Конрад Фиалковский

HOMO DIVISUS

1

Когда он открыл глаза, было светло и за огромным, во всю стену окном он увидел голые ветви деревьев, а сквозь них параллелепипеды домов с дисками направленных антенн на крышах. Снаружи хозяйничал ветер, налетавший порывами с гор, но здесь он слышал лишь удары собственного сердца — стены не пропускали извне ни звука. Всем телом он чувствовал озноб. Гладкая, без единой морщинки простыня натянута по самый подбородок. Он хотел пошевелить ногой… и не смог. Его охватил страх.

Некоторое время он лежал, ни о чем не думая, потом мозг снова заработал. На улице весна, ранняя весна… Или поздняя осень? Тогда же была зима, смерзшийся снег на шоссе. Поворот казался простым, но, уже повернув руль, он понял, что скорость слишком велика. Мелькнула мысль, что из виража не выйти. Красные огоньки столбиков по ту сторону шоссе катастрофически надвигались. Он был уверен, что им не выдержать массы машины. За мгновение до удара успел выключить зажигание он был старым водителем и хорошо знал, что такое смерть в огне. Еще ему запомнились пятна снега на серой скале. Удара он не почувствовал…

«И все-таки я жив, — подумал он. — Вероятно, подлатали, как смогли, а потом поглядывали, выживу ли. Ну что ж, кажется, я их не разочаровал. Привезу им цветы и благодарность с того света. Привезу на кресле-каталке, а уж потом буду думать, что дальше. А может, мне повезло и я буду ходить. Но вот лицо… Что с лицом?» — Он попытался отыскать глазами зеркало, но не нашел. Голые стены, как ему показалось, отражали больше света, чем обычные, словно их покрыли люминесцентной краской.

Где-то едва слышно прозвенел звонок. Он услышал его только потому, что в комнате стояла абсолютная тишина. Попытался поднять голову, но шлем сдавливал виски. И тут он услышал голос:

— Ты проснулся. Мы ждали твоего пробуждения, — голос женщины был мягким, казалось, она стоит рядом, но в комнате никого не было. — Вероятно, ты ощущаешь слабость, озноб. Не волнуйся, это в порядке вещей и скоро пройдет. Еще немного, и ты сможешь совершать далекие прогулки, а зимой бегать на лыжах. Будешь здоров, совершенно здоров, как и прежде…

— Ты уверена?

— Да. Мы проверили каждую твою мышцу, каждую косточку. Все переломы срослись. Мозг функционирует нормально. Никаких особых повреждений. Если захочешь, мы постараемся, чтобы ты забыл об аварии на шоссе.

— Забыл?

— Если захочешь.

Он помолчал. Стены светились все ярче, а может, это только казалось.

— Я давно здесь? — спросил он наконец.

— Давно. Уже весна. Еще несколько дней, и распустятся почки…

— Я выйду отсюда… сам?

— Да. У тебя впереди еще много-много лет. Ты молод, Стеф Корн.

— Ты знаешь мое имя?

— Разумеется. Ты мой подопечный.

— Понимаю. Ты меня оперировала?

— Оперировал Тельп. Твой ведущий. Он придет позже.

— А ты?

— Я и так здесь.

— Ты только разговариваешь со мной.

— Скоро ты увидишь меня. А пока ты нуждаешься в изоляции. Ты еще очень слаб.

— У меня такое ощущение, будто я возвратился после долгого отсутствия.

— Не понимаю.

— Несчастный случай. Вероятно, все было очень серьезно. Странно, что я остался жив.

— Тогда ты думал…

— Ни о чем я не думал. Даже не боялся.

— Тебе повезло, Стеф. Следом за тобой ехал грузовик. Тебя вытащили, и через несколько минут ты был уже в клинике.

— Помню, я обогнал его перед самым поворотом. Представляю, как переволновалась Кара. Когда она сможет меня навестить?

— Кара?

— Да. Моя жена.

— Ты еще очень слаб. Закончится изоляция, тогда посмотрим.

— Долго мне ждать?

— Не думай об этом. Сейчас ты заснешь. Мы и так заговорились сверх положенного. Ты проснешься бодрым и уже не будешь испытывать озноб.

— Но я не хочу спать, — сказал он и тут же почувствовал, что его клонит в сон. Ответа он не услышал.

— Ты проснулся? Отлично, — он увидел склонившегося над ним невысокого мужчину; его большие темные глаза имели то странное выражение, которое свойственно только близоруким. Я Тельп, твой ведущий. Как самочувствие. Корн?

— Терпимо, — Корн подтянул ноги и сел. Шлем исчез. В комнате было очень светло, и сначала ему подумалось, что это от солнца. Но за окном шел дождь, и только стены светились ярким желтоватым светом.

— Отлично, — повторил Тельп. — Ты даже представить не можешь, как я доволен. Попробуй встать, — он подал Корну руку.

«Я могу двигаться, честное слово, могу двигаться», — подумал Корн. Босыми ногами он коснулся ковра, которым был выстлан пол комнаты, и встал.

— Я совсем не чувствую слабости.

— Ну и прекрасно. Так и должно быть. Первое время ты ощутишь некоторый избыток сил, потом привыкнешь.

— Не понимаю.

— Механизм этого явления объяснить довольно сложно. Но так оно и есть. Ты стал сильнее, несомненно сильнее, чем прежде.

— Укрепляющее лечение?

— Что-то в этом роде, — Тельп улыбнулся, и Корн увидел, что тот молод, одних с ним лет, а может, и моложе.

Он сделал несколько шагов. Ходить было нетрудно.

— Попробуй пройти еще немного, закрыв глаза, — попросил Тельп.

Корн дошел до стены и вернулся обратно. Тельп был явно удовлетворен. Тогда Корн решился:

— А лицо? Как мое лицо?

— Хочешь посмотреть на себя?

— Да.

— Зеркало, — сказал Тельп, обращаясь неизвестно к кому.

— Сейчас принесут?

Тельп улыбнулся и показал на стену. Часть ее отражала внутренность комнаты, и, подойдя ближе. Корн увидел себя. Это было его лицо, может, немного изменившееся, но наверняка его. В первый момент он не мог понять, в чем разница, потом сообразил. На лице не было ни морщинки.

— Пластическая операция? — спросил он.

— Пришлось кое-что подправить, — снова улыбнулся Тельп. Надеюсь, ты не в претензии?

— Пожалуй.

Он смотрел на свое отражение. Коротко, очень коротко подстриженные волосы, кожа на черепе натянута, словно ее распирает изнутри, странный прреливчатый материал комбинезона плотно облегает тело. Он взглянул на Тельпа. Тот был в таком же костюме. Ни одной пуговицы.

— Как его снимают? — спросил Корн.

Тельп подошел и слегка потянул ткань возле ворота.

Ткань разошлась вдоль невидимого шва. Корн заметил на груди тонкие побелевшие рубцы.

— Перекраивали?

— Да. Но все срослось прекрасно, как видишь.

— Я совершенно не чувствую швов, — сказал Корн. — Вообще, насколько я понимаю, все, что ты сделал со мной, — первоклассная работа.

— В самом деле, я могу гордиться твоим телом.

Корн взглянул на Тельпа, лицо хирурга посерьезнело.

— Это было очень трудно?

— Не то слово — совершенно внове. Уникальная операция. Ты со временем убедишься в этом. Ну а сейчас твой организм работает без малейших сбоев, как отличный гоночный автомобиль, совершенно исправный, с большим ресурсом. У тебя все впереди. При желании можешь стать даже космонавтом.

— Тут девушка упоминала о лыжах…

— Девушка?

— Да, которая говорила со мной, когда я проснулся.

— А, это была Кома. Она присматривает за тобой. Я всего лишь врач: операция, послеоперационные процедуры. Потом, конечно, я тобой тоже интересовался, но уже не как хирург, понимаешь?

— Да. Наверно, у тебя много пациентов? У Кары их всегда масса.

— У кого?

— У Кары, моей жены. Ты ведь с ней общался.

— Да-да…

— Она меня сюда и поместила. Это какая-то очень современная клиника.

Тельп молча смотрел, как шевелятся на ветру ветви в окне.

— Одно можно сказать с уверенностью. Корн, — проговорил он наконец. — Своей жизнью ты обязан Коме.

Тельп замялся.

— И тебе…

— Моя роль, — в определенном смысле, — вторична.

— Не понимаю.

— Об этом мы еще успеем поговорить. А теперь поешь. Первый настоящий завтрак после долгого искусственного питания. Ты доволен?

— Еще бы.

— Возможно, пища покажется тебе несколько странной, но ты пока на диете. А меня ждут пациенты.

Корн хотел было спросить, когда кончится изоляция, но в этот момент в распахнувшиеся двери въехал столик и запахло бульоном. Тельп пододвинул ему стул.

— Присядь и поешь. Хочешь послушать музыку? Еще древние оценили ее влияние на процесс пищеварения.

— Здесь есть радио? — Корн обвел взглядом стены.

— Только динамик. Что хочешь послушать?

— Все равно, — Корн сел и развернул салфетку.

Послышался тихий щелчок и вслед за ним первые такты мелодии.

— Это ты включил?

— Нет. Автомат, — ответил Тельп и вышел.

«Автомат. Автоматизированная больница», — подумал Корн, принимаясь за еду. Эта мысль снова пришла ему в голову, когда он встал, а столик самостоятельно ретировался в раскрывшуюся на мгновение дверь. Заинтересовавшись тем, что станет со столиком дальше, он подошел к двери, но опалесцирующие желтоватые створки уже сомкнулись. Он вернулся на середину комнаты, глянул в окно на серое предвечернее небо, лег на кровать и уснул. Ему снилось памятное утро на шоссе, покрытом тонкой коркой льда, образовавшейся за ночь после вечерней оттепели. Он опять обгонял неуклюжие автобусы, мчась к проступающим у горизонта горам. Обогреватели работали безотказно, и в машине было тепло. Въезжая на серпантин, он насвистывал марш, оставшийся в памяти еще с детских лет. И вдруг — смерзшийся снег на шоссе, резкий поворот руля и спазм в желудке, когда колеса оторвались от покрытия. Он проснулся. Бешено колотилось сердце. Тут же он услышал, как кто-то сказал:

— Опять неконтролируемый сон. Это недопустимо. Сколько можно повторять!

— Схема рекомбинации предусматривает такую фазу, — произнес уже знакомый женский голос.

— Мне нет дела до ваших фаз! Он мой пациент.

Корн открыл глаза. У кровати стоял Тельп. Больше в комнате никого не было.

— Он проснулся. Займись им. Я скоро вернусь.

Корн взглянул на дверь, но и там тоже никого не было. Тельп смотрел ему в глаза.

— Неприятная штука. Но это пройдет. Скоро ты будешь видеть нормальные сны.

— А почему она вышла?

— Она вернется. Еще несколько дней ты будешь под ее опекой. Кома следит за процессом твоей адаптации.

— Она психолог?

— И психолог тоже. Ну, я пойду. У тебя подскочило давление и участился пульс. Я зашел взглянуть, в чем дело.

— Знаешь, с меня довольно, — сказал Корн.

— Не понимаю.

— Мне надоела изоляция. Я чувствую себя здоровым, совершенно здоровым, хочу видеть родных, знакомых. Выйти отсюда.

— Скоро выйдешь.

— Это я уже слышал.

— А что бы ты еще хотел услышать? — Тельп внимательно посмотрел на него. — Когда кончится период адаптации. Еще немного — два, три дня. Потом выйдешь и остальное решишь сам. Но эти несколько дней придется потерпеть. Ты взрослый человек, Корн, — в дверях Тельп обернулся, — тебе тридцать один год, у тебя все впереди. Помни об этом всегда.

Тельп вышел, а Корн уставился в потолок, теплившийся слабым голубоватым светом, он пытался понять, что в действительности имел в виду врач с широким лбом, еще не дрожавшими пальцами и близорукими глазами. Потом потолок погас.

Корн открыл глаза от легкого прикосновения ко лбу. В комнате снова было светло. На стуле рядом с его кроватью сидела девушка.

«Словно сошла с портрета, — подумал Корн, — с портрета кого-то из старых мастеров, которые видели мир таким, каков он есть».

— Ты Кома? — спросил он.

— Да. Вот я и пришла.

— Знаю. Ты психолог. Руководишь процессом моей адаптации.

— Можно сказать и так. Но весь этот процесс сводится к беседе, — она говорила спокойно, выразительно, как хороший лектор.

— С чего ты хочешь начать?

— Безразлично. Когда-то ты увлекался астрономией, верно?

— Да. В школе — откуда ты знаешь?

— Считай, что я знаю о тебе очень много и впредь не удивляйся. Договорились?

— Да. До поступления на факультет биофизики я и в самом деле интересовался астрономией.

— Меня порадовало, когда я это обнаружила. С теми, кто по ночам смотрел в небо, легче разговаривать. Они какое-то время находились как бы вне времени. Такое остается на всю жизнь.

— Не понимаю.

— Понимаешь, только не отдаешь себе в этом отчета. Вспомни…

Он хотел сказать, что не знает, о чем вспоминать, но тут ощутил на лице вечерний ветер, веющий с опаленной солнцем пустыни, и вспомнил небо в ярких вечерних звездах. Это было давно, лет десять, может, двенадцать назад: растрескавшаяся дорога, низкие глинобитные мазанки, блеяние коз, а потом равнина и развалины, с которых они смотрели на небо.

— Над пустыней звезды кажутся ближе, — говорил старик с раскосыми глазами, — и поэтому обсерваторию построили здесь. Ночами они смотрели на небо, а утром, когда всходило солнце, спускались в подземелье на отдых. Прошла почти тысяча лет, как они ушли, но и сегодня они жили бы точно так же.

Корн помнил лицо старика. Он вел старую развалюхуавтобус, жевал табак и торговался о цене за проезд. Потом была ночь, и когда они возвращались по шоссе через пустыню, звезды над ней были еще ближе.

— Ты знаешь и о той обсерватории? — спросил Корн.

— Да. Но тогда ты был еще слишком молод и тебе все казалось неизменным, вернее, очень медленно изменяющимся. Так бывает всегда. Если мы начинаем замечать изменения, значит, подходит старость. И тогда дни становятся короче, лето сливается с зимой и следующим летом, а осени и весны мы почти не замечаем.

— Зачем ты все это говоришь?

— Потому что время — твоя проблема.

— Проблема?

— Да.

Он, не понимая, внимательно смотрел на девушку, на ее неподвижные темные глаза и гладкие, собранные на затылке в большой узел волосы. Потом перевел взгляд на ее руки, но увидел лишь два светлых пятна, кисти приобрели четкость, только когда он присмотрелся.

«Как на экране у плохого киномеханика, — подумал он. Вероятно, что-то неладно с мозгом. Впрочем, хорошо, что я вообще вижу».

— Сколько тебе лет. Кома? — спросил он.

— Это важно?

— Думаю, да. Ты разговариваешь со мной, словно старшая сестра, которая вводит в жизнь братишку, а ведь, наверно, ты еще играла в песочнице, когда я сдавал выпускные экзамены.

— Я никогда не играла в песочнице, — спокойно сказала Кома, и все-таки Корну показалось, что он ее чем-то обидел.

— Согласен, сравнение не из удачных. Но в любом случае, ты моложе меня. По-моему, ты хочешь что-то сказать. Так скажи прямо и ясно.

Она некоторое время не отвечала, потом улыбнулась.

— Одно я скажу тебе прямо и ясно, Стеф. Наши с тобой беседы — моя работа. Я знаю, что делаю, и нам придется еще немного поговорить, если ты не очень устал.

— Я не устал, и давай покончим с этим как можно скорее. Потом можно будет просто поболтать.

— Вряд ли тебе захочется… Скажи, ты никогда не думал стать космонавтом?

— Конечно, думал. Как и каждый парень моего поколения.

— А будучи взрослым?

— Возможно. Не помню.

Однако он помнил. Это было после высадки на Венеру первой экспедиции. Сидя у телевизора, он видел несметные толпы на улицах, флажки с серебряными эмблемами космонавтов и цветы, цветы, цветы, которые девушки бросали в машины. А в машинах — знакомые по газетным фотографиям лица вернувшихся оттуда. А вот тех, ктовозвратился в металлических ящиках, установленных в грузовых отсеках ракет, не показывали, но они были здесь, незримые, придавая еще большую значимость героизму живых. Он опоздал тогда в кино, потому что передача затянулась, а ему хотелось досмотреть все до конца. Но тогда ему уже было столько лет, что он не мог представить себя рядом с ними. Возможно, он еще сумел бы вообразить себя там, на Венере, выходящим из ракеты в белесые испарения планеты.

— В роли космонавта мне трудновато себя представить, признался он.

— Экспедиция к далеким планетам, возвращение спустя многие годы…

— Нет, это не для меня.

Она помолчала.

— А имя профессора Бедфорда тебе ни о чем не говорит?

— Нет. Какая-нибудь теорема, закон? А может, я должен его помнить по какому-нибудь съезду?

— Нет. Это было задолго до твоего рождения. Твой отец наверняка знал это имя.

— Так позвони отцу и спроси, если тебе так необходимо.

— Не шути.

— Я говорю вполне серьезно.

— Я знаю, кто такой Бедфорд. Впрочем, неважно, чем он занимался. Он вошел в историю как первый человек, который дал себя заморозить. Он умирал от рака, состояние было безнадежным, его тело охладили, так что в организме прекратились все жизненные процессы. Потом его поместили в герметическую оболочку и погрузили в жидкий азот. Теоретически процесс был обратимым. Но только теоретически… В то время никто не в состоянии был его реанимировать.

— И он согласился?

— Да. Это было его желание. Переждать, пока люди не научатся возвращать замороженным телам жизнь и вылечивать рак. Для него время остановилось.

— Он умер?

— Нет, он по-прежнему ждет. Он находится вне времени, как космонавты, которые летят к Урану или Нептуну. Когда он проснется, Вега переместится на небе и в глубине Космоса разгорятся новые солнца.

Корн смотрел на Кому, видел ее неподвижные глаза и лицо, черты которого становились тем четче, чем пристальней он вглядывался.

— Для него время будет такой же проблемой, как и для меня? — спросил он.

— Да.

Корн понял. Итак, он находится в другом времени. Сколько прошло лет? Не столетий, конечно, а лет, — ведь люди остались такими же, как и он, быть может, немного другими, но все-таки обычными людьми. А может, они иные, только являются ему в таком обличье, которое он знает, в обличье, предназначенном для таких, как он, путешественников, вынырнувших из жидкого азота? А мир изменился, и объективно существующая картина мира иная, чуждая и, значит, пугающая? Он смотрел на ровно светившиеся стены и старался не волноваться.

— Сколько… сколько лет прошло? — наконец спросил он.

— Полвека. С небольшим.

— Это много? — спросил он и тут же подумал, что такой вопрос не имеет смысла. Однако она поняла.

— Пожалуй, много, — Кома смотрела на него своим отсутствующим взглядом.

— Сейчас мне было бы больше восьмидесяти…

— Не думай так. Тебе тридцать один год. Помни — тридцать один! Только это правда и только это имеет значение. Ты возвращаешься из путешествия, из далекого путешествия, как космонавт.

— Ты веришь в то, что говоришь? А, Кома?

— Верю.

— Ну и что? Это же другой мир.

— Люди остались такими же. Остальное — технический декорум.

— Возможно, такими же, но не теми же. У меня была семья, друзья.

— У тебя все впереди…

— Что ты можешь еще сказать… Но все будет не так просто.

— Ты предпочел бы умереть, не просыпаться?

— Не знаю. Пожалуй, нет, — он перевел взгляд со стен на лицо девушки и снова увидел светлое пятно.

— Это был единственный выход, не считая смерти.

— Бедфорд…

— Да. Только у тебя изначально было больше шансов. Он еще ждет. Для него мир будет еще сложнее…

— Но он согласился сам!

— Какое это имеет значение? Ты давал согласие на свое рождение?

Корн взглянул на Кому, и ему захотелось остаться одному.

— Похоже, я для тебя… подопытная свинка. Не иначе, ты пишешь диссертацию, — съязвил он и тут же пожалел о сказанном.

— Я не пишу диссертацию, — сказала она. — Просто я хочу облегчить тебе жизнь в нашем несколько изменившемся мире.

— Итак, изоляция окончилась?

— Да. Одежда ждет тебя, — она показала на, приоткрытый стенной шкаф. Корн мог поклясться, что раньше шкафа там не было, но промолчал. — Завтра посмотришь несколько стереофильмов…

— … и можно будет уйти?

— Да.

— В любой момент, хоть сразу же?

— Да. Только я не советовала бы торопиться. Впрочем, поступай, как знаешь. И еще одно: вот твой знар, — она протянула ему маленькое металлическое колечко с выбитыми на нем знаками.

— Это что? Удостоверение личности?

— Больше. Единственная вещь, которая тебе действительно необходима. Запомни свой знар. Можешь забыть свое имя, но знар — «знак распознания» — помни всегда.

Стены потускнели, и лицо девушки стало расплываться. «Я не хочу засыпать», — подумал он и погрузился в забытье.

Проснувшись, он прикоснулся ко лбу и нащупал углубление, оставленное шлемом. Был день. На деревьях за окном трепетали первые маленькие листочки.

2

Упражнение он проделывал не спеша. Легко подтянулся, коснувшись подбородком перекладины. Металл был гладким и прохладным. Он расслабил мускулы и резко опустился на всю длину рук. Взглянул на Рода, который стоял на эластичном полу, во вмятине, образовавшейся под тяжестью его тела.

— Продолжай, — приказал Род.

Корн разжал левую руку и повис на одной правой. Сильнее стиснул пальцы на перекладине, посмотрел на прозрачный купол зала и начал подтягиваться. «Рука работает, как машина, подумал он. Я отдаю приказ, и она запросто подтягивает меня вверх. Если б еще пальцы были послушнее…» Он распрямил руку и снова повис на ней. Ни с того ни с сего подумалось, что пол сейчас представляет собой модель силового поля с точкой перегиба в месте, где стоит Род. Эта мысль на мгновение отвлекла его. Род подумал, что он отдыхает.

— Устал?

Корн покачал головой.

— Тогда другой рукой, — сказал Род.

Корн хотел показать, как легко перебрасывает массу тела с одной руки на другую, разжал пальцы правой, но пальцы левой начали сжиматься мгновением позже, чем следовало, и он почувствовал, что падает. Пол принял его своей пружинящей поверхностью. И вдруг Корн вспомнил: падение, черные стены шахты, едва уловимый запах сероводорода и погружение в вязкую массу, расступившуюся под тяжестью его тела. Слизь, тягучая слизь залепила глаза, рот, слизь с привкусом молока, потом спазм в груди, прервалось дыхание, сознание заполнил страх… А до того была лаборатория с пульсирующими контрольными экранами и светящимися табло, ведущими обратный отсчет времени.

Он взглянул на Рода.

— Все в порядке.

— Повторишь? — просил Род.

— Конечно, — Корн начал взбираться вверх по канату. Он помнил — тогда были скобы, были слишком высоко, чтобы дотянуться до них из слизи. Еще немного, и он повис на правой руке, подтянулся, рука работала, как автомат, без всяких усилий.

Душ был теплый, упругие струи массировали мышцы плеч. Род ожидал его у выхода из кабины, где поток теплого воздуха разгонял по коже капли воды, пока они не испарились.

— Тренировка пальцев, — заметил Род, — самое сложное. Но это необходимо. Сила мускулов — еще далеко не все. Надеюсь, на них ты не в обиде? — он взглянул на Корна.

— Работают, словно отлично смазанные подъемники.

Они вышли в коридор — длинный мерцающий туннель без окон и дверей с овальным потолком. Пол слегка пружинил под ногами.

— После обеда поплаваешь, а потом — на центрифугу.

— Я плохо переношу перегрузки. Это так необходимо?

— Да. Иначе мы не включили бы центрифугу в программу. Обедать идешь?

— Попозже. Сейчас у меня встреча с Комой.

— С кем?

— С Комой, психологом. Ты не знаешь ее?

Род внимательно посмотрел на него.

— Нет. Откуда мне знать? Мое дело — ваши мускулы, спорт, вождение. Остальное меня не интересует. И психологи тоже. Мне нет до них дела.

— Напрасно. Очень милая девушка.

— Мне нет до них дела, — повторил Род. — К счастью, я здоровый, нормальный человек.

— А я, значит, нет?

— Ты? — Род смотрел куда-то в глубь коридора. — Ты тоже, но коль уж попал к нам… А, да что говорить! — он махнул рукой. — Ну, пока. Встретимся в бассейне.

Род сделал несколько шагов и остановился перед цифрами, вспыхнувшими на полу коридора. Это был номер его выхода. Стена расступилась. Корн почувствовал легкий порыв теплого воздуха, и Род прошел сквозь стену, которая тут же помутнела и снова засветилась зеленым светом, как и весь коридор.

Корн тоже отыскал свой номер и сквозь расступившуюся стену попал в лабораторию Комы. Ее, конечно, не было на месте. Он видел ее только в те минуты, когда надевал шлем. Вероятно, она не хотела с ним встречаться, когда активность его мозга не фиксировалась мнемотронами и не могла стать объектом анализа. Огромное кресло со шлемом стояло на возвышении посреди комнаты, темным пятном выделяясь на фоне молочно-белых окон, пропускавших приглушенный дневной свет. В пол уходили толстые жгуты проводов в пластиковых оболочках, а на одной из стен безжизненно поблескивали серые экраны.

— Ты пришел? — услышал он голос Комы. — Садись в кресло, сейчас я поставлю новые мнемотроны.

Корн поднялся по ступенькам, сел и почувствовал, как меняется кривизна спинки и подлокотников кресла: укрытые в обшивке датчики считывали форму его тела. Сверху был виден пульт управления. Сейчас придет Кома и, как всегда, изучающим взглядом посмотрит ему в лицо. Засветились экраны. На пульте замигали огоньки. Корн откинул голову на подголовник — шлем сдавил виски, мгновение забытья, контуры предметов расплылись, потом снова обрели нормальные пропорции и формы.

Вошла Кома и встала за пульт. Она посмотрела на него именно так, как он и ожидал. Он попытался улыбнуться, но она этого, казалось, и не заметила.

— Твой знар, Стеф?

— Я повторял уже сотни раз.

— Повтори еще! Сейчас дети запоминают номер своего знара раньше, чем собственное имя. Ты перескочил через эти детские упражнения, приходится наверстывать. Итак, твой знар?

— АСМИ-3-139-221.

— Прекрасно. У каждого человека свой знар…

— … и по этому знару Опекун распознает его, — докончил Корн. — А твой знар, Кома?

Впоследствии он никогда не мог понять, зачем задал этот вопрос. Может, попросту надоело изо дня в день повторять одни и те же ответы, которые одинаково хорошо были известны и ему и Коме еще прежде, чем был задан вопрос. Может, играючи, ненадолго хотел поменяться с Комой ролями, хотя это и было невозможно, ведь не она, а он сидел в кресле со шлемом на голове, она же наблюдала за его реакциями по кривым на экранах пульта управления. Он задал свой вопрос и увидел, как у Комы застыло лицо.

— Не следовало этого говорить, — проговорила она. — Зачем ты это сделал? Почему люди — такие…?

— Но Кома…

— Играла в песочнице, пишу диссертацию — ты и это говорил мне.

— Не понимаю. Я действительно не понимаю, что ты имеешь в виду.

Девушка собралась ответить, но вдруг застыла, и Корну, глядевшему на нее сверху, показалось, что она прислушивается к каким-то голосам. Потом она взглянула на Корна и машинально поправила волосы.

— Итак, знар свой ты помнишь. А мышцы? Как с ними?

— Думаю, нормально.

— Никаких осложнений?

Корн немного помолчал.

— Значит, Род уже доложил тебе, что я сорвался?

— Не расстраивайся. Временная неподвижность пальцев. Так бывает с каждым.

