Поль Феваль

КОРОЛЕВСКИЙ ФАВОРИТ

Глава I. ЭДИКТ

В конце мая 1662 года, в два часа дня, блестящая кавалькада въезжала из Новой улицы на главную площадь в Лиссабоне. Это были военные верхи, на великолепных лошадях, которых они заставляли подниматься на дыбы и взбрыкивать, к величайшему неудовольствию горожан, прижавшихся к стенам и нашептывавших, конечно, уж не благословения.

Члены кавалькады не обращали внимания на такие пустяки, они продолжали подвигаться вперед, и скоро последний всадник появился из-за угла Новой улицы. Тогда загремели трубы. Все военные построились кругом, а красивый мужчина, который небрежно восседал на лошади в центре его, вскинул руку к шляпе, затем развернул пергамент с гербом Браганского[1] дома.

— Трубите громче! — сказал он грубым голосом, который совсем не гармонировал с его элегантным костюмом Винтимильи, прекраснейшей местности в Италии. — Задохлись вы, что ли?! Если вы не будете лучше трубить, то по возвращении вам плохо придется…

Затем он продолжал, обращаясь к своим спутникам, — военным:

— Эти лодыри воображают, может быть, что я стану читать приказ его величества какому-нибудь десятку испуганных дураков, у которых страх отнял уши. Ну! Трубите же, негодяи! Трубите до тех пор, пока площадь не наполнится народом…

— Совершенно верно, дон Конти-Винтимиль, — раздалось около десятка голосов горожан, — надо уважать приказ его браганского величества, короля португальского.

— И повиноваться воле его первого министра, — прибавили шепотом несколько голосов.

Трубы затрубили еще оглушительнее. Со всех соседних улиц на площадь начало прибывать множество народу, так что вскоре вся она представляла собою целое море черноволосых голов, обритых спереди, по обычаю португальцев.

Все лица выражали испуг и в то же время любопытство. В то время всякий королевский эдикт, объявленный при трубных звуках его фаворитом, сеньором Конти, был общественным бедствием.

Мертвое молчание царствовало в этой, постоянно увеличивавшейся толпе. Никто не смел разинуть рта, и те, кто стоял вблизи всадников, не осмеливались даже поднять глаз. В числе их был молодой человек, едва вышедший из отрочества, одетый в костюм суконщика и опоясанный шпагой.

Случай или его желание сделали так, что он оказался почти рядом с Конти, от которого его отделял только один из трубачей.

— Черт возьми! — вскричал теперь Конти на подчиненных, которые все продолжали трубить. — Да замолчите ли вы, негодяи?!

Несчастные, оглушенные своей собственной музыкой, не расслышали его слов. Лицо Конти побагровело, он дал лошади шпоры и, подскакав к одному трубачу, ударил его по лицу эфесом шпаги. Кровь брызнула, и музыкант замолчал, но тут глухой ропот пронесся в толпе.

— Господа, — надменно сказал Мануэль Антунец, офицер королевской стражи, обращаясь к окружающим, — вот славная шутка, не так ли?

— Великолепная! — покорно отвечали все хором.

Между тем трубач утирал кровь обеими руками. Он шатался и готов был упасть с лошади. Молодой суконщик, о котором мы уже говорили, обошел вокруг кавалькады и, подойдя к раненому, подал ему на конце шпаги тонкий носовой платок. Несчастный с жадностью схватил его. Развернув платок, он увидел вышитый на нем герб. Но, спеша приложить его к ране, он не обратил на это внимания и только с благодарностью взглянул на юношу, который уже спокойно возвратился на свое прежнее место, неподалеку от Конти.

— Слушайте! Слушайте! — раздались крики герольдов.

Конти приподнялся на стременах и медленно развернул пергамент; но прежде, чем начать его читать, он бросил на толпу презрительный взгляд.

— Слушайте, граждане! — сказал он с аффектацией. — Клянусь моими благородными предками, это касается вас. Именем закона и волею могущественного Альфонса VI, короля Португалии и Алгарвии, по эту и по ту сторону Океана, владельца Гвинеи и других открытых и неоткрытых стран, повелевается:

1. Всем гражданам города Лиссабона открывать двери после звона о тушении огня. Это следует делать из благотворительности и для того, чтобы нищие, путешественники и богомольцы могли везде и во всякое время найти себе убежище.

2. Всем гражданам упомянутого города повелевается отворять ставни и поднимать жалюзи, которыми на ночь закрываются их окна, так как эти вышеупомянутые запертые жалюзи и ставни показывают недоверие и заставляют думать, будто в столице существуют негодяи и мошенники.

Кроме того запрещается:

1. Зажигать фонари перед дверями домов. Это делается из экономии и для того, чтобы щадить расходы граждан, которые все дети короля.

2. Наконец, запрещается всем гражданам носить с собою оружие, как холодное, так и огнестрельное. Позволяется носить для своей защиты только шпаги, крепко сидящие в ножнах.

Подписано: «Я, король».

Да будет благословение Божие над всеми слушавшими!

Конти-Винтимиль замолчал. В толпе не было произнесено Ни одного слова, но каждый, по особому, условному жесту своего соседа знал о его негодовании. Действительно, оскорбление было столь же велико, как и непростительно. Старинная и всеми уважаемая форма португальского законодательства употреблялась для того, чтобы среди белого дня оскорблять португальский народ. Когда Конти сделал знак конникам покидать площадь, толпа раздвинулась с мрачной покорностью.

— Ну! — с гневом вскричал фаворит. — А я думал, что негодяи взбунтуются. Вы увидите, что они даже не дадут нам повода померять ножнами наших шпаг их дурацкие спины!

Когда он оканчивал свою речь, голова его лошади, двинувшейся было вперед, наткнулась на какое-то препятствие. Это был молодой суконщик, который, погруженный в задумчивость, вероятно, очень сильную, не посторонился, как другие, перед кавалькадой. Насмешливая улыбка мелькнула на губах Конти.

— Этот заплатит за всех! — воскликнул он и сильно ударил юношу шпагой плашмя.

— Славный удар! — вскричал Мануэль Антунец.

— Я могу ударить еще лучше, — смеясь, отвечал Конти, поднимая шпагу во второй раз.

Но прежде, чем его рука успела опуститься, юноша бросился вперед и с быстротою молнии пронзил своим оружием лошадь Конти, которая замертво упала на мостовую. Он же, в свою очередь, ударил упавшего фаворита шпагой прямо по лицу.

— Вот тебе, сын мясника, — вскричал он, — ответ лиссабонского населения!

Озадаченная от изумления стража не трогалась с места.

Когда Конти с пеной у рта поднялся наконец с земли, юноша уже исчез в толпе и поздно было преследовать его.

— Ушел! — пробормотал Конти; потом, обращаясь к своим спутникам, прибавил: — Вы слышали этого человека, господа?

Все молча поклонились.

— Он сказал, сын мясника, не так ли?

— Это безумная клевета, — сказал один из свиты, — мы все знаем ваше благородное происхождение.

«Да, еще бы, я не раз бил его благородного отца», — подумал Антунец, тогда как вслух молвил:

— Я более чем кто-либо могу подтвердить всю гнусность этой лжи.

— Все равно! Вы слышали это, точно так же, как и весь народ. И если между вами или в толпе есть кто-нибудь настолько смелый, чтобы поддерживать слова этого человека, нищего или бродяги, то я предлагаю ему поединок.

Вся свита снова поклонилась. В толпе молчали. После этого бесполезного вызова Конти сел на лошадь, которую с готовностью уступил человек из свиты, и вся кавалькада покинула площадь. Но прежде, чем завернуть за угол Новой улицы, фаворит обернулся и с гневом погрозил кулаком.

— Прячься хорошенько! — сказал он своему исчезнувшему врагу. — Потому что, клянусь моим спасением, я буду искать тебя!

— Меня зовут, если угодно вашему превосходительству, — раздался голос у самого его уха, — Асканио Макароне дель Аквамонда…

Конти поспешно обернулся. Один из королевских стражей, почтительно кланяясь, стоял около него.

— Какое мне дело до твоего имени! — отрывисто сказал Конти.

— Я благородный кавалер из Падуи, с которым фортуна обошлась немилостиво…

— Этот человек с ума сошел! — вскричал Конти.

Между тем вся кавалькада уже опередила их на несколько шагов. Тогда итальянец взял лошадь Конти под уздцы.

— Ваше превосходительство очень спешит, — сказал он, — а я думал, что вы желали бы знать имя этого молодого безумца…

— Ты его знаешь? — перебил Конти. — Я дам пятьдесят дукатов за это имя!

— Фи!.. Деньги, мне!

— Пятьдесят пистолей!..

— Ваше превосходительство, оскорбляете меня. Благородному кавалеру города Падуи… Пятьдесят пистолей…

— Ну хорошо. Ты говоришь, ты дворянин… Сто дублинов!

— Это не так легко… Но вот что: удвойте сумму и мы сойдемся.

— Хорошо! — сказал Конти. — Но только поторопись. Мне нужно это имя!

— Ну, ваше превосходительство…

— Что, ну?

— Я не знаю его.

— Негодяй! — вскричал фаворит. — Как ты смеешь со мной шутить!

— Сохрани меня Бог, шутить с вами! Я хотел только уговориться и устроить все основательно. В Падуе дела всегда так делаются, и это совершенно разумно, это уничтожает всякие недоразумения. Теперь я целую руки вашего превосходительства и имею честь быть вашим покорнейшим слугою. Завтра я буду знать имя, готовьте деньги.

Сказав это, итальянец нырнул в одну из боковых улиц, пройдя по которой, он снова оказался на площади.

Конти догнал кавалькаду и по возвращении во дворец очень смешил его величество дона Альфонса, рассказывая об обнародовании эдикта и об удивлении народа; само собою разумеется, что о суконщике не было речи.

Между тем на площади после отъезда Конти толпа еще некоторое время стояла молчаливая и неподвижная. Затем каждый осторожно начал рассматривать своего соседа, так как все боялись присутствия тайных агентов Конти. Однако вскоре то там, то тут стали слышаться поспешно произносимые слова, и речь везде шла об одном и том же:

— Сегодня вечером, в таверне Алькантара. Не забудьте пароль!

Наш юный суконщик, затерявшийся в толпе, но и не думавший бежать, услышал, как повсюду вокруг него повторялся этот призыв. Он стал прислушиваться, надеясь, что какой-нибудь горожанин поболтливее произнесет пароль.

Но напрасно: все советовали друг другу не забыть пароля — но и только.

Между тем толпа начала медленно расходиться. На площади осталось всего трое. Один старик, по имени Гаспар Орта-Ваз, старшина цеха лиссабонских бочаров, наш знакомый Асканио Макароне дель Аквамонда, кавалер из Падуи, и молодой подмастерье-суконщик.

— Сын мой, — таинственно сказал последнему старик, — сегодня вечером в таверне Алькантара. Не забудь пароль!

— Я забыл его, — отвечал молодой человек, думая взять смелостью.

— Мы забыли его, — прибавил и Макароне, подходя к ним.

Старик бросил на него недоверчивый взгляд.

— Такой молодой!.. — прошептал он.

— Ну что же, старина, — сказал Макароне, — этот проклятый пароль вертится у меня на языке.

— Я видел время, — прошептал старик, указывая пальцем на длинную рапиру падуанца, — я видел времена, когда в Лиссабоне шпионов и мошенников вешали. Да хранит вас Бог от этого. Что же касается тебя, юноша, — обратился он к суконщику, — то я советую тебе заняться более благородным ремеслом.

Старик ушел. Суконщик скрестил руки на груди и глубоко задумался. Итальянец наблюдал за ним, он думал о том, как бы заработать обещанные четыреста пистолей.

— Молодой человек, — сказал он наконец, — мне кажется, что мы где-то с вами встречались.

— Нет!

— Черт возьми, он не болтлив, — пробормотал падуанец. «Все равно они все зовутся Эрнани, Рюи или Васко, мне остается только выбрать из этих трех…» — Как нет, сеньор Эрнани? — проговорил он громче.

Суконщик пошел прочь, не оборачиваясь.

«Не то имя выбрал, — подумал Макароне, — надо было сказать: Рюи».

— Эй, дон Рюи!..

Снова нет ответа.

— Ну, дон Васко!.. — «Когда же наконец, он обернется?»

Молодой человек действительно обернулся; он смерил шпиона спокойным и гордым взглядом.

— Тебе очень хочется узнать мое имя? — спросил он.

— Ужасно, мой молодой друг.

— Тебе обещали за него заплатить, не так ли?

— Фи! Асканио Макароне дель Аквамонда, это мое имя, молодой человек, кавалер из Падуи, это моя родина, слава Богу слишком благороден и слишком богат, чтобы…

— Замолчи! Меня зовут Симон.

— Хорошенькое имя. Симон. А дальше?

— Молчи, говорю я тебе. Передай это имя Конти, скажи ему, что он повстречает меня не разыскивая и что тогда он узнает, что стоит рука… лиссабонского гражданина. До свидания!

Итальянец проследил глазами, как молодой человек поворачивал за угол улицы Голгофы, которая вела к дворянскому кварталу.

«Симон!.. — думал он, — Симон! Да, не Васко, не Эрнани, не Рюи. А я готов бы был держать пари, что Эрнани. Но что сказать этому плебею, выскочке Конти? Симон! Хотя это только половина имени, по-настоящему мне следовало бы получить и за него двести пистолей, но Конти не согласится на это… Хорошо, сегодня вечером я отправлюсь к дверям таверны Алькантара. Там будет на что посмотреть, и держу пари, что мой юный Симон также окажется там».

Глава II. АНТУАН КОНТИ-ВИНТИМИЛЬ

Дона Луиза Гусман, вдова Иоанна IV Браганского, короля португальского, в силу законов королевства и завещания своего мужа была регентшей. История португальской реставрации слишком известна, чтобы надо было напоминать, как эта мужественная и благородная женщина ободряла и поддерживала своего супруга во время войны против Испании. Ее старшему сыну, дону Альфонсу было восемнадцать лет. Это был один из тех правителей, которых небо посылает в наказание народам: он был злобным идиотом. Воспитывали его очень сурово, может быть, слишком сурово для такого слабого ума. Его воспитатель Ацеведо, как и его гувернер Одамира, люди суровые и непоколебимые, еще долго после выхода Альфонса из детства держали его в излишней строгости, но он обманывал их, подкупая лакеев, отвратительную породу людей, изобилующих вокруг принцев. Благодаря им, он выходил на тайные прогулки ночью; днем к нему приводили детей простолюдинов, низкие наклонности и грубый язык которых чрезвычайно нравились ему.

Таким образом во дворец попали двое детей из самого низшего класса, Антуан и Жуан Винтимильи. Отец их, мясник, происходил из Винтимильи (около Генуи) и жил в Кампо Лидо. Хорошо сложенные и сильные, они устраивали меж собой драки перед Альфонсом, доставляя ему этим большое удовольствие.

Альфонс был без ума от них. Бедный ребенок тем более восхищался подвигами силы и ловкости, что сам, по причине увечья, полученного когда ему было всего три года, был так же несовершенен телом, как и духом. Тем не менее время шло, и когда он достиг возраста мужчины, его развлечения изменились и приняли характер более предосудительный. Но вместо того, чтобы забыть детей мясника, он, напротив, все более и более приближал к себе Антуана, сделав его всеми признанным фаворитом. Что касается Жуана, то он назначил его архидиаконом в Собределла.

Прежде ни один фаворит не внушал такого всеобщего страха, как Антуан Конти. Каждый должен был вслух называть его благородным дворянином, хотя отлично знал его плебейское происхождение, каждый трепетал при одном только его имени. Если ему чего-нибудь и недоставало, то разве только поддержки какого-нибудь действительно знатного дворянина, потому что, несмотря на все его усилия, он смог сблизиться только с мелкими дворянами-выскочками. Тем не менее он был всемогущ, и его окружало больше льстецов, чем инфанта дона Педро, брата Альфонса, и донну Луизу Гусман, королеву-регентшу.

Инфант был красивый юноша, подававший большие надежды, он во всех отношениях представлял контраст с братом, и в народе говорили, что досадно видеть на троне сумасшедшего, тогда как так близко к этому трону стоит настоящий герой королевской крови. Но все знали, что регентша была сурова. Она любила своего второго сына, но еще больше любила Альфонса, и сделалась бы врагом дона Педро, если бы мысль об измене брату пришла ему в голову. Однако сам инфант был также всем сердцем предан старшему брату.

В первые годы несовершеннолетия Альфонса королева твердой рукой правила делами государства, но по мере того, как король приближался к совершеннолетию, она мало-помалу стала удаляться от дел, не отказываясь, однако, от верховной власти, но почти всецело предаваясь своей суровой набожности. Удалившись в монастырь Божьей Матери, она только тогда принимала участие в делах, когда настойчиво требовали ее совета.

Из уважения и любви к королеве-матери от нее скрывали большую часть проступков ее старшего сына, число которых, однако, непрестанно увеличивалось. В своем неведении она старалась глядеть на него, как на молодого человека слабого умом и мало способного управлять делами государства, хотя начинала понимать, что в его сердце гнездятся все пороки и что на всем полуострове нет другого такого развратника.

