поэтому такая пёстрая картина и сложилась. Но приславшие отклики люди идентифицируют себя с левой средой, которая, по их же утверждениям, в современной России очень узка. Таким образом, в относительно небольшой социальной группе, члены которой идентифицируют себя с одной идеологией, формируются весьма различные информационные и интеллектуальные потребности, весьма разноречивые представления о репрезентации этой идеологии.

Безусловно, прав А.Н. Тарасов, сказавший в интервью «Левой политике», что существуют довольно чёткие границы левых движений. «Те движения, которые выступают против капитализма, расового или национального неравенства, царства частной собственности, отчуждения и эксплуатации человека человеком, являются, безусловно, левыми. Это — обязательный набор. Если что-то из этого набора выпадает, вы имеете дело уже не с левыми, даже если они себя так маркируют». Однако эти общие идеологические рамки, при всей их важности и определённости, не исключают различного решения тактических задач, как в теории, так и в практической деятельности. При анализе конкретного капитализма и национализма, реально существующих форм эксплуатации и отчуждения, не просто формируются разные выводы и концепции — выстраиваются целые идеологические крепости, порой неприступные для иных суждений, даже иных методов исследования. Отсюда и разнообразие интеллектуальных потребностей, отсюда и многообразие требований и претензий к журналу, который должен эти потребности удовлетворять.

В таких условиях равнодействующей для всех мнений и споров должна бы стать линия, совпадающая с потребностями общества. Естественно было бы предположить, что журнал с названием «Левая политика» максимально отвечал потребностям социального протеста, зреющего в обществе, задачам сопротивления наступлению на социальные права граждан со стороны государства. К сожалению, именно в этом месте и зарыта самая большая и самая неприятная для нас собака. Импульс массового протеста ещё слишком слаб, чтобы сформировать сколько-нибудь единую идеологию и, тем более, фразеологию. Левая идея востребована пока в основном на индивидуальном уровне, замкнута в отдельных группах и сообществах, является результатом скорее интеллектуального поиска, чем осознанной социальной практики. Такая индивидуализация левой идеи приводит к тому, что её сторонники предъявляют разноречивые требования к левым интеллектуальным продуктам, требуют то иных исследовательских подходов, то других идеологических интерпретаций, а то и вовсе совершенно другого содержания, рассмотрения истории или теории или практики левого движения, — каждому своё.

Отвлечёмся на время от аудитории журнала и посмотрим, в каких условиях он появился. Совсем недавно страна браво проголосовала за партию власти, удивив своим энтузиазмом саму эту власть. Давление, предпринимаемое на избирателей, было вызвано ожиданиями крайне низкой явки. Однако люди послушно проголосовали, причём весьма осознанно (судя по социологическим опросам) именно за тех, кто принял и принимает законы, неумолимо сокращающие социальные права граждан. Недовольный ропот опять как-то неумолимо перемещается на кухни, при этом народ готовится избрать долгожданного преемника, посмеиваясь, но особенно не возмущаясь.

Меж тем медленно, но верно меняется и культурная ситуация. Из гуманитарного знания вытесняется сколько-нибудь последовательная социально-политическая оценка как исторических событий, так и философских и социологических концепций, образование, ориентированное на понимание, подменяется заучиванием, механическим воспроизведением определённых словосочетаний, что закрепляется в новой системе организации образования. Периодически возникающие протесты против нарушения социальных прав непоследовательны и непродолжительны, большинство инициатив правительства принимается населением спокойно, выступления профсоюзов скупо освещаются прессой и мало интересуют большинство населения. Более того, протест, несогласие, противостояние власти превратилось в сознании людей из естественного состояния мыслящего человека в некую психологическую «неправильность», удел маргиналов, феномен в лучшем случае смешной и неприличный, а в худшем — опасный.

Тем не менее, объективные условия для развития социального протеста в нашей стране, безусловно, созрели, существует и заметное недовольство ситуацией, которое, однако, очень медленно и трудно оформляется идеологически, не имеет пока выраженной антикапиталистической, то есть собственно левой направленности. Социальная база последовательного протеста только формируется, говорить о консолидации, интеллектуальном и идеологическом оформлении ещё рано. Можно, конечно, повторить слова А.Н. Тарасова, о том, что левого движения в стране нет. «Люди есть, а движения нет». Но люди ведь есть. И если есть люди, то они могут создать движение. В конце концов, самые что ни на есть благоприятные условия и объективные обстоятельства в истории ничего не значили бы, если бы не было сознательной деятельности людей. В современных условиях социальной аморфности, деидеологизированного недовольства необходим интенсивный интеллектуальный поиск с использованием различных методов анализа. Лабораторий такого поиска и может стать журнал.

Показательно, что многие авторы откликов убеждены в том, что левый журнал сейчас необходим, хотя они и по-разному понимают источники потребности в таком журнале. Ни один, кстати, не отметил, что такой журнал сейчас не нужен. Александр Тарасов, например, считает, что «…донесение альтернативной точки зрения и просто правдивой информации само по себе является пропагандистской политической ценностью. Но это пока ещё не инструмент мобилизации, консолидации сил и политического строительства. Это инструмент создания той социальной среды, в которой могут более или менее комфортно себя чувствовать потенциальные сторонники или будущие соратники. Тем людям, которые чувствуют тяготение к левому флангу, это позволит находить созвучные себе мысли, чувства, аргументы». Такая постановка вопроса заставляет делать вывод, что журнал должен быть обращён к широкой аудитории, должен выполнять, прежде всего, просветительскую и пропагандистскую функции. Алексей Пензин утверждает, что «в нынешних условиях, когда всё больше людей избавляются от идеологических иллюзий и встают на более критические позиции по отношению к рыночному обществу, подобный журнал, разумеется, необходим». Однако журнал, с точки зрения А. Пензина, должен стать «связующим звеном между средами, условно говоря, “«академических интеллектуалов”, “творческих работников” и “активистов”… актуальными задачами являются: переводы основных теоретических работ последних десятилетий; исследование постсоветской действительности, её реального устройства с помощью инструментария критической теории; активная борьба за гегемонию левых идей в университете». Михаил Ильченко отмечает, что та ниша, которую «Левая политика» может занять, в России «если не пустует, то заполняется крайне обрывочно». «Речь идёт о попытке создания своего рода левого культурного пространства. Культурного не в смысле сосредоточенности на “культурной критике” по примеру New Left Review, а в смысле объединения вокруг себя людей, близких по образу мысли, по своей культурной и мировоззренческой позиции, а не только по политическим предпочтениям. Как мне кажется, левый проект в России измеряется не столько числом левых общественных и политических организаций, сколько количеством людей, склонных к критической оценке происходящего, “левых” по своему мировоззрению и установкам. С этой точки зрения “Левая политика” могла бы стать одной из форм его осуществления. И именно такой мне видится его основная задача. Мне кажется, что журнал существенно бы выиграл, если бы ориентировался не только на общественно-политическую, но и на всю гуманитарную среду в целом».

Объединённые идеей о необходимости журнала, эти отзывы обнаруживают различные представления о его задачах и его целевой аудитории. А. Тарасов говорит о пропагандистской направленности журнала, ориентированного на людей, склоняющихся к левой идее в силу своего социального опыта. А Пензин и М. Ильченко обсуждают необходимость теоретических дискуссий, обращения к интеллектуальной аудитории, поиска новых исследовательских методов и объяснительных концепций. Александр Шубин говорит о том, что журнал сейчас теряет «миссию лаборатории интеллектуального поиска». Он предлагает такой выход из положения: «1. Журнал — дискуссионная площадка, где ведётся постоянный, продолжающийся диалог по определённым вопросам, не решённым в левом движении и вызывающим жгучий интерес. При этом (благодаря позиции редакции) стороны должны не ругаться, а стремиться найти пункты сближения. 2. Тематические выпуски, своего рода небольшие коллективные монографии. В принципе, можно и совместить». Таким образом, опять возникает идея теоретической лаборатории, но теперь уже ориентированной на само левое движение, на левое сообщество.

Ещё меньше согласия у авторов отзывов по поводу возможного содержания журнала. Здесь нас просто засыпали предложениями. Александр Шубин предлагает обратиться к вопросам тактики: «…как нам организоваться и как их уесть. Здесь есть риск сбиться на текучку, а хотелось бы больше стратегии. Есть ли возможность перейти от правозащитной деятельности, оборонительной по сути, к наступлению, к изменению социальной системы?… 3. Что делать? С ударением на “ЧТО”. Обычно этот вопрос путают с предыдущим, делая ударение на “делать”. Делать, конечно, нужно, но дело — не самоцель. Нужно понять связь дел с нашей конструктивной программой социализма. Поставленная ещё Черновым задача развития конструктивного социализма сейчас как никогда актуальна. Я буду рад, если “Левая политика” сделает акцент на этом третьем вопросе».

Есть и более конкретные предложения по содержанию журнала.

Дмитрий Костенко предлагает несколько идей публикаций в стиле политического ликбеза для аудитории, интересующейся левыми идеями «для общего развития». Процитируем его советы. «Члены редакции активно разъезжают по различным международным конгрессам, им доступна литература на иностранных языках по темам, которые касаются истории левого движения, но остаются вне поля зрения российского левого сообщества. Напишите, наконец, об истории революционного перонизма и монтонерос в Аргентине, распишите без идеологических пристрастий последовательность основных расколов в IV Интернационале, расскажите о бордигизме и других течениях левого коммунизма. Информации об этом в достаточном объёме никто в нашей стране не имеет. Это ново, необычно, а потому завораживает. Если вы считаете, что это чересчур маргинальные темы, то напрасно. В своё время мы в “Чёрной звезде” впервые напечатали информацию о красных скинах, после неё на анархистском съезде развернулась бурная дискуссия: существуют ли красные скины в природе, или Костенко всё выдумал. А сегодня это мощнейшее субкультурное течение левой сцены. Но если не брать экзотику, то можно вспомнить, что в России до сих пор не вышло ни одной работы, последовательно описывающей историю “Красных бригад”. Если вы напечатаете обзорную статью об этом, уверяю вас, что провинциальные революционеры будут расхватывать вашу “Политику”, как горячие пирожки». Просто развёрнутая программа для редакционного совета на несколько номеров вперёд.

Совсем другой тренд развития предлагает журналу М. Ильченко. Он пишет: «Мне кажется, что журнал существенно бы выиграл, если бы ориентировался не только на общественно-политическую, но и на всю гуманитарную среду в целом. В ней — большое число людей, возможно далёких от реальной политики, но, тем не менее, придерживающихся левых взглядов, воспитанных “критической” философией. Это и философы, и культурологи, и искусствоведы, и историки, и филологи и др. Мне кажется, что материалы, посвящённые, например, современному “левому” искусству, могли бы привлечь большое к себе внимание».

А Олег Журавлёв и Наталья Савельева сетуют на то, что журнал не уделяет внимания актуальным инициативам. «Нам представляется, что именно этого не хватает журналу: материалов об актуальных инициативах и аналитики, связывающей их между собой. Реальные практики сопротивления протекают сегодня в социальном времени, отличном от того, какого требует реализация долгосрочных политических проектов, предполагающих партстроительство, жёсткую структуру, высокую степень регламентации процесса принятия решений. Проектов, о которых говорят сегодня лидеры левого движения в России (Б. Кагарлицкий, А. Тарасов). Во втором номере журнала актуальным протестным инициативам посвящена всего одна небольшая статья (Т. Пападопулос, «Массовые протесты студентов в Греции»), несмотря на то что как в России, так и за её пределами сегодня существует множество различных протестных движений, в том числе студенческих. Они схожи между собой общностью условий возникновения, которые в широкой перспективе действительно связаны с экспансией капитализма, социальным неравенством, режимами господства. Однако для того, чтобы проследить эту связь практически, может быть, необходимы более тонкие модели анализа».

Виталий Куренной заявляет о некотором «социальном одиночестве» «Левой политики»: «Левые интеллектуалы и, соответственно, левая пресса выступают (в теории) как представители широких социальных групп. Если проанализировать тексты вышедших номеров “Левой политики”, нетрудно заметить, что авторы во многом репрезентируют самих себя или свои организации (вплоть до жанра “наши приключения на таком-то мероприятии”), ссылаясь в лучшем случае на то, что искомые социальные группы пока что не готовы к тому, чтобы уже готовые к этому левые интеллектуалы их репрезентировали».

Итак, мы имеем различные представления о возможной аудитории «Левой политики». Во-первых, это могут быть люди, сталкивающиеся в своём повседневном опыте с несправедливостью общественного устройства, с фактами, противоречащими устойчивым идеологическим клише и декларациям, звучащим с экранов телевизоров, и пытающиеся найти некое идейное оформление своим наблюдениям, своему несогласию. Люди, которые в целом способны разделять левые идеи и нуждаются в адекватных аргументах, фактах, аналитике. Этой аудитории требуются аналитические материалы, посвящённые наиболее актуальным и болезненным проблемам, снабжённые статистической и эмпирической информацией, которые необходимы для выработки позиций по актуальным вопросам, формирования оценок происходящего в стране. Такие читатели могут быть весьма равнодушны к тонкостям стиля и изяществу философских подходов, но наверняка будут требовательны к выбору тем и убедительности аргументов, их эмпирическому обеспечению.

Во-вторых, постоянными читателями журнала могут стать интеллектуалы, тяготеющие к левой идее, причём скорее как к результату философского или социологического анализа, чем как к политической и социальной практике. У этой аудитории запросы совершенно иные: ей необходимы смелые концептуальные решения, неожиданные философские решения, новый язык и новые концепции. Один журнал по определению не может удовлетворить таким противоположным вкусам. Статьи, заинтересовавшие аудитории № 1, будут с презрением отвергнуты аудиторией № 2, материалы, с восторгом встреченные аудиторией № 2, с большой вероятностью будут скучны или непонятны аудитории № 1.

И это ещё не всё. Вырисовываются и другие аудитории. Например, те, кто тяготеют к левой экзотике, ждут рассказов о различных движениях за рубежом, те, кто ощущают потребность в информации о протестном движении в России, и, наконец, те, кто хотят оформления на страницах журнала некого целостного идеологического и политического проекта. Очевидно, что один журнал вряд ли способен качественно удовлетворить все эти потребности. По чисто финансовым о техническим причинам маловероятно, что в ближайшее время удастся организовать сразу несколько журналов, которые бы все эти потребности удовлетворяли. Следовательно, нам необходимо находить темы, интересные большинству потенциальных читателей, по крайней мере настолько, чтобы привлечь внимание, вызвать дискуссию, заставить спорить. Получается, что неизбежно превращение журнала в «дискуссионную площадку», по выражению Александра Шубина, или теоретическую лабораторию. Однако, как показали отклики, это тоже совсем непросто, так как, повторяем, не всегда можно найти темы, способные заинтересовать такие разные аудитории.

Именно поэтому «Левая политика» неизбежно будет публиковать разные по стилю и направленности материалы, стремясь представить некоторый срез левой полемики, отразить разнообразие запросов и потребностей возможной аудитории. Но бежать в разные стороны всё равно не удастся: некое концептуальное единство журналу необходимо. Именно для того, чтобы определить границы и разнообразия, и единства, и был затеян сбор отзывов авторов и читателей, именно для этой цели возникла рубрика «Обратная связь».

Необходимо указать ещё одну проблему, которую выявил опрос авторов и читателей. Насколько возможна публикация материалов, в которых используются сомнительные, с точки зрения «правильной левой идеи», методы и подходы? Не приведёт ли расширение границ дискуссии к размыванию собственно левой идеи и, следовательно, к потере некой целевой и концептуальной целостности журнала? Если такая опасность есть, то возникает следующий вопрос: где критерии идеологической проходимости концепций? Не приведёт ли стремление к идеологической чистоте к обеднению дискуссий и к потере полемичности, к утрате возможности теоретического поиска? Кроме того, появляется опасность для журнала в некотором смысле потерять ту среду, где он может найти и авторов, и читателей. Можем ли мы отвернуться от всех противоречий, предубеждений и иллюзий, бытующих в левой среде, от всех противоречий политического и социального процесса в России во имя концептуальной, идейной и стилистической целостности журнала?

В этом плане статья Виталия Куренного в первом номере «Левой политики» была своего рода тестом. С одной стороны, автор использовал нетипичные и не популярные в левой теории методы (вызвав раздражение того же Александра Тарасова ссылкой на Карла Шмитта). Но с другой стороны, в статье содержались выводы, очень важные именно для политического самоопределения антикапиталистических сил: о несовместимости либеральной экономики в России с либеральным политическим проектом. Поразительным образом именно содержание статьи дискуссии не вызвало! Видимо, с выводами все согласны.

Однако ход обсуждения настораживает. Дискуссия гораздо острее ведётся по вопросу о том, как нам правильнее друг с другом говорить, чем о содержании высказывания. Слов нет, одно с другим связано. Содержание выражается в определённой форме и очень часто претензии к форме скрывают (или выявляют) как раз претензии к содержанию (как, например, в дискуссии между Шапиновым и Ильченко, которых разделяет нечто гораздо большее, нежели отношение к французским философам).

И всё же принципиальная дискуссия по содержанию стоящих перед нами вопросов необходима. Ибо политика начинается тогда, когда мы готовы совершать действия, практически изменяющие ситуацию. Можно потратить сколько угодно времени на совершенствование и обсуждение (или критику) пресловутого дискурса, но не продвинуться вперёд не на шаг в деле практической политики. А наш журнал создан именно для того, чтобы помочь придать левому движению политическую форму. Левым недостаточно быть просто «культурным течением», «направлением мысли» или даже «образом жизни». Всё это прекрасно может существовать в рамках буржуазного общества, украшая собой интеллектуальный фасад суверенной и управляемой демократии. На то и суверенная демократия, чтобы соединять разномыслие с практическим единоначалием. Для того чтобы изменить общество, нужна именно политика. И такая левая мысль, такая радикальная культура, которая ориентирована на практическое действие, которая как минимум вступает в резонанс с нашими практическими усилиями.

Открывая в журнале рубрику «Обратная связь» редакция руководствуется не просто законным человеческим любопытством и стремлением если не предугадать, то хотя бы разузнать, «чем слово наше отзовётся». В конечном счёте, главный вопрос этих дискуссий даже не в том, каким должен стать наш журнал, каким хотят его видеть читатели и постоянные авторы, хотя всё это очень и очень важно. Ключевой вопрос в том, как соединить теорию с практикой, сделав наши дискуссии частью интеллектуально-политической работы.

Эта дискуссия должна быть продолжена. И она необходима не только нашей редакции или нашим единомышленникам, но и обществу.

«Нет, такой хоккей нам не нужен!»

Александр Тарасов

С какой целью и по каким причинам могут начать в наше время выпускать левый журнал? Речь, разумеется, не о «партийных» изданиях, которые можно смело называть «сектантскими» и даже «ритуальными», а о нормальном левом журнале.

Новорождённый непартийный журнал «Левая политика», как и полагается, пытается дать ответ на этот вопрос — в первом номере, в редакционной передовице «Зачем мы здесь?». Получается, однако, не очень убедительно. В основном передовица состоит из рассуждений об особенностях реставрации капитализма в странах бывшего Восточного блока и печальных судьбах левых в этом регионе. Анализ во многом абсолютно верный — но почему из него следует, что нужно издавать «Левую политику»? Ни почему. В заключительных абзацах, правда, авторы передовицы вроде бы переходят к объяснениям: «Какой мы видим стратегию движения вперёд? Кто наши союзники, партнёры, попутчики и противники? Как совместить растущее движение социального протеста (включая набирающие силу свободные профсоюзы) с левой политикой, которая не должна, конечно, плестись у масс в хвосте, но не должна (да и не может) просто навязывать людям готовые абстрактные формулы?… полем для обсуждения этих вопросов и должен стать данный журнал. Не просто ещё одно левое издание, удовлетворяющее духовный голод уставшей от капитализма интеллигенции, но и форум для выработки позиций, место, где, конечно, не принимаются конкретные решения, но формулируется общее направление. В этом плане мы перенимаем традицию не только марксистских нелегальных публикаций начала XX века и западных изданий, подобных New Left Review начала 1970-х годов, но и русских толстых журналов XIX века, сыгравших немалую практическую роль в освободительном движении» (с. 8).

Тут хочется спросить: ребята, вы это всерьёз? Что такое «стратегия движения вперёд»? Стратегия, вообще-то — это высший раздел военного искусства, соединяющий теорию и практику ведения войны на всех её этапах, от подготовки до завершения. Не может быть «стратегии движения вперёд» (то есть, видимо, наступления), если нет «стратегии движения назад» (отступления) и прочих «стратегий», включая представление о конечной цели боевых действий, о соотношении сил (как военных, так и экономических), об особенностях ведения войны противником и союзниками и т. д., и т. п. Так и хочется сказать: «Друг Аркадий, не говори красиво!» Если здесь же честно говорится, что те, кто издаёт журнал, сами не знают, кто у них «союзники, партнёры, попутчики и противники», а журнал «должен стать» всего лишь «полем для обсуждения этих вопросов», какая тут может быть «стратегия»? Стратегия начинается тогда, когда эти (и не только эти) вопросы прояснены.

Тем более непонятно, как в условиях, когда неясно, кто союзник, кто партнёр (вообще какой-то подозрительный для политики термин), кто попутчик (ещё один подозрительный термин — с душком, я бы сказал), кто противник, журнал может стать «местом, где… формируется общее направление». Направление чего? «Движения вперёд»? Простите, а как понять, где этот «вперёд» и надо ли туда двигаться, если неизвестно даже, кто противник? А вдруг противник сзади?

Сильное впечатление производит также отсылка к «русским толстым журналами XIX века, сыгравшим немалую практическую роль в освободительном движении». «И мы не хуже Горация». Хорошо, давайте посмотрим, сколько в «Левой политике» Чернышевских, Добролюбовых, Белинских, Писаревых, Некрасовых, Лавровых и Саптыковых-Щедриных.

Итак, чем может похвастаться первый номер?

Образцово-показательной статьёй Анны Очкиной «Концепция изменилась? По следам реформаторов от образования», подробно и более чем наглядно показывающей, что именно насаждается в России под видом «реформы образования» и «включения в Болонский процесс», в каком в действительности (а не в радужных картинках, рисуемых правительственными чиновниками) состоянии находится система образования в стране и как и почему она и дальше будет деградировать — в прямой связи с «Болонским процессом».

Обзорно-просветительской (совсем небольшой) статьёй Александра Берегова «Латинская Америка: революция и интеграция», успешно справляющейся с задачей «политпросвещения» левого читателя, специально не следящего за этой темой. Так сказать, «в блокнот агитатору». Таким же точно по формату материалом Якоба Норхоя «Восстание среднего класса. во имя социальных благ» — о том, как неолиберальные «реформы» (то есть наступление правительства и крупного капитала на социальное государство) радикализовали до того пассивные и аполитичные средние слои в Дании. Такой же статьёй Али Эсбати «Мы должны чётко обозначить свои позиции» — о положении в Левой партии Швеции сегодня. Плюс к этому — маленьким справочным материалом Александра Желенина «Власть и бедность в предвыборной России».

Наконец, статьёй Акрама Муртазаева «Радикальное население России» — совсем не аналитической в «аналитическом журнале», показывающей на частных, «этнографических» примерах, как ксенофобия обывателя тщательно и целенаправленно подогревается и конституируется властями предержащими.

И это — всё!

Не густо.

А чем же заняты остальные страницы журнала (кстати, подавляющее большинство)?

Во-первых, интервью с главным редактором «Художественного журнала» Виктором Мизиано, которое, надо думать, интересно тем, кто никогда не держал в руках «ХЖ» и не подозревает, что в современной России может жить вот такой стопроцентно европейски левый интеллектуал, но которое, строго говоря, ни для чего читателю «Левой политики» не нужно, — уже хотя бы потому, что логика рассуждений Мизиано — это не логика борьбы с капитализмом, а логика оппозиционного существования внутри капитализма. То есть логика человека, заранее согласившегося с поражением.

Во-вторых, статьёй Ильи Будрайстскиса и Марии Курзиной «Текущий момент: социальный протест и перспективы антикапиталистических левых». Уже в названии есть странность: оно предполагает, что могут быть и прокапиталистические левые! Но главное, конечно, не это. Главное, что статья распадается на две неравные части: первую (большую) — за упокой и вторую (меньшую) — за здравие. И в первой части, посвящённой неудачам левых на постсоветском пространстве, особенностям существования профсоюзов в России и реакции российского общества на неолиберальные «реформы» в начале XXI века (авторы называют это, конечно, «социальными движениями», выдавая желаемое за действительное), всё говорится, за исключением некоторых мелких спорных вопросов, верно. Но, увы, всё это глубоко неоригинально: всё было сказано и написано уже раз двадцать. Конечно, хуже от двадцать первого повторения не станет, но от «аналитического журнала» хочется большего. А вот вторая часть, посвящённая роли левых и дающая рецепты (указания), что и как делать, превращается вдруг в типичный набор ритуальных идеологических клише из западных троцкистских газет. Честное слово, челюсти сводит, когда на тебя начинают валиться такие вот словесные блоки: «Сохранение марксизма как актуальной политической практики возможно, только если каждый новый индивидуальный опыт не механически препарируется по установленным канонам, а перерабатывается, включаясь в комплекс общественного опыта и одновременно изменяя его. Потому воспитание кадров неотделимо от становления левых в качестве органичной части массового движения, от завоевания поддержки социальных активистов и лидеров боевых профсоюзов… Эффективность подобных структур зависит от конкретных обстоятельств, требований момента, выраженных в определённом уровне осознания каждой конкретной формы как практической необходимости… Это и есть принцип переходной программы: выдвижение чётких и последовательных требований, направленных на широкие массы, требований, в которых органично связывается сегодняшняя, актуальная повестка дня и необходимостью борьбы против общей логики рынка, сознательной работы ради низвержения капитализма» (с. 44–45).

«Переходная программа»? «Павлин, говоришь?»

И. Будрайтскис и М. Курзина — лидеры троцкистского Социалистического движения «Вперёд». Закрадывается подозрение: может быть, я неправильно понял соответствующий пассаж из передовицы? Может быть, там просто корректорская ошибка? Может быть, надо было читать «стратегия Движения “Вперёд”»? И сам журнал — вовсе не непартийный, а (крипто)троцкистский, «вперёдовский»?

Следующий текст — статья Бориса Кагарлицкого «Рубежи середины двухтысячных». Статья эта написана на основе доклада, прочитанного на семинаре в Самаре в октябре 2006 года перед смешанной аудиторией молодых левых активистов и профсоюзных деятелей; она полностью соответствует заявленной теме номера («Текущий момент»), но несёт в себе все черты небольшого по времени (чтобы слушатели не устали) и простого по содержанию (чтобы не было проблем с пониманием) устного доклада перед провинциальной аудиторией. В номер она попала, видимо, «по обязанности» — Кагарлицкий, как председатель редакционного совета журнала (читай: главный редактор), не мог позволить себе не дать в первый номер своего журнала ни одного материала. Но и сама тема, и презентационный статус первого номера требуют более серьёзного и по объёму, и по содержанию, и по проработанности материала. Текст на основе доклада выглядит как вступление к большой и серьёзной теоретико-аналитической статье. И вот разочарование: вступление есть, а самой статьи нет! Это заставляет заподозрить, что сами создатели журнала относятся к нему недостаточно серьёзно.

Теперь о грустном.

Главными теоретическими материалами первого номера, вопреки всякой логике, оказываются не статья Б. Кагарлицкого, а статьи Артемия Магуна и Виталия Куренного. Причём текст А. Магуна «Остраннённое пространство Империи» представляет собой — с академическими отступлениями и ни для чего не нужными спекулятивно-философскими рассуждениями — неприкрытую рекламу лево-постмодернистской откровенно «попсовой» (и потому особенно вредной, низводящей серьёзные темы и вопросы до уровня «массовой культуры») книги М. Хардта и А. Негри «Империя». Трудно представить себе что-либо более опасное для левых капиталистической периферии (какой является Россия), чем реклама «концепции» Негри-Хардта, продукта полной теоретической деградации западных «левых», утративших связь с реальностью и ударившихся в постмодернистские маньеристские игры, типичные для всех эпох торжествующего паразитизма. Левые в странах «третьего мира» нуждаются в разборе и разгроме «теории» Негри-Хардта (и всех аналогичных «теорий»), навязываемых им из «первого мира» в рамках культурного империализма. «Левая политика» поступила с точностью до наоборот: предоставила страницы для, называя вещи своими именами, идеологической диверсии.

Но Магун — это ещё цветочки! Куда большее впечатление производит статья В. Куренного «Мерцающая диктатура: диалектика политической системы современной России». Во-первых, интересно, что делает В. Куренной в «Левой политике»? Куренной — отнюдь не левый, тем более не марксист (издатели «Левой политики» ведь не скрывают, что их журнал — марксистский), он — феноменолог, ещё совсем недавно публично утверждавший, что марксизм к началу Первой мировой войны полностью исчерпал свои когнитивные возможности и потому-де был успешно заменён гуссерлианством. Во-вторых — и в самых главных — Куренной не скрывает (а прямо провозглашает), что его статья основана на теориях Карла Шмитта. Позвольте, кто такой Шмитт? Фашист. И он не потому даже фашист, что восторгался Муссолини и Гитлером, был членом НСДАП, печально прославился кровожадными антисемитскими призывами и дорос в нацистском государстве до солидных постов (пока его не «подсидели» эсесовцы — политика в этом случае была не при чём: обычные интриги!), а потому, что система и метод мышления у Шмитта откровенно фашистские (хотя, конечно, не нацистские; правы те, кто относит Шмитта к такому направлению в фашизме, как «консервативная революция»). Чтобы убедиться в фашизме Шмитта, достаточно почитать «Диктатуру» (особенно финал) или «Духовно-политическое состояние современного парламентаризма» (работу, особенно оскорбительную для марксистов, поскольку там марксизм преподносится читателю через откровенно фашистские очки).

Возникает естественный вопрос: как могло случиться, чтобы в первом же номере, по которому читатель и будет судить о дальнейшей линии нового левого издания, главным теоретическим материалом оказалась статья, пропагандирующая фашистские концепции? Куда смотрела редакция и лично председатель редсовета? Каким местом они думали? Или их совсем не волнует вопрос о репутации собственного журнала?

Я уже не говорю о том, что и статья Магуна, и статья Куренного явно презрительно «скинуты» в «Левую политику» как «отходы производства». Нет сомнения, что материал Куренного — «отход производства» семинара по чрезвычайному положению (часть материалов которого опубликована в газете «Что делать?», № 5, январь 2005). Чтобы убедиться в том же по отношению к Магуну, достаточно прочитать его статью «Империализация (Понятие империи и современный мир)» в журнале «ПОЛИС» (2007, № 2). Если бы я был одним из издателей «Левой политики», я бы счёл подобное отношение к журналу как минимум обидным.