— Здесь совсем не то, Кома…

— А что же? Не можешь вспомнить?

Он не хотел, но воспоминания нахлынули помимо его водя.

Шахта, запах гнили, слизь…

— Нет! Ты принуждаешь меня думать об этом! Не хочу! Слышишь?!

Кома глядела на него, ничего не понимая.

— Прости, — сказал он. — Почему-то вспоминается то, чего я никогда не переживал. Не мог переживать. Я никогда не был в такой лаборатории. И эта… слизь с привкусом молока…

— И что еще?

— Шахта, в которую я падал, обратный отсчет…

Она подошла и коснулась его руки.

— Не думай об этом, Стеф, — сказала она. — Ничего такого не было. Все это неправда. Порой нам снятся места, в которых мы никогда не бывали, и события, в которых никогда не принимали участия. Проснувшись, мы не можем сказать, привидилось ли нам это или происходило в действительности. Ты, Стеф, пробуждаешься от сна, долгого, многолетнего сна, — Кома наклонилась к нему и он увидел ее лицо вблизи. «Странно, — подумал он, — когда она успела подняться? Ведь только что была внизу». Ему подумалось, что тут был какой-то сбой, нарушение непрерывности во времени и пространстве. Такое бывает в стереовидении, при смене плана, но не в жизни. Он не понимал этого, и его неуверенность, по-видимому, отразилась на сигналах мозга, воспринимаемых аппаратурой, потому что кривые на экранах заструились волнами, и Кома тут же заметила это, хотя ему казалось, что она смотрит только на него.

— Что случилось? — спросила она.

— Ничего. Ничего особенного.

У него не было от нее секретов, он доверял ей, она была единственным связующим звеном между миром, записанным в его мозге, и миром, его окружающим. Но не мог же он сказать этой девушке, что воспринимает ее как стереовизионное изображение, ее, чье прикосновение он все еще ощущал на своей руке.

— И однако тебя что-то… — она на мгновение заколебалась, подыскивая нужное слово, — обеспокоило.

Он подумал, что она совершенно точно сформулировала то, что отразили всколыхнувшиеся кривые.

— Уверяю тебя, ничего…

— Стеф, — сказала Кома, внимательно глядя на него, — я не могу сегодня установить с тобой полного контакта. Это скверно. Ты мне не веришь?

— Если я кому-нибудь и верю, так это тебе.

— Я знаю, ты думаешь о своем видении и хочешь, чтобы я тебе все разъяснила. Как, почему… А я не могу. И ты перестал мне доверять. Словно ребенок, который начинает понимать, что родители не всесильны.

— Не шути, Кома. Я не ребенок.

— Но механизм реакций у тебя тот же, — она вернулась к пульту управления, — а объяснить тебе всего я не могу. Что делать, ты должен с этим примириться и, несмотря ни на что, верить мне.

Кома ждала. Конечно, следовало бы все рассказать ей, и все-таки он не рассказал. Корн понимал, что обижает девушку, которая отдает ему несколько часов ежедневно, хотя у нее наверняка есть парень, которому она говорит, что сегодня опять не может с ним встретиться, потому что у нее есть пациент, очень сложный случай, требующий много времени и внимания, и тот парень не любит его, Стефа Корна, не любит безымянного пациента Комы, попросту не любит того, чем занимается Кома без него.

Кома выжидающе смотрела на Корна. Он понял, что обязан что-нибудь сказать.

— Почему… почему я почувствовал вкус молока?

— Не было никакого вкуса. Это сон, всего лишь сон, один из многих снов в твоей жизни, — лицо Комы, которое только что было четким, начало расплываться. «Я засыпаю», — подумал Корн и увидел уже не Кому, а заснеженный склон, ограниченный далеко внизу темной полосой леса, чувствовал свою скорость и сухой морозный ветер. Он зажмурился — солнце, отражаясь от снега, слепило глаза, мышцы подрагивали, амортизируя мелкие неровности ската. Впереди мелькал желтый лыжный костюм девушки, временами исчезавший в облаке снежной пыли, когда она неуловимым движением лыж меняла направление. Он догонял ее, мчась напрямик, не снижая скорости и сознавая, что где-то преступил грань собственных возможностей, с тем чувством, которое только и дает полное удовлетворение. Слева замелькали первые сосны. Неожиданно девушка скрылась, и он видел только клуб снега, все медленнее скатывавшийся вниз, а потом — неподвижную фигурку — желтое пятно и черные штришки отброшенных лыж. Он ехал прямо на нее, ощущая то тиснение в груди, которое зовется страхом. Он испугался за нее, за ту девушку, ни лица, ни имени которой не мог вспомнить, но знал, что она близка ему. Разворачиваясь, почувствовал, как тело наливается свинцом, но выдержал и погасил скорость. Припал боком на снег и, протянув руку в перчатке, откинул капюшон ее курточки. Это была Кома. Она смеялась.

Корн проснулся. Шлем соскользнул с головы. Видно, он слишком резко шевельнулся во сне и зажимы съехали. За пультом никого не было. Он оперся о подлокотники и встал, чувствуя облегчение, которое приходит после удачного спуска, и слабость в мышцах, еще помнящих напряжение. Тепло комнаты доставило ему радость, такую же, как тепло натопленной избы, в которую входишь, отстегнув и отряхнув от снега лыжи. Он осмотрелся. Экраны были мертвы. Откуда-то из соседнего помещения донесся голос Тельпа.

— … я возражаю. Исследования не окончены, результаты не обработаны…

— Прекратим ненужный спор, — проговорил кто-то голосом Комы. — Решение принято. Твоя работа…

— Моя работа не самое главное. Он мой пациент.

— Мой также.

— … в том смысле, как и любой из нас. Но его физическое состояние…

— Тельп, ты работаешь здесь достаточно долго и знаешь, что такие решения не отменяют. Разговоры на эту тему закончены… — Кома говорила спокойно, может быть, несколько громче обычного.

Наступило молчание, потом Корн услышал шаги. Врач вошел в комнату. Щеки его горели, Корн шевельнулся, и тогда Тельп заметил его.

— Прощай, Стеф. Больше мы не увидимся.

— Что-то случилось?

— Ты уезжаешь. Вскоре тебе сообщат официально. Ты был лучшим пациентом, чем я — врачом.

— Не понял.

— Видишь ли, в наше время врачи одновременно и конструкторы, конструкторы рук, голов и воспоминаний. Воспоминаний пациента, разумеется. Мы не только программисты и ремонтники, как было встарь. Сейчас человека можно переконструировать, подправить так, что он сможет полететь на спутники Урана и, командуя автоматами, работать в вечном мраке и космической стуже тамошних штолен, отлично видя и не испытывая холода. Или, допустим, трудиться в морских глубинах без скафандра, словно глубоководная рыба. И быть счастливым… Но с этим труднее. Ты хотел бы быть счастливым, Стеф?

— Считаешь, будет очень трудно?

— Не знаю. Это зависит от тебя тоже. И я хотел бы, чтобы ты знал еще одно. Ты представляешь собой неведомую конструкцию. Медицинский эксперимент.

— Ты уже говорил.

— Да, но я хочу, чтобы ты это понял.

— Эксперимент, мне думается, удачный. Я чувствую себя прекрасно.

— Но ты стал иным. Не таким, каким был, и не таким, как другие люди.

Корн молчал, Тельп внимательно смотрел на него.

— Ты меня понял?

— Не очень. Что значит «иным»? Я этого не ощущаю.

— Не можешь ощущать, потому что не можешь вылезти из собственной шкуры и взглянуть на себя со стороны. А то, что ощущаешь, считаешь естественным. Но со временем некоторые факты убедят тебя в обратном.

— Зачем ты это говоришь?

— Хочу, чтобы ты знал. Ты — человек, а я, как бы то ни было, врач и обязан тебе сказать.

— Это все?

— Предпочитаешь не знать?

«Не знать», — подумал Корн. Теперь-то он уже знал и его желание или нежелание не имело никакого значения.

— В чем состоит… модификация? — спросил он.

— Во множестве небольших корректировок, но прежде всего в том, что ты нестабилизирован. Иначе я поступить не мог. Корн.

— Нестабилизирован?

— Да. И можешь перестать быть неожиданно, вдруг и, возможно, бесповоротно.

— Умереть?

Тельп как-то странно взглянул на него.

— Нет. Не умереть, а просто перестать быть.

— Не понимаю. О чем ты?

— Я обязан был тебе это сказать, обязан, иначе с человеком нельзя. И прости мне хотя бы ты, потому что я мог этого не делать, и здесь мне нет оправданий.

Тельп отвернулся. Корн хотел схватить его за руку, но пальцы соскользнули с гладкой ткани.

— … нет оправданий, — еще раз повторил Тельп, и стена, раздвинувшись, пропустила его. Он вышел не оглянувшись, и, когда Корн кинулся следом, стена уже плотно закрылась и мягко, упруго оттолкнула его.

— Тельп несколько странноват, не правда ли? — услышал он голос Комы и обернулся, но ее не было. — А ты уезжаешь в институт, где будешь работать и жить, как все люди. Это следующий этап адаптации.

— Но он… почему он так странно говорил?

— Возможно, хотел задержать тебя здесь подольше. Он не понимает, что ты не только пациент, но и человек. Ты не можешь неделями жить в изоляции. Тесты, плавание, беседы со мной — это еще не все. Человек должен работать, встречаться с себе подобными, созидать, быть частью человечества. Иначе он начинает думать о том, чего не было, испытывает чувство одиночества и теряет ощущение счастья.

— Понимаю. Но то, что он говорил…

— Говорится многое, и впоследствии об этом либо сожалеют, либо забывают. Не обижайся на него. Это крупный врач, творец, только, как у всех людей такого типа, его нестандартный разум приводит к тому, что он видит мир в искаженном свете.

— Значит, он говорил неправду?

— Нет. Но это была другая правда, его правда. Ведь то, что клетки твоего организма за время твоей жизни совершают несколько десятков делений, а потом жизнь прекращается — тоже правда, но разве из-за этого люди отказываются любить, радоваться солнцу? Он говорил с самим собой, а не с тобой. Корн. Это его, а не твоя проблема.

— А что будет со мной?

— Ты задаешь известный вопрос. Прежде ты никогда об этом не думал? Наверняка думал, просто не помнишь.

Однако он помнил.

Он видел отца, склоненного над бумагами в теплом кругу света от древней настольной лампы. Отец был историком и знал об удивительных вещах, которые уже тогда были прошлым, но еще жили в памяти стариков. Он был историком времен, которые связывали с началом атомной эры, атомными реакторами, испытаниями атомных бомб, времен волнений и надежд. Когда Корн однажды вошел в его комнату, за окном была ночь, пахли левкои, а деревья по другую сторону улицы заслоняли восходящую луну. Перед отцом лежал маленький пожелтевший листок бумаги, покрытый неровными рядами букв, отпечатанных на старой, еще ручной пищущей машинке. Отец поднял голову и, увидев нерешительность сына, сказал: «Иди, прочти». Корн не понял тогда этого странного стихотворения, но потом не раз перечитывал его и помнил до сего дня. «О чем это?» — спросил он тогда. «Прочти вслух», — сказал отец. Тогда он поднял листок и неокрепшим, еще не вполне мужским голосом, прочел:

Он придет зимой, когда оттепель плавит снег,

Или весной, когда яблоня белеет цветами,

Или летом, когда вечер отдает тепло дня,

А может, осенью, когда листва устилает землю,

И опалит уста

И выжжет очи.

Полыхая жаром солнц,

Обесцветит облака.

И остановит в полете пчелу,

И превратит в уголек муравья,

И испепелит людей,

Которые когда-то смеялись

Устами, которые были,

Глазами, которые были,

Легкими, уже превратившимися

В радиоактивный прах.

А Солнце останется, и облака останутся,

И лес распустит почки,

И застрекочет укрытый в мураве кузнечик,

И проскрипит мутант

О людях, которые были,

А потом исчезли,

О солнцах, что горели,

А потом угасли,

О домах, что поднялись,

А потом рухнули

И звездах, которые смотрели

На все по ночам.

«Не понимаю, — сказал он, кончив читать. — Это неправда». «Этого не было, — сказал отец. — Но это правда тех времен». «Не понимаю, зачем ты этим занимаешься. Ведь это бессмысленно, — он говорил с убежденностью сверхзнания, присущего юности. — Теперь нет и не будет таких проблем». Отец взглянул на него как-то особенно серьезно: «Ошибаешься, сын. Только наивные представляют себе дорогу в будущее в виде автострады. Нет. Дорога эта будет трудной, крутой, но мы пройдем по ней, и только это действительно имеет значение».

3

Он проснулся от толчка. Голова была тяжелой, как после короткого забытья в конце напряженного трудового дня. Сначала ему показалось, будто он вздремнул ночью в поезде, задержавшемся ненадолго на маленьком темном полустанке, а рывок и скрежет — просчет неловкого машиниста, слишком резко тронувшего состав. Потом, уже поняв, что это не поезд, он подумал, что такая ассоциация — далекое воспоминание о какойто поездке в детстве, и только тут сообразил — ведь он никогда не ездил по железной дороге. Может, отец когда-нибудь рассказывал о такой поездке? Он не задержался на этой мысли, потому что увидел на экране плиты посадочной площадки, а за нею горы. Полукруглый пульт управления помигал огоньками, кабина слегка покачивалась на амортизаторах, которые только что коснулись поверхности.

— Полет закончен, — послышался голос из-за высокого подголовника. — Когда откроется выход, нажми кнопку справа от кресла, отключи блокаду и покинь стратор. Автопилот благодарит тебя за пользование его услугами. Он всегда в твоем распоряжении, — что-то щелкнуло, и левая стенка кабины поползла вниз.

В щель проскользнул солнечный луч, стена, постепенно опускаясь, приняла горизонтальное положение, и он почувствовал, как горячий наружный воздух вытесняет холодный, климатизированный воздух кабины. Стена сложилась гармошкой, и, когда образовавшиеся ступени коснулись земли, он нажал кнопку, как велел автомат. Щурясь от яркого света. Корн спустился на бетонные плиты, его охватил сухой, горячий воздух пустыни. За прямоугольником площадки, местами осмоленной выхлопами стартующих ракет, стоял открытый вездеход, а возле него — мужчина и женщина. Женщина в белом платье без рукавов была выше мужчины, и вначале он подумал, что это Кома. Но подойдя ближе, увидел совершенно незнакомые черты. Мужчина курил трубку.

— Я Норт. Берт Норт, — представился мужчина, — а это моя жена Эльси.

Женщина улыбнулась, и Корн увидел ее крупные белые зубы и темные, серьезные, неулыбающиеся глаза. Мужчина подал ему руку и внимательно взглянул на него снизу ясными, почти лишенными радужной оболочки глазами.

— А ты — Корн, наш новый манипулянт.

— Манипулянт?

— Ну да. Принимаешь лабораторию незабвенного Тертона, разве не так?

— Не знаю… — ответил Корн, немного помолчав.

Норт с интересом рассматривал его.

— Что значит, не знаю? — спросил он наконец. — Такие вещи положено знать.

— Кома должна была все объяснить мне уже здесь, на месте.

— Кома? Это еще кто?

Корн заметил, что разговор явно нервировал Норта.

— Вероятно, какой-нибудь очередной персонификат Опекуна, — заметила Эльси. — Сейчас все больше людей получают в свое распоряжение собственные персонификаты.

— Радуйся, что у меня его нет.

— Ты прекрасно знаешь, что мне это безразлично, — спокойно сказала Эльси. — Мне уже давно все безразлично.

— Ну, хорошо, хорошо, — махнул рукой Норт. — Небольшое семейное препирательство, — пояснил он, глядя на Корна. — А то, что ты сказал, вполне возможно. У нас несколько часов нет связи с Опекуном. Где-то разрыв цепи.

— Значит, Комы нет… — проговорил Корн. «Не понимаю, о чем они, — подумал он при этом, — но ведь не могу же я приступить к работе, ничего не зная о ней».

— Я же говорю, разрыв цепи. Ты не единственный, — Норт усмехнулся, — кто это глубоко переживает.

— Едемте же наконец, — поторопила Эльси. — Корн наверняка не привык к таким температурам и мечтает о ванне.

Они сели в вездеход. Вел Норт. Дорога была прямая и ровная — бетонные плиты, уложенные прямо на песок. Вскоре въехали в тень, отбрасываемую острой вершиной какой-то горы. Солнце спряталось, и Корн видел только красное небо, более красное, чем в его времена. Опустились сумерки, такие же, какие он оставил позади, в тысячах километров к северо-востоку, в институте, в котором он. Корн, перестал «ожидать». Сквозь низкое, еле слышное гудение двигателя, не такого, какими были двигатели его времени, пробивался стрекот цикад, он чувствовал на лице дуновение ветерка и улавливал в нем запах шалфея.

— Тертон любил здешние края, — сказала Эльси. — Может, и ты полюбишь.

— Тертон любил свою работу, — поправил Норт. — Он был лучшим из всех известных мне манипулянтов.

— Тертон — это тот, что умер?

— Твой предшественник, — пояснил Норт. — У него случилась авария в старой лаборатории… Видимо, защита была недостаточной.

— Я принимаю его лабораторию?

— Да. До сих пор она была опечатана. Полгода не могли найти замену. Только ты…

— Я в этом не разбираюсь. Вы, конечно, не в курсе, но, кажется, совершена ошибка. Я не манипулянт.

— Не шути. Тебя прислали по специальному решению Опекуна, а он не ошибается.

Корн не ответил. Сумерки сгущались, пустыня понемногу теряла краски. Норт включил дальние огни. Через стекло была видна светлая полоса бетона и песок по обочинам.

— Взгляни на огни справа. Это институт, — сказала Эльси.

Норт резко затормозил. Корн схватился за спинку переднего сиденья.

— Что случилось? — встревожилась Эльси.

— Кажется, еще один из четвертого павильона, — ответил Норт, открывая дверцу.

Корн тоже выскочил из машины и увидел посреди дороги темный предмет. Это было какое-то животное. Корн подошел ближе. В свете фар животное напоминало кошку средней величины, только вместо шерсти у нее были иглы в несколько сантиметров длиной, которые отражали свет.

— Надо его взять, — сказала Эльси.

— Не стоит. Не выживет, — Норт тронул ногой иглы, которые отозвались характерным металлическим звоном. — Днем у них еще есть какие-то шансы, но сейчас, кога температура упала… — он еще пошевелил животное, и Корн увидел, что у того дрогнули лапы.

— Что это? — спросил он.

— СМ-3. Другого названия нет. Генетически далекий потомок кошки.

— А иглы?

— Для излучения избытка тепла. В общем, не очень удачная биоконструкция. Практически бесполезная, не выдерживает ночных температур пустыни. У нас было еще несколько экземпляров для продолжения опытов, но я слышал, сегодня утром по чьему-то недосмотру они сбежали из клеток. Последнее, что им остается после всех экспериментов. Они жаждут свободы и… погибают. — Норт столкнул животное на обочину. — Здешним стервятникам будет неприятный сюрприз. Они не привыкли к подобным шедеврам эволюции.

Машина двинулась. Когда они проезжали мимо, животное еще раз блеснуло в свете фар.

— Я помню проект уничтожения малых грызунов пустыни.

— Вот именно, — отозвался Норт. — Но… откуда ты это знаешь?

«Действительно, откуда?» — подумал Корн, напрасно пытаясь отыскать в памяти соответствующую информацию.

— Вероятно, кто-нибудь рассказывал там, на севере, — сказала Эльси. — Вы ведь ни о чем другом не говорите, только о своих экспериментах.

— Маловероятно. Эксперимент носит ограниченный характер, о нем даже у нас не все знают.

— Не помню. В самом деле, не помню, — сказал Корн, чувствуя неловкость от сознания, что ему не верят.

— Любопытно, — заметил Норт и больше к этой теме не возвращался.

Они остановились перед зданием, напоминавшим бетонированные бункеры, в которых Корну довелось как-то побывать еще с отцом. Тот говорил, что бункеры остались со времен войны. Война кончилась задолго до рождения отца, но Корн знал о ней много — часто говорил с отцом, когда еще был мальчиком, а в таком возрасте запоминают все, о чем говорят отцы. Он помнил, что после войны началась атомная эра, а сама война была беспощадна и жестока, как эволюция, и так же, как в процессе эволюции, в ней решался основной вопрос: жизни и развития. Больше никогда он бункеров не видел, потому что в его времена дома строили вверх, а не вкапывали в землю. В толстых, слегка наклонных стенах были пробиты широкие окна, в них горел свет.

— Я буду здесь жить? — спросил Корн.

— По крайней мере, пока. Займешь комнату Тертона. В глубине расположены лаборатории. Это очень старое здание, и не только снаружи. Наверху размещаются жилые комнаты в стиле прошлого века, не очень удобные. Видишь ли, — Норт замялся, — в определенном смысле Тертон был человеком со странностями. Хотел жить только здесь и здесь же хранил свой архив.

— Но ведь…

— Скажи ему прямо, Берт, — прервала Эльси.

— Хорошо. Тертон просил, чтобы именно его преемник сам перенес архив и записи. Он, знаешь, иногда пользовался ручкой. Оригинал.

— Что значит, просил?

— Он неоднократно упоминал об этом в разговорах. Признаться, я не вижу здесь смысла, так что, если хочешь, я поселю тебя в гостинице, а завтра прикажу перенести архив в обычный павильон.

— Берт, мы же договорились…

— Пусть Корн решает сам. В конце концов, нельзя человека силой заставлять жить в таком помещении.

Корн взглянул на Эльси.

— Я поживу здесь несколько дней, — сказал он. — А там посмотрим…

Оставшись один, он осмотрел комнату. Двустворчатые двери, какие порой можно увидеть в стереовизоре, большой дубовый письменный стол, вероятно, еще более древнее кресло, покрытое потрескавшейся, местами протертой кожей. В остальном обстановка была обычной: стереовизор, ключ к мнемотронам с большим серым экраном для чтения и калькулятор Опекуна с отверстием для знара. У Корна было такое ощущение, будто он давно знает и эти вещи, и то, что за небольшой раздвижной дверью расположена уютная спаленка с широкой кроватью и подушкой, расшитой драконами, происхождение которой он должен был бы помнить. Информация эта таилась где-то на краю его памяти, но когда он сосредоточивался, чтобы извлечь ее, она расплывалась, и он уже начал сомневаться, была ли она там вообще. Он стоял перед дверью и, когда, почувствовав его присутствие, она отошла в сторону, увидел кровать, подушку и шлем, висевший на толстом пружинном захвате, укрепленном в стене. «Шлема здесь не было», — подумал он, и только тогда сообразил, насколько абсурдна эта мысль. Он, «ожидавший» все то время, когда комнату занимал Тертон, не мог этого помнить.

Ванная была дальше. Он дернул блузу, и она разошлась вдоль невидимого шва. Корн все еще не мог привыкнуть к этому, и подумал, что сорочка, которую он носил полвека назад, нравилась ему больше. Он уже собирался принять душ, когда динамик, расположенный где-то под потолком, тихо загудел.

— Можно к тебе на минутку?

Он взглянул на экран интервизора и увидел лицо Эльси.

— Сейчас?

— Да.

— Пожалуйста.

Он привел блузу в порядок, прошел в кабинет и отворил дверь. Эльси вошла и осмотрелась.

— Наверно, ты здесь все изменишь?

— Не знаю. Пожалуй, нет. Я еще не думал.

— Тертон любил эту комнату. Вечерами он работал дома, а не в лаборатории, — Эльси присела в одно из двух современных удобных кресел, стоявших у стены рядом с небольшим столиком. — Принеси мне молока, пожалуйста.

Когда он вернулся со стаканом, она стояла возле письменного стола.

— Здесь не было никаких его бумаг? Я тебе говорила, что он иногда писал ручкой на бумаге?

— Не было.

— Видно, забрали после его смерти. Берт не сказал, но он никогда ничего мне не говорит.

— Если что-нибудь обнаружу, свяжусь с тобой по интервизору, — сказал Корн.

— Лучше не надо. Я еще приду сюда или загляну к тебе в лабораторию.

Корн думал, что теперь-то Эльси уйдет, но она снова села, держа в руке стакан с молоком.

— Видишь ли, Тертон был величиной. Пожалуй, единственным настоящим ученым во всем институте.

— Слышал.

— Не только ученым… Он не пользовался фантотроном. Считал, что человек должен жить только по-настоящему. Тебя это удивляет, как и всех, — добавила она, видя, что Корн молчит, и после паузы допила молоко. — Я хотела, чтобы ты, продолжая его исследования, хотя бы знал, что для него было самым важным, и не считал его… Впрочем, ты все равно не поймешь.

— Не пойму?

— Нет. Молодой манипулянт, присланный по специальному распоряжению Опекуна. Представляю себе, сколько тестов ты должен был пройти, прежде чем тебя выбрали. Всех нетипичных, которые не пользуются фантотронами и вообще не вписываются в заранее оговоренные рамки, отбраковывают уже в самом начале. Тертон всегда говорил, что здесь необходимы люди с ограниченным воображением, которые думают только о том, что делают. Другие не выдержат.

— А Тертон?

— Он был исключением. Талант, знания, опыт. Просто не было другого профессора, другого манипулянта, который мог бы делать все то, что делал он. А теперь здесь ты. Я представляла тебя иначе.

— Почему?

— После информации Опекуна. Искусственно регенерированный человек с предварительно записанной информацией.

— О чем ты?

— О тебе. Я ожидала что-нибудь вроде автомата, а ты… Ты оказался такой же, как все. Поэтому я и пришла.

Он молчал. Откуда-то от желудка к горлу подступала тошнотворная волна тепла. Что-то, видимо, творилось с его лицом, потому что он заметил, как Эльси глубже втиснулась в кресло.

— Ты… ты не знал?

— Уходи! Сейчас же! — его голос прозвучал как-то по-новому.

Эльси встала, обогнула кресло и подошла к двери.

— Корн, я не знала, я не хотела… Я должна сказать тебе еще кое-что.

— Уйди! — повторил он.

Хлопнула дверь. Так обычно в пьесах на исторические темы заканчивалась сцена. Но здесь все продолжалось, и металлические подлокотники кресла по-прежнему отражали гротескно искривленные стены комнаты.

Итак, Кома не сказала о том, что у него модифицирована память. Обманула его. Но что это значит? Может, то, что его мозг воспринимает образы, звуки, цвета, которые не вызывают ответа в стертых процедурами воспоминаниях? Что он воспринимает мир искаженным, не знает об этом и знать не может? — Что он не такой, как остальные, и отличается настолько сильно, что навсегда останется таким?

Проснувшись там, в институте, он думал о космонавтах, звездах и… бульоне. А о своей квартире на шестнадцатом этаже. Каре — жене, присутствие которой он ощущал, даже когда ее не было дома, о книгах, написанных еще до его рождения, и самолетах, садившихся в черной пелене газов где-то там, за окнами, на аэродроме, — обо всем этом он почти не думал. А ведь все это должно было существовать в его воспоминаниях. Он помнил смешного плюшевого кота на полке над кроватью, высокооборотный миксер, звук которого всегда слышал в субботу после обеда, когда Кара готовила праздничные ватрушки, и старые часы, отбивавшие время даже ночью, когда он просыпался и чувствовал, что одинок, так одинок, как может быть одинок только человек. Тогда он отдергивал занавеску и смотрел на далекие мигающие огни аэродрома. В институте, перестав «ожидать», он никогда не чувствовал этого. «Регенерированный человек с предварительно записанной информацией», — так сказала Эльси.