Безумный эдикт, при обнародовании которого мы присутствовали, не был в то время вещью необыкновенною. Каждый день Лиссабон был свидетелем какого-нибудь зрелища а этом роде, придуманного Конти для развлечения сумасшедшего Альфонса. Но это были еще пустяки, с наступлением ночи в городе творились ужасные вещи.

Конти образовал многочисленный отряд, называвшийся королевским корпусом, и разделил его на две части, облачив каждую в свою амуницию. Одна часть одевалась в красный костюм с белыми отворотами и называлась «твердыми». Это были пехотинцы. Солдаты другой части назывались «хвастунами». Они носили верхнее платье, панталоны и шапку небесно-голубого цвета, усеянные серебряными звездами, а на шапке красовался серебряный полумесяц, словно у магометан. Их называли также обжорами — за привычки, и рыцарями небесного свода — по их костюму; последнее название они сами приписывали себе. Этот отряд обжор, или «хвастунов» набирался из негодяев всех наций. Достаточно было быть в него принятым, чтобы тем самым получить как бы патент на мошенничество.

Днем «твердые» и «хвастуны» носили костюм дворцовой гвардии, только с маленькой серебряной звездой на шапке для отличия. Наш благородный друг Асканио Макароне дель Аквамонда принадлежал к этому почтенному корпусу, высшее начальствование над которым принадлежало Конти.

Благодаря этому королевскому корпусу очень часто по ночам на улицах Лиссабона происходила странная забава. В одиннадцать часов, через час после тушения огня, начиналась королевская охота, вещь невероятная, если бы история Португалии не указывала на нее, как на факт. «Твердые» и «хвастуны» рассыпались по улицам и перекресткам Лиссабона, как охотник в лесу в ожидании дичи, и если какая-нибудь припозднившаяся горожанка возвращалась домой, то горе ей! Рога трубили, «твердые» кидались, как собаки за дичью, «хвастуны» же, с королем во главе, вели охоту. Не было семейства, которое не страдало бы от какого-нибудь ужасного оскорбления. А португальцы мстительны!

Однако до сих пор любовь к старинной династии пересиливала неудовольствие. Горожане роптали и угрожали, но горожане всегда и везде угрожают и ропщут, беспокоиться было не о чем.

В начале 1662 года неудовольствие приняло более серьезный характер: ремесленные цехи соединились в общества, в которых обсуждалось положение дел. Все угрожало близким взрывом. Понятно, что королевский эдикт, о котором мы говорили, не мог способствовать успокоению умов. Это был акт бессовестной тирании, которому подобного не найдется в летописях других народов. Дома, открытые всю ночь, должны были сделаться жертвою шайки, которая во тьме рыскала по городу под предводительством самого короля. Запрещали зажигать фонари, и даже, вещь неслыханная в Португалии, носить оружие!

Все ремесленники и торговцы Лиссабона, люди обыкновенно миролюбивые, были доведены до крайности этим последним ударом. Вернувшись домой, они отвечали угрюмым молчанием на любопытные расспросы домашних. Говорят, что перед грозой вороны всегда молчат.

Глава III. МОНАСТЫРЬ БОГОМАТЕРИ

Монастырь лиссабонской Богоматери, расположенный напротив дворца Хабрегас, королевской резиденции, уже с давних пор привык принимать у себя знатных гостей. Королева, донна Луиза, искала некогда убежища в его стенах. Это было большое четырехугольное здание, с овальным двором внутри, окруженным двойною колоннадою. Королева-регентша, донна Луиза, полукоролева-полумонахиня выстроила длинную крытую галерею, соединявшую монастырь с дворцом. Таким образом она могла посвящать Богу каждую минуту, свободную от дела правления.

Королева занимала в монастыре келью, которая отличалась от других только своей величиной; обстановка ее была такая же простая, как и в келье обыкновенной монахини: постель, несколько стульев, скамеечка перед распятием и образ святого Антуана, патрона города Лиссабона, составляли все убранство комнаты, стены, покрытые старыми гербами, между которыми преобладал Браганский крест, еще более скрадывали слабый луч света, едва пробивавшийся через высокое узкое окно.

В этой комнате мы находим Луизу Гусман, вдову Иоанна Португальского.

В описываемое нами время королева уже начала стариться, но годы, посеребрившие ее волосы, не смогли изменить ее величественную походку и гордое выражение лица. Она еще сияла той красотой, которая бывает только под диадемой.

Люди видели в ней женщину с твердым характером, мужественной душой, женщину, в минуту опасности взявшуюся за меч, за который не решился взяться ее супруг, женщину, которой достался трон, но которая предпочла остаться скромной вдовой и верноподданной.

Королева беседовала с двумя дамами, одна из них, уже пожилая, но еще сохранившая следы замечательной красоты, была немного похожа на королеву! Та же внешняя суровость, такой же гордый взгляд.

Ее называли донна Химена Васконселлос-Суза, графиня Кастельмелор.

Другая — семнадцатилетняя молодая девушка. Ее прелестное личико почти исчезало под черной кружевной вуалью. Обыкновенно она лишь украдкой поглядывала на королеву, и в ее взгляде выражалось глубочайшее восхищение, смешанное с боязнью и любовью. Донна Инесса Кадоваль, сирота, единственная дочь герцога Кадоваль, была самой богатой наследницей во всей Португалии. Ее родственница, вдовствующая графиня Кастельмелор, по происхождению тоже из дома Кадоваль, уже два года была ее опекуншей.

Донна Химена стояла на коленях перед королевой и держала ее руки в своих. Инесса сидела на скамейке у ее ног.

— Химена, — говорила королева, — я уже давно желала тебя видеть, дочь моя. Увы! Ты тоже теперь овдовела…

— Ваше величество и ваш сын, король, потеряли верного подданного, — сказала графиня, стараясь быть спокойной, но по щекам ее медленно покатились слезы. — Я же… я потеряла…

Она не смогла договорить, голова ее бессильно опустилась на грудь. Королева наклонилась и поцеловала ее в лоб.

— Благодарю вас, государыня, — сказала графиня, выпрямляясь. — Бог оставил мне двух сыновей.

— По-прежнему тверда и благочестива! — прошептала королева. — Бог благословил ее, дав ей сыновей, достойных ее… Говори мне о твоих сыновьях, — прибавила она, — так же ли они похожи друг на друга, как в детстве?

— Все так же, государыня.

— Сердцем так же, как и лицом, я надеюсь… Это удивительное сходство. Я никогда не могла отличить моего крестника Луи от его брата, это было одно лицо, один рост, один голос, так что, не будучи в состоянии узнать моего крестника, я начала любить их обоих одинаково.

Графиня с почтительной нежностью поцеловала руку королевы, которая продолжала:

— Я их люблю потому, что они твои дети, Химена, Разве не ты воспитала мою дорогую Катерину? В то время как заботы по управлению государством всецело поглощали меня, ты заботилась о ней и учила ее любить меня… Не вы, а я должна быть вам благодарна, графиня.

Сказав это, донна Луиза провела ладонью по лицу. Воспоминание о дочери навело ее на горькие мысли. Катерина Браганская, ее дочь, только что уехала в Лондон и разделила с Карлом Стюартом английский трон. Всем известно, насколько этот союз был печален и исполнен тяжких испытаний для Катерины. Может быть, она уже успела известить мать о своих разочарованиях и оскорбительном равнодушии развратного Карла?

— У меня также двое сыновей, — снова заговорила, вздыхая, королева. — Дай Бог, чтобы они походили друг на друга! Потому что мой Педро благородный юноша.

Графиня не отвечала.

— Другой тоже, другой тоже! — поспешила прибавить королева. — Я несправедлива к Альфонсу, которому обязана повиноваться и уважать его, как наследника моего супруга. Он составит счастье Португалии… Что же вы ничего не говорите, графиня?

— Я молю Бога, чтобы он благословил короля, дона Альфонса!

— Бог благословит его, дочь моя. Альфонс хороший христианин, чтобы ни говорили и…

— Чтобы не говорили?.. — повторила с удивлением графиня.

— Ты этого не знаешь, — продолжала королева, голос которой начал дрожать. — Ты так давно не была при дворе! Говорят… Я получила несколько тайных предостережений… или лучше думать, что это клевета? Говорят, что Альфонс развратник; развратник и жестокий; говорят…

— Это ложь!

— Да, да… Но в то же время… О! Ты верно сказала, дочь моя, это ложь, клевета, но они распространены по всей Португалии!

— Но, может быть, ваше величество пробовали разузнать… — начала графиня.

Она замолчала. Королева пристально глядела на нее, в ее взгляде выражалось отчаяние и смущение.

— Я не осмелилась! — прошептала она с усилием. — Я так его люблю! К тому же это неправда, я убеждена в этом… Браганская кровь заставляет биться только благородные сердца! Клеветники лгут!

Донна Луиза произнесла эти слова разбитым голосом. В большом волнении она закрыла глаза и откинулась назад. Графиня и ее воспитанница тотчас же бросились к ней.

— Оставьте, — сказала королева, — тот не падает в обморок, кто уже давно привык к страданиям. Простите, графиня, что я опечалила вас, так же, как и этого бедного ребенка… Но эта ложь так ужасна! Я не верю им, я не хочу им верить. Чтобы я поверила, надо чтобы кто-нибудь, вроде тебя, Химена, пришел сказать мне, что сын мой злоупотребил званием короля и дворянина и запятнал свою честь! Тогда… но ты никогда не скажешь этого, не так ли?

— Не дай Бог!

— Нет, потому что тебе, Химена, я поверила бы и умерла.

Наступило продолжительное молчание.

Графиня, охваченная почтительным состраданием, не смела прервать задумчивости своей повелительницы. Наконец последняя как бы пробудилась от сна и заговорила, стараясь улыбнуться:

— В самом деле, моя дорогая, — сказала она, обращаясь к Инессе, — мы вам оказали очень мрачный прием… Графиня, ваша воспитанница прелестна, и я вам очень благодарна, что вы привезли ее ко двору короля, моего сына. Как ни высоко ее происхождение, мы постараемся найти ей подходящую партию.

Инесса, милое личико которой было покрыто краской смущения, побледнела, услышав последние слова королевы.

— Что это значит? — спросила королева. — Сеньорита чем-то опечалена, уж не желает ли она поступить в монастырь?

— Ваше величество, — вмешалась графиня, — Инесса Кадоваль — невеста моего младшего сына.

— В добрый час! Не сказала ли я сейчас, что ей найдется подходящая партия? Кадоваль и Васконселлос! Трудно найти две более благородные фамилии… Но старший Суза?

— Старший мой сын, государыня, дон Луи граф Кастельмелор и что еще важнее, он имеет честь быть вашим крестником. У другого нет ничего, и донна Инесса полюбила его.

— Граф Кастельмелор! Это важный титул, Химена, никогда ни один изменник не носил его… У моего Луи благородное сердце, не так ли?

— Я надеюсь, государыня.

— Счастливая мать! — сказала королева, вздыхая.

Эти слова снова возвратили ей всю ее озабоченность, и прежде, чем она снова заговорила, монастырский колокол зазвонил к вечерне, и все три дамы отправились в капеллу.

Легко угадать о чем просила Бога в этот вечер донна Луиза Гусман, но Бог не исполнил ее молитвы. Альфонс Португальский слишком повиновался своему фавориту, чтобы вовремя раскаяться.

Глава IV. ТАВЕРНА АЛЬКАНТАРА

Ночь спускалась над Лиссабоном, и огни в домах начали мало-помалу гаснуть. Небо было покрыто тучами. Кроме редких фонарей, несмотря на королевский эдикт, горевших перед домами зажиточных граждан, и нескольких свеч перед иконами Мадонны, город был погружен в глубочайший мрак.

Обыкновенно в этот час улицы были пусты, разве какие-нибудь редкие отважные мошенники решались вступать в конкуренцию с королевским корпусом. Но в этот вечер со всех сторон группы горожан под покровом темноты стекались к одному месту. Все хранили глубочайшее молчание. Они шли поспешно, останавливаясь время от времени, чтобы прислушаться, потом снова продолжали путь, не оборачивая головы и тщательно скрывая лица под капюшонами своих широких плащей.

Все шли вверх по набережной Таго.

По мере того, как ночные путники приближались к предместью Алькантара, число их увеличивалось, и вскоре образовалась настоящая процессия. Но чем больше людей появлялось на улицах, тем больше они, казалось, принимали предосторожностей. На перекрестках, встречаясь, два человека сначала проходили один мимо другого, не говоря ни слова, но потом окольными путями соединялись и вместе продолжали свой путь.

Последним домом предместья было длинное и низкое здание, выстроенное из камня и служившее прежде манежем. В описываемое нами время этот манеж был снят Мигуэлем Озорио, который занимался продажей французских вин придворным. Последние, действительно, поневоле должны были проходить мимо его дома каждый раз, когда отправлялись в увеселительный дворец Алькантара, обычную резиденцию Альфонса VI, и всякий раз, когда это случалось, трактирщик мог рассчитывать на наживу. Поэтому Мигуэль, по крайней мере по наружности, был преданным слугой Конти и всех близких к особе короля. Он говорил, что никогда еще Португалия не видела такого славного царствования.

Несмотря на это, Мигуэль вовсе не отказывался продавать свое вино и недовольным. Напротив, временами, когда он был уверен, что ни один дон или лакей дона не слышит его, он вдруг изменял манеры и говорил очень трогательные вещи про печальное положение лиссабонцев. Он тогда выставлял Конти нищим выскочкой, к которому его кружева и бархат шли так же, как корове седло; называл Конти гангреной Португалии, и день, когда страна от него избавится, должен считаться самым счастливым ее днем.

Если Мигуэль вдруг прекращал свои вольнодумные речи, то это служило верным признаком, что он издали почуял шляпу с пером или вышитый камзол. Чтобы быть справедливыми, мы должны сказать, что никогда ни один трактирщик в мире не имел такого тонкого чутья.

Перед домом Мигуэля собравшиеся вместе несколько человек останавливались, дотрагивались до руки хозяина, сидевшего на пороге, говорили шепотом какое-то слово и проходили. Следующие делали то же самое, и вскоре громадная общая зала была набита битком.

В то же самое время в одной из опустевших улиц нижнего города один человек ходил взад и вперед, точно заблудился в мрачном лабиринте, называвшемся дворянским кварталом, по причине отсутствия лавок и большому количеству отелей. Сзади него, на некотором расстоянии, другой человек тщательно отслеживал его движения. Когда первый останавливался, второй делал то же самое, когда первый поворачивал назад, второй спешил спрятаться в какие-нибудь ворота и пропускал незнакомца, чтобы затем снова начать следовать за ним.

«Темно, точно в пропасти, — думал первый. — С тех пор, как я десять лет тому назад, еще ребенком оставил Лиссабон, все изменилось, я не узнаю дорогу. Хоть бы мошенник какой-нибудь в обмен на мой кошелек взялся указать мне путь».

«Мой юный друг, — думал другой, — вы напрасно кидаетесь то туда, то сюда, я поклялся себе, что вы будете мне стоить четыреста пистолей, а я изменяю только тем клятвам, которые даю другим».

До сих пор суконщик Симон, которого читатель, вероятно, уже узнал из слов Асканио Макароне, не обращал внимания на присутствие последнего, но повернувшись неожиданно, он вдруг очутился нос к носу с падуанцем.

— Скажите, это дорога в таверну Алькантара? — спросил он.

— Я иду туда, — ответил Макароне, изменив голос.

— В таком случае, если вам угодно, кавалер, пойдемте вместе.

— Очень рад, кавалер, так как я убежден, что вы дворянин. Я тоже, а вежливость требует не отказывать дворянам друг другу во взаимных услугах.

— Я держусь того же мнения.

Симон произнес эти слова очень сухо и, надвинув капюшон на лицо, ускорил шаги. Макароне тоже зашагал быстрее.

Падуанец был человеком между тридцатью пятью и сорока годами, высокий и худой, но хорошо сложенный. Его мускулистое тело заставляло думать, что природа создала его, дабы он стал акробатом. Он шел театральной походкой, кутаясь в свой плащ и часто прикладывая руку к эфесу шпаги.

Симон был мал ростом, как почти все португальцы, но его легкая, упругая походка и ширина плеч доказывали, что маленький рост в нем не есть признак слабости.

Время от времени падуанец поглядывал на него. Он уже стал было прикидывать, сколько Конти заплатит за хороший удар ножом, направленный куда следует, в этого дерзкого незнакомца, но, заметив у Симона хорошую рапиру, он успокоился.

— К чему убивать его? — говорил себе Макароне. — Он не узнал меня. Если он войдет в таверну, то я войду вместе с ним; если его не пустят, я пойду за ним до самого его жилища, а определив дом проживания, нетрудно узнать и имя человека.

Тем временем они подошли к окраине предместья, таверна Алькантара была перед ними. Она имела мрачный вид, ни в одном окне не было огня. Хозяин, Мигуэль Озорио, по-прежнему сидел на пороге, куря сигаретку, с обычной невозмутимостью португальцев.

— Вот, — сказал падуанец, указывая на таверну. — Вы войдете?

— Да.

— Вы, значит, знаете пароль?

— Нет, а вы?

— О! Я не нуждаюсь в пароле. Вы сейчас увидите. Мигуэль, мошенник! Что у тебя ныне в большой зале?

