Андрей Татарский

Дневник из сейфа

В сумерках

Еще и сейчас на Новодевичьем кладбище Москвы, в одном из тихих его уголков, где хоронили преимущественно в тридцатые годы, можно найти нарядный по тем временам обелиск. Проросла травой и мохом тяжелая гранитная плита, потемнели от времени звездочка и позолота букв… «Обыкновенная заброшенная могила», — думают люди. Откуда им знать, что в ней никто не был погребен…

Когда он вышел из редакции, город уже окутали сумерки. Близился комендантский час. От фабричных ворот торопливо шагали изможденные женщины и подростки — спешили домой. В кинотеатр, гремящий маршами «Ди дойче вохеншау» [1], лениво, вразвалочку входили черные и серо-зеленые мундиры. Какой-то младший чин тащил за собою толстоногую девицу в цветастом сарафане, она жеманно отбивалась, показывая на фронтон, где жирной масляной краской было выведено: «Только для немцев!».

Теплый летний вечер был наполнен скрежетом гусениц и гортанными выкриками регулировщиков. По Красному проспекту, переименованному в «Коричневый», конвейерной лентой тянулись «тигры» и «фердинанды».

Ленц уже знал: прибыл танковый корпус «Аттила» и, судя по свежему, необтрепанному виду, — с берегов Нормандии, где так и не состоялось обещанное вторжение союзников. Еще один корпус, а на прошлой неделе — три полностью укомплектованных мотопехотных дивизии, переброшенных с Балкан. Немцы методично укрепляли оборонительный плацдарм.

Скользя взглядом по выплывающим навстречу бронированным махинам, Ленц раздумывал над тем, случайность ли, что главари рейха, имевшие обыкновение громогласно объявлять любой мало-мальски защищенный участок «неприступной крепостью», на сей раз почему-то хранили молчание. Не означает ли это, что в данном случае они действительно не опасаются наших наступательных действий, более того — хотят их?

Он выбил табачные крошки из трубки и, с отвращением вдохнув пропитанный гарью воздух, устало зашагал по тротуару, небрежно козыряя офицерам и мурлыча под нос что-то из Берлиоза.

Сегодня был на редкость пустой день. Трехчасовая болтовня на редакционном совещании («Новая гениальная речь фюрера обязывает нас, сотрудников образцовой фронтовой газеты «НАХ ОСТЕН», с еще большим воодушевлением…»). Договорился было о поездке к саперам на первую оборонительную полосу, но в комендатуре отказались подписать командировку, сославшись на распоряжение службы безопасности ограничить допуск в прифронтовые районы, и чертов редактор тут же усадил за передовицу («Доблестные солдаты великой Германии! Сейчас, когда после двухлетнего победоносного марша на Восток, приближается решающий этап нашей титанической борьбы с большевистско-азиатскими ордами, вы все, как один…»). Потом правка казенно-скучных корреспонденции с передовой, «боевых эпизодов», похожих один на другой, как горошины в стручке («И как только оптический прицел поймал обезьяний лоб Ивана, снайпер Гуго Крамер, который только и ждал этого момента, лежа, не шелохнувшись, несколько часов в своем аккуратно вырытом окопчике…»).

Он едва выбрался в середине дня, чтобы взять интервью у полковника Майнца, только что получившего генеральский чин вместе с переводом из гарнизонных частей на передовую Ленц не раз сиживал с ним за одним столиком в штабном ресторане «Шлиффенгоф» и возлагал немалые надежды на этот визит, на который, впрочем, не имел никаких официальных полномочий. Майнц был польщен, благодарил за поздравления, снисходительно вспоминал о пирушках в «Шлиффенгофе» и, само собой, о том, как они едва остались живы, когда месяц назад в зале ресторана взорвалась адская машина.

— Помните, зондерфюрер, как засыпало нас битым стеклом и штукатуркой? Вы так поносили подпольщиков, словно они обязаны были предупредить о своих кознях! — Майнц смеялся, шутил, хвастал подвигами, которых не совершал, и был в таком упоении от собственной персоны, что не заметил, как разговор мало-помалу соскользнул с перечисления его прошлых заслуг на обсуждение тех еще более крупных свершений, которые предстоят ему в ближайшие дни при отражении русского наступления. Майнц, безусловно, не пожалел бы красок, чтобы подробно охарактеризовать ту роль, которая отводится его соединению в оборонительной диспозиции командования. Но, к великому разочарованию Ленца, обнаружилось, что новоиспеченный генерал-от-инфантерии [2] имеет более чем смутное представление об этой диспозиции. Неприятно задетый удивлением журналиста, Майнц объяснил: секретности ее придают настолько большое значение, что фельдмаршалу позволено ознакомить с оборонительным планом пока всего несколько военачальников рангом не ниже корпусного командира.

— Идет большая игра, голубчик… — многозначительно поднес палец к губам Майнц.

Да, столь чрезвычайные меры секретности говорили об одном: гитлеровцы, несомненно, готовят какую-то ловушку.

Мимо промчался, обдав Ленца выхлопными газами, громоздкий «ханомаг» и, круто завернув, уткнулся желтыми, положенными лишь высокому начальству, огнями подфарников в подъезд командующего. Здесь стояло уже несколько генеральских машин: длинный приземистый «оппель-адмирал» Хеттля, новенький, сверкающий никелем американский «кадиллак» Фогта, спортивный, с откидным верхом «хорьх» Келлера, чей-то знакомый полубронированный «мерседес»…

— Документы!

— А?… Ах, документы? Прошу.

— «Петер Фридрих Ленц, военный журналист»… Почему разглядывали номера машин у дома фельдмаршала?

— Чтобы сообщить Москве, разумеется. А вот почему вы докладываете каждому встречному, что командующий живет в этом доме? Вы, патрульный офицер?!

— Прошу прощения, зондерфюрер, но я ведь только…

— Вы только забыли, что обстановка требует от каждого из нас бдительности, бдительности и еще раз бди…

— Зондерфюрер, при моих подчиненных… прошу вас…

— Ну, смотрите у меня!… Ладно. Продолжайте нести службу. Стоп! Ку-да? А документы кто за вас досмотрит? Вот та-ак… та-ак, со всей придирчивостью… Ну хорошо, хорошо, довольно. Вы свободны.

— Хайль Гитлер!

— Хайль, хайль!

…Ч-черт! Что за невнимательность! Уже и патруля за спиной не замечаешь… Ну вот, и сердце сразу… Как это резюмировали эскулапы после того приступа? — «Запущенная стенокардия, необходим полный душевный покой и хотя бы месячный постельный режим». Данке шён, почтенные фельдариты [3], люблю юмор.

Он положил под язык крупинку нитроглицерина и, пошатываясь, побрел дальше.

— Привет, старый пузан! — окликнул его кто-то и не без восхищения сообщил спутникам: — Первый пьянчуга в гарнизоне. Его всегда шатает.

…А Майнц не преувеличивал, — думал разведчик. — Фельдмаршал действительно совещается лишь с узким кругом приближенных. Кстати, чей там стоял «мерседес» со сдвоенными рунами [4] на капоте?… Хотя, какая разница. К таким чинам не подберешься. Да и времени уже нет: судя по тому, как торопит Центр, наступление должно начаться со дня на день. А что я успел?…

Ленц вдруг поймал себя на том, что автоматически подсчитывает количество проносящихся мимо грузовиков, в которых под брезентом угадывались контуры минометов.

…Условный рефлекс. Ни к чему. Ведь ты уже знаешь точную цифру стволов, выделенных для обороны плацдарма…

Что говорить, кое-что ему все-таки удалось сделать: и установить численность резервных войск, и раздобыть схемы минных полей в отдельных укрепрайонах. Похоже, он уже «держал за хвост» генеральную идею оборонительного плана, но она ускользала: то всплывала, то вновь тонула в потоке противоречивых предположений. Любые, даже самые правдоподобные догадки могли оказаться иллюзорными. Необходимо было получить документальное подтверждение. Во что бы то ни стало. Но как?…

Сумерки быстро сгущались, словно в огромный аквариум подливали фиолетовых чернил. Скорей бы уж добраться до постели, отдохнуть, собраться с мыслями.

Брызнуло светом из хлопающих дверей казино. Если и дальше плестись проспектом, то до дому дойдешь не скоро, а нитроглицерин — горючее неважнецкое…

Ленц свернул на Бундштрассе. Дальше переулками и проходными дворами можно выйти к парку, а там уже рядом. После шума центральных улиц здесь было пугающе пустынно. Только шарканье его подошв о булыжники да поскрипывание двери, повисшей на одной петле в подъезде обшарпанного здания. Как раз на отом месте вчера ночью проломили череп какому-то загулявшему унтеру. Хоть и развесило гестапо по всем заборам торжествующие реляции о «разгроме подпольно-чекистского центра», — темные, молчащие дома упорно продолжали неравную борьбу.

Озираясь на каждый шорох, Ленц то и дело останавливался и шарил вокруг себя лучом фонарика. «Точно сапер с миноискателем», — подумал он и выругался. Хоть бы какой-нибудь патруль! А то, чего доброго, получишь пулю из-за угла, один из парадоксов его профессии своих вынужден опасаться не меньше, чем гитлеровских ищеек.

Постояв в нерешительности перед черной щелью переулка, он махнул рукой и потащился назад, поближе к центру. Он привык беречь себя и никогда не шел на риск, если можно было его избежать. Отчасти потому, что неутомимо любил жизнь. Но еще больше потому, что знал: принадлежит она не только ему…

С площади доносился веселый смех. Плывший над крышами домов месяц заливал покойным серебристым светом виселицы и сгрудившихся под ними солдат. В перехлесте лучей фонариков метался грязный, ободранный щенок. Он жалобно скулил и норовил проскользнуть между сапог, но те незлобиво возвращали его в круг.

— «О, донна Клара, как ты танцуешь!» — пели и улюлюкали бывшие мальчишки в пропахших потом гимнастерках; эта тихая площадь и мирные, зовущие гудки паровозов, и собачий визг так напоминали им родные места и озорные забавы навсегда ушедшего детства.

— Берегись, Тони, он кусается!

— Хой-ла-ла! Возьми его, пес!

— Зза, зза!

— «О, донна Клара…»

Они подпрыгивали от удовольствия и хохотали.

Ленц стиснул зубы и шагнул к автоматчикам. В последнее время с ним все чаще случалось такое: вдруг накатывало, хотелось стрелять, стрелять по этим беспечно растянутым губам, гладким, без единой борозды, лбам. Стрелять, стрелять, стрелять!

Губная гармошка смолкла. Солдаты озадаченно попятились. Остролицый ефрейтор со значком участника рукопашных боев, настороженно вглядываясь в чем-то недовольного незнакомца, положил руку на свой «шмайсер».

…Опять нервы, ч-черт!

Ленц круто повернул, сделал несколько шагов и остановился. На погонах автоматчиков были желто-белые полоски.

…Головорезы из дивизии «Бранденбург»?… Обычно их бросают на самые ответственные участки…

— Вы! Канальи! — набросился он на солдат. Давая выход накипевшей ненависти, он кричал, что это стыд и позор — мучить бессловесную тварь, что сам фюрер обожает собак, и ни один истинный ариец не причинит им зла, что в рейхе, как известно, действует специальный закон, ограждающий животных от негуманного обращения, и что только расовонеполноценные ублюдки…

Автоматчики пристыженно переминались с ноги на ногу.

— Господин офицер совершенно прав, — смущенно согласился ефрейтор и, чмокнув щенка в нос, отпустил на волю.

— А как вы стоите перед старшим по званию! — не унимался Ленц. — Почему расстегнуты воротнички? Налакались? Фамилия? — достал он блокнот.

— Ефрейтор Мартин Шмидт, — нехотя выдавил остролицый и протянул свисающий с шеи медальон с личным номером.

— Часть?

— Дивизия «Бранденбург», полк 800, батальон «Нахтигаль», господин зондерфюрер.

— Врешь! Твой батальон стоит под Воронино!

— Никак нет, — почтительно возразил остролицый. — Мы базируемся в селе Березовском.

— Неважно. Почему болтаетесь в городе? Дезертиры?

— Никак нет, — обиделся ефрейтор. — Направлены из своей части за провиантом.

— Плевать мне, за чем вы сюда направлены! Доложите своему командиру, чтобы влепил всем наряд вне очереди за безобразный вид и поведение в оккупированном городе! Что? Возражать?!

— Слушаюсь, господин зондерфюрер.

— Я проверю! Марш!

Солдаты поспешно вскинули на плечи ранцы и растаяли в чернильной мгле.

Разведчик проводил их рассеянным взглядом.

…В Березовском?…

В глубокой задумчивости продолжил он свой путь.

Последний шанс

Как хорошо вот так лежать, раскинув на тахте отяжелевшие руки и ноги, и плыть куда-то в шелест листвы и мерное постукивание дятла. И хоть на несколько минут забыться, ни о чем не думать, ни о чем…

— Петер Фридрихович!

— Шуринька…

Он открыл дверь, притянул девушку к себе, ласково дунул в ямочку на круглом, как у ребенка, подбородке. За три месяца их совместной работы — самая удобная «крыша»: хозяйка и жилец, вселенный по ордеру оккупационных властей — он привязался к своей связной. Единственный человек, с которым разрешаешь себе говорить на родном языке.

— Ну, садись, поешь, зяблик. Я тут тебе кой-чего из офицерской столовой…

— Петер Фридрихович! — взволнованно отстранилась она и сунула ему лоскут папиросной бумаги. — Вот! Нашла сегодня в «почтовом ящике». Только-только расшифровала!

Переправленная партизанами радиограмма Центра предупреждала разведчика о том, что женевская резидентура СД [5] ведет розыск лиц, знавших швейцарского фольксдойче Ленца, эмигрировавшего в 1939 году в Германию.

— Как же так? — испуганно твердила Шура. — Ведь эсдэшники отпустили вас, обещали оставить в покое. Ведь…

— Как видишь, ненадолго, — подавленно пробормотал он, сжигая листок. — Машина…

И вновь, в который уже раз за эти дни, усмехнулись перед ним тонкие, надменные губы Кляйвиста, доктора философии и штандартенфюрера СС. Кляйвист…

Да, в Центре правы, пора уходить. Ареста пока ему удалось избежать, отвел подозрения на другого, но если они ведут розыск…

«Уходим? — спрашивали Шурины глаза. — Значит, уходим?»

…Уйти? Так и не убедившись в правильности своих выводов?

Все эти еженощные передвижения немецких соединений, внезапные и, казалось бы, беспорядочные их переброски на разные участки фронта, когда задуманный маневр намеренно запутывают ложными ходами, — разобрался ли он в сложных зигзагах перегруппировки резервов вермахта, верно ли уловил ее смысл?… Взять хотя бы бранденбуржцев — не означает ли их размещение в Березовском то, что капкан готовится именно в тех районах?… Сколько еще неясностей, противоречий.

— Все равно больше сделанного не сделаешь, — угадала его мысли Шура. — Сами рассказывали, что творится: с каждым днем все больше берегутся. Уж как вы ни старались, чтоб на железнодорожный узел попасть — график движения эшелонов выведать…

…Да, не пропустили. И неплохо сфабрикованное удостоверение со штампами абвера не помогло. «Впредь до особого распоряжения только по спецпропускам»…

— Раньше вы хоть в штаб свободно проходили, а теперь по два раза в сутки пропуска меняют, — оправдывала его беспомощность девушка.

…Ну, допустим, попал я в штаб, а толку? Если суть плана известна только высшим командирам.

Он вспомнил вдруг, чей «мерседес» стоял у подъезда командующего — ну конечно же Кляйвиста! Значит, тот тоже в числе посвященных. Естественно. Где секретность, там и служба безопасности…

— И телефонные переговоры только шифром! — Шура была явно не прочь поскорее выполнить приказ Центра — уйти в лес. — И письменные приказы отменены…

…Отменены. Сколько бумаги сэкономит вермахт! Говорят, любимейшее занятие пруссаков — убивать. Нет, еще больше они любят писать. Приказы, инструкции, параграфы. И еще — дневники, в которых детальнейшим образом фиксируют для потомков каждый свой шаг в наведении «нового порядка». Пишет дневник всесильный Геббельс, пишет бездарный Майнц и мудрец в эсэсовском мундире Кляйвист… Как это выразился штандартенфюрер тогда, на музыкальном вечере? «Историю должны писать те, кто ее делают»… Делают… Должны писать… дневники…

Ленц приподнялся, промычал Шуре что-то невнятное. Девушка поняла, что он о чем-то напряженно думает, вздохнула и вышла на крыльцо послушать, спокойно ли возле дома.

Когда она вернулась, Ленц торопливо натягивал френч.

— Мы уйдем часа через три-четыре, готовься.

Он достал из тайника какой-то документ и, разглядывая его, поделился своим планом.

— Вы… да вы с ума сошли! — она отняла у него фуражку. — В самое логово! Будто не знаете, каких фанатиков из них сделали!

— Знаю, потому и… — Он отвел ее худенькие руки — Последний шанс, Шуринька…

Ленц еще раз проверил свой парабеллум и, сунув его в кобуру, оставил ее расстегнутой. В дверях он оглянулся, лицо его стало жестким и чужим, и девушка поняла, что он уже не с ней…

Достойная дочь фатерлянда

Грета выпрыгнула из санитарного автобуса и, миновав узорные железные воротца, которые предупредительно распахнули перед нею часовые, побежала к прячущемуся в зелени особняку.

— Папа! — позвала она, сбрасывая в прихожей белый в рыжих пятнах йода халат.

Из кабинета никто не отозвался. Не нашла она отца и в гостиной.

— Штандартенфюрер еще не приходил, — выглянула из кухни лоснящаяся физиономия денщика.

— И ничего не просил мне передать? — удивилась девушка.

Она позвонила отцу на службу.

— Говорит Грета фон Кляйвист. Пожалуйста, соедините меня с вашим шефом.

— Его нет, — узнала она скрипучий бесстрастный голос адъютанта. — Что-нибудь случилось, Гретхен?

— Сама не знаю, Цоглих. Вызывает из операционной главврач: «Звонил ваш отец, просил отпустить вас с дежурства». В чем дело? — думаю. Никогда он в госпиталь не звонил. Бросаю все, лечу: вдруг ранили, заболел, ну мало ли что! Приезжаю, а его нет!

— И не скоро освободится, — помолчав, ответила трубка. — Шеф очень занят, опять совещание у командующего.

— Странно… — Она медленно положила трубку.

Ничего не поделаешь, придется ждать.

Хорошо бы приготовить папе какой-нибудь сюрприз. Сыграть его любимую скрипичную сонату Брамса. Или оставить на его заваленном бумагами и книгами столе душистую веточку жасмина. Еще забавней было бы положить жасмин в его домашний сейф. Хотя не стоит, рассердится: ведь отец доверил ей шифр лишь на случай его внезапной смерти. Грета с гордостью подумала о том, что она единственный человек, которому он завещал сохранить для истории его личный архив. Штандартенфюрер знал, что может на нее положиться, — никогда она не подведет его, никогда!