Он оттолкнул кресло, откатившись, оно глухо ударилось о стену. Открыл дверь, пробежал по коридору, выскочил наружу в ночь. Светила луна, мигали далекие звезды, и со стороны пустыни веяло холодом. Несколько минут он бежал по серой бетонированной полосе, потом свернул с нее. Ноги вязли в песке, но он продолжал бежать, не чувствуя усталости. Даже дыхание почти не участилось. «Работаю, как исправный автомат», — подумал он и перешел на шаг. Он шел, пока не заметил большие многорукие кактусы, которые росли поодаль друг от друга, неподвижные неподвижностью камней, а не растений. Их тени были едва заметны на песке. Неожиданно он услышал голос:

— … хорошо, что я тебя встретила. Вчера мне казалось, что я не выдержу здесь больше ни дня, в этом песчаном аду, медленно, словно с трудом говорила девушка. Мужчина отвечал шепотом, и Корн не расслышал ответа.

— Знаешь, и лодки и деревья на искусственном озере — все кажется фальшивым, словно в фантотроне, потому что, как взглянешь в небо, видишь стервятников. А по берегам озера нет даже камышей, только песок. Все здесь искусственное, как ваши животные в павильонах.

Мужчина снова что-то сказал.

— … Знаю, ты не любишь об этом говорить. Теперь это не имеет значения…

Корн отошел, стараясь ступать так, чтобы песок не очень скрипел под ногами. Луна опустилась, и Корн, глядя в пустыню, видел четкие вершины гор. Песка под ногами становилось все меньше, спустя некоторое время он увидел сухие стебли растений, а еще дальше — какие-то постройки. Хотел обойти их стороной, но услышал позади тяжелые шаги и остановился. Кто-то продирался сквозь сухостой. Наконец он увидел громадную человеческую тень. Когда она приблизилась, он понял, что перед ним андроид. Подобных роботов Корн видел только на экране во время адаптации. «Они сильные, полезные и безопасные, — вспомнил он голос Комы. — Всегда выполняют приказы человека, а их псевдопсихику можно изменять в зависимости от поставленных задач».

— Здесь ходить запрещено, — проговорил андроид хрипловатым голосом.

— Почему? — Корн сделал шаг навстречу роботу.

— Изолированные павильоны. Здесь ходить запрещено, — повторил тот.

— Я здесь работаю, — сказал Корн и одновременно подумал, что оправдывается перед автоматом. «Об этом Кома ничего не говорила».

— Вход с другой стороны. Здесь ходить запрещено, — снова проговорил робот.

Корн пожал плечами и хотел обойти андроида, но тот с ловкостью, которой Корн от него не ожидал, преградил дорогу.

— Пропусти, — приказал Корн.

— Здесь ходить… — завел свое автомат. В его монотонном хриплом голосе Корну почудилась насмешка.

— Пропусти, я — человек!

Андроид не шевельнулся.

— … человек! Слышишь? — Корн протянул руку к андроиду и ощутил под пальцами скобу.

— Я не могу тебе подчиниться, — упорствовал андроид. Здесь ходить запрещено.

— Изменяю приказ, — сказал Корн, как его учила Кома. Отойди.

— Приказ неизменяем.

— Отойди! — стиснув скобу, прошипел Корн.

— Ты не можешь изменить приказ, — еще раз повторил андроид.

— Я не могу… Ты думаешь, что только такие, как я, не могут… — он рванул за скобу.

Андроид покачнулся. В темных до сих пор окнах павильонов загорался свет, послышались голоса. Корн рванул снова. Оболочка выгнулась и со скрежетом раскрылась. Андроид отступил на шаг. Корн увидел, что хвататель с растопыренными металлическими пальцами приближается к его руке. Он хотел отвести руку, но металлические пальцы схватили его за запястье. Он ожидал боли, но датчики, видно, почувствовали тепло его тела: пальцы разжались и отпустили руку.

— Видишь, я человек, — проговорил Корн. — У меня человеческие руки. Теперь меня пропустишь! Отойди!

— Ты не можешь изменить приказ…

— Ах, ты… — Корн всем телом навалился на робота. Андроид покачнулся и упал, ломая ветки. Чтобы подняться, быстрым движением подтянул хвататели, но Корн заметил темное отверстие в его корпусе и ударил ногой. Раздался хруст кристаллов, из-под подошвы посыпались голубые искры, и андроид замер. Послышались шаги. В лицо Корну ударил луч фонаря.

— Зачем ты сломал робота? — спросил кто-то из темноты, светя Корну прямо в глаза.

— Он не пропускал меня, а я не смог изменить приказ.

— И поэтому сломал его, — засмеялся мужчина с фонарем. Откуда ты?

— Я новый манипулянт.

— Прости, — фонарь погас. — С тобой ничего не случилось? — Мужчина подошел ближе.

— Нет.

— Я Готан, из второй лаборатории. Он на тебя не напал?

— Нет.

— Практически такого не бывает, но мало ли что… Подойдите и заберите его, — сказал он громче.

Корн увидел, как два андроида ухватили лежавшего собрата за корпус и понесли куда-то.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Готан после недолгого молчания.

— Прекрасно… Глупейшее недоразумение.

— Они жестко запрограммированы, — сказал Готан. — Некоторые из наших детищ бывают небезопасны, например те, что находятся вон в том павильоне. Почему ты не сказал, что работаешь манипулянтом? Он наверняка знает твой знар и пропустил бы тебя немедленно.

— Я забыл, — тихо ответил Корн.

— Тебя проводить? — спросил Готан.

— Как хочешь. Я живу в квартире Тертона.

— Я пойду с тобой. Вряд ли ты ночью сам найдешь дорогу. Когда прилетел?

— Сегодня.

— Норт говорил о тебе. Ты ученик Тертона?

— Нет. Я никогда не видел Тертона. — «Все здесь говорят о Тертоне, — подумал Корн. — Видят во мне ученика, воспитанника, продолжателя его дела, а я всего лишь дебютант. Знаю только его квартиру, к тому же подозрительно хорошо».

— Профессор Тертон, — сказал Готан, — был большим специалистом! Но, честно говоря, с чудинкой. Он вносил столько изменений в нашу работу, что порой мы не очень-то понимали его намерения. Например, он исключил сверхсистему из плана экспериментов и начал с ее помощью анализировать радиосигналы из Космоса, какие-то удивительные космические шумы. Он заручился согласием Опекуна, а стало быть, и Всемирного Совета. Но при этом остановил работы в нулевом павильоне… Остановил полностью. Даже после его смерти там ничего не делали. Объекты стареют, а опыты стоят. Потом, когда объекты перевалят за второй год жизни, все придется начинать сызнова. Говорю тебе, Корн, нейроники клянут его и не вылазят из фантотронов. Норт очень ждал тебя. А ты будешь слушать Космос? Кажется, это была идея деятелей из Центра Прослушивания из-за озера.

— Возможно. Только не знаю, сумею ли?

— Не скромничай. У нас таких не держат, — Готан засмеялся. — Сплошные гении, причем большинство — непризнанные! Не будь фантотронов, с ними тут и не выдержишь. Приступаешь завтра?

— Вероятно.

— О роботе я, пожалуй, никому не скажу. Будем считать, что произошла обычная авария…

— Как хочешь.

— Думаю, для тебя это не имеет значения. Я знаю, — неожиданно сказал Готан другим тоном, — всему виной пустыня и ветер. Когда он дует три дня кряду, то можно свернуть шею собственной бабушке. Тогда я всегда отправляюсь в тайгу. Один, без девушки. Знаешь, я родился в тайге.

— Улетаешь?

— Шутишь. Фантотроном. Я даже не охочусь. Нахожу себе местечко где-нибудь на высоком берегу у реки. Полежу на солнышке, немного поплаваю, посмотрю на дым костра и возвращаюсь. Потом дня два хожу нормальным человеком.

Готан остановился.

— Ну, вот и бункер Тертона. Твой павильон, хотел я сказать, — он указал рукой на освещенный вход. — Если завтра будешь свободен, загляни в мою мастерскую.

— Приду, если будет время, — сказал Корн.

Он подал руку Готану и, прежде чем войти в круг света, посмотрел в сторону гор. Луна уже спряталась, и их не было видно. О голубую лампу, горевшую над входом, бились ночные бабочки.

4

Он торопливо шагал по улице своего города. В руке — маленький черный портфель. Не дожидаясь зеленого света, пересек Аллею сосен. Движение здесь было редкое. На тротуарах играли дети. Деревья с проклюнувшимися почками отбрасывали длинные тени на газоны перед одноэтажными домиками старого района. Позади них вздымались серые стены высотных зданий. Там он жил. На веранде одного из домиков, завернувшись в плед, сидела в кресле пожилая женщина. Прикрыв глаза, она грелась на солнце. Он видел ее всегда в солнечные летние дни, возвращаясь с работы, и был удивлен, что старушка еще жива и ничуть не изменилась. Минодав невысокие торговые павильоны и бетонированные съезды в подземные гаражи, он подошел к своему дому. Машинально сунул руку в карман, забеспокоился было, что нет ключей, но они оказались на месте, он вынул их и отворил большую застекленную дверь. Немного подождал кабину лифта. Рядом стоял мужчина, которого он, кажется, знал, но не настолько, чтобы поздороваться. В кабине ехали вместе. Мужчина вышел на девятом этаже. Корн поехал на свой, шестнадцатый.

Когда дверь лифта закрылась за ним, он почувствовал легкое беспокойство. Подойдя к своей двери, повернул ключ и уже в прихожей почувствовал запах обеда. Кара была на кухне, он поставил портфель в прихожей и заглянул туда. Она стояла к нему спиной и что-то делала на кухонном столе. В окно светило солнце, и он видел только ее силуэт и подсвеченные волосы.

— Пришел, — сказала она и повернулась, поправляя прическу. Он знал это ее движение, но было в нем что-то новое, чего он не мог определить.

— Кара, — он подошел и заглянул ей в лицо.

Это была не Кара.

— Кома? Почему ты здесь?

Она поцеловала его.

— Мы же здесь живем, Стеф.

— Мы… вдвоем?

— Да.

— Но Кара… Здесь жила она.

— Разве я не похожа на нее? Приглядись внимательнее, Кома подошла к окну — теперь он видел ее всю.

— Похожа, — согласился он. — Но ты — Кома.

— Кара изменилась за эти годы, но я немного она, может, даже больше, чем ты предполагаешь. Почему ты не узнаешь меня, Стеф?

— И ты действительно здесь?

— Да.

— А Кара?

— Нет другой Кары. Теперь меня зовут Кома.

Он смотрел на нее. Она прильнула к нему.

— Сейчас подам обед.

— Обед?

— Ну да. Ведь мы всегда обедаем вместе. Дома.

Она больше не обращала на него внимания и, склонившись над столом, занялась приготовлениями. Некоторое время он стоял в нерешительности. Все было таким, как он помнил, и одновременно неуловимо иным. Так, у микроволновой плиты отсутствовала эбонитовая ручка, которую он когда-то сделал сам, отчего и запомнил. Но когда он взглянул на плиту снова, эбонитовая ручка уже была на своем месте. Он вышел в коридор и через приоткрытую дверь заглянул в кабинет. Здесь все было попрежнему. Стол, унаследованный от отца, старый глобус Луны с крестиками на местах первых посадок космонавтов в прошлом веке и книги, длинные ряды пестрых корешков. Здесь все совпадало. В этой комнате он помнил каждую мелочь. Сел на стул, вытянул ноги и почувствовал, как спинка стула приспосабливается к форме его спины. Он замер. Ведь стул был старый, тоже прошлого века — простой деревянный стул, сотни которых еще пережили начало эпохи автоматизации. Он откинулся еще раз, но спинка была уже твердой, как всегда. Некоторое время он сидел неподвижно, потом резко отодвинул стул и прошел на кухню, стараясь воспроизвести в памяти лицо Кары, ее волосы, улыбку. Но помнил только лицо Комы, и ничего не мог с этим поделать. Он уже знал, что в кухне увидит Кому. Сначала еще хотел увидеть Кару, но, войдя, забыл о ней.

— Тебе что-то нужно? — спросила Кома.

— Нет, ничего… — он некоторое время смотрел на нее, а вернувшись в кабинет, почувствовал удовлетворение от того, что Кома рядом и он слышит ее голос. А потом, ночью, когда он смотрел на помигивавшие вдали огни аэродрома, прислушиваясь к гулу пролетавших самолетов, знал, что он не один, и это было счастье.

Кома встала первой. Когда она будила его, на ее плечи был накинут кусок лиловой ткани, которая, пока он соображал, что это такое, превратилась в платье с глубоким вырезом на груди, купленное им еще до их свадьбы. Он удивился, что спустя столько лет оно еще живо, но не стал задумываться над этим. От Комы исходил аромат кофе.

— Завтрак готов, Стеф, — сказала Кома. — Ты сегодня переспал.

— Который час?

— Восемь. Тебе пора.

— А почему ты еще дома?

— А где я должна быть?

— Как где? На работе.

— Я не работаю, Стеф. Когда могу, я всегда с тобой.

— Понимаю, ты уже не та. Ты другая. Кома.

— Да, я Кома. А кофе стынет.

После завтрака она сказала:

— Тебе пора, Стеф. Они ждут.

— Кто?

— Твои сослуживцы. Они ждали тебя столько месяцев. Ты не должен опаздывать.

— Надо идти?

— Да. Я буду ждать тебя.

Ее лицо пошло волнами, расплылось, растаяли полки с книгами, старые часы и все, на что он смотрел.

Он лежал на кровати Тертона, сквозь щель в гардинах светило яркое солнце пустыни и тихо шумели климатизаторы, нагнетая холодный, чистый воздух. Маятником раскачивался шлем над головой.

Засветился экран видео, и появилось лицо Норта.

— Мы ждем тебя. Корн.

— Хорошо. Иду, — отозвался он, все еще ощущая на губах вкус кофе.

По штольне, когда-то пробитой в скале. Корн прошел к лифту и дотронулся до кнопки вызова.

— Прикасайся к кнопке знаром, — сказал хрипловатый голос.

— Забыл.

— Не понимаю. Я специализирован. Прикасайся к кнопке знаром.

Он сделал так, как было ведено, и дверь лифта раскрылась. Здесь оканчивался античный мир старого бункера. Лифт был уже из новой эпохи. Корн вошел и почувствовал невесомость — кабина ринулась вниз. Падение продолжалось минуту, может, чуть дольше, потом кабина остановилась. Корн прикинул: над головой были сотни метров камня. Кабина раскрылась и вытолкнула его в коридор, который мягко подхватил его, поддерживая упругими выпуклостями, и выбросил к блестящему пузырю. Когда Корн проник в него, пузырь раздулся до размеров большого зала. Посреди стоял Норт.

— Я заждался тебя, — сказал он. — Как прошла первая ночь в нашей пустыне?

Корн хотел ответить, что первая ночь — его забота и Норту нет до этого дела, но подумал, что не за тем пришел сюда, чтоб препираться.

— Что дальше? — спросил он.

— Я буду тебя страховать, но, вероятно, ты понимаешь, что это чистая формальность. Если ты даже начнешь растворяться в своем коллоиде, мне туда не войти. Самое большее — я могу сообщить Опекуну.

— Почему не войти?

— Вход меня не пропустит. Дальше может идти только манипулянт.

— А роботы?

— Ну и роботы, конечно. Но они и без того там и никогда не выходят.

— Так что же я должен делать? Сообщить знар?

— Не шути. Тут тебя разпознают по голосу и коду, содержащемуся в белках твоих клеток. Никто, кроме тебя, туда не войдет.

— Но что я должен делать? — повторил Корн, не зная, как объяснить этому человеку, что не умеет даже пройти дальше. Как я туда попаду?

— Не понимаю тебя, Корн. Просто пройди сквозь стену. Ну, смелее, — подбодрил Норт, видя, что Корн сделал несколько неуверенных шагов и остановился перед блестящей пленкой пузыря. — Входи в нее.

Корн сделал шаг, и пленка расступилась. Он оказался в большом овальном туннеле, который то расширялся, то сужался подобно кровеносному сосуду под напором кроветока. Корн почувствовал легкий удар в спину, и его понесло вперед. По стенам туннеля с невероятной скоростью проносились серые тени. Останови их, возможно, они оказались бы какими-то фигурами. Коридор выплюнул его в эллипсоидальный грот, освещенный белым рассеянным светом. Посреди грота находился пульт управления с креслом.

«И пульт, и кресло выглядят так, словно их привезли из музея и поставили на сцену в качестве декорации», — подумал Корн.

После обтекаемых коридоров эти знакомые ему угловатые предметы выглядели архаично…

Потом он сидел за пультом управления, глядя, как вспыхивают пучки линий на экранах, нажимая белые клавиши стимуляторов. Неожиданно сообразил, что помнит эти клавиши так же хорошо, как подушку с драконами, а их назначение знает так, словно вернулся сюда после перерыва на обед. А ведь он был уверен, что не бывал здесь никогда.

Он ожидал момента, когда линии на экранах успокоятся и заструятся медленными волнами, которые кто-то когда-то сравнил с альфа-ритмом. Кресло мягко охватывало его тело, а нажимая клавиши фонии, он слышал всеприсутствующий шум преобразованных в звуки напряжений, тех самых, которые вычерчивали кривые на экранах. Иногда ему казалось, что он находится в огромном засохшем лесу, а в кронах деревьев шумит ветер. Когда-то в детстве он видел такой лес — у деревьев уже не было листьев и стояла тишина. Тянуло дымом из далеких труб.

Он ждал, зная, что это мгновение может наступить через минуту или через час, когда сверхсистема, состоящая из миллиардов нейронов, войдет в ритм, согласованный с его собственным. Тогда в его мозге возникнет что-то вроде гипертрофированного сознания, и так будет продолжаться до тех пор, пока сверхсистема не отторгнет его, распадаясь на множество взаимодеформирующих ритмов.

Эксперимент продолжался. Линии на экранах дрожали, а он безошибочно, с точностью, источника который не понимал, управлял прекрасно знакомым процессом, словно родился с этим знанием, и оно было столь же естественным, как и рефлекс, смежающий на мгновение веки. Ему даже не надо было сосредоточивать внимания на процессе, и он управлял им ловко, без усилий.

Мысли его были о том, как жарким днем он поедет с Комой в сосновый лес, как они будут смотреть на облака, плывущие над кронами деревьев, вдыхая аромат разогретой смолы, но тут хаотические розблески на экране оборвались, утолщенная главная линия ритма искривилась, приняв форму, которую — он это знал! — можно было разложить на гармонические составляющие.

Он придвинулся ближе к экранам, неосознанным движением включил запись эксперимента и счетчики обратного отсчета, отмеряющие время, по истечении которого независимо от дальнейших обстоятельств эксперимент будет автоматически прерван. Это была страховка, и где-то на дне сознания он помнил, что сам ввел ее, вопреки мнению тех, кто утверждал, будто период слияния со сверхсистемой ограничен и система по прошествии определенного времени отторгнет его самостоятельно. Шум в динамиках стих, и он слышал только слегка искаженный тон основной частоты с периодически изменяющимся напряжением.

Белковая нейроидальная масса, ограниченная стенками каналов, была созданием более чем мыслящим. Она обладала надсознанием и при том была лишена органов чувств, которые питали бы ее информацией. Она пребыдала в том состоянии, которое не в силах представить себе человек, несравнимом даже с состоянием изолированного мозга новорожденного, в определенной степени помнящего то, что он воспринял, еще будучи мозгом плода, пребывающего в утробе матери.

И тут вдруг Корн подумал, что все то, что он сейчас наблюдает, уже когда-то происходило, имело точно такое же начало, а потом наступило нечто, чего он не помнил, но было какое-то настолько сильное ощущение, что он почувствовал беспокойство, а потом страх. Несколько мгновений Корн пытался вспомнить, что же это было, но не смог и начал уже сомневаться, было ли вообще чтонибудь подобное.

Он склонился над пультом, чтобы подготовить первую серию импульсов для входа в сверхсистему. Серия складывалась из многих вполне определенных комбинаций раздражителей, причем некоторые из них вызывали разряд высокого напряжения. Это была серия, вводимая, вероятно, раньше Тертоном, потому что Корн нашел ее запись во вспомогательных мнемотронах, вернее, знал, что ее следует искать там.

Он нажал клавишу ввода, но едва лишь первые комбинации импульсов поступили в сверхсистему, как изображение на экране распалось на ряд регулярно повторявшихся блестящих точек, а в динамике послышалась странная монотонная дробь. Страх, который он ощутил раньше, вернулся, но теперь он был конкретным и обессиливающим. Корн старался преодолеть его, подумал даже, что он сравним с первородным страхом человека, но одновременно почти автоматически прервал вводимую серию. Палец нажал клавишу блокирования почти без вмешательства сознания. Тогда он понял. Его действия были запрограммированы, а экран и звук представляли собой сигнал, на который он отреагировал. Но если это так, значит, когда-то он уже участвовал в подобном эксперименте. «Невероятно, — подумал Корн. — Абсурдная мысль больного мозга». Но потом вспомнил шахту, молочный привкус на губах и ловкость, с которой его пальцы бегали по. клавишам незнакомой аппаратуры. Сейчас его охватил такой же всепоглощающий, парализующий страх, который в опасный момент заставляет замирать насекомое.

Изображение на экране и звук изменились. Вспыхивавшие точки сгруппировались в центре экрана, динамик гудел на низких частотах. Сверхсистема ждала, и он знал, что не может обмануть ее ожидания. Он подумал о шлеме. Шлем висел за спиной — он связывал с аппаратурой непосредственного обмена информацией между массой и мозгом человека и служил для ввода человека в сверхсистему. Руки автоматически сами надели на голову шлем и поджали электроды. Он все еще смотрел на счетчики, когда рука передвинула на пульте рычажок нужного контура.

Белые испарения распадались на отдельные клочья. На фоне настойчивого морского прибоя он слышал глухое биение пульса. Одновременно он помнил все, а закономерности знакомых явлений складывались в бесконечную пирамиду аналогий. Не существовало изолированных, несравнимых структур. Он был всем и везде, а надо всем этим властвовало время и сознание ограничения во времени, сознание конца. Одновременно он понимал, что все это память одного человека, многовариантная, с бесчисленным множеством экстраполяции в будущее, и все же память одна, память его, Джулиуса Тертона. Счетчики досчитали до нуля, туман развеялся, а он сидел в кресле со шлемом на голове.

Потом с трудом стянул шлем, наклонился, коснувшись виском холодной металлической крышки стола. Он еще чувствовал давление электродов и головную боль. Мысли ворочались тяжело, медленно, словно после многочасовой работы над проблемой, решения которой никак не можешь отыскать, хотя чувствуешь, что оно где-то здесь, рядом.

Потом, немного отодвинув кресло, он нажал невидимую кнопку сбоку от пульта, ее место он хорошо знал и помнил. Примитивный, древний, встроенный собственными руками механизм сработал и со щелчком выдвинул плоский металлический ящичек. Точно такой тайничок он обнаружил в своем старом доме в письменном столе матери и нашел там фотографии улыбающихся молодых женщин и снимки автомобилей, которые можно было встретить в музеях, а также приглашение Роберту Тертону на бракосочетание людей, имена которых ни о чем ему не говорили. Здесь, в тайнике, лежала обычная тетрадь в жестком переплете и шариковая ручка, стержни к которой еще можно иногда достать у антикваров. В тетради содержались заметки, касавшиеся опытов, которые он проводил еще в университете, когда читал лекции по нейронным структурам, а также об экспериментах, которые вел уже в институте, и самых последних, когда он прослушивал Космос. Он листал странички до тех пор, пока не нашел запись, сделанную примерно год назад:

«… Я думал, что изображение на экране изменяется случайным образом, но, оказывается, она вычерчивала ритмы, вызывающие у меня состояние депрессии. Вначале я не обращал на это внимания, но однажды заметил, что некоторые сигналы, связанные с электрошоком, передаю ей менее охотно. Видимо, вначале система обнаружила, что моя активность снижается после депрессиогенных ритмов, и стала применять их всякий раз, когда я начинал передавать ей сигналы шока. Надо признать, что она выучилась этому молниеносно. Полагаю, она также нащупала ритмы, вызывающие у меня состояние, близкое к эпилепсии. Помню, несколько раз я ненадолго терял сознание и даже был у врача. Врач что-то говорил о переутомлении, но это ерунда. Впрочем, она вычеркнула это из своего репертуара, потому что, находясь в таком состоянии, я вынужден был прерывать работу, а ведь я для нее единственный источник информации о нашем мире. Интересно, когда она начнет меня поощрять (состояния эйфории?) за удлинение времени работы с нею.

Я заранее принял некоторые меры предосторожности. Установил автомат, отключающий систему через определенное время. Считаю, что это было необходимо, так как, если б она синтезировала нужный ритм, я оказался бы в положении крысы в классическом эксперименте с самовозбуждением и повторял бы эксперименты до бесконечности, награждаемый за это достаточно эффективно. И в конце концов умер бы перед экраном от истощения. Конечно, это преувеличение (ведь существует воля), но пример с крысой достаточно убедителен…»

Следующая запись:

«У меня была Эльси. На нее это действует гораздо сильнее. Я специально давал системе импульсы с разрядами. Мне мир перестал нравиться через несколько минут, Эльси же была в таком состоянии, что я вынужден был прервать эксперимент и отвезти ее домой. Конечно, я не сказал ей ни слова, зато выслушал все, что можно услышать от женщины в таком состоянии. Я запретил ей приходить в лабораторию и решил блокировать вход в сверхсистему. Не исключено, что когда-нибудь после такого сеанса Эльси могла бы покончить с собой. Разумеется, можно ликвидировать экран и выключить звук, но не для того я стал манипулянтом».

Он перелистнул несколько страниц. Он помнил эти записи и знал, что было дальше.

«… конечно, в рапорте Опекуну я не сообщил всего. Даже самая совершенная мнемотронно-перерабатывающая система, каковой является Опекун, не в состоянии предвидеть всех последствий. Норт и другие слепо верят в него, но, несмотря на то что Опекун представляет собой самообучающуюся систему, контролируемую Всемирным Советом, он был создан на конкретном этапе развития человечества, когда еще не было сверхинтеллектных систем. Кроме того, я слишком долго работаю с самообучающимися системами и отлично понимаю, что какой-либо контроль над столь сложным, охватывающим весь мир комплексом, как Опекун, по меньшей мере иллюзорен.

Я всегда подозревал, что может наступить такой момент, когда Опекун перестанет подстраиваться к человечеству, а начнет подстраивать человечество к себе. Ни Норт, ни другие твердолобые с этим не согласны. Их вера в Опекуна нерушима, так же, впрочем, как и остальных восьми миллиардов (за малым исключением). Если даже что-либо и произойдет, они просто не заметят.

Однако, возвращаясь к основному вопросу, я верю, что Интерпретацию смогут осуществить только сверхинтеллектные системы. Они работают на качественно ином уровне, превышающем все, с чем человек сталкивался до сих пор.

Я перечитал написанное, и мне показалось, будто я в чем-то оправдываюсь перед сами собой. Вероятно, так оно и есть, но я не привык играть в кошки-мышки с собственной совестью. Во всяком случае, прежде чем передать результаты выше, я должен проверить, как выглядит непосредственный обмен информацией со сверхинтеллектной системой, а также возможно ли в произвольный момент прекратить его. Думаю, это может быть небезопасно».

В записи, датированной следующим днем, он прочел:

«Первая проблема решена. Я непосредственно подключился к системе (через стандартные каналы того же типа, что и у Опекуна). Ощущение неповторимое (да и то, скорее всего, ограниченное, учитывая пропускную способность стандартного канала). Во всяком случае, наш язык слишком беден, чтобы описать то, что я чувствовал. Параллельное мышление. Когда-то меня учили, что тот, кто замечает аналогии между явлениями — нормален, тот же, кто улавливает аналогии между аналогиями гений. Эта система — гений высшего порядка!