— Мошенник? — вскричал Мигуэль, не подавая вида, что он узнал голос Макароне. — Кто осмеливается назвать негодяем придворного трактирщика? Держу пари, что это какой-нибудь купец из верхнего города! Убирайся, мужик, я принимаю только дворян!

— Отлично, отлично, Мигуэль, и так как к тебе пожаловали именно дворяне, то ты приготовишь нам ужин в большой зале. Иди!

Сказав это, Макароне схватил Озорио за плечи, развернув, оттолкнул и зашагал по коридору. Но в ту минуту, когда он хотел переступить порог залы, сильная рука схватила его и, в свою очередь, заставила сделать точно такой же разворот, только толчок был гораздо сильнее, так что Макароне отлетел в другой конец коридора.

— До свидания, кавалер Асканио Макароне дель Аквамонда, — прозвучал насмешливый голос суконщика. — Подождите меня здесь, если вам угодно, дверь на улицу я запер, сейчас закрою и дверь в залу.

Симон действительно вошел в залу и запер за собой дверь.

Макароне поднялся совершенно разбитый, он по очереди ощупал все свои члены, чтобы убедиться, не сломано ли что-нибудь.

— Он меня узнал! — проворчал падуанец. — Слава Богу, что мне не пришло в голову напасть на этого сумасшедшего. У него геркулесовская сила, и впредь я постараюсь следить за ним на приличном расстоянии. А пока посмотрим, правду ли он сказал про двери.

Асканио попробовал отворить наружную дверь, она была заперта. Что касается двери в залу, то он не осмелился даже дотронуться до ее ручки, но, осторожно подойдя к ней, приложил ухо к замочной скважине, желая послушать разговор в зале. Но напрасно, из зала доносился только сильный шум происходивший от множества голосов, разговаривающих меж собой.

«Какая досада! — думал Асканио. — Не будь эта проклятая дверь заперта, я взял бы у Мигуэля лошадь, и через час все эти господа, включая и моего молодчика, были бы в дворцовой тюрьме».

К счастью для граждан Лиссабона, Симону еще раньше пришла в голову та же мысль, и тяжелый ключ от входной двери лежал у него в кармане.

В ту минуту, как Симон вошел в залу, где собрались все цехи Лиссабона, разговор был так оживлен, что никто не обратил внимания на вошедшего. Он пробрался через толпу и уселся в первом ряду против стола, за которым сидел один Гаспар Орта-Ваз, старшина цеха бочаров и президент собрания.

Собрание было, как мы уже сказали, очень многочисленным. Старшины различных цехов сидели в первом ряду вокруг председателя. За ними расположились хозяева больших мастерских, а сзади них мелкие торговцы и мастеровые. Симон, по неведению, уселся между старшинами и перекинул свой плащ на руку. Он не походил по костюму на дворянина, но был одет как зажиточный горожанин. На нем был толстый суконный кафтан, на груди висела толстая золотая цепь.

Оглядевшись вокруг и увидев длинные седые бороды, Симон хотел перейти на задние ряды, но было уже поздно. Дорога, которую он пробил себе, сильно работая локтями, уже заполнилась людьми, шум начал мало-помалу стихать, поэтому он остался на месте, только надвинул шляпу на глаза.

— Дети мои! — громко призывал президент Гаспар, которому забыли дать колокольчик. — Дети, выслушайте старшин!

— Смерть придворным слугам! — отзывались хором мастеровые и мелкие торговцы. — Смерть сыну мясника!

— Конечно, кончено, но помолчите немного, — уговаривал несчастный Орта-Ваз. — Я совсем охрип, и если так будет продолжаться, я не смогу больше говорить.

Симон слушал и качал головой.

«Неужели я должен рассчитывать на этих болтливых детей и бессильных стариков, — спрашивал он себя, — для исполнения обязанности, которую покойный отец завещал мне на смертном одре? Впрочем, у меня нет выбора, подожду. Да будет на все воля Божия!»

— Друзья мои и сограждане, — начал снова Орта-Ваз, поймав на лету минуту затишья в зале, — всем известно, что в праздник Святого Антуана, патрона нашего города, мне минуло семьдесят три года. Вот уже одиннадцать лет и семь месяцев как я имею честь быть старшиной цеха бочаров. Это что-нибудь да значит, дети мои, когда человек может сказать, как я: я имею то-то и то-то, и кроме того я могу проживать в день пять дукатов, поэтому я имею право…

— Что же это такое! — раздался вдруг хор раздраженных голосов, — неужели нас хотят лишить слова, потому что мы бедны?

— Или нас призвали сюда для того, чтобы заменить тиранию шпаги тиранией кошелька.

— Клянусь святым Мартыном!

— Клянусь святым Рафаэлем! Вы старый безумец, Гаспар Орта-Ваз, несмотря на ваш лысый череп и на ваши пять дукатов, которые вы можете проживать каждый день!

Старый бочар поднялся, несколько раз ударил в ладоши, требуя тишины, вероятно для того, чтобы взять назад или объяснить свои слова. Но все было напрасно, волнение вместо того, чтобы уменьшаться нарастало, и скоро измученный старик бессильно опустился в кресло.

Только тогда все замолчали, и один из старшин подошел к старику, вероятно, чтобы заменить его.

— Дайте говорить Балтазару! — раздался тем временем громовой голос из последних рядов толпы. — Балтазар выведет вас из затруднения.

— Кто этот Балтазар? — спросил президент.

— Это — Балтазар! — отвечал тот же голос.

— Отлично сказано! Браво! — раздалось со всех сторон.

Громкий взрыв смеха потряс стены залы.

Справедливо говорят, что нет ничего легче, как заставить всякое общественное собрание перейти от ярости к веселью и наоборот.

— Подойти сюда и говори, — сказал президент.

В ту же минуту в толпе началось сильное движение, и к столу президента подошел гигант, тесня все на своем пути.

— Вот, — сказал он, становясь на эстраду, — вот вам и Балтазар!

— Браво, Балтазар! — раздалось со всех сторон.

— Что же касается того, что я имею вам сказать, — продолжал великан, — то это не длинно и не хитро. Сейчас говорили о Конти, о сыне мясника, как его называли. Это правда, потому что я сам мясник и служил у его отца, который умер от горя, видя что сыновья не хотят заниматься его ремеслом… Славным ремеслом, дети мои!

— К делу, — сказал президент.

— Хорошо. Дело идет о том, чтобы убить кого-то, не так ли? И я нахожу, что это отлично придумано; Конти негодяй, но король — сумасшедший. После Конти будет другой фаворит.

— Он прав! — раздалось несколько голосов.

— Мы убьем и этого другого, — продолжал Балтазар, — но после него будет третий, и так без конца. Самое простое, было бы убить короля.

В зале вдруг водворилось гробовое молчание.

— Негодяй! — вскричал Симон, соскочив со своего места, — как ты смеешь говорить об убийстве короля!

— Почему же нет? — спокойно спросил Балтазар.

— Клянусь именем Суза! Это слово будет твоим последним словом! — с негодованием вскричал молодой человек.

И он бросился на гиганта, потрясая шпагой.

— Измена! Измена! — закричали со всех сторон. — Это придворный шпион! Смерть ему, смерть!

Симон в одно мгновение был окружен и обезоружен.

— Он клялся именем Суза, — говорили самые возбужденные, — это вероятно, лакей графа Кастальмелора, приехавшего вчера днем в Лиссабон, этого красавца, первый визит которого был к Конти.

— Это ложь, — попытался возразить Симон, — граф Кастальмелор благородный португалец, который ненавидит и презирает Конти так же, как и вы…

Но на собрании было много поставщиков Конти, так как иной купец очень спокойно может утром давать примеривать сапоги тому, чьей головы он будет требовать вечером, и некоторые из этих людей видели Луи Васконселлос-Суза, графа Кастельмелора утром у фаворита, о чем они не преминули засвидетельствовать. Это обстоятельство еще более увеличило опасность, угрожавшую Симону; его смерть была, казалось, предрешена.

— Дело мастера боится, — сказал один подмастерье, — поэтому роль исполнителя приговора по праву принадлежит Балтазару.

Старшины потеряли всякую власть над раздраженными людьми. Да и, кроме того, весьма сомнительно, чтобы они очень сильно желали спасти человека, который на другой день мог предать их головы во власть палача, поэтому они оставались пассивными зрителями этой сцены. А большинство с восторгом приняли предложение подмастерья.

Балтазар был героем дня и, сам того не добиваясь, приобрел еще большую популярность. Симона притащили к мяснику, и подмастерье, подав ему шпагу несчастного молодого человека, сделал призывный жест.

Мясник понял жест и вторично произнес свое равнодушное: почему же нет?! Затем, схватив шпагу, осмотрел лезвие, кивнул в знак того, что инструмент кажется ему пригодным, и встал в удобную для своего дела позу. Державшие Симона отступили немного назад, мясник поднял шпагу.

В эту минуту Симон гордо выпрямился и взглянул прямо в лицо своему палачу.

Балтазар выпустил оружие и начал протирать глаза.

— Это другое дело, — пробормотал он, — совсем другое дело.

— Что с ним такое? — раздались голоса в толпе, рассчитывавшей на казнь и не думавшей отказаться от нее.

— А вот такое, — отвечал Балтазар, — это совсем другое дело.

— Подними шпагу, Диего, — сказал чей-то голос, — и сделай свое дело.

— Этот человек умеет резать только баранов: он боится!

Двое или трое человек подошли, чтобы взять у него оружие, но Балтазар опередил их: став между ними и Симоном, он начал размахивать шпагой так, что перед ним скоро образовался пустой круг.

— Ведь я же вам говорю, что это совсем другое дело, — повторил он с невозмутимым спокойствием… — Слушайте: если вы хотите, чтобы я непременно отрубил кому-то голову, то найдите кого-нибудь другого. Эта же — голова храбреца: никто не тронет на ней ни одного волоска: ни я, ни вы!

— Ты, значит, его знаешь? — спросил один из собравшихся.

— Знаю ли я его? Да и нет… Но ведь вы сами сейчас восхищались мною, не зная меня.

— Ты за него отвечаешь?

— О, что касается до этого, то отвечаю головой!

— Как его зовут?

— Не знаю.

— Этот человек смеется над нами, — заговорили старшины, которые с ужасом подумали о завтрашнем дне. — Он сговорился с этим незнакомцем, и оба они агенты Конти.

— Это совершенная истина! — прошептал Гаспар Орта-Ваз. — Сегодня утром я встретил этого молодца на площади в обществе одного королевского «хвастуна».

— Нет более сомнения! Надо во чтобы то ни стало овладеть 1 обоими.

Услышав это, Балтазар принял угрожающую позу.

— Возьми свою шпагу, юноша, — сказал он Симону, — потому что я знаю, ты умеешь владеть ею. У меня есть мой нож… Двое против тысячи — это не много, но это бывает. Берегись!

Горожане ободряли друг друга напасть на этих двоих людей, но никто не хотел подать тому пример. Решительное выражение лица Симона еще более увеличивало робость собрания.

— Ну, господа, — сказал Балтазар по прошествии нескольких минут, — я вижу, что вам так же мало хочется начинать, как и нам. Постараемся понять друг друга. Хотите, я вам расскажу одну историю? Это поможет вам убить время, и ваши жены будут думать, что вы сегодня ночью сделали хоть что-нибудь. Моя история совсем новая, она случилась только сегодня утром. Вы и я, мы играли в ней роли; я — роль жертвы, вы — роль трусливых и безобидных зрителей, то есть вашу обычную роль. Что же касается роли героя, то я сейчас скажу вам, кто взял ее на себя.

Вы знаете, что сегодня утром Конти приказал трубить всем трубам королевского патруля, чтобы вызвать вас на площадь и среди белого дня насмеяться над вами. Те из вас, у кого страх не отнял зрение, могли видеть, как фаворит ударил эфесом своей шпаги несчастного, который не мог отомстить за себя… Видели ли вы это?

— Да.

— Этот несчастный страдал. Тогда, на глазах Конти, к нему подошел человек и подал ему платок, чтобы он мог вытереть кровь и перевязать рану.

— Этот человек храбрец, — сказал один из старшин, — потому что он пренебрег гневом фаворита, а гнев фаворита — это смерть. Кто этот человек?

— Вы сейчас узнаете это. Что касается трубача, то это был я… О! Успокойтесь. Что вам за дело до того, кем я был утром. Теперь я мясник и весь к вашим услугам. К тому же я вижу здесь портного Конти, его обойщика, его оружейника, почему же вы должны доверять мне меньше, чем этим людям? Конти хорошо им платит, мне же он платил дурно. Ненавидя его, они неблагодарны, тогда как я, поступая таким образом, совершенно прав, но не будем на этом останавливаться.

Когда фаворит, прочитав свой оскорбительный указ, собрался удалиться, вы расступились, чтобы дать ему дорогу, как стадо баранов, о которых вы сейчас говорили. Никто не пошевелился, только один человек загородил ему дорогу, и когда выскочка хотел, по своему обыкновению, поднять на него руку, то незнакомец показал себя. Вы видели, как он ударил по лицу фаворита, вы все слышали, как он сказал: «Вот тебе сын мясника ответ граждан Лиссабона!» Как вы думаете, может ли шпион Конти сказать такие слова и поступить таким образом?

— Нет! нет! — послышалось со всех сторон. — Тот, кто ударил Конти от имени граждан Лиссабона, тот истинный португалец. Его имя?

— Я уже вам сказал, что не знаю его. Но что нам за дело до его имени? Тот, кто пренебрег гневом Конти, чтобы помочь бедному трубачу, тот, кто ударил фаворита среди его телохранителей, этот человек здесь, и вот он!

Мясник указал на Симона.

— Это правда, — сказал один мастеровой, — я его узнаю.

Тогда все принялись повторять:

— Я его узнаю… я тоже… я тоже…

— Я вам говорил, кум, — прошептал Гаспар Орта-Ваз на ухо своему соседу, — что я где-то видел этого незнакомца.

— Вы утверждали, — возразил сосед, — что видели его в обществе солдата королевского корпуса?..

— Я это утверждал?.. Я начинаю стариться, кум.

— А теперь, — продолжал Болтазар, — позвольте мне сказать последнее слово. Вы нуждаетесь в бесстрашном предводителе: этот юноша доказал свою неустрашимость, пусть же он будет нашим предводителем.

Всеобщий восторг встретил эти слова. Ни один голос не возражал. Вся молодежь почувствовала восхищение этим отважным незнакомцем, а старики были очень рады стряхнуть с себя бремя ответственности.

Орта-Ваз, снова вступив в свою роль президента, захлопал в ладоши и потребовал молчания.

— Незнакомец, — сказал он, — ты вполне заслужил нашу благодарность. Мы бы желали узнать имя нашего защитника.

— Симон, — отвечал он.

— Хорошо, дон Симон, хочешь ты быть нашим предводителем?

— Может быть. Но прежде я скажу мои условия. Прежде же всего, я должен протянуть руку моему спасителю.

Балтазар поднял свою громадную руку, чтобы схватить руку молодого человека, но последний сделал шаг назад.

— Пока еще нет, — сказал он. — Ты произнес слова, от которых должен отказаться, если хочешь быть моим другом.

— Все, что вам угодно, господин Симон, — сказал Балтазар покорным тоном, — я готов на все.

— Ты предложил убить Альфонса Португальского, теперь же ты поклянись защищать его.

— Почему бы нет? — прошептал великан, затем вскричал своим громовым голосом: — Клянусь!

— В добрый час! Теперь вот моя рука, благодарю тебя.

Балтазар схватил руку Симона и вместо того, чтобы пожать, поспешно поднес ее к губам. Симон с удивлением поглядел на него.

— Успокойтесь, — прошептал Балтазар, — я вас не знаю, но в ту минуту, когда вам понадобится человек, готовый умереть за вас, то вспомните о Балтазаре.

В это же время он вынул спрятанный на груди платок Симона, разорванный и запятнанный кровью.

— Вот этим, — прошептал он, — вы купили меня, всего с душой и телом. Эй вы, пропустите Балтазара!

Сказав это, он снова начал работать локтями и возвратился на свое прежнее место среди горожан.

— Теперь я обращаюсь к вам, господа, — сказал Симон собранию. — Вот мой девиз: «Борьба против Конти! Уважение к королевской Браганской крови!» Согласны ли вы на это?

Наступило минутное колебание.

— Мы уважаем и любим королевское семейство, — заговорил наконец один старшина, — но ведь ветви обрубают для того, чтобы само дерево было крепче… Альфонс VI не способен управлять.

— Альфонс VI наш законный государь! — громовым голосом вскричал Симон. — Изменники злоупотребляют его молодостью, мы должны освободить его, а не восставать против него. Вражда к Конти и любовь к королевскому дому!

— Пожалуй, мы пощадим короля.

— Этого недостаточно; вы будете защищать его, я так хочу!

— Пожалуй, мы будем защищать его.

— В таком случае я буду вашим предводителем.

Собрание сейчас же приняло более серьезный оборот. Было решено, что каждый горожанин тайно запасется оружием, и вместе с тем для каждого квартала были выбраны начальники и офицеры. День уже начинался, когда Симон дал сигнал расходиться по домам.

— Собираться нам всем больше незачем, — сказал он в заключение. — К чему это, когда мы и так сговорились. Я буду иметь дело с одними начальниками кварталов, они будут передавать вам мои приказы, и горе тому, кто отступит, когда настанет время действовать.