Правда, было время — она заколебалась, почти возненавидела его — это когда он порвал с ее матерью, запретил им переписываться. Теперь, пройдя суровую закалку духа в «Союзе германских девушек», Грета понимала отца: женщина, называвшая фашистское движение «чумой», не заслуживала иной участи. Он заставил себя обойтись с женой так, как поступил бы в отношении всякой предательницы, но только дочь знала, чего это ему стоило: еще и сейчас даже при мимолетном упоминании о ее матери штандартенфюрер бледнел. Бедный папочка…

Грета любила отца, благоговела перед ним; И пусть ее порой коробила его ироническая усмешка, когда она вдохновенно пересказывала ему услышанные на уроках и лекциях откровения по поводу «расы и крови», пусть он все еще не считал ее достаточно зрелой, чтобы посвятить в конечные цели движения, которые, по его словам, были еще глубже и прекрасней, чем даже в официально провозглашенных лозунгах, — но разве они с отцом не были едины в главном? Не только дочь, но и соратница!

Было приятно думать на эту тему, но в гостиную постучал часовой и доложил, что Грету кто-то спрашивает.

Девушка вышла в прихожую.

На диванчике, отдуваясь, сидел пожилой мешковатый зондерфюрер. Увидев хозяйку, он не спеша встал и снял мокрую фуражку, обнажив седеющую шевелюру.

— Фрейлейн припоминает меня?

— О, еще бы. Ведь вы так чудесно играли на нашем музыкальном вечере… — Грета изобразила любезную улыбку, поняв по его острому взгляду, что он старается угадать, поделился ли тогда с ней штандартенфюрер своими подозрениями на его счет.

— Господин Ленц, если не ошибаюсь? — протянула она руку.

— Польщен, что запомнился самой очаровательной амазонке вермахта, — поцеловал он ее узкую кисть.

…Смешно, — подумала она, — как можно было принимать за красного агента этого добродушного толстяка?!. Наверно, опять пришел просить отца позвонить его начальству, что у СД не осталось сомнений в его благонадежности.

— К сожалению, папы нет дома, — мягко высвободила она руку.

— А я не к нему, — гость расстегнул шинель и покосился на долговязого часового.

— Ко мне?!.

На миг Гретой овладело смутное беспокойство. А вдруг он и в самом деле… Ай, что за ерунда! Ведь невиновность его доказана, сам отец занимался его делом. Обыкновенный военный репортеришка, спившееся ничтожество.

…Интересно, что ему нужно от меня? Уж не вздумал ли этот толстячок приударить за мной?

Отпустив часового, Грета провела нежданного гостя к себе.

— Так что вам угодно, зондерфюрер?

— Э! Не будем спешить, прелестная хозяйка. Дойдет очередь и до хвоста, как сказал один еж, пожирая змею.

Он внимательно оглядел скромное убранство ее чистой, в цветах и с милыми девичьими безделушками, комнаты, одобрительно поцокал языком перед прикнопленной к стене виньеткой-напоминанием «Я немецкая девушка» [6].

— Скажите, фрейлейн, — задержал он взгляд на портрете Гитлера, — а вы не задавались вопросом, отчего подобное изображение отсутствует в служебном кабинете вашего отца?

— Образ фюрера можно хранить и в сердце, — сухо заметила Грета, задетая не столько вопросом, сколько нагловатым тоном гостя. — Впрочем, спросите об этом у самого отца. Он будет с минуты на минуту.

— Сомневаюсь, — бесцеремонно развалился Ленц на стуле. — Совещания у фельдмаршала продолжаются обычно за полночь.

— Я вижу, журналисты недаром славятся осведомленностью. Особенно в вещах, не имеющих к ним отношения. — Поза его нравилась Грете все меньше. — Но даже вам, надо думать, не известно, что мне скоро возвращаться на дежурство. Так что поторопитесь с вашим делом.

— Почему же неизвестно? — расплылся в улыбке толстяк. — Ведь звонил в госпиталь не штандартенфюрер, а ваш покорный слуга.

— У вас шутки не по возрасту, господин газетчик, — нахмурилась Грета.

— А я не только газетчик… — многозначительно произнес гость, но закончить фразу он не успел.

Девушка метнулась к ночному столику, выхватила из ящика маленький плоский «вальтер».

— Руки!

Изумленно пуча глаза, толстяк поднял руки.

— Но позвольте, фрейлейн…

— Кругом! Руки на затылок!

Быстро и умело, как учили еще в школе, на военных занятиях она обезоружила его.

— Курт! — стукнула она в стенку денщику.

— Именем фюрера! — остановил ее неожиданно властный голос. — Именем нашего фюрера запрещаю звать посторонних!

…Запрещает, он?!

— Молчать, вы! Жалкий русский шпион!

…Где же этот несносный Курт? Ах, да, на кухне, не слышит

Она отодвинула штору, чтобы позвать часовых, но так и не крикнула: жалкий русский шпион… смеялся.

— А знаете, милочка, вы почти угадали, я действительно какое-то время разыгрывал подозрительную личность. Что делать! Иначе ваш почтенный родитель вряд ли удостаивал бы меня своим обществом. — Он повернулся лицом к дулу, живот его наконец перестал колыхаться. — Однако, фрейлейн, если вас интересуют действительные мои негласные функции, потрудитесь запустить ваши божественные пальчики в мой левый нагрудный карман.

Поколебавшись, Грета осторожно приблизилась к нему и приставила пистолет к его лбу.

— Не двигаться!

Свободной рукой она извлекла из его кармана маленькую серую книжку с тисненым орлом, держащим в клюве свастику, раскрыла удостоверение и увидела гриф и печати абвера.

— Как?!

Дуло ее «вальтера» опустилось.

…Тайный сотрудник армейской контрразведки?!

— Ну? — нетерпеливо мотнул головой Ленц. — Долго мне придется держать руки в столь непристойном положении? Да еще перед дамой. — Он помахал в воздухе кистями и опустил их. — Извините, затекли.

— Минутку… — Грета поднесла документ ближе к свету, но не успела она вглядеться, как легкий, как бы шутливый удар по запястью выбил из ее руки пистолет.

Грета в страхе попятилась.

— Дорогая медсестричка, — Ленц укоризненно поцокал языком, — когда вам действительно представится случай взять на мушку врага, не забудьте снять курок с предохранителя.

И он вернул ей оружие. Девушка неуверенно протянула ему парабеллум, спросила, веря и не веря Ленцу:

— Но чем я могу быть полезной абверу?

— Не догадываетесь? — Он вытащил длинную экзотическую трубку и стал набивать ее табаком. — Весьма сожалею, фрейлейн, но мне поручено расследовать образ мыслей вашего отца.

— Но как вы смеете!

— На то, золотце мое, и существуют в рейхе разные осведомительские службы, — Ленц взял у нее свое удостоверение и небрежно сунул в карман, — дабы постоянно проверять друг друга.

— Если есть основания!

— О, их столько, что напрашивается вывод… — он выпустил синее кольцо дыма, дал ему растаять и тогда только закончил, — об измене.

— Слушайте, вы! — возмутилась девушка. — Если вы скажете еще что-нибудь в этом роде о моем отце, еще два слова — и я… я…

— Мне достаточно одного, — спокойно произнес он. — Рогге!

Грета отпрянула.

— Да, да, Эрих Рогге, один из лучших диверсантов СД, доблестный солдат Германии, брошенный своим начальником за решетку!

Горячая волна крови прилила к ее щекам, слабость подкосила колени. То, с чем пришел абверовец, было до дикости нелепо, но… Но, в самом деле, за что отец вдруг арестовал Эриха, героя войны, ее жениха, наконец. Как он мог?…

— Значит, Рогге в чем-то провинился, — прошептала она. И добавила еще тише. — Или папа ошибся…

— Ошибка? — ухмыльнулся абверовец. — А если преступление? А если под видом бдительности начальник СД устраняет преданных рейху людей?

…Боже, что он говорит!

— Что вы говорите! Вы не знаете моего отца! Штандартенфюрер всегда был…

— Был! Пока верил в победу. Но, кто знает, может быть, теперь, когда положение на фронте…

— Нет! Клянусь вам! Ведь я знаю его лучше всех, и потому…

— И потому, — толстяк вынул трубку изо рта и встал, — потому меня и прислали к вам. К вам! — повторил он многозначительно, давая понять, что ей оказывают особое доверие. — Ибо мы убеждены: функционерка «Союза германских девушек» не может уклониться от веления долга!

У некоторых фраз — особая сила. Еще не подумав над тем, что произнес Ленц, Грета одернула жакет, застегнула верхнюю пуговицу, больно защемив кожу на шее, вытянулась, словно ей скомандовали — «смирно!».

Толстяк отер платком взмокший лоб, плотно задернул штору и достал затрепанный блокнот.

— Вам надо ответить на мои вопросы. Садитесь…

Грета примостилась на краешке стула, тоскливо следя за короткими пальцами гостя, отвинчивающими колпачок авторучки.

Она начинала понимать: ее отказ лишь усугубит подозрения.

…Ну? Спрашивайте! Я докажу, я докажу, что папа ни в чем…

— Итак, — Ленц уселся напротив и приготовился записывать.

С торопливой горячностью девушка принялась рассказывать об отце, о его блистательной карьере ученого, от которой он отказался ради тяжкой, неприметной службы разведчика, о его замечательных, хотя и мало кому известных, заслугах на посту личного консультанта Гейдриха [7] в психологической подготовке победоносных маршей по Европе, о его непримиримости ко всяческим проповедникам равенства и тем более к коммунистам, о его…

— Непримиримость? — остановил ее Ленц. — Но почему тогда штандартенфюрер распространяется при подчиненных насчет «идейной твердости и мужества большевиков»? Или это клевета? Вам-то приходилось слышать от него подобные суждения?

— Приходилось. — Грета старалась глядеть ему прямо в глаза. — Отец всегда считал, что недооценка силы противника…

— Значит, вы подтверждаете, — подхватил абверовец, — что господин Кляйвист оспаривает основной тезис нашей пропаганды, гласящий — ну-ка?…

— Что «Россия — колосс на глиняных ногах», — упавшим голосом процитировала девушка.

…Действительно, папе недостает должной уверенности, что Советы обречены. Правда, это нисколько не ослабило его энергии, напротив, удесятерило ее… И все же…

Ленц сделал пометку в блокноте и, пососав трубку, продолжил:

— Партайгеноссе Кляйвист справедливо находит расовую теорию полезной для воспитания ненависти к врагам рейха. Но у меня не сложилось впечатление, что он верит в нее сам…

— Видите ли, — замялась Грета, — папа и в самом деле недооценивает важности таких анатомических признаков расового превосходства, как длина черепа, цвет волос, форма носа. Но это ведь не означает…

— Позвольте нам судить, что это означает! — оборвал Ленц.

…Ах, папа, сколько раз мы спорили с тобой по этому поводу. Но эта твоя старомодная интеллигентность… Ты мог иронизировать по поводу того, что в иных областях Германии, согласно какой-то гнусной статистике, меньше арийских черепов, чем среди англосаксов и даже славян. А с какой издевкой ты напомнил профессору Ленарду, основателю истинно-германской физики, что теорию относительности создали не мы, а еврей Эйнштейн… Удивительно ли, что тебя проверяют? Ведь человек, лишенный биологической антипатии к врагу, гораздо легче идет с ним на сделки… Нет, нет, к отцу это не относится, но…

Грета прижала пальцы к гудящим вискам. В голове все смешалось. Факт проверки отца, столь возмутивший ее вначале, казался уже в чем-то оправданным.

А вопросы сыпались один за другим, не оставляя ни минуты для размышлений. И то, что раньше в поведении штандартенфюрера воспринималось как проявления сложной, далеко заглядывающей вперед личности, более того — как недосягаемый пример самоотверженного служения фашистской идее, поворачивалось теперь неожиданно сомнительными гранями. И все громче, все настойчивее стучало в висках: «Рогге, Рогге, Рогге…»

…Боже, когда кончится этот кошмар? Если отец окажется виновным, я покончу с собой!

…Виновным? Я сказала виновным? Неужели я согласилась, что это не исключено? Перед глазами плыла готическая вязь учебников национал-социалистической истории. Грета была старательной, очень старательной ученицей, она навсегда запомнила урок бдительности, преподанный фюрером немецкому народу в «ночь длинных ножей» [8].

Измены, все время измены. Предавали даже такие вожди партии, как Эрнст Рем и Грегор Штрассер.

…Но отец? Нет, это невозможно… нет! Я верю ему!

…Веришь? Да какое право ты имеешь верить? Не он ли сам постоянно повторяет, что мудрость нашего времени — не верить до конца никому, даже единомышленникам!… Я думала, это — итог его наблюдений. А может быть, и самонаблюдений? Судит по себе? Чувствует, что и сам способен на… Конечно, не ради себя, он выше этого. Но если такой человек решит, что спасение рейха — в немедленном прекращении войны, он не побрезгует объединиться с врагами фюрера. Разве не доказывал он в своих трудах: «Совесть — предрассудок, проявление слабости»…

А Ленц задавал все новые вопросы.

— Фрейлейн, а критиковал ли штандартенфюрер действия каких либо государственных лиц?

…Да кто, кто не ворчит на вышестоящих? — могла бы она ответить. Но каждая фраза абверовца все глубже погружала Грету в топь сомнений.

…Почему для отца не существует авторитетов, даже в правительстве?…

— Он критиковал, — вяло объяснила девушка, — только в интересах общего дела.

— Стоп — отложил перо Ленц. — И быть может… осуждал самого фюрера?

— Никому! — вздернула она острый, отцовский подбородок. — Даже ему я не позволяю задевать в моем присутствии нашего…

— Не позволяете? — быстро переспросил толстяк. — Похвально, похвально… Иными словами, при вас господин Кляйвист воздерживается от высказываний о рейхсканцлере? — Абверовец прищурился. — Но, возможно, он откровеннее… с дневником?

Грета вздрогнула. Ей вдруг почудилось, что вопросы гостя, ее сбивчивые ответы — все это не имело для него никакого значения, что только с этой минуты начинается то, ради чего он здесь.

— Папа не ведет дневника, — помедлив, сказала она.

— Браво! Ваша осторожность делает вам честь, — улыбнулся Ленц. — Штандартенфюрер вправе рассчитывать на снисхождение, хотя бы потому, что воспитал такую дочь. — Но брови его тут же сдвинулись. — Учтите, если вы сейчас обманываете, то не только меня!

— Понимаете… папа никогда не показывает мне своих записей.

— Однако ж и вряд ли скрывает от вас, где их хранит, не правда ли?

Грета молчала. Лгать было бессмысленно. Он, конечно, заметил на музыкальном вечере, как отец попросил ее запереть дневник в сейф.

— Ну-ка, принесите, — потребовал гость.

— Я убеждена, — неуверенно сказала девушка, — там нет ничего предосудительного.

— Тем более. Это только послужит свидетельством в его пользу.

— Нет… пожалуйста… — боролась она с собой. — Если папа узнает…

— Выбирайте наконец! — вскочил абверовец, взор его пылал негодованием. — Отец или… — палец его подскочил кверху, указывая в потолок, — или фатерлянд!

Грета вытянулась.

…Вот он, час великого испытания духа. Кто я — сентиментальная гусыня или настоящая немка? Какое значение имеют родственные чувства, когда под угрозой родина! Речь идет о партайгеноссе Вернере фон Кляйвисте: наш он человек или нет? Я обязана помочь выявлению истины!… Обязана?…

— Нет! — крикнула она.

— Понимаю, — участливо поморгал толстяк, — понимаю, какая титаническая борьба происходит в вашей душе… — Но словно устыдившись минутной слабости, он сухо добавил: — Фюрер ждет от вас подвига!

…Подвиг! Как мечтала о нем Грета! Но о таком ли?… Вытащить на себе с поля боя раненого генерала. Или, окруженной русскими недочеловеками, бесстрашно подорвать себя гранатой, вознестись на Валгаллу [9] с последней мыслью о фюрере и отце…

— Подвиг! — звенел в ее ушах голос абверовца.

…Вспомни, Грета, вспомни студенческие диспуты разве нет деяний еще более высоких, чем героическая гибель? Вспомни, как ты завидовала белокурым героиням приключенческих романов, проницательно разоблачавшим козни предателей! Вспомни, как восхищалась ты в кинозале худеньким «юнгфольковцем» [10], нашедшим в себе силы донести на родителей, которые подло усомнились в победе немецкого оружия! Вспомни, Грета, вспомни!

«Нет, нет, нет», — твердила она себе.

— Ну, хватит, — холодно отчеканил Ленц. — Это приказ. Выполняйте.

…Приказ?… Приказ! Разве я не солдат? Разве все мы — не солдаты?…

Грета уже не могла ни сомневаться, ни бороться. В ушах звенели какие-то стандартные фразы о долге, о фюрере. Как завороженная, она поднялась и пошла в кабинет отца.

Разведчик расстегнул ворот: отчаянно сжимало сердце, воздух казался разреженным, как в горах.

Но едва послышались шаги возвращавшейся Греты, он с усилием заставил себя принять небрежно-деловитую позу и застрочил с ленивым видом в блокноте.

— Принесла. — Ее зубы стучали. — Смотреть при мне, вынести не дам.

— Умница, — похвалил Ленц. — Отец не должен ничего знать.

Он взял кожаную тетрадь и с нарочитой медлительностью стал расстегивать металлические застежки на переплете.

Первые страницы были заполнены элегическими воспоминаниями о том, как далекий от политики кабинетный ученый, автор капитального труда «Вырождение человечества» стал сперва теоретиком, а затем и практиком фашизма.

«И тогда я спросил себя, — писал штандартенфюрер, даже в выспренности стиля сохраняя дух своего учителя, великого безумца, Фридриха Ницше, — не потому ли так уродлив и ничтожен человек, что в обществе перестал действовать биологический естественный отбор, столь благодетельный, если верить Дарвину, для эволюции животных?… А если так, довел я свою мысль до логического конца, не единственный ли выход — ввести этот отбор насильственно? Безжалостно уничтожая неполноценных. Не воспитывать человека, а селекционировать!»

— Как домашних кур? — пробормотал Ленц.

«Люди предпочли бы, конечно, иные, более гуманные пути совершенствования. Но довольно либеральной болтовни о правах личности! Пора объединить мир под одной твердой рукой, внедрить новый порядок, законом которого станет высшая, понятная только избранным целесообразность Общество тотальной селекции! Отбор господ, отбор пастухов, отбор стада. У сильных развивать инстинкт власти, у слабых — рефлекс повиновения. Несправедливость? Чепуха! Скот тоже будет доволен своим положением счастье раба — в похвале хозяина».

Ленц пропустил несколько страниц, исписанных неровным, нервным почерком.

«Да, безраздельное господство аристократии, — мечтал штандартенфюрер, — не расовой или финансовой, а духовной элиты, создание божественной касты сверхчеловека, — вот конечная цель, ради которой можно и должно пойти на все, все!»

В середине дневника начали однако проскальзывать нотки разочарования. Кляйвист сетовал на то, что вместо высокоодаренных натур по-прежнему правят денежные тузы и беспринципные приспособленцы. Его возмущало, что нацисты больше кричат об арийских «уберменшах», нежели готовят их появление.

«То-то и оно, — думал Ленц, — не «сильные личности» нужны коричневому рейху, а дисциплинированные автоматы, безвольные и тупые: «Раз-двас, раз-двас, фюрер думает за нас»…

Каждая очередная военная неудача возбуждала в авторе дневника все более острые приступы неудовлетворенности. Кляйвист сокрушался, что «вульгаризаторы губят идею», что «грубые мясники, которым вручили власть потому лишь, что они умеют говорить с толпой на языке ее инстинктов, поверили в свою исключительность и не хотят уступать сцену более умным и дальновидным игрокам».