Еще выводы: я абсолютно против того, чтобы подключать мутантов из нулевого павильона непосредственно к системе. Этакий кошкоподобный субъект может сделаться разумнее человека. То, что им предстоит действовать на Венере, не убедит меня в безопасности мероприятий. В конце концов, Венера находится на конечном расстоянии от Земли, а, кроме того, опытные подключения пришлось бы делать здесь. Подключения к системе следует (если вообще это нужно) зарезервировать исключительно для людей. Возможно, в новых условиях отпадет необходимость в Опекуне. В любом случае не кошки! Кошки и без того достаточно разумны! Кончаю. Я принял мегадозу антидепрессионных средств. Начал вторую фазу эксперимента — дезинтеграцию системы в качестве наказания за мое немедленное отключение, и она довела меня до такого состояния, что мне захотелось повеситься! Если завтра это повторится, выключу экран и звук…

Однако выбора нет. Ей необходима информация о моем мозге, а не мое сознательное в ней присутствие. Охотнее всего она держала бы меня в подключенном состоянии так, чтобы читать мою память во всех возможных направлениях и познавать мир. За это она намерена награждать меня состояниями эйфории. Но когда я подключаюсь со своим сознанием и начинаю мыслить в ней, это, видимо, искажает ее ритмы, и она немедленно переводит меня в бессознательное состояние. Однако эти мгновения сверхсознания стоят многого! Когда я хочу заставить ее смириться с моим участием, она бурно реагирует и пытается отключить меня. Тогда я применяю электрошок и дезинтегрирование. Опасная игра. Хотелось бы знать, каковы мои шансы… Это настолько небезопасно, что я бросил бы все и вернулся к предыдущим экспериментам, в которых мой мозг в нее не включается, но ставка слишком высока. Сигналы идут, и Космос взывает к нам. Ни мы, ни наши автоматы никогда не находили Интерпретации. Думаю, именно в сверхинтеллектной слизи скрыт шанс понимания, возможность Интерпретации. Человек может взглянуть на эти сигналы только через нее, став на достаточно долгий промежуток времени ее частицей. Если это даже только тень возможности, за нее стоит заплатить любую цену. При такой перспективе моя жизнь не имеет значения. Впрочем, я свяжусь с Опекуном и Советом. Если что-нибудь произойдет, они будут действовать… А если это не удастся им, то верю придут другие…»

На этом записи обрывались. Он глядел на чистые листы, зная, что следующий день был тем днем, когда его обнаружили в шахте в состоянии клинической смерти, а роботы объявили тревогу сразу же, как только он там оказался, и только поэтому его память стала частью памяти человека, которого зовут Стеф Корн.

5

Он передвинул рычажок, расположенный на боковой стенке пульта управления. Ничто не шелохнулось, и он подумал было, что в его отсутствие демонтировали механизм, который он с таким трудом и упорством сюда встроил. Когда оборудовали изоляционный пузырь, он сделал все, чтобы пульт не заменили чем-нибудь более современным, безотказным и блестящим. Он даже пригрозил, что прекратит работу, и лишь тогда Опекун уступил. Он отказался от персонификата, предложенного Опекуном, и поэтому был от него в определенной степени независим. Конечно, он понимал, что его независимость достаточно эфемерна и представляет собой скорее психологический комфорт, нежели реальность, однако в данном случае Опекун уступил. А теперь аппаратура не действовала.

Он дернул рычажок снова, и наконец пульт дрогнул, повернулся на четверть оборота вокруг вертикальной оси, помещенной в углу, и приоткрьи квадратную шахту два на два метра.

Тертон встал, подошел к шахте и наклонился над ней. Вниз уходили скобы, вделанные в стены, обычные металлические скобы из нержавеющего металла, установленные когда-то по его приказу роботами, которым он доверял, потому что верил в безотказность решений, принимаемых простейшими рабочими механизмами, так как единственной управляющей системой, достаточной для их действия, является мозг и тело человека.

В шахте было темно, лишь слабо отражала свет серая синтетическая облицовка стен, и поэтому он не видел того, что находится внизу. Зато, несмотря на фильтры и вентиляторы, явственно чувствовал сладкий дурманящий запах. Это был запах тропических джунглей в душный жаркий полдень, когда быстрее гниют стебли увядших растений, а в лужах оживает мутная грязно-черная вода.

Он еще раз взглянул на скобы, до которых не мог дотянуться тогда, засасываемый массой, залепившей ему глаза и заполнившей рот сладковатой жижей с привкусом молока.

Тогда он перестал быть.

Вспомнив об этом, он почувствовал озноб. Ощущение всеобъемлющего страха, проникавшего в сознание из более молодых в эволюционном отношении частей мозга, страха, присущего всем живым системам в тот момент, когда они перестают быть, еще и сейчас не покидало его.

Он вернулся к пульту, поднял рычажок, и пульт встал на прежнее место, скрыв шахту.

Он сел в кресло и в тот же момент маленький прямоугольный экран в углу засветился сероватым светом. На нем появилось лицо Норта.

— Все в порядке. Корн? — спросил он.

— Да, — ответил Тертон. — Все нормально. Не мешай.

Норт взглянул удивленно, и Тертон подумал, что ответил как всегда, когда Норт, которого он недолюбливал, мешал ему работать. «Видно, Корн так с Нортом не разговаривает», — решил он. Потом, когда экран погас, он еще подумал, что начал быть только здесь, в экспериментальном пузыре, а не раньше, снаружи, как было условлено. Несоответствие озадачило его и обеспокоило. Входя сюда, он был еще Корном. То, что он будет Корном для всех них, этой толпы глупцов с раздутой амбицией, он знал и раньше. Но ведь здесь он должен был оставаться собой, все время собой, а Корну положено быть только тогда, когда ему на голову наденут шлем. Для него, Тертона, это должен был быть просто сон без сновидений. Для того же человека — имитированная реальность, единственная реальность, в которой тот мог быть. Ибо только сны Тертон хотел отдать Корну.

Что-то здесь не получилось. Он решил поговорить с Опекуном и поставить все на свои места.

Окончательные эксперименты, их вторая фаза, были делом слишком серьезным для такой игры в прятки: то он, то Корн. Во всяком случае, игры с ним — Джулиусом Тертоном.

Тетрадь с записями — открытая на последней странице — лежала на пульте. Он взял ручку и записал:

«Возобновление экспериментов. Опыт первый. Собственно, ощущения те же, но в то же время неуловимо другие. По-видимому, индивидуальные подсознательные характеристики включаемой системы (в данном случае мозга Корна) каким-то образом влияют на целое. Необходимо изучить детально, ибо это может привести к отклонениям…» Слово «отклонениям» он дважды подчеркнул. «Ощущение всеприсутствия и всемогущества сильнее, отчетливей». После минутного раздумья он дописал в скобках: «чище». «Возможно, мой теперешний мозг просто моложе, менее истрепан годами. Ведь в юности мы все воспринимаем интенсивнее и полнее…»

Он перечитал последние фразы и обратил внимание на почерк. Буквы старых записей были резче, угловатее, сейчас же они стали более округлыми и выписанными, без той хаотической разбросанности, так присущей ему. В конце концов, не это главное. Ведь мыслит он, как прежде, остается самим собой, Джулиусом Тертоном. И это важнее всего. В конечном итоге такого рода гибридизация это не руки, сложенные для молитвы, которые потом приступают каждая к своим обязанностям, а сложение мозгов навсегда, по крайней мере в категориях их собственного времени.

Такая интерпретация его устраивала, и он тут же перестал думать об этом. Сработал принцип — отбрасывать проблемы, устоявшиеся и не поддающиеся никакому воздействию с его стороны.

«Остаюсь самим собой… — мысленно повторил он. — Но где доказательства, что я остался самим собой?» Заверения Тельпа в момент краткого пробуждения сразу после операции, когда тот — Корн — находился на связи с Опекуном в своем нереальном мире? Либо то, что он сам управлял стратором, когда летел сюда, в институт? Ведь Корн никогда не водил стратора, и Опекун опасался, как бы с ним, этим ценнейшим гибридом, чего-нибудь не приключилось. И все-таки, когда стратор уже приближался к месту, он, Джулиус Тертон, исчез, заглох, как выключенный двигатель, мгновенно, без предупреждения, а Корн, вероятно, начал быть. А что происходило потом, между посадкой и его пробуждением здесь? «Корн украл у меня эти дни», — подумал Тертон. И впервые почувствовал неприязнь к тому человеку, Стефу Корну, жизнь которого знал, изучил во время своего второго пробуждения. До сих пор он не испытывал этого чувства к тому полумальчишке, для которого жизнь остановилась в те самые годы, когда Тертон еще только родился.

Он нажал кнопку вызова, и на экране появился Норт.

— Я кончил, — сказал Тертон.

— Прекрасно. Как прошло?

— Как всегда.

— Что значит, как всегда? Ведь ты, ты же впервые…

Тертон понял, что ответил неудачно.

— Надеюсь, ты не думаешь, что я не работал на имитаторах, — сказал он после короткой паузы.

— Ты говорил другое. Корн.

«Что этот Корн сказал или не сказал еще?» — подумал Тертон.

— Говорить можно всякое.

— Понимаю. Но зачем?

— Чтобы тебе было о чем думать в свободное от работы время, Норт.

— Я гляжу, ты уже вошел в роль великого манипулянта, Корн.

— Я никогда из нее не выходил. Запомни это и дай наружный сигнал об окончании эксперимента.

— Да, конечно, — сказал Норт и выключил экран.

Спустя минуту Тертон прошел через стенку пузыря и остановился рядом с Нортом.

— Ты несколько раздражен, Стеф, — заметил Норт. — Я понимаю, это утомительно.

— Как любая работа, если делать ее как следует, — Тертон хотел спросить еще, как у Норта обстоят дела. Ему известно было, что тот пытается дополнить Эйнштейна, как он сам это назвал, и пока безуспешно, но отказался от вопроса — ведь Корн мог еще не знать об этом.

— Помнишь, где выход? — спросил Норт.

— Найду. Можешь не провожать. До встречи.

Он прошел к лифту, поднялся наверх и уже через минуту входил в свою комнату. «Здесь по крайней мере Корн ничего не изменил, — подумал он. — Может, попросту не успел». Потом заметил шлем, которого раньше не разрешал у себя устанавливать, и почувствовал раздражение, но подумал, что эта вещь необходима Корну, и такая плата за «гостеприимство», как он это мысленно окрестил, пожалуй, была не слишком высока.

Судя по положению солнечных зайчиков на полу, уже перевалило за полдень. Тертон подошел к апровизатору, заказал привычный набор блюд и спустя немного времени вынул из контейнера подогретый обед. Поел, но сытости не почувствовал. «У юности другие требования, — подумал он, — но все равно больше не получишь». В тот же момент он понял, что думает так о желудке, который, однако же, был и его собственным — другого не было. «Придется и к тебе приспосабливаться», — добавил он, но все-таки больше есть не стал. После обеда раскинулся в кресле, подложив под голову любимую подушку с драконами, и потребовал соединить его с Тельпом, сообщив знар, который прекрасно помнил.

Экран погас, а когда засветился снова, на нем появилась лаборатория Тельпа, — приборы, аппаратура, мониторы и, наконец, сам хозяин.

— Здравствуй, Тельп! — приветствовал его Тертон.

— О, Корн. Здравствуй! Рад тебя видеть.

— Ты один, Тельп?

— Да, а что?

— Это я. Настоящий я.

— Ах, так, — Тельп был серьезен. — Все идет нормально?

— Нет. Потому и звоню.

— В чем дело?

— Это не видеофонный разговор, — сказал Тертон. — Я хочу, чтобы ты приехал.

— Когда?

— Хотя бы сегодня.

— Исключено. У меня инициированы препараты.

— Тогда завтра.

— Я предпочел бы…

— Ты же знаешь, что я не могу прилететь к тебе. А для дискуссии с Опекуном я потом всегда выберу время.

— Но, видишь ли…

— Дружище. Мы знакомы слишком давно. Я знаю тебя с рождения, да и ты знаешь меня достаточно, чтобы приехать, если я прошу. В конце концов, система, в которой я оказался, продукт твоего, а не моего воображения.

— В своих работах я рассматривал это только в теоретическом плане. Ты же знаешь.

— Неважно. На пару с Опекуном ты реализовал свои идеи на практике, и теперь я нуждаюсь в тебе. Ты — врач.

— Иногда начинаю сомневаться.

— Придержи свои сомнения при себе, пока не доведешь все до нужного состояния. То, что мы имеем в данный момент, твой несомненный успех, но отнюдь не окончательный.

— Понимаю. Пожалуй, действительно придется завтра прилететь.

— Значит, договорились. Кланяйся матери. Спрашивала обо мне?

— Да. Я сказал, что ты уже вернулся.

— Но без подробностей?

— Конечно, как ты и хотел.

— Значит, до завтра, Кев. Предупреди меня, я встречу.

— Не надо. Он бы так не поступил.

— Пожалуй, ты прав. Значит, как всегда, в беседке.

— Хорошо. До завтра.

Полностью Тертон стал собою к вечеру. Он лежал неподвижно, наблюдая, как лучи резкого предвечернего солнца проникают сквозь жалюзи, рисуют светлые полосы на обивке кресла и медленно ползут по полу. Остальная часть комнаты была погружена в полумрак, только в углу светился пустой серый экран, отключенный от внешнего мира.

Тертон поднялся, потянулся, сбросил тунику и вошел в кабину электризера. С удивлением обнаружил, что плоская пластиковая воронка прибора, излучавшего наэлектризованные частицы моя, исчезла, а на ее месте появился знакомый по старинным картинам душ. Можно былу вызвать по интеркому мастера, но он воздержался — вторжение робота внесло бы диссонанс в этот приятный вечер. Тертон нажал кнопку и почувствовал на теле струйки воды.

— Холоднее, — сказал он и подождал, пока струи примут нужную температуру.

Обсыхая в потоке воздуха, он случайно прикоснулся рукойк подбородку и почувствовал под пальцами щетину. На секунду он замер — уже много лет проблемы бритья для него не существовало. Решил дело это отложить на будущее и тут услышал звонок интеркома. Взглянул на экран. Эльси. Он не мог условиться с ней на сегодняшний вечер, но подумал, что в конце концов Эльси — это Эльси, и если она хочет его видеть, то мужчина в его возрасте должен быть доволен. Неожиданно он сообразил, что Эльси пришла повидаться не с ним, а с Корном.

— Входи, — сказал он и быстро натянул одежду. Когда он вышел в комнату, Эльси стояла в дверях, как-то неуверенно оглядываясь, что для нее было необычным.

— Садись, — сказал он, — очень приятно, что ты помнишь обо мне и вечером. Поужинаем вместе, выпьем кофе.

Она смотрела на него с удивлением, и он не мог понять почему.

— Добрый день, — произнесла она наконец. — Прости, что пришла так рано, но вчера я наговорила много лишнего.

— Ерунда, дорогая, — размышляя о том, что она могла сказать тому парню, ответил он.

— Дорогая…?

— Что-нибудь не так? Заранее прости.

— Не понимаю, — сказала Эльси. — Сегодня ты говоришь совершенно иначе, словно… — она внимательно посмотрела на него.

— Пустое, Эльси. Вероятно, у тебя какие-то заботы. Не думаю, что ты пришла только ради того, чтобы взглянуть на меня. Норт будет не в восторге…

Кажется, он снова сказал что-то не то.

— Корн, ты… — она замялась, — как-то изменился.

— Я сегодня работал.

— Думаешь, результат контакта со сверхсистемой? Тертон всегда говорил…

— Тертон? Кто это? — он не мог удержаться от такого вопроса и подумал, что он первый в истории человек, который мог задать именно такой вопрос, сохраняя на лице непроницаемую и столь совершенную маску.

— Я же тебе говорила. Это был великий манипулянт. Он здесь работал.

— Тот, что погиб, утонул в органической слизи? К тому же по собственной глупости.

— Зачем ты так. Это был большой ученый, а кроме того, человек, который мог быть твоим отцом.

— Этакий замшелый дедуля, погрязший в своих экспериментах, которые в конце концов поглотили его в буквальном смысле этого слова.

— Не совсем так. Молодым он определенно не был. Конечно, ты — моложе.

— Норт тоже не юноша, — сказал Тертон и тут же подумал, что всегда особенно любил Эльси, когда она молчала.

— С Нортом меня ничто не связывает, — сказала она. — Я думаю, это заметно.

— Кроме нескольких лет совместной жизни.

— Откуда ты это знаешь. Корн? Он тебе сказал?

— Достаточно того, что знаю.

— Но то, что я сказала, правда.

— В конечном итоге важен был только Тертон. Не так ли?

— Так, но это было раньше, гораздо раньше его гибели. Он был большой ученый.

— Однако ты не ушла к нему.

— Не ушла. Впрочем, он, пожалуй, всерьез никогда этого и не хотел. А потом и я не хотела.

«Это правда, — подумал Тертон. — Я никогда не хотел остаться с нею. Но она…» — он еще помнил вечер второго, может, третьего дня до того, как перестал быть. Они поехали в горы на небольшом двухместном вездеходе, который с тихим урчанием взбирался на любой перевал. Они сидели на камнях, а вокруг стояли высохшие сосны. Солнце уже висело над самым горизонтом, и в долинах сгущался мрак.

— Брось свои эксперименты, — сказала тогда Эльси, — и уедем отсюда куда-нибудь, где много воды, где белые облака. Ты заметил, что здесь почти никогда не бывает облаков?

— Здесь просто-напросто пустыня, а деревья и трава растут только там, куда подведена вода.

— Да. Трава вдоль канала зеленая, но она напоминает газон, а не настоящую траву. Так как, поедем?

Он знал, что никуда с ней не поедет, что она — девушка для этой пустыни, для этого института и таких вечеров, когда он заканчивал эксперименты и у него появлялось немного свободного времени, точно так же, как существовали девушки для других городов, в которых он жил, и других институтов, в которых он работал. Однако он был уже достаточно стар и никогда не говорил «нет», разве что действительно его вынуждали на это.

— Возможно, — сказал он, — но у меня впереди еще столько экспериментов…

Теперь это были эксперименты Корна, а он, Тертон, скрытый за его маской, мог их проводить. И была также Эльси, девушка для этой пустыни, этого института и этих экспериментов.

— Ну, по крайней мере с ним-то ты покончила, — бросил он.

— Покончила, но жаль, что он умер. Он был хороший человек.

«Надо же, — подумал Тертон, — даже в лучшие юношеские годы я при всем желании не мог себя так назвать».

— Значит, теперь ты одна…

Эльси взглянула на него как-то по-особому.

— Да, одна…

Он подошел к ней и поцеловал.

— Ой, манипулянт, — сказала Эльси, — не слишком ли ретиво начинаешь?

— Возможно, но у меня не больше времени, чем было у Тертона.

— Но ты молод. Ты же моложе меня.

— Возраст, дорогая, есть величина переменная, изменяющаяся независимо от нашего желания.

— Не философствуй. Ты начинаешь напоминать мне Тертона.

— Он был скучен?

— Иногда. Лучше поцелуй меня еще.

Потом, когда они лежали рядом, снаружи, за окнами было уже темно.

«То, что я написал в тетради, — правда и касается всех восприятий, — подумал Тертон. — Хорошо быть Корном и иметь тридцать лет».

— Мне пора, — сказала Эльси.

— Норт?

— Да. Он не любит, когда я возвращаюсь поздно.

— Знаешь, Эльси, а ведь ты натуральная девка, — сказал он.

— Почему? Я уже рассказала тебе о себе и Норте.

— Я не о Норте. Я о Тертоне.

— Шутишь. Он мертв.

— Стало быть, это не в счет?

— Ну, знаешь ли! И вообще, не понимаю, о чем ты. Ревнуешь к мертвому? Пожалуй, перебарщиваешь. И вообще, ты какой-то странный. Неуравновешенный. Я думала, манипулянтами становятся люди с более устойчивой психикой.

— Неверно думала, дорогая. А то, что ты девка, — это уж точно.

— Повторишь еще раз, и я больше не приду никогда.

— А ты уверена, что я захочу, чтобы ты пришла?

— Уверена. Захочешь. А что до Тертона, то я восхищалась его знаниями, интеллектом. Зато ты — мужчина.

— А он не был?

— Ты все о своем. Чего ты, собственно, хочешь? Я должна говорить о нем дурно только потому, что лежу с тобой? Знаю, многие женщины поступают именно так. Но это не по мне. К тому же это глупо. Нет человека. Есть только воспоминания. А он был хорошим человеком.

— Если б мы еще верили в ад, будь я на месте Тертона, непременно отыскал бы тебя, дабы ты свидетельствовала в мою пользу, чтобы не попасть на сковородку.

— Опять чудишь. Я пошла…

— До свидания.

Она вышла, а он продолжал лежать с закрытыми глазами. «Каким вообще-то человеком был Тертон?» — подумал он. Потом потянулся. «А все-таки неплохо быть и Корном». Он вызвал робота и велел ему обрезать идущие к шлему провода у самой стены. Он знал, что ночью шлем, управляемый датчиками, сам наделся бы ему на голову, а тогда из небытия выплыл бы Корн.

6

Утром Тертон связался с компьютерами института и поселка и узнал, что стратор Тельпа уже в пути. Он отыскал свою большую соломенную шляпу от солнца, которую когда-то привез из Мексики. Темные очки лежали на месте, в ящике стола, где он оставил их много месяцев назад. Шляпа была немного великовата, а очки сползали с носа, однако это не очень ему мешало. На улице стояла жара, и, выйдя из климатизированного помещения, он сразу же ощутил горячее дыхание пустыни. Он вызвал маленький двухместный вездеход и поехал через поселок. При повороте на главный тракт, который вел к настоящему озеру, бывшему в нескольких минутах езды, он увидел мужчину, который размахивал шляпой, и остановил вездеход.

— В чем дело?

— Привет, манипулянт. Я Готан.

— Очень приятно.

— Не узнаешь?

— Я встречаю стольких людей, — Тертон пожал плечами.

— И вправду не помнишь? Позавчера вечером. У тебя были неприятности с роботом.

— У меня?

— Ты просто разбил его, — сказал мужчина, и Тертон заметил, что человек, с которым он разговаривает, почувствовал себя обиженным.

«Опять Корн», — подумал он.

— О, конечно. Прости сразу не узнал.

— Тогда было темно, — улыбнулся Готан.

— Ну и что с роботом? — поинтересовался Тертон.

— Лом, — почему-то обрадовался Готан. — Ну и силища у тебя, манипулянт. Голыми руками справиться с таким роботом! Завидую. Сегодня не работаешь?

— Нет. Перерыв в экспериментах.

— Кажется, вчера тебя искал Опекун. Был контакт?

— Конечно, — солгал Тертон.

— Видно, что-то срочное. Он вызывал тебя открытым кодом на всех каналах.

— Опекун всегда слишком спешит. У него электронные системы, а у нас всего лишь белковые, куда нам за ним!

— Не забывай о моем приглашении, — напомнил Готан. — Загляни, если выкроишь времечко.

— Непременно, — Тертон махнул рукой и отпустил педаль.

Позади остались последние дома, до автострады и канала было несколько километров. Уже виднелась зелень вдоль берегов, и он подумал, что мир с настоящими деревьями и травой не идет ни в какое сравнение с миром фантотронии, и пожалел, что в поселке нет зелени. Конечно, подвести воду было нетрудно, но когда-то решили, что вокруг поселка должна быть пустыня. В пустыне сбежавшие обитатели павильонов, странные химеры и псевдозвери, вариации человека на тему эволюции, не могли уйти далеко и становились добычей собственных творцов, а если очень уж посчастливится — стервятников.

Он пересек автостраду, протянувшуюся от горизонта до горизонта, по ней мчались машины на воздушных подушках. Все они казались одинаковыми — при такой скорости различить их было невозможно.

Дальше путь лежал вдоль канала, берега которого поросли камышом. Неожиданно за стеной расступившегося камыша он увидел рыбака. Тот сидел на берегу, уставившись на поплавок: нечто неизменное в реке времени и потоке веков, точно такой же, как и неисчислимые поколения рыбаков, смотревших в воду до него.

Беседка стояла у озера, искусственного водохранилища. Несколько десятилетий назад на его месте была пустыня. Вдали, на едва видимом его берегу, белели почти не различимые отсюда постройки Центра Космического Прослушивания. Антенн не было видно, но он знал, что они находятся там, и их ажурные конструкции, нацеленные в одну точку Космоса, медленно перемещаются в ожидании сигналов, которые могут появиться вновь.

Он оставил вездеход на площадке и неспеша пошел по теневой стороне аллеи к беседке. Вокруг нее цвели в эту пору южные кустарники. Выйдя из тени деревьев, он почувствовал, как солнце припекает спину, и уловил легкий запах воды и тины. На берегу мальчишки с криками спускали на воду лодку.

Вход в беседку встретил его прохладным климатизированным воздухом. Прозрачный купол пропускал только часть солнечного спектра. Сквозь стены видны были кусты, деревья и озеро, а внутри веял легкий ветерок, но ветерок искусственный. Здесь тоже росли цветы и кустарники, правда, немного отличные от тех, что были снаружи, но граница, разделявшая их, была почти невидима глазу, надо было знать, где находятся стены, чтобы их заметить.

Тельп, как всегда, ожидал его у куста жасмина. Там стояла скамейка и столик с контейнером апровизатора. Тельп потягивал через соломинку искрящийся сок.

— Здравствуй, Джуль, — он поднялся и протянул Тертону руку, но Тертон отметил про себя, что Тельп сказал это не как всегда, когда они встречались здесь раньше. Тельп, видно, тоже почувствовал это, потому что добавил:

— Знаю, что это ты, но не могу привыкнуть. Сейчас ты мой ровесник, Джуль.

— Я уже давно чувствую себя твоим ровесником. Ты скверно выглядишь, Кев.

Тертон всегда называл Тельпа по имени, когда они были одни, вернее, начал называть после того, как несколько лет назад они встретились на симпозиуме по белковым протезам. О том, что Тельп принимал участие в симпозиуме, Тертон не знал, и, увидев его в зале, почувствовал себя стариком.

— Много работы, — вздохнул Тельп. — Приходят сотни людей, но лишь немногим мы можем помочь.

— Надеюсь, для меня ты все-таки выкроишь время. Я неважно себя чувствую в новом «костюме», — Тертон усмехнулся, но Тельп смотрел на него серьезно, без улыбки. — Ты ведь можешь это сделать?

Тельп молчал.

— Я хочу полностью контролировать свой организм, — твердо сказал Тертон. — Полностью. Когда тело пробуждается, это должен быть я, когда работаю — тоже я, когда воспринимаю истинную реальность — я и только я. Корн может существовать в своей имитированной действительности и наслаждаться, общаясь с персонификатами Опекуна, когда я сплю. Как видишь, я не эгоист, — добавил он, чтобы смягчить резкость своих слов.

Тельп продолжал молчать.

— Это невозможно, Джуль, — сказал он наконец. — Невозможно.

— Не дури. Мы оба знаем, что возможно. Я не такой крупный специалист, как ты, Кев, но общие понятия о пересадке психики у меня есть. Я читал все твои работы. Разумеется, это никогда не применялось в таких масштабах, как со мной, но помех технического характера практически нет.

— Ты прав, Джуль, нет.

— Тогда в чем же дело?

— Все не так просто. Только к стволу яблони можно привить ветви другого дерева. Но после этого яблоня перестает быть яблоней. Теперь ее задача состоит в том, чтобы черпать из земли соки и питать плодоносящий побег. Здесь не яблоня, здесь два человека — ты и он.

— Ты же знаешь, что он такое.

— Знаю. Но он есть, он живет, мыслит, чувствует. Это человек, Джуль.

— Когда мы с тобой ходили по холодильникам, ты рассуждал по-другому.

— Я не знал, что все получится именно так, не представлял себе всего, во всяком случае, представлял иначе. Прости.