Толпа разошлась так же молча, как и собралась. Покидая дом, старшины рассыпались в похвалах бдительности Мигуэля, которого нашли спящим на пороге. Симон вышел последним, он совершенно забыл про падуанца и прошагал по коридору, опустив голову, глубоко погруженный в свои мысли. Едва успел он ступить за порог, как итальянец вынырнул из-за какой-то двери и отправился следом за ним.

«Эти мужики и вообразить не могли, что от них так близко находится дворянин, — думал Макароне. — Однако я ничего не слышал, даже имени моего молодчика, и если неудачи будут и дальше преследовать меня, то вместо двухсот дублонов Конти очень просто может приказать отсчитать мне двести ударов шпагой плашмя».

Думая таким образом, он продолжал следовать за Симоном. Последний прошел через весь город и остановился в конце дворянского квартала перед роскошным отелем.

«О-о! — подумал Макароне. — Неужели это слуга молодого графа Кастельмелора?»

Симон постучался. Ему отворил лакей, который, увидев его, поспешно снял с головы шапку и поклонился чуть не до земли. Падуанец вытянул шею. Через полуоткрытую калитку он видел, как Симон шел через двор со шляпой на голове, тогда как конюхи и другая прислуга обнажали головы при его проходе.

— Клянусь моим патроном! — вскричал итальянец в крайнем изумлении, — это ни более ни менее, как сам граф. Куда это я, черт возьми, впутался?

Глава V. ЖУАН СУЗА

Покойный граф Кастельмелор, Жуан Васконселлос-Суза, был одной из твердых опор Браганского дома со времени изгнания испанцев в 1640 году. В эту эпоху он был другом герцога Иоанна, который после вступления на престол осыпал его почестями.

При рождении донны Катерины, дочери нового короля, Химена, графиня Кастельмелор, была назначена к ней воспитательницей и не оставляла ее до самого ее замужества. Несмотря на все это, в 1652 году, за десять лет до начала нашего рассказа, граф Кастельмелор вдруг оставил Лиссабон и отправился, вместе с двумя сыновьями, в свой замок Васконселлос, в провинции Эстремадура.

Донна Химена по настоятельной просьбе королевы, которая была ее другом, не последовала за мужем, а осталась с Катериной Португальской.

Этот неожиданный отъезд графа долго был предметом толков при дворе. Одни говорили, что граф сердится на короля, потому что последний отказался назначить его герцогом Кадоваль после смерти Нуно Альвареса Перейра, последнего герцога, что было тем более непонятно, что Кастельмелор, кроме своих заслуг, имел право наследовать титул Кадоваля, так как его жена была из фамилии Перейра. Другие уверяли, будто инфант дон Альфонс, грубо оскорбил старшего сына Сузы в присутствии многочисленного собрания и не хотел извиниться. Как те, так и другие ошибались. Король сам предлагал графу титул герцога Кадоваль, но граф, исполненный рыцарского великодушия отвечал, что титул должен остаться в наследство дочери Перейра, которая передаст этот титул своему мужу и что он не такой человек, который был бы способен обобрать сироту, которую закон ставил под его покровительство. Что касается второй причины, то всем было известно, что, к несчастью, инфант не принадлежит к числу людей, от которых можно требовать отчета в их поступках.

Нужна была более важная причина, которая бы заставила такого человека, как граф, оставить двор, где его любили и уважали.

Этой причиной была ненависть графа к Англии, коварную политику которой он вполне распознал.

Действительно, едва король Иоанн вступил на португальский престол, как Лондонский двор прислал в Лиссабон посланника, который постоянно старался вмешиваться в дела страны. В это время Англией управлял Кромвель. Иоанн, соблазненный заискиваниями могущественной державы, принял англичан с восторгом: несмотря на предостережения графа Кастельмелора и других благоразумных советников, он заключил с Англией коммерческие трактаты, выгодные по наружности, но в сущности разорительные для страны. Граф употребил все, от него зависевшее, чтобы помешать этому. Все было напрасно. Не желая присутствовать при том, что, по его мнению, должно было привести к упадку и разорению Португалии, он оставил Лиссабон прежде подписания трактата и никогда уже более не возвращался ко двору.

От его брака с донной Хименой Перейра было два сына близнеца — Луи и Симон Суза.

Мы уже знаем, что по наружности они необыкновенно походили друг на друга; оба были красивы и имели благородную наружность. Но характеры их были совершенно различны. Луи был серьезен, прилежен и сдержан; Симон, напротив, был жив и резв. С годами оба характера обозначились резче. Резвость Симона перешла в открытость и безграничное великодушие, тогда как дон Луи был хитер и честолюбив и его соблазнительная наружность скрывала душу, в которой не было ничего благородного.

Братья любили друг друга, то есть Симон был по-настоящему сильно привязан к брату, а Луи, по привычке или по чему-нибудь другому, не включал своего брата в круг людей, равных себе и выше, которых он всех ненавидел. Но случилось одно обстоятельство, которое, не изменив нисколько любви Симона к брату, совершенно изгнало всякое братское чувство из сердца Луи.

За два года до описанных нами событий донна Химена, графиня Кастельмелор, оставила Лиссабонский двор, где ее присутствие не было более необходимо, и приехала к мужу в замок Васконселлос. Она привезла с собою донну Инессу Кадаваль.

Мы уже сказали, что Инесса была хороша собой, а ее душа превосходила внешнюю прелесть. Оба брата полюбили ее. Оба, хотя и по различным причинам, скрывали друг от друга это чувство.

Скромный Симон думал, что его любовь была бы опошлена, если бы он посвятил в ее тайну хотя бы даже брата.

А Луи, угадав чувства брата, хотел опередить его и утаивал от него свои намерения, дабы избавиться от ревнивого надзора с его стороны.

Но случилось так, что все его расчеты были уничтожены. Донна Инесса полюбила Симона и была с ним торжественно обручена в капелле замка Васконселлос. С этой минуты глухая неприязнь затаилась в сердце дона Луи. В его любовь к донне Инессе примешивалась большая доза расчета. Успех Симона отнимал у него не только любимую женщину, но и громадное состояние, а Луи был не такой человек, который мог простить такую вещь. Побежденный с этой стороны, но не потеряв надежды, так как во всяком случае брак еще не был заключен, он обратил все свои мысли к честолюбивым планам, положил себе целью найти кратчайший путь к вершинам власти.

Между тем здоровье старого графа все больше ухудшалось. Приближалась минута, когда братья, свободные в своих поступках, должны будут выбрать себе место и роль в свете. До сих пор воля Жуана Сузы удерживала их в Васконселлосе, но со смертью графа уже не было бы власти, которая могла удержать их в замке.

Луи очень хорошо знал это и действовал сообразно. Он собирал, насколько возможно, подобные сведения обо всем, что происходило при дворе. С его именем и при помощи ловкости и смелости он надеялся играть не последнюю роль при таком короле, как Альфонс VI. Этому плану представлялось одно препятствие: Конти, этот плебей, которого случай и безумный король сделали вельможей. Луи долго спрашивал себя, следует ли ему бороться против фаворита или же служить ему. Наконец его хитрый ум нашел третий выход — он решил обмануть фаворита.

К несчастью, ему недолго пришлось ждать случая привести в исполнение свои планы. Старый граф был уже давно болен, но вдруг случился кризис, который ускорил развязку.

Однажды ночью братья были разбужены криками отчаяния.

— Граф умирает! — говорили в замке.

Луи и Симон бросились в комнату отца. Граф оставил постель и сидел в старом кресле с гербом Суза, в котором, по преданию, умирали все представители этого знатного рода, начиная с Рюи Суза по прозванию Испанец, приехавшего из Кастилии при короле Мореплавателе.

Граф был бледен и неподвижен; печать смерти уже виднелась на его челе. Графиня, стоя около мужа на коленях, плакала и молилась, капеллан замка шептал на ухо умирающему последнее прощание христианской души с землею. Братья также опустились на колени, и когда капеллан произнес последнее слово молитвы, они, в свою очередь, подошли к отцу. Их присутствие, казалось, оживило старика, в глазах которого сверкнула искра жизни.

— Прощай, — сказал он графине. — Я надеюсь, что Бог даст мне силы исполнить перед смертью последний долг, оставь меня с сыновьями.

Донна Химена пыталась протестовать.

— Нам надо расстаться, — повторил больной, — мои минуты сочтены. Прощай! Дай тебе Бог счастья в этой и будущей жизни, как ты того заслуживаешь!

Графиня поцеловала уже холодеющую руку человека, который был ее единственной любовью, и медленно удалилась. По знаку больного слуги также вышли.

— Отец мой, — сказал граф капеллану, — вы вернетесь через несколько минут, чтобы присутствовать при моей смерти, а теперь оставьте нас.

Когда капеллан вышел, Жуан Суза остался один с сыновьями, которые опустились перед ним на колени. Несколько мгновений старик глядел по очереди то на одного, то на другого сына, как будто смерть дала его взгляду власть читать в глубине души.

— Будь благоразумен, — сказал он Симону. — Будь отважен, — сказал он Луи.

Потом граф на минуту закрыл глаза, чтобы собраться с мыслями.

— Вы молоды, — продолжал умирающий, — широкая будущность открывается перед вами. Я вам оставляю имя Сузы таким, каким мне передал его мой отец, незапятнанным и славным. Если когда-нибудь кто-нибудь из вас очернит его… Нет, в это я не верю!.. Десять лет тому назад я оставил двор, полагая, что не могу долее там оставаться, не действуя против своей совести. Может быть, я был не прав. Обязанность гражданина — трудиться постоянно, даже тогда, когда он знает, что его труд бесполезен. Исправьте мою ошибку, дети мои, если только я ошибся. Португалия в опасности: она нуждается во всех своих детях. Поезжайте в Лиссабон! Там, говорят, есть презренный лакей, более могущественный, чем какой бы то ни было знатный вельможа. Раздавите этого недостойного фаворита, но спасите короля. Спасите короля, во чтобы то ни стало, страдайте за него, умрите за него!

Голос старика звучал как в лета его молодости. Его взгляд сверкал странным блеском. Он выпрямился на старинном кресле своих предков.

Молодые люди слушали, опустив голову и со слезами на глазах. При этих благородных и торжественных словах Луи чувствовал, как все, что в нем было добродетельного, поднималось в его душе. Симон уже заранее шептал клятву повиноваться своему отцу.

Граф продолжал:

— Изменники будут вам говорить: мы всемогущи, помогите нам, и вы будете разделять наше могущество, не слушай их, дон Луи. Ложные мудрецы будут говорить вам: король неразумен, король ничего не сделает для счастья и славы Португалии. Симон, ты горячо любишь свою родину, не слушай этих изменнических советов. Будьте оба верны, благородны, и непоколебимы; помните, что вы носите знаменитое имя Сузы. Граф Кастельмелор! — Луи вздрогнул и поднялся. — И вы, Симон Васконселлос! Положите руки на мое сердце, которое через несколько минут перестанет биться и поклянитесь действовать против изменников, окружающих трон Альфонса VI.

— Клянусь! — вместе сказали оба брата.

— Клянитесь, что вы будете защищать короля с опасностью собственной жизни.

— Клянусь, — слабо произнес Луи.

— Дай Бог, чтобы мне представился случай исполнить мою клятву, — с воодушевлением вскричал Симон: — Клянусь!

— А я благословляю вас, дети мои, — прошептал Жуан Суза, голос которого вдруг ослабел.

— Отец, дорогой отец! — вскричал Симон, рыдая и покрывая поцелуями руки умирающего.

— Прощай, Симон, — еще раз повторил граф, — ты будешь благороден. Прощайте, дон Луи, дай Бог, чтобы вы были таким же. Позовите сюда капеллана, теперь я покончил с этим светом.

Полчаса спустя старого графа не стало. Исполняя его волю, вдова и сыновья отправились на следующий месяц в Лиссабон, вместе с донной Инессой Кадаваль.

Впечатление, произведенное на дона Луи словами умирающего отца, было коротко и не глубоко. В день своего приезда в Лиссабон, еще не успев представиться королю, он уже отправился к Конти и постарался распознать характер этого человека. Он без труда открыл, что живейшим желанием фаворита было войти в связь с лучшими фамилиями старинной знати. Он в глубине души был очень рад этому открытию, так как оно облегчало ему возможность войти в сношения с фаворитом.

Глава VI. КОРОЛЬ

Рано утром на следующий день молодой граф Кастельмелор и Симон Васконселлос сели на лошадей, чтобы ехать во дворец Алькантары, где Генрих Мура-Теллец маркиз Салданга, кузен их матери, должен был представить их королю. Они ехали через город в сопровождении большой свиты, соответствующей их богатству и происхождению. Люди останавливались, встречая этот роскошный кортеж, говоря что уже давно не видали двух юных вельмож такой красивой наружности и двух братьев, до такой степени похожих друг на друга.

— Это близнецы Суза, — говорили со всех сторон, — сыновья старого графа Кастельмелора, который удалился от двора из ненависти к проклятым англичанам. Дай Бог, чтобы дети походили на отца!

В конце предместья Алькантары дорогу загородили носилки без герба, которые полностью заняли ворота. Свита Кастельмелора потребовала, чтобы их пропустили, называя по обычаю, все имена и титулы своих господ.

— К черту Кастельмелоров, Кастельреалей, Кастельбаналей и всех остальных гидальго, которые прибавляют к своему имени название своего домишки! Мои носилки не подвинутся ни на волос… Я знаю одного мужика, который назывался Родриго, как собака, которую мне подарил Мантегю граф Сандвич, и в настоящее время этот мужик называет себя герцогом, графом или маркизом… Почем я знаю?.. Кастель-Родриго… Это очень забавно! Мои носилки не двинутся ни на шаг, повторяю вам.

— Вот упрямый негодяй! — вскричал Симон Васконселлос. — Отодвиньте с дороги его носилки.

— Ну! Мой юный петушок! Тот, кто захочет это сделать, найдет, может быть, что носилки слишком тяжелы для этого. Что же касается до этого герцога или графа Кастель-Родриго, то я его изгнал в Терсейра, потому что его имя мне не нравилось.

Младший Суза соскочил с лошади и наклонился к дверце носилок.

— Милостивый государь, — сказал он, — кто бы вы ни были, не советую вам впутываться в неприятную историю. Мы хотим пройти и пройдем.

— Мою шпагу, Кастро! Мои пистолеты, Менезес! — закричал дрожащий от гнева голос. — Клянусь Венерой и Бахусом, мы накажем этих изменников! Ах, зачем здесь нет моего дорогого Конти с дюжиной рыцарей Небесного Свода!.. Все равно, вперед!

При этих словах носилки открылись, и из них, хромая и шатаясь, вышел бледный молодой человек. Едва выйдя, он выстрелил из обоих пистолетов, которые, впрочем, никого не ранили, и с обнаженной шпагой бросился на свиту Кастельмелора.

— Король! Король! Не троньте короля! — закричали в один голос Кастро, Себастьян Менезес и Жуан Кабраль-Баррос, один из четырех придворных профосов.

И как раз вовремя, так как Симон уже вышиб шпагу из рук Альфонса Браганского и требовал, чтобы он просил пощады.

Три спутника короля бросились поднимать шпагу, а Симон, исполненный печального удивления при виде человека, державшего в руках скипетр Португалии, сложил на груди руки и опустил глаза. Что касается Кастельмелора, то он поспешно соскочил с лошади и бросился на колени перед королем.

— Прошу, ваше величество, наказать меня за преступление брата, — сказал он с лицемерной печалью, подавая королю свою шпагу.

— Жив ли я, Кабраль? — спросил Альфонс. — Друг мой, Себастьян Менезес, ты будешь повешен за то, что не взял с собой придворного доктора… Ну, сосчитаем теперь наши раны.

— Я надеюсь, что ваше величество не ранены, — сказал Кабраль-Баррос.

— Ты думаешь? А я полагал, что этот мужик проткнул меня насквозь своей шпагой. Но если это не так, то тем лучше! Будем продолжать наш путь в Алькантару.

— Сир… — заговорил было Кастельмелор.

— Что тебе надо? Это ты меня обезоружил?

— Благодарю Бога, не я!

— Так значит твой брат! Как его зовут? Потому что нынче вы, гидальго, приняли совсем царские замашки: вам мало одного имени для всего семейства. Это очень забавно!

— Меня зовут дон Симон Васконселлос-Суза, — почтительно отвечал Симон.

— Что я говорил? Вот еще человек, у которого одного два имени! Это очень забавно. Ну, дон Симон Васконселлос, и прочая, и прочая, я приказываю тебе никогда больше не показываться мне на глаза. Иди!

— Что же касается вас, граф, — продолжал Альфонс, — вы нам кажетесь человеком, проявляющим к королю подобающее почтение, так что мы вам прощаем, что у вас брат такой неотесанный мужик и попросим Конти, нашего дорогого приятеля Конти, заняться вами. Любите ли вы бои быков?

— Больше всего на свете, сир.

— В самом деле? Значит совершенно так же, как и мы. Ты мне нравишься, граф, садись на лошадь и поезжай за нами.

Кастельмелор сейчас же повиновался, не смея даже бросить взгляд на брата, медленно удаляющегося в противоположном направлении.