— Ай-я-яй! — Ленц не без удовольствия прочитал вслух меткие, полные уничтожающего сарказма характеристики Гитлера и его окружения. — Благодарите бога, фрейлейн, если ваш папочка отделается разжалованием.

Он вытащил из полевой сумки цейсовский фотоаппарат и заснял эти страницы, показав их предварительно Грете, дабы она могла удостовериться, что его интересуют лишь записи, «характеризующие политическое лицо партайгеноссе Кляйвиста».

Однако, несмотря на ухудшающееся военное положение, автор дневника не отчаивался.

«Семена дают всходы. И среди иных противников свастики уже зреют ее будущие восприемники… — Кляйвист приводил пространные выдержки из речей политических деятелей разных стран и предсказывал. — Многие из тех, кто рисует сейчас карикатуры на Гитлера, завтра проголосуют за своих фюреров! Проклинают наши концлагеря, но будут бросать свободолюбов в свои тюрьмы!»

Что говорить, Вернер фон Кляйвист не был узколобым немецким националистом. В сущности, ему было безразлично, какой народ навяжет остальным новый порядок. В данный момент доктор философии делал ставку на Германию. Эта карта не выиграет — что ж, можно ведь возложить аналогичную миссию на другую страну…

«Терпение, терпение! — убеждал себя автор дневника. — Даже если мы и проиграем эту войну, — мы ее выиграем! Ибо победа — необязательно завоевать чужие земли, нет, это сделать людей — себе подобными».

Было тяжело читать мрачные пророчества философа в эсэсовском мундире: Ленц слишком хорошо понимал, что это не пустые угрозы.

Однако было не время и не место вести мысленный спор с автором дневника. Угнетенная Грета перестала следить за тем, какие записи останавливают внимание гостя. Пора было приступать к делу…

Пролистав тетрадь, разведчик стал читать ее с конца. Но теперь он уже пропускал отвлеченные рассуждения штандертенфюрера, сосредоточившись всецело на его конкретных замыслах. Материал этот был столь обильным и впечатляющим, что Ленц едва превозмогал искушение фиксировать все подряд, тем более, что любая деталь могла быть как-то связана и с основной целью его поисков.

Но, увы, даже здесь, в личном своем дневнике, осторожный начальник СД ни единым словом не обмолвился о сущности оборонительного плана.

…Не то… Слишком туманно… Опять не то… Неужели так ничего и не выжму отсюда?… Спокойно. Не спеши. Вдумывайся в каждую запись. Вот эта, например… А, ч-черт! Все не о том, не о том.

…Стоп! Тут что-то о задании «Нахтигалю»… Ну-ка, ну-ка…

«Организовать переброску через линию фронта лжеперебежчиков»… Что такое?

Всего три строки, но из них следовало, что этому специализировавшемуся на провокациях подразделению диверсионно-разведывательной дивизии «Бранденбург» поручалось укрепить у советского командования ложное впечатление, будто немцы ожидают прорыва в направлении Сольск-Березовское, на центральном участке фронта… Так вот для чего послали нахтигальцев в Березовское…

…Так, так. Дальше… Не то… Дальше…

Стоп!

Часы пробили уже второй раз, а он все еще читал, не забывая время от времени громогласно возмущаться — «Критиканство! Позор!»…«Имитация шума моторов»… Та-ак… «Замена передислоцированных артбатарей фанерными муляжами»…

Подтверждались худшие его опасения в «Вольфшанце» [11] каким-то образом пронюхали, что удар будет нанесен по флангам, и немецкий генералитет противопоставил этому плану клещевого охвата не менее смелый контрплан. Контуры его все явственней проступали в разбросанных на последних страницах скупых упоминаниях о мерах дезинформации, предпринятых по инициативе Кляйвиста.

Да, да, сомнений больше не было. Сосредоточив на флангах огромные силы, противник готовился потопить наступление в крови и перейти в контрнаступление. Могло произойти то же самое, что прошлым летом, когда наступавшая на Харьков армия наткнулась на гитлеровские резервы и попала в окружение…

Все ясно. Потому и не кричат фашисты о «неприступности» этого плацдарма, ждут — пусть русский медведь ринется очертя голову в капкан.

Грета деревянно стояла у его стула — олицетворение исполненного долга — и только вздрагивала при каждом щелчке фотоаппарата.

— Прошу простить, — нарушил тишину почтительный голос за дверью, — звонил ваш отец. Я сказал, у вас гость. Штандартенфюрер выезжает домой.

…Уже? Пора поднимать паруса…

— Положить дневник, где лежал. И ни слова господину Кляйвисту. — Он собрал в бумажку табачный пепел. — Вы поняли? Ни слова!

— Стойте! — вдруг истерично закричала Грета и преградила ему путь к двери. — Вы досмотрите дневник с папой!

— Ну что ж, — пожал плечами Ленц и опустился на стул, — значит секретность моей миссии будет нарушена. Но, предупреждаю, соответствующие инстанции узнают, по чьей вине…

Грета закрыла лицо руками и отошла от двери.

Он не спеша поднялся, спрятал фотоаппарат в сумку.

— Благодарю, фрейлейн. — И выходя, бросил с едва уловимым презрением. — Вы достойны своего фатерлянда.

Крикнув часовым, чтобы гостя выпустили, Грета отнесла дневник в отцовский кабинет, вернулась в свою комнату, заперлась на ключ и, не раздеваясь, легла, уткнувшись лицом в подушку. Она не в силах была вернуться в госпиталь — работать, говорить, видеть людей. Но еще тягостней было лежать и прислушиваться, не хрустит ли за окном гравий…

— Девочка, ты спишь? — послышались в коридоре быстрые, легкие шаги отца.

Грета закуталась с головой в простыню, она не могла его видеть, не могла, не могла…

— Кто у тебя сейчас был? — лязгнула ручка двери.

— Так… один поклонник…

— Это он вызывал тебя от моего имени из госпиталя?… Почему ты молчишь?… Гретхен!

Ей хотелось кинуться к нему, кричать, забыв о долге, обо всем: «Папа, беги! Они расстреляют тебя, беги!» Но она молчала. Ведь тот приказал: ни слова.

…Молчать. Во имя фюрера, фатерлянда — молчать.

…Ушел. Я заперла сейф? Кажется. Он ничего не узнает. И завтра его заберут. И она лишится отца, как лишилась уже матери. Боже мой…

Ручка двери с силой задергалась.

— Грета, ты открывала сейф? Почему мой дневник лежит не в том отделении, в котором я его оставил? Грета!

Не выдержав, дочь штандартенфюрера разрыдалась…

Один

— Собственного папашу продала? — Шурин рот смешно округлился. — Ну и ну! Воспитали на свою голову!

— Потом, потом, — прервал Ленц расспросы. — У своих наговоримся. — Он вытащил из фотоаппарата кассету с заснятой пленкой. — Зашей в пальто. Быстро!

— Уходим?! — ее глаза заискрились. — Вместе, да?

Он зачем-то открыл и закрыл дверцу буфета и повернулся к девушке спиной.

— Видишь ли, Шуринька, среди прочего я наткнулся в дневнике на запись о какой-то антифашистской группе, появившейся в войсках гарнизона…

— Ну и что?

— Ищейки Кляйвиста напали на ее след. И руководителя знают — электрик передвижного фронтового театра Франц Зах…

— Но… но, Петер Фридрихович, не можете же вы помчаться искать этого человека ночью! А пока утро, пока найдете, предупредите. А ну как немка тем временем очухается и папуле повинится?

Он с силой вдавил носком сапога подгнившую половицу.

— Вот и я себе говорю…

— Эх, знать бы мне «шпрехензи дойч», — виновато смотрела ему в спину девушка. — Если б и сцапали — хоть не велика потеря.

— Шуринька, я боюсь совершить глупость. Не имею права на рожон переть, все-таки нужен еще… И не могу, понимаешь, не могу я уйти, плюнув на этих бедолаг! — Он обернулся, больно стиснул ее плечи. — Как мне быть? А, зяблик?…

— Надо идти! — сердито воскликнула девушка.

— Ладно, — сдался он. — Собираемся.

Она убежала к себе, отпорола подкладку своего старенького пальтишка, зашила кассету, собрала узелок, рассовала по карманам фотографии матери.

— Готова? — Ленц вошел к ней. — Узел не брать. Почему в резиновых сапогах? Чтобы патрульным было легче догадаться, куда держишь путь?… Так. К дверям приколи записку: «Герр Ленц, их ком цум деревня, муки достать», — что-нибудь в этом роде. Аусвайс при себе? Расположение застав на выходах из города усвоила? Так. Наткнешься на патруль — скажешь: акушерка, вызвали принимать роды. Не бойся, я буду идти сзади, в случае чего — выручу. Ну пошли, пошли…

Через час без особых приключений они добрались до развалин химического завода. Здесь кончался пригородный район, неподалеку за каменоломнями и торфяными полями лежала деревня Яблоневка и сразу за нею начинался огромный, раскинувшийся на десятки километров партизанский лес.

— Отдохнем? — предложила Шура. — Еле дышите…

— Нет! — хрипло отрезал Ленц.

За всю дорогу это было его первое слово.

— Никак не можете забыть про тех антифашистов? — не выдержав, спросила она.

— Ну допустим, допустим, меня даже схватят! — внезапно остановился он, вцепившись в пуговицу на ее пальто. — Вот и чудненько! Сомневаться начнут: успел ли переправить кассету, выиграем время, а?

Девушка почувствовала, с каким волнением ждет он ее ответа…

Поодаль, за холмами, где тянулось шоссе, послышался далекий надсадный шум мотора.

— Я понимаю, — едва слышно ответила Шура. — Ждем вас завтра.

Он благодарно кивнул.

— Где?

— На «спецмаяке». Яблоневка, двенадцать. Там старикан один, я предупрежу, он проведет в лес.

— Запасной вариант?

— Труба не дымит — значит явка завалена. Тогда через общий «маяк». Хутор Ясень. Пароли вы знаете.

Он сел на камень, торопливо, словно боясь передумать набросал донесение — сжато, самое основное. Скатал бумагу в комок.

— Если что — уничтожить.

Светящиеся стрелки его часов показывали уже первый час ночи.

— Ну все. Дальше пойдешь сама. И смотри, чтоб добраться живой — невредимой! Обещаешь?

…Что же ты стоишь? Не надо, не надо так смотреть на меня, девчушка ты моя славная! Ну иди же, иди…

…Нет, погоди. Посидим. Полагается перед дорогой. Вот тут, на щебне.

Только молча. Вот так.

— А теперь шагай. До завтра Я приду, все будет в порядке. А нет, — скажи, пусть там из леса попросят Большую землю, сообщат друзьям, сыну… Впрочем, ни к чему. Да иди же ты, ради бога, иди!

— До свиданья, Петер Фридрихович, — прошептала она, стараясь навсегда унести в память его доброе лицо, выбившуюся из-под фуражки с высокой тульей седую прядь, грузную неуклюжую фигуру в долгополой немецкой шинели. — Так вы и не сказали мне настоящее свое имя…

Он обнял ее.

— Прощайте, если что, — прижалась она щекой к его плечу. — Петер Фридрихович…

— Владимир Иванович. Прощай…

Она пошла. Разведчик остался один.

«Ты сам учил!»

Уже забрезжил рассвет, а Вернер фон Кляйвист все еще сидел в кресле-качалке, уставившись невидящими глазами в гипсовый бюст Шиллера. Сквозь тяжелые бархатные портьеры пробились первые лучи солнца, скользнули по высоким книжным полкам, по небрежно расстеленной на стульях карте, погасли в приоткрытой дверце сейфа и снова вспыхнули, заиграли на застекленной репродукции «Корабля дураков» Босха.

Кляйвист прикрыл глаза ладонью.

Дверь скрипнула.

— Папа, можно к тебе? — На белую медвежью шкуру упала тень, приблизилась, поставила перед ним стакан кефира, робко произнесла: — Ты забыл вчера выпить.

Он не шевельнулся.

Грета с обожанием смотрела на его большую голову с орлиным носом и сократовским лбом. Она жаждала примирения.

Кляйвист молчал, его длинные нервные пальцы мяли отвороты пижамы.

На столе, между бумаг, папок и книг, розовела фотография миловидной девочки в школьной форме: юная медхен упоенно била в пузатый барабан.

…Тот же чистый лобик… любящие глаза… Я баюкал ее…

— Но он приказывал, — пролепетала Грета. — Именем фюрера…

Школьница на фотографии самозабвенно била в барабан.

…Девочка считала, что совершает великий подвиг…

Не дождавшись ответа, дочь встала.

— Я готова к любой каре за то, что дала себя провести, но… — По загорелым щекам ее катились крупные слезы. — Но ничего позорного я не совершила! — крикнула она. — Ты сам учил!

— Вон! — сдавленно простонал штандартенфюрер. — Вон!

Грета вздернула подбородок.

— Постарайся все-таки заснуть… папа, — громко сказала она и, поцеловав его, вышла твердой мужской походкой.

Радиограмма из леса

Кляйвист прилег на тахту, попытался заснуть, но, не пролежав и минуты, вскочил и позвонил дежурному офицеру.

— Как идет розыск? Есть новости?

— Шеф, дома его нет, — проурчал аппарат. — В редакции и публичном заведении — тоже.

— Обыск ничего не дал?

— Обшарили все комнаты, чердак, сарай. Никаких записей и фотопленок.

— А где хозяйка?

— Оставила квартиранту записку, что ушла в деревню, за мукой.

— За мукой! — швырнул трубку Кляйвист. — Кретины!

Надежд оставалось все меньше. Если их не найдут, значит…

Полоснула телефонная трель.

Оперативный отдел докладывал, что в районе пакгаузов, только что подвергшемся русской бомбежке, в одной из воронок обнаружены останки человека в мундире зондерфюрера, рядом найден разбитый фотоаппарат с выгравированной фамилией владельца: «П.Ленц».

— Ленц?!. Убит?

Кляйвист отпил несколько глотков кефира, подавил вспышку радости.

…Это было бы слишком удачно…

— Труп, вероятно, неузнаваем? — поджал он бескровные губы.

— Какой уж там труп — месиво. Ведь его угораздило оказаться в самом эпицентре взрыва. Какая обидная случайность, шеф! — сокрушался Кюнцель. — Как раз человек, которым вы интересовались.

— Вам бы следовало помнить, оберштурмфюрер, что ваш шеф не верит в случайности, — процедил Кляйвист. — Ленцу выгодно, чтобы я счел его погибшим. Продолжать розыск!

В восемь утра штандартенфюрер был уже в служебном кабинете. Тотчас вызвал к себе дежурного по радиоотделу.

— Какие новости от «Бритого»?

Некоторое время назад в партизанский отряд удалось заслать преданного и предприимчивого агента. Он сумел завоевать доверие в отряде и теперь регулярно предупреждал о намерениях партизан с помощью портативной рации, которую прятал в надежном лесном тайнике где-то неподалеку от лагеря. Карательные части получили уже разработку операции. Уничтожение отряда было вопросом нескольких ближайших дней. Впрочем, война с лесом была в компетенции ГФП [12] и Кляйвиста сейчас меньше всего волновала судьба какой-то мелкой карательной экспедиции.

Офицер протянул полученную три часа назад шифровку.

Осведомитель доносил, что ночью в лагерь пришла девушка из города, принесла какие-то важные сведения. Руководство отряда сразу передало эти сведения дальше.

— Все! — искривились в гримасе губы Кляйвиста. — Проклятье!…

В кабинет вошел адъютант, тоже невыспавшийся, подавленный.

Он поднял выпавшую из руки шефа радиограмму, прочитал последние строки: «Мне приказано встретить вместе с нею крупную птицу из города. Адрес маяка: Яблоневка, двенадцать. Уходим туда утром. Предлагаю их взять там. Бритый».

— О, так Ленц еще в городе? — удивился Цоглих.

— В городе… — машинально повторил начальник СД — Что это меняет?… В городе?! — вдруг встрепенулся он. — Так что же вы стоите, Цоглих? Немедленно послать в Яблоневку команду! Теперь мне нужен не только Ленц, но и та девчонка…

Рот фронт, геноссе!

Обдумывая свои действия, Ленц учитывал прежде всего наименее благоприятные варианты. Как ни тешил он себя надеждой на то, что его негласный визит к дочери штандартенфюрера останется тайной для ее опасного папы, все же он здраво рассудил, что остаток ночи следует провести где-нибудь подальше от своей квартиры.

Однако оставаться там, где они расстались с Шурой, тоже не хотелось. Полевая жандармерия выпускала по ночам на окраинные пустыри сторожевых овчарок.

Впрочем, ему вскоре удалось найти более или менее укромное местечко на одной из безлюдных улиц в районе складов ВИКДО [13].

Вероятно, он бы так и прокоротал время в тиши и покое специфического каменного строения — «Только для немцев», — вдыхая ароматы арийской мочи и развлекаясь чтением стереотипных солдатских острот, в изобилии представленных на стенах этого едва ли не единственного архитектурного приобретения города после перехода его под сень нордической культуры. Но какой-то нервный зондерфюрер из ВИКДО, ворвавшийся сюда по острой нужде, вызванной, должно быть, сильным впечатлением от бомбежки пакгаузов, уставился на Ленца с такой настороженностью, что тот, никоим образом не желая попасть в комендатуру по незаслуженному подозрению в сигнализации советским самолетам, почел за благо покинуть уютное убежище первым. И был за это немедленно обласкан судьбой, рука которой, что ни говорите, играет немалую роль в жизни разведчиков.

Когда облако дыма и щебня, укутавшее парадную, куда он успел юркнуть, развеялось, то стало очевидным, что нужник германских вооруженных сил прекратил свое существование.

Оставив на пепелище фотоаппарат (а вдруг поверят?), Ленц проблуждал остаток ночи на никем, к счастью, не охранявшейся мусорной свалке. Долгожданная заря заставила его, однако, пуститься на поиски менее освещенного места. Но не успел он пройти и сотни шагов, как вблизи омерзительно взвыла сирена полицейского «майбаха». Подобные встречи никак не входили в планы разведчика, ибо он вполне допускал, что его уже ищут. Со всей возможной при его комплекции быстротой он свернул за угол и энергично потряс язычок колокольчика, свисавший над эмалированной табличкой «Ферапонт Якимовский-Жуховец. Скупка вещей у населения. Разрешение городской управы № 703».

Из лавчонки выглянула лохматая полусонная голова.

— Господин Якимовский-Жуховец? Так, кажется? Обыск.

Хозяин был слишком хорошо знаком с «новым порядком», чтобы задавать излишние вопросы. Гадая, в чем он провинился перед столь почитаемой им властью, лавочник помогал сердитому представителю высшей расы перетряхивать сундуки и даже порывался вслед за ним простукивать собственные стены. Правда, несчастный Ферапонт все же немного удивился, когда «их фашистское благородие», не сделав и четверти работы, утомленно прилегло на его кровать и потребовало горячий завтрак Поразмыслив, коммерсант счел это за благоприятный признак и помчался жарить окуня. Действительно, отдохнув, поев и обнаружив у плиты стопку нот, служивших для растопки, немец промычал над ними до девяти утра, потом взглянул на часы, заторопился и ушел, бросив на прощанье загадочное: «Об обыске — молчать! Ждать вызова…»

Через полчаса Ленц был уже на «Зоннеаллее», у серой конструктивистской коробки бывшего Дома культуры железнодорожников, в котором теперь давал спектакли передвижной «Зольдатентеатр».