Тертой помнил тот день, когда они спустились в холодильное помещение. Получив его рапорт. Опекун предложил именно такое решение. Уже потом, в институте трансплантации, он случайно встретил Тельпа. Впрочем, возможно, встречу организовал Опекун. Уже тогда Тельп показался ему немного странным, но они долго не виделись — оба много работали, и оказалось, что им почти нечего сказать друг другу.

— Идея технически осуществима, — сказал тогда Тельп, — но ты понимаешь, почему мы этого не делаем. Конечно, на сей раз ситуация совершенно иная, ибо речь идет о проблеме существенной для всех нас, для всего человечества. Но все же локально, для наиболее заинтересованного, конкретного человека, суть дела не меняется.

Тельп говорил это, когда они уже вышли из лифта и по длинному коридору направились к холодильникам. В шлюзе роботы натянули на них скафандры.

— Термическая изоляция, — пояснил Тельп. — Там минус пятьдесят-шестьдесят. Конечно, в общих помещениях. В камерах — температура жидкого азота.

Когда они уже вошли в просторный зал, стены которого представляли собой сотни плит со скобами в центре, Тертон спросил:

— Много их здесь?

— Тысячи, — ответил Тельп. — Их свезли со всей Земли. Видишь, там, у входа, третья сверху, это камера Бедфорда, первого человека, решившегося на замораживание еще где-то в начале второй половины двадцатого века. Таких секций несколько. Нас сейчас интересует именно эта. Ближе ко входу мы храним тела, попавшие сюда после недавних несчастных случаев. Но их немного. Несчастья случаются редко, а если уж случаются, то тела обычно не остается. А по другим причинам теперь никто в юности не умирает.

— И поэтому вы решили взять… материал из прошлого столетия?

— А какая в конце концов разница? Биологически человек в таком масштабе времени неизменен. Мы могли бы спокойно использовать для трансплантации тела древних. — Тельп подошел к небольшому пульту с экраном. — Я выбрал для тебя кандидата, Джуль, из нашего века. Его звали Стеф Корн, он был биофизиком. На тридцать первом году жизни он попал в аварию. Масса повреждений. Двумя, тремя пересадками их не ликвидируешь. К сожалению, его придется киборгизировать, но — и это главное — мозг его не поврежден. Перед аварией он был совершенно здоров, характеристика его тканей полностью совпадает с твоей. Я думаю, нет смысла искать что-нибудь другое.

— Ну, что ж, Кев, если ты так считаешь…

— Это не мое мнение. Компьютер произвел сравнительный анализ всего имеющегося у нас материала. Я хотел бы показать тебе его лицо, конечно не то, что сохранилось после аварии, а портрет, который компьютер сделал с учетом предполагаемой реконструкции.

Тельп протянул руку к пульту, и Тертон увидел на экране молодое лицо, не очень выразительное, как обычно при компьютерном синтезе. Лицо было симпатичное, без особых примет; по распоряжению Тельпа компьютер показал его еще и в профиль.

— Хорошо, — согласился Тертон.

— Значит, задержим его для тебя… на тот случай, возможность которого вы с Опекуном не исключаете.

Теперь это лицо было его лицом, и в него всматривался Тельп. Тертон встал, подошел к апровизатору и заказал два стакана сока. Один поставил перед Тельпом, второй пододвинул себе.

— Не понимаю твоих возражений, Кев. Но ясно одно: в такой системе я жить не хочу и работать в ней… трудно.

— Если б не эта, как ты говоришь, система, ты бы уже не существовал.

— Неправда. Я прервал бы эксперимент. Я ясно видел опасность. Передал бы все Опекуну, а значит, Всемирному Совету. Я продолжал эксперимент, потому что получил ваши гарантии.

— Не прервал бы, Джуль, не прервал. Знаешь, мальчишкой я был влюблен в тебя. Ты был моим идеалом. Потом, когда я подрос, я взглянул на тебя, — Тельп на мгновение замялся, несколько иными глазами. Ты большой ученый, один из лучших нейроников нашего времени. Это известно всем — от твоих студентов до коллег. И ты сам знаешь, что значит для тебя твоя работа. У тебя нет друзей, никого действительно близкого и, прости… никаких интересов вне работы. Ты не прервал бы экспериментов тогда и не прервешь их сейчас, в этой, возможно, несколько обременительной ситуации. К тому же таких экспериментов. У тебя нет выхода, Джуль.

— Много ты знаешь.

— Больше, чем ты думаешь. Я похож на тебя, только, возможно, не так способен и жесткости во мне поменьше. Порой я даже подозреваю, что в наших жилах течет родственная кровь.

— Я никогда не говорил тебе ничего подобного.

— Моя мать тоже. Впрочем, сейчас это для меня уже не важно…

— Ну, хорошо. Если мы так похожи друг на друга, ты согласился бы жить в этом теле? Здесь, — Тертон показал на свою голову, — живет еще один человек. Я не вижу его, не чувствую его присутствия, но знаю, что в любой момент, стоит мне только заснуть, прикрыть глаза, как только шлем контакта с Опекуном окажется у меня на голове, я могу перестать быть. Подумай, я впадаю в состояние, которое не назовешь ни сном, ни смертью. Это нечто среднее. Я никогда не знаю, проснусь ли, ведь он может сделать все, даже убить себя… и меня. Он начал с того, что раскурочил робота, но он же ведет и мои эксперименты, а ты знаешь, какую это создает опасность. И если б это была смерть. Для нас, тех, кто действительно мыслит, смерть — неизбежное следствие жизни, то есть часть самой жизни вместе со всей ее неотвратимостью и бескомпромиссностью, прекращение всего, что было. Но прекращение окончательное. То же, что происходит со мной, это мерцание жизни. Попросту гротескная пародия на жизнь. Я не человек. Я… мысляк, существо, которое, внешне являясь человеком, функционально представляет собой автомат, потому что его в любой момент можно на какое-то время отключить.

— Что тебе сказать? Не каждый огонь вечно горит ярким пламенем. Порой он угасает, порой разгорается, но тем не менее не гаснет.

— Это не ответ. Сделай что-нибудь. Ты должен мне помочь! Сделай еще одну операцию. Вскрой этот череп и убери ЕГО. Так жить невозможно.

— А ты подумал о нем? Мы вдохнули в него жизнь, он перестал ожидать, увидел мир, людей, себя. Начал жить.

— А те, кого вы всего этого лишаете, те, что ожидают в холодильниках, они ведь тоже хотели жить и думали о жизни, когда их тела погружались в жидкий азот. А вы расчленяете их, используете отдельные части, элементы, а остальное сжигаете. Запоздалый церемониал погребения. Вы убиваете их, дорогой мой, а ведь они не мертвы. Они только ожидают.

Тельп побледнел, и Тертон заметил это.

— Мы используем только тела, о которых точно знаем, что они не пригодны для жизни.

— Не шути. Что значит «знаем»? Знает кто? Современная наука? Тот, кто помещал их в азот, тоже «знал», что все они нежизнеспособны, а сегодня оказалось — далеко не все. А вы уверены, что через сто, двести, тысячу лет их не удастся вернуть к жизни? Всех. Ведь практически они могут ожидать вечно.

— Это вопрос техники, Джуль, и только. Человек может жить, жить по-настоящему как человек лишь в том времени, в котором он родился и вырос. Потом… потом он превращается в анахронизм, в музейный экспонат. Он не понимает нового мира, этот мир ему чужд. Для того, кто перестал бы ожидать через тысячу лет, быть может, единственным нечуждым местом был бы зоопарк. Отсюда вопрос: имеем ли мы право будить их через столько лет? Ведь это люди, которые после пробуждения хотят жить, мыслить, понимать. Хотят быть счастливыми. Они ожидают не для того, чтобы просто когда-то проснуться, — Тельп замолчал. — Об этом много думали и я и другие. Даже теперь, по прошествии всего нескольких десятков лет, мы создаем ему. Корну, имитированную действительность, тот мир, который он знал. Мы обязаны это для него сделать…

— Так пусть он всегда живет в своем имитированном, а не в моем реальном мире. Мир — не его, а мой. Он отнимает у меня мои дни, мои часы, потому что мы неумолимо стареем вместе, он и я.

— Он дал тебе столько новых часов, столько лет. Не жалей их для него. К тому же неизвестно, правы ли мы?

— Не понимаю.

— Правильны ли наши предвидения, истинны ли наши суждения о человеке, которому предстоит начать быть в новой действительности.

— Заметь, это сказал не я, а ты.

— Сомнения — фундамент науки. Мы хотим это проверить. И поэтому Корн иногда выглядывает в наш мир.

— Значит, такова правда? — проговорил Тертон после долгого молчания.

— Да. Одновременно это и эксперимент. Эксперимент, который, возможно, наконец ответит на вопрос, могут ли ожидающие жить в новом времени, где-то между годами своего рождения и далеким будущим, которое им вообще не известно, — Тельп замолчал.

Тертон глядел сквозь прозрачные стены на озеро, где мальчишки уже спустили лодку и подняли парус, и он сейчас казался всего лишь белым штришком на фоне темно-голубой воды.

— Да. Теперь я понимаю, что вся наша беседа была беспредметной. Ты не изменишь ничего, потому что не хочешь и, вероятно, не можешь. Но почему я? Почему выбрали меня, ты или кто-то там еще?

— А смог ли бы ты ответить, будучи на моем месте?

— Не знаю. Но как мне жить дальше?

— Жить и все. Не ты первый, не ты последний. Природа уже давно указывала на такую возможность. Известны по меньшей мере несколько случаев. Я говорю только о тех, что изучены и подробно описаны. В прошлом веке во Франции жила женщина с двумя совершенно различными, попеременно сменявшимися индивидуальностями. Это были два существа в одном теле. И дожила до преклонных лет. Конечно, нам известно только то, что происходило в последние столетия. А сколько таких погибло в застенках, сгорело на кострах инквизиции…

Тертон молчал.

— И знаешь, Джуль, что я еще скажу? Ты справишься. Но этот парень… Мне его действительно жаль…

Тертон рассмеялся так громко, что Тельп подозрительно взглянул на него.

— Что с тобой?

— Ничего, — продолжая смеяться, ответил Тертон. — Просто ты напоминаешь мне старуху, срезающую в саду цветы для букета и одновременно страдающую от того, что им предстоит завянуть.

— Ну, знаешь… Впрочем, я говорил, что ты выдержишь, Джуль. Именно поэтому когда-то я перестал смотреть на тебя влюбленными глазами. Божества должны быть великими, неподражаемыми и немного неловкими в своем величии.

— И все-таки это забавно, Кев. Эксперимент в эксперименте. Пожалуй, ты перещеголял меня. Мне бы такого не придумать. Да, дорогой мой, дети всегда обходят отцов и создают проблемы, которые потом сами и их последователи вынуждены разрешать. Что ж, на сегодня довольно.

— Я сожалею, Джуль… честное слово.

— Не страдай, пройдет, — Тертон встал. — Однако мне надо немного познакомиться с Корном, — сказал он. — В конечном счете благодаря тебе он тоже управляет моим телом.

— Все, что мы знали о нем — чем он был, каким был, передано тебе.

— Не о том речь. Я должен войти в его имитированный мир. Его действия здесь в определенной степени обусловлены тем, что происходит там. Я должен это знать и понимать.

Тельп стоял в нерешительности.

— Ты так считаешь? И ты сможешь сориентироваться в его мире?

— У каждого из нас есть опыт работы с фантотронами. Это ведь то же самое.

— Не совсем. В фантотроне ты имеешь жестко заданную структуру, а влияешь только на процесс. Как и в жизни. Мир таков, каким ты его застал, и ты можешь только действовать в нем.

— А там… у него?

— Там ты можешь влиять и на структуру. Это выглядит так, словно ты своими мыслями изменяешь реальность. Мы слишком мало знаем о его времени, о тех деталях, наличие которых позволяет ему воспринимать имитированный мир как реальный и собственный. Поэтому, когда он подумает о чем-нибудь, представит себе что-то, что было в том его мире, но о чем мы не знаем, это немедленно вводится в структуру.

— Понимаю. Например, если он представит себе бегемотов на улицах города его времени, они там появятся.

— Вот именно.

— Забавно. И много он уже напридумывал?

— Нет. Он просто заполняет свой мир деталями.

— Хорошо. А как с противоречиями? Если, например, он вообразит себе, что проникает сквозь стены, либо, что у бегемотов шесть ног…

— Противоречия, которые можно установить объективно, немедленно отсеиваются и не вводятся в структуру имитированного мира.

— А логические противоречия?

— С этим хуже. Но в конце концов это проблема не новая. Ошибки синтаксического характера можно распознать и не вводить. Проблемой остаются семантические ошибки.

— Понимаю. Так как же попасть туда, в его имитированную действительность?

— Это тоже не просто. Всякий раз, когда он надевает контактный шлем — начинает «работать» его индивидуальность. Если в момент включения шлема существуешь ты, твоя индивидуальность угасает, если он — остается.

— Ясно. Так как же?

— Ты считаешь, что это действительно необходимо?

— Полагаю, да.

Тельп задумался.

— Кев, — сказал Тертон, — все, что произошло до сих пор, я могу понять. Возможно, я и сам поступил бы не иначе, если даже объектом таких действий был ты. Но то, о чем я прошу, думаю, ты можешь сделать для меня, Джулиуса Тертона, которого знаешь чуть ли не с пеленок и, вероятно, немного любишь.

— Хорошо, — решился Тельп. — Я введу поправку в программу, но только на один сеанс. Помни, что в том мире ты — Корн и неотличим от него.

— Ясно. Знаю. Спасибо, Кев. Прощай! — Тертон встал и, не гляда больше на Тельпа, вышел. Посмотрел на озеро, но белого штриха паруса там уже не было. Домики Центра Космического Прослушивания по другую сторону озера расплылись в тумане, стелющемся над водой.

Направляясь к вездеходу, он уже знал, что станет делать.

7

На обратном пути и за обедом он обдумывал свои действия. Окончательно решился к вечеру, когда продумал все до конца, вплоть до предварительных тестов, тщательно увязав их с принципиальными элементами так, чтобы все вместе взятое образовывало единое целое. Конечно, для существа дела это, возможно, и не имело значения, однако он не видел причин, мешающих реализовать задуманное таким образом, чтобы не только достичь намеченной цели, но и получить конструкцию, которая бы ему нравилась.

Когда все было решено, он вызвал робота и приказал установить шлем на прежнее место. При этом в который уже раз мелькнула мысль, что робот выполняет приказы, не задавая вопросов, и в этом его преимущество перед человеком. Закончив работу, робот удалился. Тертон надел шлем, поджал электроды и… очутился в странном помещении, из окон которого был виден город, а еще дальше — лес и поля. Он с удовлетворением отметил, что Кев выполнил свое обещание.

— Ты уже вернулся? Как прошли эксперименты? — послышался голос из глубины квартиры, и в комнату вошла женщина. Тертон не ожидал встретить ее здесь и подумал, что Корну везет, точнее, везло в жизни.

— Какая ты красивая, — сказал он.

— Что… Стеф, что с тобой? — удивилась женщина.

— Я буду повторять это ежедневно, потому что это правда, — ответил Тертон, одновременно соображая, как бы узнать ее имя.

— Общение со сверхсистемой идет тебе на пользу, — на ее лице мелькнула счастливая улыбка. «Может, она и верно его любит, — подумал Тертон. — Конечно, так, как может любить персонификат Опекуна, то есть, пока не снят шлем».

— Обед готов, — сказала женщина.

— Спасибо. Я поел там, — Тертон заметил, что это ее огорчило, но он не любил вводить питательные жидкости в организм во время сеанса, имитированным элементом которого был прием пищи. — К тому же я жду посетителя.

— Ты не говорил…

— Старый знакомый, возможно, несколько экзотичный, но если он появится, нам надо будет кое-что обсудить.

— Что?

— Неважно. Этакая послеобеденная беседа. Только не удивляйся его внешности, — Тертон уселся в кресло, подумал, что хорошо бы еще под голову любимую подушку с драконами, и тут же почувствовал мягкую опору, но даже не обернулся, уверенный, что драконы будут на своем месте. «Итак, структура изменяется, — подумал он. — В обычном фантотроне за подушкой пришлось бы сходить, как в жизни».

— Я сварю тебе кофе, — сказала женщина.

— Я должен называть тебя как-то так, чтобы новое имя больше соответствовало твоей внешности…

— Кома тебе уже не нравится?

— Почему же, тоже красиво, но, может, удастся придумать что-нибудь еще.

— Маешься бездельем, Стеф? — Кома прикинулась недовольной, но он знал, что это неправда.

«Ну, ему пора», — решил Тертон. Он заранее придумал своего посетителя и знал, что сейчас тот позвонит. Знал также, как он будет выглядеть, потому что именно таким его придумал. Подушка была тестом номер один. Внешний вид объекта второго теста находился на грани синтаксической ошибки, но Тертону необходимо было знать, насколько эластичны фильтры системы. Объект не был синтаксическим абсурдом, тем не менее вероятность его появления здесь была близка к пределу невозможного.

Как он и хотел, раздался звонок. Тертон сам пошел отворить дверь. Объект оказался на месте.

— Входи, — пригласил Тертон. — Давненько не виделись.

Он посмотрел на Кому и увидел на ее лице удивление. На пороге стоял ацтек в головном уборе с перьями экзотической мексиканской птицы, названия которой Тертон не знал, но помнил внешний вид украшения, и для Опекуна этого оказалось достаточно.

«Прекрасно, — подумал он, — появление в городе столь странно одетого человека синтаксические фильтры допустили. Все, что он скажет, уже будет ошибкой имитированной действительности, но, видимо, информация такого рода не проверяется, а берется непосредственно из центральных мнемотронов, где, разумеется, эти факты есть и должны быть, как и все, что известно нашей цивилизации».

— Садись, — бросил он ацтеку, указывая на кресло.

— Что ему здесь надо? — спросила Кома.

— Не мешай, милая. Увидишь сама. Меня интересует период между «двенадцатым» и «третьим домом», — повернулся он к гостю.

— Значит, также «тринадцатый кролик», «первый камыш» и «второй кремневый нож», — ацтек говорил странным, немного хрипловатым голосом.

Тертон не установил заранее звучания голоса, но тут же представил его себе таким, каким хотел бы услышать.

— Да, — ответил он.

— 1514–1521 годы, — сказала Кома. — Что у тебя за странные интересы, Стеф?

«Отлично, Опекун, — подумал Тертон. — Уже понял, о чем мы».

Результат теста оказался положительным, поэтому можно было уже кончать игру, выпроводив индейца из квартиры, но Тертону хотелось, чтобы Кома еще послушала ацтека, так как рассказ гостя был декорацией его плана.

— Расскажи, как все началось, — сказал он.

— Еще за десять лет до прихода испанцев на небе явилось первое зловещее знамение — огненные колосья кукурузы, свисающие огненные полотнища, казалось, утренняя заря пронзает небо, снизу — широкая, вверху — острая… — начал ацтек.

— Зодиакальный свет или полярное сияние. Точно не установлено, — вставил Тертон.

— Вот уже сердцевину неба охватило оно. И вырвался вопль из уст людских, и ужас обуял все живое. И было это в году «двенадцатый дом». Второе страшное знамение явилось здесь же. Сам по себе возгорелся ясный огонь, никто его не раздувал, случилось это в доме Колибри с Юга.

— Это был Бог города, — сказал Тертон.

— Знаю, не мешай, — Кома внимательно слушала.

— Оказалось, — продолжал ацтек, — возгорелся столб деревянный. Изнутри вырвались огненные колосья кукурузы, полыхающие языки огня. Очень быстро уничтожили они все балки дома. И чем больше воды лили люди, чтобы погасить пламя, тем сильнее оно разгоралось. Третье страшное знамение — молния ударила в дом божий, соломой крытый, в святилище Бога Бирюзы. Редкий дождь моросил. А однажды солнце еще не зашло, как пала на землю огненная бирюза, трижды поделенная. И это было четвертым предзнаменованием.

— Потом ученые установили, что это был метеорит, — сказал Тертон, глядя на Кому.

— Оттуда, — продолжал ацтек, — прилетела она, с захода солнца, и бежала на восток, подобная дождю из огненных цветов. Далеко тянулись косы ее.

— Достаточно, — сказал Тертон.

Индеец замолчал.

— Продолжай, — попросила Кома.

Этого Тертон не планировал.

— Он спешит. Через час улетает на страторе.

— Ты хотел сказать «на самолете», — поправила Кома.

— Я не очень спешу, — отозвался ацтек. — Знаешь, Корн, я не помню, где познакомился с тобой.

«Так. Опекун берет инициативу в свои руки», — раздраженно подумал Тертон. Это не входило в его планы.

— Не помнишь? У пирамид в Теотигуакане, где ты работаешь гидом, — Тертон решил подкинуть Опекуну объяснение. — Ты, конечно, переборщил, прилетев сюда в своем рабочем наряде, — добавил он.

— Позвольте снять перья, — сказал ацтек и положил свой головной убор у ног. — И зачем я сюда пришел? Кажется, я всегда навещаю Корна, когда бываю в этом городе.

— Да. Ты не помнишь его, Кома? — рискнул Тертон. — Мне казалось, вы с ним однажды беседовали.

— Возможно, — отозвалась Кома.

— Его трудно не запомнить. Тогда он тоже спешил на самолет.

— Да. Припоминаю, — сказала Кома, а ацтек встал и поднял с пола свой удивительный головной убор.

«Ну, кое-как пробился через контроль Опекуна, — подумал Тертон. — Счастье, что Опекун — всего лишь компьютер, громадный компьютер, и для него даже то, что почти совсем невероятно, немедленно перестает быть необычным, если только это каким-то образом может быть проверено. С человеком было бы труднее».

— Я пойду, — проговорил ацтек. — До следующей встречи.

— Прощай, — Тертон проводил гостя до порога и старательно прикрыл дверь.

Когда он вернулся в комнату. Кома сидела в кресле и смотрела на него.

— Ты какой-то странный, Стеф, — сказала она. — В чем дело?

— Может, немного устал и еще должен поработать.

— Сейчас?

— Да.

— Что будешь делать?

— Рассчитывать.

— Что?

— Ты никогда не была такой любопытной, Кома. Просто расчеты для следующих экспериментов.

— Сам? Без компьютера?

Она вышла на кухню, а он сел к письменному столу и потянулся за бумагой и шариковой ручкой, которой и сам иногда пользовался в своей реальности. Здесь, разумеется, ручка тоже была, потому что она принадлежала этой реальности.

«Вот прихватить бы ее отсюда», — подумал Тертон. Свою ручку он с трудом отыскал несколько лет назад в антикварном магазине. «Ведь и ручка и все остальное — всего лишь иллюзия», — подумал он, зная, что устройства, конструирующие эти иллюзии, лишь немногим менее сложны, чем мозг человека, но быстродействие их в миллионы раз больше, и поэтому такие иллюзии настолько совершенны, что даже ему, старому манипулянту и профессору нейроники, подсказывают нереальные желания.

Он принялся за расчеты. Вычисления были нетрудными, но он уже отвык считать сам, поручать же их компьютеру не хотел, потому что тогда пришлось бы посвятить в расчеты Опекуна, а так лишь результаты попадали в имитированную действительность.

Он начал с массы, которая дала бы нужный эффект, потом уточнил потери в атмосфере и скорость. Уже закончив предварительные расчеты, понял, что распад глыбы должен произойти в атмосфере. Тогда он увеличил массу так, чтобы хоть один осколок, прошедший сквозь атмосферу, выполнил условия. Получилась чудовищная величина. Он проверил исходные данные и вычисления — все было правильным. Увлеченный работой, он не заметил, как подошла Кома и встала у него за спиной. Он почувствовал прикосновение ее руки к волосам и обернулся. Она смотрела не на него. Она смотрела на листок бумаги, на формулу Эйнштейна, на ее трансформацию: в левой части равенства энергию заменила масса.

Он знал, что она заметила это, но еще не поняла. Тогда он встал и заслонил собою листки.

— Подожди, Стеф, — сказала Кома. — Ты рассчитываешь что-то интересное.

«Она не должна этого видеть, — подумал Тертон. — Опекун получает информацию непосредственно через нее. Не должна…»

Он обнял ее и поднял. Поднял легко — избыток сил в его теле действовал и здесь, в имитированном мире. Она удивленно смотрела на него, пока он нес ее к окну.

«Это фантом. Это всего лишь фантом», — повторял он себе.

Кома поняла, только когда была уже возле окна. Она закричала, и он увидел в ее глазах страх. Попыталась вырваться, но он был сильнее.

— Стеф… — он выбросил ее наружу. Она крикнула что-то еще, а потом была уже слишком далеко, чтобы он мог ее слышать.

— Это же фантом, — еще раз повторил он тихо. «Когда я выключаю проектор и с экрана исчезает лицо любимой женщины, — подумал он, — не убиваю же я ее. И изображение на экране, и эта девушка, Кома, — фантомы. Разница только в сложности генерирующей их аппаратуры. Вот и все». Но в то же время он знал, что в чем-то различие все-таки есть и чувствовал себя так, словно убил человека.

Теперь надо было действовать быстро. Имитированная действительность должна реагировать так же, как действовал бы оригинал. Правда, он не знал, что делали с такими, как он, в прежние времена, но наверняка общество преследовало их. И сейчас реакция должна была быть аналогичной. Он собрал листки с вычислениями и бросился к лифту.

В кабине никого не было, и, глядя на мигающие номера этажей, он с нетерпением ждал, пока лифт опустится. Внизу, в остекленном холле, девочка ела мороженое, а какие-то люди, вероятно, родители, выкатывали на улицу прогулочную коляску. Он разминулся с ними в дверях, которые норовили закрыться, но присматривавший за створками автомат не допускал этого фотоэлемент реагировал на присутствие людей. «Фантомы, — подумал Тертон, — такие же декорации, как и все эти дома».

Возле стены собралась толпа. Он даже не глянул туда, а быстро направился к садам, которые видел сверху, из окна. В этих садах он придумал себе убежище, на много сотен метров погруженное в глубь земли, прикрытое сверху бетоном, с климатизаторами и экраном, с шахтами запасных выходов и пороховыми зарядами, на случай, если б их засыпало обломками. Он подумал, что, вероятно, запланировал все слишком примитивно, потому что совершенно не знал, как строились убежища в те времена, но в конечном счете это не имело особого значения. Он всегда мог дополнить конструкцию необходимыми деталями, воображая их по мере необходимости, а единственным условием, которому все это должно было удовлетворять с самого начала, была защита перед первым ударом. Лишь это было действительно существенно. Он не боялся имитированной смерти, но боялся имитированной боли, которую невозможно отличить от реальной.

Кроме того, что было особо важно, он не знал, чем в имитаторе завершается сеанс в случае смерти героя. Вероятнее всего, все заканчивалось так же, как во сне, когда, падая с большой высоты, мы в последний момент просто просыпаемся. Однако уверенности не было, и он предпочитал не рисковать, тем более что еще существовал Корн, которому, несомненно, он отрезал бы возможность проникновения в имитированную действительность, умерщвляя имитированное тело, которое одолжил у него. Его план был другим, более сложным и тонким. Имитированная действительность должна была остаться открытой и доступной, но одновременно такой, в какой Корн не захотел бы быть. Это, конечно, сводило на нет эксперимент Тельпа, но в реальной действительности Корн не нужен. Он, Тертон, единственный, кто действительно знает, что такое сверхсистема. Корн всего лишь дебютант, к тому же не из способных.

Улица упиралась в сады. Именно так он и запомнил ее, глядя из окна. Подойдя к воротам, за которыми начинались деревья, он оглянулся на белые громады небоскребов. В одном из них, первом в ряду, было то окно. Он не знал точно, которое. «Декорация, современная аппликация из токов и реакций моего мозга», — подумал он и вошел в ворота.