«Будь благоразумен, сказал мне мой отец, — думал Симон, — а вот за два дня я уже успел навлечь на себя ненависть короля и его фаворита, не говоря о заговоре, предводителем которого я сделался очертя голову. Относительно Конти я не раскаиваюсь, но король… Увы! Мог ли я думать, что он до такой степени впадает в безумие? Мог ли я думать, что найдутся слуги, до такой степени низкие, что стали бы в этом помогать ему? А мой брат, мой брат, который публично оставил меня! Тем лучше! Воля моего отца будет в точности выполнена, я тружусь и страдаю для короля, для него я умру, если будет надо».

Думая таким образом младший Суза, в котором наши читатели, вероятно, уже давно узнали мастерового-суконщика, проучившего накануне Конти, все более и более углублялся в тенистые рощи верхнего города, растущие по берегу Таго. Наконец более утешительные мысли положили конец его печали; он видел себя счастливым мужем Инессы Кадаваль, которую он любил, и которая его любила.

«По крайней мере, — думал он, — этой надежды никто не может у меня отнять. Моя любовь будет поддерживать меня в исполнении долга и ободрять в минуты слабости, она поймет меня, и если я умру, исполняя свою задачу, то она будет знать все благородство моего поведения и всю мою самоотверженность. Не все ли равно, если другие станут оскорблять мою память, когда Инесса будет знать тайну моей жизни?..»

Между тем король продолжал свой путь в Алькантару, очень довольный своим приключением, о котором собирался рассказать Конти.

Приехав во дворец, он потребовал к себе свою собаку Родриго и брата инфанта, дона Педро, что делал всегда, когда был в духе.

— Сир, — сказал ему дежурный камергер, — секретарь вашего величества спрашивает ваших приказаний.

— Моих приказаний? Я приказываю ему никогда их больше не спрашивать, — отвечал Альфонс. Вы увидите, граф, — продолжал он, обращаясь к Кастельмелору, — что Родриго славная собака. Прежде я хотел его убить, потому что он хромал самым безобразным образом, точно в насмешку, так как я не люблю хромых. Но я передумал, и в настоящее время ни за что не согласился бы расстаться с Родриго. Конти ревнует к нему.

Кастельмелор кланялся и улыбался, что, как говорят, есть самый умный способ разговаривать с болтуном. Каким-то инстинктом, которым бывают одарены люди, рожденные быть придворными, Кастельмелор чувствовал, что все более и более приобретает расположение короля и в то же время с каждой минутой узнавал какой-нибудь способ еще более расположить к себе Альфонса. Король взял его под руку и они таким образом прошли всю галерею, ведущую в собственные покои короля.

— Клянусь моей душой! — вскричал вдруг король. — И ты, и я хромаем, это возмутительно. Посмотри!

Кастельмелор покраснел. Король, вследствие происшествия, о котором мы уже говорили, не мог ступить ни шагу, не подражая движениям корабля во время сильной качки. Минута была страшно опасна для придворного новичка.

— Ваше величество, — отвечал наконец Кастельмелор, — вы сказали мне сейчас, что ненавидите хромых. Должен ли я после этого сознаться?..

— Ты хромаешь? Ну, мой милый, я тебе благодарен за твою откровенность. Жизнь хромого должна быть очень печальна, но весь свет не может походить на красавца Нарцисса, и, во всяком случае, для хромого ты еще очень хорош.

Было положительно жалко видеть этого несчастного ребенка, почти урода, говорившего таким образом об одном из красивейших людей, когда-либо появлявшихся при лиссабонском дворе; но если Альфонс грубо ошибался, то делал это вполне чистосердечно; придворные уверяли его, что, как физически, так и нравственно он совершеннейшее существо в свете. Кастельмелор поспешил преклониться перед этим мнимым превосходством своего повелителя.

— Красота, — прошептал он, — на своем месте на троне, и было бы неблагородно завидовать драгоценным дарам в своем короле, данным ему небом.

— Господа! — вскричал король, обращаясь к толпе дворян, ожидавших его у дверей его покоев. — Венера и Бахус будут мне свидетелями, что этот хромой умнее всех вас, взятых вместе. Если мой милый Конти не убьет его в течение недели, то граф очень легко может занять его место… Вы можете поцеловать нашу руку, граф.

И Альфонс с тем достоинством, которое никогда не оставляет вполне королей, отпустил нового придворного.

Дону Луи необходимо было прийти в себя. Поэтому вместо того, чтобы остаться в приемной, он пошел в сад, чтобы собраться с мыслями. Обернувшись, он заметил Конти, пристальный взгляд которого выражал зависть и неприязнь. Круто повернувшись, он подошел к фавориту, почтительно поклонился ему и сказал:

— Не угодно ли будет дону Винтимилья даровать мне несколько минут аудиенции.

— Только не теперь, — сухо отвечал Конти.

— Я так понимаю, — продолжал Кастельмелор, низко кланяясь, но голос его сделался тверже и принял оттенок гордости, — что вы назначаете мне свидание через час, я буду ждать вашу милость в той части сада, которую вам будет угодно указать.

Конти, удивленный этой переменой, поднял глаза на молодого графа, который, не моргнув, выдержал высокомерный взгляд фаворита.

— А если бы я не захотел назначить вам этого свидания? — спросил фаворит.

— Я не попрошу второго.

— В самом деле?

— Я старший Суза, дон Конти.

— И граф Кастельмелор, я это знаю. Я же просто бедный дворянин, но король сделал меня кавалером ордена Христа, губернатором Альгарвии и председателем совета двадцати четырех.

— То, что сделал несовершеннолетний король, может отменить королева-мать.

— Она не осмелится.

— Нельзя рассчитывать, дон Винтимилья, на слабость женщины, которой принадлежит трон. Но за нами наблюдают. Где должен я вас ждать через час?

— В беседке Аполлона, — отвечал Конти.

Кастельмелор раскланялся и вышел в сад.

— Черт возьми! — говорили меж собой придворные. — В один день овладеть вниманием короля и фаворита! Этот деревенщина умнее всех нас!

Глава VII. ОШИБКА

Взволнованный и озабоченный, Конти прошел через толпу придворных, ожидавших когда королю будет угодно их принять, и направился прямо в королевские покои, куда он имел во всякое время свободный доступ.

— Наконец-то я встретил ваше превосходительство! — вскричал Макароне, который стоял во внутренней передней.

— Что тебе от меня нужно? — грубо спросил Конти.

— Я хочу заработать четыреста пистолей, обещанных мне вашим превосходительством, — отвечал падуанец.

— Ты узнал имя, о котором я спрашивал?

— Мне было очень трудно, очень трудно, и я надеюсь, что ваше превосходительство точно так же вознаградите меня, как если бы мое открытие и не было бесполезно…

— Бесполезно? — переспросил Конти.

— Бесполезно в том отношении, что оно запоздало, так как вы уже лучше меня знаете его имя.

— Я тебя не понимаю.

— Разве я ошибся? Тем лучше! Тем не менее мне показалось, что ваше превосходительство разговаривали сейчас с молодым графом Кастельмелором?

— Ну так что же?

— Вы его не узнали? — спросил падуанец с неподдельным изумлением.

— Узнал, кого? Графа! — вскричал Конти. — Ты с ума сошел…

— Честное слово, — холодно сказал итальянец, — у вашего превосходительства плохая память! Но если бы мне, бедняку, кто-нибудь приложил к физиономии такую печать, как та, которая украшает ваше…

— Ни слова больше, не то берегись! — прошептал Конти, побледнев от гнева при воспоминании о сцене, происшедшей накануне. Потом прибавил, как бы говоря сам с собой: — Граф! Это был граф!.. Впрочем, действительно, когда я увидел его, мне показалось… Да, теперь я припоминаю, это он!

Вместо того, чтобы войти к королю, Конти принялся ходить широкими шагами по приемной. Чем больше он размышлял, тем больше терялся в объяснениях этого странного случая: с какой целью Кастельмелор переодевался, для чего нанес столь кровавую обиду ему, Конти, которого боялись самые могущественные люди? А затем, оскорбив его, зачем требовал свидания через час в дворцовом саду.

— Этот сумасшедший Альфонс сказал правду, — проговорил он так тихо, чтобы падуанец не мог слышать его. — Если я оставлю в живых этого мальчишку, он погубит меня. Я не оставлю ему на это времени!

Он подошел к Асканио Макароне и молча несколько мгновений рассматривал его.

— Ты ловкий шпион, — сказал он наконец, — но так же ли ты ловко действуешь шпагой?

— Во Флоренции, — отвечал падуанец, подбоченясь, — я служил маркизу Сантафиоре, у которого жена была первая красавица во всей Италии и который ревновал ее; я убил пять кабальеро в четыре месяца и должен был оставить город, чтобы спастись от виселицы. В Парме, куда я отправился из Флоренции, графиня Альдея Ритти обещала мне тысячу пиастров, если я убью одного ее кузена, который занимал слишком много места в завещании ее мужа, и я заработал эту тысячу пиастров. Во Франции я служил у герцога Бофора, но там люди умеют защищаться, и мое ремесло было слишком опасно. Я приехал в Португалию через Испанию, где мимоходом успел отправить на тот свет одного молодчика, желавшего сделаться зятем алькальда против воли последнего. Я еще ничего не сделал в Португалии, где состою покорнейшим слугой вашего превосходительства.

При этих словах Макароне низко поклонился, подкрутил усы и взялся за эфес шпаги.

— Хорошо, — сказал Конти, который не мог удержаться от улыбки. — Клянусь моими благородными предками, если ты хотя бы вполовину так же хорошо владеешь шпагой, как языком, то ты просто находка. Может быть, ты мне понадобишься. Не оставляй пока этого места, через час я отдам тебе мои приказания.

Сказав это, фаворит собрался удалиться. Макароне подождал немного, надеясь, что тот опустит руку в карман, но видя, что он этого не делает, поспешно бросился вслед за Конти и схватил его руку, которую с жаром поцеловал.

— Я благодарю случай, — вскричал Макароне, — который дал мне такого благородного господина! Я не помню себя от радости! Когда вы говорили со мною, мне казалось, что я слышу голос щедрого маркиза Сантафиоре, моего прежнего патрона, мне казалось, что я ощущаю в руке пригоршню флорентийских дукатов его милости.

При этих словах Конти рассмеялся.

— Ты хитрый негодяй, — сказал он. — На, возьми это в счет будущих благ. Если я буду доволен тобою, то тебе не придется жалеть ни о маркизе Сантафиоре, ни о графине Ритти, ни даже о самом герцоге Бофоре, который слишком хорошо обделывает сам свои дела, чтобы нуждаться в таком мошеннике, как ты.

Он бросил кошелек, который Макароне поймал на лету.

Когда Конти вышел из приемной, Макароне принялся пересчитывать содержимое кошелька.

— Две, четыре, шесть, — шептал он, вынимая на ладонь пистоли, — положительно этот выскочка обходится со мной слишком бесцеремонно… Восемь, десять, двенадцать, четырнадцать… Можно подумать, что он забывает, что имеет дело с дворянином… Шестнадцать, восемнадцать… Он будет это помнить, черт возьми!.. Двадцать… Только двадцать пистолей! Черт побери! Только лавочник может вообразить, что можно быть дерзким за такую дешевую плату! О-о! Вы перемените тон, мой милый, или, вместо того, чтобы убить для вас Кастельмелора, я могу убить вас для Кастельмелора. Вот я каков!

Падуанец спрятал кошелек и стал дожидаться Конти.

Дворец Алькантара, около Лиссабона, был построен в саду, который поэты того времени имели право сравнивать с садами Геспериди. Следуя обычаю этого времени, сад был в большом количестве украшен языческими божествами; беседка Аполлона, место, где было назначено свидание Конти с Кастельмелором, была обязана своим названием богу поэзии, изваянному с лирой и окруженному своими неразлучными сестрами.

Задолго до назначенного часа граф уже бродил около этой беседки быстрыми и неровными шагами, погруженный в свои размышления.

Его озабоченность была не беспричинна. Свидание, которое он заставил фаворита назначить себе, было вызовом, и его надо было подкрепить во что бы то ни стало. Но как? Что мог он сделать, опираясь на мимолетную милость безумного короля, возможно, уже забывшего его; что мог он сделать против человека, давно занимающего первое место возле короля и, без сомнения, решившего не брезговать никакими средствами, чтобы только сохранить свое блестящее положение.

Поэтому Кастельмелор думал предложить мир, прежде чем объявить войну. Его холодный и расчетливый ум подсказывал, что плебею-фавориту недостает поддержки и дружбы какого-нибудь знатного вельможи, и на этом Кастельмелор основывал все свои надежды. Он нисколько не преуменьшал всей шаткости своих предположений, но следуя иным путем, ему всюду пришлось бы встречать Конти поперек своей дороги. Ему пришлось бы, может быть, ждать очень долго или остаться на вторых ролях при дворе. Но, отказываясь следовать суровым добродетелям своих предков, он в то же время сохранил всю их гордость. Он согласен был иметь соперника, надеясь уничтожить его, но не желал иметь начальника.

Он основательно взвесил как выгоды, так и неудобства предстоящей борьбы. Он, конечно, не рассчитывал предложить Конти разделить власть, он хорошо понимал, что какой бы ценной ни была для фаворита дружба Сузы, но все-таки власть есть власть, и с ней нельзя расстаться ни за какие блага. У него был план, который внешне не мог ничем повредить Конти, но который тем не менее, будучи приведен в исполнение, должен был сделать из него, Кастельмелора, человека самого могущественного в Португалии после короля, если только несметное богатство, талант и смелость можно считать верным источником могущества. Правда, этот план одним ударом разрушал счастье его брата Симона, но что значит счастье брата для человека, жаждущего возвыситься.

Таковы были мысли старшего Сузы, когда он, исполненный тревоги и нетерпения, считал минуты в ожидании назначенного свидания. В то время как он таким образом ломал голову, желая отыскать новые средства для борьбы, к которой готовился, судьба неожиданно дала ему в руки такое могущественное орудие, на которое он прежде не мог и надеяться.

Балтазар, трубач королевского патруля, который накануне участвовал в собрании Лиссабонских цехов в таверне Алькантары, хотя и вышел из королевского патруля, но все еще наведывался во дворец, так как тут у него была жена. Поджидая удобной минуты, чтобы увидеться с нею, Балтазар бродил по саду.

Свернув в одну из аллей, он очутился нос к носу с Кастельмелором. При виде дворянина бывший трубач снял шляпу и уже хотел пройти мимо, как вдруг нечаянно взгляд его встретился со взглядом графа. Балтазар вскрикнул от изумления.

«Господин Симон в придворном костюме, — подумал он. — Впрочем, я подозревал это. Вчерашний суконщик напрасно притворялся, я угадал под его простым костюмом человека, привыкшего носить кружева и бархат… но что может он здесь делать?»

Балтазар вернулся назад и, обогнав графа, встал на его пути.

— Здравствуйте, наш храбрый начальник! — сказал он.

Кастельмелор поднял глаза, но увидав незнакомого, с досадой повернулся к нему спиной.

— Э! Господин Симон! — продолжал Балтазар, следуя за ним. — Вы так от меня не уйдете. Неужели это расшитое платье сделало из вас другого человека? Или, может быть, несколько часов сна уничтожили в вас воспоминание о ваших вчерашних друзьях?

При имени Симона граф вздрогнул. Уже не первый раз его принимали за брата, поэтому он легко удержался от удивления и, улыбаясь, повернулся к Балтазару.

— Ты значит меня узнал? — сказал он.

— Э! — весело вскричал Балтазар. — Меня нелегко провести! А к тому же, с каких это пор мастеровые носят такие тряпки?

Сказав это, он вынул из-за пазухи платок младшего Сузы и с торжеством помахал им над головой. Кастельмелор ровно ничего не мог понять, он узнал вышитый на платке герб своего брата, но каким образом попал он в руки этого человека? Не зная к чему это поведет, но, отчасти по любопытству, отчасти по привычке притворяться, он решился принять роль, навязанную ему случаем и не называть себя.

— А! Ты сберегаешь мой платок? — спросил он.

— И буду его вечно беречь, дон Симон! Это — залог отношений между вами и мной, между знатным вельможей и бедняком, залог, который напомнит мне, если я это забуду, что есть на свете дворянин, сжалившийся над простолюдином. И, поверьте мне, что спасший жизнь этому дворянину простолюдин заплатил только небольшую часть своего долга.

«Черт возьми! — подумал дон Луи. — Этот малый спас ему жизнь!.. Куда это попал мой брат?»

— Я очень счастлив, что встретил вас, — продолжал Балтазар. — Вы вступили в очень опасное предприятие. У Конти руки длинные, и кто бы до сих пор на него ни напал, все покончили плохо.

Дон Луи весь превратился в слух. Эти последние слова, так подходившие к его собственному положению, заключали в себе ужасное предсказание; он побледнел.

— Кто тебе сказал, что я нападаю на Конти? — быстро спросил он.

Потом, вспомнив свою роль, он поспешил прибавить:

— Видишь, как я благоразумен: я даже тебя одно мгновение опасался!