На широкой сцене шла подготовка к репетиции. Нескладный взъерошенный офицерик, должно быть, режиссер, визгливо кричал на нерасторопного осветителя: у того что-то не ладилось с подсветкой.

— Вам кого, зондерфюрер? — заметили в зале незнакомца.

— Позвольте представиться, я… — фамилию свою Ленц произнес весьма невнятно, но зато очень громко и важно объявил, что он архитектор по профессии и к тому же личный друг Шпеера [14]. Увидел по пути любопытное здание и, знаете ли, не утерпел, зашел поглядеть внутренние линии. Особенно остроумно решена система опор, вы не находите, господа? Впрочем, не обращайте на меня внимания, господа, я тихонько. — И он с таким сосредоточенным интересом задрал голову к ничем не примечательному потолку, что его оставили в покое, а вскоре и вообще перестали замечать.

Походив несколько минут по залу и за кулисами, Ленц прошел в подсобные помещения и отыскал за одной из дверей осветительный щиток.

Оглянулся — все заняты своим делом, суматоха, рядом никого.

Рванул вниз рубильники Выскочил в коридор. Спрятался за стенд с фотографиями артистов.

— Опять что-то со светом! — раздался вопль режиссера. — Где электрик?

— Электрик! Где Франц? Электрика! — торопили со сцены голоса.

К щитку подбежал коренастый солдат, удивленно выругался, увидев опущенные рубильники.

На сцене опять вспыхнул свет, голоса успокоились.

— Почему не приветствуете офицера? — вышел из-за стенда Ленц.

— Виноват, не заметил, господин зондерфюрер, — спокойно ответил белобрысый.

— Оправдываться? — зашипел на него Ленц. — Фамилия?

— Франц Зах. Воинский номер…

— Достаточно, — прервал разведчик и, понизив голос, быстро сказал. — Список вашей организации в руках СД. Немедленно уходите в лес, все, кто успеет. Запомните пароль…

Солдат молча смотрел ему в глаза, на его большом костистом лице типичного ольденбуржца резко обозначились мускулы.

— Кто вы? — задал он единственный вопрос.

— Скажете командиру отряда, что вас прислал «Хомо» [15]. Все.

— Спасибо, — крепко стиснул его руку солдат. И тихо добавил по-русски. — Товарьищ…

— Рот фронт, геноссе, — поднял к плечу сжатый кулак Ленц…

Через час, когда он шел уже окраинным парком, щурясь от бежавшего ему навстречу солнца, и зеленые фонтаны лип обрушивали на него пахучие прохладные струи тени, и почти перестало колоть в сердце, и впереди оставалась последняя городская застава, а дальше — попутная машина, поле, лес, и Шуринька, и самолет, и Москва… — через час его арестовали.

Оставь надежду всяк сюда входящий

Хриплое рычание маленького «оппель-кадета», пролетающие мимо дома, женские лица, небо, — последние для него дома, последние лица, последнее небо. Впереди бычья шея шофера, по бокам каменные профили гладковыбритых близнецов в черных мундирах — три угрюмых Харона, переправляющих его через Стикс [16].

А вежливые ему попались Хароны. Не выворачивали рук, а перетряхнув содержимое карманов, возвратили все и даже парабеллум, правда, вытащив из него патроны, позволили ехать без наручников. И сейчас не вытолкнули из машины, а бережно, как стеклянного, вывели под руки. Оттягивают удовольствие?

Знакомые белоснежные колонны Дворца пионеров, на флагштоке — штандарт новых хозяев с двумя молниями на черном поле. Широкая мраморная лестница. Длинный светлый коридор с бесконечной чередой пронумерованных дверей, аккуратные фанерные дощечки с латинским шрифтом «Старший следователь», «Криминал-лаборатория», «Шифровальный отдел». Между дверьми высятся бесчисленные шкафы, набитые сверху донизу папками-досье.

Буднично пахнет административным учреждением — этакой специфической смесью масляной краски, натертых полов и разведенной карболки.

А вот и знакомая круглая приемная. Что тут было раньше: «Уголок смеха», выставка изделий кружка «Умелые руки»?

Хароны передают его плечистым Церберам [17] и удаляются, стараясь не грохотать коваными подошвами.

Церберы с карминными, словно натертыми кирпичом, физиономиями оставляют его стоять посреди приемной и возвращаются на свои места у плотно прикрытой двустворчатой дубовой двери, лишенной какой бы то ни было таблички.

— Лез аппартаман де сан алтес… [18] — вызывающе подмигивает им Ленц

— Прекрасно! Везите их. Да, прямо к шефу, — торопливо сворачивает телефонный разговор сутулый однорукий офицер с огромными, как плавники, ушами.

— Ха! Господин Цоглих? Мое почтение! — с беззаботным видом приветствует его пленник.

Глаза Цоглиха уходят от взгляда Ленца. Холодный кивок, и адъютант начальника СД скрывается за дверью.

…Да, маловероятно, что взяли по прошлому делу. Сейчас набросятся: где кассета?…

Сейчас, вот сейчас вспыхнет над дверью табло — большой огненный глаз — как тогда, перед первым допросом. В тот раз ему удалось выйти отсюда, перехитрить самого сатану, теперь расплачиваться придется вдвойне.

Мучительно давит в груди, там, за часто вздымающимся кармашком френча. Словно кто-то невидимый, безжалостный взял в лапу его сердце и, забавляясь, то грубо сдавит, то с ухмылкой отпустит, как резиновую грушу пульверизатора… И нитроглицерин кончился. Хоть бы присесть. Куда? Не на пол же — в приемной ни одного стула.

Скорее бы зажглось проклятое табло.

Свое дело ты сделал, последнее твое дело в «этом лучшем из миров», как говаривал старик Лейбниц. А умирать все равно где-нибудь и когда-нибудь надо…

О такой ли судьбе единственного сына мечтал твой отец — провинциальный учитель немецкого языка с жиденькой чеховской бородкой и вечно сползавшим пенсне, добрейший чудак, приводивший к себе домой своих гимназистов, чтобы всю ночь напролет читать с ними не рекомендованные синодом поэмы богохульника Гейне? Или мать — хрупкая большеглазая мама, заставлявшая свое пухлое чадо часами перекатывать сверху вниз и снизу вверх бесконечные гаммы?

Смешной увалень в бархатных штанишках, в заботливо отглаженной курточке с блестящими перламутровыми пуговицами — «тульский вундеркинд», как дружно окрестили его столичные газеты после первого же выступления на концерте учеников Санкт-Петербургской консерватории, — мог ли тот пай-мальчик, всеобщий баловень, представить себе, какими торными тропами поведет его судьба!… Хотя стоит ли упрекать судьбу? Просто мальчишка постепенно вырастал, и слишком жадным был его интерес к окружающему, слишком живо откликался он на всякую несправедливость, чтобы находить забвение только в мятежных сонатах и безмятежных ноктюрнах — в окна консерватории врывалась «Варшавянка», сопровождаемая яростным свистом казацких нагаек…

Быть может, если бы его не исключили «за участие в студенческих беспорядках», не выслали по этапу в Сибирь… Нет, вряд ли бы это что-нибудь изменило. Все равно не смог бы он оставаться лишь зрителем в революции. И рано или поздно трудности нелегальной работы с ее жесткими конспиративными требованиями неизбежно выявили «второе я» его мечтательно-поэтической натуры, — психологическое чутье и находчивость — неожиданные для него самого качества, позволявшие ему, юноше, распутывать такие сети царской охранки, перед которыми порою бессильны были куда более опытные товарищи.

Но тогда, в молодости, эти способности значили для него много меньше, чем музыкальные, и он долго еще продолжал верить, что станет пианистом, — и в те годы, когда организовывал побеги из ссылки, и в круговерти Октябрьских дней, и в тяжелую пору гражданской воины, призвавшей его в Чека («само собой, временно, товарищ людей не хватает»). Только в двадцать первом году, когда после… надцатого напоминания о давно обещанной демобилизации, его вызвал к себе Дзержинский и виновато попросил выполнить напоследок крайне важное поручение, связанное с отъездом за границу («нет, нет, на этот раз действительно последнее, просто, ну, некому больше, сам видишь»), и когда бывший «тульский вундеркинд» в комиссарской кожанке посмотрел на измученное, в лиловых тенях лицо Феликса и не смог отказать, тогда лишь понял он, окончательно понял, что работа его уже не изменится…

Дверь бесшумно отворилась, выпустив адъютанта.

— Кофе шефу, — бросил он на ходу одному из охранников и, не взглянув на Ленца, ушел по коридору, ловко придерживая одной рукой ворох разлетающихся бумаг.

…Сколько уже прошло времени как он стоит тут, заставляя себя отбивать подошвой ритм какого-то дурацкого мотивчика — лишь бы не осесть на качающийся под свинцовыми ногами пол?… Полчаса? Час? Два? Вечность?… Почему его держат тут, не начинают допрос? Примчался, балансируя подносом, охранник с кофейником, протиснулся в дубовую дверь и вернулся с таким благоговейно-радостным выражением, словно побывал у самого господа-бога.

…В окне двойная рама, но стекло тонкое, — удариться всей тяжестью, пробиться наружу, глоток ветра — и головой вниз, в ничто… Нет, нельзя… нет. А вдруг удастся внушить Кляйвисту, что не успел переправить кассету нашим?… Да, держаться до конца. Держаться, даже если придется пройти все девять кругов ада.

…Но почему все-таки штандартенфюрер не спешит узнать, переданы ли сведения? Чего выжидает?

Снова появился однорукий адъютант, сопровождая оберштурмфюрера со множеством наградных ленточек и значком отличного стрелка. Высокие голенища его хромовых сапог были в пыли, на щегольских галифе просвечивала пулевая прореха.

Побыв несколько минут за дверью, они вышли.

И почти сразу же над ней заполыхал огненно-красный глаз.

Охранники растворили перед Ленцом дверь и слегка подтолкнули его вперед, в холодноватый полумрак кабинета.

Взятка

Все те же плотные шторы на высоких окнах, спущенные даже днем. И так же безмятежно танцуют мозаичные ребятишки на дубовой обшивке стен. И как в первый раз, тонут подошвы в ворсистой мякоти ковра. И в глубине комнаты, там, где особенно сгустились тени, тот же Кляйвист за огромным столом.

— Извините, я заставил вас ждать, — поднялась сухонькая фигурка в светлом чесучевом костюме. — Вынужден был заняться наведением справок, имеющих отношение к вашей… хм… деятельности.

— Я протестую! — рухнул Ленц на стул. — Как понять этот новый допрос? Меня ждут в редакции!

Протестовал он шумно, но без особого энтузиазма, скорее по обязанности, на всякий случай, — он слишком хорошо понимал, что теперь не выручит и самый искусный артистизм.

— Ну, ну, — поморщился штандартенфюрер. — Вы же отлично знаете, почему вас… пригласили. Довольно же! — остановил он поток возмущенных фраз Ленца и, помолчав, пояснил: — Грета мне рассказала…

…Рассказала-таки!… Вот и все… «Финита ла комедиа»…

— Хорошо, хоть на это ее хватило, — буркнул Ленц.

Впалый рот Кляйвиста искривился.

— Итак, интуиция все же не обманула меня? — процедил он. — Газета, разумеется, всего лишь — декорум?…

…Да, можно стягивать маску, отыграл…

— Как самочувствие вашею Рогге? Его еще не выпустили? — все-таки осведомился Ленц.

Но штандартенфюрер, должно быть, не расслышал.

— Покажите документ, который вы предъявили моей дочери.

Ленц усмехнулся, бросил на стол серую книжку.

Начальник СД надел очки и принялся придирчиво, под лупой, изучать удостоверенье.

…Что он время тянет? Можно подумать, он еще сомневается, что документ подделан.

— Увы, — с разочарованием отбросил лупу штандартенфюрер — Как и следовало ожидать, это не подделка. Узнаю подпись Канариса [19]…

…Что такое?! Не заметил элементарной подчистки?…

— Забавно. Я воображал, что охочусь за вами, а выходит… — Кляйвист с усилием улыбнулся. — Н-да, умеет абвер подбирать сотрудников…

Ленц подался вперед, стараясь разглядеть затемненное лицо хозяина кабинета.

…Поверил, что я — соглядатай Канариса?!.

— Ловко, однако же, вы играли под русского разведчика! — уважительно продолжал Кляйвист. — Признаться, мне даже пришлось некоторое время назад запросить по вашему поводу нашу московскую резидентуру.

— Ну и что вам радировали в ответ?

— Нам назвали пятерых чекистов, которые могли бы работать под такого «журналиста Ленца». Но! Двое из них, как выяснилось, ныне в Москве, один в Ленинграде, четвертый давно погиб при авиакатастрофе, а пятый расстрелян в Испании. Так что, воленс-ноленс [20], пришлось мне отбросить эту столь заманчивую версию. — Он вернул Ленцу удостоверение и доверительно похвастал. — Однако советский агент все же найден. Знаете, кто им оказался? Представьте себе, мой подчиненный и ваш сосед Эрих Рогге. Он так настаивал на вашем аресте, что у меня родилось подозрение, не пытается ли он прикрыть вами собственные прегрешения…

…Так вот оно что! Кляйвист настолько уверовал в виновность Рогге, что теперь уже не может отрешиться от захватившей его версии. Неужели действительно есть шанс на спасение?…

— Я делюсь с вами всеми этими секретами фирмы затем… — с несвойственным ему смирением объяснил начальник СД, — чтобы у коллег из абвера не сложилось ложного впечатления, будто Вернер фон Кляйвист устраняет, как вы изволили выразиться, допрашивая Грету, преданных рейху лиц. — Он с оскорбленным видом потер длинный подбородок. — К величайшему сожалению, ваш берлинский шеф и мой друг, адмирал Канарис, при всем его добром отношении ко мне, очень уж тяготится конкуренцией СД. И потому, боюсь, вряд ли избежит искушения процитировать фюреру некоторые… хм… не вполне ортодоксальные выдержки из моего дневника. Что повлечет за собой, как вы понимаете… Короче! Сколько вы хотите за молчание?

Ленц вытащил трубку, щелкнул зажигалкой, медленно втянул прогорклый табачный дым. Он был ошеломлен…

— А вам не приходило в голову, — сказал он, сделав несколько глубоких затяжек, — что я мог уже передать кассету по назначению?

— Пока вы ждали у меня в приемной, — быстро ответил штандартенфюрер, — я выяснил через своих людей в армейской контрразведке никаких компрометирующих меня материалов в течение суток туда не поступало.

— Вы благородный человек. Пытаетесь купить то, что могли бы найти…

— Не скрою, мои люди всю ночь обшаривали ваш дом. Но как я и думал, вы предусмотрительно припрятали кассету в более надежном месте.

— Что верно, то верно, — невозмутимо согласился разведчик: теперь он был почти уверен, что Шура благополучно добралась до партизанского лагеря.

— Итак, — вышел из-за стола Кляйвист и, приблизившись к Ленцу, повторил. — Сколько?

Разведчик испытующе вглядывался в худое, нервно подергивающееся лицо штандартенфюрера, пытаясь поймать его глаза, но те были надежно скрыты за толстыми, непроницаемо поблескивающими стеклами.

— Ну? — с неподдельным волнением ждал ответа Кляйвист. — Учтите, есть ведь и другие варианты… Не лучше ли поладить миром? Тысяча марок. Мало? Две тысячи. Нет? Три!

— Десять.

— О! — простонал штандартенфюрер. — Вы же понимаете, у меня нет на руках такой суммы.

Разумеется, Ленц это понимал и более того, именно на это и рассчитывал. Его меньше всего устраивало, чтобы Кляйвист тут же выложил на стол деньги за «товар», который в данную минуту, наверно, изучался уже в штабе советских войск.

— Господин Ленц, — униженно торговался штандартенфюрер, — войдите в мое положение. Мне потребовалось бы не менее месяца, чтобы набрать запрошенную вами сумму.

— Ничего, я готов подождать, — сказал Ленц и пересел в кресло, — мне не к спеху.

— Ну, хорошо, — сдался Кляйвист. — Тысячу сейчас, остальные девять — через месяц.

Он достал из сейфа большую инкрустированную серебром шкатулку, открыл ее, вытащил пачку рейхсмарок.

— Проверьте, пожалуйста.

— Должен ли я написать расписку?

— Желательно.

— Понятно… — Ленц отодвинул деньги.

— Боитесь оставлять компрометирующий документ? — дрогнули уголки губ Кляйвиста. — Что ж, ограничимся джентльменским соглашением.

— Здесь только восемьсот, — пересчитал деньги разведчик.

— Правильно. Получите еще двести.

Штандартенфюрер опустил шкатулку на стол, извлек из кармана бумажник и стал неспеша отсчитывать деньги из рук в руки.

Неожиданно в дверях появился адъютант.

— Ввести арестованных?

Кляйвист смешался. Приняв, должно быть, его молчание за разрешение, однорукий сделал знак, и несколько эсэсовцев ввели связанного бородача в папахе с красной партизанской ленточкой. Офицер с продырявленным галифе втолкнул спиной вперед упиравшуюся девушку; сквозь разодранное ситцевое платье просвечивал багрово синий след плети.

Ленц оцепенел. Перед ним была Шура…

— Что такое, Цоглих? — штандартенфюрер попытался загородить Ленца. — Я еще занят, не видите?

— Извините, шеф, мне показалось, вы вызвали следующих.

— Ах да! — Кляйвист обнаружил, что шкатулка была нечаянно опущена на кнопку вызова. — Вон их, вон, в следовательский. Некогда мне заниматься мелкой рыбешкой.

Эсэсовцы вывели партизана. Девушка, как завороженная, смотрела на застывшего Ленца.

— Петер Фридрихович…

— Если не ошибаюсь, ваша хозяйка? Представьте, оказалась в связи с партизанами. — Кляйвист погрозил разведчику длинным пальцем. — Смотрите, как бы теперь я на вас не донес. За потерю бдительности! — И невесело рассмеялся. — Но что с вами? — заботливо осведомился он. — Цоглих, я же просил отвести преступников в следовательский! — И когда адъютант вывел Шуру, заговорщически шепнул. — Боитесь, он догадался о нашей сделке? Чепуха, я объясню ему, что перекупил у вас ценную русскую икону, договорились?

Он помог Ленцу подняться, вывел в приемную и дружески пожал руку.

— Рад, рад, что мы пришли к взаимному соглашению. Эй, Цоглих, подождите! Мою машину господину Ленцу.

Комкая в кармане денежные купюры, разведчик прошел мимо рвущегося из рук эсэсовца партизана, мимо широко раскрытых, почерневших от ужаса Шуриных глаз и побрел по коридору, не оглядываясь.

…Не мог же Кляйвист, в самом деле, поверить, что я — сотрудник абвера.

И Шура-Шуринька…

Казнь

Послеполуденный зной мало-помалу спадал, но в сарае было по-прежнему нестерпимо душно.