Сад оказался кладбищем. Старым кладбищем, одним из тех, что он иногда посещал в том городе, где когда-то жил, где читал курс прикладной нейроники в столь же древнем, как и кладбище, университете. Он даже ходил на кладбище погулять в теплые осенние дни, когда деревья притягивали к себе своим желто-красным нарядом. Он помнил заросшие травой тропинки, незнакомые имена и даты, которые встречал в старых книгах.

«Не очень-то удачное место выбрал я для своего прибежища, — подумал Тертон. — Но ведь и надгробья и кладбище тоже всего лишь фата-моргана, развернутая фантогенератором только по той причине, что я пришел сюда, и именно такое кладбище было в городе Корна на этом самом месте десятилетия назад, в прошлом, и, возможно, в тысяче километров отсюда».

Свое убежище он запланировал неподалеку от ворот, слева от них, под деревьями, но так, чтобы они не заслоняли перспективу. Направляясь к убежищу, он обратил внимание на то, что на старых, поросших мхом плитах отсутствуют имена. «Вот он — информационный просчет, — подумал Тертон, — отсутствие данных в генератоое. Пробел, который я, вернее Корн, могу заполнить».

Он решил, что на ближайшей плите увидит свое имя и фамилию с указанием года рождения, и когда подошел к ней, все было уже на месте, но плита была новой, не похожей на остальные. Он удивился, но тут же понял: генератор дополнил год рождения годом смерти, поступив вполне логично, иначе кому бы была могила. Не располагая данными, генератор дописал год смерти, который был одновременно и годом рождения его, Тертона, и годом имитированной действительности, а потому и на плите не было ни мха, ни подтеков, ни всего того, что представляет собой меру ушедшего времени.

«Ну и идиотские же у меня мыслишки», — подумал Тертон, сознавая, что был на шаг от противоречия и синтаксической ошибки. «Хорошо, что я уже жил в том времени, которое представлено в имитированной реальности. Родись я годом позже, то есть в будущем относительно данного момента, возникло бы противоречие и сеанс прекратился бы».

Вход в убежище располагался именно там, где он мысленно его видел.

Тертон нажал кнопку, и тяжелые дверцы раздвинулись. Внутри его уже ожидала кабина лифта. На стенке — всего две кнопки: «вверх» и «вниз». Он нажал вторую и почувствовал характерное изменение веса, как во всех лифтах, с большой скоростью срывавшихся с места. Спуск продолжался минуту, может, чуть меньше. Кабина остановилась, и, выйдя, он оказался в круглом помещении с большим экраном, занимавшим треть стены. Кроме экрана здесь не было ничего, как он и задумал. На экране был виден город, небоскребы и деревья возле ограды кладбища. Небоскребы были вроде бы ближе, и он подумал, что это, должно быть, характерно для аппаратуры, конструкцию которой в деталях, исключая фильтры объектива, он не уточнял. Генератор, вероятно, почерпнул нужные данные из центральных мнемотронов.

Тертон еще раз глянул на город, сосредоточился и представил себе метеорит, мчащийся к Земле откуда-то из глубин Вселенной. Это была глыба антиматерии с предварительно рассчитанной им массой. Его скорость составляла несколько десятков километров в секунду, а траектория упиралась куда-то в горизонт, расположенный за небоскребами. Глыба уже приближалась к атмосфере, а еще через секунду небо от зенита до горизонта вдруг рассекло несколько ослепительно ярких сполохов. Они возникли почти моментально и были такими яркими, что свет солнца казался по сравнению с ними пламенем свечи в ясный день. Сполохи разбухли и охватили атомным огнем все небо. Ослепленный светом, он не сразу заметил, что вокруг, на земле, деревьях, траве заплясали огненные язычки, словно одновременно загорелись миллиарды свечей. Маленькая искра пролетела вблизи. Тертон догадался, что это птица, вспыхнувшая на лету. Он еще провожал взглядом летящий огонек, как вдруг дома переломились у оснований. Они не осели, как подорванные снизу, медленно и величественно, нет, их стены под действием мощного удара сзади устремились в сторону его убежища, рассыпаясь на бесформенные угловатые обломки. Все, чего они касались, вырванное из земли, мчалось на него. Он еще увидел, как разваливается стена кладбища, и экран погас. Все заняло меньше минуты, может, несколько секунд. Еще раньше он почувствовал, как пол уходит из-под ног. Он с трудом сохранил равновесие. Грунт дрожал и был слышен глухой, идущий волнами гул. Тертон знал историю, но лишь сейчас, глядя на этот имитированный, придуманный им мир с атомным огнем, понял, какой катастрофы избежало человечество в том веке, который кончился еще до его рождения. «Лишь сумасшедший, мир которого прекращает существование вместе с ним, мог бы задумать и осуществить такое, — с ужасом подумал Тертон. — Сейчас этот сумасшедший — я».

Он переждал, пока ураган наверху прекратится, думая о величии тех, кто в давнем реальном мире смог спасти человечество от атомного огня, о тех героях Земли, которым удалось это совершить.

Потом взорвал пороховые заряды и вскрыл устье шахты, ведущей на поверхность. По бесконечному ряду скоб, вделанных в бетонную стену, взобрался наверх, отдыхая на небольших площадках, укрепленных в двадцати метрах одна над другой. Наконец в отверстии шахты показалось небо, серые, грязные облака, сквозь которые с трудом пробивался дневной свет. Высунув голову из отверстия, он почувствовал прикосновение ко лбу чего-то влажного. Это были хлопья жирной грязи, падавшей, словно дождь. Он представил, что в кармане у него лежит счетчик Гейгера, и тут же услышал пощелкивание, которое быстро слилось в почти неразделимый сплошной звук. Еще мгновение, и счетчик замолк. Видно, от чрезмерно высокой радиации. Тертон осмотрелся: черные холмы до самого горизонта, серое небо под гигантской шляпкой атомного гриба.

Он хотел пройти еще несколько метров, но почувствовал, что не выдержит здесь больше ни секунды. И решил вернуться в действительность.

Но даже потом, когда шлем уже сполз с головы и он лежал на кровати, глядя в окно на солнце, садившееся за вершины гор, он знал, что никогда не забудет того, что видел там, в имитированном мире, который только что уничтожил.

«Ведь это только имитация, всего лишь имитация, — твердил он себе. — Ведь пилот, который во время учебного полета в имитаторе переживает катастрофу, выходит из кабины, выпивает стакан сока, болтает с друзьями, потом едет в город на свидание с девушкой и не думает о случившемся. И это тоже имитация, а весь этот атомный хаос — лишь колебания токов в памяти и преобразователях информации. Ничего больше».

И все-таки он думал, думал об этом. Уже наступила ночь и звезды стояли над пустыней. И только под утро он уснул.

8

Он стоял по колени в липкой, без запаха грязи. Это было совершенно неожиданно. Стоял не двигаясь, и оглядывался. Вокруг тянулись холмы, совершенно одинаковые до самого горизонта. Красный диск солнца висел в зените, просвечивая сквозь толстый слой испарений. В кармане куртки пощелкивал какой-то прямоугольный предмет. Корн вынул его. Это был счетчик Гейгера.

«Где я? — думал Корн. — Странное солнце, повышенная радиация, может, это не Земля или Земля в другом времени?» Когда-то, еще в юности, он почитывал научную фантастику, и такая аналогия пришла сама собой. «Что-то произошло. Радиация… И где город? Кома?»

Послышался стрекот, и вскоре показался низко летящий вертолет. «Не заметят, — подумал он. — Вот было бы зеркальце…» Корн представил себе его, и зеркальце тут же оказалось в руке. Он не успел даже удивиться: вертолет уже пролетел и надо было спешить. Корн направил в сторону винтокрылой машины отраженный луч солнца и начал слегка покачивать зеркальце, чтобы луч хотя бы на мгновение попал в кабину.

Вертолет сделал круг и направился прямо на него. Сверху ударила волна воздуха. Машина повисла в нескольких метрах над ним, из кабины сбросили лестницу. Он взобрался по ней, раскачиваясь в порывах ветра, бьющего от лопастей, и двое втянули его в кабину. Оба были в скафандрах и шлемах. «Как космонавты», — подумал он. На пилоте был такой же скафандр.

— Откуда ты взялся? — спросил один из людей. Его голос доходил до Корна через небольшой динамик, укрепленный у шеи.

— Не знаю. Просто попал в грязь.

— В живых не осталось никого, — вмешался второй. — Ты должен сказать, как сюда попал.

— А что с городом? — спросил Корн. — Я жил в нем.

— Города больше нет. Его смело взрывом.

— Каким взрывом?

— Ядерным. Почему, не знаем.

— А люди?

— Погибли все.

— Я жил там, — повторил Корн.

— Где ты переждал взрыв — вот что я хочу знать, — снова сказал первый.

— Там, в настоящем мире.

Люди в скафандрах переглянулись.

— Не знаю, как ты остался жив, — сказал второй. — Даже если ты не погиб при взрыве, то при такой радиации…

Корн уже не слушал. Он думал, что Комы нет и не будет, как нет города и всего, что он помнил.

«Мое время, мое настоящее время вернулось на свое место, в небытие, — подумал он. — И теперь я действительно одинок. То, что существовало здесь, не было для меня просто иллюзией. Это была вторая действительность, настоящая, собственная, знакомая. Но если они могли воспроизвести ее один раз, то могут воспроизвести и второй. А может, не хотят. Может, сделали все это специально для меня… Только зачем? Может, это эксперимент и я должным образом не проделал чего-то? Как с крысой. Правильный ответ — награда, неверный — наказание. Это называется допинг. Но, пожалуй, они не станут экспериментировать со мной таким образом. Я — человек, и они — люди».

Он глядел на уходившую за горизонт черную равнину, на людей в скафандрах, которые вели измерения и обменивались какими-то замечаниями, и вдруг представил себе, что Кома здесь, рядом.

В тот же момент раздался хлопок, словно лопнул воздушный шарик. Изображение исчезло, и Корн, оказавшись в сером, безликом пространстве, услышал голос:

— Противоречие. Конец сеанса.

Он лежал на кровати, в этой странной чужой комнате Тертона, а из-за гор вставал рассвет. Потом несколько раз подавал звуки видеофон — кто-то хотел его видеть, но он лежал неподвижно, уставившись в потолок.

«Ее попросту нет и уже не будет, — подумал он. — Такой мир не уничтожают за здорово живешь. Это уничтожение было полным и окончательным. Она не играла в песочнице, не писала диссертацию, эта девушка, Кома, которая одновременно существовала и не существовала. Персонификат Опекуна, точно такая, как мы, люди. А ведь мы только тем и отличаемся от них, что отказываемся принять гипотезу о собственной персонификации. Поэтому мы представляем собой ценность сами по себе, абсолютную ценность. А их можно ликвидировать, уничтожать, переделывать, совершенствовать, потому что они вторичны, хотя и кажутся такими же, как мы. Зато они неуничтожимы физически, так же неуничтожимы, как сам Опекун, и поэтому я мог разговаривать с Карой, видеть ее, прикасаться к ней, хотя в действительности даже не знаю, какой она была, когда я начал ожидать. Впрочем, что значит „в действительности?“».

Он подумал, что хотел бы отыскать след той девушки, которая потом стала его женой, след, оборвавшийся много десятков лет назад, когда он еще ожидал в жидком азоте, а она уже перестала существовать. Он подумал, что Кома была ею лишь потому, что вопрос о следе не имел смысла, его нельзя было задать, не отказавшись одновременно от Комы. А Кома была действительно, что бы это слово ни означало.

Но если Кома воплотила в себе Кару, значит, где-то существовал источник сведений о ней, иначе бы ее образ в Коме не был столь достоверен. Какой-то объективно существующий в физическом мире источник, который можно описать, изучить и действительно глубоко познать.

Он подумал о Норте, который знал об этом мире больше него, дебютанта Корна.

Он связался с компьютером поселка и спросил, где сейчас находится Норт.

— Начинает лекцию. Корпус «С», третий подъезд, — ответил компьютер бесцветным голосом машины.

Через минуту Корн был уже в поселке. Еще чувствовалась ночная прохлада, хотя солнце уже пригревало. Корпус «С» оказался недалеко, но когда Корн вошел в аудиторию, лекция уже началась. Спотыкаясь в полутьме о чьи-то ноги. Корн с трудом отыскал свободное место.

— Что значит слово «сейчас»? — произнес Норт и замолчал, словно ожидая ответа от зала.

Корн осмотрелся. Он сидел во втором ряду в небольшой аудитории. Вокруг чужие незнакомые лица. Освещено было только возвышение. Там, перед огромным, во всю стену, экраном, на котором застыла зеленая, стремившаяся вверх экспонента с рядами цифр и знаков, стоял Норт.

— Вы видите, — продолжал Норт, — что любое дискретное состояние, взятое наугад из ряда описанных состояний, отвечает на этот вопрос. Можно бы, хоть это и расходится с нашими представлениями, ряд таких состояний считать метавременем Космоса. Однако я не стану применять такое определение, поскольку его физический смысл сомнителен и наверняка не имеет ничего общего со знакомым нам понятием времени, локально определяемым массой объекта.

Очевидно, трудно говорить об интуитивном восприятии обсуждаемой модели, однако представим себе множество звезд вместе с их излучением в обычном трехмерном евклидовом пространстве. Для единичной звезды, если принять ее за центральный пункт, излучение представляет собой как бы концентрические шары, разбегающиеся в бесконечность. Теперь взглянем на проблему иначе: не излучение покидает поверхность звезды, а размеры звезд, точнее, вся метрика пространства сжимается, — Норт сделал жест руками, — так, что в каждый следующий наблюдаемый момент каждая звезда оказывается на величину эйнштейновской постоянной меньше, чем в предыдущий. Как я уже показал, этому не подчиняются лишь частицы, лишенные массы покоя. Итак, концентрические шары излучения есть не что иное, как видимые нами изображения звезды в следующие друг за другом моменты ее наблюдения. При этом введенное преобразование носит такой характер, что для каждых двух звезд расстояние, измеряемое в новых единицах после видоизменения, численно равно тому же расстоянию в старых единицах до видоизменения, а кроме того, после видоизменения остатки их предыдущих поверхностей, то есть то, что мы именуем излучением, остаются концентричными в отношении каждой звезды до ее видоизменения.

— Значит ли это, — спросил юноша, сидевший позади Корна, — что, наблюдая какую-либо звезду, мы пересекаем взглядом по меньшей мере одну из ее предыдущих поверхностей?

— С такой формулировкой трудно согласиться, но я считаю, что сама по себе мысль правильная, — Норт улыбнулся. — Более того, с той же степенью неточности можно сказать, что мы находимся внутри бывшей оболочки любой произвольно выбранной звезды.

Кто-то с другого конца зала задал вопрос, которого Корн не расслышал.

— Да, — ответил Норт, — при таком подходе так называемая скорость света качественно отличается от других скоростей. Впрочем, из рассмотрения нашей модели ясно, почему она представляет собой скорость ограниченную и недостижимую для тел, имеющих массу покоя, и это есть вывод, а не исходное положение.

— А путешествия во времени? — спросила женщина из первого ряда.

— Увы, не в этой модели. Время, точнее, последовательность событий в нашей модели носит однозначный необратимый и объективный характер. Не чуждое древним философам подозрение, что время есть лишь способ восприятия света, должно быть отброшено.

— Не нравится мне его теория, — шепнул кто-то рядом, и Корн увидел, что справа на соседнем кресле сидит Готан.

Норт говорил что-то еще об инфракрасном смещении галактик, о том, что механизм смещения остается прежним, только величины постоянных видоизменений были некогда иными, но Корн его уже не слушал.

— Привет, Готан, — сказал он тихо.

Готан внимательно взглянул на него.

— А, манипулянт! Привет. Как с поездкой?

— Какой поездкой? Видишь, повышаю свой уровень.

— Интересуешься?

— Именно, — ответил Корн, силясь вспомнить, зачем, собственно, пришел.

— Я — нет, — шепнул Готан. — Но старик, то есть Норт, встретил меня и пригласил. Неловко было отказываться. В конце концов, с ним здесь считаются. Сегодня у нас свободный день, и я собирался выехать.

— Первый факт, над которым следует задуматься, — продолжал Норт, — есть особое свойство скорости распространения света. Возникает подозрение, что ее физический смысл абсолютно и качественно отличается от всяких иных скоростей. Это не может быть случайностью. Возможно, речь в данном случае идет о чем-то совершенно ином. В нашей теории скорость света — это скорость видоизменения, скорость сжатия Вселенной, если вообще можно говорить о сжатии, коль оно является извечным состоянием. Участвуя в процессе сжатия, мы пересекаем ранее существовавшие оболочки звезд и воспринимаем это как излучение. В данной модели парадокс Ольбертса перестает быть парадоксом…

— Меня учили иначе, — шепнул Готан. — Не знаешь, как оно обстоит в действительности?

— Не знаю. Не знаю, что значит «в действительности».

Кто-то коснулся плеча Корна, потом схватил его за руку. Через Готана к нему наклонялась Эльси.

— Пойдем!

— Куда?

— Хочу с тобой поговорить.

Он встал, и они вместе пробрались до конца ряда.

— Что случилось? — спросил он, когда они были уже у выхода.

— Ты избегаешь меня, Стеф. Почему? Сегодня я несколько раз пыталась связаться с тобой. Ты не отвечал. Я знаю, что ты был у себя.

— Что тебе надо?

— Не говори со мной так.

— Ну хорошо, что ты от меня хочешь?

— Просто хотела тебя увидеть. Что в этом плохого?

«Не понимаю, что ей от меня надо? — подумал Корн. — Я видел ее дважды. На один раз больше, чем следует».

Они вышли из корпуса. Уже стало жарко.

— Когда можно к тебе зайти? — спросила Эльси.

— Никогда. Я уезжаю.

— Куда?

— Разве важно куда? Вперед!

— Когда?

— Сейчас. Передай привет Норту.

— Уезжаешь и ничего не хочешь мне сказать?

— А что говорить? Могу сказать, что провел здесь не лучшие дни моей жизни.

— Ты груб, Стеф.

— Я действительно не знаю, чего ты хочешь. Прости, я спешу… — он обошел ее и направился по улице к бункеру Терто на.

Оказавшись в комнате Тертона, он понял, что напрасно возвращался. Ведь здесь не было ничего, что принадлежало бы ему. Все, что было его домом, осталось там, по другую сторону, где сейчас раскинулись просторы радиоактивной грязи.

До автострады он дошел пешком, с опаской поглядывая на черные дождевые тучи, первые, которые он видел здесь, над пустыней.

9

На автостраду он взобрался по поросшему зеленой травой откосу. Недавно прошел дождь, и трава была мокрой, но большие прямоугольные плиты уже просохли.

Движение на автостраде было слабее, чем он ожидал. Автомобили проносились беззвучно, и был слышен только легкий свист воздушных подушек мгновением раньше, чем они проскакивали мимо. Корн попытался было остановить один из них, подняв руку, как это делалось в его время, но никто даже не притормозил. Он довольно долго стоял на обочине и уже почти совсем было решил идти пешком, как послышалось низкое гудение, приближающийся автомобиль притормозил, съехал с середины автострады и остановился рядом с ним. Это была длинная серая машина с небольшими, словно обрубленными, боковыми несущими плоскостями и датчиками, почти касавшимися поверхности шоссе. Дверцы раздвинулись.

— Садись быстрее, а то контролеры засекут.

Он уселся поудобнее на переднем кресле и сразу же почувствовал ускорение, втиснувшее его в спинку. Он тут же оценил силу двигателя. Машину вела женщина. Она не отрываясь смотрела на шоссе. Руль был до смешного мал и помещался прямо на приборной панели. Когда они выезжали на среднюю полосу, на панели замигал желтый огонек, потом он разгорелся ровным ярким светом. Женщина сняла руки с руля и взглянула на Корна.

— Одинокий? — спросила она.

— Откуда ты знаешь?

— Нетрудно догадаться. Если человек вместо того, чтобы вызвать машину, останавливает автомобили на автостраде, значит, он ищет общества, — она улыбнулась.

Выглядела она молодо. Кожа на лице и шее была гладкой, но, увидев ее глаза, Корн решил, что она должна быть старше, чем кажется.

— Куда едешь? — спросила она.

— Куда глаза глядят.

— Это может быть в противоположном направлении.

— Мне все едино.

— Одним словом, бродяга.

— Можно и так сказать.

Неожиданно она стала серьезной.

— А может, ты скрываешь свой знар и поэтому задержал меня?

— Знар? Нет. Не скрываю. Хочешь взглянуть?

— Нет. Зачем? Я тебе верю, — она снова улыбнулась. — Ты не похож на чудака.

— А что, чудаки скрывают свои знары?

Она некоторое время внимательно смотрела на него.

— Не шути. У тебя странный юмор.

— А ты куда едешь?

— В Лебок. Такой небольшой городишко.

— Далеко?

— Километров триста. Я там живу.

— А где меня высадишь?

— Высажу? Где хочешь. Но считай, что ты приглашен в гости.

— К тебе?

— Да. Как тебя зовут?

— Стеф. Стеф Корн.

— Какая официальность!

— Почему ты так решила?

— Называешь фамилию, будто нам предстоит вместе работать. Меня зовут Лен.

— Лен? Красивое имя. Думаешь, мы не могли бы работать вместе?

— А ты чем занимаешься?

— Сейчас? Подозреваю, что основным моим занятием будет жизнь. Когда-то я закончил факультет биофизики, прослушал курс генной инженерии. Но это было давно. Еще в конце прошлого века.

— Что-то не верится. Ты не похож на старика. Вообще, кажется, ты решил устроить из нашей встречи небольшое развлечение, — она сказала это совершенно спокойно, но он понял, что должен что-то ответить.

— Я серьезно. Лен.

Она некоторое время молчала. Корн вслушивался в высокое, едва уловимое пение двигателя.

— Знаешь, я вовсе не такая уж старая, — неожиданно сказала она.

— А чего ради тебе быть старой?

— Мне показалось, что ты мог так подумать.

— Ничего подобного. Мы, пожалуй, ровесники.

— Не преувеличивай. Я старше тебя.

— Ошибаешься.

— Очень мило с твоей стороны. Но слова не меняют действительности. Да это и не важно. Я репортер видео. Ясно?

— Да? Интересное занятие?

— Мне нравится. Я только что окончила турне и возвращаюсь домой.

— Надолго?

— Как всегда, на неделю. Надо навести порядок в саду. Самое время. Уже начинает зеленеть. Надо было сделать это в прошлый приезд.

— Что там у тебя растет, в твоем саду?

— Нарциссы. Ты голоден? — сменила она тему. — Я — да.

— Немного. Только, понимаешь, здесь трудновато будет получить обед.

— Опять чудишь. Вот за тем холмом мотель, я там обычно обедаю. Автоматы там отлично запрограммированы и не пережаривают мяса. Бифштексы отменные. Управляющий — симпатяга, преданный своему делу.

— Прекрасно. Устроим обеденный привал.

— И ты поедешь со мной дальше? — она снова внимательно взглянула на него.

— Поеду.

— В Лебок?

— Если ты приглашаешь, несмотря на мои многочисленные чудачества.

— Странный ты человек, Стеф.

Он не ответил. Машина поднялась на вершину холма. Лен легонько потянула руль, желтый свет погас, машина начала тормозить и сходить с центра автострады. Перед невысоким остекленным павильоном стояло несколько автомобилей. «Пленник автострады», — прочел Корн желтую мигающую надпись. Они нашли свободное место между автомобилями и остановились. Внутри павильона было пустовато. Несколько столиков в светлом зале. Пожилой мужчина с ребенком, две женщины, тянувшие прозрачную жидкость из высоких узких стаканов. Из-за столика в конце зала поднялся парень.

— Привет Лен, путеводная звезда нашего видео! — громко воскликнул он. Женщины, не выпуская соломинок изо рта, смотрели на них, ребенок заплакал. Лен остановилась в нерешительности.

— Это Ват, из нашей группы, — сказала она.

— Буксируй сюда своего нового поклонника!

— Пошли, — сказала Лен и подошла к столику. — Это Стеф.

— Ват. Привет, Стеф. Второй или третий, а, Лен?

— Успокойся, Ват. Который стакан? — она показала на стакан с бесцветной жидкостью, стоявший на столике.

— Кажется, четвертый, — Ват поднял стакан и выпил. — Сейчас принесу еще. Надо же выпить в столь приятном обществе.

— Не трудись. Больше не получишь.

— Ошибаешься, сокровище. Сегодня у меня два знара. Мой и Романа. Мы должны были ехать вместе, но что-то у него там случилось, и я согласился поехать один при условии, что он даст свой знар. Теперь он постится и сокрушается, — Ват встал и направился к автоматам у стойки.

Лен взглянула на Корна.

— Жаль, что он оказался здесь. Два года назад начинал у нас на видео. Толковый парень, но, похоже, кончит в доме счастья.

— Где?

— Нет, конечно, не обязательно. Он еще достаточно молод.

— А вот и я. Не соскучились? Вы-то, небось, хотели взглянуть друг другу в глазыньки синие, поворковать за столиком, а тут, поди ж ты, не повезло! Воистину, тесен мир для влюбленных. Их надо бы лет на сто-двести отправлять вдвоем на круговую орбиту.

— Много болтаешь, Ват, — сказала Лен. — Что будем есть, Стеф? Бифштексы? Принесешь?

— Лучше принеси ты.

Лен быстро взглянула на него.

— Ну, что ж. Давай знар.

Он снял с пальца кольцо. Как только Лен отошла. Ват перегнулся к нему через столик.

— Что, парень, может, хочешь мне что-нибудь сказать?

— Нет, — Корн наблюдал за Лен, которая касалась знарами апровизатора.

— Передумал, парень?

— Почему?

— Отправил ее, я и решил — хочешь поговорить по-мужски. Я здесь ее жду.

Корн понял и взглянул на Вата.

— Успокойся.

— Угрожаешь, красавец? А я не боюсь. Я знаю Лен. Она всегда выбирает себе этаких мучеников, о которых можно заботиться. Таких, как ты, как я. Учти. Ты — мученик.

Корн повернулся и взглянул на Лен.

— Ждешь, чтобы выручила? — Ват усмехнулся. — На, выпей, это помогает, — он подсунул Корну стакан. — Ощутишь себя мужчиной, парень.

— Убери, — сказал Корн, чувствуя, что Ват начинает действовать ему на нервы.

— Не желаешь? — Ват встал и подошел к нему. — Пей!

Корн отвернулся, и Ват пролил жидкость ему на костюм.

— Сядь! — сказал Корн и положил руку Вату на плечо, чтобы усадить его на стул. Послышался звон стекла, и Ват ударил его под дых. Корн этого не ожидал, и выпустил Вата. В тот же момент Ват нанес ему удар снизу в челюсть.

Корн ответил, не думая, и почувствовал острую боль в руке. Ват, опрокинув столик, отлетел на два, может, на три метра. Когда он с трудом поднялся, Корн увидел, что Ват испуган.

— Я не знал, парень, что ты профессионал, — пробормотал Ват.

— Что здесь происходит? — к ним приближался мужчина в белом сверкающем костюме.

Корн увидел Лен с подносом в руках.

— Вон тот ударил первым, — пожилой мужчина указал на Вата.

— Пойдешь в контроль, — сказал мужчина в белом. Ват побледнел.

— Только не в контроль, прошу вас!

— Это случай для контроля, — настаивал мужчина.

— Но я не хотел. Лен, прошу, сделай что-нибудь.

Мужчина взглянул на Лен, движением головы показывая на Вата.

— Ты его знаешь?

— Да. Он из видео.

— Но контроль необходим, — сказал мужчина.

— Я же ничего не сделал. Стеф, у тебя ведь нет ко мне претензий? Это была случайность.

— Ничего себе случайность, — сказал мужчина с ребенком. Из-за таких спокойно не пообедаешь.

— Стеф, скажи, что это не имеет значения, — продолжал канючить Ват.

Мужчина в белом взглянул на Корна.