Ещё одним теоретическим текстом является статья видного деятеля СКМ Игоря Герасимова «Интернет, Open Source и “Открытое сетевое общество”». Эта статья поражает совмещением — в худших традициях утопического социализма — безудержного безответственного краснобайства с откровенной маниловщиной. Вот пример первого: «Только признав весь простой народ единственным источником власти, только всецело и безоговорочно подчинившись его воле, общественно-политические силы смогут быть по-настоящему востребованы им — только не в качестве его будущих “пастухов”, а в качестве служащих ему специалистов» (с. 71). Пример второго — вся содержательная часть статьи. По Герасимову, «рано или поздно всё возрастающая сложность социальной структуры, стремительно надвигающаяся лавина неэффективности управления и смертельно опасного для простых граждан произвола так называемой элиты заставит сам народ, не спрашивая благословения чуждой ему власти, организовать общество на новых принципах — принципах Open P2P Society, “Открытого сетевого общества”» (там же). Что же такое это «Открытое сетевое общество»? Это «общественное сетевое производство… сотрудничество независимых производителей… и сообщества по бесплатному взаимообмену через Интернет различными информационными продуктами: программами, аудио- и видеозаписями» (с. 70). В рамках этого «общества» предполагается «наделение рядовых граждан возможностями по непосредственному участию в политическом управлении обществом. Это формирование общественных советов и рабочих групп по коллективному изучению и решению тех или иных социальных проблем, оценка качества работы должностных лиц, обсуждение и оценка законопроектов, законов, указов, распоряжений и иных руководящих документов, выдвижение собственных предложений и доведение их до административных органов, организация публичного диалога между административными органами и населением, обсуждение кандидатов на выборные должности, публикация мнений граждан друг о друге и сведений о характеризующих личность граждан совершённых ими социально значимых действиях, мобилизация населения на акции прямого гражданского волеизъявления. Качественно новым уровнем по сравнению с разрозненными сайтами фирм и административных учреждений, выполняющими лишь представительские и рекламные функции, должны стать интегрированные порталы целых секторов экономики и территорий. Эти порталы должны обладать выраженной обратной связью, формироваться по единым стандартам, подчиняться принципу “открытой архитектуры”, быть соединёнными между собой каналами регулярного обмена данными и находиться под контролем формируемых населением общественных советов» (с. 67–68). Правда, И. Герасимов понимает, что «от буржуазии и тем более от реакционной номенклатурно-олигархической власти народ никогда не дождётся инициатив по разработке и вводу в строй подобных систем» (с. 68). «Но это и не требуется, — объясняет он. — Значительная часть социально активных граждан, особенно в стратегических географических центрах страны, имеют на сегодняшний день персональные компьютеры и доступ в Интернет. Число пользователей Сети с каждым годом увеличивается. Построение этой интегрированной системы, этого сетевого инструмента для реформирования общества “снизу” должно стать общенародной инициативой» (с. 68, 70).

Ага. А существующие правящие классы, политические и экономические элиты, собственники средств производства будут тупо и обречённо наблюдать, как у них отбирают власть и собственность? А зачем тогда существует государство и, в частности, армия, полиция, суды? А что будет, если «построение этой интегрированной системы» не станет «общенародной инициативой»? Мало ли, что Герасимов говорит «должно стать»! А вдруг «народ» с ним не согласится? А вдруг «народ» сочтёт, что он ничего Герасимову не должен?

Добавлю, что существующие интернет-сети находятся в руках государства и крупного капитала, что они не могут функционировать без электроэнергии, а производящие мощности и инфраструктура энергокомплекса опять-таки находятся в руках государства и крупного капитала. То есть, вопреки безответственной болтовне Герасимова, существующая власть всю эту «интегрированную систему» может прихлопнуть одним движением рубильника. А в России есть ещё и система СОРМ-2, предназначенная для тотального контроля над интернетом.

Наконец, «общественное сетевое производство» Герасимова — это не материальное производство вообще! Это создание ПО и обмен уже готовыми программами, аудио- и видеофайлами. Никакой серьёзной угрозы капитализму это не несёт, разумеется. Главные потребности каждого — это потребности в еде, одежде, жилье, лечении. Вот когда Герасимов научится создавать в сети из ничего продукты питания, одежду, дома, мебель, лекарства — и затем их бесплатно, подрывая интересы частного бизнеса, распределять, — вот тогда пусть пропагандирует своё «Открытое сетевое общество» как альтернативу капитализму. Но только всё это — бред: виртуальная пища не насытит, виртуальный дом не спасёт от дождя и снега, виртуальные медикаменты не вылечат.

Всякая маниловщина в политике смешна. Но левая маниловщина ещё и опасна: обычно она кончается большой кровью. И всегда эта кровь — кровь левых. Опять-таки возникает вопрос: какими соображениями руководствовались издатели журнала, помещая эти прекраснодушные галлюцинации Герасимова?

А с какой целью, интересно, напечатана совершенно беспомощная статья Ильи Федосеева «Имперский синдром»? Автор её настолько теоретически безграмотен, что не знает даже элементарных вещей. В том числе и того, чем империя отличается от не-империи. Напомню, что империя — это такое государственное устройство, при котором существуют метрополия и провинции (колонии) и метрополия живёт за счёт эксплуатации и ограбления провинций (колоний), что закрепляется в том числе и юридически, в частности, в форме существования двух категорий подданных — полноправных граждан метрополии и неполноправных (или бесправных) жителей провинций (колоний).

Главным экономическим материалом номера является статья Василия Колташова «“Средний класс” в России: материальное положение, сущность, сознание». Совершенно неожиданно эта статья оказывается в основном набором трюизмов, не объединённых логикой. Автор, левый оппонент правительства, полностью соглашается с правительственной пропагандой относительно того, что такое «средний класс» в России. Подчёркивая, что сама категория «среднего класса» ненаучна (так как опирается на один-единственный внешний признак), он с этой ненаучностью соглашается. Но даже при этом автор не приводит никаких — пусть самых приблизительных — данных о численности пресловутого «среднего класса» в постсоветской России — ни до дефолта, ни после. Удивительным образом Колташов воспроизводит распространённую среди марксистски неграмотных отечественных «комсомольцев» мифологему, согласно которой в современном мире к пролетариату относятся все наёмные работники (забыв, видимо, что наёмным работником является даже Чубайс). Наконец, те разделы этой довольно путаной статьи, что посвящены сознанию «среднего класса», выглядят совершенно неубедительно: почти не расчленяя отряды этого «класса», автор всех их скопом зачисляет в «разочарованных капитализмом» и становящихся всё более открыто оппозиционными по отношению к рыночному устройству, причём очень скоро Колташов подменяет разговор о «среднем классе» вообще разговором о «рабочей аристократии», высококвалифицированных рабочих. И все эти рассуждения — вне зависимости от того, верны или не верны частные положения статьи Колташова, — полностью обесцениваются тем, что в тексте отсутствуют даже самые общие и примитивные критерии определения принадлежности к «среднему классу». Напомню, что на Западе — в связи с тем, что стоимость жизни и степень развития социального государства в разных странах разные, — используется следующий усреднённый набор признаков: к «среднему классу» относят тех, кто имеет устойчивый и надёжный (не находящийся под угрозой) доход, позволяющий иметь в собственности благоустроенную городскую квартиру и/или загородный дом; денежные накопления, достаточные для хотя бы разового покрытия экстраординарных серьёзных расходов (например, в случае внезапной тяжёлой болезни); кто способен оплачивать образование детей (в том числе университетское); может полноценно питаться, лечиться, культурно развиваться и отдыхать и решать транспортные проблемы семьи с помощью личного автопарка. Вопрос: какая часть лиц, зачисленных Колташовым в российский «средний класс», удовлетворяет этим условиям? Нет ответа. А без этого вся статья утрачивает и теоретический, и аналитический, и пропагандистский смысл.

Забавное впечатление также производит — сегодня, после избрания президентом Франции Н. Саркози и победы правых на парламентских выборах — интервью с известным французским троцкистом Аленом Кривином, в котором тот рассказывает об «успехах» левых во Франции и близкой победе «традиционных левых» на выборах.

Наконец, совершенно неприличное впечатление производит раздел рецензий. Там помещены две неумеренно хвалебные рецензии на книги Б. Кагарлицкого (председателя редсовета журнала) и В. Колташова (зам. председателя редсовета). Причём рецензию на книгу Кагарлицкого написал Колташов, а рецензию на книгу Колташова — И. Федосеев, автор одной из статей номера, то есть человек, в некотором роде зависимый от Колташова!

Да, конечно, в современной России и не такое бывает: вон Никита Михалков сам себе за собственный фильм вручил шесть своих собственных премий «Золотой Орёл»! Но является ли Никита Сергеевич именно тем примером, на который должны равняться левые оппозиционеры?

Подведём итоги. Первый блин вышел жутким комом. Многочисленные минусы первого номера полностью забивают немногие плюсы. Заявленные в передовице цели издания не подтверждены его содержанием. Идеологические «проколы» (вроде допущения пропаганды фашизма Куренным) буквально со старта дискредитируют журнал в глазах части потенциальной аудитории. Подбор материалов явно случаен и заставляет задуматься о серьёзности отношения издателей к своему детищу.

А ведь по одёжке у нас встречают не только людей. Понадобятся значительные усилия, чтобы развеять это первое — негативное — впечатление от «Левой политики».

Надо признать, что во втором номере были предприняты шаги к исправлению ситуации. Но, увы, явно недостаточные.

Самым большим достижением № 2 стало появление в журнале авторов с Украины. Именно статьи Александра Мережко «Марксофобия» и Александра Левченко «Украинские левые и украинско-российские отношения. Среднесрочная перспектива» являются украшением номера — подобно статье Очкиной в № 1. К сожалению, до их уровня не дотягивает третий материал — статья Виктора Шапинова «Неконтрафактные левые Украины». Не дотягивает именно из-за своего сектантского духа и откровенной пропагандистской установки: все, кто называет себя на Украине левыми, — плохи, кроме нас, Организации марксистов. Только мы, Организация марксистов — единственные правильные левые. Для пущего уязвления конкурентов Шапинов даже придумал ярлык «контрафактные левые», присвоив таким образом — без всяких законных оснований (патента, например) — себе право на торговую марку «левые». Это и вообще демонстрация неприличного для левого буржуазно-рыночного мышления, а в данном случае неприличие усугубляется ещё и финалом статьи, где говорится, что, оказывается, в начале XX века «неконтрафактными левыми» в России были эсеры и меньшевики. Ну-ну. Совесть надо иметь.

Другим достижением № 2 следует признать превращение в нормальный раздела рецензий. Издатели всё же устыдились и вместо дальнейшего восхваления самих себя опубликовали рецензии на книгу Э. Багирова «Гастарбайтер» и на работу Кокшотта и Коттрелла «Alternativen aus dem Rechner». Причём последняя рецензия, принадлежащая Дмитрию Левыкину, является не только развёрнутым изложением книги Кокшотта и Котрелла, но и содержит вполне убедительную критику слабых сторон концепции этих авторов.

В плюсы второму номеру можно записать и справочно-обзорный материал Тодориса Пападопулоса «Массовые протесты студентов в Греции».

А вот дальше начинается область, увы, далеко не бесспорная.

Статья Б. Кагарлицкого «Революционеры в эпоху стабильности» при всём том, что в ней много отдельных верных положений и образцов анализа, местами смущает явной оторванностью от российской действительности. Например, хотелось бы, чтобы автор подтвердил фактами своё заявление «Страна действительно кренится влево» (с. 28). По-моему, наоборот: когда по всем телеканалам идут откровенно клеветнические фильмы, рассказывающие, что-де Ленин был немецким шпионом, Троцкий — американским, а Свердлов — английским, когда в школьную программу, вопреки конституции, регион за регионом вводят ОПК (читай: закон божий), когда казаки устами депутата Госдумы от «Единой России» требуют реабилитации Краснова, когда с представителями «уличной оппозиции» расправляются методами фашистских штурмовиков, спецслужбы сотрудничают с нацистами в деле борьбы с «антифа», а в массовом сознании школьников и студентов большевики окончательно заместили гитлеровцев в качестве символа зла — это всё свидетельствует не о полевении, а о поправении страны. Точно так же выглядит мало относящимся к действительности и такой вывод Кагарлицкого: «Влияние национализма в реальности не больше, чем 10 или 12 лет назад, а “новые” ультраправые движения лишь занимают нишу, освобождённую после краха их предшественников. Движение против нелегальной иммиграции продолжает дело Русского национального единства и общества “Память”, которые уже сошли со сцены» (там же). Простите, влияние национализма стало неизмеримо больше. Те высказывания, которые себе позволяют представители путинской администрации, были невозможны при Ельцине. При Ельцине генеральный прокурор (тем более — президент) не цитировали в качестве источника высшей мудрости фашистского «философа» Ильина. Ельцин, в отличие от Путина, не заканчивал речи РНЕшным призывом «Слава России!». Пропрезидентские движения не устраивали рок-концертов «Слава России», а Дугин читал лекции не прокремлёвской молодёжи, а оппозиционерам из НБП. Скинхедский террор не был ежедневной реальностью, на которую уже почти не реагируют ни СМИ, ни общественное сознание. «Память» в отличие от ДПНИ не создавалась на Лубянке. Власть и фашисты не соревновались в том, кто из них более достоин звания «подлинного выразителя интересов русской нации». Кремль не разворачивал бесконечные кампании борьбы с нерусскими: то с чеченцами, то с грузинами, то с украинцами, то с прибалтами, то с американцами…

Видимо, вращаясь почти исключительно среди левых (и часто не отечественных, а зарубежных), Б. Кагарлицкий имеет дело в основном только с одной — вполне конкретной — частью общества. И это искажает его восприятие, заставляет недооценивать правую опасность — не внутри КПРФ, а в целом для страны. Мне это напоминает наш спор году в 2003-ем, когда я говорил о чрезвычайной угрозе клерикализации системы образования, а Борис отмахивался: дескать, я преувеличиваю, из частных случаев раздуваю тенденцию. Полагаю, сегодня он так не думает.

Но главная претензия к статье всё же не эта. Главное то, что чем дальше, тем больше статья превращается в установочный текст, подводящий фундамент под задачу создания в России Организации марксистов — аналогичной украинской. Между тем разве украинский опыт успешен? Разве все эти быстро разразившиеся в Организации марксистов склоки, интриги, исключения «троцкистов», примирения с «троцкистами», взаимные оскорбления и разоблачения, захваты противоборствующими группами «партийных» сайтов не являются доказательством того, что в старые мехи не вливают новое вино? Где доказательства, что попытка собрать в Организацию марксистов СКМовцев и троцкистов (а именно это, видимо, планируется) не повлечёт за собой повторения украинского опыта?

Точно такие же претензии можно предъявить статье Михаила Нейжмакова «Шаг из тени. Молодёжное левое движение в России — тенденции и перспективы». Автор, СКМовец, демонстрирует убеждённость в необходимости продолжения «игры по существующим правилам» — работе на «территории» КПРФ и «Справедливой России» (на с. 24 он даже гордо перечисляет, как и где карьерно продвинулись представители СКМ), подталкивая читателя к той же мысли: вот если объединить уже существующие левые молодёжные структуры… Между тем возникает вопрос об умственном уровне молодёжи, пошедшей к Зюганову и при этом искренне считающей себя «революционерами». Это какие же над иметь мозги, чтобы считать КПРФ коммунистической партией и записываться в её «комсомол»? Куриные? С такими мозгами можно вступать куда угодно — хоть в Организацию марксистов, хоть в IV Интернационал, хоть в Общество сознания Кришны. Результат будет как в известном советском анекдоте про швейную машинку и пулемёт.

Всё это тем более удивительно, что в том же номере опубликована статья Аллы Глинчиковой «Хроника социальных форумов», где автор совершенно точно характеризует КПРФ как кремлёвско-номенклатурный проект, целью которого является отвлечение на себя лево-националистических сил и канализация их активности в безобидном для власти направлении (с. 84). Статья Глинчиковой вообще во многих отношениях полезна для читателей «Левой политики». В первую очередь, наверное, тем, что ясно даёт понять нашим молодым левым: западные левые их не ждут, западным левым они не нужны и не интересны. У тех — свои проблемы, отличные от наших, и непонимание западными товарищами нужд и проблем российских (и вообще восточноевропейских) левых легко описывается известной поговоркой «Сытый голодного не разумеет».

Хотя, подозреваю, гораздо полезнее было бы опубликовать эту статью в каком-нибудь официозном журнале вроде «России в глобальной политике»: прикормленные авторы этих изданий свято уверены, что все живут так же, как они, то есть обслуживают власть имущих, получая жирные куски с барского стола, — и им-то как раз было бы очень полезно почитать рассказ Глинчиковой о поразивших её кварталах чудовищной нищеты в Бомбее, о людях, тысячами спящих на улицах, о толпах прокажённых, о благополучных слоях Венесуэлы, у которых «полностью отсутствует чувство стыда за нищету, невежество и убожество собственного народа. Вообще, есть серьёзные сомнения в том, что они воспринимают себя как часть этого народа» (с. 92).

К сожалению, статья Глинчиковой смущает бесконечными воспроизведениями давно уже мёртвых и никому не нужных «советских леводиссидентских» идеологем, воспроизведением ложной логики «или тоталитаризм — или представительная демократия», логики, навязанной западной пропагандой и некритически воспринятой (по причине теоретического невежества) советскими «шестидесятниками». Особенного накала эти настроения достигают в пассаже «Мы больше никогда и никому не позволим жертвовать жизнью и свободой своих сограждан во имя любых, даже самых высоких политических целей, будь то “социализм”, “коммунизм” или, тем более, “цивилизованный капитализм”» (с. 95). Ну конечно! Вот появится русский Пиночет (о котором так давно у нас мечтают определённые круги) и начнёт расстреливать за одну только приверженность коммунистическим идеям — и как, интересно, Глинчикова сможет ему «не позволить»? А если она имеет в виду, что никакие идеи не заслуживают того, чтобы кто-то за них жертвовал своими жизнями, то это, конечно, самая подходящая мысль для пропаганды среди молодых левых! Я-то думаю как раз наоборот: гроша ломаного не стоит та идея, за которую никто не готов пожертвовать жизнью.

К сожалению, всё той же прискорбной партийностью и половинчатостью страдает и текст Марка Васильева «Rifondazione Comunista голосует за войну». Познавательная ценность этой статьи сильно страдает от того, что материал оказывается типичным примером троцкистской пропаганды со всеми присущими этой пропаганде минусами. А также и от отсутствия чёткого вывода: у автора (как обычно у троцкистов) получается, что все беды — из-за того, что объект описания (в данном случае — итальянская Rifondazione Comunista) не придерживается правильной троцкистской линии и не входит в правильную троцкистскую тенденцию, — в то время как сама логика статьи подталкивает автора к тому, чтобы сказать: ничего другого и не может быть, если играть в буржуазную политику по правилам буржуазной политики. Но автор этого не говорит. Видимо, потому, что все троцкисты играют в ту же игру.

Странное впечатление производит интервью с Борисом Куприяновым из знаменитого уже книжного магазина «Фаланстер». Интервью интересное, но не для «Левой политики»: безусловно, нужно пропагандировать «Фаланстер», но невозможно представить себе такого левого активиста в России или на Украине, который не знал бы (хотя бы заочно) об этом магазине. Это интервью, скажем прямо, надо было «продвигать» на «территорию противника» — то есть размещать где-то в мейнстримовских изданиях.

Наконец, отдельного разговора заслуживает статья Михаила Ларионова «Вильгельм Райх и Красная Реконкиста». С одной стороны, в условиях агрессивного наступления РПЦ (которая успешно сорвала ещё при Ельцине введение в школах полового просвещения), насаждения в российском обществе религиозного ханжества и аморального консерватизма можно и нужно рассказывать о В. Райхе и фрейдо-марксизме вообще. С другой стороны, некритическое восторженное отношение к Райху на всех этапах его деятельности автора не украшает. Да и редакторов, которые наверняка знают, что к концу жизни основатель «Секспола» явно подвинулся умом (одни зенитные оргонные пушки чего стоят!), но напечатали статью М. Ларионова без всяких комментариев.

В отличие от № 1, где больше половины материалов были провальными, в № 2 таких всего три. Во-первых, это статья И. Федосеева «Никитинщина — смертельная болезнь КПРФ». В статье автор бичует В. Никитина — секретаря ЦК и председателя ЦКРК КПРФ. Бичует за идеализм, шовинизм, то есть, строго говоря, за антикоммунистические взгляды. Однако непонятно, почему автор прицепился именно к Никитину? Вся КПРФ такая — и не первый год. Сам Федосеев в завершение статьи пишет: «Дело вовсе не в Никитине. Дело — в никитинщине» (с. 48) и не однажды приводит в материале цитаты из Зюганова, которые ничем не хуже цитат из Никитина. Кому нужна эта статья? Нормальные люди давно знают, что КПРФ — это популистско-националистический ходячий труп (у которого — как у всех трупов — никаких болезней, ни смертельных, ни несмертельных, быть не может). Ненормальным что говори, что не говори — всё без толку. Дело ведь не в «никитинщине», якобы извращающей «хорошую» «коммунистическую» сущность КПРФ, дело в самой КПРФ, изначально не имевшей никакого отношения ни к коммунистическому, ни к левому движению.

Продолжением статьи И. Федосеева выглядит материал В. Колташова, в своё время расставшегося с КПРФ именно из-за национализма последней. Это — излюбленная тема Колташова, давно уже всех утомившая. Но в статье «Марксизм и современные левые: возвращение в политику» Колташов пытается перебросить мостик от своего затянувшегося спора с КПРФ к обоснованию необходимости создания, как он пишет, «условно, Левой партии» — при этом выдавая желаемое за действительное, чаемое за осуществившееся, говоря об этом так, словно Левая партия (читай: Организация марксистов) в России уже создана. Специально для Колташова и редакции «Левой политики» сообщаю: её ещё нет. И вполне возможно, не будет. И публикации статей в жанре «альтернативной истории» здесь ничего не изменят.

Но «гвоздём программы», подобно статье Куренного в первом номере, является, конечно, материал Михаила Ильченко из Екатеринбурга «Левые сегодня: жизнь в двух измерениях». Если Куренной — феноменолог, то Ильченко — дискурсолог. Между тем нет такой науки — «дискурсология», а люди, именующие себя «дискурсологами», занимаются откровенным шарлатанством, паразитируя на модном слове «дискурс», смысл которого они и сами не в состоянии никому объяснить. В Екатеринбурге таких «дискурсологов» — целая «школа», и они даже издают альманах с не вполне приличным названием «Дискурс-Пи». Спроси их: когда вы пишете «дискурс», какое из хотя бы бенвенистовских определений термина вы имеете в виду? — Не ответят.

Вот и статья Ильченко в соответствии с правилами постмодернистского шарлатанства, блестяще разоблачёнными Сокалом и Брикмоном, переполнена «красивыми» и «научными» терминами, смысл которых неизвестен никому, включая автора. Что такое «левый дискурс», как его определить, каковы его характеристики, где границы? Неизвестно. Что такое «левое политическое пространство»? «Идеологические практики»? «Языковые практики» (применительно к «левому дискурсу»)? И подобной пустопорожней болтовнёй наполнена вся статья.

Ильченко, конечно, убеждён (он же «дискурсолог»!), что все проблемы левых (и в России, и в мире) порождены проблемами языка. Поздравляю вас, товарищи редакторы, с настойчивой — из номера в номер — пропагандой идеализма! При этом качество пропаганды падает: не в пример действительно образованному Куренному, который хорошо понимает, что пишет, и никаких нарушений логики в своём тексте не допускает, Ильченко постоянно сам себе противоречит: например, начинает текст с парадоксального заявления «причина неудач левых в современной России кроется в несомненной популярности их идей» (с. 15), а буквально через четыре абзаца указывает противоположную причину неудач: «слабость и скудость левого мифа»! При этом ссылается, естественно, на Ролана Барта. Но Барт-то, в отличие от Ильченко, понимал, что пишет. Напомню, что, по Барту, политическая и идеологическая функция мифа состоит в том, что потребитель мифов воспринимает значимости как факты, то есть становится жертвой пропаганды. Следовательно, Барт, в отличие от Ильченко, понимал, что подлинным левым не нужны мифы, что они вредны для левой политики! Левым нужен научный анализ, подлинное знание реальности — и доведение этого знания до своих сторонников (в том числе потенциальных). Мифы нужны политическим врагам левых, например, фашистам (не зря Муссолини в своей знаменитой «Неапольской речи» 1922 года хвастался тем, что фашисты «создали миф», который подменил собой реальность!). Как только у левых появляются мифы (миф о Сталине, миф о «социализме в одной отдельно взятой стране, миф о 68-м годе, миф о Че Геваре и т. д.), это оказывает разрушительное воздействие на левое движение.

Статья Ильченко, претендующая на теоретичность, на деле является собранием глупостей и безграмотностей, которые автор навязывает читателю под видом «науки» («дискурсологии», ясное дело). Например, Ильченко выводит превращение западной социал-демократии в «левое» крыло либерализма вовсе не из экономических и политических причин (возникновение системы «центр — периферия», то есть «первого мира», ставшего коллективным эксплуататором «третьего» — с естественными в таком случае деиндустриализацией и депролетаризацией метрополии; появление мощной политической силы — компартий — левее социал-демократии), а из изменений в языке партийных документов!

Ильченко сообщает читателю, что «проникновения в область культуры левые так и не смогли осуществить» (с. 17), показывая тем самым, что он а) ничего не знает о левой культуре XIX–XX веков и б) отождествляет культуру вообще с культурой буржуазной. Ильченко пишет: «Радикализм представляет собой естественную для левых среду обитания» (там же), демонстрируя незнание элементарного. В частности, того, что радикализм — это не «среда обитания», а образ действия. При этом критерии радикализма спорны, зависят от политического заказа или как минимум размыты — то, что вчера считалось радикальным (и даже экстремистским), сегодня считается нормой (например, юридическое равенство всех граждан независимо от их социального положения).

В целом № 2 «Левой политики» поражает какой-то зацикпенностью на КПРФ и проблемах КПРФ — так, словно перед нами партийное издание КПРФ, оппозиционное линии руководства! Если это отражает реальное положение дел с кадрами у тех, кто надеется создать в России ту самую Организацию марксистов, — дело швах: люди с таким сознанием могут создать только ещё одну КПРФ. Или РКРП. Или ВКПБ. Или «Трудовую Россию». Может, вполне достаточно уже существующих? Зачем плодить живых мертвецов?

Журнал «Левая политика» создавался, явно взяв в качестве образца бузгалинский журнал «Альтернативы». Но первые номера «Альтернатив» были, в отличие от «Левой политики», полны замечательными, ценнейшими — пусть в основном переводными — материалами. Этим журнал сразу задал высокую планку и моментально создал себе репутацию. Тогда ещё никто не подозревал, что «Альтернативы» будут только деградировать и в конце концов превратятся в сегодняшнее аморфное рыночно-социалистическое социал-демократическое академически-занудное семейное издание Бузгалиных. У «Левой политики» всё наоборот. После провальных — по сравнению с первыми «Альтернативами» — стартовых номеров издателям придётся потратить очень много сил для того, чтобы привить к журналу уважение, заставить принимать его всерьёз. Не уверен, что это получится.

В недавнем интервью «Готовы ли левые заполнить идеологический вакуум?», данном Порталу украинских левых, Б. Кагарлицкий говорил, что я-де считаю, что два журнала — «Альтернативы» и «Левая политика» — для наших левых «слишком много». Кагарлицкий меня не понял. Я считаю, что и одних «Альтернатив» слишком много. В смысле, такой журнал никому, кроме самого Бузгалина и узкого круга «бузгалинцев», не нужен. Тем более абсурдно существование двух «Альтернатив» — «Альтернатив» Бузгалина и «Альтернатив» Кагарлицкого (пусть даже последние будут называться «Левая политика»).

А вот существование непартийного теоретического, аналитического и информационного по-настоящему серьёзного (не хуже «New Left Review» 60-70-х годов) левого журнала остро необходимо. Но, увы, как-то пока не получается.

Борьба или «дискурс»?

Виктор Шапинов

Как это ни грустно, но левые интеллектуалы, в отсутствии мощного антисистемного, антикапиталистического движения, вынуждены существовать в той же самой интеллектуальной среде, что и не левые. Нужно быть вежливым и не раздражать соседей. Читая их тексты, можно быть уверенным, что они не успокоятся, пока не отвесят все положенные поклоны законодателям философской моды эпохи разложения самой философии. И Барт — голова, и Лакан — голова, и Жижек, без сомнения — тоже голова.

Такие невесёлые мысли возникли у меня при чтении последнего номера журнала «Левая политика». Обидно. Ведь это, пожалуй, лучший российский левый интеллектуальный продукт последних лет. Но тут те же следы «всеядности». И в этом плане обращает на себя внимание статья Михаила Ильченко «Левые сегодня: жизнь в двух измерениях».

Вроде бы Ильченко ставит реальную проблему: он констатирует несомненное влияние левых идей в российском обществе и почти полное отсутствие влияния самих левых на общественно-политическую ситуацию. Однако решение этой проблемы автор ищет при помощи совершенно негодных теоретических инструментов.

«Левый дискурс, — пишет Ильченко, — оказался рассеянным в политическом пространстве; он представляет собой бесконечные пересечения языковых практик, фиксируемых в бесконечном множестве социокультурных контекстов». Вместо того чтобы говорить о луне, Ильченко говорит об её отражении в луже. Дело в том, что «левый дискурс» — это вовсе не «языковая практика». Язык в левом или, по крайней мере, марксистском «дискурсе» играет не институциональную, а функциональную роль. Сам этот «дискурс» является идеальным отражением противоречий общества, основанного на разделении труда и борьбе классов. Язык при этом не является предметом сознательной и планомерной деятельности, он не конструируется, как мы покажем ниже на примере с самоназванием левых. Язык является формой, а формы, не выдумываются и не изобретаются, а берутся из жизни. По крайней мере, так принято в нашей марксистской стае.

В общем, не хвост вертит собакой, а собака — хвостом. Слабость левого движения — реальная, земная основа слабых позиций «левого» дискурса, а слабость последнего — реальная основа размытости «языка», или «метаязыка», как изволит выражаться глубокоуважаемый автор. Конечно, не всё так просто. Стихийные подъёмы движения лишь создают условия для более широкого распространения «дискурса», и в такой момент определяющим становится качества самого «дискурса», а также «среднего члена» между стихийным движением и классовым сознанием — то есть политической организации. Однако делая активным началом язык, мы в этом вопросе ровным счётом ничего не поймём. Лишь запутаем себя и читателя. Например, вот так:

«В сущности он [левый дискурс] вообще исчез. Исчез в той степени, в какой стал достоянием того всеобщего глобального метаязыка, ставшего вместилищем всевозможных идеологических практик», — продолжает блуждать в трёх соснах Ильченко.

Но ведь «левый дискурс» в лучшие годы своего существования формировался именно из всеобщего «метаязыка», то есть простого, человеческого, общепризнанного языка, которым пользовалось общество и учёные того времени. Социологические термины левых — такие как буржуазия, пролетариат, класс и т. п. — взяты из живого французского языка. Философские термины — в основном из немецкого, к тому же затем они были очищены от излишних усложнений терминологии, которые были характерны для гегелевской школы. Термины Марксовой политэкономии взяты в основном из английской, опять же не левой, буржуазной, экономической литературы и т. д.

Таким образом, левые, по крайней мере марксисты, никогда не занимались выдумыванием собственного языка, на который у них были бы некие исключительные права. Поэтому ни радоваться, ни плакать по поводу растворения левого языка во «всеобщем глобальном метаязыке» не стоит. Тем более не стоит искать причины несчастий левого дискурса в «самой природе метаязыка левых, его исходной структуре», как советует нам Ильченко. Не лучше ли поставить неудачи «дискурса» в вину тем левым, которые принимают идеологию и элементы политической практики своего классового врага? Думается, что именно так поставили бы вопрос Маркс и Энгельс.

Заставив нас повернуть на «лингвистическом повороте», Ильченко не останавливается. Дальше мы узнаём, что левая теория — это не отражение противоречий капиталистического общества, а миф, который имеет свои «ареалы распространения». Вслед за Роланом Бартом Ильченко представляет себе общественное сознание сотканным из мифов. Наверное, не стоит и говорить, к чему ведёт такая подмена. Если теория левых — это не отражение действительных противоречий капитализма, а миф, призванный «переформатировать» общественное сознание в необходимом левым духе, навязать обществу свой «метаязык», то задача левых организаций будет состоять в продуцировании подобного мифа. Миф можно создавать какой угодно, потому что никаких объективных критериев его оценки не существует, за исключением того, насколько широким кругом лиц этот миф разделяется. Получается политика совсем в духе КПРФ, которая уже давно занимается продуцированием почвеннически-националистического мифа, не без основания полагая, что это поможет партии завоевать несколько дополнительных мест в Госдуме.

Возможно, миф, который предлагает пропагандировать левым Ильченко, не такой убогий и исконно-посконный, как у Геннадия Зюганова. Возможно, это вполне гламурный, прилизанный по последнему слову леволиберальных профессоров Европы и Северной Америки миф. Тем не менее, левым марксистам он всё равно не подойдёт. Выбор стоит не между разными мифами, а между мифом и научной теорией. Или крестик, или трусики — третьего не дано.