Бородатый стоял на коленях у стены и, упершись широкими, как лопаты, ладонями в трухлявые доски, тоскливо наблюдал в щель за тем, как деревенские полицаи, понукаемые эсэсманом, прилаживают, не торопясь, три петли на широком дубе.

— Да ты поплачь, девонька, не стесняйся, — прошепелявил Шуре старик. Он сидел, подобрав корявые босые ноги, и жевал черный сухарь. — Поплачь, оно чуток и полегшает.

А Шуре никак не удавалось заплакать. Она лежала на земле и старалась не думать ни о чем, смотрела на чахлую травку, проросшую в углу сарая, слушала, как там, на воле, деловито гудят мохнатые шмели.

Но все кружились перед глазами красивая, с серебряной росписью, шкатулка и знакомая, до каждой царапинки знакомая рука, берущая деньги…

— Полверсты до леса, — рассуждал вслух бородач. — Неужто никто не вызовет наших?

Наверно, он пытался успокоить ее, подбодрить. А ей было все равно. Она слышала насмешливый и вежливый голос:

— Надеюсь, госпожа Васильева, вы благополучно доставили сведения?…

Начальник СД говорил по-русски свободно, лишь изредка искажая отдельные слова. Рогге, пока его не посадили, хвастал, что его шеф еще до войны специально выучился русскому, чтобы читать Ленина и Достоевского в подлиннике. Пригодилось. Теперь этот знаток славянской души сидел в той комнате, где Шуру когда-то принимали в пионеры, и не изводил ее чужими, немецкими, фразами, не унижал, не бил, а культурно беседовал с нею на родном ее языке, почти без акцента… Но только после каждой его улыбки все меньше и меньше хотелось жить.

— Ну, ну, мэдхен, не надо так дрожать. Вы оказали рейху настолько гроссе услугу… Не будем анализирт какую, паче тем она была невольной… что я не предпочел поступить с вами как с врагом.

…Невольная услуга… Деньги в руке Ленца… Гроссе услуга…

— И если бы вы согласились оказать нам еще одну… — он пощелкал пальцами, ища слово, — любезность, уже сознательно… ну, скажем, начертайт расположение партизанского лагеря, то мы не только отпустили бы вас, но и… — он с улыбочкой раскрыл шкатулку, — как-то компенсировали муку вашей совести.

Она рванулась, швырнула проклятую шкатулку ему в лицо. Кляйвист едва успел отшатнуться.

— Вы сами приговорили себя! — Поправив очки, он нажал кнопку.

Адъютант явился моментально, словно только и ждал за дверью, когда, наконец, его начальнику надоест с нею возиться.

Кляйвист размашисто подписал заготовленный приказ, вручил его однорукому и прошипел ей в лицо:

— Или вы надеетесь — легкая смерть, пиф-паф? Найн! Публичная казнь! Там, где вас взяли! — Изо рта его приятно пахло какой-то очень душистой пастой. — И пусть это послужит предостережением для прочих романтических фрейлейн, любящих прогулки им вальд [21].

И сразу успокоившись, он сел за стол, внес поправку в текст приказа и, прикрыв ладонью веки, раздумчиво сказал адъютанту, но почему-то по-русски, наверно по инерции:

— Да и к тому же публичный экзекуцион снимет у противника возможные подозрения, что пленку доставила в лес наша агентка…

…Ну и пускай я умру, пускай! Зато не подумают, что и мне фрицы деньги платили…

Ее бросили в бронетранспортер, где уже рассаживалась экзекуционная команда, потом притащили избитого бородача — она никак не могла вспомнить его фамилию: не то Ющенко, не то Глущенко, — потом в кабину сел офицер, тот самый, в которого она стреляла да промахнулась утром, — и их сразу повезли на огромной скорости — только свист в ушах — в Яблоневку, и эсэсманы всю дорогу пели вполголоса красивые задушевные песни…

И вот их с бородатым втолкнули в этот сарай, где уже сидел по-турецки и жевал сухарь старик, в избе которого — на «спецмаяке» — они ждали утром Ленца. Им сказали, что пока готовят виселицы, у них есть еще время подумать. Кто согласится пойти в проводники к немцам, того пощадят…

И хотя старик даже не повернул головы к офицеру, а Шура отвернулась, а Ющенко или Глущенко показал кукиш, все равно немцы не спешили…

— Часа два прошло! — метался бородач — Неужто наши в лесу не знают? Неужто не отобьют? Много ли фрицев прикатило — десяток. И каратели далеко, в других селах. Неужто сдрейфят партизаны, бросят нас, не выручат?

— «Неужто», — беззлобно передразнил старик, посасывая сухарь, — ты минуты не могешь язык придержать? Только аппетит человеку портишь — Он, кряхтя, поднялся и, нагнувшись над Шурой, тихо произнес: — Не вишь, деушка наша прикорнула…

А она не спала.

И как только громыхнул засов, задрожала всем телом: «Конец».

— Ви обдумаль? — прорычал в дверях офицер. — Соглашайт? Наин? Гут. Пеняйт себя. Аус!

Шура первой вышла из сарая и зажмурилась от низкого, но еще слепящего солнца.

Ветерок гнал по траве зелено-желтые волны. Вкусно пахнуло откуда-то яблоками. Шура проглотила слюну: так захотелось яблока…

Прямо перед глазами висели три веревки.

На улице колыхалась согнанная с поля и из домов толпа. Женщина приложила к глазам кончик платка, худой белоголовый, как одуванчик, мальчишка, утер сопли рукавом, мрачный мужик подергал заскорузлыми пальцами прокопченные махоркой усы… Казнь! Все это Шура видела не раз на городских площадях, только раньше смотрела она, а теперь — на нее…

— Но, господа немцы! — суетился плюгавенький староста. — Сказано же вам, люди из лесу скачут, бандиты! Отложить бы ето дело, ить порушат нас!

Эсэсовцы с тревогой поглядывали по сторонам.

Шофер уже сидел в кабине бронетранспортера.

— Успеем. Лос! — гадливо отстранил от себя старосту эсэсовский командир и, остановив пошедшую к дубу Шуру, толкнул вперед старика, громко пошутив: — Рюсски занг: «Старикам вьезде у нас почьет»!

Солдат учтиво помог дедке, так и не успевшему дожевать свой сухарь, взобраться на бочку. Вокруг кудлатой, нечесаной головы старика, словно в танце, трепетали изумрудные листья. Пока переводчик торопливо читал приговор, старик сосредоточенно крестился, шептал себе что-то под нос. Потом низко поклонился толпе и буднично, словно уезжал погостить к куме, попросил:

— Внучонка поберегите. Кашель у его, не давайте покуда босиком бегать. Ладно?

Офицер кивнул солдату.

Шура закрыла глаза. Только услышала, как простонала, прогибаясь, ветвь и глухим эхом отозвалась толпа.

Бородач пошел вторым. Сам надел на шею петлю, выгнул грудь и зычно, как на митинге, провозгласил:

— Да здравствует любимая отчизна! Слава нашему…

Эсэсовцы выбили у него из-под ног табурет. Могучее тело дернулось, забилось и, оборвав веревку, обрушилось на траву.

Офицер обругал солдат, потребовал у старосты еще одну петлю, покрепче. Староста убежал в дом. Не успевшие еще ретироваться полицаи тоже отправились «искать веревку».

И вовремя. Уже забухали на околице выстрелы, прострочили автоматные очереди, ахнула граната, другая.

Толпа подалась вперед, назад, рассыпалась по избам и садам.

Прижав ладошки к горящим щекам, Шура вглядывалась застланными пеленой глазами туда, откуда все ближе и ближе доносились цокот копыт, гиканье и конский храп. Все это было как чудо, только очень знакомое и просто неизбежное — словно она смотрела старый фильм о гражданской войне.

— Девка, беги!… — услышала она крик. Расшвыряв немцев, бородач с обрывком веревки на шее несся по пыльной улочке, петляя и сбивая ковыляющих прочь старух.

Шура бросилась к плетню, попыталась перелезть, оглянулась, увидела тщательно, как в тире, целящегося в нее офицера, метнулась в другую сторону…

Сильный толчок ожег ее плечо, вдавил в изгородь.

В опрокинувшемся на нее небе пронеслись сапоги эсэсовцев, прыгавших, отстреливаясь, в бронетранспортер, взлетели к резной листве босые ноги повешенного старика и опустилось, пряча ее лицо, мучное облако пыли…

Молочный фургон

Над остывшей за ночь землей висел сизовато-белесый туман.

Ленц сидел в ночной сорочке у окна и, посасывая трубку, отстукивал на своей «Олимпии» очерк об исконной гуманности прусского солдата. Фразы шли туго, пальцы били мимо нужных литер.

Трещала голова. Всю ночь ему снилась женщина на городской площади, у нее были Шурины веснушки, и под стоптанными ее туфлями играл со щенком веселый ефрейтор с лицом Кляйвиста.

— «Вперед, вперед! Гремят геройские фанфары»… — кричало с улицы радио.

И жалобно, вот уже третьи сутки, мяукал под Шуриным окном кот Кузьма Федосеич.

…Ну что ты все воешь, подлый? Объяснил же тебе, как человеку: не придет больше твоя хозяйка. Никогда. Нет больше Шуриньки…

А я вот, старая калоша, почему-то живу, дышу, свободен…

Хотя какая это, к чертям, свобода! Вон погляди, Кузьма Федосеич… да не туда, — за калитку. Видишь, два перпендикуляра в пилотках просвечивают? И третий есть, только нам с тобой отсюда не видать: у черного хода стережет. Вот так и шляются за мною, не таясь, с утра до вечера. А зачем? Стерегут, не понесу ли я в абвер фотоснимки — доносить на их шефа? Глупо: от доноса никакой слежкой не спасешься.

…Нет, подозрительно все-таки, чтобы Кляйвист, с его интуицией и умом, поверил, будто я работаю на Канариса… чтобы Кляйвист, с его «духовным аристократизмом», так унизительно покупал мое молчание!. Нет, нет, за всем этим — деньги на глазах у Шуры, постоянный эскорт шпионов — кроется какой-то расчет. Но какой? Ты не знаешь, усатый? Я тоже…

«…И нашего сентиментального Михеля [22], почтительного сына, заботливого отца, нежного мужа, враги называют вандалом, взбесившейся мясорубкой, двуногим зверем! За что?!»…

Ленц вытащил лист из пишущей машинки, скомкал. Не годится, слишком проступает сарказм, цензура прицепится. А если и пропустит, в СД и абвере головы поумнее, уловят. Нет уж, лучше расхаживать в сопровождении трех вежливых молодчиков по улицам, нежели одному, но в тюремной камере…

Однако же престранно ведет себя его свита. Рассказывают ему по дороге анекдоты, одалживают дефицитный болгарский табачок, угощают пивом… Вчера вечером, возвращаясь вчетвером с очередного митинга, встретили у его дома хромого маляра. Заметив немцев, он нехотя посторонился и пошел дальше, громко, но как-то неумело выкликая: «Кому белить? Кр-расить кому?»

— Господа германцы, а, господа германцы, — прошамкала из ухоженного соседнего палисадничка благообразная старушенция с лейкой. — Вон тот прошел, хроменький… Знаю я его, лекции против Иисуса читал. Активист!

Шпики оборвали смех и, раздувая ноздри, сделали стойку вслед уходившему маляру. Но, переглянувшись, отмахнулись от старухи и нахально потащились в дом за своим подопечным, уговаривая его составить им компанию в покер…

— Алло, Петер! — показалась в окне птичья головка старшего группы. — Ты не забыл, что пора на службу?

— А безопасность обеспечили? — хмуро пошутил Ленц…

Когда он вышел из дома, шпик номер два с насмешливой почтительностью распахнул перед ним калитку

— Будьте спокойны, мы на страже…

Из-за угла появился вчерашний маляр.

— На страже? А это что? — показал Ленц на продовольственный автофургон, угодивший колесами в канаву. — Поч-чему под моими окнами тарахтит какая-то поганая машина?

…Что тут опять носит этого богоборца! На улице ни души, шпики заметят, вспомнят…

— Германия, не пособишь? — крикнули по-русски из машины. Из кабины вылезли невысокий скуластый полицай и кряжистый шофер.

— Млеко для вашего вермахта привозили, — подошел полицай к старшему шпику и показал в подтверждение пропуск. — Второй рейс надо делать — и нате, застряли!

— Туман, — объяснил шофер и тоже стал совать бумаги второму агенту.

— Молочко? — вынырнул из-за ограды третий шпик. Он заглянул внутрь фургона, постучал по бидонам: — А что же вы сюда заехали? Продовольственные склады, помнится, совсем в другой части города…

— Ахтунг! — отскочил старший. Но не успел выстрелить.

Мгновенный, акробатический прыжок полицая, удар…

Шофер выбросил вперед пудовый кулак. Второй шпик успевает пригнуться. Обманное движение, захват. С хрустом ломает руку шоферу. И тут же бессильно повисает на ней с торчащей между лопатками финкой набежавшего маляра. В руке третьего шпика — браунинг. Сверху, из фургона, разбрасывая бидоны, прыгает на шпика парень в матросских клешах. Подминает под себя.

Вся эта молчаливая и яростная схватка началась и кончилась так быстро, что Ленц не успел даже принять в ней участие.

— Товарищи! — бросился он к избавителям.

Но те неожиданно опрокинули его на землю, забили рот кляпом, стянули кисти рук и ноги ремнями, раскачали и швырнули в кузов машины.

«…Сомкнув ряды, подняв высоко знамя…» — продолжал надрываться репродуктор.

Парень в матросских клешах притиснул разведчика к передней стенке фургона и гаркнул товарищам:

— Порядок! Давай!

Их завалили горой пустых бидонов.

Взревел мотор, тяжело вздымая автоколымагу из канавы. Кто-то там, за рулем, заменил шофера. Быстро и мастерски повел машину. На повороте Ленца шваркнуло затылком о скользкое днище кузова

Морячок с удовлетворением констатировал.

— Зато, папаша, не дует!

Очная ставка

За грубо сколоченным столом в блиндаже сидели трое.

Ленц с улыбкой приложил пальцы к козырьку. На это из-за стола последовали неопределенные жесты, которые лишь с большой натяжкой можно было расценить как ответные приветствия.

— Располагайтесь, — показал на сучковатый пень посреди блиндажа пожилой узбек в украинской косоворотке.

Разведчик сел.

— С кем имею честь?

— Комиссар Урузбаев, — не представился, а скорее поставил в известность узбек. Оглядел помятого гостя и неприязненно прищурился: должно быть, разделяя общие романтические заблуждения относительно внешности профессионалов разведки, он ожидал увидеть человека помоложе и уж во всяком случае более бравой наружности.

— Бурков, — еще неохотнее назвал себя его костлявый сосед, на застиранной солдатской гимнастерке которого криво висел орден Ленина. Впрочем, Ленц и так узнал уже Деда: по всей области были расклеены фотографии, сулившие немалую мзду за партизанского вожака.

— А это, — наклонил голову комиссар в сторону ясноглазого розовощекого майора в тщательно отутюженной, с иголочки, форме, — а это наш…

— Я думаю, — остановил его тот и посмотрел на все еще стоящего за спиной Ленца «полицая», — товарищ может отдыхать…

— Благодарствуй, Митя, — по-старинному поблагодарил Дед молодого партизана. — Скажи своим ребятам: всех представлю к награде.

Митя вышел из блиндажа.

— Лихой у вас народ, — кивнул ему вслед Ленц. — Только к чему было рот мне затыкать?

Вспомнился парень в клешах: каждый раз, когда машину останавливали и проверяли документы, тот угрожающе стискивал ему шею: «Папаша, чтоб было — ш-ш-ш-ша!» Просто чудо, что немецкие постовые не слышали этих громоподобных «ша» — от них лязгали бидоны и закладывало уши.

Ленц вспомнил это и рассмеялся.

Трое за столом и не улыбнулись. Ленц почувствовал, что его смех их раздражает, но ничего не мог с собой поделать и хохотал все громче: это была разрядка. Так чудесно было сидеть здесь, на неудобном пне, среди незнакомых, но родных людей, и говорить, наконец-то никого не боясь, громко говорить по-русски.

— Или Центр запретил вам вдаваться в объяснения, кто сей важный фриц, которого нужно выкрасть. Так, что ли?

Трое за столом молчали.

— Лихо, лихо вызволили, спасибо! — бодро повторял он, но радости, бурной, пьянящей — ведь он у своих! — радости почему-то не было, и он внезапно понял, что не испытывает, а изображает ее, быть может, не столько перед партизанами, сколько перед самим собой. Да, да, просто изображает, привычно скрывая за безмятежной маской гнетущее напряжение, словно он до сих пор еще там, среди врагов. — А то влип, понимаете, в предурацкое положение: вроде бы и свободен, а никуда — шпики стерегут.

— Или телохранители? — буркнул Дед.

— Спокойно, — сказал командиру комиссар.

Дышалось все трудней: в воздухе стоял густой, кисло-винный запах гниющих в торфяной земле растений.

— Ну, детали потом, — встал разведчик. — Где у вас рация? Мне нужно срочно связаться с Центром.

— А может… — облизал налитые, как у женщины, губы розовощекий майор, — начнем все-таки с деталей?… — Он извлек из планшетки несколько тетрадных листочков, макнул перо в школьную чернильницу и с приветливой деловитостью, словно заполнял листок по учету кадров, осведомился: — Фамилия, имя, отчество?

— Что здесь происходит? — взорвался Ленц. — Объяснят мне в конце концов, что происходит?

В блиндаж ворвалось облако света, заиграло зелеными бликами на бревенчатых стенах, увешанных газетными вырезками с Большой земли. Из тамбура осторожно спустились по шатким ступенькам фельдшер и санитарка, бережно поставили на землю, устланную хвойными ветками, самодельные носилки.

— Только недолго, товарищи начальники, — недовольно потребовал фельдшер. — Слаба еще, крови много потеряла.

С носилок на Ленца пристально, не отрываясь, смотрела Шура. В глазах ее была боль.

— Ты?!… — его качнуло, спазма сжала горло. — Ты? — рванулся он к носилкам.

Он едва не разревелся, — это было как тогда, в Маньчжурии, десять лет назад, когда ему переслали фотографию, на которой сосредоточенно расправлялся с манной кашей незнакомый лобастенький малыш, его сын, и снимок расплывался из-за дурацких счастливых слез, — с ним редко, но случалось такое: ручьилось из глаз, неудержимо, как у бабы.

— Ты!…

— Идите, — быстро приказал майор фельдшеру и санитарке.

Те вышли, оглядываясь на всхлипывающего человека в немецкой форме.

— Отпустили? Бежала? — ловил разведчик ускользавшие Шурины пальцы. — Как вышло, что ты здесь, жива? Шуринька?

— Не ждали? — с трудом, дрожащим голосом выговорила она и отняла восковую руку.

Дед отодвинул Ленца.

— Дура… тряпка… — кусала губы девушка. — Хотела в глаза ему плюнуть… бесстыжие… И не могу…

— Ну так как? — постучал розовощекий пером-уточкой по бумаге. — Будем и дальше Ваньку валять? Или начнем говорить правду?

— Правду?… — повернулся к нему Ленц. — Какую правду?

— Учтите, — глядя в пространство, предупредил майор, — только чистосердечное признание может облегчить вашу участь.

— Признание? В чем?

— В чем? — взревел Дед. — А кто деньги брал в СД?