— Да, — медленно произнес Балтазар, — вы сегодня благоразумны, не то, что вчера; вообще я вижу в вас и другие перемены, кроме перемены костюма. Но что за дело! Повторяю вам, опасность велика, потому что к услугам фаворита есть очень длинные кинжалы, но нас много и мы поклялись повиноваться вам. Если вы поторопитесь нанести удар, то другие сдержат свое обещание. Что же касается меня, то поспешите вы или нет, я все равно сдержу свою клятву, и дай Бог, чтобы в тот день, когда кинжал убийцы будет угрожать вашей груди, Балтазар мог подставить под удар свою грудь.

Кастельмелор слушал, погруженный в немое изумление. Он смутно понимал, что против фаворита составился обширный заговор, во главе которого был его брат.

«В два дня! — подумал он с невыразимым изумлением. — Нечего сказать, дон Симон не терял времени, и чтобы догнать его, мне придется двигаться быстрее».

— Мой друг, — продолжал он вслух, обращаясь к Балтазару, — я тронут твоей привязанностью, будь уверен, что она будет щедро вознаграждена. В ожидании лучшего, возьми вот это за ту услугу, которую ты мне оказал вчера…

Граф вынул кошелек и протянул его Балтазару; последний поспешно отступил, потом, вернувшись одним прыжком, положил руку на плечо Кастельмелора и поглядел ему прямо в лицо. Результат осмотра не заставил себя ждать.

Балтазар, одаренный необыкновенной силой, схватил графа поперек тела и в одно мгновение повалил его на землю как ребенка и поставил ему на грудь колено.

— Золото! — прошептал он. — Дон Симон не предложил бы мне золота. Кто ты?

И прежде, чем дон Луи смог ответить ему, он вынул из-под платья длинный кинжал.

— Слушай, — сказал он, — если бы ты знал только мою тайну, то я, может быть, простил бы тебя, но ты украл у меня тайну дона Симона и должен умереть!

— Как? Ты убьешь меня в королевском саду! — вскричал Кастельмелор.

— Почему же нет? — холодно возразил трубач. — Молись!

Но лицо Балтазара выражало страшное спокойствие. Дон Луи видел, что погибает.

— Но, несчастный, — с отчаянием сказал он, — я его брат, брат Симона Васконселлоса.

— Симона Васконселлоса! — повторил Балтазар. — Сын благородного графа Кастельмелора! О-о! Ты, без сомнения, говоришь правду, называя его этим именем, каков отец, таков и сын. Но ты, ты его брат… ты, старший Суза!.. Ты лжешь.

Он поднял кинжал. Дон Луи был храбр, но такая нелепая смерть испугала его.

— Сжалься! — вскричал он раздирающим душу голосом. — Во имя моего брата, сжалься!

Балтазар провел рукой по лбу.

— Его брат! — прошептал он. — Я хочу пролить кровь его брата! Но если я оставлю этого человека в живых, то кто может отвечать за него! Что мне делать? Боже мой!

— Вот посмотри, лгу ли я! — продолжал Кастельмелор, показывая свое кольцо. — Знаешь ли ты герб Суза?

— Нет, — отвечал Балтазар, — но твой герб действительно похож на вышивку на платке дон Симона. Встаньте, сударь, я вас не убью сегодня. Я даже не прошу вас поклясться, что вы не выдадите того, что узнали сегодня, потому что, узнав это, вы поступили бесчестно, и я не поверю вашей клятве. Но я буду наблюдать за вами, и если вы дойдете подлостью до того, что выдадите вашего брата, то мы увидимся, и клянусь вам памятью моего отца, дон Симон будет отомщен!

Балтазар отпустил графа и медленно удалился.

Когда он исчез за деревьями, с противоположной стороны Луи увидел приближающегося Конти, сопровождаемого, по обыкновению, несколькими людьми из королевского патруля.

Глава VIII. СВИДАНИЕ

Кастельмелор желал бы иметь несколько свободных минут, чтобы собраться с мыслями после выдержанного им нападения, но ему не оставалось ничего другого, как поспешить навстречу приближающемуся Конти. Фаворит провел полчаса с королем; он видел, что Альфонс больше чем когда-либо подчиняется его влиянию, поэтому он заговорил с Кательмелором презрительно и свысока.

— Я обыкновенно назначаю аудиенцию у себя дома, — сказал он, — но сегодня мне пришла фантазия снизойти к вашей просьбе. Но говорите скорее, что вам нужно. Мне некогда.

— Сеньор Винтимиль, — отвечал Кастельмелор таким же высокомерным тоном, — хотя я обыкновенно говорю только с людьми моего круга, но мне пришла сегодня фантазия назначить вам это свидание, от которого вы чуть было не отказались. Будьте спокойны, я буду краток, потому что мне некогда терять время.

— Вы верно держали пари! — вскричал, смеясь, Конти. — И хотели посмотреть насколько велико мое терпение?

— Я хотел сказать вам, что вы стоите на доске, положенной над пропастью, и что один мой жест может сломать эту доску и сбросить вас в пропасть.

— Это все? — спросил Конти, который, несмотря на свое притворное спокойствие, невольно почувствовал страх.

Кастельмелор помолчал с минуту. Он быстро изменил в голове план сражения. Тайна, которую он только что узнал, давала ему могущественное средство, и он хотел воздействовать на фаворита.

— Нет, это не все, — холодно сказал он. — То, что я имею вам еще сообщить, не должен никто услышать, кроме вас. Прикажите уйти этим людям.

— Мне кажется, граф… — отвечал фаворит, — мне кажется, что ваша шпага слишком быстро выдвигается из ножен, эти люди не оставят меня.

Дон Луи с презрением улыбнулся и, сняв шпагу, отбросил далеко от себя.

— Прикажите уйти вашим людям, — повторил он.

По жесту Конти солдаты удалились на некоторое расстояние.

— Теперь слушайте, — начал Кастельмелор, — и не перебивайте меня. Вы пользуетесь слепой привязанностью Альфонса VI, это много значит, но против вас ненависть народа и дворянства, а это еще больше. Одно слово, сказанное королевой-матерью, может погубить вас, потому что королева-мать пользуется любовью народа и уважением дворянства; моя мать, донна Химена, подруга Луизы Гусман, и если я захочу, это слово будет произнесено завтра.

— А если я захочу, — сказал Конти, — то через час…

— Я вам сказал, чтобы вы не перебивали меня, постарайтесь не забывать этого. Дворянство, со своей стороны, ожидает только сигнала, чтобы напасть на вас. Этот сигнал, данный мною, будет услышан, потому что все уважают и любят фамилию Сузы не менее Браганского дома. С другой стороны, народ… Не улыбайтесь, дон Конти, с этой стороны опасность велика, народ составляет заговор.

— Я это знаю.

— Вы думаете, что знаете. Вы думаете, что дело идет о каком-нибудь беспорядочном собрании горожан, которые кричат: «Смерть тирану», тогда как между ними не найдется ни одного храбреца, способного на деле воплотить эту фразу! Вы ошибаетесь. В том заговоре, о котором я говорю, нет ничего смешного, потому что у него есть голова, чтобы думать, и руки, чтобы действовать. Голова…

— Это вы, — перебил Конти.

— Нет не я, — спокойно отвечал Кастельмелор, — но человек гораздо более опасный. Что касается руки, то она сильна, и когда она будет держать кинжал, направленный в вашу грудь, как только что она его держала направленным на меня, то даже двойная шеренга ваших смешных рыцарей не сумеет защитить вас…

— Вы сказали правду, — отвечал Конти, — за исключением только одного пункта. Глава этого заговора — вы, и потому заслуживаете смерть и умрете. Когда вы будете мертвы, заговор распадется сам собой, потому что руки не действуют, когда голова отрублена.

Кастельмелор колебался. Ошибка Конти была очевидна, но как дать ему понять ее?

— Что же вы не возражаете? — продолжал фаворит. — Поверьте мне, что не в ваши лета можно рисковать своею головой в придворных интригах, тут нужна опытность старика.

— Я молчу, — отвечал наконец старший Суза, — потому что думаю о том, как ошибка и упрямство одного человека может расстроить самые лучшие планы. Вы в моей власти. Вы не можете спастись от меня, не погубив самого себя, и думая спастись, вы себя погубите. Мне остается сказать еще только одно слово: час тому назад я еще не знал об этом заговоре, я открыл его с опасностью для жизни, здесь, в саду, потому что заговор обширен и агенты его окружают вас. Если я умру, общество увидит во мне мученика. Завтра, может быть, даже сегодня вечером, я буду отомщен; и напротив, если бы вы мне поверили, вы уничтожили бы народный заговор, победили дворянство и вам нечего было бы бояться власти королевы-матери.

Голос молодого графа звучал так спокойно и твердо, что невозможно было сомневаться в истине его слов. Конти заколебался. Кастельмелор почувствовал, что победа осталась за ним.

«Нет ли тут ошибки? — думал фаворит. — Может быть, падуанец следовал не за ним?..»

— Граф, — продолжал он вслух, — каких лет Симон Васконселлос, ваш брат?

— Моих лет.

— Говорят, что вы очень похожи?..

— До такой степени, что вы, как я это теперь догадываюсь, приняли Симона Васконселлоса за графа Кастельмелора.

— Так значит это он глава?..

— Да, теперь я могу вам это сказать, потому что брат не останется в вашей власти. Наконец мы друг друга поняли, не так ли? Заключим же условие. Вы знаете, что вы в моей власти, я мог бы потребовать у вас в виде выкупа половину вашего могущества и почестей, и то не было бы много… Но я хочу спасти дона Симона и требую от вас только позволения короля на то, чтобы донна Инесса Кадаваль вышла за меня замуж.

— И мы будем друзьями? — поспешно спросил Конти.

— Нет… мы будем союзниками. Вы можете опереться на меня, чтобы приобрести расположение дворянства и можете быть кроме того уверены, что королева-мать никогда не услышит о вас. Что же касается заговора, то, если угодно, я возьму это дело на себя.

— Однако…

— Я желаю этого. Дон Симон Васконселлос будет отправлен здоров и невредим в свой замок Васконселлос, где будет жить до нового распоряжения, а теперь возвратимся во дворец, и по дороге вы мне скажете, почему вы заставили меня снять шпагу.

— Дорогой граф! — вскричал фаворит. — Вы мне напомнили об этом, я должен исправить свою оплошность.

И стараясь разыграть рыцарскую любезность, Конти снял свою богато украшенную шпагу и хотел было отдать ее Кастельмелору, но последний отклонил эту сомнительную честь и пошел поднимать свою шпагу.

— Триста лет тому назад, — сказал он, — мой предок Диего Васконселлос отнял эту шпагу у неверных. Но вы мне не сказали, что сделала с вами шпага моего брата?

Лоб фаворита нахмурился.

— Ваш брат, — сказал он, — публично оскорбил меня.

«Он благородный и смелый мальчик, — подумал Кастельмелор, невольно вздохнув. — Он помнит последние слова нашего умирающего отца!..»

— А как он вас оскорбил? — прибавил он вслух.

— Клянусь моими предками! — вскричал раздраженный Конти. — Он назвал меня сыном мясника.

— Надо простить ему это, — сказал Кастельмелор со злой улыбкой, — может быть, он не знал других ваших титулов.

Молния ненависти сверкнула во взгляде Конти, он натянуто поклонился и прошептал:

— Я был бы не любезен, граф, — сказал он, — не приняв этого извинения, и я вам за него благодарен, насколько оно того стоит.

Они поднимались по ступеням дворца.

Удивление придворных не знало границ при виде старшего Сузы, фамильярно опиравшегося на руку фаворита. Сам король был поражен этим обстоятельством.

— Посмотрите, — сказал он, — наш дорогой Конти посадил себе на спину своего преемника, чтобы не потерять его по дороге. Это очень забавно. Я советовал Конти убить графа.

Потом он прибавил, обращаясь к придворным:

— Господа, я советую вам обрести дружбу этого шалуна графа; он мне нравится, и я изгоняю… Посмотрим, кого же я изгоняю? Я изгоняю дона Педро Гунха, который начал стариться, чтобы назначить маленького графа камергером. Северин, распорядитесь на этот счет. Дон Луи Суза, мы вам позволяем поцеловать нашу руку.

Конти постарался улыбнуться и неловко поздравил нового придворного, остальные же рассыпались в преувеличенных поздравлениях. В эту ночь Кастельмелор ночевал во дворце.

Проходя через приемную, чтобы войти в свои покои, Конти встретил падуанца, ожидавшего его.

— Негодяй, — сказал ему фаворит, — я выгоню тебя!

— Я не совсем понял, ваше превосходительство, — пробормотал Макароне, — вы сказали…

— Я тебя выгоню!

— Ваше превосходительство, не подумали ли… — начал Макароне.

Но Конти его больше не слушал и, не обращая внимания на то, что он рядом, с досадой ударил себя по лбу.

— Кто отомстит за меня этому Кастельмелору? — прошептал он.

Падуанец тихонько подошел к нему.

— Нельзя ли с ним попробовать вот это? — спросил он, вынимая до половины длинный итальянский кинжал.

— Убить его? — сказал Конти, говоря как бы сам с собою. — Нет. Но обмануть его и воспользоваться им…

— Я точно так же могу дать хороший совет, как и сделать хороший удар кинжалом, — заметил итальянец, спрятав свой кинжал.

— Может быть! — вскричал Конти. — Потому что ты мне кажешься ловким малым!

И, схватив за руку падуанца, Конти рассказал о своем свидании с Кастельмелором и о данном ему обещании относительно его женитьбы на Инессе Кадаваль.

— Этот приказ уже послан, — продолжал он, — так же, как и другой, который у меня вырвал этот Кастельмелор.

— Эта красавица очень богата? — спросил Макароне.

— Так богата, что могла бы купить половину Лиссабона.

— В таком случае вы хорошо сделали.

— Ты шутишь! Овладев таким состоянием, Кастельмелор будет всемогущ.

— Ваше превосходительство не дает мне договорить. Вы хорошо сделали, дав это приказание, но надо помешать его исполнению.

— Как так?

— Погодите… Я хочу тысячу пистолей за совет, который вам дам.

— Хорошо… Говори!

— Вместе с тремястами семидесятью пистолями, которые ваше превосходительство мне должны, это составит тысячу триста семьдесят пять… Или, для круглого счета, тысячу четыреста.

— Хорошо, говори скорей!

— Вот он!.. Вам надо самому жениться на молодой девушке.

От такой идеи Конти подпрыгнул на стуле. Женитьба на Инессе давала ему титул герцога Кадаваль, он в одночасье делался самым знатным и самым богатым вельможей Португалии.

— Асканио! — вскричал он дрожащим голосом. — Если ты мне найдешь средство привести в исполнение этот замысел, то я дам тебе столько золота, сколько ты сам весишь!

— Отлично! — вскричал Макароне. — У меня уже есть план, я подумаю.

Тут же он простился с Конти, чтобы предаться обдумыванию своей идеи.

Не мешает также сказать читателю, что еще в то время, как свидание Кастельмелора и Конти заканчивалось в беседке Аполлона, Балтазар высунулся из-за статуи льва, из-за которой он подслушивал весь разговор. Отказавшись в этот день от свидания с женой, он бросился бегом к отелю Суза.

Глава IX. ДОНА ХИМЕНА СУЗА

Донна Химена и Инесса Кадаваль сидели вдвоем в одной из зал отеля Суза, вдова держала в руках молитвенник с золотыми застежками и прилежно читала. Инесса вышивала бархатный шарф цветами Васконселлос. Она сидела у окна и взгляд ее часто с беспокойством обращался на подъезд отеля.

Наружность залы, в которой сидели две дамы, как и всего остального отеля, имела величественный античный вид. Во всем видна была печать гордого дома Сузы, который вел свое происхождение от времен карфагенского владычества и считал между своими предками визиготских князей и королей Кастилии и Португалии.

По стенам комнаты вокруг развешены были фамильные портреты, странная красота которых составляет тайну живописцев старой испанской школы.

Обои из кордовской кожи представляли нарисованные золотом на темно-синем фоне различные праздники, турниры и битвы, над каждой личностью было ее имя и герб. По обе стороны комнаты были широкие камины, с венецианскими зеркалами, уставленные дорогими китайскими фарфоровыми безделушками. Большая люстра дополняла обстановку этой комнаты.

Донна Химена положила молитвенник и с материнской нежностью смотрела на Инессу.

— В эту минуту… — начала она, как бы будучи уверена, что Инесса думает о том же самом, что и она, — в эту минуту они уже у его величества.

— Дай Бог, чтобы король принял их, как они того заслуживают, — прошептала молодая девушка.

Потом она прибавила еще тише:

— Дон Симон, наверное, понравится королю.

Донна Химена услышала эти слова, и улыбка мелькнула на ее печальном лице.

— Дон Симон? — повторила она с ласковой насмешкой.

— И дон Луи, — поспешила прибавить Инесса, покраснев.

— О, не защищайся, дитя мое, — проговорила серьезным и печальным тоном донна Химена, — пусть после Бога его имя первое приходит тебе на ум, он так любит тебя! Я хотела бы, чтобы вы уже были соединены. Небу было угодно, чтобы после многих лет счастья и славы для Португалии настали тяжелые времена. Теперешняя молодежь имеет перед собой печальную будущность, но у тебя, по крайней мере, будет муж, который станет любить и защищать тебя.