Но Ильченко предпочитает всеядность. В его пантеоне мы найдём и Жака Бодрийяра, писавшего: «Труд не является эксплуатацией, а даруется капиталом… зарплату не завоёвывают, а тоже получают в дар. медленная смерть от труда есть не пассивное страдание, а отчаянный вызов одностороннему дару со стороны капитала. Единственный эффективный отпор капиталу в том, чтобы отдать ему даримое, а это символически возможно только через смерть»[10]. В лучшие времена левые сажали таких «властителей дум» на «философский пароход» или предоставляли возможность самим осуществить «единственный эффективный отпор». Но сегодня левые цитируют их, и в самом положительном смысле.

Ссылаясь на правого, буржуазного философа Бодрийяра, Ильченко пишет: «Произведённое государством всеобщего благоденствия общество массового потребления вступило в эпоху “глобального капитала”, растворившую в себе само противопоставление буржуазного и левого мифов. На место “угнетённых” и пролетариата пришли “молчаливое большинство” и «“масса трудящихся”».

Всё-таки не зря расстраивался Ильченко по поводу того, что «левый дискурс» растворился в «глобальном метаязыке», ой, не зря! Некоторые идеи Маркса всё-таки вошли если не в общественное, то по крайней мере в научное сознание. Теперь даже в современных школьных учебниках уже не пишут, что государство «произвело» общество, так крепко «растворился» в метаязыке марксистский тезис о том, что государство является продуктом общественных противоречий.

Не нужно быть марксистом, чтобы понять, что общество массового потребления стало продуктом, с одной стороны, развития общественного производства (так называемые «фордистские» технологии и связанная с ними система организации труда), с другой — развитием классового, в том числе революционного движения после Второй мировой войны, усилением соцлагеря и антиимпериалистической борьбой «третьего мира», которые заставили буржуазию богатейших стран перераспределять «бонусы» в пользу низов через «государство всеобщего благоденствия». Об этом написаны горы литературы, и как-то даже стыдно напоминать прописные истины автору левоинтеллектуального журнала.

Волга впадает в Каспийское море, корова даёт молоко. Не государство создало общество, а общество — государство.

Не повезло Ильченко жить в наше время, в которое всё «растворяется». Буржуазный и левый мифы, угнетённые и пролетариат оказались в гигантском чане с растворителем, где по рецепту Бодрийяра смешиваются и превращаются в «молчаливое большинство». Но давайте на секунду спросим себя: ново ли это? Ильченко вслед за учителями постмодернистской мудрости утверждает, что да. Но разве не всегда правящий класс и наиболее пресмыкающаяся и угодливая часть интеллектуалов говорили то же самое? Разве фашистские идеологи 1930-х не «растворяли» точно так же левый и буржуазный «мифы», разве не «растворяли» они пролетариат в «молчаливом большинстве» нации? Разве в 1950-1960-х не смешивали «мифы», говоря о конвергенции двух систем, о реформистском (в частности «шведском») социализме, о социальном государстве? Разве тогда не говорили, что пролетариат полностью интегрирован, что произошла «революция менеджеров» и всё теперь по-другому — нет ни угнетённых, ни пролетариата?

По сравнению с этими «растворителями» прошлых десятилетий современный неолиберальный «растворитель» смотрится совсем уж жиденьким. Наоборот, никак не желающая заканчиваться эпоха Рейгана и Тэтчер снова заговорила языком классовой борьбы богатых против бедных. Почитайте деловую прессу, о чём там пишут? О том, как бороться с профсоюзами; как ужасно, что Чавес забрал нефть у олигархии и построил больницы; как здорово, когда налоги для сверхбогатых снижают, как это оздоровляюще влияет на экономику. Разве это растворение? Нет, это чистейший, дистиллированный буржуазный «миф»!

Каллиникос, на которого ссылается Ильченко, пишет, что правого политика, который в 1960-е высказался бы за то, что сегодня является бесспорным политическим курсом большинства правительств — неолиберализм, дерегулирование, свободная торговля, — сочли бы ультрареакционером, желающим вернуться назад в XIX век, а то и вовсе упрятали в сумасшедший дом.

Нет, «буржуазный миф» нигде не растворялся. Он укрепил свои позиции, он серьёзно потеснил левые идеи. Настолько серьёзно, что сегодня даже кейнсианство и протекционизм считаются весьма левой политикой, тогда как 40 лет назад эту политику проводили партии крупного капитала. Левые организации и движения также сильно сдали свои позиции, причём в равной степени как «традиционное» коммунистическое движение, так и «новые левые». Такая ситуация, конечно, благоприятствовала постмодернистам с их «растворителем», но это вовсе не означает, что их теории отразили суть дела.

Сегодня же, после Сиэтла, Праги и Генуи, после победы левых в Венесуэле, Боливии, после успеха маоистских повстанцев в Непале и быстрого развития схожего движения в Индии, когда левые (левее социал-демократов) вновь становятся фактором большой политики в Европе, повторять благоглупости Бодрийяра как-то не совсем уместно. Левый «миф» тоже не пожелал растворяться, а молчаливое большинство уже не везде молчит.

Но жизнь идёт быстрее, чем это успевают зафиксировать «пересечения дискурсов» из которых, как утверждает Ильченко, состоит то, что во времена «больших нарративов» называли общественным сознанием. Ещё более вяло реагирует «пересечение дискурсов» на постсоветском пространстве. Здесь постмодернизм уверенно держит свои позиции.

Постмодернизм является закономерной идеологией буржуазии времён упадка. Когда главной функцией этого класса становится не созидание, а разрушение, всё более прочные позиции занимает релятивизм. Вместо Абсолюта буржуазная философия берёт на вооружение положение об относительности всего сущего. Постмодернизм же есть полное торжество относительного, вплоть до растворения в нём любых противоположностей, любого конкретного, вплоть до безразличия.

Установить связь постмодернизма и господствующих в нашу позднеимпериалистическую эпоху общественных отношений не представляет никакого труда. Тут мы только должны со всей марксистской прямотой напомнить Ильченко, что не Бодрийяр и Башляр породили перегретые финансовые рынки и потребительский кредит, дело обстояло совсем наоборот…

Но набросав крупными мазками характеристику эпохи глобального капитала, Ильченко тут же спешит вернуться в область, где он чувствует уютно: в область языка.

«В период роста антиглобалистских выступлений, когда левые попытались нащупать границы собственного дискурсивного пространства, они столкнулись с проблемой самоидентификации. Неслучайно в своём “Антикапиталистическом манифесте” Алекс Каллиникос задаётся вопросом: “Как нам следует называть это новое движение?” Поставленный вопрос действительно вскрывает саму суть проблемы».

Действительно, если мы будем вслед за постмодернистами считать, что всё есть язык, всё есть дискурс, то для нас вопрос о названии станет «сутью проблемы». Логика капитана Врунгеля: «Как корабль вы назовёте, так он вам и поплывёт», конечно, по-своему хороша, но в реальном общественном движении название рождается, как правило, самой жизнью. И уж точно не является сутью проблемы.

Маркс и Энгельс взяли себе название «коммунисты», когда название «социалисты» использовалось различными мелкобуржуазными и реакционными политическими течениями. Партии II Интернационала носили название «социалистическая» или «социал-демократическая». Когда почти все из них растворили свой «левый миф» в «глобальном метаязыке» буржуазии того времени, фактически одобрив Первую мировую войну за прибыли капитала, Ленин снова предложил своим сторонникам взять название «коммунисты». Термины «большевизм» и «меньшевизм» вообще происходят от расклада голосов на одном из съездов российских марксистов того времени.

И вряд ли в этих названиях было что-то принципиальное. Они принимались, выдумывались для того, чтобы отличить одно вполне материальное, реальное движение от другого, а вовсе не для того, чтобы выстроить дискурс, создать симулякр или продуцировать миф. Постмодернисты же переворачивают всё с ног на голову.

В гносеологическом плане постмодернизм и представляет собой как раз тот самый «симулякр». Познавательная деятельность буржуазии в области философии нашла пределы своих возможностей. С тех пор как это произошло, буржуазная философия откидывает один за другим философские вопросы. В постмодернизме этот процесс лишь находит своё завершение. Теперь уже вовсе ни на один вопрос философии нельзя ответить. Более того, любой такой ответ будет отнесён к «тотализирующим дискурсам», которые прокляты во веки веков. Интеллектуальная философская деятельность теперь работает вхолостую. Ведь ни один серьёзный вопрос нельзя действительно решить, чтобы не задеть интересы правящего класса. Поэтому теперь философия не решает вопросы, а просто разглагольствует о том о сём, попутно запутывая те вопросы, которые были решены в рамках классической философской традиции, в особенности марксизмом. Например, полюбившийся Ильченко Бодрийяр осуществляет подмену Марксовой теории товарного фетишизма, основанной на центральной для марксизма концепции отчуждения, своей теорией «символического обмена». Выше мы уже цитировали, к каким выводам Ильченко приходит на этом пути. В общем, происходит то, что Дьёрдь Лукач назвал «разрушением разума», — сознательная и целенаправленная деструкция реальных достижений общественной мысли человечества, прежде всего диалектики и материализма.

К чему на практике приводит следование постмодернистской идеологеме? К отказу от вмешательства в реальную жизнь, от изменения общественных отношений, от революции. Если мир вокруг нас — это не материя, которая находится в движении, а текст, символ, знак, симулякр и т. д., то и задача левых не в практической революционной деятельности, а в бесконечном продуцировании мифов, дискурсов, конструктов и т. п., чем и занимается наиболее отсталая часть интеллектуальной левой, удовлетворённая своим существованием в академическом гетто на содержании у буржуазного государства. Задача не изменить мир, а объяснять его. Вернее, даже не объяснять, а интерпретировать…

Ильченко, к своей чести, понимает эту подмену. Но откинув вытекающий из постмодернистской логики вывод, он отказывается в методологической пустоте, а потому даёт рецепт на уровне «здравого рассудка», а не научной теории. Вывод, который может сделать совсем «зелёный» комсомолец, только что пришедший в движение и прочитавший в лучшем случае пару левацких газет.

Ильченко предлагает прибегнуть к «хорошо проверенному и, пожалуй, единственно эффективному сегодня средству — призыву к действию. И здесь важно не действие как программа-минимум или программа-максимум, не комплекс мер по борьбе с существующим режимом. Здесь важно действие как таковое».

«Что тут думать? Прыгать надо!» — рассуждал в известном анекдоте милиционер, оказавшийся ниже по своим умственным способностям, чем обезьяна.

Действие без программы, идеологии, тактики и стратегии — вот что может предложить нам мышление, воспитанное Бартом, Бодрийяром и Делёзом. Любая теория погружает нас в пространство переплетающихся дискурсов, где левый «миф» неизбежно проигрывает буржуазному. А потому — долой теорию!

Кому выгодна эта старая анархистская идея, пересказанная птичьим языком философии постмодерна? Боюсь показаться невежливым, но должен сказать, что точно не пролетариату и угнетённым, которые, по мнению Ильченко, превратились в «молчаливое большинство» и «массу трудящихся».

Так что, товарищи и господа, давайте определяться. Или вы марксисты или постмодернисты, постпозитивисты, экзистенциалисты, герменевтики и т. д. И этот выбор будет не просто делом вкуса или выбором дискурса — это классовый выбор, выбор стороны баррикад в идеологической форме классовой борьбы.

ЗА ГРАНИЦЕЙ

Франция: от выборов к забастовкам

Олеся Кирчик

Прошлой осенью Францию охватило очередное протестное движение, в котором приняли участие работники общественного транспорта и железной дороги, учителя, студенты, а также различные категории госслужащих. Его ощутимыми последствиями стали парализованная транпортная сеть, многокилометровые пробки, осаждённые здания университетов, уличные манифестации во всех крупных городах. Как и в предыдущие годы, катализатором забастовок стали противоречия между реформаторскими амбициями правительства и интересами крупных профсоюзов. С точки зрения либералов, блокирование инициатив власти обрекает Францию, «нереформируемую страну», на иммобилизм, застой и грозит ещё большими проблемами в будущем. Их оппоненты, напротив, видят в поползновениях правительства опасный симптом социального регресса, отката на десятилетия назад, «поправения Франции».

«Новый общественный договор» Саркози

5 мая 2007 года 53 % избирателей отдали свои голоса во втором туре президентских выборов Николя Саркози. На июньских выборах правые также одержали убедительную победу, обеспечив пропрезидентское большинство в парламенте. Означает ли это, что страна, где после мая 1968 года левые настроения доминировали, радикально поправела? Кандидаты от правых в Елисейском дворце для Франции не новость: достаточно упомянуть два срока правления Жака Ширака (с 1995 по 2007 год). Однако для многих журналистов, интеллектуалов, международных наблюдателей избрание Николя Саркози символизирует настоящий разрыв с предыдущей эпохой. Он первый, кто настолько открыто, в агрессивной манере, заявляет о своих либеральных взглядах и атлантистских симпатиях. Суть его проекта сконденсирована в ёмкой фразе, произнесённой накануне выборов: «Я хочу раз и навсегда перевернуть страницу истории, открытую в мае 1968 года».

Предвыборная программа Саркози, прошедшая под лозунгом «Работать больше, чтобы зарабатывать больше», демонстративно либеральна. Амбициозный проект «модернизации Франции», накопившей за последние десятилетия букет экономических и социальных проблем, предусматривает реформу пенсионной системы, системы медицинского страхования, либерализацию трудового, налогового законодательства и других сфер. Другим важным слагаемым программы Саркози является жёсткая риторика порядка, подразумевающая усиление борьбы с нелегалами и радикальный пересмотр миграционной политики в пользу концепции «выборочной иммиграции», а также ужесточение уголовного законодательства. Но если практически все во Франции согласны с необходимостью перемен, далеко не все убеждены, что новый президент готовит изменения в правильном направлении, и далеко не все разделяют его методы. По сути, пакет мер, предложенный Саркози, означает радикальный пересмотр общественного договора и ставит под вопрос существование во Франции социального государства как такового.

На встрече с журналистами в Сенате 18 сентября Николя Саркози заявил о необходимости нового общественного договора, поскольку существующая социальная система, по его убеждению, чрезмерным бременем ложится на бюджет, но также ослабляет мотивацию к труду и порождает неравенство шансов. Президент объявил о подготовке пакета социальных реформ, которые заложат фундамент новой, более «справедливой» организации. Главным принципом новой социальной политики должно стать поощрение труда и занятости, что на деле означает отказ от принципа равного доступа к социальной системе («каждый имеет право на удовлетворение своих нужд») в пользу меритократического принципа («чтобы иметь доступ к социальным благам, нужно работать, давать что-то взамен»).

В первую очередь, план Саркози включает в себя намерение сделать более гибким рабочий график, на сегодняшний день ограниченный жёсткими рамками 35-часовой недели[11]. Эта мера является ключевой в борьбе за повышение покупательной способности работающих французов, выдвинутой в качестве основной задачи, стоящей перед властью, ещё в ходе предвыборной кампании. Однако предложение поощрять работодателей и наёмных работников более активно использовать дополнительные рабочие часы подверглось жёсткой критике социалистов, выступающих против пересмотра 35-часовой рабочей недели. Если программу Саркози можно резюмировать лозунгом «Работать больше, чтобы зарабатывать больше», то рецепт Сеголен Руаяль состоял в увеличении уровня минимальной оплаты труда (SMIC). Поворотом на 180 градусов по отношению к линии правительства социалистов является также заявление Саркози о необходимости стимулировать занятость работников 50–55 лет, уровень которой во Франции ниже среднеевропейского. Наконец, в логику лозунга Саркози вписывается намерение президента ввести более «жёсткие и справедливые» санкции против безработных, отказывающихся два раза подряд от предложений работы или переподготовки.

На следующий день, 19 сентября, в Нанте Николя Саркози произносит речь о перспективах сектора социальных услуг. В целях снижения государственных расходов бюджет 2008 года предусматривает сокращение 22900 бюджетных ставок, а также не-возобновление каждой второй ставки после выхода служащих на пенсию в госсекторе после 2009 года. Помимо этого, проект реформы предполагает индивидуализацию карьер и зарплат госслужащих, чей труд оплачивается сегодня по единой тарифной сетке. Новым служащим будет предлагаться выбор между защищённым статусом «госслужащего» и контрактом частного права. Реакция крупных профсоюзов, увидевших в плане правительства угрозу «полного разрушения сферы социальных услуг», была незамедлительной. В заявлении Всеобщей конфедерации труда (ВКТ, CGT), опубликованном в тот же день, с негодованием отмечается, что расшатывание статуса ставит под удар коллективные гарантии госслужащих, иначе говоря, их независимость. Новая концепция государственной службы, продвигаемая президентом, может привести к «историческому разрыву с принципом солидарности и равенства доступа к социальным услугам, а значит — к ухудшению качества услуг населению. Под прикрытием модернизации… Николя Саркози в действительности выступает сегодня за откат госсектора на десятилетия назад»[12].

Заявления Саркози от 18 и 19 сентября вызвали волну негодования профсоюзов и левонастроенной части населения. Профсоюзные сайты, форумы крупных газет и блоги пестрили возмущёнными комментариями, в которых преобладали тезисы о разрушении французской социальной модели и о необходимости коллективной мобилизации. Констатировалось наступление на социальные права граждан по многочисленным фронтам: об обязательном минимальном обеспечении сервиса при забастовке, об усилении наказания преступников-рецидивистов, речь шла об арестах и высылке нелегалов, о новом «гнусном» законе, предписывающем ввести тесты ДНК для иммигрантов, и о других мерах правительства. Вскоре по стране прокатится волна социального протеста, связанного с тремя основными реформами, связанных с отменой «специальных пенсионных режимов», сокращением финансирования бюджетного сектора и автономией университетов.

Борьба госслужащих: «чёрный ноябрь»

18 октября, ровно через месяц после речи президента о социальной реформе, состоялась первая национальная межпрофессиональная забастовка против отмены так называемых «специальных пенсионных режимов», которыми пользуются работники таких крупных государственных компаний, как SNCF (железнодорожный транспорт) и RATP (парижский городской транспорт), госмонополий — электроэнергетической EDF и газовой GDF, военные, полицейские и другие категории госслужащих, а также моряки, работники «Опера де Пари», «Комеди Франсез» и др. Существующие льготы позволяют работникам указанных компаний и профессий выходить на пенсию до 60 лет и выплачивать пенсионные отчисления, которые меньше, нежели у остальных граждан. Эти «специальные режимы» пенсионного обеспечения должны быть реформированы. Иными словами, приближены к общим условиям, а все преимущества отменены. Эти преобразования, с точки зрения властей вызваны в связи с демографическим упадком страны. Нация стареет: сегодня во Франции на 500 тысяч работников, пользующихся специальными режимами, приходится 1,1 млн «специальных» пенсионеров. В таких условиях долги пенсионных касс госкомпаний достигли астрономических размеров: более 20 млрд евро у RATP, более 50 млрд евро у EDF и GDF и более 100 млрд евро у SNCF. Привилегии, завоёванные профсоюзами ещё перед Второй или даже перед Первой мировой войной, когда средняя продолжительность жизни была короче, а условия труда объективно тяжелее, сегодня обходятся казне слишком дорого и, по мнению нынешней власти, ничем не оправданы. Однако с точки зрения бастующих, реформа специальных режимов не восстанавливает социальную справедливость, но ведёт к всеобщему ухудшению условий выхода на пенсию.

В первую очередь, коллективная мобилизация затронула работников SNCF, представленной её восемью профсоюзными организациями. К борьбе железнодорожников присоединилось большинство служащих RATP. Как и обещали профсоюзы, в «чёрный четверг» 18 октября было «серьёзно нарушено» движение поездов дальнего следования, метро, электричек и наземного транспорта. Общенациональную забастовку поддержали работники почты, France Telecom, EDF. К ним присоединились профсоюзы транспорта, налоговой и таможенной служб, метеослужбы, здравоохранения и др. Протест против отмены «специальных пенсионных режимов» не оставил в стороне также сферу культуры: в результате забастовки технического персонала «Опера де Пари», «Опера Бастий» и «Комеди Франсез», продлившейся до конца октября, было отменено множество спектаклей и гастролей.

Немедленным итогом общенациональной забастовки стали переговоры транспортников с министром труда и социальных отношений Ксавье Бертраном, которые, однако, ни к чему не привели. Министр объявил, что не может идти и речи об отмене решения удлинить срок выплаты пенсионных взносов до 40 лет, которое нанесёт серьёзный удар по специальным режимам. Со своей стороны, профсоюзы железнодорожников призвали к новой общенациональной мобилизации против планов правительства в случае, если реформа специальных режимов «не будет пересмотрена». Поскольку ни одна из сторон не пошла на уступки, 13 ноября началась новая, на этот раз бессрочная, забастовка машинистов, контролёров и других служащих SNCF, которая продлится до тех пор, пока правительство не согласится с основными требованиями бастующих. На следующий день к железнодорожникам, по традиции, примкнули водители автобусов и машинисты поездов метро (RATP), а также энергетики (EDF и GDF), выдвинувшие правительству ультиматум пересмотреть план пенсионной реформы.

20 ноября, через неделю после начала бессрочной забастовки транспортников, протестное движение во Франции достигло своего апогея: не вышел на работу каждый третий работник государственного сектора. Учителя, воспитатели дошкольных учреждений, работники больниц, почты, банков, аэропортов и метеорологических станций, СМИ и издательств бастовали против уменьшения финансирования госсектора и решения не замещать половину ставок, освобождающихся после ухода людей на пенсию. По данным организаторов манифестаций, на улицу в крупных городах Франции в этот день вышли около 700 тысяч госслужащих, к чьим требованиям увеличения числа рабочих мест и роста зарплат в госсекторе присоединялся протест против всего пакета мер, предусмотренных правительством: «Нет введению медицинской франшизы!», «Нет повышению НДС!», «Нет уменьшению налогов для богатых!».

В наибольшей степени мобилизация коснулась работников образования (более 50 % бастующих), возмущённых предусмотренным в 2008 году сокращением 11200 ставок учителей и административного персонала, которое грозит привести к дальнейшему ухудшению условий труда, и так далеко не идеальных. При этом увеличение нагрузки на учителей и преподавателей вузов не будет компенсировано ростом заработной платы. «Работать больше, чтобы зарабатывать меньше, и меньше рабочих мест для всех», — с горькой иронией переиначивают президентский лозунг учителя. Помимо этого, конфедерация профсоюзов работников образования выступила с требованием компенсировать снижение покупательной способности учителей, упавшей за последние 15 лет на 20 %.

Жёсткое противостояние профсоюзов транспортников и правительства, самое мощное после 1995 года, когда правительством Алана Жюппе была предпринята предыдущая попытка отмены специальных режимов, пресса не замедлила окрестить «чёрным ноябрём». Если в 1995 году после того, как в течение месяца было полностью блокировано движение поездов и общественного транспорта, правительству пришлось отступить, то на этот раз власти намерены стоять до конца. Две недели, пока длилась бессрочная забастовка транспортников, страна оказалась практически парализована. Потери только от дезорганизации грузовых перевозок превысили 100 млн евро. Наконец, 20 ноября прошли новые консультации с правительством. Ключом к выходу из социального кризиса стала идея отдельных переговоров по каждой компании и отрасли, которые должна затронуть реформа «специальных пенсионных режимов». Однако многие проблемы, касающиеся индексации пенсий и т. д., остались не разрешёнными. И хотя конфликт вышел из острой фазы, профсоюзы ещё далеки от того, чтобы сложить оружие…

Автономия университетов: за и против

«Чёрный ноябрь» ознаменовался также мощным студенческим движением, направленным против реформы университетов. Реформа эта была провозглашена правительством как один из приоритетов. Чем обосновывается её необходимость? Уже давно общим местом стали жалобы на высокий процент неуспевающих (50 % отсева после первого года обучения), недостатки профессиональной ориентации, тяжёлые условия жизни многих студентов, неудовлетворительное состояние большинства зданий университетов и аудиторий, плохое оснащение лабораторий и т. д. Не последнюю роль, по мнению правительства, играет то, что французские университеты слабо представлены в международных рейтингах вузов. Французские университеты становятся неконкурентоспособными: так, лишь три из них фигурируют в первых пятидесяти строчках «шанхайского списка» (в нём лидируют американские и британские вузы). Универсальным решением, предложенным правительством, стало расширение автономии университетов. Что в действительности скрывается за понятием «автономии» и почему лето и осень прошли под знаком борьбы студенческих профсоюзов против этой реформы?

Проект закона об автономии университетов, обнародованный правительством 19 июня, должен был позволить французским вузам контролировать стратегию своего развития по образцу американских университетов и ввести в сферу высшего образования принцип конкуренции. Исторически сложилось так, что французские университеты практически полностью зависят от государства в том, что касается финансирования, управления имуществом, найма преподавательских кадров и административного персонала. Сегодня университет не может вводить или упразднять ставки, и даже для их перераспределения между факультетами требуется предварительное согласие министерства. Он также не имеет права по своему усмотрению изменять размер зарплаты своего персонала. Наконец, он не может ни отбирать, ни свободно назначать плату за обучение. По мнению правительства, система образования стала бы более эффективной, если бы государство предоставило университетам больше полномочий и позволило им стать собственниками их имущества.

Идея «модернизации» системы высшего образования возникла ещё несколько лет назад, но неизменно встречала сопротивление, исходящее изнутри университета. Автономия означает возрождение принципа конкуренции и при этом предполагает селективность, рост платы за обучение, неравенство между столичными и региональными вузами и т. д. Ведь если позволить университетам самим определять политику набора и привлекать более «дорогих» профессоров, то это отразится на доступности обучения в некоторых вузах. Кроме того, в этом случае увеличится разрыв между наиболее успешными университетами, которые постараются выйти на международную сцену и тем самым поднять престиж своих дипломов на рынке труда, и провинциальными вузами. Другим последствием реформы может стать более широкое распространение краткосрочных контрактов, а значит, более шаткое положение университетских преподавателей, до сих пор имеющих пожизненный статус госслужащего.

Стремясь успокоить недовольных, власть привлекла к консультациям по закону об автономии представителей университетского сообщества и студенческого профсоюза UNEF. В результате в первоначальный текст были внесены изменения (расширение Совета администрации с 20 до 30 человек с включением в него 3–5 представителей студентов, предоставление университетам пятилетней отсрочки перехода к новому статусу, исключение положения о возможной селекции при поступлении в университет или об ограничении доступа к магистерскому циклу обучения). Однако 11 августа, после публикации принятого на внеочередной парламентской сессии Закона о свободах и обязанностях университетов (закон Пекресс, по имени нынешнего министра образования и науки, или закон LRU), студенческие профсоюзы вновь заявили о своём несогласии с опасной и неадекватной, с их точки зрения, реформой высшего образования. Для более существенной студенческой мобилизации потребовалось дождаться начала учебного года.

В октябре-ноябре к забастовкам госслужащих и железнодорожников добавилось бурление внутри университетов: собрания генеральных ассамблей, написание петиций, локальные забастовки персонала… Нередко протест принимал такие радикальные формы, как блокирование доступа студентов и преподавателей в здания университетов. Примеру отделения Толбьяк Сорбонны в Париже, которое с 30 октября удерживали активисты левых и ультралевых студенческих групп, последовал 21 университет по всей Франции (по состоянию на 14 ноября). Как правило, их итогом становились столкновения с силами полиции при освобождении захваченных помещений, а порой — столкновений с противниками «революционного» метода борьбы из числа самих студентов. Справедливости ради необходимо отметить, что захват зданий приветствовался далеко не всеми студентами и преподавателями и иногда осуществлялся вопреки воле большинства, выраженной путём голосования на генеральных ассамблеях университетов. Так, в блокировании Натского университета принимало участие 100 студентов из 31 тысячи, Ренна-2 — 500 из 21 тысячи, Сорбонны Париж-1 — 70 из 39 тысяч и т. д.

Пиком студенческого движения, к которому присоединились лицеисты, исследователи, преподаватели и персонал вузов, стали многотысячные манифестации в Париже и других крупных городах 4 и 6 декабря. Главное требование манифестантов — отмена закона LRU и начало консультаций по реформе вузовского образования, построенной на иных принципах. Новая волна протеста ожидается после окончания периода зимних праздников и экзаменационной сессии.

Вместо заключения: кризис левой идеи во Франции?

Если попытаться подвести итог осенних забастовок во Франции, то складывается двойственное впечатление. С одной стороны, французы в очередной раз наглядно продемонстрировали свою способность к мобилизации и к коллективному действию. Принципы равенства шансов, солидарности, социальной справедливости всё ещё не безразличны большой части населения. Результатом протестного движения стали и реальные подвижки: правительство было вынуждено пойти на копромисс и начать общественные консультации. Так, большим успехом профсоюзов транспортников стало согласие правительства и Министерства труда перевести пенсионную реформу в режим отдельных переговоров по каждому предприятию. Студенческие профсоюзы, в свою очередь, добились того, что из проекта закона исчезли упоминания о селекции при записи в университет и о произвольном назначении платы за обучение, вызывавшие наибольшее неприятие студентов.

Однако, пойдя на некоторые уступки, правительство не отказывается от стратегической линии заявленных реформ. Главной же неудачей забастовок можно считать проигрыш медийной войны и потерю легитимности движения в глазах большинства французов. Если общенациональную забастовку 18 октября в защиту специальных пенсионных режимов поддержали 54 % граждан[13], то к концу ноября, после девяти дней бессрочной забастовки машинистов поездов и водителей общественного транспорта, которая превратила ежедневные передвижения большинства французов в кошмар, требования бастующих были готовы поддержать уже только 30 %[14]. Согласно опросам общественного мнения, большинство французов полагает, что эти требования не имеют под собой оснований. Иными словами, железнодорожники борются за свои корпоративные привилегии, нарушая принцип солидарности и беря в заложники остальное население. Эти цифры свидетельствуют о значимой эволюции общественного сознания со времени последнего крупного противостояния правительства и железнодорожников в 1995 году, когда большинство французов было на стороне забастовщиков.

Антизабастовочное движение, возникшее осенью параллельно протестному, коснулось также части студентов, выступающих за реформу университетов и против радикальных методов ультралевых организаций, таких как захват зданий факультетов, порча имущества и т. д. Вместе с тем всё более суровой критике подвергаются не только профсоюзы и крайне-левые, но и деятельность властей. Так, всю осень рейтинг президента Саркози стремительно снижался и на начало февраля этого года составил 41 %, упав с июля на 26 пунктов[15]. Подобный обвал популярности президента ставит под вопрос реальность реализации глобального проекта «модернизации» Франции и делает как никогда актуальными дебаты о наследии Мая 1968-го накануне сорокалетнего юбилея «студенческой революции».

Классовая борьба в Румынии

Марк Васильев

Румыния считается не просто одной из наиболее бедных стран-новичков, присоединившихся к Европейскому Союзу, но и одной из самых безнадёжных. Олигархический капитализм и политическая коррупция румынского образца во многом напоминают то, с чем привык сталкиваться российский читатель в собственной стране, а порой и превосходят это. Треть населения Румынии, по данным международных организаций, живёт за чертой бедности, при этом в бедственном положении находятся дети и пожилые люди. Согласно результатам официального исследования, опубликованного в июле, 66 тыс. детей работали в тяжёлых условиях. Некоторых детей продавали в рабство, где им приходилось заниматься принудительным трудом, а других нелегально вывозили за границу, подвергая сексуальной и другим видам эксплуатации[16]. Однако именно в Румынии в конце 1990-х годов произошли классовые столкновения, которые можно отнести к числу наиболее ярких и масштабных примеров сопротивления масс неолиберальным реформам.