…Деньги… Шкатулка, опущенная на кнопку вызова… Шура в дверях, застывший ужас в ее глазах… Так вот откуда давящее предчувствие беды, не отпускавшее его ни на минуту все эти дни…

— Пока вас ни в чем не обвиняют, — комиссар попытался смягчить резкость командира. — Мы только хотим разобраться… Поймите же! — тоже повысил он голос. — Одно из двух: либо неправду говорит ваша связная, либо вы…

…Факты, разобраться… С чего все началось? Восстановить последовательность… Арест, томительное ожидание допроса… Нет, не случайно продержали его так долго в приемной, — Кляйвист ждал, пока привезут схваченную на «маяке» Шуру…

Судорожными толчками — в такт с бешено колотившимся сердцем — пульсировала мысль.

…Штандартенфюрер, конечно, сразу же разгадал цель его визита к Грете, понял, что он искал в дневнике отнюдь не крамольные выпады против берлинского руководства… И если начальник СД предпочел сделать вид, что принял русского разведчика за соглядатая из абвера, разыграл комедию со «взяткой за молчание», то, как ясно теперь, лишь для того, чтобы…

— Так девушка сказала нам правду? — просто, напрямик спросил комиссар. — Брали деньги?

— Да.

Желтое, цвета промасленной бумаги лицо узбека потемнело.

Дед отвернулся. Шура простонала.

— Брали? — повеселел ясноглазый и застрочил в протоколе. — И давно они вас перевербовали?

— Скажи, чтоб унесли ее, — глухо попросил Дед комиссара.

— Спасибо за показания, товарищ Васильева, — оторвал на миг перо от бумаги майор и с нескрываемой уже ненавистью покосился на Ленца. — Думали, в землю унесет? Ан не вышло, палачи подвели: плохо метили.

— Плохо? — печально качнул головой Ленц, глядя на забинтованное Шурино плечо. — Ну что вы! Кто, кто, а палачи у них свое дело знают. Метили точно. Чтоб… жива осталась.

— Жи-ва?! — наморщил лоб узбек.

От неожиданности розовощекий поставил на протоколе кляксу.

— Вы хотите сказать, что служба безопасности… инсценировала казнь?!

— Но для чего? — Дед исподлобья внимательно глядел на Ленца, стараясь понять ход его мыслей.

— Для того, чтобы «спасшаяся чудом» рассказала здесь, как я получаю наградные из рук начальника СД.

Девушка приподнялась на носилках, опершись на раненую руку и не чувствуя боли…

Дед выскочил из-за стола, круто остановился перед Ленцем.

— Но мы проверяли ее сообщение!

— А! «Маляр»! — вспомнил разведчик. — Видел я, как он блуждал вокруг моего дома. Но ведь не я один его приметил: мои телохранители, как вы изволили выразиться, — тоже. Однако, заметьте, не задержали… Зачем? Пусть подтвердит в лесу, что «Хомо» на свободе, преспокойно разгуливает под защитой эсэсманов…

Комиссар взглянул на Деда, в волнении расстегнул косоворотку.

— Итак, вы хотите нас уверить… — майор обводил кляксу аккуратной рамочкой, — будто немцы шли на все это лишь затем, чтобы, так сказать, опорочить честного патриота?

Было невыносимо видеть эти упитанные, самодовольные щеки, непрошибаемый лоб… Невыносимо! Ленц выхватил у майора из рук перо, вонзил в чернильницу. Сдержался. Терпеливо, сквозь стиснутые зубы объяснил:

— К сожалению, намерения их идут дальше. Подорвать доверие к собранной мной информации.

Старые ходики на гвозде с подвязанной к гирьке обоймой равнодушно разрезали остановившееся время на тягучие дольки тишины.

— Ну вот… — дернулись пересохшие губы девушки, — так и ждала, когда у него черное станет белым… Выкручиваться — это он умеет… Так и ждала…

Но на повзрослевшем, с поблекшими веснушками лице ее Ленц прочел такое облегчение, такую готовность верить ему снова, что вздохнулось полегче, и разведчик взял, наконец, себя в руки.

— Потом, потом! — предупредил он очередной вопрос дотошного майора. — А сейчас прошу вызвать Большую землю. Пусть срочно высылают самолет. — И, совсем уже успокоившись, подмигнул с добродушной укоризной все еще хмурому Деду: — А гостей-то у вас кормят? С утра во рту ничего не было. Если не считать, конечно, партизанского кляпа!

На помощь штандартенфюреру приходит доктор философии

Кляйвист неистовствовал. Умилявший всегда подчиненных своей интеллигентностью и умением сохранять при всех обстоятельствах личное достоинство, он на этот раз так кричал, что в здании звенели окна.

— Никаких оправданий! — выгнал он из кабинета начальника оперативного отдела. — В штрафную роту!

…Что можно сделать, когда тебя окружает бестолочь! Предостерегал ведь, что Ленца попытаются выкрасть, — упустили, тупицы! Теперь, когда тот в лесу, увидит там девчонку и начнет все распутывать… Упустили, ничтожества!

Не оставалось ничего иного как поставить в известность обо всем случившемся генералитет — тягостный долг для контрразведчика, поручившегося своей честью, что сумеет предотвратить утечку секретных данных.

Фельдмаршал выслушал Кляйвиста, казалось, спокойно, но студенистые щеки его дрогнули.

— Узнали о нашей ловушке?! Столько надежд — и все рушится?!. Но как они сумели? Казалось, были закрыты решительно все каналы!

— Экселенц, сейчас не время вдаваться в объяснения, — уклонился от ответа начальник СД. — Задача в том, чтобы и в новой, осложнившейся обстановке найти возможности осуществить намеченный план, заставить русских наступать там, где выгодно нам, а не им.

Но командующий покачал головой, склонился над картой:

— Теперь, зная все, они перенесут удар в незащищенный центр. Необходимо как можно быстрее перевести туда с флангов все наши резервы… — Он придвинул «лягушку» — зеленый телефон, связывавший его по прямому проводу со ставкой.

— Простите, экселенц, — задержал его руку штандартенфюрер. — Но при всей очевидной вынужденности этой меры, она обречет нас на пассивную оборону. Между тем, помимо чисто военной целесообразности, над нами тяготеют и более далекие, общестратегические требования.

Он уже обдумал ситуацию и, чтобы скорее быть понятым, излагал свои доводы подчеркнуто сухо.

— Вам не хуже меня известно, что положение рейха становится едва ли не критическим. Экономические и людские ресурсы под ходят к концу. Время работает против нас. Затяжная оборона — не в наших интересах. Даже если мы и удержим плацдарм — это всего лишь несколько оттянет катастрофу. Только полный разгром данной вражеской группировки может создать перелом в войне, увеличить шансы на сепаратный мир с западом.

— Иными словами, вы предлагаете поставить на карту все?

— Да! Это риск, но разумный. И вот почему. Осуществленные нами меры маскировки и дезинформации исключают полную уверенность противника в том, что он безошибочно ориентирован относительно наших замыслов. В подобной обстановке, согласитесь, сильнейшее влияние на решение должны оказать факторы психологического порядка.

— И что отсюда следует?

— Сумей мы скомпрометировать чело века, информировавшего Советы о нашем «сюрпризе», — и донесение его неизбежно сочтут фальшивкой.

— Даже если оно согласуется с данными войсковой и авиаразведок противника? Те ведь тоже действуют!

— Мой генерал, если русские поверят, что их агент перевербован нами, то любые факты, подтверждающие его правоту, будут также расценены как дезинформация.

— Допустим…

— Мне удалось уже бросить тень на этого разведчика. И я твердо надеюсь начатое удастся довершить.

— Надеетесь… Но каковы основания для подобной надежды?

Кляйвист снял очки, чернеющие из под воспаленных век зрачки смотрели куда-то вдаль, сквозь рыхлую фигуру собеседника.

— Основания? Этот мир слишком вероломен, чтобы в нем оставалось место для доверия к людям. Зная, что ты способен лгать сам, не допускаешь, что кто-то говорит правду. Предавая другого, ждешь того же самого от него. Взгляните на свое окружение, фельдмаршал! Кому даже из близких вам лиц вы могли бы верить безраздельно?

— Но у наших противников несколько иная идеология, штандартенфюрер.

— Нет и нет! Как бы ни различались политические и социальные взгляды, человек остается человеком, всего лишь человеком! И в знании этого — наша сила, досточтимый партайгеноссе, наша надежда на победу.

Фельдмаршал задумался.

— Ну что же, действуйте… Правда, мне все же придется пока подстраховать центр… Но если вам удастся задуманное, мы успеем вернуть резервы на фланги. Желаю успеха, штандартенфюрер!

Цель оправдывает средства

В напряженном раздумье Кляйвист перебирал самые различные варианты, — увы, одни из них были не вполне убедительны, другие требовали слишком длительной подготовки.

Однако, как известно, перенасыщенному раствору достаточно малейшего толчка, чтобы тут же началась бурная кристаллизация. Таким толчком послужила очередная радиограмма из леса. «Бритый» предупреждал, что этим вечером партизаны нападут на штаб одного из карательных батальонов, размещенный в селе Вырубки.

— Цоглих, — вызвал начальник СД адъютанта, — вы уже довели это предупреждение до сведения батальонного начальства?

— Еще не успел, шеф.

— Отлично. Я хочу, чтобы партизанам… удался их налет.

Уши-плавники однорукого поползли вверх.

…Милый верный Цоглих, всей его редкостной работоспособности и прилежания не хватило бы на создание мало-мальски оригинального плана. Так же играет он и в шахматы умеет с педантичным упорством реализовать минимальный перевес, но любая неожиданная комбинация повергает его каждый раз в смятение.

— Вы хотите, чтобы… их налет… чтобы…

— Да, удался! Пусть они захватят помещение штаба и среди прочих трупов найдут тело моего нарочного в портфеле которого окажется бумага примерно такого содержания…

Адъютант читал черновик, уши его, казалось, шевелились.

— Какой ход… Великолепный ход, шеф!

Кляйвист откинулся на спинку кресла, подставил горячий лоб под струю вентилятора. Кажется, все правильно… Цоглих, это олицетворение германского здравого смысла, был прекрасным пробным камнем для рискованных замыслов штандартенфюрера, своеобразным «заземлением» для электрических разрядов вдохновения, рождаемых неутомимым мозгом Кляйвиста. И если даже трезвый Цоглих признает его идею неотразимой…

— Я сейчас же отдам перепечатать это на вашем официальном бланке, — устремился адъютант к двери.

— И позаботьтесь, чтобы с началом партизанской атаки батальон получил приказ отходить. Надо избежать лишних потерь.

— Надо ли, шеф? Чем больше жертв, тем менее очевидна предумышленность операции. Да и часть эта составлена в основном из власовцев и уголовного сброда.

— Тем лучше. Главное, чтобы выполнил свое предназначение мой посыльный.

— Я пошлю его с парочкой сопровождающих, те его и «уберегут».

Кляйвист поморщился. Не всегда следует называть вещи своими именами — это неинтеллигентно…

— Ну хорошо, хорошо. Подберите только на эту грустную роль какого-нибудь штрафника.

— Извините, шеф, но надежнее, если жертвой будет ваш приближенный. Иначе как понять, что вы доверили ему «важный» документ…

— Мой приближенный?… — Кляйвист упер ладони в край стола. — А это мысль… Кому придет в голову, что я пожертвовал своим сотрудником!

Нетерпеливым щелчком пальцев он потребовал список подчиненных.

— Может быть, Венце? — предложил адъютант, доставая из сейфа нужную папку.

— С тем, кто сделал карьеру, стреляя в спину другим, не легко учинить то же самое… Может сорваться.

— Гербахт?

— Слишком дорожит своей драгоценной шкурой. Если партизаны подберут его живым, он выболтает им все. А знает он немало…

— Тогда Кюнцель?

— Недостаточно известен… — Штандартенфюрер тщательно взвешивал фамилию за фамилией. — Да, да, Цоглих, вы абсолютно правы: человек, который повезет этот приказ, должен быть наверняка известен русским, известен как мое доверенное лицо…

— И Мартинс в командировке, — почтительно дыша в затылок шефа, водил адъютант глазами по списку. — Больше как будто некого.

— Некого?… — Кляйвист медленно повернул к нему голову, так же медленно снял очки и, близоруко щурясь, произнес со странной интонацией: — Почему же… некого?

Нежно журчал вентилятор.

— Вы… шутите, шеф? — попытался улыбнуться адъютант.

— Цоглих, слишком многое лежит на другой чаше весов. — Маленький штандартенфюрер встал, едва доставая теменем до плеча однорукого. — Во имя нашего общего дела, Цоглих! — страстно произнес он.

— Вы шутите, штандартенфюрер… — Цоглих отбросил листок. — Скажите… прошу вас… ведь вы шутите?

Кляйвист надел очки, сел, процедил сквозь зубы:

— Что ж, поговорим иначе… Кажется, вы очень любите своих детей? Вам ли объяснять, что ждет их, если я сообщу кому следует, что, по моим сведениям, их дед был иудеем?…

Однорукий сжал помертвевшими пальцами культю, большие уши его посерели.

— Ну? — Штандартенфюрер снял телефонную трубку. — Н-ну?…

Адъютант молча смотрел на него остекленевшими глазами.

— Простите меня, Цоглих, — тихо и вроде бы искренне сказал начальник СД. — Мне очень жаль, что Мартинс в командировке…

Иуда!

В ожидании самолета Ленц составлял подробный отчет Центру.

В предоставленной разведчику «отдельной земляной каюте» к вечеру стало довольно холодно, и он, ежась в чьем-то бумазейном пиджачке и комиссарской косоворотке, ругал себя за то, что с такой радостной, но неразумной поспешностью сбросил и подарил разведгруппе опостылевший и тем не менее теплый немецкий френч.

За стеною землянки, у костра, мужские голоса нестройно тянули:

Таня, Татьяна, Танюша моя,

Помнишь ли знойное лето это?

Разве мы можем с тобою забыть

Все, что пришлось пережить…

— Не легли еще? — спустился в землянку командир отряда.

По его довольному покашливанию Ленц понял, что налет в Вырубки удался.

— Много трофеев, несколько пленных, — с напускной небрежностью хвастал Дед, поглаживая бритую голову. — Аж одного хауптштурмфюрера из СД хлопнули, жаль живьем не удалось.

— Все это, конечно, недурственно, — Ленц снял горячий колпак с керосиновой лампы и разжег трубку. — Но не время карателей щипать, командир. Сейчас поважнее задачи есть: как наступлению помочь… Вот если бы…, — он в возбуждении зашагал взад-вперед, натыкаясь то и дело на стены узкой землянки, — если бы отряд в темпе передислоцировался к станции Бельцево, перерезал ветку, питающую центральный участок немецкой обороны…

Дед махнул рукой, засопел.

— А вы думаете, мы не запрашивали разрешения?

— Ну и что? — остановился Ленц.

— «Ждите указаний».

— Та-ак, — глубоко втянул Ленц табачный дым. — Значит, Военсовет фронта еще не принял решения? Колеблются?

— Вы ж понимаете, — пошевелил костлявыми лопатками Дед, голос его звучал виновато. — Не так это просто — с ходу переменить план наступления. Пока взвесят все, согласуют со Ставкой…

— Пока?! — Ленц снова взвинтился. — У немцев центр оголен, не раздумывать, а бить надо, немедля! Тут день решает!

— Дед, здесь ты? — вошел Урузбаев. — Разведгруппа со станции вернулась. Докладывает, войска к Березовскому гонят, эшелон за эшелоном…

Ленц тяжело опустился на табурет, скомкал в сердцах густо исписанные листы отчета.

— Скажи ты ему, комиссар, — посопев, попросил Дед. — Ну, чего он себя гложет? Такое дело сделал — о ловушке предупредил. Мало?… Скажи ты ему, Рашид…

— Зачем пессимизм наводишь? — набросился на Ленца узбек. — Сомневаешься, что наши оборону их пробьют, да?

— Пробьют, — согласился разведчик. — Только каждый метр кровью польем.

— А что делать? — разозлился Дед. — Да и не будь этой задержки — верить не верить твоему донесению — все равно немец успел бы дыру заткнуть. Железная дорога у него, шоссе, а нашим — пехом перестраиваться, по бездорожью.

— Конечно, если б удалось как-то остановить переброску гитлеровцев… — безнадежно развел руками комиссар.

— Задержать их на флангах?… — Седая шевелюра Ленца колыхнулась, он привстал, расстегнул в возбуждении пиджак. — Прервать переброску… — Глаза его блуждали, но, так и не остановившись ни на чем, погасли.

— Где он? — послышался за дверью гул разгоряченных голосов.

— Где гад? — ворвался в землянку, потрясая автоматом, партизан в надвинутой на брови папахе. — Где полуфриц?

— Ты это кому, Глущенко? — поднял лампу узбек.

Увидев командира и комиссара, бородач, тот, который был тогда с Шурой, опустил оружие и отступил, пропуская вперед розовощекого майора с группой партизан.

— В чем дело, товарищ майор? — жестом остановил вошедших Дед.

Уполномоченный особого отдела бросил на стол надорванный пакет с остатками содранного сургуча и ярко-зеленым штампом «Совершенно секретно».

— Полюбуйтесь. Найдено в портфеле убитого адъютанта начальника СД. Видно, только-только прикатил к карателям, даже передать не успел.

Ленц потянулся к пакету, майор отбросил его руку.

Командир повертел пакет.

— А ну, переведите, что тут такое?

— Фрумкин! — подозвал майор толстогубого партизана в широченной, не по росту плащ-палатке.

Тот достал из пакета глянцевитый лист с машинописным текстом и, настороженно поглядывая на Ленца, начал торопливо, глотая слова и фразы, переводить:

— «Командиру карательного… м-м… РСХА [23]… город такой-то, дата такая-то. В двух экземплярах, по ознакомлении уничтожить…» м-м… Кто бубнит? Я бубню? Так я таки не чтец-декламатор!., м-м… «и в минимально возможный срок организовать засылку в отряд Буркова группы надежных лиц русской национальности из вашего контингента. Способ маскировки: бежавшие военнопленные. Цель: организация побега из лагеря секретного сотрудника СД, похищенного бандитами…»

Ленц с усилием оторвал руки от стола, выпрямился.

Партизаны в упор смотрели на него.

— С-сукин с-сын! — со свистом втянул воздух сквозь щербатые зубы бородач. — Врешь, не уйдешь!

— Дальше, — хрипло потребовал разведчик.

— «Порядок действия, — все медленнее читал толстогубый, — внедрение в отряд. Установление связи с ранее засланной в особых целях группой агентов, выдающих себя за немцев-антифашистов». — У Фрумкина перехватило дыхание. — А я «Катюшу» им на немецкий переводил…

— Те самые «геноссен», которых наш дорогой гость «спас от провала», — с удовлетворением пояснил ясноглазый майор. — Продолжайте, Яша.

— «За успешное проведение операции отвечает мой доверенный хауптштурмфюрер Цоглих, приказания которого вам надлежит исполнять беспрекословно. Он же сообщит нужные пароли и…»

— Дайте-ка! — забрал у переводчика бумагу комиссар; желтая, в темных угольных крапинках рука его плясала. — «Штандартенфюрер…» Подпись неразборчива.