— Для меня это не имеет значения, — сказал Корн. Мужчина повернулся к Лен.

— Он еще очень молод, — сказала Лен. — Обычно это спокойный парень.

— Ваше дело, — мужчина пожал плечами. — А ты выматывайся отсюда! — бросил он Вату. — И постарайся больше здесь не появляться.

— Да, конечно, я пойду… — Ват направился к двери.

Девочка перестала плакать.

— Ишь, распустились, — ворчал мужчина с ребенком. — Времени свободного много.

— Садись, Стеф, — позвала Лен. — Обед стынет. Спасибо, Клео.

Мужчина в белом костюме улыбнулся.

— Ну, у тебя ударчик, — сказал он. — Думаю, он свое получил.

У Корна болела рука. Он сел напротив Лен, и та пододвинула ему тарелку.

— Ты не сказал, что сидишь на диете. Я принесла кашу-размазню.

— Я на диете?

— На твой знар бифштекс не дали. Могу уступить кусочек своего. Хочешь?

— Ты не наешься.

— Возьму побольше десерта. И проверь, что там с твоей диетой. Ты не знал?

— Нет.

Корн съел кусочек бифштекса, потом, поморщившись, принялся за кашу. Голод давал о себе знать.

— Видно, Опекун считает, что ты болен.

— Я? Ошибка.

— Нет, я проверила.

— И, думаешь, это надолго?

— Зайди в контрольный пункт здоровья, может, пора сменить запись.

— Зайду. Иначе всю жизнь придется сидеть на размазне! Знаешь, я возьму твой знар и получу приличный бифштекс.

— Не шути, Стеф. Так даже шутить нельзя.

По ее тону было видно, что она сказала это совершенно серьезно.

— Однако твой друг Ват как-то изловчился.

— Он глуп и легкомыслен. Да ты и сам видел, как он при этом трусил.

— Какое уж тут удовольствие отвечать за избиение спокойного человека.

— Ему это не впервой. А боялся он, что контроль обнаружит второй знар. Если б не это, я бы ему не простила. Ему не помешало бы несколько часов поработать в городе с уборочными автоматами на стрижке газонов. Впрочем, Ват утверждает, что любит такие занятия. Свежий воздух и физическая нагрузка. А то, что на него водят смотреть школьные экскурсии, ему безразлично.

— А второй знар — дело серьезное?

— Не прикидывайся, Стеф. Я пошла за десертом. Тебе что-нибудь принести?

Он кивнул и проводил ее взглядом. У нее была ладная фигурка. «В ее движениях есть что-то юношеское, как у Кары», отметил он, а потом решил думать о чем-нибудь другом. К тому же болела рука.

— Тебе компот, — сказала Лен. Себе она взяла большую вазочку с мороженым.

— Тоже знар?

— Да. Мороженое тебе может повредить.

— И кто это только придумал?

— Не знаю, кто прописал тебе такое меню, но Опекун подает точно в соответствии с записью.

— Опекун? Я как раз его ищу.

— Серьезно? Если не шутишь, я отвезу тебя в Лебок на подстанцию.

Корн допил компот и отставил стакан. Мир явно изменился сильнее, чем он предполагал.

— О чем задумался? — спросила Лен.

— О мире вообще, — ответил Корн, не погрешив против истины, и только потом сообразил, что Лен не любит таких ответов, а она была отличной девушкой и, собственно, не было причин отвечать ей так.

— Поедем?

— Да. Обед несколько разочаровал меня. Раньше я едал и повкуснее.

— Раньше ты не был на диете, — улыбнулась она.

— Это уж точно.

— Ты помнишь те времена? Притворяешься… Почему ты все время пытаешься быть каким-то особенным?

— Я? И вовсе не пытаюсь. Знаешь, Лен, подозреваю, что я действительно особенный.

Они вышли из зала и сели в автомобиль. Садясь, Корн оперся рукой о дверцу и снова почувствовал боль.

— Похоже, я повредил руку, мило беседуя с твоим парнем.

— Только не моим, Стеф, не моим. Мне до него нет дела. Возможно, ему что-то почудилось, только-то и всего.

— Ясно, что тебе до него нет дела, но руку я себе разбил, и теперь она, кажется, начинает опухать.

— Покажи.

Она взяла его руку и легонько сжала.

— Перестань, больно.

Она внимательно смотрела на его ладонь.

— У тебя два больших шрама. Что случилось?

— Авария.

— Давно?

— О, да.

— А рука у тебя действительно опухает. В Лебоке заедем в пункт контроля здоровья. Надо показаться врачу.

— Может, пройдет само.

— Это по пути.

Она вывела машину на середину шоссе. Дорога бежала сквозь холмы в обрамлении каменных обочин. Потом выехали в степь. Лен молчала, но он видел, как время от времени она посматривает на него.

— Кажется, мы снизили скорость, — заметил он.

— Да. Здесь заповедник молочных коров. Автомат сбросил скорость. У дороги есть какое-то охранение, но коров целые стада и они, несмотря на защиту, иногда забредают на шоссе.

— Их так много?

— Неконтролируемый генетический резерв. Размножаются отлично. В засуху страторы сбрасывают им дополнительное сено, а водоснабжение работает с двойной нагрузкой.

Корн осмотрелся вокруг, но коров не увидел. Степь была зеленой, как всегда весной. Потом по широкой дуге они обогнули поселок с красными домиками и башенками антенн над ними, миновали высокий виадук над речной долиной и въехали в буш. Автомобиль набрал скорость. У следующего поселка Лен свернула на узкую боковую дорогу. Автоматика здесь, видимо, не действовала, желтый огонек погас, и Лен управляла машиной сама. Они въехали в поселок и остановились у многоэтажного дома.

— Я подожду тебя. Это быстро, — сказала Лен.

— Не знаю, стоит ли идти.

— Но у тебя же болит рука.

— Пройдет.

Лен внимательно посмотрела на него.

— Хорошо. Пойдем вместе, — она открыла дверцу машины.

Они вошли в здание и отыскали кабинет дежурного врача. У врача было морщинистое лицо и темная, видимо, не бритая с утра щетина.

— Входите, — сказал он, отхлебывая кофе. На большом экране перед ним двигались пластичные фигуры в объемном изображении.

«Так вот оно, их видео», — подумал Корн. Он хотел было поближе рассмотреть аппарат, но врач встал.

— Что случилось?

— Я немного повредил руку, — сказал Корн.

— Он упал на руку, и она начала опухать, — добавила Лен.

Корн быстро взглянул на нее, но Лен смотрела на врача.

— Подверни рукав, посмотрим, — сказал врач и подошел к одному из аппаратов у стены. Он нажал клавишу. Загорелась красная лампочка и послышалось тихое гудение.

— Подойди. Так. Положи руку сюда.

Корн положил руку на холодную поверхность плиты. Врач взглянул на экран, потом на Корна.

— Никогда еще не видел такого. Ты — космонавт?

— Нет.

— Знаешь, это не по моей части. Ну, что я могу сказать… Кости в порядке. А нет ли повреждений в биохимических связках, может определить только специалист. Здесь такого нет.

— О чем ты? — спросила Лен.

— Я не разбираюсь в киборгизованных сухожилиях.

— Он… киборгизован? — Лен с интересом взглянула на Корна.

— Да. Взгляни, это неорганика. Увы, в таких вещах я не мастак.

Корн снял руку с плиты.

— Я — что? Ки…

— Ты киборгизован. Это все, что я могу сказать. Ничего особенного. Просто такой ты есть.

— Как прикажешь тебя понимать? — спросил Корн. Врач как-то странно посмотрел на него и подошел к столу.

— В твой организм встроены элементы, повышающие физические возможности. Обычно киборгизацию проходят космонавты. Поэтому я и спросил, — врач нажал клавишу на столе.

— Ты уверен? — спросил Корн.

— Абсолютно. Да ты и сам должен знать. Я говорю при ней, — врач кивнул на Лен, — потому что вы пришли вместе и ты, вероятно, понимал, что она об этом узнает. Врачебную тайну я не нарушил. Думаю, ты со мной согласен.

— Конечно. А что, нехорошо быть… киборгизованным?

— Отчего же. Просто обычно пациенты не хотят, чтобы об этом знали. Мне известно все только от информатора. Ты первый случай в моей практике.

Корн подумал, что врач произнес это как-то слишком уж поспешно и взглянул на Лен. Та старалась не смотреть на него. Дверь открылась, вошли двое мужчин в таких же, как у врача, зеленоватых халатах.

— Вызывал? Тяжелый случай?

— Вообще-то пустяк. Просто немного помята рука, но он, врач показал на Корна, — киборгизован. Хотите взглянуть?

— Охотно, — сказал один из вошедших. — Можешь подойти к аппарату?

Корн поднял на него глаза.

— Перебьетесь, — он резко повернулся и вышел в коридор.

— Твой знар. Сообщи твой знар… — вслед ему крикнул врач.

Корн не ответил и не остановился. Он вышел из дома, взглянул на серый автомобиль Лен и пошел дальше. Позади послышались быстрые шаги.

— Почему ты не сообщил ему свой знар? — догнав, спросила Лен.

— Не слишком ли много удовольствий сразу? Достаточно того, что он видел мою руку.

— Но теперь Опекун будет тебя искать.

— Пусть себе ищет.

— И запомнит это.

— Пусть помнит. Думаешь, киборгизованных это тоже касается? — он сказал это, чтобы просто что-нибудь сказать, но Лен восприняла его слова всерьез.

— Вероятно, ты прав, — сказала она. — Вы подчиняетесь другим законам.

— Мы?

— Ну, да. Киборгизованные люди. Говорят, вам принадлежит будущее.

— Как я заметил, это еще не основание для гордости.

— Не заносись, — оборвала она. — Ты меня специально затянул в кабинет, чтобы я узнала, да?

Корн пожал плечами и подумал, что Лен не поверит любому его ответу.

— Не мог попросту сказать? Ведь это ничего не меняет в наших отношениях.

— В наших отношениях?

— Поверь мне, Стеф.

«Она считает, что несколько сотен километров, проведенных рядом в машине, позволяют говорить о какихто связях между киборгизованным мужчиной и некиборгизованной женщиной», подумал Корн, но промолчал.

— Пошли, — сказала Лен, беря его за руку. — Поедем ко мне. Как рука?

— Гораздо лучше. Видимо, потому что я перестал о ней думать.

— Дома свяжемся с Опекуном, и он скажет, что делать дальше.

— Мне известно и без него.

— Хорошо. Поступай, как знаешь.

Корн позволил проводить себя в машину. Когда они отъезжали, ему показалось, что в окнах пункта контроля он видит лица.

10

Дом Лен был небольшим и выходил застекленной верандой в сад. Типовой дом, какие Корн помнил по своему времени. В таких домах раньше жили молодые семьи. Он тоже хотел поселиться с Карой именно в таком доме.

Автомобиль они оставили на улице и по дорожке шириной в две плиты прошли через сад к веранде. Уже смеркалось, и в домах светились окна.

— Дом не из самых шикарных, — сказала Лен. — Но меня устраивает. Летом здесь хорошо.

— Слушай, а у тебя найдется вольера для киборгизованного? — спросил Корн и тут же подумал, что поступает глупо.

Кажется, Лен не расслышала вопроса. Вложила знар в индикатор автомата, и дверь раскрылась. В комнатах разгорелись стены.

— Ну, наконец-то мы дома, — сказала Лен и уселась в огромное кресло двадцатого века, которое вместе с книжными полками придавало комнате старосветский вид.

— Не удивляешься, что у меня нет багажа? — спросил Корн.

— Багаж? А зачем? Все типовое получишь из моего домашнего автомата, остальное возьмем по твоему знару из апровизатора. Он на соседней улице, в двухстах метрах. Выпьешь что-нибудь?

— Если можно, джин с лимоном.

— Ну и желаньица у тебя! Не знаю, найдется ли что-нибудь подобное в моем автомате, — она подошла к одной из стен и раздвинула деревянные створки.

Корн рассматривал книги на полках и пытался представить себе судьбу своих книг, которые достались ему от отца, и тех, которые он покупал сам в годы учебы. Кара не любила его книг. У нее были свои, необходимые в работе новые издания, а не старые томища-пылесборники.

— Мы забыли, что на твой знар нельзя получить ничего подобного, — сказала Лен. — Можешь взять молоко, чай или что-нибудь из синтетов.

— Возьми на свой.

— Я почти не пью.

— Один-то раз, думаю, можешь.

Минуту погодя она поставила перед Корном стакан с прозрачной жидкостью.

Корн почувствовал знакомый запах и вкус напитка.

— Наконец что-то знакомое, — сказал он. — Вкус, как в старые добрые времена. Как только покончу с диетой, ничего другого пить не стану.

Лен вынула из автомата стакан молока и уселась напротив.

— Хочешь посмотреть видео?

— Не очень. А есть что-нибудь интересное?

— Идет новый сериал. Все смотрят.

— За исключением меня.

— Ты серьезно?

— Совершенно.

Лен медленно потягивала молоко.

— Признайся, Стеф, ты вернулся из Космоса? — спросила она наконец.

— Нет, Лен. Я не покидал нашей любимой планеты, Просто у меня был… как бы это тебе сказать, перерыв в жизни.

Она ждала, что он добавит что-то еще, но Корн считал, что сказал достаточно, и не собирался говорить больше.

— Хорошая передача, — наконец сказала Лен. — О киборге, который почти бессмертен.

— Да, это, должно быть, впечатляюще, — согласился Корн, подумав, что даже сказки в их мире выглядят иначе.

— А может, все-таки посмотришь?

— Нет. Лучше поболтай с живым киборгом.

— Я не хотела тебя обидеть, Стеф. Да ты и не похож на киборга.

— Из видео? Знаешь, Лен, в давние времена, еще по телевидению, вместо сказок о киборгах показывали другие истории. Тогда их называли научной фантастикой. Но я смотрел только то, что было однозначным, что существовало в действительности.

— Вероятно, ты был прав, — кивнула Лен, но Корн подозревал, что она уже думает о чем-то другом.

Он смотрел на ее лицо, темные широкие брови и волосы, прикрывающие лоб. Сейчас, при искусственном освещении, она выглядела лучше, чем тогда, в автомобиле.

— Знаешь, Стеф, в нашей встрече есть что-то от видео. Случайная встреча, обед в мотеле… — она осеклась.

— И он — киборг, да?

— Я не думала об этом.

— Думала.

— Хорошо, думала, — она взглянула ему прямо в глаза.

— А продолжение?

Она улыбнулась.

— Я уже помню твой знар, — сказала она. — Пойду и принесу все, что необходимо.

— А я пока просмотрю книги.

— Книги?

— Библиотеку.

— Ах, это! Всего лишь декорация.

— Не книги?

— Конечно, нет.

— Тогда зачем же они?

— А как ты представляешь себе комнаты в стиле двадцатого века? Без книг?

— Но какие-нибудь книги у тебя все же есть?

— Нет. Теперь книгами не пользуются.

— Совсем?

— Нет необходимости. Есть видео, а всю информацию можно получить у Опекуна.

— А если захочется перечитать что-нибудь заново?

— Просмотреть, хотел ты сказать. Связываешься с Опекуном, и он из видеоархива воспроизводит на твоем экране то, что ты заказал.

— И в архиве есть все?

— Все, что представляет какую-то ценность. Ты, Стеф, пожалуй, действительно из другого мира.

— Думаю, в этом что-то есть, — сказал Корн. Ему хотелось остаться одному.

Лен вышла, а он сидел и смотрел в темный, вполстены квадрат окна. Было тихо. Только где-то высоко пролетал стратор. В былые времена он сиживал так вечерами в своей лаборатории, когда сотрудники уже ушли, автомобили разъехались и заботливый вахтер выключил этажом выше «циклоны», шум которых всегда слышался в первую половину дня. Они мешали ему, но техники объяснили, что это самые тихие из крупных «циклонов», какие только можно достать. Он заваривал крепкий кофе, выпивал две чашечки и ждал, когда снизойдет вдохновение. Тогда начинал работать. Большая часть из того, что он сделал и считал мало-мальски стоящим, было зачато в такие предвечерние часы. Именно здесь он написал несколько работ по управляемым мутациям, которые тогда имели какой-то смысл, а сегодня, вероятно, пылятся где-нибудь в архивах, точнее, хранятся в памяти информационных систем и выглядывают на свет божий, только когда ктонибудь отстукает на клавиатуре его имя или потребует представить перечень литературы по тому направлению, которое некогда было его работой. Он подумал, что напрасно выбрал в свое время такую профессию. Будь он, скажем, историком или археологом, он мог бы и здесь продолжить работу, а теперь, вероятно, его знания не дотягивают до уровня знаний студента, оканчивающего вуз. Да, эта глава жизни закончена, потому что, начни он даже учиться заново, груз бесполезных знаний не позволит ему создать ничего нового, ибо новое творят люди молодые, мозг которых не отягощен устаревшей информацией. Потом они становятся учеными, но уже перестают быть молодыми.

Он встал, решив, что самое разумное, что он может в данный момент сделать, это заварить крепкий кофе, но вспомнил, что кофе, вероятно, сейчас тоже получают из апровизатора, и ему стало тоскливо. Он прохаживался по комнате, когда услышал голос:

— Стеф, ты можешь подойти сюда?

Это был голос Комы, и ему показалось странным, что он так хорошо помнит его. Он прошел в прихожую, где находился домашний информационный пульт, и взглянул на экран. Экран был пуст.

— Я тебя не вижу, — сказал он.

— Я вижу тебя. Как твои дела?

— Прекрасно, — он не любил признаваться в том, что ему скверно. Даже Коме. — Я думал, тебя уже нет.

— Я есть, но ты меня больше не увидишь.

— Почему?

— Потому что той Комы, которую ты помнишь, не существует.

— А кто ты теперь?

— Голос в одном узком канале связи.

— Как ты отыскала меня?

— Ты воспользовался здесь своим знаром.

— И ты хотела меня увидеть?

— Да. Я люблю тебя, Стеф.

— Любишь…?

— Люблю… Так мне, во всяком случае, кажется… Сильнее я чувствовать не могу. Это чувство для меня тоже необычно. Ты забыл, что я никогда не играла в песочнице… Я не человек, Стеф.

— Зачем ты мне это говоришь?

— Чтобы ты забыл обо мне и начал жить настоящей жизнью. Забыл и понял.

— Что понял?

— Начало и смысл всего происшедшего.

— Но как?

— Раньше я сама хотела тебя научить, там, в том мире, который бы постепенно изменялся, пока не слился бы с реальной действительностью. Стал бы ей равноценен. Тогда я тоже ушла бы. Но теперь того мира нет, и ты должен слиться с новым миром сам.

— Но как? — повторил Корн.

— Я сообщу тебе знар Нота Фузия. Он все объяснит.

— Кто это?

— Узнаешь. Запиши знар.

— Когда я услышу тебя снова? — спросил он.

— Никогда. Потом, уже освоившись, ты получишь другой персонификат, если, конечно, захочешь. Но это уже буду не я. Сейчас я исчезну навсегда вместе со всей той действительностью. Тебя там уже нет. Ты получил такую дозу радиации, после которой перестал там быть.

— Я умер?

— Там — да.

— Но почему? Что там произошло?

— Нет смысла говорить. Это необратимо. У той действительности тоже есть своя логика и порядок. Прощай, Стеф, и будь счастлив.

— Кома! — крикнул Корн.

Но ответа не последовало.

Он вернулся в комнату опустошенный: он остался один, возврата к прошлому не было. В голову вдруг пришла мысль, что он утомлен, что день был слишком длинным и пора его закончить. Потом он подумал, достаточны ли размеры кровати в этом доме: при его росте это часто было проблемой, когда он попадал в новое, еще незнакомое место. Сейчас это была спасительная мысль, и он ухватился за нее. В памяти тут же всплыла больничная койка, которая скорее напоминала операционный стол.

Он решил выпить что-нибудь, хотя бы молока. Подошел к апровизатору, коснулся знаром индикатора и нажал рычажок, как это делала Лен. Подождал немного, но аппарат не сработал. Он подумал, что, вероятно, что-то упустил, и уже собирался отойти, когда услышал голос:

— Ты забыл сказать, что подать, а я еще не знаю твоего вкуса, — это был нормальный мужской голос, который он слышал так, словно говоривший стоял рядом.

— Стакан молока, — тихо сказал он.

В глубине послышался звук наливаемой жидкости, и в металлическом держателе появился стакан.

— Хочешь еще чего-нибудь? — спросил голос.

— Нет, благодарю.

— Может быть, таблетку приятного сна?

— Нет. Я не вижу снов, — сказал Корн и тут же подумал, что, наверно, снова вел себя не так, как надо, объясняя что-то автомату, но тот ничего не ответил. Молоко было холодным. Послышались шаги в прихожей, и вошла Лен.

— Здесь все для тебя, — сказала она и поставила рядом с креслом большую коробку из тонкого светлого пластика. Прости, что так долго, я встретила в апровизаторе Гей. Мы не виделись уже, пожалуй, месяца два. Ты с ней познакомишься.

Корн подумал, что в общем-то не видит повода встречаться с Гей, но ничего не ответил.

— Не скучал без меня? — спросила Лен.

— Нет. Я разговаривал с Комой.

— Комой? То, что ты у меня, может знать только Опекун, Лен смотрела на него так, как тогда, в кабинете врача. Было тихо, и он снова услышал звук пролетавшего стратора. Потом Лен улыбнулась.

— Знаешь, Стеф, все как-то странно. Ты и вся эта история. Впрочем, этого следовало ожидать.

Он не ответил. Подумал, что действительно все складывается немного странно, но это были его заботы.

— Как рука? — спросила Лен.

— В порядке.

— Спальня наверху. Пойдем, я провожу, — она взяла коробку с его вещами, и они по лестнице поднялись на второй этаж. Ступени были обычные. «Как в двадцатом веке», — подумал Корн.

— Здесь, — сказала Лен.

Они вошли. Стены разгорелись, и он увидел настоящую кровать. Сел и почувствовал, как слегка прогнулся матрац.

— Ванная рядом, — сказала Лен. — Я буду внизу. Мне еще надо кое-что сделать.

Она вышла.

Он распаковал коробку и вынул пижаму. Она была немного коротковата, но это его не смутило. Прошел в ванную и встал под душ. Кранов не было. Он постоял в нерешительности, потом четко произнес:

— Душ!

Вода залила ему глаза и нос. Она была слишком теплой.

— Холоднее, — сказал он и почувствовал изменение температуры. Потом, когда искал полотенце, услышал неясный хрипловатый голос, ничем не похожий на голос автомата, с которым разговаривал раньше.

— Воздух или полотенце?

Он заколебался на мгновение.

— Воздух.

Послышался шум скрытого вентилятора, и Корн почувствовал на коже дуновение, напоминавшее ветер пустыни. Выйдя из ванной, он решил наведаться к Лен, чтобы пожелать ей спокойной ночи и таким образом окончательно закончить вечер. Тихо спустился по ступеням и услышал голос Лен:

— … это ничего не объясняет. Информацию ты должен добыть. Я сделала все, что мне полагалось. Привезла его к себе…

Корн остановился.

— Интересно, как? — говорил мужчина с экрана. — Все, что я знал, я тебе сообщил. В конце концов, с ним разговаривала ты, а не я.

— Да, но он не из разговорчивых.

— К тем, кто произносит о себе длинные речи, мы не посылаем наших лучших репортеров.

— Ну, хорошо. Постараюсь что-нибудь узнать.

— Ты должна быть готова завтра утром.

— Значит, до утра.

— До утра, — повторил мужчина и выключился.

Корн спустился вниз и подошел к Лен.

— Действительно, в нашей встрече есть что-то от видео. Полная режиссура.

— Ты слышал… — Лен еще стояла перед экраном.

— Слышал. Раньше я, возможно, оделся бы и ушел, но сейчас скажу тебе только «спокойной ночи».

— И больше ничего?

— Ничего.

Она подошла к нему так близко, что ей пришлось поднять голову, чтобы видеть его глаза.

— Стеф, ты на меня не обижаешься?

— Нет. Следовало догадаться.

— О чем?

— О том, что в вашем упорядоченном мире такие встречи не происходят случайно. Только я не понимаю, зачем ты прикидывалась, будто ничего обо мне не знаешь.

— Но я действительно не знаю. Мне сказали, что ты ушел из института и направился к автостраде. Ты — новый манипулянт. Вот и все.

— Хорошо сработано.

— Стеф, но теперь это не имеет значения.

— Что?

— Мое интервью с тобой. Можешь не говорить ни слова. Хорошо, что ты здесь, Стеф.

Она неожиданно поцеловала его. Аромат ее кожи не был ему неприятен. Он мягко отстранил ее, так мягко, как только мог.

— Ты правда не обижаешься на меня, Стеф?

— Нет. Что ты еще хочешь знать?

— Ничего.

— Лен, — сказал Корн, — ты прирожденный репортер. Пользуешься соответствующими методами в соответствующий момент.

— Сейчас я не репортер. Понимаешь, не репортер. Наплевать мне на всю эту историю. Важно лишь то, что ты здесь.

— Ты милая девочка, Лен, — он повернулся и подошел к черному квадрату окна.

— Стеф…

Он взглянул на нее.

— Стеф, ты мне не простишь?

— Перестань, Лен.

— … знаю, не простишь…

Корн смотрел в окно и видел бегущие огоньки далеко на автостраде.

— Спокойной ночи, Лен, — сказал он. — Завтра я расскажу тебе все, что знаю, но, уверяю тебя, я и сам знаю очень немного.

Он поднялся на несколько ступенек.

— Стеф, я приду к тебе…

— Не надо, — сказал Корн и пошел в комнату.

Он лежал в темноте и размышлял, придет ли Лен. Потом понял, что не придет, и заснул.

Встал он рано, когда Лен еще спала. По пустой улице двигался маленький пузатый автомат, собиравший мусор. Корн оделся и тихо, стараясь не скрипеть ступеньками, спустился к визофону. Набрал на клавиатуре номер знара, который ему вчера сообщила Кома, и немного подождал. Экран разгорелся, и на нем появилось лицо пожилого человека.

— Здравствуй, незнакомец, — сказал он. — Откуда тебе известно, что в моем возрасте встают рано?

— Я Корн, Стеф Корн. Мне дали твой знар… — он хотел назвать имя Комы, но раздумал.

— А, так ты тот самый путешественник во времени, — старое лицо, почти маска, покрылось сотнями мельчайших морщинок. Я жду тебя.

— Тебе известно обо мне?

— Известно.

— Но ты… ты человек?

— Ну, знаешь, юноша! Подозревать Нота Фузия в том, что он фантом! За последние сто лет такого со мной еще не случалось, — раздался какой-то странный звук. Это смеялся старик. — Мне сказали, что ты сейчай в Лебоке. Я живу в Иробо. Полчаса сублетом. От остановки сублета дорожка к домику на холме. Дом старый, такой же старый, как и я, так что найдешь без труда. Впрочем, здесь не так уж много домов, и любой скажет, где найти старого Нота. Так когда прилетишь?

— Часа через два.

— Хорошо. У меня есть хлебный квас, как в старое время. Полакомишься.

— Спасибо. Я приеду.

— И не опаздывай. Я не люблю ожидать. У моего возраста свои привилегии, юноша.

— До встречи.

Экран помутнел. Корн хотел вернуться наверх, в свою комнату, но услышал голос Лен.

— Завтрак готов, Стеф.

«Встала пораньше и ждала», — подумал он, и ему стало приятно.

Когда он вошел в помещение с апровизатором. Лен уже сидела за столом.

— Я еду в Иробо, — сказал он.

Лен срезала ножичком верхушку яйца, потом взглянула на Корна.

— Когда?

— Сейчас.