Уголь

Классовые баталии с участием шахтёров и других рабочих угледобывающей отрасли стали реальностью практически синхронно с выходом на повестку дня «неолиберальной экономики». Подземная добыча угля, с точки зрения «свободного рынка», нерентабельна практически во всех странах. Самый дешёвый уголь добывается открытым способом, как это делается, например в Австралии, но это всё же исключение из правил. Подземная добыча угля всегда требует огромных дотаций из государственного бюджета, идущих как на содержание самой отрасли, так и на высокозатратные социальные программы. В 80-е годы прошлого века, когда «рейганомика» и «тэтчеризм» стали долговременной стратегией империалистических держав, реструктуризация угольной промышленности в сторону сокращения «нерентабельных» отраслей сразу стала на повестку дня. В частности, в Великобритании правительство М. Тэтчер резко сократило количество действующих шахт. Ответом стала крупнейшая стачка английских шахтёров в 1984–1985 годах. Коллапс СССР и изменение форм собственности в бывших странах СЭВ были по сути дела началом глобализации «рейганомики». Почти все «постсоциалистические» страны, вынужденные пойти на снижение госдотаций в экономику и социальную сферу, встали перед проблемой резкого сокращения рабочих мест в угледобывающей промышленности и закрытия многих шахт. Ответом стали многочисленные протесты в Германии, Польше, «рельсовая война» в угледобывающих бассейнах российской Сибири.

Ситуация, сложившаяся на шахтах Румынии, оказалась катастрофической даже на фоне аналогичных процессов, происходивших у её бывших партнёров по СЭВ. Дело в том, что на румынских шахтах добывают бурый уголь, который неконкурентоспособен даже в самой Румынии. Себестоимость добычи в несколько раз превышает его рыночную цену, так что правительству приходилось всегда дотировать угледобычу в гораздо большей степени, чем например, в Польше, на шахтах которой добывается высококачественный антрацит. При этом численность шахтёров в горнодобывающих районах Румынии, по самым разным подсчётам, в 90-е годы достигала 300 тысяч человек, а если принять во внимание членов семей, то счёт поднимется выше миллиона при общей численности работающего населения Румынии приблизительно 11 млн человек.

Резкое сокращение дефицита бюджета и, как следствие, реструктуризация угледобывающей отрасли стали, по сути, императивным условием вступления Румынии в Европейский Союз, перспективы которого наметились в середине 90-х. Но переговоры правительственных чиновников с шахтёрами неизменно заходили в тупик — главным образом из-за споров о размере компенсации потерявшим работу шахтёрам. Если работающие шахтёры требуют повышения зарплаты в связи с инфляцией, то шахтёры, потерявшие работу, требуют ещё и обещанного им трудоустройства в других отраслях промышленности. Однако правительство не в состоянии выполнять своих обещаний. Соглашение с шахтёрами на этот счёт, заключённое летом 1997 года, также было фактически нарушено из-за инфляции, которая резко снизила покупательную способность выплачиваемых шахтёрам денег.

Воинственность и неуступчивость румынских шахтёров понятна: безработица в угледобывающих регионах достигает 90 % трудоспособного населения. В то же время в памяти населения главного шахтёрского региона Румынии — долины Жиу — свежи воспоминания о так называемых минериадах, шахтёрских маршах на Бухарест в 1990–1991 годах, в результате которых произошло падение первого посткоммунистического правительства Румынии, возглавляемого Петре Романом. Сейчас много говорят о том, что «минериады» начала 90-х годов были в значительной степени средством борьбы между политическими группировками «либералов» и «неокоммунистов» во главе с Ионом Илиеску, который использовал шахтёров как полицейскую силу для разгона антиправительственных демонстраций либерально настроенной интеллигенции и студенческой молодёжи. В ходе «минериад» 1990–1991 года имелись человеческие жертвы. Конечно, нельзя сбрасывать со счёта манипуляции тех или иных властных группировок, которые могли использовать шахтёров в своих интересах. Но не следует забывать и объективные причины: шахтёры в те годы были недовольны либерализацией цен, снижением зарплаты и прочими прелестями румынской «гайдарономики». Как оказалось, экс-коммунист Илиеску оказался не хуже и не лучше своих либеральных «оппонентов». «Рыночные реформы» в Румынии строились в соответствии с рекомендациями МВФ, Всемирного банка и Европейского Союза.

Противостояние

Январь-февраль 1999 года оказался для Румынии поистине «временем Ч». Сейчас, по прошествии почти десятилетия можно только удивляться — все известные по работам классиков признаки революционной ситуации были более чем налицо. «Верхи» не могли, «низы» не хотели. 7 января правительство Румынии объявило о планах закрытия ещё 37 шахт в бассейне Жиу. Начиная забастовку, шахтёры требовали аннулировать правительственную программу закрытия шахт и повышения заработной платы на 35 %. После отказа правительства горняки отправились маршем на столицу. Вёл шахтёров Мирон Козма — лидер профсоюза шахтёров и член Генеральной конфедерации профсоюзов Румынии. По сути дела, в долине Жиу развернулись настоящие сражения между подразделениями полиции и шахтёрами. В ответ на слезоточивый газ и водомёты шахтёры пустили в ход камни, цепи и железные прутья. Несколько десятков полицейских попали в плен. Прорвав с боем полицейские кордоны, 15 тыс. горняков заняли административный центр провинции город Тыргу Жиу, где жители приветствовали шахтёров на многотысячном митинге. В заложниках у шахтёров оказался префект одного из округов, заявлявший о готовности прекратить беспорядки. Но власти, осознавшие ситуацию, также серьёзно готовились к ответным мерам. 19 января 1999 года тогдашний президент Румынии Э. Константинеску созвал чрезвычайное совещание с участием премьер-министра и силовиков. Констатировав, что полиция и спецназ не смогли остановить шахтёров, которые в состоянии эйфории движутся к столице, министр обороны заявил, что в дело может вмешаться армия. 21 января 1999 года подал в отставку министр внутренних дел Румынии Г. Дежеу. В ночь с 21 на 22 января 1999 года прошло заседание Высшего совета обороны Румынии. 22 января 1999 года шахтёры получили ультиматум от правительства: в стране будет введено чрезвычайное положение, если они не повёрнут назад. Армия была приведена в полную боевую готовность. В 54 км от столицы на шоссе были возведены бетонные заграждения, выставлены танки и бронетехника. В ходе новых столкновений демонстрантов с полицией были ранены около 140 человек, главным образом полицейские.

22 января 1999 года прошло экстренное заседание парламента. Премьер Р. Василе лично выехал на переговоры с шахтёрами, которые состоялись в одном из монастырей на полпути к столице. Румынская православная церковь с готовностью выступила посредником. 23 января правительство полностью капитулировало и обещало выполнить все требования горняков — не закрывать шахты, поднять зарплату на 30 %. 24 января 1999 года СМИ сообщили, что профсоюзный лидер Мирон Козма добился выделения шахтёрам 200 тыс. долларов из кредита Евросоюза. Таким образом, ситуацию удалось «развернуть» на самом пике обострения «Шахтёрский бунт» в Румынии, казалось, закончился победой.

Буржуазные аналитики по горячим следам румынских событий 1999 года констатировали: «Недавние шахтёрские волнения в Румынии по своему накалу напомнили самую крупную забастовку в угольной промышленности стран Европы в Великобритании 1984–1985 годов. Впрочем, сходство — лишь в накале страстей, но не в результатах. “Крупнейшая классовая битва XX века”, как называли забастовку в Великобритании, завершилась капитуляцией бастующих и привела к проведённой в сжатые сроки радикальной реформе угольной промышленности Великобритании: в течение нескольких лет число угольных шахт в стране сократилось более чем в 10 раз. В Румынии — в январе 1999 года — наоборот, отступило правительство, вновь отложив на неопределённый срок всё равно неминуемую реформу угольной отрасли»[17]. Но при этом те же аналитики сделали совершенно правильную и прозорливую оговорку: «Однако все соглашения с шахтёрами правительств постсоциалистических стран, в частности, в Румынии или России, упираются в невыполнение обещаний, данных в период острых кризисов. К примеру, в мае 1998 года, когда кузбасские шахтёры заблокировали Транссибирскую железнодорожную магистраль, правительство России немедленно пообещало им выплатить зарплату и решить неотложные проблемы отрасли. Однако и несколько месяцев спустя — ввиду полного отсутствия средств для этого — обещания не были выполнены, и шахтёрам вновь пришлось блокировать железную дорогу»[18]. Было очевидно, что и румынское правительство не будет спешить с выполнением обещанного.

26 января 1999 года МВФ, определяющий направление реформ в Румынии, требует от правительства жёстких мер. В ближайший месяц власти под нажимом МВФ должны закрыть как минимум ещё 30 крупных госпредприятий в химической, текстильной и металлургических отраслях. Учитывая, что волна «бунтарских настроений» поутихла, румынский президент идёт на рискованный шаг, пытаясь обезглавить шахтёрское движение. 14 февраля 1999 года профсоюзный лидер М. Козма приговорён Верховным судом к 18 годам лишения свободы «за подрыв существующего строя», вскоре арестован и помещён в заключение. 16 февраля 1999 года лига шахтёрских профсоюзов «Валя Жиулуй» на ночном заседании решила поддерживать М. Козму «до конца». 17 февраля 1999 года около 4 тыс. шахтёров двинулись в сторону Бухареста, вооружившись камнями и цепями. Вёл горняков другой лидер профсоюза — Ромео Бежа. Шахтёры собирались потребовать от властей в Бухаресте отмены решения Верховного суда. В районе местечка Стонешты силы шахтёров были остановлены элитными подразделениями полицейского спецназа. В ходе жестокого боя с обеих сторон было ранено несколько сот человек, но силы оказались неравны. Шахтёров было уже не 15 и даже не 5 тысяч, а полицейские подразделения пустили в ход бронетехнику. Ромео Бежа и четверо других лидеров профсоюза — Константин Крецан, Дориан Лойш, Ионел Чионту и Василе Лупу — были арестованы и брошены в тюрьмы.

1 марта 1999 года правительство Румынии объявило о повышении цен. МВФ заявил о предоставлении кредита Румынии не раньше середины июня. Отсрочка объяснялась тем, что Бухарест должен «доказать за это время способность продолжать реформы»[19]. Обращаясь к лидерам профсоюзов с призывом о введении полугодового «перемирия», премьер Р. Василе заявил, что без нового соглашения с МВФ стране грозит финансовый коллапс. Радикальная реструктуризация угольной промышленности Румынии привела к тому, что к настоящему времени количество шахтёров сократилось с 300 до 60 тысяч человек.

Солидарность

Уроки шахтёрского восстания в Румынии очевидны и хрестоматийны. Переговоры с капиталистическим правительством, попавшим в положение волка на псарне, возможны только в виде, описанном в басне Ивана Андреевича Крылова. Румынские шахтёры, имевшие в активе очень многое для победы, не имели главного — революционной идеологии. Выхолощенный во всех постсталинских режимах Восточной Европы декларативный марксизм не давал румынскому рабочему никаких ориентиров, а культивируемые во время режима Чаушеску жёсткий национализм и ксенофобия создавали благоприятную почву для патриотических иллюзий. Этим положением своевременно воспользовались и власть, и церковь, призывая не допустить гражданской войны и потрясения основ государства. Кстати, сразу после ареста Козмы печать стала активно тиражировать слухи, что он якобы был членом националистической партии «Великая Румыния», которая под прикрытием шахтёрских восстаний готовила государственный переворот. На поднятой волне суд приговорил Мирона Козму к 15 годам лишения свободы, добавив ещё три года за особую тяжесть совершённых преступлений. Что примечательно: основой обвинения стали отнюдь не события 1999 года, а… «минериады» 1991 года, «подавившие студенческую демократию». А к обвинениям в национализме и фашизме добавились обвинения в коррупции и службе «коммунистическим последышам». По замечанию Ж.-Ж. Мари (интервью с ним см. в приложении. — М.В.), органы Евросоюза, вопреки принципу независимости суда, фактически руководили румынской судебной системой. Европейский гуманизм и демократические ценности не помешали брюссельским чиновникам проявить неожиданную свирепость в ситуации, когда были затронуты материальные интересы и принципы свободного рынка. Парадокс в том, что Козма отсиживал срок по делу, формально вообще не имевшему к Евросоюзу никакого отношения. Ведь его приговорили не за последнюю его «минериаду», спровоцированную политикой Европейского Союза, а за предыдущую. Впрочем, оплошность вскоре была исправлена.

Сразу после шахтёрского восстания в Румынии веб-сайт Революционной рабочей партии напечатал статью «Свободу Мирону Козме!», которая заканчивалась драматическим призывом: «Мы прекрасно понимаем, что наши протесты не освободят рабочих и их вожака из тюремных застенков, тысячи самых замечательных слов мало стоят в момент, когда нужна крепость рабочих рук, но слово — это тоже дело. Не позволим румынскому режиму, который решил превзойти режим Чаушеску в жестокости и подлости своих преступлений, вершить эти преступления в тишине и тайне. Возвысим свой голос на защиту Мирона Козмы и его товарищей, и румынские рабочие услышат наш голос, интернационализм — это совместная борьба рабочих всех стран против буржуев всех стран. «Товарищи в тюрьмах, в застенках холодных, вы с нами, вы с нами, пусть нет нас в колоннах, мы красного фронта отряд боевой и мы не отступим с пути своего»[20].

Слово действительно оказалось делом. В начале декабря 2007 года в результате длившейся несколько лет международной кампании протестов рабочих организаций, в авангарде которой был Международный союз трудящихся и народов[21], Мирон Козма был освобождён из заключения.

Собственно говоря, само начало международных протестов вынудило румынские власти маневрировать. В декабре 2004 года президент Илиеску за несколько дней до окончания своего срока принял решение амнистировать Козму, мотивируя своё решение тем, что «приговор слишком суров, и Козма не единственный, кто должен нести ответственность. Так сложились обстоятельства»[22]. Но не успели высохнуть чернила на президентском указе, как последовал дипломатичный, но жёсткий протест делегации Еврокомиссии в Румынии[23]. После консультации с премьер-министром Илиеску отменил свой указ о помиловании и вскоре ушёл в отставку.

14 июня 2005 года развёрнутая международная кампания поддержки завершилась освобождением шахтёров. Однако 28 сентября 2005 года Козма и пятеро других профсоюзных вожаков — Константин Крецан, Ионел Чионту, Василе Люпу, Дорин Лойш и Ромео Бежа — были вновь осуждены Высшим кассационным судом Румынии уже за протестные акции 1999 года. Козма получил 10 лет заключения, остальные — по 5 лет за «минериаду» января 1999 года, но так как все сроки Козмы были объединены, на июнь 2006 года ему оставалось провести в заключении ещё 13 месяцев. Запрос об условном освобождении был отклонён 2 июня 2006 года. Международная кампания в защиту заключённых шахтёров возобновилась.

Смерть

11 января 2007 года Ионел Чионту, лидер профсоюза на шахте Ливезени в долине Жиу, умер в тюремном госпитале Барсеа Маре в Бухаресте. Ранее ему, как и его коллеге, Константину Крецану, было отказано в освобождении по состоянию здоровья. Семья и друзья Ионела Чионту, который уже 16 месяцев находился в тюрьме, узнали из сообщений прессы о том, что он скончался в тюремной больнице бухарестской тюрьмы Жилава вследствие серьёзного заболевания печени. Ниже мы приводим информацию, предоставленную нам румынскими товарищами:

«Эманоэл Бота, начальник тюрьмы в Барсея-Маре в округе Хунедоара в 400 км к северо-востоку от Бухареста, сообщил в интервью агентству Медиафакс, что Чионту был за некоторое время до смерти доставлен «скорой помощью» в тюремную больницу Жилава. 12 января 2007 года газета «Жиуа» привела цитату из его интервью, где говорилось, что «Ионел Чионту был болен, он впервые был осмотрен врачом, вызванным из больницы соседнего городка, а затем переведён в тюремный госпиталь. До этого он никогда не предъявлял ходатайств об отсрочке наказания, связанных с состоянием его здоровья». Всё вышесказанное — ложь. Родственники брошенных в тюрьму шахтёров могут подтвердить, что Чионту несколько раз подавал такое ходатайство, но ему было отказано так же, как было отказано другому узнику — Константину Крецану. Вдова Чионту сообщила, что ей обещали сообщить результаты вскрытия тела её покойного мужа не ранее чем через 45 дней. Румынские профсоюзные активисты сообщили в своих интервью, что смерть Чионту непосредственно связана с условиями его пребывания в заключении. Они также подчеркнули, что приговор шести профсоюзных лидерам был вынесен только за то, что они выполняли обязанности, предписанные их профсоюзным мандатом.

Можно ли было предотвратить такой печальный поворот событий? Национальная федерация профессиональных союзов Румынии «Меридиан» направила официальную жалобу в Комитет по профсоюзным свободам при Международной организации труда. В этой жалобе в приложениях 3 и 4 изложены факты угрозы здоровью и угрозы жизни заключённых профсоюзных активистов, подтверждённые свидетельствами. Не только Чионту, но и Константину Крецану, который страдает серьёзными заболеваниями сердца, печени и глаз, было отказано в освобождении по состояния здоровья. В июне 2006 года румынские судебные инстанции лишь отложили на два месяца исполнение приговора, после чего Крецан был заключён в тюрьму несмотря на медицинское заключение, свидетельствующего плохом состоянии его здоровья. Что касается угрозы жизни заключённых профсоюзных деятелей, которые содержатся в камере совместно с уголовными преступниками, то в жалобе, поданной в МОТ, были изложены попавшие в СМИ свидетельства бывшего заключённого, которого тюремные власти неоднократно шантажировали, пытаясь с его помощью избавиться от Мирона Козмы.

В интервью январскому выпуску еженедельника «Реплика» (Хунедоара) Чионту дважды (19 и 25 января 2006 года) заявлял о своей невиновности: «Я политический заключённый. Во время расследования прокурор Сасарман предложил мне “на выбор” четыре “благоприятных” исход дела — “уничтожить” Козму, уйти из профсоюза, выйти на пенсию раньше срока или вступить в Демократическую партию Румынии. В моём деле не было фактов против меня, и тем не менее я был осуждён»[24].

За несколько месяцев до вступления Румынии в Европейский Союз эта страна была награждена «сертификатом безупречной службы» в области юриспруденции в соответствии с заключением Еврокомиссии по вопросам права. Как заявила в Бухаресте министр юстиции Румынии Моника Маковей, «независимость судебной системы больше не является проблемой в Румынии» (Би-Би-Си, 19 мая 2006 года). Бухарестские газеты даже назвали Монику Маковей «бойцом переднего края», отстаивающим позиции еврокомиссара по делам юстиции («Котидианул», 23 марта 2006 года)[25]. Это произошло в стране, где в сентябре 2005 года 5 профсоюзных активистов брошены в тюрьму только за то, что они возглавляли протестные манифестации шахтёров против закрытия шахт, увольнений и невыплат зарплаты в 1991 и 1999 годах!

Летом 2007 года Международный союз трудящихся и народов при поддержке профсоюзных и правозащитных организаций европейских стран добился от румынского правительства согласия на освидетельствование заключённых шахтёров независимой медицинской комиссией. Это мероприятие финансировали европейские независимые профсоюзы. Ниже приведены свидетельства медиков:

«Первым пунктом реализации нашей миссии была встреча с женой Константина Крецана, которая сопровождала нас в тюрьму г. Тыргу-Жиу. Ранее, в тюремной больнице, она видела мужа в лучшем состоянии, чем сейчас, в комнате для посещений. Эта полная достоинства, уважаемая членами профсоюза женщина была нашим гидом в течение всех визитов. 7 июля мы посетили другую тюрьму, находящуюся в помещении бывшего нацистского концлагеря, где получили много впечатлений, проходя мимо железных клеток с заключёнными. Всё это напоминало “человеческий зверинец”. Тюремный врач, сопровождавший нас, шептал: “Вам тут нужны психиатры”! А мы думали о двух профсоюзных вожаках, вынужденных спать в числе других 13 заключённых в камере, рассчитанной на четверых, среди опустившихся людей, большинству которых, несомненно, нужна психиатрическая помощь. Мы вернулись с чувством, что привнесли определённую долю душевного комфорта этим людям, а также долю надежды на помощь в скором освобождении.

Полный медицинский отчёт, подготовленный нами по возвращении из Румынии, будет послан Министерству юстиции этой страны и в другие румынские инстанции для поддержки требования немедленного освобождения заключённых шахтёров по состоянию здоровья. Трагедия, подобная смерти И. Чионту 11 января 2007 года, не должна повториться!

Врачи: Жан-Филипп Лапор, Поль Робель, Сириль Вене»[26].

Свидетельствует Д-р Лапор:

«Я не знаю, каким должен быть в идеале XXI век, но наше путешествие в Румынию напомнило мне, что он таким не является. Он ещё не избавился от старой государственной лжи прошлых веков, которая насмехается над правами человека и подавляет массы. Это мы ощутили вокруг себя, оказавшись в Бухаресте[27].

Нашей делегации было поручено освидетельствовать румынских профсоюзных активистов, брошенных в тюрьмы строгого режима. Они содержатся в камерах-клетках вместе с уголовниками, хотя их единственным “преступлением” было выполнение их профсоюзной обязанностей. В связи со смертью в тюремном госпитале одного из профсоюзных лидеров Министерство юстиции после множества акций, проведённых рабочим и профсоюзным движением многих стран, приняло предложение об освидетельствовании пациентов врачебной комиссией. Во исполнение этого мы оказались перед стальными воротами изолятора строгого режима в г. Тыргу-Жиу.

Константин Крецан был нашим первым пациентом. Мы обследовали его в кабинете директора тюрьмы. Несмотря на его внушительный рост, наше исследование показало, что его жизнь находится в опасности.

Крецану может помочь лечение, которое нельзя провести, если он остаётся за решёткой.

Как любому больному с множественной сопутствующей патологией, Крецану в любой момент угрожает приступ с вероятным смертельным исходом. Больной может поправиться при условии оптимального врачебного контроля за его состоянием не реже, чем раз в три месяца, что невозможно в тюремных условиях. Ему необходимо комплексное сердечно-сосудистое обследование, включающее допплеровское УЗИ сердца, возможно, сцинтиграфию миокарда и коронарографию, эндоскопическое обследование пищеварительного тракта, регулярный, не менее чем раз в полгода, осмотр офтальмолога. Это невозможно в условиях заключения, так как нагрузка тюремного врача — 50-100 консультаций в день. Крецан нуждается в специальной диете и физической реабилитации. Мы отмечаем, что его лечение в тюремных условиях невозможно, и обязаны требовать его освобождения для получения полноценной медицинской помощи.

Визит в тюрьму строгого режима в Барсея-Маре. Изолятор в Барсея-Маре, который мы посетили на следующий день, едва ли производил лучшее впечатление, чем тюрьма в Тыргу-Жиу. Силуэт тюрьмы, виднеющийся в конце сомнительной дороги, явно напоминал бывший нацистский концлагерь, располагавшийся в прошлом в этом месте. Нас приняли начальник тюрьмы и тюремный врач — порядочный человек, перегруженный работой. Нам была предоставлена возможность осмотреть двух заключённых шахтёров — Дориана Лоиша и Василе Лупу — без свидетелей. Эта конфиденциальность была необходима, так как мы смогли удостовериться, что их состояние внушает опасение.

Мы были потрясены увиденной несправедливостью. Наш последний визит был в тюрьму строгого режима в Радове (Бухарест), где отбывает срок заключения Мирон Козма. Она напомнила нам всё ранее увиденное, правда, имела комнату свиданий, заполненную женщинами и детьми, записывающимися в очередь на посещения. Это было воскресенье, и гуманность соприкасалась с жестокостью вынужденной разлуки. Мы обследовали Козму в тюремной амбулатории, и наша встреча с ним неожиданно оказалась весьма продолжительной, так как куда-то затерялся ключ.

Козма находился в достаточно удовлетворительном состоянии, несмотря на психологическую подавленность после пережитого покушения. Его болезни связаны с перенесёнными авариями на шахтах, следствием которых являются приступы головокружения и снижение слуха на левое ухо. По этому поводу он никогда не обследовался. Для точного установления диагноза Козме необходимо проведение исследования вестибулярного аппарата и внутреннего уха, а затем назначение правильной терапии. Здоровье 49-летнего человека может быть легко выведено из состояния равновесия. Исходя из этого, мы требуем освобождения Козмы, так как в условиях заключения он не может получать необходимую медицинскую помощь. На обратном пути, по дороге в аэропорт, мы бросили последний взгляд на Румынию, великолепную и странную, где люди сидят в клетках, а стаи собак заполняют улицы. По итогам визита мы пришли к единому мнению: профсоюзные активисты, чьи жизнь и здоровье находятся под угрозой из-за невозможности адекватной медицинской помощи, должны быть освобождены по состоянию здоровья.

Д-р Жан-Филипп Лапор»[28].

Эпилог

Как мы уже отмечали выше, 2 декабря 2007 года Мирон Козма был освобождён из заключения. Выходя из тюрьмы, он заявил: «Чувствую себя хорошо. Всё, что меня не убивает, делает меня сильнее. Отсидел 10 лет, поскольку имел смелость задеть политиков-коррупционеров. Они ошибаются, если думают, что победили меня»[29]. 2–3 февраля года Козма выступал на международной конференции рабочих активистов 19 европейских стран, организованной в Париже Международным союзом трудящихся и народов. В перерыве нам удалось взять короткое интервью у него и у Жана-Жака Мари, секретаря Международного комитета против репрессий, в защиту профсоюзных и политических прав.

Итак, слово Мирону Козме: «Всю свою жизнь я работал за зарплату. С 1970 года в шахтах. В 16–18 лет — на земле, с 18 лет — под землёй. В начале 90-х стал лидером первого демократического профсоюза в Румынии. Если я тогда действовал в интересах властей, как было, между прочим, сказано в обвинении, то почему я отсидел 10 лет в тюрьме, тогда как другие, кто действительно действовал в интересах властей, сейчас сами при власти и при деньгах? У меня нет даже жилья, живу я у друга. В 90-е годы в Румынии власть пыталась купить всех профсоюзных вожаков. Виктор Чорба — тоже профсоюзный лидер — получил пост премьер-министра. Мне в 1994–1995 годах предлагали пост министра внутренних дел, но вместо этого я попал в тюрьму, потому что купить меня было нельзя. И надо чётко разделять две вещи, которые были тогда в Румынии. Первое — это «минериады», марши шахтёров на Бухарест, название это выдумали СМИ. Сами шахтёры никогда не соглашались с использованием этого слова. Второе — наши профсоюзные действия, которые привели к созданию Генеральной конфедерации профсоюзов Румынии. Наши действия были профсоюзными, и мы выступали в рамках закона. То, что произошло в 1990 и в 1991 годах, не имело никакого отношения ко мне, к тому движению, которым я руководил. Меня осудили за те манифестации, в которых я не участвовал. Петре Роман, Илиеску и Басеску организовали эти «минериады», чтобы шантажировать друг друга и бороться за власть. Им важно было показать МВФ, что в Румынии есть проблемы, чтобы получить кредиты, которые тут же разворовать. В 1991 году президент Илиеску хотел сместить премьер-министра Петре Романа за заигрывание с либералами. А власти не брезговали и тем, что переодевали войска в одежду шахтёров, которые избивали студентов и преподавателей. Лидер студентов Мариан Мунтяну не стал давать показаний против меня, но это не повлияло на приговор. Я и глава профсоюзов были против политических махинаций в Бухаресте. В 1994 году в нашу Генеральную конфедерацию профсоюзов входили и шахтёры, и транспортники, и служащие метро. Мы были настоящей силой, объединявшей 7 % профсоюзников Румынии. Всё началось через два года после этого, в 96-м, когда Виктор Чорба, избранный на волне протестных акций премьер-министром, заключил меморандум с МВФ о получении 500 миллионов долларов на то, чтобы 1) обеспечить закрытие шахт и увольнение шахтёров и 2) разрушить Генеральную конфедерацию профсоюзов. Мы боролись против закрытия шахт теми способами, которыми считали возможным. В результате я оказался единственным румыном за последние десятилетия, который был осуждён за “подрывную антигосударственную деятельность”.

Крецан, Бежа и другие профсоюзники из Тыргу-Жиу в 1991 году не были в Бухаресте, но они сидят за то, что выступали против закрытия шахт. За то, что мы все поверили обещаниям правительства. Тогда им было важно запугать всех профсоюзных активистов: “Смотрите, Козму посадили, и если вы будете сопротивляться, вас тоже посадят”. В 2004 году Илиеску перед уходом с поста решил помиловать меня, но из-за протеста органов Евросоюза помилование было отменено. Почему — понятно, я для них опасный человек, ведь закрытие шахт происходит и теперь, и при поддержке Евросоюза, в том числе финансовой. Вот здесь фотография моего товарища, Константина Крецана. Сразу после возвращения я буду навещать его в тюрьме. Я прошу и вас, и всех участников конференции поставить на обороте свои подписи. Этому человеку нужна ваша поддержка»[30].

Свидетельствует Жан-Жак Мари, активист Международного союза трудящихся и народов, секретарь Международного комитета против репрессий, в защиту профсоюзных и политических прав: «О Мироне Козме мы узнали ещё 1977 году, когда в Румынии при Чаушеску были забастовки шахтёров в том же самом бассейне Жиу. Организатором их был Василе Параскив, и мы также проводили кампанию помощи шахтёрам и послали человека в Румынию. Я почти на 100 % уверен, что среди бастующих тогда был Мирон Козма. То, что Козма мог находиться с шахтёрами в Бухаресте в 1990–1991 году, не значит, что он был организатором “минериады”. Мы и раньше сталкивались с такими фактами, например в Польше, когда власти переодевали в одежду шахтёров полицейские подразделения для разгона демонстрантов. Румынская сторона ни разу не предоставила никаких доказательств — текста обращения, подписанного Козмой как организатором шествия, фотографий, где бы он был во главе колонны, которая избивает студентов, и т. д. Каждый раз, когда мы приходили в румынское посольство, мы говорили секретарю, что это неправда. Секретарь не мог возразить нам конкретно, он очень эмоционально рассказывал, как было страшно в те времена в Бухаресте, как он даже прятался под кровать, когда шахтёры топали ногами в подъезде его дома. Наверное, его можно понять, но можно понять и манёвры румынского правосудия, которое в 1999 году предъявило Козме обвинения за события восьмилетней давности, а спустя ещё шесть лет вынесли новый приговор за шахтёрский бунт 99-го. Именно этот бунт с самого начала и был поводом для заключения Козмы и его четырёх товарищей. И роль в этом органов Евросоюза, руководящих румынской судебной системой, очевидна. 2 декабря 2007 года Козма был освобождён, но он остаётся поражён в правах, ему запрещено жить в Бухаресте и бассейне Жиу. Конечно, трудно предсказывать его дальнейшую судьбу и идейную эволюцию. Возможно, сейчас, после выхода на свободу, Козма чувствует себя победителем, несколько преувеличивает свою роль, но хорошо уже то, что он намерен всеми силами добиваться освобождения своих товарищей, которые всё ещё находятся в заключении за выполнение обязанностей профсоюзных активистов. Много говорилось о том, что Козма — румынский националист. В любом случае, для нас он прежде всего рабочий лидер, подвергнутый репрессиям за свою профсоюзную деятельность, и мы в наших действиях исходим из этого. Мы знаем, что в его профсоюзе есть не только румыны, но и, например, венгры. Опять-таки, мы не получили от румынских властей никаких доказательств о принадлежности Козмы к партии «Великая Румыния» или о связях с ней. Считаю, что эти сведения намеренно раздувала румынская и европейская печать, чтобы повлиять на приговор суда. В любом случае, мы впервые имеем возможность свободно разговаривать с Козмой. Только что вместе с нами он пел “Интернационал”. Дискуссии на различные темы будут продолжаться. Национальный вопрос в Румынии — один из самых болезненных, и возможно изменить взгляды людей в течение длительного времени»[31].

Мирон Козма вышел на свободу, но мы не должны забывать, что пятеро профсоюзных активистов-шахтёров — сподвижников Козмы до сих пор остаются за решёткой. Международная кампания за их немедленное освобождение продолжается. В рамках этой кампании, а также с тем чтобы покончить с изолированным положением трудящихся в странах Центральной и Восточной Европы, в октябре 2007 года в сербском городе Чачак под эгидой Международного союза трудящихся и народов состоялась конференция активистов из Румынии, Германии, Венгрии, Чехии, Болгарии, Сербии, Молдовы, России и Украины. В ходе этой конференции был создан постоянный комитет по координации действий и обмену информацией между левыми и рабочими активистами. Освобождение Мирона Козмы — это не только событие его личной биографии или запоздалое торжество справедливости. Это знамение нового периода, когда рабочее движение Восточной Европы, потерпевшее многочисленные неудачи на протяжении 1990-х годов, возвращается на политическую сцену, всё более осознавая себя частью мирового классового движения.