— «Кляйвист»… — подсказал разведчик. — Можете не сомневаться — Кляйвист…

— Признаешься, иуда?! — взревел бородач, на губах его выступила пена. — Собаке собачья… — поднял он автомат.

— Стой! — закрыл комиссар ладонью дуло автомата. — Мы не фашисты. Давайте выслушаем сначала.

— Предал — судить будем, всем народом, — сурово сказал Дед. — Предателей жалеть никто не собирается.

Бородач уронил автомат, сжал пальцами шею.

— Не могу, братцы. Петля… до сих пор жжет… — И, шатаясь, вышел из землянки на воздух.

— Прошу очистить помещение, — распорядился майор.

Он удобно расположился за столом и, отодвинув недописанный отчет Ленца, положил перед собою стопку чистых тетрадочных листков в клетку.

По всему было видно, что он приготовился работать всю ночь…

А ночь уже вступала в свои права.

Отчаяние

— Александра Павловна, Центр и штаб фронта запрашивают ваше мнение…

— Мое?!…

— Но вы одна были с ним последние месяцы, видели, как он там…

— Все, что я видела, рассказала… Ночную тишину расколол низкий рокочущий звук.

— Ну, вот и самолет, — поднялся комиссар. — Подумай все-таки еще, — сказал он, глядя Шуре в лицо, такое же бледное, как подушка. — Ошибемся — голову снимут. Да если б только своей рисковали… Эх, дочечка! — он пробормотал что-то еще по-узбекски и вышел.

Шура лежала в теплом санитарном блиндаже и слушала, как близится рокот мотора.

— За ним…

Она с трудом встала, никак было не надеть платье одной рукой, накинула на рубашку пальто…

Лес был словно закутан в черную вату. Шарахались привязанные к деревьям кони; напуганные самолетом, они ржали и били копытами. Протяжно и страшно ухал филин.

— Шурка? — выросла перед ней широкая тень. — Чего не спишь?

— А вы? — узнала она бородача.

— Да все повозку свою ремонтирую. В подрывники просился — где опасней, так нет, понимаешь, «ездовые тоже нужны». Одним словом, «водитель кобыли»! — Он обиженно сплюнул и придвинулся: — А тебя все допрашивают? — рука у него была тяжелая и липкая. — Как думаешь, не отбрешется шкура?

— Пусти! — отшатнулась она. Ей вдруг, стало страшно.

— Что ты, деваха? — хохотнул бородач. — Ты что?

Она побежала, цепляясь за стволы и ветви, спотыкаясь, падая и вставая, — скорее, скорей к Ленцу.

К кострам на посадочной площадке спешили люди.

Трое прошли мимо Шуры, рядом, в нескольких метрах. Она узнала сердитый бас Деда, певучий тенорок комиссара, накалившийся баритон обычно невозмутимого майора.

Девушка оттолкнула часового и рванула дверь в землянку.

— Ты куда? — успел ухватиться тот за полу ее пальто. Оно сползло, оголив Шурины плечи и грудь. Вовсе растерявшись, парень отпустил пальто и потащился за девушкой, упрашивая: — Ну, куда ты? Не велено…

Ленц сидел на полу, низко опустив голову, и прерывисто дышал.

— Что с вами? — нагнулась она над ним и, ахнув, крикнула партизану: — Фельдшера!

Парень потоптался, махнул рукой и, сунув ей свой карабин, умчался.

— Сейчас… сейчас, — успокаивала она, — сейчас вам — укол, и будет легче. Сейчас… Потерпите немножко…

— Я ему: «Большую землю, быстрей!» — задыхаясь, пытался подняться Ленц. — Способ нашел… затормозить… передислокацию… немцев… нашел! А он…

— Ну не надо, успокойтесь, — просила она. — Дайте, я помогу вам лечь. Ну, пожалуйста!

— А этот свое «Чем., вы можете доказать… что пакет Цоглиха — провокация?»… Тридцать лет в партии… Чем я могу доказать!… Шуринька, Шуринька, где же силы-то взять, — он приник к ней седеющей головой и замолк.

И Шура словно окаменела, не чувствовала, как жгло простреленное плечо Могла ли она не поверить этому человеку? Было такое — почти прокляла Все факты против него. Но не поверить ему — нет, нельзя ему не поверить!

Шура провела ладонью по его седым волосам.

— Хватит, Владимир Иванович…

Разведчик поднял к ней лицо, взял в свои руки маленькую ее ладошку.

И когда за ним пришли, чтобы отвести к самолету, сказал тихо и твердо:

— Позовите руководителей отряда. Я не полечу…

Бессонная ночь

Эту ночь, бесконечно долгую и душную, как перед грозой, многие провели без сна.

Засиделся далеко за полночь уполномоченный особого отдела. Он вставлял в протокол допроса пропущенные запятые и все поражался коварности фашистского двурушника, который сперва рвался в Центр — доказывать свою правоту, а потом вдруг потребовал отпустить его назад, к немцам, чем окончательно выдал свою связь с СД…

Не спал бывший колхозный бригадир Бурков, больше известный под грубовато-ласковым прозвищем Дед. Радировав на Большую землю об удивительном предложении своего не то гостя, не то пленника, он теперь с волнением ждал ответа…

Долго не могли заснуть в эту ночь немцы-антифашисты Они благодарно вспоминали рукопожатия русских товарищей, спасших их от гестаповского застенка, но их все же очень беспокоило, почему после такой теплой встречи к их палаткам внезапно приставили часовых…

Без конца ворочался на деревянных нарах, прикрытых жестким матрацем, подрывник и переводчик Яша Фрумкин. Он думал о том, что в борьбе с коварным врагом не место легковерию и благодушию. И еще о своем бородатом дружке, которому чудом удалось спастись от петли, хотя эсэсовцы, как известно, работают тут без брака и веревки на виселицах у них обычно не обрываются…

Не спал и шахтер — комиссар с глазами, как черные сливы. Он первый раз в жизни встретил этого «Хомо», или как там его, не слышал, что он за человек, не знал его в деле. Но он видел, как осветилось лицо «полуфрица» на очной ставке с Шурой, и понимал, что тридцать лет в партии весят больше, чем уличающая бумага с подписью врага…

В тягостном раздумье просидел всю эту ночь за столом руководитель одного из отделов Центра Ему-то хорошо были известны дела разведчика с псевдонимом «Хомо». Но он колебался, будить ли ему своего начальника, который сразу начнет вспоминать о немецких агентах, десятками лет действовавших в обличий советских людей…

До рассвета прошагал из угла в угол по своему кабинету командующий фронтом. Он в сотый раз сопоставлял разведывательные данные, однако разноречивость их вновь и вновь возвращала его все к той же треклятой задаче вправе ли он положиться на ценнейшую информацию человека, которого заподозрили в измене?…

И уж совсем не до сна было измученному одышкой и ожиданием седому человеку, носившему чужую фамилию «Ленц». Ведь в эти часы решалась не только его судьба — с нею вместе легла на весы жизнь тысяч и тысяч его соотечественников, мирно отдыхавших сейчас под своими шинелями или устало месящих грязь сапогами где-то там, за линией фронта…

Осечка

А вот штандартенфюрер Вернер фон Кляйвист в эту ночь спал, и вполне сносно. Тягостная, но, вы, необходимая операция «Цоглих» удалась. Теперь оставалось лишь ждать, терпеливо ждать…

Едва проснувшись, он позвонил дежурному офицеру и был несколько озадачен, узнав, что пропущенный к лесу русский «ПО-2» почему-то не поднялся в обратный рейс. «Вероятно, поломка при посадке», — предположил дежурный. Какая досада! На обратном пути самолет с Ленцем должно было перехватить звено «мессершмиттов», барражировавшее вокруг леса Ну, ну, спокойствие! Рано или поздно самолет взлетит, и «мессершмитты» навсегда выведут из игры его пассажира…

Проделав обычный свой утренний гимнастический комплекс — по пятиминутной системе Мюллера — и легко, но со вкусом позавтракав, Кляйвист поцеловал дочь и отправился на службу.

Утро было не жаркое, и штандартенфюрер отказался сесть в уже поджидавшую его машину: он верил в целительную силу моционов и предпочитал ходить на службу пешком. Сделав знак телохранителям ехать следом, Кляйвист неторопливо пошел по зеленой нешумной улице, ставшей такой привычной и милой… Как всегда, он задержался у старинного городского собора. Под самыми маковками незлобиво каркали вороны, на звонницах щебетали в своих гнездах ласточки, на скатах крыш гуляли голуби. Он долго стоял, любуясь совершенством форм золоченого купола и луковиц, поражаясь яркости почти не тронутых временем фресок на изуродованной осколками стене.

…Как все-таки талантливы эти славяне! Взять хотя бы того же «Ленца»…

Кляйвист раскрошил печенье, бросил воробьям.

…Впрочем, если ему и удавалось до сих пор переигрывать нас, то лишь потому, что разведчик всегда в более выгодном положении, чем контрразведчик. Он знал мой «почерк», знал, против кого действует, тогда как я успокаивал себя, что иду по следу заурядного лазутчика. Что ж, теперь мы оба понимаем, с кем имеем дело, — наши шансы сравнялись…

Начальник СД усмехнулся.

…Каково-то ему у благодарных соотечественников?… Да, забавно было бы посмотреть на этого весельчака сейчас!

Штандартенфюрер взглянул на часы и ускорил шаг.

— Чудное утро, а, господин Кляйвист? — вполголоса окликнул его знакомый голос.

— Немного ветрено, господин Ленц, — чуть вздрогнул штандартенфюрер.

Из подворотни шел к нему, широко улыбаясь, русский разведчик, правая рука его была лихо вздернута в салюте, левая опущена в карман застегнутой до подбородка шинели.

— Знаете, а в лесу потише. Не хотите ли удостовериться?

— Охотно бы прогулялся с вами. Но служба, служба…

— Служба? Э! У нас, у русских, говорят: «Служба не медведь, в лес не уйдет». А мы уйдем, не правда ли?…

Из-за угла показался, наконец, «мерседес» штандартенфюрера. Увидев рядом с Кляйвистом незнакомца в заляпанных глиной сапогах, телохранители приоткрыли дверцы машины, готовые выскочить по первому зову своего шефа.

— И вы придумали, как объяснить свое… приглашение двум молодцам, что смотрят на нас из моей машины?

— Сделайте одолжение, возьмите это на себя. Только поубедительней, пожалуйста… — Продолжая улыбаться, Ленц подкрепил свою просьбу недвусмысленным движением руки, опущенной в карман. — Марш! Стреляю без предупреждения.

Кляйвист поправил очки, зачем-то запахнул у горла шарф.

— Оказывается, я вас переоценил, коллега, — скрестил он на груди руки. — Слабый вы психолог. Питать иллюзии, что такой человек, как я, предпочтет смерти позор?… — И, с презрением повернувшись к врагу узкой спиной, он громко позвал телохранителей: — Рудольф! Иоганн! Ко мне!

Ленц отступил назад и выхватил из кармана оружие.

Но курок лишь слабо щелкнул.

— Осечка, ч-черт!

Разведчик обхватил маленького штандартенфюрера свободной рукой, закрываясь им от парабеллумов подбегающих эсэсовцев.

Яростно дернул спусковой крючок.

Снова осечка!

Кружась вокруг них, телохранители не решались применить оружие, опасаясь угодить в шефа.

— Руди, ну же! Иоганн!

Резкий удар по запястью выбил из руки Ленца револьвер.

— Взять живым! — успел предупредить Кляйвист.

Разведчика сбили с ног, скрутили.

— В машину!

Слепо шаря по мостовой в поисках сбитых очков, начальник СД наткнулся ледяными пальцами на чернеющий в пыли небольшой револьвер.

— Осечка?… — поднес штандартенфюрер к глазам оружие Ленца. — У такого зубра?… Хм…

Тайна памятника

— Ну, вот вы и снова в моем кабинете, почтенный коллега. «Все возвращается», — как учил Ницше. Надеюсь, мои мальчики не очень вас помяли?… О, да я вижу, вы вовсе не рады нашей встрече, господин… «Хомо».

Сгорбившаяся на стуле тучная фигура покачнулась и снова застыла.

— Или вы предпочитаете, чтобы к вам обращались по званию, а… подполковник?

Кляйвист выдержал паузу, наслаждаясь произведенным эффектом.

— Откуда мне известно?… — Он достал из стола объемистое досье. — Не скрою, пришлось основательно потрудиться. Но с помощью берлинских архивов, при содействии наших резидентур в Швейцарии и Москве… Словом, биография бравого военного корреспондента Ленца перестала быть достоянием одних лишь ее создателей. — Штандартенфюрер раскрыл папку на середине, перевернул несколько страниц. — Насколько нам теперь известно, последнее ваше перевоплощение, подполковник, произошло в тридцать девятом году, когда в вашем женевском посольстве появился… — Кляйвист показал фотографию смеющегося толстяка с наполненным бокалом, — некий швейцарский немец-журналист Петер Фридрих Ленц: «Чем может он помочь большевикам остановить фашизм?»… И вот ваши люди тщательно проверяют его и переправляют в Москву, где его уже с нетерпением ждет небезызвестный чекист Владимир Ива… Впрочем, вы легко узнаете себя на этом фото, — в руках начальника СД появился снимок задумавшегося о чем-то подполковника, выходящего с портфелем из высокого серого здания на Лубянке.

— Не проходит и месяца, как вас, милейший Владимир Иванович, постигает непоправимое несчастье: вы гибнете при авиакатастрофе, что удостоверяет соответствующий официальный акт, в печальном перечне которого значится ваша фамилия. Ввиду этого вас удостаивают торжественных похорон на Новодевичьем кладбище, — Кляйвист продемонстрировал фотографию надгробия со свежими цветами. — Разведки многих стран со вздохом облегчения вычеркивают неуловимого «Хомо» из золотых скрижалей своей памяти, и тогда… — он потасовал фотографии и веером разбросал их перед собой, — и вот тогда-то в рейхе появляется еще один фольксдойче — эмигрант с документами, отнюдь не поддельными, на имя швейцарца Петера Ленца, так и рвущийся отдать жизнь за торжество тысячелетней империи. Я верно восстанавливаю события?

Разведчик безучастно пожал плечами.

— Какое это имеет теперь значение…

— Согласен, — захлопнул досье начальник СД. — Займемся настоящим. Нуте-с, так как отнеслось советское командование к вашей информации?

— Договоримся сразу: отвечать я не буду.

— Что ж, иного поведения от вас я и не ожидал. Да и отвечай вы — все равно, признаться, я не поверил бы ни одному вашему слову.

— Благодарю, что считаете меня честным человеком.

Кляйвист обнажил зубы, давая понять, что оценил остроумие ответа.

— А знаете, подполковник, проведем-ка мы этот допрос не совсем обычно. Слушать будете вы, отвечать — я. Устраивает?

— Ваше право…

Кляйвист повернулся к окну, раздвинул шторы — как раз настолько, чтобы полоса света падала на лицо разведчика.

— Первый вопрос, который я себе задаю: отчего произошла, отчего оказалась возможной ваша осечка?… Случайность? Но ведь случайность, как заметил еще мой соотечественник Энгельс, — лишь «проявление необходимости», не так ли?

Пленник поежился.

— Согласитесь, коллега, вы дали мне в руки красноречивейший факт, ту самую косточку, по которой знаток угадывает неведомый скелет…

Штандартенфюрер достал из ящика револьвер и, ласково поглаживая ребристый барабан, положил на досье.

— Цепь умозаключений — и я прихожу к любопытному заключению: оказывается, из леса вы вышли… безоружным?

Владимир Иванович с ненавистью покосился на злополучный револьвер.

— С таким пугачом идти — все равно что без оружия.

— Но ведь и это вам пришлось отобрать у встречного полицейского, — обвел пальцем Кляйвист выцарапанные на револьверной рукоятке буквы Р.П. — «Руссише полицай»… Пострадавший уже разыскан, извольте взглянуть на его рапорт.

«Гоню, как приказано, баб на трудовую повинность, — прочитал Владимир Иванович, — вдруг подскакивает откуда ни возьмись немецкий офицер, дает в зубы и велит сдать оружие…»

— Поди знай, что у этого болвана отсырели патроны. Ваше счастье, штандартенфюрер.

— Не сомневаюсь, что ваш парабеллум не дал бы осечки. Вот только… почему он остался у партизан?

Пленник быстро взглянул на него, отвел глаза.

— А?…

— Вы как будто взялись отвечать на свои вопросы сами… — Владимир Иванович отер платком лоб и расстегнул шинель: ему явно становилось жарко.

— И спрашивается, — улыбнулся Кляйвист, увидев под его шинелью пиджак и косоворотку, — могли ли послать вас на такое дело в гражданской одежде?… Да еще одного, без заслона, без машины?… И при всем том — безоружным? Нонсенс, не правда ли? Из которого, однако, следует, что вы…

— Ну, бежал! — зло оборвал разведчик. — Ну и что, что?

— Вот именно — что? — подхватил штандартенфюрер. — Что вынудило вас так рисковать из-за моей персоны?… Я не страдаю избытком скромности, но должен признать: разведчик вашего класса стоит явно не меньше, разве не так? И к тому же раньше у вас имелись куда более благоприятные возможности для похищения. Но нет, моя голова понадобилась вам именно теперь, после того, как мне удалось подбросить партизанам компрометирующий вас документ…

Кляйвист вытянул дудочкой губы, втянул их и откинулся на спинку кресла.

— Так вот. Не потому ли вы бежали за мной, что я, один лишь я мог бы подтвердить вашу невиновность?

— Дайте воды, — тоскливо попросил пленник.

На столе зажглась сигнальная лампочка.

Хозяин кабинета нажал кнопку вызова. Вошел, робко, едва ли не на цыпочках, молодой офицер, заменивший Цоглиха.

— Шеф, — почтительно протянул он начальнику расшифрованную радиограмму, — из леса…

Не дослушав, Кляйвист выхватил листок. «Партизаны взяли интересующее вас лицо под стражу»… — доносил «Бритый».

— Под стражу!

…«На рассвете, воспользовавшись тем, что часовой заснул, он бежал…»

— Бежал! Все подтверждается!

«…Отряд уходит из лагеря, боятся, что беглец наведет карателей…»

— Я знал! — торжествуя, забегал по кабинету Кляйвист. — Знал, что ему не поверят!

Протрещал телефон.

Новый адъютант снял трубку, взволнованно доложил шефу:

— Русские саперы снимают проходы в минных полях!

— Где? — замер начальник СД.

— Их авиация бомбит наши позиции! Сильнейший артогонь! Должно быть, качалось!

— Где? — пронзительно крикнул Кляйвист. — Где?

— На флангах!

«Хомо» вскочил, опрокидывая стул.

— Оставили старый план? Да они что!

— Сами в ловушку!. — залился смехом штандартенфюрер. — Я знал!…

…Но в таком случае недопустимо ослаблять фланги, — безостановочно работала его мысль. — А наши перетрусившие генералы спешно закрывают центр…

— Машину! Я еду к командующему!