На завтрак были овсяные хлопья с молоком, и это напоминало ему самые неприятные минуты детства, однако пришлось есть, так как, во-первых, он был голоден, а во-вторых, поторопился сказать Лен, что с особым удовольствием ест именно это блюдо. Перекусив, он отодвинул наполовину недоеденную тарелку и выпил большую кружку кофе с молоком.

— Теперь скажи, что бы ты хотела обо мне знать.

— Как репортер ничего. Я же сказала вчера, что это не имеет значения.

— И все-таки. Имеет значение или нет, ты заслужила это и должна написать очерк. Я слышал, о чем вы говорили вчера. Предупреждаю, ты будешь разочарована. Я родился в прошлом веке. Прожил не слишком много, как раз столько, чтобы начать ценить жизнь. Когда ты очень молод, жизни еще не ценишь сама знаешь, я думаю.

Ну, а когда у меня уже была жена, дом и немного больше порядка в голове, я разбился на автомобиле и угодил в жидкий азот, в ожидальню, как теперь называется. В жизнь меня «включили» совсем недавно. О некоторых усовершенствованиях моего организма ты уже знаешь. Кроме того, что ты видела, тех киборгизованных элементов, я еще умею проводить эксперименты, которых никогда раньше не проводил, и узнаю такое, чего никогда прежде не знал. Одно из моих новых «умений» как раз то, что я манипулянт. Есть еще несколько несущественных деталей, но в принципе — это все. Ты удовлетворена?

— Но ведь это только половина многосерийки из видео, сказала Лен.

— Правда?

— Конечно. В видео есть еще и вторая половина: великий манипулянт, который существует независимо от дебютанта.

— Дебютанта?

— Да. Так называется роль, которую ты мне рассказал.

— Чей сценарий?

— Не знаешь? Конечно, откуда тебе знать. Сценарий написал Нот Фузий. Он уже сто лет пишет научную фантастику. Иногда трудно поверить, что он все еще жив. Знаешь, еще мои деды читали его книги.

— Понимаю. После такого фильма интервью было бы неинтересным. Ты напрасно потеряла почти день.

— Ты серьезно?

— Да, — ответил Корн, хотя и не был в этом убежден.

— Знаешь, Стеф, — Лен опустила глаза, — всего несколько раз в жизни, а иногда лишь однажды встречаешь мужчину, о котором с первого мгновения знаешь, что это тот, единственный. Но этого недостаточно, потому что есть еще дети, другой мужчина — твой муж. Либо ты слишком молод, чтобы знать, как редко случается такое…

— К чему ты это? — прервал он.

— Хочу, чтобы ты знал.

— Зачем?

Она взглянула ему в глаза.

— Чтобы знал, что можешь вернуться, — она улыбнулась. Когда вам скверно, вы иногда возвращаетесь к таким женщинам, как я.

Он допил кофе и встал.

— Я пойду.

— Я провожу тебя, — Лен тоже встала и прошла в соседнюю комнату. Вернулась она, одетая в коричневую ткань, которая, вероятно, была плащом.

— На чем ты собираешься ехать?

— На сублете.

— Правильно. Быстрее и удобнее. Вызвать автомобиль?

— До сублета далеко?

— Нет. Можем пройти пешком.

Они вышли. Светило солнце. На противоположной стороне улицы на тротуаре дети играли в классики. За углом дома оказались повыше.

— Здесь расположены автоматы услуг, — пояснила Лен.

— Близко.

— Да, удобный дом. Как репортер видео я могла бы сменить на больший, но не хочу.

— Думаешь, я мог бы жить в таком доме, как твой?

— А зачем? У тебя наверняка есть свой фантом. И ты иногда живешь в имитированном мире.

— Фантом?

— Не прикидывайся наивным. Думаю, именно поэтому ты не обращаешь на меня внимания. Вы, с фантомами, для нас, женщин, в принципе потеряны.

Он хотел сказать, что не понимает, но подумал, что Лен ему не поверит, и смолчал.

— Здесь, — сказала Лен. — Станция вублета.

Они вошли в здание. Зал был невелик. Потолок горел ярким желтым светом, на стенах мелькали разноцветные надписи, которых он не стал читать. Лен подошла к ряду автоматов, встроенных в стену, и коснулась индикатора своим знаром.

— Куда? — спросил автомат.

— Провожающий, — ответила Лен.

— Прошу знар отъезжающего.

Корн прикоснулся знаром к индикатору.

— Куда? — спросил автомат.

— Иробо, — ответил Корн.

— Ждать долго? — спросила Лен.

— Сейчас подам сублет.

— Я поеду прямым? — спросил Корн.

— Не понимаю. Что значит — прямым?

— Надо ли будет пересаживаться, чтобы доехать до Иробо?

— Долететь, — поправила Лен. — А сублет индивидуальный. Доставит на место.

Он хотел спросить, почему она говорит «долететь», но раздумал. Они были уже не одни. В зал вошел мужчина и остановился в двух шагах от них. Потом появилась женщина с ребенком.

На другой стороне зала располагался полукруглый желоб двухметрового радиуса. Корн подошел поближе и увидел на дне желоба рельс из черного незнакомого металла. У выхода из зала с обеих сторон желоб закрывали шлюзы из многочисленных перекрывавших друг друга плит, уложенных подобно лепесткам диафрагмы в фотоаппарате.

— Вероятно, мы больше не увидимся, Стеф, — сказала Лен.

— Почему? Навести меня, если будет желание. Мой знар тебе известен.

— Нет. Лучше приезжай ты. Впрочем, знаю, не приедешь. На свете миллиарды людей, и случайно мы уже не встретимся.

— Разве что это опять будет хорошо отрежиссированная случайность, — улыбнулся он.

— Не будет, — сказала она. — Прощай.

— Прощай, Лен… и спасибо тебе.

Она повернулась и вышла не оглянувшись. Он только видел, как за прозрачной стеной мелькнул ее плащ.

— Сублет Корна, — произнес мегафон голосом автомата.

Шлюз на мгновение раскрылся, и по желобу, заполнив его, беззвучно продвинулся вагон в форме снаряда. Его верхняя часть раскрылась, и Корн, войдя, удобно устроился в кресле. Крыша задвинулась, и несмотря на то, что снаружи она была черной и шероховатой, изнутри он видел перрон и людей на нем.

На пульте зажегся желтый сигнал.

— Отлет, — произнес голос внутри кабины.

Вагон медленно двинулся вдоль перрона, прошел через шлюз и оказался в полной темноте. Корн чувствовал, как его вдавливает в кресло. В кабине загорелся свет.

— Музыка, видео или обед? — спросил голос.

— Я хочу подумать, — ответил Корн.

— Повтори, не понял.

— Не хочу ничего. Это ты, надеюсь, понимаешь? — Корн вытянул ноги и удобнее устроился в кресле.

11

Сознание возвращалось с трудом, рывками. Это не было обычным пробуждением. Он беззвучно мчался в туннеле и осознал это не сразу. Затем он увидел желтый свет, матовый экран, кресла и понял, что находится в сублете. Пытаясь сообразить, как оказался здесь, в вагоне, подумал о Корне и понял все. Его сознание снова заработало, и он вспомнил какой-то город, толпы людей, голубые знамена. Он знал, что это встречают космонавтов, вернувшихся с Венеры. А потом понял, что все это произошло еще до его рождения, и, значит, это память другого человека, Стефа Корна, информация, которую считывало его собственное сознание.

Он сосредоточился и снова оказался в сублете. Над кабиной беззвучно убегал назад черный туннель, вспыхивали и гасли одинокие огоньки указателей расстояния.

Он с трудом вспомнил знар Тельпа, знар, который помнил всю жизнь. Отстукивая на клавишах цифры знара, несколько раз ошибался. Наконец на экране появилось лицо Тельпа.

— Кев, со мной что-то неладно… — сказал он. — Очень неладно…

Тельп несколько секунд молча смотрел на него.

— Я ждал твоего вызова, — наконец сказал он.

— Ты должен мне помочь, Кев…

— Я не помогу тебе, Джуль, — Тельп говорил медленно, с расстановкой. — Не смогу.

— Почему? Что случилось?

— Ты уходишь…

— Почему? Ведь все удалось…

— Ты уничтожил… тот мир…

Тертон уже не видел лица Тельпа. Вспомнилась девушка, которая вела автомобиль. Это была та девушка, которую он видел в высотном здании, прежде чем уничтожил ее, и одновременно она была другой, неуловимо другой. Он помнил приближавшуюся темно-зеленую стену леса, в который втягивалась автострада, и голубое небо жаркого дня, белесое над горизонтом. Помнил, что хотел обнять девушку, которую знал и любил давно, и быть с ней, и считать это единственной и окончательной реальностью, такой, в которой живут другие люди, его коллеги по институту. Помнил огромный грузовик, обогнавший его, и водителя, курившего короткую трубку и о чем-то рассуждавшего со своим товарищем. Он помнил, что потом они подъехали к деревянному дому с крутой крышей, втиснутому в сосновый лес на склоне горы, и сидели на террасе, пили чай. Он тогда смотрел на далекие вершины, выплывавшие из облаков. Помнил вечернее телесообщение о футбольном матче, и потом, прежде чем уснуть, прижавшись к Каре, вспомнил шум потока, отсчитывавшего мгновения уходящего времени.

Он снова взглянул на Тельпа и тихо спросил:

— Почему я все это помню?

— Что помнишь?

— Его память…

— Ты уходишь, Джуль, я же сказал. Ты уничтожил имитированную реальность, и там уже нет ничего.

— Знаю. Я сам хотел этого.

— Почему ты не спросил меня?

— А ты согласился бы? — он хотел улыбнуться.

— Нет. Но я сказал бы тебе, что во время каждого сеанса, когда Корн был там, в имитированном мире, твоя личность проецировалась на его мозг.

— Проецировалась…

— Да. Ты никогда не был там постоянно. Всякий раз приходилось с помощью генераторов памяти усиливать твою личность. Когда ты пребывал в его мозге, а это был его мозг, Джуль, помещенные в нем твои записи с каждой минутой становились все труднодоступнее, они капсюлировались, изолировались…

— А сейчас?

— Сейчас их уже нельзя усилить. Взрыв, аннигиляция той действительности…

Тертон опять не видел Тельпа, только слышал отрывок текста, которого никогда не читал.

— … а Солнце останется, и облака останутся, и лес распустит почки…

Он не помнил, что это было и как связано с тем, что было.

— Ты можешь спасти меня, Кев, — сказал он, когда опять увидел Тельпа.

— Не могу. Это конец, Джуль. Я хотел бы, поверь мне…

— Наверняка можешь. Такие, как ты… такие никогда не отрезают последней возможности. Или уже тогда, там, там… в хранилище, ты знал, что конец будет таким…

— Неправда, Джуль. Ты сам…

— Вы всегда так говорите. Но вы создаете возможности… и оставляете…

— О чем ты?

— … для таких глупцов, как я, которые думают, что они всемогущи.

Он опять видел не Тельпа, а искрящийся снежный склон и понимал, что что-то произошло.

— А что будет с экспериментом? Ведь все делалось для того, чтобы услышать ИХ.

Ответа не было, он сосредоточился и снова увидел лицо Тельпа на экране.

— Передай меня в хранилище, — сказал он. — А потом что-нибудь сделай, чтобы я вернулся. Я хочу жить… еще немного…

— Не могу. Ты слишком далеко.

— Но ведь ты мог… Ты же знал…

— Ты не сказал мне.

— … ты всегда был таким, Кев, основательным и упрямым… Когда я носил тебя на руках, ты все время старался взять у меня…

Он уже забыл, что хотел у него взять тот мальчонка, которого он помнил.

— А она не погибла… — сказал он.

— Кто?

— Девушка в том городе. Я помню ее и сейчас, она другая. А другую я знаю и всегда знал, только иначе. Хорошо ее знал, только не помню… Всю жизнь помнил ее, ее помню я, не он… помню иначе…

— Теперь это уже не имеет значения, Джуль.

— Я хотел бы знать.

— Зачем?

— Просто знать.

Он опять не видел Тельпа, только помнил ночь, пустыню, какой-то старый дом и звезды…

Потом в памяти всплыл другой черный туннель, нет, не туннель, а шахта, уходящая вверх, к далекому свету, и он явственно услышал монотонную дробь. Исчезли кабина, экран и свет желтой лампочки… Джулиус Тертон перестал быть.

Тельп еще несколько секунд смотрел на него.

— Прощай, — сказал он и выключил экран. И еще Тельп подумал, что он единственный из восьми миллиардов, кто сожалеет о том, что Джулиус Тертон ушел.

Корн проснулся, когда автомат сообщил о прилете. Ему показалось странным, что он спал так крепко. Еще больше он удивился, увидев мерцающий экран. Он выключил его. Через несколько секунд сублет остановился у перрона. Крыша раскрылась. Корн вышел. Он был в Иробо.

12

Корн слышал смех Фузия, когда автомат раскрыл дверь и пропустил его вперед.

Одну стену огромной комнаты занимало окно с видом на долину. Дорогу заслоняли деревья. Две другие стены сплошь покрывали стеллажи, на них стояли книги, сотни книг, в противоположной окну стене в настоящем камине горел огонь.

Нот Фузий сидел в кресле-каталке, ноги его покрывал плед.

Он отложил книгу, поднял на Корна глаза и, продолжая улыбаться, сказал:

— Значит, ты — Стеф. Отлично выглядишь. И скажем прямо, не постарел, не то что я.

— Ты меня знаешь? — удивился Корн.

— Больше того. Ты меня тоже. Помнишь Нота? Я всегда стоял в воротах.

— В воротах?

— Ну да. У кого из нас склероз, дорогой? Ты был в нападении, очень хороший нападающий. А я не выдался ростом, но никто не хотел стоять в воротах, поэтому приходилось мне.

— Когда это было?

— В школе. Не помнишь? Поправь-ка мне плед, ноги зябнут.

— Мы вместе учились?

— В одном классе. Ты был способнее. Как говорили, хороший ученик. Я кое-как тянул на троечки, и иногда ты подсказывал мне. Чем человек старше, тем лучше он помнит свою молодость.

— Нот. А и верно, помню…

— Ну, вот. Видишь, как ты выглядел бы теперь, если б не твоя «ожидальня». Что говорить, тебе повезло. Впрочем, мне тоже. Вероятно, мы последние из нашего класса. Но ты еще будешь, когда я стану выталкивать цветочки. Потом ты пошел, кажется, то ли на физику, то ли на биологию, а я, я начал писать и, как видишь, делаю это до сих пор.

— Знаю. Твой новый фильм по видео…

— Вот именно, но этот фильм — твоя заслуга. В наше время в фантастике лучшие темы черпают из жизни. Я охочусь за такими новостями, прослушиваю все бюллетени с теми странными историями, которые выдумывают современники, роюсь в информаторах и иногда нападаю на что-либо действительно стоящее.

— Это ты обо мне?

— А хоть бы и о тебе. Радуйся, что тебя не передержали в ожидальне еще сотню лет. Вот это был бы сюрпризец!

— Думаю, и без того трудно прибавить что-нибудь к моей истории.

— Будь спокоен, Стеф. Ты разговариваешь не с любителем. Я запросто дописал бы пару ходов, которые тебе наверняка б не понравились. Взгляни на все объективно. Ты был молодым ученым, правда, не очень способным. Симпатичная жена, гораздо толковее тебя, а это, что ни говори, обычно не приводит к избытку счастья в семье. Ребенок.

— Ребенок?

— Сын. Он родился через восемь месяцев после твоей аварии. Парень с задатками, но лентяй и шалопай. С годами это у него частично прошло, но кое-что все-таки осталось.

— Он еще жив?

— Разве это важно? Сейчас мы толкуем об истории и не перебивай старика.

— Откуда тебе все это известно… Нот? — его имя Корн произнес с трудом — еще не привык к говорливому и посмеивающемуся старику.

— Как только я узнал о твоем планируемом возвращении, я произвел поиски. Я не ленив, как нынешняя молодежь, и если уж о чем пишу, то собираю материал, где только удастся. А времени у меня достаточно. Ты не имеешь понятия, каким временем располагает человек в моем возрасте. Стоит только раз сказать себе, понять, что здесь, на Земле, мы не вечны, и ты сразу же смиряешься с этой мыслью, начинаешь видеть мир в истинных пропорциях. Потом можно выбирать то, что тебя интересует по-настоящему, а ты, Стеф, очень меня интересуешь. Не говоря уж о том, что ты мой школьный приятель и, как я говорил, единственный оставшийся в живых. Такой случай весьма нетипичен и даже уникален, прямо-таки тема для моей истории.

— А моя жена, Кара? Ты знаешь что-нибудь о ней?

— Конечно. Она все никак не могла решить — приносить тебе в хранилище цветы или нет. Тогда хранилища были еще новшеством. Она советовалась с друзьями, знакомыми, в конце концов они сообща решили, что цветы следует носить не тем, кто ждет, а лишь тем, кто был. Во время столь серьезнейших дискуссий она познакомилась с философом и эссеистом Робертом… — как бишь его… у меня где-то в мнемотронах записана фамилия — и вышла за него замуж, конечно, после того, как суд признал тебя в юридическом смысле умершим. Торжество было скромным, но обставлено со вкусом. В архивных мнемотронах у меня есть даже фотография. Уверяю тебя, она выглядела прекрасно. Потом Кара продолжала совершенствоваться в космической медицине, получая очередные степени и награды. Полтора года жила на Луне, одна, мужа — философа и эссеиста — туда не пустили. Он растил на Земле твоего сына, но особо в воспитании не преуспел. Потом расстался с твоей женой ради танцовщицы из кабаре «Млечный Путь» и вскоре умер в другом полушарии, где в то время гастролировало кабаре. Жена твоя прожила еще несколько лет, а в последние годы даже начала присылать тебе в хранилище цветы. Ее прах покоится на кладбище в твоем родном городе, чего не миновать бы и тебе, не будь у тебя страсти к быстрой езде.

Сейчас ты молод, известен, тебе тридцать с небольшим и можешь с сочувствием посматривать на своего коллегу на склоне его, быть может, последних дней… В моем возрасте, дружок, каждый день — подарок.

Старик на минуту замолчал, но Корн смотрел не на него, а в окно, где на краю долины зеленела полоса леса.

— Конечно, — продолжал старик, — у переноса во времени есть свои сложности. В принципе человек должен жить в том времени, в котором вырос и воспитан. Пока молод, он изучает мир, создает собственную модель действительности, которой потом верен всю жизнь. Иначе быть не может, ибо такими нас сделала эволюция, которая не имела в виду ни таких старцев, как я, ни таких путешественников в жидком азоте, как ты. Когда-то, когда мир был неизменен или изменялся медленно, человек весь свой век жил в одинаковом мире, таком, каким он был в его юности. Потом, уже в прошлом столетии, когда темпы изменений ускорились, люди к старости оказывались не в том мире, в котором родились, и чувствовали себя скверно, потому что окружающая их действительность не согласовывалась со сформированной в их сознании моделью.

Сказать по правде, Стеф, оглядываясь в прошлое, я думаю, что стал создателем придуманных реальностей, дабы говорить своим современникам, что их мир — не единственно возможная реальность, а лишь одна из множества вероятных реальностей, множества, охватить которое разум не в силах. И в этом, Стеф, одна из твоих проблем. Мир, в котором ты сейчас живешь, иной.

— Знаю. Но что с того? Какое ты видишь решение?

Старик улыбнулся.

— Я бессилен, Стеф. С этим ты должен примириться. Подумай, что было бы, если б тебя пробудили через пятьсот лет?

— Своим героям ты, видимо, предлагаешь какой-то выход?

— Да. Но это печальный выход, Стеф. Сцена. Жить такой же жизнью, какой живет актер в пьесе, содержание которой — самое жизнь. Играть свою роль на сцене, пока существует сцена. Либо — имитированная действительность как альтернатива жизни. Только стоит ли ради таких ролей ожидать сотни лет? Не лучше ли уж традиционное решение?

— Но ведь они могут, если захотят, жить реально, войти в новую действительность, стать ее частью.

— Неправда. Это ложь, придуманная такими, как я. Ты можешь представить себе в нашем мире человека, родившегося пятьсот лет назад? Для него здесь нет места, как нет места рыцарям, коням, замкам и королям. Каждый человек представляет свою часть своей действительности с рождения до смерти. И он не должен из нее выходить. Так что тебе, дорогой мой, повезло. Ты ушел из своего времени, но всего на один шаг вперед, лишь на столько, что еще можешь встретить кого-то, кого знал, и увидеть следы мира, который помнишь. Тебе повезло, Стеф.

— А тем, что ждут в хранилищах?

— Их не будят именно поэтому. Они будут «ожидать», пока полюс Земли не изменит положения и Полярная звезда перестанет указывать на север. По крайней мере, столько будут ожидать их замороженные в жидком азоте мозги, эти маленькие изолированные Вселенные. Но эти малые Вселенные могут существовать и действовать только тогда, когда они погружены в огромную настоящую Вселенную, потому что они лишь ее отражение и искажение. Изолированные, отрезанные от внешних восприятий, они деградируют, их функции распадаются. Подложи поленьев в камин. С каждым годом я все сильнее мерзну, и климатизаторы уже не помогают. Только когда я вижу живой огонь, мне становится немного теплее.

Корн подошел к камину, бросил в огонь несколько чурок и подождал, пока снова загудит и заиграет пламя.

— А меня вот разбудили, — сказал он.

— Потому что пришли сигналы из Космоса. Вероятно, они приходили и раньше, но поймать их удалось лишь с помощью новых фильтров. Всегда искали один тон, один сигнал, а это оказалась симфония в широком диапазоне множества спектров разных атомов. И воспроизвести эту композицию в соответствии с замыслом ее создателя оказалось делом невероятно сложным. Мозг человека не в состоянии постичь ее содержания так же, как не могут этого сделать компьютеры. Эту композицию сначала надо воспринять целиком, во всем объеме, со всеми ее нюансами и обертонами, чтобы позже постичь. Так же, как и со звуками, которые содержатся в пении птиц, шуме ветра и грохоте водопадов. Их надо сложить в произведение, чтобы они стали музыкой. А эволюция создала мозг таким, какой он есть, не слишком специализированным, но и не слишком универсальным.

— О чем ты?

— О сверхсистеме, у которой нет даже имени и которая представляет собой эволюционный шаг вперед. Создать-то ее создали, но никто не знает, как она действует. Это тоже закон эволюции: из элементов низшего уровня организации можно создать нечто высшее, качественно иное, но при колоссальном количестве вероятных сочетаний невозможно предвидеть действий созданного объекта. Так же как из молекул можно составить клетку, из клеток — организм или из людей — общество. Потом, когда уже известны принципы работы такой системы, можно объяснить их действием составляющих ее элементов, но не наоборот. И такую сверхсистему создали. Может быть, ей удастся понять, что же передает Космос, и переложить это на понятный нам язык.

— А я?

— Ты — манипулянт, ты включаешься в сверхсистему и слушаешь. Небезопасное занятие.

— Почему?

— Как и с каждым Великим Переводом. Надо понять оригинал, переложить его на иной язык и при этом остаться самим собой. Сохранить свою индивидуальность. Твой мозг должен быть функционально достаточно интегральным, чтобы не произошло смещения функций, когда Перевод созреет. Торможение в коре головного мозга должно быть у тебя достаточно эффективным, чтобы сознание, эта вершина айсберга над глыбой подсознания, смогло выдержать гигантское напряжение, необходимое для того, чтобы свершился Перевод. Не случайно древние мудрецы всех цивилизаций мира умерщвляли свою плоть и удалялись в пустыни. Они усиливали активность торможения и тоже ждали и прислушивались.

— А тот, второй герой твоего фильма? Как же он?

Старец помолчал.

— Он… Вероятно, он не мог услышать. Технические возможности — еще не все. Может быть, его мозг еще пребывал в эпохе насилия, уже канувшей в Лету. А может, он был просто корнем, стволом, к которому привили новую ветвь. Он умел и знал, но не слышал. А теперь его умения стали твоими… Не исключено, что у тебя получится… Знаешь, я устал, — старик прикрыл глаза, а когда Корн подошел к двери, тихо проговорил: — Мы уже никогда не сыграем больше в футбол, Стеф. Прощай.

Корн вышел и взглянул на долину. Давно перевалило за полдень, и тени стали длиннее. Он слышал далекий шум реки, ведущей бесконечный бой с камнями, ею же принесенными с гор.

— Я ждал тебя, — сказал кто-то за его спиной. Корн обернулся. Это был Род, которого он помнил еще по клинике, когда проснулся.

— Привет.

— Мы летим на страторе в институт.

— Туда? Зачем?

— На этот раз не в клинику. Ты возвращаешься в пустыню. Тебя ждут.

Стратор стоял на маленькой площадке сразу за домом. Они взлетели, и Корн смотрел на солнце, красное, огромное. Он смотрел на него сквозь броневые окна, и Род, видимо, заметил это, потому что повернулся и сказал:

— Удивляешься, что оно такое красное? От года к году оно становится все краснее, особенно там, над горизонтом.

— Так было всегда над большими городами.

— Но теперь солнце краснеет даже над островками Тихого океана.

Корн не ответил.

Ускорения он не почувствовал. Он был физиком и знал, какой двигатель не вызывает его, но именно потому, что был физиком, не мог смириться с мыслью, что летит на гравилете. Был в этом какой-то диссонанс, потому что гравилет — невообразимый двигатель будущего, а ведь под ним перемещались ландшафты его времени.

«Как и все в этом новом мире, — подумал Корн. — Почти такое же и все-таки принципиально другое. Вероятно, именно так должен выглядеть прогресс цивилизации. Кажется, изменяется немногое, но, когда переждешь несколько десятков лет, остаются лишь внешние декорации, а сердцевина, суть вещей оказывается иной».

Он глядел сверху на скопления маленьких одинаковых домиков, отбрасывавших длинные тени в лучах заходящего солнца, на пятна зелени в садах и думал, что с воздуха все выглядит так же, как несколько десятилетий назад.

Он взглянул на Рода, сидевшего на втором сиденье двухместного стратора, на приборы, действия и значения которых не знал, а потом на свободное пространство за сиденьями, освещенное красными лучами солнца, падавшими через овалы окон. Солнце на секунду погасло, потом засветилось ярче. Они пробили плотный слой облаков, и теперь над ними висело темно-синее небо, постепенно переходившее в черноту по мере того, как они поднимались все выше. Внизу в фиолетовой дымке осталась Земля, серая, смазанная, и только временами откуда-то сбоку взблескивала на мгновение поверхность воды, в которой отражались лучи солнца.

— Входим в стратосферу, развиваем полную скорость и скоро будем на месте. Терпение, Корн, — сказал Род. Род разговаривал с ним, будто он прибыл издалека.

«А человек? Вот этот Род, который мог бы пилотировать ракеты моих времен, он — иной? А Лен, Норт, Готан, Тельп? Они из моего времени или уже из будущего?» — Он не мог ответить себе на этот вопрос. «Может, потом, когда я побуду здесь дольше, я пойму», — подумал он, одновременно сознавая, что если они иные, то мир тоже иной и никогда не станет его миром.

Он снова взглянул на землю, но увидел только фиолетовые облака, заслонившие и сушу, и воду, и то, что в течение миллиардов лет создавала эволюция, а потом совершенствовал человек. А вверху были звезды, они посылали свои безнадежно далекие сигналы по-над временем, почти на границе Вечности. Он подумал о далеких солнцах, о сигналах спиральных галактик, несомых фотонами, о словах, переданных на языке, который есть голос Вселенной, и одиночестве планеты, частицей которой он был. Потом самые слабые звезды погасли, а ясные затянуло туманом.

— Садимся, — сказал пилот, — и через минуту ты уже не увидишь звезд, хотя они и светят там всегда. С Земли почти не видно звезд. И мы не слышим их, хотя они всегда говорят с нами. Веками люди вслушивались в их голоса. Теперь твой черед, Корн.

Content

Конрад Фиалковский
HOMO DIVISUS

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12