Впереди новый подъём антикапиталистических революций

Самир Амин

Осенью 2007 года в Москве побывал известный экономист Самир Амин. На протяжении последних двадцати лет Амин является одним из ведущих представителей марксистской экономической теории. Наряду с Эммануилом Валлерстайном и Андре Гундер Франком он принадлежит к числу основателей «школы миросистемного анализа», которая рассматривает глобальный капитализм как единое целое на всём протяжении его истории.

Будучи египтянином, Амин большую часть жизни вынужден был провести в изгнании — во Франции и в Сенегале. Его работы сыграли важную роль в становлении идеологии Всемирного социального форума, повлияли на политические программы левых в Западной Европе и странах «третьего мира». В отличие от Валлерстайна, труды которого активно переводятся на русский язык, Амин был известен отечественной публике сравнительно мало. Однако ситуация меняется. Поводом для визита Амина в Москву стала публикация его книги «Вирус либерализма», выпущенной издательством «Европа» в 2007 году.

Публикуемая ниже стенограмма была записана во время презентации этой книги 13 октября 2007 года в магазине «Фаланстер». Ведущие — Борис Кагарлицкий и Марк Васильев.

Борис Кагарлицкий: Я хочу сказать несколько слов про автора обсуждаемой книги, про самого Самира Амина. Для тех, кто знаком с современной левой мыслью в Западной Европе на английском и французском языке, имя Самира Амина очень много значит. Самир Амин, вообще-то, египтянин, но, тем не менее, он относится именно к западноевропейской левой мысли, потому что большую часть жизни он прожил в Европе или в Африке, но уже не в Египте, то есть он часть времени работает в Париже, часть времени в Дакаре, где существует форум интеллектуалов «третьего мира» «За Альтернативы».

Самир Амин: И также в Каире.

Борис Кагарлицкий: И в Каире всё-таки тоже теперь. Но из Египта он вынужден был уехать достаточно давно под угрозой политических преследований. Поэтому всё-таки в первую очередь, я думаю, будет правильно представить его не как арабского экономиста, а как западного экономиста.

За долгие годы работы он опубликовал несколько десятков книг, и, в частности, именно Самир Амин является одним из классиков так называемой школы миросистемного анализа — у нас в России школа миросистемного анализа в основном представлена работами Эммануила Валлерстайна. Но Эммануил Валлерстайн представляет, скажем, более умеренную, что ли, более академическую, менее политизированную часть этой школы.

О чём идёт речь в школе миросистемного анализа? Прежде всего, о том, что капитализм представляет собой единое целое и при этом капитализм представляет собой своего рода иерархическую систему. Вот у российских либералов, кстати, как и у либералов в Африке, в Латинской Америке, в Азии, постоянно возникает проблема: они всё время говорят о том, что у нас капитализм «неправильный», вот «правильный» капитализм — он в Западной Европе, и почему-то всегда только в Западной Европе, только в ограниченном количестве стран. А у нас капитализм «неправильный». Значит, мы, наверное, что-то делаем не так. Надо исправиться, надо улучшиться, надо довести дело до конца, надо максимально скопировать западные институты. Потому что эти институты там работают, это наглядный факт, что они работают, значит, соответственно, надо в максимальной степени копировать, воспроизводить, продолжать западные модели, и тогда у нас будет «правильный» капитализм, а если что-то не так, то потому что мы, будучи варварами, дикарями, дураками, всё-таки немножко не так это скопировали, при копировании ошиблись или ещё что-то в этом роде. Или нужно ещё немножко постараться, чуть-чуть поднажать — и всё будет в порядке.

Так вот, школа миросистемного анализа показывает, что ситуация совершенно не такова, что капитализм представляет собой сложную структуру, включающую в себя «центр» и «периферию», что происходит постоянное перераспределение ресурсов от «периферии» к «центру» и что именно это постоянное, через глобальный рыночный механизм, перераспределение ресурсов является той самой «смазкой», тем самым «машинным маслом», которое позволяет механизму капиталистического Запада постоянно, эффективно и вроде бы очень успешно работать. Иными словами, не было бы у нас «неправильного» капитализма, не мог бы на Западе работать «правильный». Если бы вот этого постоянного перетока ресурсов не существовало, то западный капитализм не функционировал бы так, как он функционирует. То есть в нём бы не было, скорее всего, ни социального государства, ни многих других достижений. Но главное — просто логика поведения капитала, не капиталистов именно, а капитала. На поверхности она кажется разной в разных частях мира. Между тем логика накопления и централизации капитала ведёт к тому, что капитал сосредоточивается в странах центра. Поэтому, скажем, возникает известная ситуация, когда страны периферии работают хорошо, вроде бы у них экономика растёт, а при этом капитал всё равно перемещается из этих стран на Запад.

Вот, в двух словах, о чём идёт речь, когда мы говорим о школе миросистемного анализа. Но, ещё раз повторяю, в теориях Валлерстайна речь прежде всего идёт об истории, о длинном периоде формирования мировой капиталистической системы, начиная с XVI века и так далее, а Самир Амин всегда был прежде всего человеком политическим, человеком действия, человеком, связанным с социальными и политическими движениями, поэтому для него принципиальный вопрос — это вопрос о том, как функционирует капитализм сейчас, какие существуют потенциальные возможности для левого движения, для революционных движений, для национально-освободительных движений.

Ну и последнее. Книга, «Вирус либерализма», интересна прежде всего тем, что даёт очень короткое, очень ясное, сжатое, интенсивное изложение основных взглядов, если можно так выразиться, антиглобалистской левой — в том виде, как эти взгляды сложились сейчас, притом на достаточно высоком теоретическом уровне. То есть книга написана очень популярно, очень просто, но она написана человеком, у которого достаточно высоко стоит теоретическая планка, который не разменивается на беллетристику, скажем, и публицистику. Вот, собственно говоря, то, что я хотел сказать, представляя нашего гостя.

Самир Амин: Большое спасибо. Книга, о которой здесь идёт речь, — из серии, состоящей из четырёх-пяти коротких книг, которые были опубликованы или написаны за последние годы для того, чтобы показать разные измерения, разные параметры того кризиса, тех вызовов, которые перед нами открывает глобальный капитализм сейчас. В данной книге речь идёт о том, как одновременно формировались буржуазная и либеральная идеологии и миропонимание, с одной стороны, а с другой стороны, как в противостоянии с ней формировалась левая идеология. Хотя в данном случае речь идёт и об истории, существует ещё вторая книга, где в более подробном изложении говорится про марксизм, про теоретическое значение марксизма. И будет в конце ещё книга, посвящённая международной политике, международным аспектам системы и перспективам создания многополярной системы. Ну и, конечно, будет книга о дискуссиях, дебатах внутри социальных движений, дискуссиях о социализме сегодня. И мой главный тезис в этой книге таков: речь идёт о политической культуре Европы, причём именно политической культуре, а не о культуре вообще, не о религии, не об искусстве.

Эта политическая культура была создана в течение последних трёх столетий на основе контраста между правыми и левыми, причём этот контраст имел социальное значение. Это история, которой принадлежит и Россия. Это Просвещение XVIII века, потом Французская революция, которая была чем-то гораздо большим, чем просто буржуазная революция. Потом возникновение рабочего движения, социализма, марксизма. Потом Парижская Коммуна. Русская революция. И в каждом из этих противостояний было столкновение левых и правых. И в этом смысле формирование либеральной идеологии, которая в конце концов стала идеологией правых, неотделима от формирования левой идеологии и от того развития, которое привело в конце концов к марксизму.

Если мы посмотрим теперь на историю США — там всё совершенно по-другому. Новую Англию, то есть штаты Новой Англии, создали не просвещённые секты, а наоборот, самые антипросветительские, самые дремучие секты. Опять же, Война за независимость — это не война за освобождение в плане социальных преобразований, это, наоборот, война за то, чтобы избежать каких-либо изменений и сохранить именно то общество, которое было создано в процессе колонизации. То есть колониальное общество, которое восстало против метрополии, чтобы остаться колониальным обществом. И одним из важных аспектов американской революции была защита рабства. Точно так же вырос, конечно, рабочий класс, но он не сформировался в политический класс, не обрёл самосознание, потому что каждая новая волна иммиграции размывала сознание рабочих. И вместо политического сознания было псевдоэтническое сознание, у каждой группы иммигрантов своё: своё у ирландцев, своё у поляков, своё у итальянцев и так далее. Поэтому не возникло зрелой, серьёзной политической партии социал-демократического типа или, позднее, коммунистического типа, как в Европе. И отсюда появилось другое понимание либерализма, связанное с другой политической практикой, где есть две партии, которые на самом деле являются одной партией. США — это единственная значимая империалистическая страна, где нет серьёзной левой, способной противопоставить что-то Системе. И теперь под названием либерализма или во имя либерализма именно эта идеология экспортируется по всему миру. И она ассоциируется с пресловутой американизацией мира.

Вот в общих чертах то, что написано в книге. Я добавлю следующее. Как это относится к потребностям современного глобального капитализма сегодня. Моё понимание капитализма состоит в том, что, как было уже сказано, существование центра и периферии — это не случайность и это не результат отсталости отдельных стран. Это продукт нормального функционирования самой системы. Она так и работает. Но сейчас мы можем говорить о своего рода коллективном империализме, объединяющем триаду США — Западная Европа — Япония, что заменило сосуществование разных имперских центров, которые находились в постоянном соперничестве, борьбе и даже войнах между собой. Это не значит, что нет противоречий внутри этой триады, но это значит, что при всех противоречиях у них есть общее понимание того, как управлять глобальной системой.

Вот то, что мы имеем сегодня. И такое положение вещей связано ещё с тем, что первая волна вызова, сопротивления капиталистической системе, которая была связана с революциями, с освободительными движениями начиная с 1917 года и с антиколониальными выступлениями, с Бандунгом[32], себя исчерпала. Она потерпела поражение, и возникло своего рода переходное состояние, потому что вторая волна — волна социализма XXI века ещё не поднялась. Идея о том, что можно вернуть буржуазную систему обратно в XIX век, не имеет абсолютно никакого основания. Но есть иллюзии относительно этого, в том числе и в России, но не только. Эту систему нельзя удержать в равновесном состоянии. Мы находимся, говоря словами Грамши, в период, когда прошлое умерло, а новое ещё не родилось — это тот серый период, когда появляется много «монстров». И задача левых состоит именно в том, чтобы создать новые социальные блоки, которые могут представлять альтернативу и бросить вызов системе.

То, что система неравновесна, не может поддерживаться, доказано тем, что Соединённые Штаты, являющиеся лидером системы, понимают сейчас, что без военного, вооружённого контроля над планетой нельзя удерживать всё это в равновесии. И военное вторжение на Ближнем Востоке надо понимать именно в этом контексте, в этой стратегии. И по этой стратегии получается, что это первый, но отнюдь не последний удар. Финальная цель, конечно, это Китай; Россия, если она выберется из этого туннеля, в котором она находится. Ну, а Иран, Индия — это так, заодно. Беда в том, что данный план не только преступен и безответствен, он ещё и не работает. Этот план, эта стратегия привели к чудовищным диспропорциям между влиянием и капиталом олигополий — то есть это уже не монополии, это уже олигополии, которые доминируют в мировой экономике, включая и капиталистическую экономику стран центра. Они управляют всей остальной глобальной экономикой, включая опять же значительную часть самой же капиталистической экономики Запада. И вдруг обнаруживается, что они тоже оказались в числе пострадавших. Дисбаланс ещё больше усиливается за счёт спекулятивного типа экономической деятельности, финансовых спекуляций. Сейчас финансовые спекуляции в тридцать раз превышают то количество капитала, которое нужно перемещать для того, чтобы работала реальная экономика. И это неизбежно приведёт к кризису и развалу в той или другой форме.

Я не знаю, когда это произойдёт, но произойдёт достаточно быстро, в течение пяти лет, а более точно, конечно, сказать невозможно. Я имею в виду, что мы находимся в этом «сером» периоде, но именно поэтому силы, которые противостоят системе, сейчас слабы и не готовы к тому хаосу, к тому кризису и развалу, который может наступить достаточно скоро. И это огромная проблема, с которой мы сталкиваемся повсеместно, включая и Россию, и Китай, и Азию, и Европу, и Латинскую Америку, и так далее.

Сопротивление вроде бы растёт повсеместно, по всему миру, но это сопротивление фрагментированное, разобщённое, и все сражаются именно на том фронте, на котором они столкнулись с противником, совершенно не соотнося свои действия с тем, что происходит в других местах. Хуже того, в большинстве случаев всё-таки это оборонительные сражения, а не наступательные. И, самое главное, нет ясной идеи о том, что такое общесоциалистическая альтернатива. Разумеется, есть некоторые достижения, особенно в Латинской Америке. Но Европа заблокирована фальшивой дискуссией о Европейском Союзе. В Китае и многих других странах, которые недавно ещё назывались «коммунистическими», а теперь называются «возникающими рынками» (emerging markets), всё ещё господствует огромное количество иллюзий относительного того, что можно успешно интегрироваться в капиталистическую систему. Ну и, соответственно, у российского правящего класса, скорее всего, есть та же иллюзия, которая был характерна для царской России в конце XIX века, — что можно построить независимую сильную капиталистическую империю, которая будет на равных участвовать в империалистическом мире вместе с западными центрами. А в наиболее маргинализированных регионах — там, где, в общем, всё совсем плохо, возникает стремление противопоставить нынешней системе что-то такое этническое, религиозное, то есть на самом деле двигаться в прошлое, а не в будущее. Речь идёт не только о политическом исламе в арабских странах, но и об индийском этнорелигиозном национализме — хиндутва. То же самое относится к этнократическим режимам, которые никак не являются демократиями, — это бывшая Югославия, это Прибалтика и это Закавказье.

Так что вызов действительно очень серьёзный. Для того чтобы успешно противостоять развалу системы, нужно не разбегаться, а соединяться. Мы должны выступить за демократизацию общества, которая выходит далеко за рамки пресловутой либеральной демократии — буржуазной демократии, которая разъединяет демократию и социальные отношения, мы должны связать эту демократизацию с социальным прогрессом. Я говорю «социальный прогресс» — это не обязательно социализм. Потому что речь идёт о длинном переходе, длительном переходном периоде, в ходе которого мы постепенно движемся от глобального капитализма к глобальному социализму. И на этом пути необходимо создание многополярного мира, который построен на переговорах, на договорённостях, а не на конфликте.

Марк Васильев: На предпоследнем социальном форуме 2006 года, одно из событий которого проходило в Бамако, товарищ Самир Амин высказал предложение, которое прозвучало в известной степени необычно. Это возрождение Бандунгской декларации, то есть Бандунгской декларации 50-х годов, которая положила начало Движению неприсоединения. И я хочу задать вопрос: насколько и почему актуально данное предложение?

Самир Амин: В моём анализе капиталистической системы конфликт между Севером и Югом — это, с одной стороны, конфликт между капитализмом и социалистической перспективой, а с другой стороны, это конфликт между центром и периферией. И эти два конфликта неразделимы. Капитализм как глобальная система по своей природе — это империапизм. И все движения XX века — будь то русская революция, китайская революция, национально-освободительное движение в Азии, чуть позже — в Латинской Америке — являются по своей природе отторжением капитализма и империализма в социальном контексте в различных странах. И возрождение, освобождение Юга — это возрождение социалистической перспективы. Это не означает чистой ностальгии по Бандунгу, так же как мы не должны иметь чистой ностальгии по 1917 году. Но главное — мы должны помнить, что и вызов 1917 года, и вызов Бандунга является вызовом нам.

Вопрос из зала: Из того, что было сказано позже относительно Движения неприсоединения, можно остановиться на последней встрече Движения неприсоединения на Кубе в прошлом году. Например, президент Лукашенко представляет собой некоторую перспективу для развития антиимпериалистического движения. И, соответственно, получается, что именно это движение оказывается сейчас основной, так сказать, антиглобалистской силой, противостоящей империализму. Согласны ли вы с этим?

Самир Амин: Правящие классы так называемого Юга разделены на две группы. И сознание обеих этих групп оперирует внутри капиталистической логики. В частности, пример — это китайский правящий класс, который провозглашает идею вызова капитализму, находясь внутри системы. Другие элиты полностью компрадорские и купленные. Но все они находятся под растущим влиянием недовольства масс, которые заставляют их быть более и более в конфликте с империализмом. Я не питаю больших надежд по поводу этих групп правящих классов. Ситуация сейчас очень сильно отличается от времени Бандунга. В то время это было движение одновременно правительств и масс, народов. Поскольку эти правительства создались в результате либо революций, например, китайская революция, либо реальных больших национально-освободительных движений в Азии, например, в Индии. И если даже эти режимы не были очень демократичными, они имели кредит доверия и популярность масс, потому что они достигли определённого прогрессивного социального уровня. Но сейчас те режимы, которые есть, потеряли эту легитимность. Все они действуют в рамках Всемирной торговой организации (ВТО). А это тупиковый путь. На переговорах всё чаще выдвигаются условия, которые империалистические государства не могут принять. И это играет всё большую роль в крушении неолиберальной системы. Мы не должны недооценивать эти противоречия. Мы должны понимать, что эти противоречия могут быть устранены не сами по себе, а никак, кроме как изменением системы, новым, так скажем, блоком, уже социалистическим, то есть тогда, когда власть сменится.

Василий Колташов: Существует прогноз о том, что в ближайшие три-пять лет система неолиберализма потерпит крушение. Какие факторы сыграют основную роль в этом, и как этот процесс будут развиваться?

Самир Амин: Есть две главные причины, хотя есть ещё и другие, второстепенные. Первая главная причина — в том, что американская программа военного контроля за планетой уже сейчас терпит поражение. Если она ещё не сломана военным образом, то она потерпела политическое поражение. Это первое. И это очень опасно, потому что когда сверхдержава находится в опасности, она может начать действовать по-глупому. И второе, это то, о чём я говорил в своём докладе, — это очень большой дисбаланс между финансовой системой и системой реальной экономики. И в этом случае наиболее грамотные и дальновидные буржуазные экономисты, которые не мыслят и говорят лозунгами, это понимают и не знают, что делать. И это может принести очень большие драматические политические последствия. И глобальный капитал пытается переложить издержки за эти кризисы на «средний класс» и на бедные классы, в том числе и «третьего мира». И это порождает везде значительные политические и социальные движения. И если левые не смогут овладеть в данном случае ситуацией, то она может развиться в реакционном направлении.

Марк Васильев: Как пример, так называемое 11 сентября…

Вопрос из зала: Кто создаст эти социальные блоки, которые разрушат империализм? Актуальна ли всё ещё концепция о роли пролетариата в классическом понимании?

Самир Амин: Кто создаст эти альтернативные блоки? Вы. Движения. Это также неравенство, разница. Да, но создать эти блоки — это значит перейти от позиции обороны к позиции активного действия, атаки. Преодолеть фрагментацию. И применять те формы действия, которые соединяют демократию и социальный прогресс. И здесь есть много сложностей. Есть, в частности, идеология полной автономии движений, которая утверждает, что политизация социальных движений является опасной. В частности, позиция Тони Негри — в том, чтобы не политизироваться, а оставаться фрагментированными[33]. И есть другая опасность — псевдообъединения, пропагандирующие так называемый авангардный тип. Вызов — это произвести конвергенцию разных. И эти конкретные социальные блоки не одинаковы от одной страны к другой. Конечно, они не могут быть сведены к пролетариату. В Азии, Африке и Латинской Америке они включают крестьянство, возможно, также и в России. И они также включают многие слои «среднего класса», которые до сих пор имеют иллюзии по отношению к капитализму. Надо понимать, что на данной стадии империализма его деструктивное направление развивается очень быстро, вплоть до создания кризиса цивилизации, к которому становится чувствительно всё большее и большее число слоёв «среднего класса», в том числе и в Европе. Политические формулы этих социальных движений не могут быть калькированы, представлять собой «сумму» каждого движения.

Но у нас есть примеры ступеней этого движения, особенно в Латинской Америке. В первую очередь, это первая, так скажем, победа Лулы в Бразилии — это был результат сближения четырёх главных политических сил: политической Партии трудящихся как политической партии, очень сильные рабочие профсоюзы, очень сильное Движение безземельных крестьян (MST) и очень сильное движение бедных горожан, мобилизованных «теологией освобождения». И это частично изменило баланс сил в обществе — что-то сдвинулось в этом направлении. Что касается Венесуэлы, то это было, на взгляд внешнего наблюдателя, как бы спонтанное движение очень многих сил, которое дало возможность Чавесу победить на выборах. Если говорить о Боливии, то это результат крестьянского движения по всей стране. Во всех случаях я не употребляю слова «революция». Я употребляю слово «революционное достижение», «революционный прогресс», который создал новый баланс общественных и политических сил — примерно то, что Ленин говорил о периоде между Февралём и Октябрём — периоде двоевластия. Тут скорее можно говорить о троевластии. Доминирующая, господствующая пока империалистическая олигополистическая власть; буржуазные, капиталистические тенденции внутри общества — и народные, массовые, потенциально социалистические движения или тенденции. И случаи, имеющие место в Латинской Америке, могут быть в той или иной мере повторены во многих частях мира.

Вопрос из зала: Уважаемый господин Самир, насколько высоко вы оцениваете квалификацию специалистов Международного валютного фонда, которые ещё за полгода до кризиса 1997–1998 года не предсказывали абсолютно этот кризис, а, наоборот, рисовали радужные картины развития мира. Чем это можно объяснить? Политическим ли подтекстом?

Самир Амин: Международный валютный фонд сейчас если не исчез, то в состоянии глубокого кризиса. Он не может даже платить зарплату собственным функционерам. И всё меньше и меньше стран, которые пытаются воспользоваться его поддержкой. МВФ сейчас не является важнейшей составляющей империализма. Он пока ещё является инструментом империализма по отношению к наиболее слабым африканским странам.

Марк Васильев: Ну, если нет больше вопросов, то тогда можно на этом закончить.

Самир Амин: Большое спасибо и до свидания. И я не господин, я товарищ!

ЕСФ расширяется на Восток

Группа международных связей ИГСО

23-24 февраля 2008 года берлинской Европейской подготовительной ассамблеей (ЕПА) по подготовке пятого Европейского Социального Форума (ЕСФ) было принято решение провести очередную Ассамблею в Киеве 6–8 июня 2008 года.

Первый Европейский Социальный Форум был проведён во Флоренции, затем были Париж и Лондон. В каждом из этих форумов участвовала довольно значительная российская делегация, в которую были включены представители Белоруссии и Украины. Среди ораторов на семинарах можно было встретить Александра Бузгалина, Аллу Глинчикову, Бориса Кагарлицкого, Карин Клеман. Однако в целом участие восточноевропейцев в форумах было достаточно ограниченным, сводилось к небольшому числу активистов и групп, более или менее встроенных в европейские левые структуры. Причём на первых порах россияне были представлены в структурах ЕСФ даже заметнее, нежели представители других стран бывшего «коммунистического блока».

Надо отметить, что организационный процесс ЕСФ устроен гораздо демократичнее, нежели в случае Всемирного Социального Форума. Если в случае ВСФ решения принимаются небольшим (никем не избираемым) Международным комитетом, то в рамках ЕСФ существует Европейская подготовительная ассамблея, в которой представлены основные лидеры и организации из разных стран, включённые в процесс. ЕПА представляет собой социальный форум в миниатюре, причём в отличие от собственно форума на ней не только ведутся дискуссии, но и принимаются решения — для практического движения ЕПА порой играет большую роль, нежели сам форум. Представителями Восточной Европы (по инициативе Аллы Глинчиковой и Мирослава Прокеша из Чехии) в рамках ЕПА была создана собственная постоянная группа.

Перед форумом 2006 года в Афинах было принято решение, что ЕСФ нуждается в «расширении» (enlargement). Это расширение понималось двояко: с одной стороны, нужно привлечь новые организации и общественные силы, с другой стороны, расширить участие делегатов из Восточной Европы. В ходе ЕПА регулярно стала собираться Enlargement Group. Однако результаты её работы были не слишком заметными. Руководящую роль в группе продолжали играть западные делегаты, которые порой обращались к восточноевропейским товарищам со снисходительно-покровительственными нотками. Венгерская инициатива о подготовке особого Восточноевропейского Форума была отвергнута как раскалывающая единство движения, несмотря на то что в аналогичной ситуации получил поддержку Средиземноморский Форум.

В целом участие восточноевропейцев в афинском ЕСФ было не намного больше, чем в предшествующих форумах, а на организационно-техническом уровне сталкивалось даже с большими трудностями. Единственное достижение состояло в том, что русский язык, наряду с турецким, был принят в качестве одного из официальных языков Форума.

К этому моменту кризис социальных форумов стал очевиден: каждый новый ЕСФ собирал меньше людей, чем предыдущий. Дискуссии в значительной мере повторялись, создавая ощущение прокрутки одной и той же заезженной пластинки. К тому же в Афинах проявились старые сектантские стычки между леворадикальными организациями. До сих пор позитивной чертой форумов было именно то, что они давали ощущение общего дела, помогая преодолеть старые взаимные обиды. Однако в Афинах обнаружилось, что этот механизм работает всё слабее. Во время финальной демонстрации дело дошло до драки между двумя греческими организациями, которые не могли договориться, кто пойдёт впереди колонны (и у кого больше заслуг перед движением). Некоторые международные структуры начали ставить вопрос о целесообразности дальнейшего участия в ЕСФ.

Будущее Форума было настолько под вопросом, что даже не удавалось найти страну или город, готовых принять ЕСФ в следующий раз. От ежегодного форума решили отказаться ещё раньше, заменив его проведением встречи раз в 2 года и повысив роль ЕПА.

Ситуацию переломило вмешательство скандинавских активистов, которые до того не играли большой роли в ЕСФ. Местом проведения форума 2008 года был избран шведский Мальмё (первоначально предлагалось совместить этот город с Копенгагеном, но затем датская столица отпала). Организационные вопросы взял на себя Северный (Nordic) Оргкомитет, состоящий в основном из шведов и финнов, а решающую роль в нём стали играть профсоюзы. Стиль работы «нордического» оргкомитета сразу же сказался и на идеологическом настрое и на общем состоянии дел — ЕСФ стал в меньшей степени сектантским и леволиберальным, более «классовым». Восточноевропейская группа освободилась от «покровительства» западных леволиберальных коллег, которых заменили по-деловому настроенные скандинавы, заинтересованные в обсуждении совместных действий и акций солидарности. Очень большую поддержку активистам с Востока оказали Херман Дворжак (Австрия) и Раффаэлла Болини (Италия).

Идея проведения ЕПА в Киеве была впервые выдвинута от имени Института глобализации и социальных движений (ИГСО) Борисом Кагарлицким и Аллой Глинчиковой ещё перед Афинами, но тогда рассматривалась большинством западных делегатов как совершенно утопическая, как что-то, что можно будет сделать лишь в далёком будущем. Однако Северный оргкомитет оказал этой идее решительную поддержку. На ассамблее в Стамбуле инициативу о проведении ЕПА в Киеве представлял Виктор Шапинов, член Организации марксистов. Вопрос было решено отложить до берлинской ассамблеи, которая обернулась триумфом восточноевропейцев. Киев был предложен не только от имени российских и украинских делегатов, но и от имени всех делегатов Восточной Европы.

Проблема состояла в том, что на протяжении 2007 года среди самих украинских товарищей отсутствовало единство (что привело к срыву попыток проведения Социального Форума бывших советских республик, запланированного в Киеве ещё в 2007 году). В итоге возникли две параллельные инициативы: Оргкомитет Украинского Социального Форума (УСФ) и Оргкомитет Социального Форума в Украине (СФУ).

Украину на ЕПА в Берлине представляла группа в составе Василия Терещука, Анны Попович, Павла Клименко и представителя Федерации профсоюзов Украины Сергея Украинца. Достижением Берлинской ЕПА было не только то, что западные делегаты дружно поддержали «историческое решение об ассамблее в Киеве», но и то, что было достигнуто единство среди украинских делегатов. Одновременно было принято решение провести следующий после Мальмё ЕСФ в Стамбуле.

ДЕЛО RESPECT

Привычка к расколу

Борис Кагарлицкий

«Что он Гекубе, что она ему…»

В самом деле, что за дело отечественному читателю до того, что на другом конце Европы, в Британии, товарищ Джон Рис поссорился с товарищем Джорджем Гэллоуэем, и что из этого вышло? Конечно, нашим левым нужна информация о событиях, происходящих на Западе, хочется быть в курсе новейших веяний, последних новостей движения. Тем более что о них по телевизору не рассказывают и в глянцевых журналах не пишут.

Однако всё же необходимо объяснить, почему из многих международных сюжетов мы выбрали именно кризис в британской коалиции RESPECT, уделив ему специальный обзор. Причина проста: раскол в стане английских левых великолепно отражает все типичные проблемы и конфликты, сопровождающие объединительные инициативы на левом фланге. А это для нас уже вопрос далеко не праздный. Попытка создания в 2005 году Левого Фронта и его раскол, наступивший менее чем через год, свидетельствует о том, что российским левым данные проблемы далеко не чужды. А развитие Организации марксистов на Украине показывает, что сохранение политического единства оказывается трудной задачей, успешное решение которой далеко не гарантировано даже при наличии руководства, последовательно стремящегося к этой цели.

По вопросу о единстве действий можно выделить две группы — «козлителей» и «последователей Кота Леопольда». Персонажи первого типа систематически учитывают ошибки и неудачи всех левых (кроме, разумеется, своих собственных), составляют длинный список претензий, на основе которого, по выражению Ильи Будрайтскиса, «козлят» своих оппонентов как безнадёжных оппортунистов, предателей или сектантов. Понятное дело, что с такими партнёрами не может быть и речи о единстве. Но не надо спешить с выводами. На практике «козлительный» подход ничуть не исключает разговоров о сотрудничестве и объединении. Только непременно на «принципиальной основе». И в любом случае — зная, с какими ужасными людьми придётся иметь дело в рамках «единого фронта», — необходимо ни на минуту не терять бдительности, разоблачать попытки подорвать единство, навязать оппортунизм и т. д. и т. п.

Что до «последователей Кота Леопольда», то вся их мудрость сводится к формуле героя мультика: «Ребята, давайте жить дружно!» Ученик Леопольда постоянно призывает всех окружающих к единству и сотрудничеству и искренне удивляется, почему из этого решительно ничего не выходит. Единственное объяснение, которое ему удаётся подобрать, состоит в том, что мешают амбиции лидеров. Если эти амбиции умерить, то всё будет замечательно. Впрочем, такой подход типичен не только для левых, но и для либеральной интеллигенции, которая вот уже 20 лет не может сообразить, «почему же все демократы не могут объединиться».

Левый Фронт в России преподал прекрасный урок, показав, что единство не может быть плодом идеологического компромисса или даже формального совпадения. Декларативные идеологические формулы, провозглашённые различными участниками той инициативы, более или менее совпали. Только вот беда: за этими формулами скрывалась совершенно разная политика, совершенно разное видение не только тактики, но и стратегии, не говоря уже о разной культуре политического поведения. Казалось бы, о чём-то таком могли бы мы догадаться и пораньше. Вот, например, большевики и меньшевики полтора десятка лет имели не только общую идеологическую базу в виде ортодоксального марксизма, но и общую программу партии. А на самом деле представляли собой два противоположных политических направления.

Увы, теоретические и исторические знания не всегда помогают — приходится учиться на собственном опыте.

На этом фоне политические инициативы западных левых выглядят куда более основательными. И Шотландская социалистическая партия и RESPECT в Англии формировались именно как политический проект, основанный не только на декларациях, но и на общих задачах и на основе общей деятельности. RESPECT вырос из антивоенного движения как попытка соединить стихийные массовые протесты с борьбой на выборах и в профсоюзах. Этот проект изначально апеллировал к конкретной электоральной базе — разочарованным избирателям лейбористов, в первую очередь из числа азиатских национальных меньшинств.