— О, у него твердая рука и благородное сердце, — с гордостью сказала Инесса, — если придет несчастье, то я не боюсь встретить его с Симоном.

— Такой же точно я была прежде сама, — сказала донна Химена, — мы с мужем любили друг друга чистой и благородной любовью. Я была счастлива… очень счастлива! Теперь Бог взял моего благородного Кастельмелора, и мне остались в удел одни слезы.

Действительно, глаза донны Химены были полны слез, но вскоре сила ее характера взяла верх, и она продолжала уже твердым голосом.

— Теперь маркиз Салданга уже должен был представить их королю. Я не знаю почему, но я дрожу. Молодого короля описывают такими черными красками. Симон так пылок…

— Не бойтесь за него, — перебила Инесса. — Симон пылок, но в то же время он страстно предан королю дону Альфонсу, поверьте мне, мое сердце не может обмануться, он возвратится к нам счастливый и гордый…

Она не договорила; смертельная бледность покрыла ее лицо, а рука невольно прижалась к сильно бьющемуся сердцу.

— Вот он, — прошептала она.

Графиня поспешно встала и наклонилась к окну.

Симон Васконселлос медленными шагами и опустив голову шел по двору отеля. Мрачное отчаяние видно было во всей его фигуре. Дамы молча глядели друг на друга; графиня нахмурила брови. Инесса сложила руки и подняла глаза к небу. После минутного ожидания дверь залы отворилась, и Симон вошел.

— Почему ты так скоро вернулся? — спросила графиня.

— Матушка, — отвечал он глухим голосом, — у вас остается только один сын, способный поддержать честь дома Сузы; я заслужил немилость короля.

Химена приняла суровый вид.

— Действительно, — сказала она, — моим сыном будет только тот, который сохранит любовь и уважение к своему повелителю.

«Разве вы не видите, как он страдает?» — хотела было сказать Инесса.

Но графиня жестом призвала ее к молчанию, а сама продолжила торжественным голосом:

— В отсутствие старшего Сузы я имею право спрашивать и судить вас. Что вы сделали, Симон Васконселлос?

Молодой человек помолчал с минуту, собираясь с мыслями, потом рассказал о приключении в Алькантаре, умаляя, насколько возможно, вину короля. Дамы несколько раз прерывали его восклицаниями удивления и огорчения. Когда он кончил, Инесса взяла руку донны Химены.

— Я знала, что он не виновен! — сказала она.

Симон с нежностью и благодарностью взглянул на девушку. Графиня молчала.

— А Кастельмелор, — спросила она наконец, — что он сказал?

— Мой брат последовал во дворец за королем.

— Может быть, он хорошо сделал, — подумала вслух графиня, — но в то же время, в его лета поцеловать руку человека, только что оскорбившего его брата!..

— Этот человек король, графиня! — перебил Васконселлос.

— Ты прав; я неправа… Но вы сами, дон Симон, можете ли вы простить его величество?

— Простить короля! — вскричал Васконселлос с удивлением, которое лучше всяких слов доказывало его наивное и безграничное благородство. — Простить короля, говорите вы? Но я принадлежу ему душой и телом!

Инесса с восхищением поглядела на своего жениха, энтузиазм выразился на лице графини.

— О! Ты достойный сын своего отца! — сказала она, раскрывая свои объятия. — Как гордился бы он, услышав тебя!

Симон упал на грудь своей матери. Воспоминание о покойном отце, в соединении с недавним горем, вызвало слезы на глазах Симона.

— Сеньора, — сказал он, обращаясь к Инессе, — сегодня утром передо мною была блестящая будущность, жизнь сулила мне счастье и славу; я, может быть, был достоин счастья желать вашей руки! Теперь же я не более, чем ничтожный дворянин, осужденный влачить вдали от двора темное и бесполезное существование, кроме того я дал клятву и для меня наступает минута опасности. Вы обещали быть женой блестящего вельможи, и ничтожный дворянин не настолько подл, чтобы воспользоваться этим обещанием, и возвращает вам его.

Васконселлос замолчал; он чувствовал, что силы оставляют его и вынужден был опереться на спинку кресла в ожидании ответа Инессы.

— Графиня!.. Матушка! — вскричала молодая девушка задыхающимся от рыданий голосом. — Вы слышали, что он говорил! Неужели я так низко упала в ваших глазах, Васконселлос? Что я вам сделала, что вы так оскорбляете меня! О! Разве я думала о блестящей будущности, или, если и думала, то только для вас… Да поговорите же с ним, матушка! Скажите ему, что он не справедлив и жесток. Скажите ему, что если он хотел отказаться от моей руки, то надо было сделать это вчера, а что сегодня, видя как он страдает, я имею право…

Дальше она уже не могла произнести ни слова.

— Вы созданы друг для друга, — сказала графиня. — Благодарю тебя, Инесса; давно уже я не знала такого счастья, а ты, сын мой, благодари небо, что оно послало тебе такое утешение.

Симон подошел к Инессе и поднес ее руку к губам. Молодая девушка сначала хотела принять сердитый вид, но улыбка мелькнула у нее сквозь слезы, и она спрятала свое раскрасневшееся лицо на груди донны Химены.

— Надо спешить, дети мои, — сказала та, — для нас наступают дурные времена. Кто знает, какие препятствия могут позднее представиться вашему союзу. Завтра вы будете обвенчаны.

— Завтра! — с испугом повторила Инесса.

— Завтра! — с восторгом воскликнул Васконселлос.

— Завтра будет слишком поздно! — раздался от двери грубый голос.

Обе дамы испуганно вскрикнули, а Васконселлос поспешно обернулся, положив руку на эфес шпаги. На пороге стоял Балтазар.

— Ты здесь! — вскричал Симон, сейчас же узнавший его. — Что случилось?

— Случилось то, — печально отвечал Балтазар, — что я изменил вам и хочу постараться спасти вас. Потом вы можете убить меня, если захотите.

— Кто этот человек и что он хочет сказать? — спросила графиня.

— Матушка, — сказал Васконселлос, — я говорил вам, что дал клятву у постели умирающего отца. Что это за клятва вы не можете знать. Этот человек еще вчера был мне совершенно не знаком, но в ответ на одну пустую услугу он уже спас мне жизнь. То, что он хочет мне сказать, должно остаться тайной между нами.

Графиня взяла за руку Инессу и повела из комнаты, на пороге она обернулась.

— Я молю Бога, чтобы он помог исполнению ваших планов, Васконселлос, потому что они могут быть только планами верноподданного.

— Что такое случилось? — вскричал Симон, как только остался вдвоем с Балтазаром.

— Я уже сказал вам, — отвечал последний. — Конти все знает и по моей вине! Он знает, что вы наш начальник, он знает, что это вы оскорбили его вчера. Если бы я знал еще что-нибудь, то Конти узнал бы и это…

— Что же могло заставить тебя изменить мне?

— Случай и мое желание служить вам, я принял за вас графа Кастельмелора, вашего брата, я говорил с ним, как говорил бы с вами. Граф хитрее меня, он дал мне говорить, так что я сказал все…

— Это очень жаль; но от Кастельмелора до Конти очень далеко, — сказал доверчиво Симон.

— Не дальше как в настоящую минуту от моего рта до ваших ушей.

— Смеешь ли ты утверждать!..

— О! Ваш брат позаботился о вас… Вы не будете убиты, дон Симон. Ваш брат условился, чтобы удовольствовались вашим изгнанием.

— Ты лжешь или ошибаешься, Балтазар! Я с ума сошел, что слушаю тебя.

— Тем не менее вы меня выслушаете! — воскликнул Балтазар, становясь между дверью и младшим Сузой. — Вы меня выслушаете, хотя бы для этого мне пришлось употребить силу! И я исправлю сделанное мной зло.

Симон покорился и сел. Балтазар встал перед ним.

— Вы очень любите, не так ли, красавицу, которая сейчас здесь была? — спросил он тихим и почти кротким голосом. — О! Это действительно такая женщина, которая должна любить такого человека, как вы. Ее наружность отражает как в зеркале все достоинства ее души. Я обожаю ее, дон Симон, потому что вы ее любите, и отдал бы жизнь за одну слезу этих черных глаз, которые минуту тому назад глядели на вас с такой нежностью.

— О, да это почти что молитва, — сказал, улыбаясь, Васконселлос.

— Это скорее безумие, я не раз со вчерашнего дня говорил себе это, но что вы хотите? Я вас люблю, как будто вы мой сын и в то же время повелитель. Ваш брат тоже улыбался, когда я говорил ему о моей привязанности… Не улыбайтесь больше, дон Симон, вы не должны походить на этого человека!

— Действительно, поговорим серьезно, — сказал молодой человек, — и помни, что ты должен сохранять уважение к моему брату.

— Мы сейчас возвратимся к вашему брату; теперь же дело идет о донне Инессе Кадаваль, которую, может быть, через несколько часов у вас отнимут.

— Инесса! — вскричал, побледнев, Васконселлос. — Ты сведешь меня с ума… Ради Бога, Балтазар, объяснись!

— Разве вы не догадываетесь, в чем дело? Ваш брат также любит ее, или, лучше сказать, жаждет ее громадного состояния.

— Мой брат, Суза!.. Это невозможно!

— В вознаграждение за его измену, — медленно продолжал Балтазар, — Конти обещал королевский приказ, которым отдает вашему брату донну Инессу: я сам присутствовал при этом торге.

— Ты… Ты видел, ты слышал это!

— Я видел и слышал это!

Васконселлос был уничтожен. Он хотел верить в невиновность брата, но уверенность Балтазара сбивала его с толку.

— А теперь, сеньор, — продолжал Балтазар, — не надо терять времени; когда придут за донной Инессой Кадаваль, надо чтобы такой здесь не было, а была только донна Инесса Васконселлос-Кадаваль, ваша жена.

— Я тебе верю, я вынужден тебе верить, — сказал Симон, опуская голову, — потому что это совет друга… О! Кастельмелор, Кастельмелор!

— Теперь не время жаловаться, сеньор, у вас, слава Богу, и без того много дел. Сейчас же после совершения обряда вам надо будет бежать.

— К чему?

— Разве я вам не говорил, что ваш брат, в своем милосердии, получил для вас приказ об изгнании? А вы знаете, как исполняют агенты Конти такого рода приказ: вы будете схвачены и, как преступник, отправлены к месту назначения.

— А между тем мне надо остаться в Лиссабоне, потому что я должен исполнить здесь одну обязанность! Ты опять прав, Балтазар. Благодарю тебя… Пусть Бог простит моего брата.

Час спустя после этого свидания, все пришло в большое волнение в отеле Суза. Симон, не открывая матери постыдного поведения Кастельмелора, объяснил ей, что ему угрожает близкая опасность и что свадьба должна состояться немедленно. Впрочем, его несчастное приключение у ворот Алькантары и безумный гнев короля достаточно мотивировали это поспешное желание. Инесса согласилась, и ее прислужницы, удивленные таким неожиданным решением, занялись ее одеванием.

Графиня, Балтазар, Васконселлос и священник, приглашенный из собора Богоматери ожидали молодую девушку.

Наконец она появилась, бледная и так сильно взволнованная, что вынуждена была опереться на руку своей горничной. Священник надел ризу.

Но вдруг послышался сильный шум: двор отеля в одно мгновение заполнился всадниками.

— Поспешите, отец мой! — вскричал Симон.

— Уже поздно, — сказал Балтазар, — надо бежать.

— Как!.. Оставить ее здесь без защиты… Никогда!

— Надо бежать, повторяю я вам, сюда идут креатуры фаворита!

— Пусть идут! — вскричал молодой человек, вынимая шпагу.

Раздался грубый стук в дверь.

— Есть ли другой выход? — спросил Балтазар у графини.

— Эта потайная дверь выходит в сад отеля.

— Надо бежать! — в третий раз повторил Балтазар.

Схватив Васконселлоса, он поднял его, как ребенка, и быстро унес, несмотря на его сопротивление.

По приказанию графини горничная Инессы не спеша отворила дверь. В комнату вошел Мануэль Антунец, офицер королевского патруля, в сопровождении своих солдат. Он оглядел кругом залу и, казалось, был очень озадачен, не найдя в ней Васконселлоса. В комнате была только Инесса, упавшая в обморок, священник и донна Химена Суза.

— Что вам угодно? — спросила последняя, сохранив твердый и бесстрашный вид.

— Вот приказ его величества короля, — сказал Антунец, развертывая пергамент, запечатанный печатью Альфонса VI.

— В доме Суза все приказы короля считаются священными, — отвечала графиня. — Исполняйте вашу обязанность, сеньор.

Антунец и его спутники нерешительно переглянулись.

— Сеньора, — начал нерешительно Антунец, — дело идет о вашем сыне, доне Симоне Васконселлосе… Приказ об изгнании…

— Моего сына нет здесь, сеньор.

— Нас опередили, — прошептал Антунец.

Досада возвратила ему его дерзость, на мгновение сдержанную присутствием графини; он надел шляпу и сел в кресло.

Священник приводил в чувство Инессу, которая, наконец, открыла глаза.

— Сеньор, — сказала графиня с презрительным спокойствием, — в доме моего покойного супруга слуг больше, чем достаточно для того, чтобы заставить вас стоять с непокрытой головой перед его вдовой, но, уважая в вас королевского посланного, я удаляюсь сама, вместо того, чтобы выгнать вас.

При этих словах донна Химена взяла за руку Инессу, которая поднялась, опираясь на руку священника, и все трое пошли из залы. Антунец дал им дойти до двери; но в ту минуту, как они готовы были скрыться, он встал, обнажил голову и обратился к графине с насмешливой почтительностью.

— Не дай Бог мне забыть мои обязанности относительно вас, благородная сеньора, но не уходите, умоляю вас, и, так как вы почитаете приказы короля, то не угодно ли вам будет прочитать еще один.

Сказав это, он подал другой пергамент, также запечатанный королевской печатью. Это был приказ донне Инессе Кадаваль выйти в течение месяца замуж за графа Кастельмелор-Суза.

Прочитав первые строки, донна Химена побледнела, когда же она дошла до имени своего старшего сына, то краска негодования бросилась ей в лицо.

— Да сохранит Бог короля, — сказала она, свертывая пергамент. — Я думаю, сеньор, что теперь ваши обязанности исчерпаны.

Антунец, подавленный этим спокойным достоинством, молча поклонился и вышел.

— Идите, дочь моя, идите, — сказала графиня Инессе. — Отец мой, следуйте за нею, я хочу остаться одна.

Графиня была бледнее смерти, она дрожала всем телом и бессознательно держалась за ручку кресла. Инесса и священник хотели остаться с нею, но она нахмурила брови и повелительным жестом указала им на дверь.

Когда, наконец, донна Химена осталась одна, две жгучие слезы покатились по ее щекам. Нетвердыми шагами она дошла до портрета Жуана Сузы и без сил опустилась перед ним на колени.

— Боже мой! — сказала она. — Сделай так, чтобы я ошибалась, устрой так, чтобы подозрение, терзающее мою душу, не имело другого основания, кроме беспричинного беспокойства матери! Но нет! О нет, оно слишком справедливо! Что-то недосказанное Васконселлосом, когда он хотел ускорить этот брак, его замешательство, когда я хотела расспросить его, все говорит мне, что Кастельмелор виновен! Симон не осмеливался сообщить мне о таком позоре, его великодушное сердце не позволило ему обвинить брата!.. Его брата! Твоего сына, Жуан Суза, — прибавила она, глядя на портрет. — Того, который носит твою благородную шпагу! Твой сын дурной брат и неблагородный дворянин!

Она встала и начала большими шагами ходить по комнате.

— Этот королевский приказ! — продолжала она. — Что делать? Ослушаться!.. Вдове Сузы ослушаться сына Иоанна Браганского! А между тем неужели же я должна лишить доли счастья на этом свете Васконселлоса, единственного остающегося у меня сына! Неужели я должна потерпеть, чтобы моя воспитанница была брошена в объятия недостойного?.. Еще сегодня утром они были так счастливы! Она так чиста, он так благороден! Их союз был бы так счастлив!.. Что делать, Боже мой! Сжалься надо мною!

Вдруг она остановилась; казалось, что молитва ее была услышана, потому что на ее бледном лице сверкнул радостный луч надежды.

— Королева! — сказала она. — Донна Луиза еще правит, донна Луиза носит корону, в ее руках государственная печать!

Этот приказ может быть отменен ею… Я брошусь к ногам королевы, которая любит меня и спасет нас!

Глава Х. ПРОБУЖДЕНИЕ КОРОЛЯ

На следующее утро у Асканио Макароне был готов план, над которым он размышлял и сообщил его Конти; тот остался доволен его идеей и щедро заплатил за нее. Затем падуанец оставил дворец и отправился в город, чтобы принять предварительные меры, необходимые для приведения в исполнение их замыслов.

— Ваше превосходительство, — сказал он, прощаясь с Конти, — будет, благодаря мне, супругом донны Инессы, и кроме того, герцогом Кадоваль, что сделает вас кузеном короля.

Позднее мы снова встретимся с падуанцем, и читатель узнает, в чем состоял его план.

А пока мы поприсутствуем при пробуждении его величества дона Альфонса VI, короля Португалии, который, сам того не подозревая, должен был играть большую роль в успехе замыслов коварного падуанца.