Пальцы Владимира Ивановича судорожно сжали спинку стула…

* * *

Штандартенфюрер вернулся через два часа. Он был в превосходном настроении. Фельдмаршал от души поздравил его и тут же распорядился приостановить переброску войск…

Бодрым, летящим шагом вошел Кляйвист в одиночную камеру, где стоял, уткнувшись лицом в шершавую каменную стену, русский разведчик — жалкий, раздавленный. В эту минуту штандартенфюрер ощутил к поверженному врагу даже известную симпатию, — в сущности, в их судьбах было нечто общее: люди возвышенных склонностей, гуманитарии — философ и музыкант, — два идеалиста, пожертвовавшие истинными своими призваниями, бросившие свои жизни в костер вдохновенных утопий, пусть противоположных, но, быть Может, равно несбыточных…

— Ну, ну, подполковник, — великодушно похлопал его по сгорбленной спине начальник СД, — вы сделали все, что могли…

— Да, — глухо послышалось в ответ, — все, что мог…

Наступление

В последующие сутки произошло несколько событий, казалось бы мало связанных между собой.

Проявив завидную организованность, войска вермахта в кратчайший срок восстановили прежнюю свою дислокацию, — могучая пружина снова затаилась в глубинах фланговых позиций, готовая распрямиться с чудовищной силой и раздавить обманутых ее податливостью наступающих…

Но хотя каждые три-четыре часа советская артиллерия открывала ураганный огонь, ожидаемой атаки все не было и не было…

В русских окопах заработали во всю мощь громкоговорители; развлекая немецких наблюдателей песнями Дунаевского, они мешали, однако, звукоулавливателям фиксировать шум моторов…

По заданию советского командования специальные инженерно-технические подразделения усердно заметали на дорогах следы гусениц и колес проследовавших танков, тягачей, самоходок, транспортеров…

В войсках опечатали радиостанции, все радиопереговоры были прекращены — к немалому разочарованию отлично налаженной у гитлеровцев службы радиоперехвата.

На всем протяжении фронта были надежно перекрыты проходы в глубь наступательных рубежей, и немецкие разведгруппы гибли одна за другой или же возвращались с пустыми руками.

Кружившие в небе советские истребители преграждали путь на восток «хенкелям» и «фокке-вульфам», — объем данных немецкой воздушной разведки резко падал…

Кляйвист перестал получать донесения от «Бритого»: бородатый агент гестапо, а в прошлом проворовавшийся и потому люто обидевшийся на Советскую власть грузчик конторы «Заготзерно», Глущенко был пойман с поличным, когда доставал из хитроумного тайника под днищем повозки миниатюрную рацию новейшего образца…

И только к концу дня войсковой разведке вермахта удалось, наконец, установить, что противник, вопреки всем ожиданиям, успел скрытно сосредоточить основные силы на центральном, наименее защищенном участке фронта. Это была катастрофа…

Проклиная СД, себя, все на свете, потрясенный фельдмаршал отменил прежние распоряжения и потребовал от своих генералов немедленно, любой ценой закрыть опасную зону.

Бесполезный теперь капкан поспешно разобрали на части. Войска тотчас были погружены в эшелоны и направлены туда, где грохотала уже канонада и надвигалось на полупустые траншеи и фанерные муляжи батарей тысячеголосое «ура-а-а-а!»

Возможно, резервы и подоспели бы, но у станции Бельцево вынырнул вдруг отряд Деда, — и пока гитлеровцы восстанавливали взорванную партизанами железнодорожную магистраль, прошло еще несколько драгоценных часов…

А прорыв в центре все нарастал, углублялся, стремительно вгрызаясь огненным клином в разваливающуюся оборону оккупантов…

«Верю!»

За разбитым окном кабинета, сотрясаемый разрывами, гудел большой, прекрасный, так и оставшийся чужим город.

Кляйвист неподвижно сидел за пустым столом, вцепившись в волосы скрюченными пальцами.

Вокруг суетились его подчиненные, связывали папки-досье, кидали тюки с бумагами во двор, прямо в кузовы грузовиков, сжигали все, что невозможно было увезти. Несколько дюжих эсэсовцев, потея, выволакивали через сорванную с петель дубовую дверь пузатый сейф — личный сейф штандартенфюрера, где среди прочих бумаг с некоторых пор хранил он и дневник…

Ничего этого Кляйвист сейчас не замечал, не хотел замечать.

— Машина подана! — кричал Кляйвисту в ухо растрепанный адъютант. — Торопитесь, их танки уже на подступах к городу!

Штандартенфюрер не слышал его, не хотел слышать.

Снова и снова он спрашивал себя: в чем был просчет? Ведь все, решительно все сходилось на том, что русские обмануты, нападут там, где предусматривалось планом. И вдруг этот неожиданный перенос удара… Может быть, мы чем-то выдали себя? Плохо маскировали свою силу на флангах и слабость в центре? Недостаточно изобретательно применяли дезинформацию?… Что подсказало противнику правильное решение, вопреки неопровержимым уликам против «Ленца»? Что, что?…

— Приведите… его, — вяло распорядился он.

Спустя несколько минут из приемной донеслись топот сапог, озлобленная ругань. В кабинет втолкнули «Хомо» в браслетах-наручниках и ножных кандалах нового образца. Владимир Иванович был неузнаваем — добродушные щеки ввалились, глубокими бороздами, как рубцы, чернели складки у разбитого рта. За одни сутки он постарел, казалось, на десяток лет. Его почти не били, если не считать только что состоявшегося «прощания» со следователем, не загоняли иголок под ногти, не вздергивали на дыбе опыт штандартенфюрера подсказывал, что болевые воздействия малорезультативны в отношении лиц из категории «фанатиков». Предпочтение было отдано так называемым «средствам нервно-психического оглушения»: невыносимо яркий свет, от которого не спасают и закрытые веки; непрерывная подача через наушники звука падающей капли, усиленного на сотни децибелл; инъекции особых «обезболивающих» препаратов; разумеется, лишение сна… Впрочем, будучи знатоком людей, Кляйвист не слишком обольщал себя надеждой на эффективность и этих средств, — в данном конкретном случае они были, как ни стыдно себе в этом признаться, просто подсознательным актом мести, бессильной мести…

Штандартенфюрер сел прямо, высоко поднял голову.

Русский качался перед ним, едва удерживая равновесие, он словно не замечал руки Кляйвиста, показывающей на стул.

— Шеф, машина… — ныл свое адъютант.

— Все — вон, — сквозь зубы приказал штандартенфюрер.

В кабинете остались двое — начальник СД и русский разведчик Владимир Иванович с усилием поднял скованные руки, откинул седую прядь, упавшую на глаза.

Взгляды их скрестились.

— Радуетесь, что дожили до этого дня? — искривил рот Кляйвист. — Да, Ника [24] — дама капризная. По всей логике дары ее должны были достаться нашей стороне, однако ж она передумала… И советскому командованию удалось в последнюю минуту раздобыть новые данные, подтвердившие ваши…

Пленник молчал.

— Только этим, думается, можно объяснить то, что, к нашему общему с вами удивлению, вашей информацией все-таки воспользовались. — Кляйвист заставил себя обнажить зубы в снисходительной улыбке. — Как разведчик разведчика — поздравляю Выполнить задание в столь трудных условиях, под рентгеном СД, гестапо и абвера… — Пальцы его хрустнули. — Ну что ж, значит, наша охранная система все еще недостаточно бдительна…

— Не умаляйте своих заслуг, штандартенфюрер, — услышал он прерывистый хриплый голос. — Разве недоставало вам бдительности.

— Миром правит случай. Арестуй я вас сразу, по первому же подозрению — и… Слепая случайность…

По распухшим, запекшимся губам пленника пробежала судорога — он, кажется, пытался рассмеяться.

— Доктор, но вы ведь не верите в случайности…

…Что такое? Уж не думает ли этот полумертвец, что мой проигрыш закономерен?… Да, я допускал ошибки. Но кто от них застрахован в наши дни, кто?… Увы, все началось со злосчастного ни в чем неповинного Рогге. Но ведь этого промаха могло и не быть!

Кляйвист вонзил ногти в бархатные подлокотники кресла, поднял голову еще выше.

— Ну, а если бы фортуна не представила вам возможности отвести подозрение на другого? Согласитесь, подполковник, разве не было это всего лишь случайностью?

— Возможно. Но не случаен результат. — Каждое слово стоило русскому мучительных усилий, но в надтреснутом, слабом, словно из-под подушки доносящемся голосе все явственней проступала беспощадная насмешка. — «Сомневайся в каждом» — и вместо врага вы обрушиваетесь на своего.

Тонкая шея Кляйвиста дернулась, зубы скрипнули. Пленник издевался над тем, что составляло предмет особой гордости штандартенфюрера, служило высшим оправданием его жизни, издевался над преимуществами новейшей охранной системы рейха, в разработку которой он лично вложил столько сил! Проклятый чекист брал под сомнение основополагающий принцип этой системы, ее суть, а Вернер фон Кляйвист, доктор философии, опытнейший полемист, бессмысленно протирал стекла очков, не находя почему-то вразумительного аргумента в защиту своих убеждений.

К счастью, позвонил телефон.

Уезжая с госпиталем, Грета трогательно напомнила отцу надеть в дорогу теплое кашне: «С твоим горлом в такой ветер…»

— «Не верь даже собственным чувствам», — все так же негромко, но уже с нескрываемым сарказмом процитировал русский из дневниковых записей штандартенфюрера. — И любящая дочь предает обожаемого папочку…

— Молчать! — вскочил Кляйвист и, оборвав разговор с дочерью, изо всей силы нажал рычаг.

Ветер закружил по полу бумаги.

— Пусть так, — взяв себя в руки, штандартенфюрер сел. — Другого пути в наш век Каина и Иуды — нет. Даже для тех, кто исповедует иную, чем мы, философию. — На искусанных губах его зазмеилась усмешка. — Припомните, подполковник, как обошлись с вами ваши единомышленники. Не пришлось ли вам бежать из-под стражи в слабой надежде, что покушение на начальника СД докажет вашу невиновность?

Пленник стоял, пошатываясь, вполоборота к окну и прислушивался к близящейся канонаде.

— Улыбаетесь?… Любопытно, почему вы улыбаетесь?

— Вынужден вас разочаровать, штандартенфюрер, — не повернув головы, ответил наконец русский. — Под стражей меня держали… по моему же настоянию.

— Что… такое?!

Владимир Иванович закрыл глаза. Неужели с той ночи прошло всего несколько дней?… «Я не полечу», — сказал он руководителям отряда, и, когда объяснил почему, Дед насупился еще больше, посмотрел на комиссара и вдруг, метнув яростный взгляд в сторону шелестящего бумажками майора, выскочил из землянки и наорал ни за что ни про что на парнишку-часового:

— А ты чего здесь маячишь? Марш спать!

— Я протестую! — разгорячился майор.

Каково было удивление майора, когда арестованный поддержал его и тоже потребовал не отпускать стражу!

Через полчаса отряд подняли по боевой тревоге и собрали на «Главной площади». У землянки «полуфрица» по-прежнему томился часовой — правда, юнца сменило более ответственное лицо, сам комразведгруппы — бывший «полицаи», что, естественно, еще сильнее подогрело интерес к узнику. Уступая натиску любопытствующих, часовой шепнул — само собой, по секрету, — что, мол, «гада раскололи» Не прошло и пяти минут, как эта тайна стала общим достоянием. Но тут пришли Дед с комиссаром, объявили, что тревога оказалась ложной и, прекратив дебаты, распустили народ досыпать.

Как и ожидал Владимир Иванович, агент Кляйвиста выдал себя сразу — вероятно, у него были инструкции сообщать обо всем, что касается Ленца, незамедлительно и невзирая на риск. И хотя люди майора заметили, как Глущенко, спавший всегда на телеге, в стороне от людей, возится, прикрывшись овчиной, с каким-то предметом, решено было взять предателя немного погодя — после того, как он радирует немцам о бегстве разведчика…

— Не понимаю… — прошептал Кляйвист. — Но, в таком случае… отчего вы не остались в лесу? Почему бежали за мной?

— Не за вами. К вам!

Перед глазами Владимира Ивановича и сейчас стояло еще лицо Шуры: «Обратно? Сами — в лапы к ним?» Дед растерянно мял радиограмму с согласием командующего фронтом и говорил: «А я не пущу! Не пущу — и все! Кто в лесу хозяин?» — «Да как можем мы не пустить?! — без особого энтузиазма увещевал Деда комиссар. — Он ведь не нам подчинен — Москве. Имеет право в особых случаях действовать по собственному усмотрению…»

На рассвете командир и комиссар, оставив возле пустой землянки усердно похрапывающего часового — ему было наказано поднять шум не раньше чем через час — вывели разведчика из леса, проведя мимо бдительных партизанских застав.

— Так та осечка… — стиснул виски Кляйвист. — Но зачем, зачем?!…

— Вы успевали закрыть брешь. Оставалось одно: утвердить вас в заблуждении, что мое донесение сочли ложным.

— Чтобы мы… задержали наши войска на флангах?… Облегчить своим бескровный прорыв в центре…

— Воспользовался вашей же провокацией.

Стены здания содрогались от близких взрывов. Пол уходил из-под ног начальника СД, стекла очков прыгали.

…Немыслимо… Пойти на такое…

— Но как… как могли вам поверить? — вырвался у него стон.

Разведчик не ответил. Он думал о вспыльчивом Деде и спокойном комиссаре, о юной Шуриньке и незнакомом ему командующем фронтом, о лукавом часовом и далеких товарищах из Центра…

— Что за люди у вас там решали судьбу наступления? Где была их бдительность!

…Что за люди? Люди, понимающие, что настоящая бдительность — когда веришь человеку. Люди, которые хотят и в нынешние суровые времена оставаться людьми, Кляйвист…

— Нет, согласитесь же, — исступленно требовал штандартенфюрер, — что вам и тут просто повезло… Фантастически повезло!

По лицу Владимира Ивановича пробежала тень. Вспомнился ясноглазый майор…

…Нет, врешь, Кляйвист! Не было случайностью, что мне поверили. Отклонением от нормы явилось бы обратное. Потому что не «Хорста Весселя» заучивают на память наши дети, а «Песню о соколе». Потому что, как бы там ни было, а розовощекие майоры у нас в безнадежном меньшинстве. Недаром побеждаем все-таки мы, а не вы!…

Кляйвист отвернулся, достал из стола пистолет, вперился остановившимися, мертвыми глазами в черный зрачок дула.

— Штандартенфюрер! — не умолкали за окном вопли адъютанта. — Бои идут уже на окраине! Скорее!

Начальник СД пришел в себя.

…Уйти из жизни побежденным? Расписаться в том, что все, чему учили, — было ошибкой? Никогда!

— Ну, довольно, прекратим этот бесполезный спор. Последнее слово всегда за пулей. — Он повернул дуло пистолета в сторону пленника. — Теперь можете улыбаться. Герои, как известно, умирают с улыбкой. — Кляйвист неумело взвел курок: впервые он убивал своей рукой. — Почему же вы не улыбаетесь?

— А кто вам сказал, — со спокойным удивлением посмотрел на него «Хомо», — что я собираюсь умирать?

Палец, уже лежавший на спусковом крючке, одеревенел.

…Фотоснимки с моего дневника… Мой почерк…

— Если меня не станет… — произнес Владимир Иванович.

…их переправят в Берлин… Проклятье! Мне все там могут простить — утечку секретных данных из личных моих бумаг, провал в игре с русской разведкой — любые действительные мои прегрешения, но не правдивую оценку ничтожных руководителей рейха…

«Мерседес» бешено пробивался к аэродрому сквозь галдящую толпу бегущих, бредущих, ковыляющих на запад солдат.

Кляйвист и «Хомо» сидели рядом, и резкие повороты машины то отбрасывали разведчиков в разные стороны, то сталкивали, тесно прижимая плечами и создавая впечатление, что они прикованы друг к другу.

Оба молча смотрели на несущуюся навстречу дорогу, думая о своем.

Я не боюсь смерти, говорил себе Кляйвист, все еще сжимая дергающейся рукой пистолет, — но я нужен человечеству, да, нужен!… А что касается этого коммуниста, то со временем я, конечно, найду способ разделаться с ним, не угодив следом под топор берлинского палача… Так или иначе, при всех условиях, я должен, обязан выжить. Я, а не обанкротившийся фигляр Гитлер! Выжить — но не для себя, о нет, — чтобы продолжать борьбу! Да, да, подполковник, даже если мне и придется сейчас отпустить вас, — мы еще встретимся. Не в этой войне, так в будущей. Но это будет МОЯ война! Не за дурацкое «жизненное пространство» — за человеческие души.

Владимир Иванович не обладал телепатическим даром, но он знал, о чем думает его сосед.

…Сколько еще людей сумеет ослепить эта фашистская гадина, лишить свободы, жизни. Но завоевать душу человека, в него не веря. Нет, доктор Вы даете себе индульгенцию — «Ради великой цели позволены все средства», черпаете свою силу в презрении к людям, жестокости, но в этом — и ваше бессилие. Философия ненависти, вся эта ваша тотальная бесчеловечность — вот что постоянно будет оборачиваться бумерангом против вас же самих… Ну, а человек останется Человеком.

— Я верю в это! — вдруг вырвалось у него вслух. — Слышите вы, «доктор»?

Вернер фон Кляйвист усмехнулся.

Машина мчалась мимо пылающих домов. Слева рухнул дом, последний во взорванном уходящей эйнзацкомандой квартале. Серые тучи пыли закрыли небо. Они нехотя оседали, рассекаемые лучами заходящего солнца. Все шире и шире раздвигалось небо, закат был нежно-розовый, радостный, походящий больше на зарю, и, казалось, возвещал он не приближение ночи, а приход нового дня.

[1] Еженедельные выпуски гитлеровской кинохроники.

[2] Пехотный генерал.

[3] Большое спасибо, почтенные военврачи.

[4] Руны — знаки древнегерманской письменности. Служили знаком отличия эсэсовских частей.

[5] Служба безопасности СС.

[6] Начальные слова и рефрен из поэмы немецкого поэта Клопштока.

[7] Шеф имперского управления безопасности, казненный в 1942 г. чешскими патриотами.

[8] 30 июня 1934 года эсэсовцы вероломно истребили сотни своих товарищей, обвинив их в измене.

[9] Мифическое царство погибших героев у древних германцев.

[10] Член детской нацистской организации.

[11] Ставка верховного командования вермахта.

[12] Тайная полевая полиция.

[13] Хозяйственные части вермахта.

[14] Известный нацистский архитектор, назначенный Гитлером министром вооружения.

[15] Агентурное имя разведчика «Хомо» — по латыни — человек.

[16] В древнегреческих мифах Харон — лодочник, перевозивший умерших людей через подземную реку Стикс в царство мертвых.

[17] В мифах — Цербер — неусыпный сторожевой пес.

[18] Аппартаменты его высочества (франц.).

[19] Начальник абвера.

[20] Волей-неволей (латынь).

[21] По лесу.

[22] Михель — нарицательное имя немецкого обывателя.

[23] Имперское управление безопасности СС.

[24] В античных мифах — богиня победы.

Content

Андрей Татарский
Дневник из сейфа

В сумерках

Последний шанс

Достойная дочь фатерлянда

Один

«Ты сам учил!»

Радиограмма из леса

Рот фронт, геноссе!

Оставь надежду всяк сюда входящий

Взятка

Казнь

Молочный фургон

Очная ставка

На помощь штандартенфюреру приходит доктор философии

Цель оправдывает средства

Иуда!

Отчаяние

Бессонная ночь

Осечка

Тайна памятника

Наступление

«Верю!»