Почему же после нескольких лет успешной работы организация вдруг раскололась? Крис Харман на страницах “International Socialism” объясняет, что «единый фронт» должен включать в свои ряды одновременно реформистов и революционеров, а поскольку даже самые честные реформисты поражены вирусом оппортунизма, то они при первой возможности возвращаются к своим дурным привычкам. От того и все беды.

Увы, объяснение неубедительное, хотя бы потому, что не подтверждается конкретными фактами. Выходцы из реформистских организаций могут занимать более радикальные позиции, и наоборот. Когда итальянская Rifondazione Comunista поддержала правительство Романо Проди, расширение американских военных баз и присутствие оккупационных войск в Афганистане, произошло это не от того, что в кабинете министров было много выходцев из «реформистских организаций». Вчерашние «верные коммунисты», соблюдая партийную дисциплину, голосовали за правительство, проводившее правую политику, и не испытывали по этому поводу особого стыда. А роль, которую сыграл Антонио Негри, автор нашумевшей «революционной» книги «Империя», в пропаганде неолиберального проекта европейской конституции, вообще стала притчей во языцех.

В качестве доказательства того, что троцкисты из Социалистической рабочей партии (Socialist Workers' Party, SWP) совершенно чужды сектантству, Харман ссылается на работу с профсоюзами и другими левыми организациями, стоящими заметно справа от его собственной организации. К сожалению, жизнь устроена несколько по иным правилам. Вопрос в том, насколько, работая с другими, SWP готова была выступать как открытая организация, насколько готова была на диалог. При этом готовность к уступкам отнюдь не равнозначна готовности к диалогу. И наличие в SWP внутренней демократической дискуссии не равнозначно открытости. Внутренняя дискуссия в партии не становилась частью общей дискуссии левых и даже активистов RESPECT. В августе 2007 года (за месяц до открытого раскола!) Джон Рис, следуя партийной дисциплине, категорически отрицал обвинения в адрес партнёров по коалиции. Обвинения, которые в это же время живо обсуждались внутри его собственной партии!

Лидеры SWP соединили жёсткую ориентацию на внутреннюю работу с весьма нетребовательным отношением к своим партнёрам. Иными словами, мы сами меняться не будем, от своих правил и задач не отступим, но и от других ничего в идейном смысле не требуем. Можно сравнивать себя с другими и любоваться своим превосходством — насколько же мы, как группа, умнее, компетентнее и эффективнее всех остальных. При подобном подходе даже разумнее, чтобы все остальные оставались на прежнем низком уровне. Тогда преимущество передовых товарищей будет заметнее.

В итоге наиболее удобными партнёрами становятся именно те, кто в идейном смысле самые далёкие. Проблема была не в том, что революционеры объединились с реформистами, а в том, что ради этого единства они проявляли терпимость к оппортунизму, одновременно продолжая культивировать сектантскую культуру в «своей организации».

Широкий фронт представляется своего рода соединением старой сектантской практики внутри группы с совершеннейшим «поссибилизмом», практикой технических компромиссов — вовне. Одно должно компенсировать другое, ссылки на работу с «широкими организациями» должны оправдать сектантскую практику «среди своих». Строительство «широкого фронта» увязывается с продолжением собственных организационных усилий, которые вроде бы не находятся в противоречии с провозглашённой общей задачей. На самом деле находятся. Ибо вопрос не в том, допустимо ли развивать собственную группу параллельно широкой организации, в которой она состоит, а в том, как и для чего. Если в идейном, психологическом и личном плане группа противопоставляет себя общей организации, то не надо удивляться, если при всей искренней преданности идее «единого фронта» ничего хорошего из этого сотрудничества не выходит.

Дело не в том, что SWP сделала недостаточно уступок, а в том, что их сделали слишком много, отказавшись, по сути, от попытки выработать общую культуру, традицию, общую систему политического поведения для всех участников проекта. «Общую» значит «для всех». Иными словами, для себя тоже. Если хотите, чтобы другие менялись, идя навстречу вам, научитесь меняться сами.

Невозможно было одновременно укреплять SWP как отдельную, самостоятельную и противопоставленную остальным тенденцию и стремиться расширить её идейное влияние на остальных. Последнее достижимо лишь в том случае, если группа, претендующая на роль авангарда, открывается, до известной степени растворяя себя в более широком объединении, которое должно благодаря этому оказаться идеологически «наполнено». В общем, нужна химическая реакция, а не механическое «привинчивание» элементов друг к другу.

Другой проблемой RESPECT стало разделение политики и организации. Лидеры SWP оставили политическое представительство публичным фигурам из «умеренного лагеря», которые своей репутацией в масс-медиа должны были придать коалиции респектабельность и вес. А для компенсации оставили себе организационный механизм. Что же потом удивляться тому, что Джордж Гэллоуэй и его окружение думали больше о продвижении себя в прессе, а не о строительстве организации? И что странного в том, что подобное разделение труда завершилось столкновением политического и организационного аппарата? Построить действительно единую структуру, в которой политическое представительство и организационный механизм были бы органически связаны, интегрировать новый актив и старых борцов в одно политическое целое было бы, возможно, более сложной задачей. Более того, в полном объёме и неразрешимой. Но серьёзные шаги в этом направлении изменили бы ситуацию кардинально.

Общая политическая культура вырабатывается в ходе постоянной общей работы. Но эта работа несводима к решению технических задач. Необходимы интеллектуальные и организационные усилия.

Конкретные выводы относительно специфических разногласий, приведших RESPECT к развалу, читатель сделает сам. Но ещё важнее усвоить общие уроки западных левых, чтобы свести к минимуму повторение тех же ошибок в собственной среде. В этом смысле негативный и позитивный опыт английской коалиции RESPECT в этом отношении не менее ценен для нас, чем собственные уроки неудавшегося Левого Фронта или анализ проблем украинской Организации марксистов.

История RESPECT

Питер Мэнсон, редактор еженедельника Weekly Worker, специально для «Левой политики»

История RESPECT близка к завершению. Левая партия (или «объединённая коалиция», как её предпочла назвать Социалистическая рабочая партия (Socialist Workers Party, SWP)), сумевшая продвинуть одного своего члена в парламент и 18 представителей в муниципалитеты, раскололась на два соперничающих течения, которые на данный момент пребывают в поиске «лучшей жизни».

История началась в 2003 году с грандиозной волны антивоенных настроений, которая захлестнула Британию. В феврале 2003 года почти 2 миллиона людей вышли на демонстрацию против вторжения в Ирак. Основным организатором мероприятия была коалиция «Остановим войну» (Stop the War Coalition, STWC), основанная и управляемая SWP. При этом, само собой, группа в 5 тысяч человек никогда бы не смогла мобилизовать такое количество людей, если бы не раскол в правящем классе в связи с Ираком, а также беспрецедентное внимание общественности и участие крупных СМИ в распространении информации о готовящейся акции протеста.

К STWC присоединилась Исламская ассоциация Британии (Muslim Association of Britain, MAB), которая стала спонсором демонстрации — так же, как это было в 2002 году на менее масштабном мероприятии. Именно тогда эти две организации договорились объединять свои акции и проводить их в один день.

Социалистический Альянс

В феврале 2003 года SWP и все основные революционные группы, в том числе Коммунистическая партия Великобритании (Communist Party of Great Britain, CPGB), вошли в Социалистический Альянс (Socialist Alliance, SA), который на всеобщих июньских выборах 2001 года в Англии и Уэльсе выставил 98 кандидатов. Несмотря на то что двое из них даже преодолели 5-процентный барьер, что позволило сэкономить 500 фунтов — выборный залог, в среднем Альянс набрал лишь 1,7 %.

Этот результат стал для SWP тяжелейшим разочарованием. Проанализировав его, партия сделала правильные выводы: на британском политическом поле слева от Лейбористской партии образовался вакуум — после того, как Тони Блэр успешно «модернизировал» партию (которую стали называть «новой лейбористской»), что привело к уменьшению влияния профсоюзов и левых активистов на её деятельность. Хотя лейбористы всё ещё представляют себя «буржуазной рабочей партией», но, если пользоваться ленинской терминологией, элемент рабочего класса в ней стал исчезающе малым, а буржуазная часть процветает.

Старая лейбористская партия, в которой профсоюзы и левые имели определённое влияние, традиционно ассоциировалась с расходами государства на здравоохранение, образование и социальное страхование. Но политику новых лейбористов в этом направлении едва ли можно отличить от тэтчеризма.

SWP, как и большинство остальных групп, верила, что для возрождения и продвижения прежнего лейбористского курса необходимо привлечь в свои ряды тысячи рабочих, разочарованных в политике новых лейбористов. Другими словами, голоса традиционных сторонников лейбористов должны быть завоёваны именно Социалистическим Альянсом.

Необходимо было заставить их отказаться от лейбористской партии, но не от лейборизма.

Это был изначально ошибочный путь, и рабочие, обладающие классовым сознанием, прекрасно это видели. Было совершенно очевидно, что SA — всего лишь революционно настроенные левые, притворяющиеся реформистами. Вместо того чтобы отстаивать собственные политические убеждения, марксистские позиции, SWP с соратниками предпочли более лёгкую и комфортную тактику: ослабить первоначальные позиции ради того, чтобы завоевать больше голосов.

Это было катастрофическое поражение. Ещё хуже то, что хотя SA получил возможность участвовать в выборах, между избирательными кампаниями он практически исчез из политического пространства. Для рабочих этот альянс никак не мог быть достойной альтернативой их традиционным предпочтениям. Ко времени волны протестов против войны в Ираке, SA фактически не играл никакой роли.

В тот момент SWP уже приняла решение расширять свою «целевую аудиторию», пытаться привлечь не только старых лейбористов. Настоящей проблемой SA было не то, что он практически затушевал, смягчил до неузнаваемости свой социализм, но то, что он это сделал в недостаточной степени.

Шанс

Антивоенный подъём рассматривался как новый шанс. Не для того, чтобы мобилизовать сотни и тысячи протестующих под знамёна радикальной демократии и рабочего класса, а просто привлечь к себе всех, кто есть, — либералов, пацифистов, верующих и т. д. Склонить на свою сторону всех, кто не хочет войны.

Следующим крупным начинанием SWP стало решение сформировать партию (или скорее объединённую коалицию) на основе антивоенного движения. Важными участниками этого движения были зачастую молодые радикально настроенные мусульмане, глубоко возмущённые теми разрушениями и насилием, которое Буш и Блэр устроили по отношению к их братьям в Ираке.

Большинство первых лозунгов, положенных затем в основу стартовой платформы RESPECT («Уважение»), было написано Сельмой Якуб, молодой леволиберально и антиимпериалистически настроенной мусульманкой. А Джордж Гэллоуэй, член парламента от лейбористов, исключённый из партии за призыв к британским солдатам не подчиняться «незаконным приказам», стал необходимым лидером и лицом нового движения.

Позже, в 2003 году на ежегодной конференции Социалистического Альянса SWP, её союзники из IV Интернационала и Международная социалистическая группа (International Socialist Group, ISG) завоевали подавляющее большинство голосов своей идеей нового «расширенного» электорального блока, который должен был стать «открытым, демократическим и, само собой, социалистическим». Однако когда в 2004 году была основана RESPECT, SWP и ISG вместо обещанной борьбы за социалистическую платформу в пользу рабочего класса призвали своих сторонников к противодействию поправкам, предложенным Демократической платформой Социалистического Альянса (Socialist Alliance Democracy Platform, SADP), которые были должны придать более явственное социалистическое звучание первой декларации RESPECT и подчеркнуть связь с рабочим движением.

Именно Линдси Джерман из SWP продвигала первый вариант декларации на учредительной конференции RESPECT 24 января 2004 года. Она заявила: «Для тех, кому интересно, почему декларация не стала более социалистической, я скажу: потому что коалиция основана на антивоенном движении, а также потому что в ней состоят крупные мусульманские сообщества, и мы хотим установить с ними контакт — такой же, как с традиционными левыми. Если бы они хотели присоединиться к Социалистическому Альянсу, они бы давно это сделали».

SADP предложила, что RESPECT должна придерживаться курса на упразднение британской конституционной монархии, что её представители должны оставлять себе только ту часть своей парламентской зарплаты, которая равна зарплате квалифицированного рабочего, а также что она должна отстаивать свободу передвижения и открытые границы. Эти три принципа были ещё ранее приняты членами SA, правда, ни один из них не фигурировал в пропагандистской риторике Альянса.

Относительно первого пункта Джо Кардвелл из SWP заявил: «Я не монархист. Но мне не кажется, что отсутствие монархии — это шаг вперёд… Большинство присутствующих здесь — республиканцы, но не стоит делать это частью нашей декларации, потому что это уничтожит коалицию, основавшую RESPECT. Многие из сотен тысяч участников антивоенных маршей всё равно продолжают поддерживать монархию».

Пол Холборро высказался против поправки о зарплате: «Я не верю, что хоть кто-то из присутствующих не стремился бы к реализации принципа, устанавливающего равную зарплату для члена парламента и квалифицированного рабочего, но RESPECT не является социалистической организацией. Этот принцип может отпугнуть тех, кого мы надеемся привлечь. Наконец, что мы скажем Джорджу Гэллоуэю? Что одним из условий его участия является зарплата рабочего?»

Говоря о контроле над границами, Элейн Хефферман призналась: «Это просто убивает меня — голосовать против чего-то, с чем ты абсолютно солидарен. Но даже самые преданные активисты не могут быть солидарны по всем вопросам. А нам необходимо отвоевать голоса. если мы пройдём через это, нам придётся отражать аргументы тех, кто не понимает».

В завершение конференции лидер SWP Джон Рис подвёл итоги и чётко обозначил позицию партии по всем этим вопросам: «Мы… голосовали против того, во что верим, потому что, несмотря на то что собравшиеся здесь чертовски важны, те, кого тут нет, миллионы других — ещё важнее. Мы должны дотянуться до тех, кто не включён в политическое пространство. Мы голосуем за то, чего хотят они».

SWP на последующих конференциях RESPECT неизменно голосовала и против других «вещей, в которые мы верим»: права женщин на аборт, демократического принципа секуляризации — то есть отделения церкви от государства и равенства всех граждан, независимо от религиозности или её отсутствия, — и даже против собственного, партийного определения социализма (забывая о том, что само слово «социализм» — часть названия самой организации: RESPECT — это акроним: RESPECT (уважение), Equality (равенство), Socialism (социализм), Peace (мир), Environment (окружающая среда), Community (сообщество, содружество) и Trade Unionism (профсоюзы)).

Отчёт CPGB об учреждении RESPECT завершался следующим прогнозом: «RESPECT не удастся улучшить результаты SA, потому что социализм никогда не позиционировался в наших рядах как проблема» (Weekly Worker, январь 2004).

Успех и поражение

Мы ошибались. Результаты RESPECT оказались намного лучше. На майских всеобщих выборах 2005 года Джордж Гэллоуэй был избран в парламент от Восточного Лондона в избирательном округе Бетнап Грин и Боу, а в мае 2006 года RESPECT получила 15 мест в муниципалитете Восточного Лондона и ещё одно место досталось Сельме Якуб в Бирмингеме.

Но как и кем были избраны все эти люди? Накануне выборов 2005 года Гэллоуэй отправился в Бангладеш для участия в дискуссии с бенгальскими политиками и установления других связей. Идея заключалась в том, чтобы зарекомендовать себя так, чтобы впоследствии завоевать голоса. В то же время SWP добивалась поддержки от мусульманского сообщества Лондона и Бирмингема.

Гэллоуэй без зазрения совести предложил себя в качестве «мусульманского кандидата». Вообще-то, он принадлежит к римско-католической церкви, но, очевидно, развитие той предвыборной кампании поколебало его искренние религиозные убеждения. Гэллоуэй настаивал на том, что пункты в предвыборной программе RESPECT, которые не слишком сочетаются с мусульманскими ценностями, будут безжалостно оттуда вычеркнуты. Скрепя сердцем, SWP согласилась опустить все упоминания о правах сексуальных меньшинств, а право женщины «выбирать, делать ли ей аборт», было урезано до «права женщины на выбор».

Что касается успеха на местных выборах в следующем году, то там сработал тот же механизм. Все победившие члены муниципального совета от RESPECT основывали свою кампанию на мусульманской риторике, и голосовали за них в основном именно мусульмане. В Восточном Лондоне SWP выдвинула несколько своих ведущих активистов, но все они проиграли, правда, с небольшим отрывом.

Большинство избранных не были социалистами (но были членами SWP). В действительности, некоторые из них — преуспевающие бизнесмены, эвфемистически названные «общественными деятелями», использовали для получения дополнительных голосов свои старые связи. SWP искренне надеялась въехать в зал заседаний на спинах этих дельцов, но вскоре выяснилось, что всё получилось с точностью до наоборот.

SWP стала систематически проигрывать на голосованиях в Восточном Лондоне в районе Тауэр Хэмлетс, где RESPECT имел 12 мест в муниципалитете и представлял официальную оппозицию лейбористам. Вскоре стало ясно, что ни один кандидат от SWP никогда более не будет избран в Тауэр Хэмлетс ни на один руководящий пост.

Это был провал SWP на фоне и в рамках успеха RESPECT. Стало очевидно, что попытка социалистов тяжёлым трудом добиться избрания кучки бизнесменов вряд ли могла считаться эффективным способом траты времени и сил. Тем более, в условиях, когда социалисты сами постоянно проигрывали голосования и легко могли быть вытеснены «старой гвардией».

Такова была ситуация для Восточного Лондона и Бирмингема. В остальной же части страны (там, где мусульманское население было невелико) кандидаты от RESPECT набирали не больше голосов, чем в своё время Социалистический Альянс. Немногочисленные отделения, которые вели реальную работу (не считая, конечно, районов вроде Тауэр Хэмлетс и Бирмингема), оставались в руках небольших групп энтузиастов — обычно это была комбинация из людей, не состоявших в SWP, всё более подавленных, но по-прежнему веривших (или надеявшихся), что RESPECT сможет стать настоящей левой альтернативой, и членов SWP, которые либо назначались на эти места в организации партией, либо «естественным путём» в неё входили.

Многие рядовые члены SWP «проголосовали ногами» и старательно избегали любого активного участия в партии. Признаем горькую правду: основной причиной этого провала было то, что SWP, будучи главной, точнее, единственной существенной силой внутри RESPECT, использовала эту организацию так же, как и Социалистический Альянс — как площадку для электоральных игр. Найти киоск RESPECT очень нелегко, но Socialist Worker по-прежнему исправно продаётся по субботам у Сейнсбери.

На самом деле, именно к этому всё и шло — с того момента, как SWP отказалось от идеи «создания новой Шотландской социалистической партии (Scottish Socialist Party, SSP)» в противовес Шотландской боевой трудовой организации (Scottish Militant Labour (SML), которая практически самоуничтожилась, бросив все ресурсы на SSP. Видимо, это было неправильным решением — не следовать по пути SML. В конце концов, если это и правда был тот случай, когда единственной партийной формой, способной сохранять влияние в текущих обстоятельствах, могла бы стать некая «расширенная партия» вроде RESPECT, очевидно, что следовало продолжать работу с полной самоотдачей, полностью сосредоточившись на создании такой партии. Вместо этого SWP устремилась в погоню сразу за двумя зайцами — и новую партию создать, и старую сохранить… Ничего удивительного, что распределение ресурсов (денег и человекочасов) было сделано в пользу самой SWP.

Кризис

В августе 2007 года разразился кризис: Джордж Гэллоуэй написал крайне резкое письмо членам национального совета от RESPECT. Количество людей в организации «резко снижалось»: в 2005 году в RESPECT входило 3040 человек, в 2006 — уже 2160, то есть потери составили почти 30 %. Более того, «мы теряем целые районы страны из-за бездеятельности RESPECT. — писал он. — В течение нескольких недель ни одна акция RESPECT в прессе не упоминалась. Небольшой костяк преданных активистов вынужден брать на себя всё большую нагрузку, в то время как центр даже не пытается им помогать, что ведёт к истощению ресурсов и слабости». В результате, «практически нет притока средств. Мы ползём от одного финансового кризиса к другому».

Гэллоуэй сделал попытку разрешить ситуацию, вызванную летаргическим сном SWP (именно члены партии руководили национальным офисом RESPECT, а Джон Рис был национальным секретарём): предложил назначить нового организатора, который был бы подотчётен специальному комитету, возглавляемому лично Гэллоуэем.

Вместо того чтобы спокойно и сдержанно ответить на это предложение, SWP, по словам самого парламентария, объявила «ядерную войну». Руководство партии обвинило Гэллоуэя в «правом уклоне» и в призывах к «охоте на ведьм» среди социалистов. Партия признала правоту некоторых замечаний, сделанных слева, например, в Weekly Worker: некоторые отделения RESPECT находятся в руках «общественных деятелей» и «бизнесменов». Гэллоуэй же не несёт никакой ответственности и, будучи одним из самых состоятельных парламентариев, явно не может считаться воплощением «гласа народа».

В ходе подготовки к ежегодной конференции, запланированной на ноябрь 2007 года, обстановка накалялась очень быстро. Национальный совет раскололся по линии SWP: в одном лагере находились партийцы, а во втором — все остальные. Посредством бюрократических ухищрений обе стороны пытались обеспечить на конференции численное преимущество своих делегатов. Главным полем битвы был всё тот же Тауэр Хэмлетс, так как большинство в муниципалитете обеспечивало ему право почти на четверть мест на мероприятия. Обе стороны стремились доказать, что в этом районе победил именно их кандидатский блок.

Гэллоуэй и его соратники обвинили SWP в грязных махинациях и злоупотреблении контролем над оргкомитетом конференции и заявили, что представители студенческого крыла RESPECT не могут считаться полноправными делегатами. Двое советников от Тауэр Хэмлетс, члены SWP, и двое сочувствующих им коллег заявили на пресс-конференции, где присутствовал и Рис, что они сохраняют свои посты, но больше не будут подчиняться указаниям руководителя группы Абджола Миа, возглавлявшего блок бизнесменов RESPECT в Тауэр, а также сообщили об основании новой независимой группы советников RESPECT — RESPECT (Independent).

Эта пресс-конференция стала соломинкой, сломавшей спину верблюду Гэллоуэя и товарищей. Сторонники Гэллоуэя заявили, что ноябрьская конференция полностью сфальсифицирована и незаконна, и в тот же день призвали всех на свою конференцию (которая больше была похожа на митинг).

Таким образом, на сегодняшний день существует две группы RESPECT. SWP по-прежнему контролирует старый сайт, но группа Гэллоуэя сменила замки на штабах и теперь «держит там оборону». Кроме того, последователи Гэллоуэя, которые называют себя «Обновлённым RESPECT» (RESPECT Renewal), являются зарегистрированными собственниками названия группы, что не позволяет SWP участвовать в следующих выборах под этим именем.

Лично для меня вполне очевидно, что именно SWP спровоцировала раскол для того, чтобы под шумок прикрыть весь проект RESPECT. Тем не менее, теперь они уже не могут просто распустить свою группу с этим именем и отдать все козыри Гэллоуэю. Следовательно, им приходится делать вид, что истинная RESPECT всё ещё продолжает борьбу, и у неё есть хорошие шансы провести Лидси Джерман в муниципалитет Большого Лондона (Greater London Authority — GLA) на майских выборах.

Однако перед ними стоит два крупных препятствия. Первое — они не могут использовать популярное название. Второе — большинство голосовавших за Джерман 4 года назад — бенгальцы, которые больше не повторят своей ошибки. У меня есть основания полагать, что в течение ближайших месяцев SWP сделает заявление о том, что они вынуждены отказаться от борьбы.

Параллельно «Обновлённый RESPECT» включился в переговоры с другими левыми группами, в частности с профсоюзом железнодорожных, морских и сухопутных перевозок в лице его лидера Боба Кроу (этот профсоюз в своё время вышел из состава Лейбористской партии) об участии в выборах в Большом Лондоне. Вероятно, скоро появится новый левый альянс, причём на выборах не будет ни одного кандидата, выдвинутого от RESPECT.

Что же после всего этого остаётся SWP? Если быть полностью откровенным, проект RESPECT только доказал наличие внутренних проблем в партии. Она потеряла несколько сотен членов и, что хуже — большинство союзников. Она отказывалась от своих принципов, сложившихся в многолетней борьбе, ради краткосрочной наживы. И в итоге сейчас она в гораздо худшем положении, чем когда всё только начиналось.

Перевод с английского Анастасии Кривошановой

Кризис в коалиции RESPECT

Крис Харман, Социалистическая рабочая партия

Единственный член парламента от RESPECT Джордж Гэллоуэй спровоцировал внутренний кризис в коалиции, предприняв серию публичных атак против наиболее значимой левой группы внутри неё — Социалистической рабочей партии (Socialist Workers Party, SWP)[34]. Первое же такое выступление открыто обозначило серьёзные организационные разногласия с Джоном Рисом, национальным секретарём RESPECT и одним из лидеров SWP. В действительности, в основе этих разногласий лежала серьёзная проблема постепенного поворота RESPECT вправо. Это было видно, например, из критики участия RESPECT в качестве одного из соорганизаторов в конференции «В защиту борющихся профсоюзов», а также участия в Pride London (Марше за права геев, лесбиянок и бисексуалов).

В середине октября 2007 года Гэллоуэй назвал SWP «ленинистами», которые пытаются контролировать RESPECT «методами русских матрёшек». В частности, «русскими матрёшками» и «членами тайной группы, проводящей демцентралистскую линию», были объявлены Пол Макгарр и Айша Али, активисты из Восточного Лондона. Сторонники Гэллоуэя в одностороннем порядке заявили, что Джон Рис покинул пост национального секретаря RESPECT, а Линдси Джерман, координатор коалиции «Остановим войну» (Stop the War Coalition, STWC), больше не является официальным кандидатом от RESPECT на предстоящих выборах мэра Лондона (несмотря на то что до этого её выдвижение было одобрено городской конференцией, в которой участвовало более 300 человек), а также сообщили, что не признают легитимной следующую отчётную конференцию коалиции.

Против нас, Социалистической рабочей партии, был выдвинут целый букет необоснованных обвинений: якобы мы пытались подтасовать результаты общей конференции, «блокировали делегатов» в Бирмингеме, голосовали за делегатов на «абсолютно нелегитимных собраниях» в Тауэр Хэмлетс[35] и т. д. Все эти обвинения насквозь фальшивы и напоминают о статьях в прессе времён «холодной войны» или атаках правого руководства лейбористов на «троцкистов» в партии в 1960-е и 1980-е. Цель, которую преследовали обвинения, — сломить оппозицию по тому направлению, в котором Гэллоуэй последовательно пытается вести RESPECT, то есть повороту направо с той платформы, на которой коалиция была создана четыре года назад. Гэллоуэй объяснял одному активисту, бывшему члену компартии, что в этом заключалась его личная «борьба против троцкизма». Вероятно, Гэллоуэй, использовал другие аргументы, когда привлекал на свою сторону таких людей, как Алан Торнетт[36] и Кен Лоуч[37].

Наша партия всегда имела хорошую репутацию среди остальных левых именно потому, что мы последовательно придерживались тактики «единого фронта», сформулированной ещё Лениным и Троцким в начале 1920-х. Этот метод не имеет ничего общего с манипуляцией голосами или тайными собраниями. «Единый фронт» базируется на понимании того, что угнетение, война и расизм касаются каждого человека труда, независимо от того, верит ли он в эффективность реформ или в необходимость революции (как, например, мы). Из этого следуют два важных вывода:

1. Серьёзное сопротивление прямым атакам капитала зависит от максимально возможного единства. Революционное меньшинство не может самостоятельно построить по-настоящему массовое движение. Революционеры обязаны достичь соглашения с максимально широким спектром сил на основе минимального набора конкретных требований, даже в том случае, если соглашение относительно долговременного решения невозможно в принципе.

2. В процессе борьбы за эти конкретные требования, в одном ряду с теми, кто верит в реформы, революционное меньшинство может и должно доказать на практике правильность своего подхода и своих идей.

Те, кто работал с SWP в таком едином фронте, знают, что мы никогда не скрывали наших политических взглядов, в то же время уделяя исключительное внимание единству с теми, кто не во всём был с нами согласен. Любой активист, обладающий определённым политическим подходом, будь то революционер, реформист или даже анархист, стремится отстаивать свою точку зрения внутри более широкого движения (даже если не хочет признавать это открыто) и собирать для этого вместе своих сторонников формальным или неформальным образом. Гэллоуэй не смог бы организовать масштабное выступление против SWP внутри RESPECT, если бы не действовал, в том числе, через «секретную группу».

Для нас всегда было важным, чтобы единый фронт, в котором мы принимаем участие, стал бы по-настоящему эффективным. Это очевидно на примере Антинацистской лиги (Anti Nazi League, ANL)[38], с инициативой создания которой мы выступили 30 лет назад. Если бы SWP не нашла общий язык с самыми разными активистами по всей Британии, ANL никогда не смогла бы нанести такой сокрушительной удар по ультраправому Национальному фронту.

Принцип единого фронта лежал и в основе нашего подхода к RESPECT. Когда в 2003 году более 2 миллионов человек вышли на антивоенную демонстрацию в центре Лондона, у многих активистов появилось ощущение необходимости политического выражения этого колоссального протеста. Мы были абсолютно согласны с этим, призывая к созданию серьёзной избирательной альтернативы слева от лейбористов.

Это объединение левых призвано было включить в себя не только революционных левых, но и разочарованных сторонников лейбористов, профсоюзников, мусульманских активистов, борцов за мир. Исключение Гэллоуэя из Лейбористской партии ускорило оформление этого политического проекта. Мы начали напряжённую совместную работу для выработки общей платформы и общих минимальных принципов. Само название RESPECT несло в себе их прямое выражение — «Уважение», «Равенство», «Социализм», «Мир», «Экология», «Рабочее движение».

С самого начала мы ответственно относились к политическим дискуссиям, развернувшимся вокруг внутренней сущности RESPECT. Так, некоторые левые были настроены против работы именно с мусульманскими общинами. Выступая против подобной точки зрения, мы говорили, что ислам, как и христианство, всегда был сложным явлением, наполненным самыми разными смыслами и интерпретациями — в то же время утверждения о реакционной природе ислама в наше время стали органической частью идеологии расизма, используемой для оправдания империалистических войн в Афганистане и Ираке. Только начав реальный диалог с мусульманами, мы сможем оценить перспективы их радикализации и полевения. Серьёзные возражения были также и против совместной работы с Гэллоуэем. Они основывались на том, что Гэллоуэй, например, никогда не входил в парламентскую леволейбористскую Campaign Group[39] и не поддерживал требование установить зарплату парламентариям не выше средней зарплаты рабочего. В 1990 году, во время знаменитого движения против подушного налога, Гэллоуэй возложил ответственность за насилие во время демонстраций не на полицию, а на «психов, анархистов и экстремистов из SWP». Но летом 2003 года для нас в первую очередь было важно то, что Гэллоуэй был исключён из Лейбористской партии за свою антивоенную позицию. Для многих сторонников лейбористов именно Гэллоуэй стал символом оппозиции Блэру.

В избирательных кампаниях RESPECT мы стремились сформировать списки коалиции, состав которых отражал бы всё многообразие сил, готовых бороться против «нового лейборизма» и политики Блэра. Это означало, среди прочего, и то, что в них были представлены кандидаты разных национальностей, пола и религии. Так, на выборах в местные органы власти в Бирмингеме в 2006 году пять кандидатов от RESPECT были следующими: две мусульманки, один мусульманин, чернокожая и белая активистка SWP. В лондонских иммигрантских рабочих кварталах Тауэр Хэмлетс и Ньюхэм SWP настаивала также на выдвижении и мусульманских, и немусульманских кандидатов. В результате RESPECT получила 26 % голосов и три места в местном совете Ньюхэма, 23 % и 12 мест в Тауэр Хэмлетс и одно место в городском совете Бирмингема, которое заняла известная антивоенная и мусульманская активистка Сельма Якуб.

Но каждый электоральный успех коалиции обострял внутренние серьёзные политические противоречия. Причём ярче всего эти противоречия проявлялись именно в тех округах, где RESPECT добивалась наибольшего успеха. Так, во время парламентских выборов 2005 года Гэллоуэй в рамках своей кампании в Тауэр Хэмлетс опирался на поддержку людей, не имеющих никакого отношения к левым (например, собственника сети ресторанов и крупного торговца недвижимостью). SWP и другие левые внутри коалиции активно критиковали этот подход.

Собственно, такая модель «коммунальной политики» активно используется и лейбористами, когда в округах компактного проживания национальных и религиозных меньшинств партией выдвигается кандидатура, поддерживаемая «лидерами общины». В Тауэр Хэмлетс была воспроизведена политика, известная нам по истории США как политика «Таманни-Холл»[40]{1}, теперь снова появилась в лондонском Тауэр Хэмлетс. Так, накануне местных выборов 2006 года двое сторонников Гэллоуэя, Азмал Хусейн и Абжол Миах настаивали на том, что в некоторых округах кандидатами должны быть только мужчины-бенгальцы. Двое депутатов от RESPECT, выдвинутых в соответствии с этим требованием, позже вышли из коалиции (причём один из них перешёл к лейбористам), потому что их политические амбиции не были удовлетворены. Аналогичный случай произошёл в Бирмингеме во время местных выборов 2007 года. Кандидат, поддержанный Сельмой Якуб, всего за три месяца до этого вышел из Консервативной партии и планировал участвовать в выборах против кандидата от RESPECT как «независимый». Когда же один из активистов SWP попытался оспорить его выдвижение, Сельма Якуб обвинила его в том, что у него «проблемы с кандидатами азиатского происхождения». В то же время в Бирмингеме в коалицию одновременно вступило 50 человек только для того, чтобы поддержать мусульманского кандидата. В итоге характер избирательных списков RESPECT в этом городе сильно изменился по сравнению с ситуацией за год до этого — теперь абсолютное большинство в нём составляли мужчины пакистанского происхождения.

У каждого последовательного социалиста нет другого выбора, кроме как открыто выступить против такого политического поворота. Именно так поступили члены SWP. На самом деле наше «преступление» заключалось в том, что мы отказались играть роль молчаливых «русских матрёшек» для Гэллоуэя и его друзей.

Атака Гэллоуэя против SWP в середине августа 2007 года началась после того, как лейбористы заговорили о возможности внеочередных парламентских выборов в ближайшем месяце. До этого Гэллоуэй неоднократно заявлял, что не будет вновь выдвигаться в своём прежнем округе, а хочет выставить свою кандидатуру в другой части Тауэр Хэмлетс. Всем было очевидно, что Гэллоуэй будет строить свою кампанию не на классовых лозунгах, а в качестве кандидата, поддерживаемого «мусульманской общиной». Чувствуя резко отрицательное отношение к такой позиции со стороны SWP, он перешёл в наступление. Именно после этого произошло открытое столкновение внутри коалиции на конференции по выдвижению кандидатов от RESPECT в Тауэр Хэмлетс, которое затем привело к открытому расколу.

Необходимо сказать, что RESPECT не была уникальным проектом попытки создания широкой политической альтернативы слева от социал-демократии. В последние годы мы могли видеть множество таких примеров: Шотландская социалистическая партия (Scottish Socialist Party, SSP), P-Sol в Бразилии, «Красно-зелёный альянс» в Дании, Rifondazione Comunista в Италии, Левый блок в Португалии, Левая партия (Die Linke) в Германии, а также попытку выдвижения единого антинеолиберального кандидата на президентских выборах во Франции в 2007 году. И не только в RESPECT лидеры начали смещаться вправо. Руководство Rifondazione Comunista поддержало левоцентристское правительство Проди, проводившее неолиберальную политику. Большинство руководства SSP дало на суде свидетельские показания против своего наиболее популярного лидера Томми Шеридана[41]. Жозе Cа Фернандиш, независимый левый активист, избранный в городской совет Лиссабона при поддержке Левого блока, вступил в соглашение с правой португальской Соцпартией. Некоторые лидеры немецкой Левой партии на востоке Германии участвуют в земельных правительствах, проводящих сокращения социальных пособий. Жорж-Мари Бюффе и Жозе Бове, антидемократично провозгласившие себя «едиными кандидатами» анти-неолиберапьных левых на президентских выборах во Франции, затем поддержали Сеголен Руаяль во втором туре (а Бове даже предложил ей свои услуги в качестве советника). Агрессивные антисоциальные реформы, проводимые лейбористами и социал-демократами, создают колоссальный политический вакуум слева, и революционным организациям явно недостаточно собственных сил, чтобы его заполнить. Именно этот факт и создаёт основу для создания широких единых фронтов. Но привлечение к нему известных умеренных политических или профсоюзных лидеров — то, что делает такой тип единого фронта по-настоящему значимым, — в то же время закладывает в его основание потенциальные противоречия.

Гэллоуэй, например, никогда не скрывал своей приверженности реформизму. Он сказал как-то, что уверен, что лейбористское правительство было бы совсем другим, «если бы Джон Смит[42] был жив». В своих выступлениях на ТВ и радио он выражал свою приверженность «единству Великобритании», которому угрожает, по его мнению, правительство «новых лейбористов». Эти взгляды рано или поздно привели бы Гэллоуэя к столкновению с революционными социалистами. То же самое можно сказать и о Бове во Франции, Са Фернандише в Португалии или Фаусто Бертинотти[43] в Италии. Так же, как Революционная коммунистическая лига (LCR) во Франции имеет иные представления о роли рабочего класса в борьбе за изменение общества, чем Бове или Бюффе, взгляды SWP отличаются от взглядов Гэллоуэя и лидеров «общин» в Тауэр Хэмлетс и Бирмингеме. Единства в борьбе против политического мейнстрима явно недостаточно, чтобы прийти к программному единству в борьбе за изменение общества. Значение этого урока ещё, к сожалению, не понято до конца теми левыми, кто продолжает оставаться вместе с Гаплоуэем в «обновлённом» RESPECT. Они очень быстро столкнутся с выбором между возможностью открыто выражать свою позицию и необходимостью не огорчать этим своих товарищей по коалиции.

Тем временем большая часть RESPECT продолжит свою работу по строительству широкого левого спектра. Конечно, после раскола нам будет тяжело. Но мы уверены, что в ближайшем будущем развитие политической ситуации в Британии создаст новые возможности для проекта коалиции RESPECT.

Перевод с английского и примечания Ильи Будрайтскиса

Кризис в коалиции Respect: SWP делает шаг назад

Сельма Якуб

Сельма Якуб (Salma Yaqoob) — ведущий активист движения против войны в Ираке, один из основателей коалиции RESPECT. В настоящее время — заместитель председателя коалиции, депутат городского совета Бирмингема, лидер коалиции «Остановим войну» (Stop the War Coalition) Бирмингема и официальный представитель городской мечети.

Признаюсь: во всех многочисленных статьях, посвящённых расколу в RESPECT, меня меньше всего интересует, кто и что сделал или сказал на том или ином собрании. Куда интереснее в этих статьях политический анализ событий. Например, анализ, который делают два члена руководства Социалистической рабочей партии (SWP) — Крис Харман и Мартин Смит. Я хочу обратить внимание на три ключевых аспекта дискуссий вокруг раскола коалиции. Первый — постоянные заклинания против исламофобии, заменяющие настоящую борьбу с причинами этого явления. Второй — примитивное, а потому неверное понимание SWP соотношения динамики между национальным и классовым вопросами, и неверными выводами, которые делаются на этой основе. И, наконец, третий — как сохранить политическое единство проекта RESPECT, родившегося из оппозиции войне, неолиберализму и расизму.

Лидеры SWP последнее время любят пугать окружающих призраком реакционных фундаменталистских сил, рвущихся к захвату RESPECT. В своей статье в декабрьском номере Socialist Review национальный секретарь SWP Мартин Смит утверждает: «Раскол усилит в “обновлённом” RESPECT позиции исламистов, имеющих прочные связи, в том числе, с “Джамаат-и-испами” (крупнейшей исламистской партией Пакистана). Я не думаю, что это сделает коалицию привлекательной для социалистов».

Ему вторит Крис Харман, ещё больше сгущая краски и добавляя мрачные подробности: «… некоторые друзья Гэллуоэя в Исламском Форуме Европы связаны с “Джамаат-и-испами” в Бангладеш. эта партия участвовала в вооружённом подавлении освободительного движения в Бангладеш в 1969 году, которое предшествовало отделению страны от Пакистана; в обеих странах она и сейчас использует прямое насилие против левых в кампусах». Этот аргумент подсказывает читателю недвусмысленный вывод: консервативные исламисты готовы атаковать левых и внутри RESPECT. Подобные обвинения мы слышим уже далеко не в первый раз, они преследовали коалицию практически с момента её основания, в том числе и со стороны масс-медиа, поддерживающих войну в Ираке.

Но прежде чем заниматься поисками консервативных исламистов внутри RESPECT, необходимо для начала выяснить, как они проявляют себя в британском обществе в целом. Вот моё мнение по этому поводу, высказанное около двух лет назад:

«Доминирующий характер радикализации мусульман в современной Британии приводит не к религиозному экстремизму или терроризму, но идёт в противоположном направлении — к политическому диалогу в новой, радикальной и прогрессивной коалиции, которая смогла бы объединить мусульман и немусульман для поиска парламентских и внепарламентских стратегий для эффективной борьбы за перемены… появление этого нового и прогрессивного радикализма означает решительный разрыв с теми, кто стремится привести ислам в Британии к конфронтации с другими социальными группами британского общества».

В своей статье я также привела множество примеров участия мусульман в самых разных кампаниях и инициативах — от антивоенного движения до Европейского Социального Форума, от политических альянсов с Кеном Ливингстоном[44] до появления RESPECT.

Два года спустя мы видим развитие этих процессов. Решение Мусульманского совета Великобритании (MCB)[45] прекратить бойкот Дня памяти Холокоста, высказывания председателя MCB Мохаммеда Бари о том, что половая дискриминация «оскорбительна», и растущее взаимодействие MCB и Конгресса профсоюзов Британии показывают важность происходящих изменений. Реакционные и консервативные фундаменталисты, конечно, существуют, и их влияние продолжает расти. Но они являются нашими противниками. И основной вектор политического развития мусульман направлен в сторону прогрессивных идей.

Этот тренд находит своё яркое выражение в RESPECT; коалиция вбирает в себя значительное число мусульман, которые стремятся сохранить свою религиозную идентичность, соединив её с борьбой за социальную справедливость.

Верным признаком этой тенденции явилось отсутствие серьёзного противостояния внутри RESPECT по конфессиональным вопросам, характерного для общества в целом. Это касается и вопросов о праве на аборт, гомосексуальности, гендерного равенства и религиозных школ. Для многих людей эти вопросы — дело их личной позиции и личной веры. Но мы не можем игнорировать и тот факт, что каждая из этих проблем имеет важное политическое и общественное значение. И в этом контексте апелляция к праву на самоопределение, свободе и равноправию чрезвычайно значима. И если мусульмане требуют уважения к своей вере и своему образу жизни, они точно так же должны уважать права и выбор других.

Мы стремимся именно к созданию альянса, основанному на универсальных ценностях справедливости и равенства, внутри которого есть место для любых идеологических (и теологических) взглядов. Но все участники такого объединения готовы защищать права и свободы каждого. Это альянс, основанный на признании необходимости социального прогресса. Внутри RESPECT не существует мусульманской группы, стремящейся придать политической повестке дня коалиции шариатский оттенок. Точно так же в RESPECT нет никаких признаков «энтристской» деятельности «Джамаат-и-ислами» или любой другой исламистской группы.

В период, когда я занимала пост вице-председателя RESPECT, SWP ни разу не заявляла об опасности исламизма внутри коалиции. И нет никаких признаков, что такая опасность возникнет после ухода SWP. Характерно, что единственным исламским деятелем, который выступил на конференции обновлённой RESPECT (RESPECT Renewal), был Тарик Рамадан, наиболее современный и прогрессивный деятель в сегодняшнем европейском исламе. Опасность нынешней позиции SWP — в повторении аргументов проимпериалистической левой, стоящей по колено в мутной воде исламофобии.

Уходят ли мусульмане Британии от борьбы против войны и расизма?

SWP полагает, что налицо отступление мусульман от радикальных политических требований, и Гэллуоэй лишь пытается приспособиться к повороту к консерватизму. Руководство партии считает, что этот поворот происходит в связи с последствиями терактов июля 2007 года. Такая точка зрения не соответствует действительности.

Нет никаких признаков того, что после попытки правительства инкорпорировать несколько заметных представителей мусульманского мира (для смягчения их оппозиции британской внешней политике или антиисламским кампаниям) происходит ослабление радикализации мусульман в ответ на войну и исламофобию. Горстка мусульманских лидеров, вовлечённых в эти игры, не пользуется серьёзной поддержкой снизу. Политические дивиденды, полученные лейбористами в результате «манёвра Брауна»[46], очень быстро обесценились. В то же время нарастает угроза нового наступления со стороны правительства на наши гражданские права, и нет никаких признаков того, что политика правительства Брауна как-то способствует снижению антиимпериалистических настроений среди британских мусульман.

SWP пытается использовать в качестве аргумента заметное снижение количество мусульман — участников антивоенных демонстраций. Но то, что антивоенное движение, даже на пике своей массовости, не смогло предотвратить вторжение в Ирак, неизбежно повлекло за собой деморализацию, которая распространилась не только в среде мусульман, но и во всём антивоенном движении. Численность демонстраций снижалась за счёт растущей пассивности почти всех составляющих антивоенной коалиции.

Радикальное неприятие «войны с терроризмом» среди мусульман продолжает расти. Это в полной мере проявилось во время израильской агрессии в Ливане, несомненно, проявится снова при любом новом событии такого рода — например, усилении давления на Иран. Кроме того, значение мероприятий, организованных различными исламскими институтами, вроде Глобальной конференции мира и единства или «Ислам Экспо», собирающих десятки тысяч участников, продолжает расти и после июля 2007 года. Большая ошибка рассматривать снижение лишь одной из форм активности мусульман — участия в антивоенной коалиции — как тенденцию к социальной пассивности вообще.

Идёт ли RESPECT на поводу у «лидеров общины»?

С подобным ошибочным анализом связаны и проблемы SWP с пониманием социального адресата RESPECT. Так, активист SWP Джон Молинье утверждает в своей статье, что «электоральная логика приводит Гэллуоэя к попытке представить себя в качестве защитников интересов всей “мусульманской общины”, всё более превращая эту часть RESPECT в иждивенцев на содержании “общины”, а фактически — мусульманского малого бизнеса».

Действительно, RESPECT обращается к мусульманской общине в целом. Большинство британских левых, а теперь и SWP, утверждает, что RESPECT сознательно ориентируется на поддержку со стороны «лидеров» общины и идёт на политические компромиссы с малым и средним бизнесом. Однако если мы обратимся к актуальному анализу классового состава британских мусульман и реальных социальных отношений внутри общины, то легко увидим, что позиция SWP не имеет под собой никаких оснований.

Прежде всего, абстрактная «классовая» позиция левых совершенно не учитывает, что расизм затрагивает всех мусульман, независимо от их социальной принадлежности. Мусульманская община в Британии — одна из наиболее бедных и дискриминируемых частей общества:

— около 69 % британских мусульман живут в бедности;

— в 35 % мусульманских семей нет ни одного человека, имеющего работу. В целом безработица среди мусульман в 3 раза выше, чем в целом по стране;

— 73 % детей пакистанского и бангладешского происхождения живут за порогом бедности (в целом по Британии — 31 %);

— 32 % мусульманских семей живут в стеснённых условиях. Как правило, британские мусульмане больше нуждаются в жилье и гораздо чаще обращаются за получением социальных квартир.

— 28 % молодых мусульман не имеют работы;

— 20 % мусульман являются «самозанятыми» — часто на тяжёлых и вредных работах.

Именно среди этих людей, проживающих в беднейших городских районах, RESPECT завоевала массовую поддержку. Эта поддержка пришла не от малого бизнеса — она шла непосредственно от бедняков, от тех, кто ежедневно находится под гнётом эксплуатации.

Нищета и расизм — вот два фактора, определяющих жизнь британских мусульман. Независимо от социальной принадлежности мусульмане постоянно сталкиваются с дискриминацией и предрассудками. Это такая же реальность для водителя такси, как и для владельца бакалейной лавки. Растущий протест против расизма в сознании мусульман органично связан с протестом против внешней политики западных стран, основанной на двойных стандартах.

Отсутствие (до недавнего времени) политического представительства британских мусульман было прямым следствием социальной и экономической дискриминации общины. Лейбористы, получавшие на каждых выборах большинство мусульманских голосов, тем не менее, не делали ничего, чтобы как-то изменить положение этой части своих избирателей.

И сегодня, когда мусульмане видят политиков, готовых действительно выражать их интересы, они выражают им поддержку независимо от того, мусульмане эти политики или нет. Одной из главных причин моего, например, успеха на выборах стало то, что я дала мусульманам возможность обрести чувство собственного достоинства. Этот призыв к обретению достоинства и уверенности в себе обращён ко всем — и к безработным, и к лавочникам, и к незначительному меньшинству их более успешных мусульманам.

Конечно, есть мусульмане, которые живут в богатых предместьях в домах стоимостью в миллионы фунтов и владеют фирмами, где мусульманские бедняки работают за низкую зарплату и в исключительно тяжёлых условиях. Однако я не думаю, что эти люди когда-нибудь будут голосовать за левые партии. В то же время часть бизнесменов живёт и работает в мусульманских кварталах, они не оторваны от общин и у них много общих интересов с их братьями и сёстрами: борьба против расизма, против войны и за лучшее будущее тех депрессивных городских районов, где они живут. Именно население в таких бедных районах составляет основу электората RESPECT. И постоянная исламофобия побуждает многих мелких бизнесменов поддерживать нас. Вообще, в основе нашего обращения к мусульманской общине нет никакого места правой, антирабочей политике.

Тем не менее, в анализе, сделанном SWP, мы не находим ничего, кроме попытки свести многообразие социальной реальности к голому экономическому интересу. Если это упрощённо и неверно в отношении поддержки RESPECT со стороны части малого бизнеса, ещё более неверно это в отношении так называемых лидеров общины. Ведь главная причина, по которой эти люди приобретают вес и влияние в общине, — не их капитал, но их репутация.

Общины выходцев из Азии — это объединения иммигрантов. А каждый новый иммигрант старается поселиться там, где уже живут его родственники и земляки. В результате большая часть мусульман, живущих в Бирмингеме или Тауэр Хэмлетс, имеет общее происхождение, восходящее к старым семейным связям сельских районов Бангладеш, Пакистана и Кашмира. Эти связи внутри общины приносят реальную выгоду — прежде всего помогают людям, жившим до этого в азиатской деревне, освоиться на новом месте и обеспечивают им поддержку. Значение этой поддержки сложно переоценить, и члены общины никогда о ней не забывают, а люди, которые готовы её оказать, приобретают большое значение и авторитет среди мусульман. Посторонняя критика этой системы патронажа, взаимопомощи и базирующихся на них отношений, для многих наших сторонников и избирателей оскорбительна.

Конечно, многие лидеры общины часто злоупотребляют своим влиянием. Семейные и личные связи позволяют некоторым из них претендовать на контроль над сотнями голосов избирателей. Это также позволяет минимизировать реальные политические дебаты и, в худшем случае, способствовать прямой коррупции избирательного процесса.

Тем не менее, отношения внутри общины — реальность, от которой нельзя просто отвернуться. Семейные и клановые связи — не изобретение нынешних лидеров. Они восходят к традиционной социальной структуре Индии, Пакистана и Бангладеш и продолжают сохранять своё значение в связи с важностью взаимопомощи в условиях иммиграции. Эта социальная реальность имеет очевидные положительные и отрицательные стороны. И часто она выражается в реальном давлении на членов общины, которому мы можем и должны сопротивляться, противопоставляя ему ясные и чёткие политические принципы.

Кампания RESPECT против досрочных голосований должна рассматриваться исходя из этого контекста. Именно потому, что семейные кланы внутри сообществ могли оказать давление на мусульманских избирателей, мы решительно выступили против такого голосования, когда многие мусульмане (особенно женщины) заполняют избирательные бюллетени дома. Подобное «тайное» голосование перестаёт быть тайной от членов семьи, которые получают возможность — прямо или опосредованно — принуждать к выбору в пользу того или иного кандидата. Лидеры общин могут способствовать явке на выборы, но их влияние должно заканчиваться при входе в закрытую кабину для голосования на участке.

Мы обязательно постоянно подчёркиваем важность самостоятельного политического выбора, в том числе и собственным примером. Так, в прошлом году в Бирмингеме, в районе Спарбрук мы столкнулись с сильным давлением, когда выдвинули кандидата, происходящего из той же деревни в Пакистане, что и действующий депутат от либеральных демократов. RESPECT обвинили в том, что хочет расколоть пакистанские голоса. Нам говорили, что в этом округе мы никогда не добьёмся победы. Кстати, те же представители общины утверждали, что мы никогда не сможем победить, выдвигая кандидата-женщину. Коалиция RESPECT решительно сопротивлялась этому давлению, отказавшись снять кандидатуры, и в итоге мы добились успеха в обоих случаях.

Утверждения SWP относительно того, что RESPECT «обслуживает интересы мусульманского малого бизнеса», настолько явно демонстрируют полную неосведомлённость в реальном соотношении сил в мусульманских общинах, что способны ввести в заблуждение и критиков SWP слева.

RESPECT: политика «Таммани-Холл» и «карманных лидеров»?

SWP уверяет, что после последних предвыборных конференций в Бирмингеме и Тауэр Хэмлетс характер коалиции RESPECT изменился, а на конференциях был явно обозначен сдвиг в сторону «от минимальных общих принципов… к электоральной привлекательности как единственному главному принципу». Руководство партии также утверждает, что политика «Таммани-Холл» (то есть оптовая покупка голосов этнических меньшинств) заменила для RESPECT политические принципы и привела коалицию к коррупции и перерождению. Это достаточно серьёзные обвинения, и SWP хорошо бы подкрепить их доказательствами. Интересно было бы, чтобы они привели наглядные примеры того, как RESPECT отходит от своей программы, поддерживая войну или неолиберальные реформы, или хотя бы один конкретный факт злоупотреблений депутатов от RESPECT.

Постоянные попытки SWP провести параллели между RESPECT и практикой аппарата американской Демократической партии, известной как «Таммани-Холл», просто смехотворны. В течение десятилетий «Таммани-Холл» играла ведущую роль в управлении политикой. Этот подход состоял в том, чтобы закрепить за определённой партией поддержку национальных меньшинств в таких городах, как Нью-Йорк или Чикаго, используя подкуп, взятки и патронаж. Такая политика могла быть основана только на злоупотреблении властью — то есть тем, чего нет у мусульманских общин Британии по определению. Между политикой «Таммани-Холл» и стремлением к самоорганизации бедных и дискриминируемых мусульман Британии нет ничего общего. «Таммани-Холл» — система колониального типа, созданная с целью сохранения политической власти в руках большого бизнеса. RESPECT — инструмент борьбы за равенство и справедливость против интересов крупного капитала. Марксисты из SWP, казалось бы, должны видеть разницу.

Любые сообщества создают организации для защиты своих интересов. Я не вижу никаких причин — кроме невежества и предрассудков, — почему именно этнические меньшинства порицаются за попытку создания такой организации, учитывая, что именно они сегодня являются одной из самых бесправных частей британского общества. Конечно, коррупция существует и внутри мусульманской общины: в течение многих лет мы были свидетелями того, как лидеры общин и их влияние служили объектом торговли для крупных партий. И мы должны решительно выступать против такой практики вплоть до вмешательства национального руководства в дела местных организаций, если факты подобной коррупции имели место. До раскола я была не против предложений SWP о введении более чётких и строгих условий членства в RESPECT и более жёсткого контроля руководства над процессом выдвижения кандидатов.

Тем не менее, вместо практической реализации предложений по демократизации структуры RESPECT SWP предпочла с помощью закулисных манёвров переигрывать результаты предвыборных конференций там, где члены партии не были выдвинуты в качестве кандидатов. Налицо двойные стандарты наших бывших партнёров по коалиции. С одной стороны, SWP постоянно жаловалась на кандидатов от RESPECT, которые на предвыборной конференции призывали поскорее «завершить собрание», когда SWP была в явном меньшинстве. В то же время там, где расклад сил был в пользу SWP, члены партии сами предпочитали не затягивать процесс выдвижения кандидатов, а затем публиковали мажорные отчёты о «прекрасной мобилизации» на той или иной конференции.

SWP, имеющая за плечами пятидесятилетний политический опыт, участвовала в создании RESPECT как состоявшаяся и хорошо организованная партия, имеющая аппарат, освобождённых работников и централистскую культуру принятия решений. Имеющая налаженную структуру и подготовленные политические кадры, которыми не обладали остальные части RESPECT, SWP изначально оказывала огромное влияние на массы неопытных новых сторонников коалиции.

Но когда стало понятно, что главная база RESPECT — мусульманские общины, в которых влияние SWP было минимально, лидеры партии вынуждены были всё чаще прибегать к интригам и закулисным манёврам, чтобы сохранить своё положение в руководстве коалиции. Продвигая в местные комитеты RESPECT своих подготовленных активистов, проводя местные собрания по заранее составленным планам, они могли протащить практически любое нужное им решение. В конце концов, новые члены RESPECT просто научились переигрывать SWP в их же собственной игре — умении «завершать» любое собрание в нужный момент и с нужным результатом.

Любой политический раскол, несмотря на «победу» той или другой стороны, всегда временно вносит нездоровое смятение во внутреннюю жизнь организации. Модель широкой коалиции, возможно, немного смягчила последствия такого смятения внутри RESPECT. Тем не менее, я думаю, что в будущем мы должны всё больше стремиться к строительству RESPECT как политической партии. И уже сейчас мы должны ясно показать, что RESPECT — не временный аморфный проект, созданный для участия в выборах.

Заключение

Я не считаю, что за прошедший год мои представления о главных принципах RESPECT, основанных на сопротивлении расизму, неолиберализму и войне, претерпели какие-то серьёзные изменения. Среди тех, кто сегодня находится в руководстве обновлённой RESPECT, я не знаю никого, кто не разделял бы эти принципы. Значительная часть наших сторонников, разделяющая эти принципы, объединила их с лучшими традициями славного прошлого Лейбористской партии. Они с гордостью слышат слова таких лидеров RESPECT, как Джордж Гэллуоэй, бескомпромиссно и страстно обличающих империализм и расизм.

Многие наши сторонники, приехавшие в Британию из азиатских стран и уже видевшие там самые отвратительные стороны политической коррупции, сегодня сталкиваются с ней опять — на этот раз со стороны лейбористов Блэра и Брауна в Бирмингеме. Они смотрят на RESPECT как на силу, действующую исходя из принципов, а не из корыстных интересов. И мы должны дорожить этой репутацией и защищать её.

Мы должны создать разнообразную и богатую политическую культуру внутри и вокруг RESPECT, которая бы была значима для новых сторонников коалиции, пришедших из разных политических, культурных и национальных традиций. Мы должны воспитывать новых активистов и лидеров внутри самой коалиции. И думаю, начало издания регулярной газеты RESPECT — важный шаг в этом направлении. Я абсолютно уверена в правильности нашего политического выбора. И я уверена, что после раскола RESPECT выйдет действительно обновлённой и более сильной.

Перевод с английского и примечания Ильи Будрайтскиса

КНИГИ

Грустная история

Борис Кагарлицкий

Richard Pipes. Russian Conservatism and Its Critics: A Study in Political Culture. New Haven: Yale University Press, 2007.

Ричард Пайпс. Российский консерватизм и его критики: исследование политической культуры.

Ричард Пайпс — один из серьёзных американских историков, по работам которого изрядное количество западных студентов изучало и, вероятно, будут дальше изучать прошлое России. Он придерживается открыто консервативных взглядов, но это само по себе никогда не было препятствием для исторического исследования.

Известность Пайпсу принесли труды, посвящённые русской дореволюционной интеллигенции, однако из предисловия к его новой книге мы узнаём, что изначально американского историка интересовали как раз антиподы радикальной интеллигенции — консервативные мыслители, представители «охранительного лагеря», защищавшие монархию, самодержавие и православие. В общем, те самые идеологи, на воззрения которых опирается большая часть господствующих политических доктрин в современной (по недоразумению республиканской) России. Различные варианты этого авторитарного консерватизма мы находим повсюду — от либеральных экономистов, призывающих провести модернизацию страны путём подавления отсталого и не понимающего прогрессивных начинаний народа, до дремучих националистах, мечтающих о возврате в Средневековье, от просвещённых функционеров президентской администрации до толпящихся в церковных приделах лидеров «коммунистической» партии.

В такой ситуации желание историка обратиться к истокам русского консерватизма вполне понятно. Другое дело, что массовое применение отнюдь не обязательно свидетельствует о достоинствах той или иной идейной традиции. И изучение истории идей отнюдь не равнозначно некритичному повторению всех формул и доктрин, которыми идеологи обосновывают собственное значение.

На первых же страницах книги Пайпс, перечисляя консервативных российских мыслителей, заявляет, что их идейное значение остаётся явно недооценённым в отличие от представителей прогрессистского лагеря. Действительно, русским консерваторам XIX века посвящено куда меньше исследований (как за рубежом, так и на родине) по сравнению с мыслителями критического направления. Однако подобный разрыв далеко не случаен. Он отражает простой и очевидный факт: критическое направление русской общественной мысли оказало гораздо большее влияние на интеллектуальную и политическую историю, нежели апологетика самодержавия. Причём не только на историю российскую. Если, например, Герцен и остаётся фигурой малоизвестной за пределами России (и в этом отношении, действительно, недооценённой), то Бакунин, Кропоткин, Плеханов, не говоря уже о Ленине, находились в центре идейных дебатов всей Европы на протяжении большей части XX века. Сетовать на то, что радикалы и критики старого режима вызывают больший интерес в России и за её пределами, чем защитники этого режима, так же бесперспективно, как и удивляться тому, что во Франции просветителям Вольтеру, Дидро, Руссо или Монтескьё уделяют больше внимания, нежели клерикальным публицистам и придворным апологетам абсолютизма, пытавшимся с ними полемизировать.

Это, впрочем, не главная проблема с работой американского историка. В конце концов, всякий автор, занимающийся той или иной темой, склонен подчёркивать её значимость. Куда больше вопросов вызывает общая концепция книги, заявленная уже на первых же страницах.

Подзаголовок книги «A Study in Political Culture» (исследование политической культуры) подразумевает широкую перспективу, в которой находят своё место не только консерваторы, но и другие идейные течения. По мнению Пайпса, значение русского консерватизма определяется, прежде всего, тем, что Россия — вообще страна изначально авторитарная, чуждая свободе и демократии по самой своей природе. А попытки «прививки» западных идей свободы (это принципиально для подхода автора: идеи свободы и демократии являются исключительной собственностью Запада) неизбежно проваливались. Понятно, что европейцам интересны в России те идеологи и мыслители, которые находились в рамках их собственной либеральной или радикальной традиции, но самим русским нужно другое: твёрдая рука, жёсткий контроль и отеческое покровительство сильной власти. Общий вывод работы достаточно банален: «Слабость российского общества вела к неминуемому росту и укреплению самодержавной власти» (p. 185). Вряд ли кто-то станет с этим спорить, особенно применительно к XVIII и XIX веку. Вопрос не в том, что русское «общество» или, точнее, «гражданское общество» было слабо, а в том, почему оно было слабо, несмотря на отчаянные старания как власти, так и элиты копировать западные модели совершенно во всём, кроме представительной демократии, которая и на Западе появилась не сразу, а была порождена (согласно господствующей теории) именно теми институтами, которые Россия копировала. Ведь даже знаменитая русская бюрократия с её постоянным вмешательством во все стороны жизни заимствована нами не у китайцев, а у французов и немцев.

Историческая аргументация Пайпса сводится к простой ссылке на то, что за каждым периодом реформ и демократических попыток следовала реакция, уничтожавшая большую часть передовых начинаний: после либеральных поползновений Александра I — полицейский режим Николая I, после «Великих реформ» 1860-х годов — консерватизм Александра III, после революционных потрясений начала XX века — режим Сталина. Ну и теперь, после замечательных либеральных реформ 1990-х годов — «управляемая демократия» В.В. Путина.

Насколько подобные явления могут быть поставлены в один ряд? Речь идёт об очень разных эпохах, ставивших совершенно разные вопросы. Но даже признав существование подобного цикла, можно с таким же основанием сделать выводы прямо противоположные. Прогресс налицо: в области гражданских свобод Путин (как воплощение «реакции» и «закручивания гаек»), несомненно, лучше Сталина и даже Александра III. Авторов интернет-публикаций не ссылают в Сибирь. Никого не вешают. Мораторий на смертную казнь. Гуманизм, в общем.

Существование авторитарной традиции в русской общественной мысли и, уж тем более, в государственной практике отрицать не приходится. Но гораздо интереснее понять происхождение этого авторитаризма, проследить его корни в обществе и экономическом развитии. Попытку сделать это Ричард Пайпс предпринимает в самом начале книги, и надо признать, это самая разочаровывающая часть его работы.

С одной стороны, мы обнаруживаем изрядное количество цитат, ссылок на труды русских историков, параллели с Западной Европой. А с другой стороны, порой возникает ощущение, что автор просто издевается над читателем. Весь текст состоит из расхожих нелепых стереотипов, над которыми историки издевались уже в конце XIX века. Кажется, автор вот-вот остановится, переведёт дыхание и скажет: «Ну, ладно, это я шутил. А вы поверили?»

Но нет. Не останавливается.

Самое поразительное открытие состоит в том, что в городах Московской Руси не было частной собственности (p. 10). Бедные английские и голландские купцы, которые уже в XVI веке создавали здесь свои компании на тех же правовых основаниях, что и в родной стране, видимо, ошиблись историей. В русских городах вообще не было торговли и предпринимательства — это были просто княжеские усадьбы да разросшиеся чиновничьи конторы с огромным обслуживающим персоналом. Причём разросся этот персонал, похоже, до масштабов, которые не снились ни Брежневу, ни Сталину: ведь уже в XVI веке не только Москва была одним из крупнейших европейских городов, но и другие центры, будь то Новгород, Ярославль или Рязань выглядели вполне впечатляюще. К тому же Пайпс почему-то искренне уверен, что городов было мало. Хотя достаточно заглянуть в любой исторический справочник или атлас, чтобы убедиться, что и численность городов и соотношение сельского и городского населения в допетровской Руси были примерно такими же, как и в среднем по Европе. Другое дело, что плотность населения была куда ниже. Но она и в Европе разнилась. Одно дело — Фландрия, а другое дело — Норвегия.

Ещё более сильное впечатление производит рассказ о русском земледелии. В дремучих лесах бродили крестьяне (Russian peasants roamed the country forest zone, the taiga), которые, выжигая деревья, расчищали себе под посевы пространство, а когда почва истощалась, уходили дальше, в бескрайнюю тайгу (p. 10).

В аграрной истории такая деятельность называется «подсечным земледелием», которое действительно практиковалось и в России и на Западе в ранний период Средневековья (о чём подробно рассказано, например, у Ле Гоффа). Учитывая огромное пространство — даже в Европейской России, — такие отсталые методы действительно практиковались здесь в больших масштабах и сохранились дольше, нежели, например, на Западе. Однако при чём здесь сибирская тайга? И о какой эпохе идёт речь? Во времена становления русского самодержавного государства давно уже существовали куда более передовые способы обработки земли, да и крестьяне не блуждали где попало. Кстати, американскому профессору почему-то не приходит в голову простой вопрос: если земли много, а население может в любой момент куда-то уйти, почему это должно способствовать становлению авторитарной власти? На самом деле именно способность народа куда-то перебежать — подальше от правительства — воспринималась русскими чиновниками как постоянная головная боль (правда, «подсечное земледелие» к тому времени давно ушло в прошлое). Более того, в Америке именно наличие огромного «пустого пространства», куда можно удалиться от власти, традиционно приводилось в качестве одной из причин существования демократии.

В дальнейшем изложении автор упорно принимает на веру идеологические конструкции русских историков XIX века, даже тогда, когда их откровенная абсурдность была ясна уже современникам. Самый типичный пример — рассказ о постоянных набегах с Востока. Оказывается, из-за борьбы с ними русское государство исключительно вынужденно, исключительно в оборонительных целях расширилось от Поволжья до Урала, а потом и до Тихого океана.

Понятно, что в патриотических целях эту чепуху продолжают вбивать в голову русским школьникам даже в наше время. Но от американского профессора можно ждать более критического взгляда на отечественную историю. Кочевники-то находились не к востоку, а к югу от границ России. И почему-то именно в этом направлении Русская держава не расширялась вплоть до середины XVIII века. Собственно, потому и не расширялась, что здесь находились серьёзные и опасные враги. Крымцы ещё в конце XVII столетия свободно доходили до стен Москвы, когда в Сибири царские воеводы уже приближались к границам Китая. И лишь в правление Екатерины Великой Российская империя всерьёз двинулась на кочевой Юг, да и то не потому, что надо было пресекать набеги, а потому что развитие зернового хозяйства требовало освоения целинных земель, а для увеличения торговли с Западом нужны были удобные незамерзающие порты Чёрного моря. Крымцам и адыгам просто не повезло: они оказались на пути экономического прогресса. Как и американские индейцы.

Впрочем, книга Пайпса настолько же недостоверна и неубедительна в том, что касается исторических обобщений, насколько она подробна, достоверна и добросовестна в частностях, особенно когда речь заходит о биографиях и воззрениях её героев, будь то Михаил Катков, Константин Победоносцев или Константин Леонтьев. Для студента, который собирается писать реферат о русских монархистах конца XIX века, здесь есть всё необходимое: даты, основные вехи жизни, описание главных произведений.

Хотя книга называется «Russian Conservatism and Its Critics» («Российский консерватизм и его критики»), её с таким же успехом можно было бы издать под названием «Russian Liberalism and Its Opponents» («Российский либерализм и его оппоненты»). В тексте, занимающем 188 страниц, изложение взглядов русских консерваторов начинается только на 90-й странице, со знаменитой записки Н.М. Карамзина, в которой историк и литератор подверг критике либеральные начинания Александра I. До этого речь идёт о различных течениях российской политической мысли начиная со Средних веков до эпохи Екатерины II, причём основное внимание уделяется как раз либералам и тем общественным течениям, которые в той или иной почве готовили почву для либерализма.

Сам автор объясняет подобный подход необходимостью продемонстрировать культурный контекст, в котором существовали русские консерваторы. Бросается, однако, в глаза, что либеральные течения в книге Пайпса выглядят гораздо более укоренёнными в русской идейной истории, нежели консерватизм, возникающий скорее как реакция на различные реформаторские начинания. Что, впрочем, логично. Консерватизм как оформленное течение политической мысли возникает только тогда, когда старый порядок начинает ставиться под сомнение, следовательно, появляется и необходимость обосновывать его и защищать. Вплоть до этого традиционный порядок вещей воспринимается как естественный, само собой разумеющийся, а потому не слишком нуждающийся и в теоретическом обосновании.

Проблема Пайпса не в том, что он сопоставляет консерватизм с либерализмом, а в том, что, исключив из дискуссии радикалов, он придал либеральным идеям в России масштаб и значение, какого у них в реальности не было. Во-первых, в контексте XVIII века невозможно провести разграничительную линию между умеренными и радикальными просветителями. Так умеренный Николай Новиков удостаивается в книге Пайпса подробного обсуждения, а радикальный Александр Радищев упомянут лишь мимоходом, главным образом в связи с критической оценкой его работ А.С. Пушкиным. Между тем на практике идеи и даже судьбы Радищева и Новикова были тесно связаны между собой.

Во-вторых, русский консерватизм формировался как идеология не столько в дискуссии с либерализмом, сколько в качестве ответа именно на критику и выступления радикальных идеологов (сначала демократов, а потом и социалистов). Чего, кстати, не отрицает и сам Пайпс: «Некоторые консерваторы не делали различия между радикалами и либералами» (p. 121).

Исследуя русскую консервативную мысль, сам автор в значительной мере остаётся в плену у либеральной традиции, разделяя все её слабые места. Отсюда почти демонстративное пренебрежение народными движениями и именно теми идеями, которые (независимо от их политической направленности) получали поддержку масс. Напротив, политические инициативы элиты, даже те, что провалились, не оставив особого следа в истории, обсуждаются детально и добросовестно, а массовые движения игнорируются. Подробно обсуждая спор между «нестяжателями» и иосифлянами (которых он называет «стяжателями»), он полностью игнорирует идеи старообрядцев, хотя в первом случае речь шла о дискуссии внутри православной иерархии, а во втором — о религиозном столкновении, в которое вовлечено было почти всё население Московии. И если нетрудно обнаружить сходство идей «нестяжателей» с позициями сторонников европейской реформации, то радикальные старообрядческие течения обнаруживают ещё более полное совпадение с кальвинизмом (теория предопределения, отказ от иерархической церкви, признание успеха в бизнесе знаком божественного предрасположения и т. д.). Однако в культурном плане старообрядцы были враждебны Западу, а исходная концепция запрещает видеть что-либо позитивное и демократическое в антизападных течениях.

Точно так же игнорируется Смута XVII века, Крестьянские войны Разина и Пугачёва, Земские Соборы, про которые мы узнаём, что они не были выборными представительными органами (хотя современные исследования, включая документы провинциальных архивов, явственно свидетельствуют об обратном). Зато заговор Верховного Тайного Совета в 1730 году описывается детально и подробно, как единственная серьёзная попытка ограничить самодержавие. Игнорируя массовые движения, Пайпс вступает в противоречие со своим же литературным материалом, поскольку сами русские консерваторы не слишком задумывались о значении, например, заговора «верховников», но постоянно вынуждены были обращаться к истории Смуты или пугачёвщины.

Весьма спорным является и анализ политических взглядов Пушкина и Гоголя. Безусловно, идеологические воззрения Пушкина менялись с течением времени, но его мировоззрение выражалось не в виде теоретических трактатов, а в литературном творчестве, а потому не укладывается в рамки какой-либо одной идеологической доктрины. Вне всякого сомнения, в письмах и статьях Пушкина 1830-х годов усиливаются консервативные ноты, но это была не эволюция от либерализма к консерватизму, а трагическое осознание противоречий исходной идеологии Просвещения. Признание необходимости самодержавия в принципе не только сопровождалось усиливающимся конфликтом с царём на практике, но и основывалось на мысли о том, что правительство есть единственный европеец в России. Иными словами, необходимость утверждения ценностей просвещённой Европы в дикой Евразии требует действий, находящихся в вопиющем противоречии с этими самыми ценностями.

Собственно, именно Пушкин откровенно, честно и трагически сформулировал основное противоречие русского «западничества»: в подобной трактовке Просвещение (в отличие от Англии и Франции) выступает как нечто принципиально антинародное.

С одной стороны, западные ценности включают в себя «демократию», «гражданские свободы», «права личности». Но с другой стороны, народ отвергает «западничество», которое не может быть навязано иначе как насилием, диктатурой, принуждением. Причём, странное дело, чем больше власть использует насилие и репрессии для утверждения европейских ценностей и институтов, тем больше народ их отвергает. А чем больше «мужик» сопротивляется, тем больше, с точки зрения просвещённых европейцев, необходимость в принуждении и репрессиях.

Впрочем, какое западничество отвергается? Народ сопротивляется не внедрению гражданских прав, а налогам, воинскому набору, постоянным войнам, вызванным участием России в европейской политике, новым капиталистическим отношениям. Такое же сопротивление имело место и на Западе, только там капитализм возник как неожиданный, но закономерный результат совершённых самим народом революций, а в России уже с конца XVII века он внедрялся в качестве системы готовых институтов, никоим образом не обоснованных с точки зрения собственных народных традиций и чаяний. Даже русское крепостничество отнюдь не было пережитком средневекового прошлого. Его насаждали реформаторы как необходимый инструмент, без которого не сломить приверженность мужика к «натуральному хозяйству», не вынудить его работать на рынок. В этом плане нелишне вспомнить работы американского историка Питера Колчина (Peter Kolchin), продемонстрировавшие поразительное сходство между русским крепостническим поместьем и американской рабовладельческой плантацией того же времени.

Несостоятельность исходной «западнической» парадигмы закономерно привела русское образованное общество к расколу на радикально-демократическое и умеренно-либеральное крыло, постепенно тяготеющее к консерватизму. История того, как произошло это неизбежное разделение, как раз и составляет основной сюжет русской политической культуры XIX века. Но именно этот сюжет и остался за рамками книги Ричарда Пайпса.

Что собой будет представлять прямая демократия?

Игорь Герасимов

Д.В. Парамонов. Механизм народовластия. М.: Спорт и культура-2000, 2007.

Брошюра Дмитрия Парамонова посвящена изложению модели функционирования общества, в котором управляющим субъектом является сам народ. Несмотря на свою очевидность, этот подход по сей день достаточно необычен — в значительной степени поднимать подобные вопросы даже считается признаком «дурного тона».

Автор не только показывает несостоятельность систем управления обществом, которые имеют место на сегодняшний день, — то есть в лучшем случае представительных буржуазных демократий, но и выводит целостную систему принципов и алгоритмов, представляющих собой конструктивную альтернативу существующим схемам государственного управления.

Пока существует человеческая цивилизация, пока существует такой общественный институт, как государство, общество всегда было разделено на привилегированную правящую элиту и крайне ограниченные в правах (а то и официально бесправные) эксплуатируемые массы. Элита всегда имела возможность принимать решения, касающиеся всего общества, в том числе и эксплуатируемых масс, в своих эгоистических корыстных интересах, вопреки интересам масс, причём с обязательным отчуждением масс от принятия решений, касающихся их, и реализация этих решений всегда осуществлялась за счёт эксплуатируемых. Так было всегда: одни правят и имеют все блага, другие подчиняются и обеспечивают привилегированное существование элиты. Зачастую, когда соотношение сил элиты и масс изменялось в пользу последних под воздействием тех или иных факторов внешнего или внутреннего порядка (войны, межформационные переходы), старые элиты оказывались свергнутыми. Но лишь для того, чтобы на их место пришли элиты нового поколения, которые точно так же начинали управлять массами в своих интересах и отчуждать их от принятия решений. Эгалитарное общество — то есть общество, в котором право управлять и присваивать ресурсы определяется не эгоистическими потребностями, подкреплёнными силовыми способностями «оторвать» у других, а критериями более высокого порядка — способностью производить новые ресурсы для общества, — так нигде и не было построено, а локальные попытки его построения не имели перспективы. Цели эгалитарных идеологий и движений, которые в зависимости от уровня развития производительных сил принимали ту или иную форму, так и оказывались не достигнутыми. Изменялись лишь производительные силы и способ производства, рос уровень жизни, члены общества наделялись определёнными правами, но кардинально ситуация с разделением на управляющих и управляемых не менялась. Самая грандиозная (и в отдельных аспектах удачная) попытка построения эгалитарного общества, речь идёт об СССР, продолжалась 70 лет, но и здесь элитарные тенденции в виде перерождения бюрократии в антагонистический массам управляющий слой увенчались, к полному удовлетворению мировых элит, победой «естественного» элитарного состояния общества.

Впрочем, все эти утверждения для человека, мало-мальски интересующегося историей, достаточно банальны, а призывы изменить положение отдают примитивным анархизмом. И в самом деле, есть ли выход из тупика?

По-видимому, тенденции в развитии производительных сил, которые впервые в истории цивилизации смогут помочь изменить положение, следующие. Во-первых, изменение сущности труда, который становится информационным, творческим, в массовом порядке требующим высокой квалификации и умственных способностей, в том числе способности управлять сложными системами. Во-вторых, тенденция к автоматизации труда более низкого порядка — физического и примитивных форм умственного. В-третьих, максимально высокий уровень информационного обеспечения производственных и социальных процессов, лёгкость хранения, беззатратность копирования и мгновенная скорость передачи информации в любую точку планеты, технологическая доступность для любого человека любой информации для чтения и возможность записи своей информации.

Это и есть тот фундамент производительных сил, который породит в будущем соответствующие им производственные отношения и общественную надстройку. Принципы функционирования этой надстройки и изложены в рецензируемой брошюре, написанной точным инженерным языком с привлечением научных методов, прежде всего из области кибернетики, теории управления.

Базовым принципом модели, изложенной в работе, является высший суверенитет всего народа, его неотъемлемое право на самоуправление в полном объёме и во всех аспектах. Сам народ определяет нормативы, по которым строится его жизнь, принимает решения по социальным проектам, управляет ресурсами, назначает специалистов на ответственные руководящие должности, которые отвечают перед народом за качество своей работы.

В брошюре самым подробным образом последовательно излагается структура и алгоритм функционирования общества прямого народовластия, права и обязанности граждан и должностных лиц, механизм вознаграждения и наказания последних. Даны чёткие определения понятий и описания категорий системы прямого народовластия. Проведена классификация институтов власти и обозначены их свойства, предназначение и полномочия.

Базовым механизмом системы является всенародное голосование по всем вопросам, касающимся прав и обязанностей членов общества, регламентирующих документов, решений о направлениях развития, социальным и экономическим проектам, персональным делам высших должностных лиц. Автор убедительно показывает, что современные цифровые средства связи, управления и обработки информации позволяют легко организовать процесс учёта мнения каждого желающего проголосовать члена общества по любому вопросу — причём в режиме реального времени и постоянного функционирования, причём голосование может быть как тайным, так и открытым.

Автор не избегает изложения моментов, которые могут послужить аргументами для критики. Так, например, приводя примеры из современной практики работы производственных коллективов, из экспериментов по оперативной самоорганизации большого количества людей для выполнения коллективных действий, он разоблачает рассуждения о неспособности масс компетентно участвовать в управлении социальными и экономическими процессами. Сомневающимся в возможности обеспечить приемлемый уровень технической безопасности систем голосования он приводит в пример банковские системы, системы электронных денежных переводов. Эти системы, хоть и допускают отдельные преступления, в целом надёжно и плодотворно функционируют во всём мире. И, наконец, если исходить из императива о необходимости выражать интересы народа, то кто, как не сам народ, должен формулировать то, что ему необходимо? Разумеется, автор раскрывает лживые и злобные передёргивания противников всеобщего народовластия о «всеобщем управлении самолётом», «всеобщим управлении атомным реактором», «всеобщим управлении хирургической операцией», «всеобщим управлении строительством дома». Для всех очевидно разделение уровней профессионального действия. Есть уровень, на котором принимается (например, заказчиком) принципиальное решение о необходимости того или иного действия в целом, декларировании базовых параметров того, что должно получиться в результате выполнения работы (переезд из одного города в другой за определённый промежуток времени, излечение от той или иной болезни, план дома и материал строительства, сроки исполнения, размер, фасон и материал костюма и т. п.). И есть уровень исполнения, на котором работают профессионалы: в рамках данного им заказа (приказа), они, используя выделенные на исполнение ресурсы, выдерживая установленные сроки, применяют свои знания, опыт и навыки в ходе исполнения. Но вся проблема в том, что в деле государственного управления подавляющее большинство народа не имеет абсолютно никакой возможности сформулировать «заказ» на желаемый тип общества, персональный состав руководящих органов, экономические проекты и даже законы, которым элита заставляет подчиняться массы. Даже если подавляющее большинство общества по важнейшим пунктам желает одного и того же, даже если это технически и экономически абсолютно выполнимо. На пути желания большинства встаёт алчность элиты, узурпировавшей власть над народом, и это особенно остро ощущается в современной России. Кто-то будет участвовать в управлении, а кому-то будет всё равно? Это будет всего лишь означать, что отказавшиеся участвовать в обсуждении и принятии того или иного решения делегируют свои полномочия тем, кто в этом деле участвует. Но возможность участия, если они того захотят, должна быть у всех дееспособных граждан, официально не признанных общественно опасными. Сейчас, понятно, об этом нельзя и мечтать. Всё это придётся преодолевать новым революционным силам, и цена вопроса представляется неясной. Надо только понимать, за что надо выступать и как это реализовать, а не только против чего выступать. Только когда будет выработана прогрессивная конструктивная альтернатива существующему порядку управления, только тогда можно и нужно будет вести целенаправленную политическую борьбу, и только тогда эта борьба увенчается успехом.

Кроме описания механизма работы «традиционных» ветвей власти, автор вводит понятие «информационная власть», реализующая право каждого гражданина на получение всей необходимой ему информации и донесение её до других граждан. Только при осуществлении такой возможности система прямой демократии имеет смысл. Нам, живущим в эпоху бурного прогресса Интернета, очевидно, что именно это и позволяют осуществлять в массовом масштабе сетевые цифровые средства связи и информации.

Брошюра фактически обозначает новую парадигму в левой политической мысли. Описывая конструктивную альтернативу, предлагая реальный проект, она вполне может и должна стать руководством к действию для нового поколения левых активистов. И хочется верить, что однажды вместо овеянного неувядаемой славой, но на сегодняшний день устаревшего лозунга «Вся власть Советам», вместо по сути верного, но всё же абстрактного лозунга «Вся власть народу», мы, левые, эгалитарные силы нового поколения, поднимем главный лозунг новой эры: «Вся власть — постоянному референдуму!».

О журнале

Выходит четыре раза в год.

Председатель редакционного совета

Борис Кагарлицкий

Заместитель председателя

Анна Очкина

Ответственный секретарь

Алексей Козлов

Редакционный совет

Илья Будрайтскис

Анастасия Кривошанова

Дизайн

Владимир Беляков

Вёрстка

Евгений Бурлуцкий

Корректура

Валерия Ахметьева

Адрес редакции: 115191, Москва, ул. М.Тульская, д.2/1, стр. 19

Телефон: +7 (495) 958 13 98

E-mail: leftpolicy@gmail.com

SkypeName: leftpolicy

Тираж: 999 экз.

Примечания

1

Маркс К., Энгельс Ф. Собр. соч. 2-е изд. Т. 8. С. 119.

2

Россия в цифрах. Краткий статистический ежегодник. 2007. М., 2007. С. 92–94.

3

Там же.

4

Российский статистический ежегодник. 2006. М., 2006. С. 146–147.

5

Там же. С. 162.

6

Россия в цифрах. 2007. С. 104.

7

Ленин В.И. Полн. собр. соч. 5-е изд. Т. 41. С. 38.

8

Русская политическая культура. Взгляд из утопии // Единая Россия. Официальный сайт партии. 2007. 21 июня (http://www.edinros.ru/news.html?id=121456).

9

Образ вызывает стойкие ассоциации с волхвом Кривжей из патриотического мультфильма о князе Владимире.

10

Бодрийяр Ж. Символический обмен и смерть. М., 2000. С. 107.

11

Сокращение рабочей недели до 35 часов было предпринято в 2002 г. министром труда и солидарности Мартиной Обри при правительстве социалистов Лионеля Жоспена с целью создания новых рабочих мест и увеличения досугового времени работающих французов. Средний показатель по Европе: 37 часов в неделю.

12

См.: http://www.sante.cgt.fr/spip.php?page=imprime&id_article=2435.

13

Эксклюзивный опрос CSA для «L’Humanite».

14

Данные опроса Opinion Way (Le Figaro, 21.11.2007).

15

Данные ежемесячного опроса LH2 (Liberation, 4.02.2008).

16

http://www.amnesty.org.ru/report2005/rom-summary-rus.

17

http://www.svoboda.org/programs/BM/1999/BM.012999.asp.

18

Там же.

19

http://kurg.rtcomm.ru/publ.shtml?cmd=sch&cat=557&vip=13.

20

«Рабочая Демократия № 3 (49) март 1999. Цит по http://rwp.ru/index.html.

21

Международный Союз трудящихся и народов (Entente international des travailleurs et des peoples) Учреждён в 1991 году в Барселоне по инициативе «Международного Коммунистического течения», левой политической организации Франции лидером которой являлся Пьер Ламбер (1920–2008).

22

http://www.toLcz/look/TOLrus/article.tpl?IdLanguage=6&IdPublication=16&NrIssue=48&NrSection=1&NrArticle=10306.

23

См в частности: http://www.bta.bg/cgi-bin/site.1/freenews/bulgariaes_news.pl?sepfilename=337712529&predmes=12&predgod=200.

24

Цит. по: http://www.vpered.org.ru/solidarity22.html.

25

Там же.

26

Цит. по http://scepsis.ru/library/id_1627.html.

27

К аналогичным выводам пришла правозащитная организация «Международная амнистия», представители которой обследовали румынские тюрьмы в 2004 году. В подготовленном ими докладе в частности говорится: «Плохие условия содержания, переполненность камер и малоподвижность заключённых, отмеченные в некоторых тюрьмах, равносильны бесчеловечному и унижающему достоинство обращению. Продолжали поступать сообщения о необоснованном применении спецсредств к заключённым. Например, охрана одной из тюремных больниц надевала на пациентов наручники» http://www.amnesty.org.ru/report2005/rom-summary-rus.

28

Цит. по http://scepsis.ru/library/id_1627.html.

29

http://www.madn.com.ua/index.php?newsid=1196888808.

30

Запись выступления Козмы сделана автором статьи.

31

Из интервью с автором статьи.

32

Бандунгская конференция 1955 года — конференция 29 стран Азии и Африки. Получила название по месту проведения в городе Бандунг (Индонезия) 18–24 апреля. Решение о созыве конференции было принято на совещании премьер-министров Индии, Бирмы, Индонезии, Пакистана и Цейлона в Коломбо (Цейлон) в апреле 1954 года. Помимо инициаторов, в ней участвовали: Афганистан, Камбоджа, КНР, Египет, Эфиопия, Берег Слоновой Кости (Кот Ди Вуар), Иран, Ирак, Япония, Иордания, Лаос, Ливан, Либерия, Ливия, Непал, Филиппины, Саудовская Аравия, Судан, Сирия, Таиланд, Турция, Демократическая Республика Вьетнам, Южный Вьетнам, Йемен. В заключительном коммюнике участники осудили колониализм, расовую сегрегацию и дискриминацию, обратились в Совет Безопасности ООН с просьбой поддержать приём в ООН Камбоджи, Цейлона, Японии, Иордании, Лаоса, Ливии, Непала и Объединённого Вьетнама и с пожеланием: при распределении мест непостоянных членов Совета Безопасности более правильно применять географический принцип в отношении представительства стран Азии и Африки. В помещённой в заключительном коммюнике «Декларации о содействии всеобщему миру и сотрудничеству», в основу которой были положены пять принципов мирного сосуществования, Бандунгская конференция призвала к экономическому и культурному сотрудничеству между странами, к разоружению и запрещению производства, испытаний и применения и термоядерного оружия, к урегулированию всех споров мирными средствами. Конференция способствовала укреплению национального самосознания народов Азии и Африки и дальнейшему росту национально-освободительного движения.

33

Имеются в виду книги: Негри Т., Хардт М. Империя. М.: Праксис, 2004, Они же: Множество. Война и демократия в эпоху империи. М.: Культурная революция, 2006.

34

На сегодняшний день — наиболее многочисленная и заметная организация крайне левых в Британии. У истоков партии стояла Группа, сложившаяся вокруг журнала Socialist Review, созданная Тони Клиффом и выделившаяся из IV Интернационала в 1951 году. В конце 1970-х, после того, как SWP начала активно инициировать создание широких объединений, направленных на решение конкретных задач (например, Антинацистской лиги), влияние партии серьёзно возросло. В настоящее время численность партии — около 6 тысяч человек. SWP выпускает еженедельную газету Socialist Worker, ежемесячный журнал Socialist Review и ежеквартальный теоретический журнал International Socialism. В 2003 году SWP была одним из главных организаторов коалиции «Остановим войну» (Stop the War Coalition, STWC), которая 15 февраля 2003 года смогла вывести на улицы Лондона на демонстрацию против войны в Ираке около 2 млн человек. Председателем STWC долгое время была Линдси Джерман, одна из лидеров партии. Другие лидеры партии — Крис Харман, Джон Рис, Мартин Смит, Крис Бамбери и др. Один из ведущих теоретиков партии — известный философ Алекс Каллиникос. В разное время членами SWP были известный литературовед Терри Иглтон, комедийный актёр Марк Стил, экономист Нагель Харрис, солист группы Redskins Крис Дин и многие другие. SWP является частью Международной социалистической тенденции (1ST), объединяющей родственные ей группы в десятках стран мира.

35

Район в Восточном Лондоне.

36

Алан Торнетт — известный деятель профсоюзного и левого движения Британии, в настоящее время — лидер International Socialist Group (британская секция IV Интернационала) и член руководства Respect.

37

Кен Лоуч — знаменитый британский режиссёр, придерживающийся революционных марксистских взглядов. Автор фильмов «Земля и свобода», «Хлеб и розы», «Ветер, что колышет вереск» и многих других. Лоуч официально поддерживает Respect и Джорджа Гэллуэя.

38

см. примеч. 1.

39

Campaign group — объединение левых депутатов парламента Британии от Лейбористской партии. Один из принципов группы — зарплата депутата должна быть не выше среднего заработка рабочего. Большую часть собственных зарплат депутаты — члены Campaign group перечисляют в профсоюзные фонды.

40

Боря, пусть Будрайтскис сделает справку на «Тамани-Холл», а то мужики-то не знают!

41

Томми Шеридан — известный шотландский левый политик, бывший лидер SSP, дважды избиравшийся депутатом шотландского парламента. В 2006 году правая газета News of the World, принадлежащая медиа-магнату Рупперту Мердоку, начала кампанию против Шеридана, обвинив того в аморальном поведении. Шеридан подал на газету в суд и выиграл иск, получив компенсацию в 200 тысяч евро. В ходе широкой общественной дискуссии вокруг «дела Шеридана» часть руководства партии отказалась давать показания в пользу Шеридана. В 2007 году Шеридан вышел из SSP, основав новую организацию — Solidarity.

42

Джон Смит — популярный лидер Лейбористской партии в 1992–1994 годы, сторонник традиционной социал-демократической политики. После его смерти в 1994 году лидером партии стал Тони Блэр.

43

Фаусто Бертинотти — итальянский политик, в 1994–2006 — лидер Возрождённой коммунистической партии (Partito della Rifondazione Communista), наиболее влиятельной, массовой и радикальной левой партии в Италии. В 2006 году поддержал создание левоцентристского правительства Романо Проди и был избран председателем парламента.

44

Мэр Лондона. — Здесь и далее примеч. перев.

45

Крупнейшая организация мусульман Британии.

46

Имеется в виду замена на посту премьер-министра и лидера лейбористов непопулярного Тони Блэра на сравнительно позитивно воспринимаемого обществом Гордона Брауна.

Комментарии

1

(Sic!) Явление Таммани-Холл описывается в следующей статье.

Content

Очкина Анна и др Левая Политика. Между выборами и забастовками

Содержание номера

Между выборами и забастовками

АНАЛИЗ

Опять про это… Любовь и выборы

«Оттепель» по-буржуазному

ПРОТЕСТ

Размышления о современном рабочем классе России

Борис Кравченко: «Мы не хотим превратиться в “бумажного тигра”»

Карин Клеман: «Забастовка для большинства уже не экстремистская акция»

ДИСКУССИЯ

О чём спорим?

Суверенная демократия как сверхценная идея

ОБРАТНАЯ СВЯЗЬ

Время разбрасывать идеи. И собирать отзывы

«Нет, такой хоккей нам не нужен!»

Борьба или «дискурс»?

ЗА ГРАНИЦЕЙ

Франция: от выборов к забастовкам

Классовая борьба в Румынии

Впереди новый подъём антикапиталистических революций

ЕСФ расширяется на Восток

ДЕЛО RESPECT

Привычка к расколу

История RESPECT

Кризис в коалиции RESPECT

Кризис в коалиции Respect: SWP делает шаг назад

КНИГИ

Грустная история

Что собой будет представлять прямая демократия?

О журнале

Примечания

Комментарии