Соответственно португальскому этикету, в комнате, где спал король, кроме государя не было никого, но к спальне примыкала большая приемная, дверь в которую была постоянно открыта и в которой каждую ночь дежурили камергеры. Наружная дверь приемной была закрыта и по обе стороны ее стояло по караульному. Эта традиция была введена Иоанном IV, который подозревал, что испанцы намеревались его убить. За этой дверью была оружейная зала, караул в которой несли солдаты королевского патруля.

Альфонс VI спал, была еще ночь. Случаю было угодно, что в эту ночь дежурить должен был дон Педро Гунха, и Кастельмелор, его преемник, должен был заменить его. Молодой граф медленными шагами ходил взад и вперед по комнате. Он был бледен и взволнован, точно после долгой болезни. Была ли это радость от успеха или же раскаяние за свой поступок? Ни на одно мгновение сон не смежил его глаз. Его била лихорадка, и он размышлял вслух, как человек в бреду.

— Погоди судить меня, отец, — шептал он, бросая вокруг себя смущенные взгляды, — не осуждай меня, не выслушав. Я дал клятву, я помню это, и я сдержу ее! Не все ли тебе равно, каким способом я сделаю это? Ты сказал: храните короля, уничтожьте фаворита; ты видишь меня охраняющим короля, что же касается фаворита, то я уже победил его… И уничтожу окончательно… Хитрость, говоришь ты, есть оружие, недостойное дворянина? По-моему, лучшее оружие есть то, которое обеспечивает победу… Ты произносишь имя моего брата!..

Здесь Кастельмелор остановился и протянул вперед руки, как бы желая оттолкнуть неотвязчивое видение.

— Брат мой! — продолжал он. — Да, я отнимаю у него невесту, которую он любит, но я ему возвращу ее состояние… Клянусь в этом именем Создателя, когда я буду велик и могуществен, могущественнее всех, я призову Симона к себе, потому что я люблю его и хочу, чтобы со временем он был так близок к трону, что между им и троном был бы только один я. Неужели это не стоит любви женщины? Отец мой?!

— Кто смеет говорить в королевской приемной? — раздался вдруг сердитый и отрывистый голос Альфонса VI.

Кастельмелор мгновенно пришел в себя. Видение исчезло, но молодой граф был истерзан нравственно и физически.

— Гунха! — продолжал король. — Педро де Гунха, старый соня! Меня чуть не убили мавры, и ты будешь повешен, друг мой!

Кастельмелор не смел отвечать. Это имя Гунха, было как бы продолжением его полного угрызений совести видения, потому что это было имя одной из жертв его честолюбия.

Король заворочался в постели и продолжал сердито:

— Или нам изменили, бросили нас в каком-нибудь пустом дворце?.. Эй! Педро! Я спущу на тебя моего лучшего друга, собаку Родриго, он задушит тебя.

Родриго, услышав свое имя, начал угрожающе рычать, Кастельмелор вошел в королевскую спальню.

— Наконец-то! — вскричал Альфонс VI. — Ты очень испугался, не так ли, Педро? Черт возьми! Измена! Ты не Педро Гунха!

Дон Луи остановился и преклонил колено.

— Вашему величеству было угодно, — сказал он, — назначить меня вчера вашим камергером.

— Кого, тебя?

— Луи Сузу, графа Кастельмелора.

День начинался. Альфонс протер рукою глаза, поглядел несколько мгновений на дона Луи, потом вдруг громко расхохотался.

— Это правда, — сказал он, — я вижу перед собой этого шутника графа, и мой дорогой Конти еще не приказал его убить! Это очень забавно… Ну, Кастельмелор, мы совершенно забыли о тебе.

Он остановился, потом продолжал:

— Сколько тебе лет?

— Девятнадцать, ваше величество.

— Годом больше, чем мне… Ты не велик для твоих лет. Сумеешь ли ты быть пикадором?

— Я могу научиться.

— Я — самый храбрый пикадор в Лиссабоне. А умеешь ли ты драться на шпагах?

— Ваше величество, я дворянин!

— Я также, малютка граф, но я не повторяю этого так часто, как вы, остальные… Я должен сразиться с тобою, это будет очень забавно.

И прежде чем Кастельмелор успел разинуть рот, чтобы возразить, Альфонс накинул на себя верхнее платье и схватил пару фехтовальных шпаг, висевших на стене.

— Становитесь, граф, становитесь! — вскричал он, горя детским нетерпением. — Раз, два! Защищайтесь, ваша честь!

И Альфонс, нанеся три самых неловких удара, в свою очередь, стал в оборонительное положение. Кастельмелор нанес также три удара, но имел благоразумие не дотронуться до короля.

— Можно подумать, что ты щадишь меня! — сказал последний. — Погоди, защищайся! Ага! Ты сражен. Что, не будешь больше со мною драться?

— Не будь на шпаге надето шарика, ваше величество, проткнули бы меня насквозь! — сказал Кастельмелор.

— Это было бы очень забавно!

Дрожа от холода, Альфонс снова бросился в постель, и так как день уже совершенно наступил, то он приказал открыть двери приемной.

Дворяне, имевшие право присутствовать при пробуждении короля, сейчас же вошли. Конти шел во главе их. Все остановились на некотором расстоянии, фаворит же подошел к постели короля и припал губами к его руке.

Не надо думать, чтобы, называя вошедших дворян, мы перечислили имена старинной португальской знати, не уступающей по древности никакой аристократии других стран. Вся лучшая аристократия была вдали от Альфонса VI. При его дворе не было ни Сото-Майора, ни главы дома Кастро, ни Виейра да Сильва, ни Мелло, ни Сур, ни да Коста, ни Сен-Винцента.

Придворные были произведенные в дворяне мещане или мнимые дворяне, как Конти, или же мелкие гидальго, устремившиеся ко двору желанием легкой наживы.

Младший Кастро, младший Менезес и еще полдюжины других, одни имели неоспоримое право присутствовать при пробуждении сына Иоанна IV.

Альфонс отлично понимал это, потому что, при кажущемся сумасшествии у него бывали проблески ума, и он не лишен был хитрости; поэтому он не щадил насмешек для этой толпы сомнительных дворян и вследствие этого дошел до полного презрения ко всем титулам.

Конти, следуя своему обыкновению, сел у изголовья короля и начал шепотом разговаривать с ним.

В это время придворные, чувствовавшие, что в лице Кастельмелора при дворе восходит новое светило, осыпали его любезностями и предложениями услуг.

В этот день Конти нужно было много о чем переговорить С королем. В том, что говорил Кастельмелор накануне, Конти особенно поразила одна фраза: «То, что пожелал король, королева может запретить». Это была правда, особенно ужасная для человека, все могущество которого основывалось на милости короля.

— Что мы будем сегодня делать, друг мой? — спросил Альфонс.

— Мы будем короновать короля, — отвечал, улыбаясь, Конти.

— Короля?.. Что ты хочешь сказать?

— Ваше величество уже совершеннолетний, а между тем государственная печать еще не в ваших руках. В действительности другая рука держит скипетр, на другой голове лежит корона. Ваши верные слуги огорчаются таким положением дел.

Альфонс ничего не отвечал и зевнул.

— Кто знает, — продолжал фаворит, — что может выйти из всего этого. Королева женщина суровая и не одобряет благородных развлечений вашего величества; инфант дон Педро, ваш брат, уже почти взрослый мужчина; он сумел привлечь к себе любовь народа…

— Сеньор Винтимиль, — перебил король с некоторой строгостью, — мы любим дона Педро, нашего брата, и уважаем Луизу Гусман, нашу августейшую мать. Говорите о чем-нибудь другом.

Конти лицемерно вздохнул.

— Как будет угодно вашему величеству. Чтобы ни случилось, я, по крайней мере, исполнил роль верного слуги и сумею умереть в борьбе против зла, которое был не в силах отвратить.

— Разве ты думаешь, что действительно есть опасность? — сказал король, приподнимаясь на постели.

— Да, я этого боюсь, ваше величество.

Альфонс снова опустился на постель и закрыл глаза.

— Я не боюсь ничего, но ты мне надоел. Принеси лист пергамента и мою печать, я подпишу чистый лист, и ты можешь сделать с ним, что угодно; но если королева станет жаловаться, то ты будешь повешен.

Конти поднял на короля удивленный взгляд; в первый раз Альфонс обратил на него угрозу, столь обыкновенную в его устах, относительно остальных.

— Ты будешь повешен, — повторил король… — Но что же мы будем сегодня делать?

— Вчера из Испании привели четырех быков.

— Браво! — вскричал Альфонс, хлопая в ладоши. — Вот и занятие на день. А вечер?

— Ваше величество уже давно не охотились.

— Браво, еще раз браво!.. Слышите, господа? Сегодня вечером будет большая охота в моем королевском лесу Лиссабон, где чащу заменяют большие каменные дома, а дичь — горожане и хорошенькие горожанки. Одеваться!.. Это будет отличный день… Чтобы ни случилось, Конти, ты будешь повешен, но пока мы позволяем поцеловать нашу королевскую руку. А где этот шутник-граф?

Кастельмелор сделал шаг к постели короля.

— На эту ночь мы назначаем тебя нашим обер-егермейстером.

При этих словах едва заметная улыбка мелькнула на губах Конти.

— Клянусь моими благородными предками, — пробормотал он, — этот новый обер-егермейстер, конечно, не догадывается, за какой дичью он будет охотиться сегодня вечером! Позвольте мне заметить, ваше величество, — продолжал он вслух, — что граф не принадлежит к числу рыцарей Небесного Свода и по правилам…

— Все равно! — перебил король. — Его посвящение будет перед охотой, и это будет только еще одной лишней забавой.

Альфонс кончал свой туалет. Конти вышел на минуту и сейчас же возвратился с королевской печатью и листом пергамента. Король подписался и приложил печать; едва ли он думал о том, как его фаворит хочет употребить этот бланк. Четыре испанских быка, пародии на прежнее посвящение в рыцари, ночная поездка — все это вместе слишком занимало его, так что он потерял и тот небольшой рассудок, которым наделила его природа.

Глава XI. АСКАНИО МАКАРОНЕ ДЕЛЬ АКВАМОНДА

Измученный волнениями предыдущего дня, дон Симон Васконселлос спал крепким сном. Когда он проснулся, солнце уже давно взошло. Он открыл глаза и в первую минуту подумал, что все еще спит.

Над его головой были черные, грязные балки, сквозь дыру в потолке виднелось небо. Вокруг него на полу находились предметы, вполне способные возбудить изумление человека, воспитанного среди почти царского великолепия. Грубый деревянный стол был уставлен глиняными горшками и остатками грубого ужина, в десяти шагах от Симона висели на гвозде кожаный передник, запачканный кровью, и большой нож.

— Где я? — прошептал Суза, протирая глаза.

— Вы у вашего преданного слуги, сеньор, — раздался грубый голос Балтазара, и тот появился в поле зрения Симона, — а его величество дон Альфонс, в своем дворце, едва ли может сказать это о ком-либо из своих приближенных.

Симон сделал усилие, чтобы припомнить все происшедшее, и мало-помалу вспомнил все события прошлого дня.

— Так это не сон, — с горечью сказал он, — вот убежище, оставленное мне Кастельмелором.

— Дай Бог, чтобы он не сделал еще худшего.

— Да… Донна Инесса, не так ли? О! Я должен ее видеть, должен знать…

— Успокойтесь; вы получите о ней сведения, не выходя отсюда. Вчера вечером я ходил в отель и узнал, что ваша благородная мать отправила без всякого ответа Антунеца и его свиту. Ваша невеста даже не знает, до чего дошла подлость вашего брата.

— Пусть она никогда не узнает этого! — вскричал Симон. — Пусть никто на свете не знает этого, слышишь ты!

— Сеньор, — отвечал Балтазар, — один человек уже знает это… донна Химена Суза знает, что у нее остался только один сын.

— Бог свидетель, я хотел избавить ее от этого горя, — сказал Васконселлос. — Но время идет, Балтазар, а никто не заботится о моей невесте; я хочу выйти отсюда.

— Как вам угодно, но вы останетесь.

— Не думаешь ли ты удержать меня силой!

— Почему бы нет? — флегматично отвечал Балтазар.

— Это уже слишком! — вскричал Васконселлос. — Ты оказал мне услугу, я это знаю и очень благодарен тебе; но держать меня пленником…

— Пленником! — перебил Балтазар. — Вы нашли верное слово. Прежде чем выйти отсюда, вам надо будет убить меня.

— Слушай, — с нетерпением сказал Симон, — вчера ты употребил против меня силу, но твое намерение было доброе, сегодня же…

— Сегодня я опять поступаю с добрым намерением, и если будет необходимо употребить силу, то я буду принужден употребить ее. Но прежде я попробую вас убить.

Он сложил руки на груди и продолжал:

— Разве я вам не говорил, что люблю вас, как моего повелителя и сына? Для моего повелителя я могу умереть, для сына я должен все обдумать и быть благоразумным. Разве вы не верите моей преданности?

— Я верю, — отвечал молодой человек, стараясь скрыть свое волнение под видом неудовольствия, — твоя привязанность велика, но она деспотична и…

— И я не хочу, чтобы слуги фаворита овладели вами, как легкой добычей! Да, это правда… Но вы сами, дон Симон, неужели вы так свободны от всяких обязанностей, что имеете право из-за пустого каприза ставить на карту вашу свободу? Разве вы не клялись уничтожить изменника, который делает из нашего короля деспота?

— Ни слова против короля! — повелительно вскричал Васконселлос. — Но ты прав, я поклялся, это обязательство сильнее твоих просьб и насилий; я остаюсь!

— Давно бы так! Я оставлю на сегодня мой мясницкий передник и надену мою прежнюю форму трубача королевского патруля. Будьте покойны, если устраивается какая-нибудь новая гадость против вас или против донны Инессы Кадаваль, я буду начеку и сделаю все, что возможно, чтобы расстроить ее.

Балтазар собрался уйти.

— Что делают лиссабонские граждане? — вдруг спросил Симон.

— Они ожидают ваших приказаний.

— Можно ли рассчитывать на них?

— До известной степени — да.

— Храбры ли они?

— Если их будет десять против одного, то они будут трусить, но, однако, нападут.

Васконселлос задумался.

— Я изгнанник, — сказал он после небольшого молчания. — Я желал бы повиноваться приказу короля, но я принес клятву и хочу также исполнить ее. Пусть лиссабонские граждане будут готовы; если они мне помогут, то сегодня ночью они избавятся от тирана, который бесчестит и оскверняет имя своего повелителя… Согласен ли ты отнести мое приказание начальникам кварталов?

— С удовольствием.

Симон вынул записную книжку и написал несколько записок, которые передал Балтазару.

— Теперь до свидания, — сказал последний. — Я предвижу, что мой день не пропадет даром и спешу начать его.

Едва выйдя из дома, Балтазар заметил невдалеке Асканио Макароне.

Последний также увидал его, и обоим пришла в голову схожая мысль.

«Вот человек, который мне сейчас нужен!» — сказал себе каждый.

Балтазар действительно искал какого-нибудь придворного лакея, привыкшего для себя или для своих господ принимать участие во всевозможных придворных интригах, так как ему надо было выяснить, что теперь делается при дворе, чтобы знать, наверное, какая опасность может угрожать Васконселлосу и донне Инессе. Асканио Макароне, со своей стороны, искал человека сильного и бесстрашного, способного на все. И каждый из них не мог найти лучшей кандидатуры.

Итальянец продолжал идти вперед с самым равнодушным видом, подняв нос кверху и сдвинув шляпу на ухо; он напевал какую-то песню и, казалось, думал обо всем, о чем угодно, только не о том, чтобы подойти к Балтазару.

Последний поклонился ему, проходя мимо, как военный своему товарищу, и продолжал путь.

— Э! — вскричал падуанец. — Ты, кажется, трубач Балтазар?

— Он самый, сеньор Асканио.

— Впрочем, тебя нетрудно было и не узнать! Тебя так давно не видно!

— Третьего дня я был на большой площади, — сказал Балтазар, показывая на щеке след от удара шпаги фаворита.

— И эта царапина заставила тебя просидеть два дня дома? Черт возьми! Не получили ли вы наследства, дон Балтазар, что можете лениться таким образом?

— А что случилось в это время во дворце? — спросил вместо ответа Балтазар.

Падуанец ударил себя по карману, в котором зазвенело золото.

— Случилось многое, очень многое! — отвечал он.

— Расскажите-ка, что такое?

— А вот погляди-ка! — сказал падуанец, вытаскивая из кармана десятка два пистолей.

— Золото! — сказал Балтазар. — Вы, должно быть, много работали, чтобы получить все это.

— О!.. Пустяки!.. Я немного услужил Винтимилю, который в награду за это, дал мне возможность начать жить сообразно моему происхождению… А ты все по-прежнему бедствуешь?

— У меня есть пять реалов, сеньор Асканио, но я должен шесть.

— Я знал что такое реал, но теперь забыл, хочешь заработать пять золотых?

— Я никогда не знал, что такое золотой, но узнаю; конечно, хочу!

— Даже не спрашивая, что надо за это сделать?

— Сколько это составит?

— Двадцать пистолей.

— Хорошо, я согласен, не спрашивая.

— Вот что хорошо сказано! — вскричал, смеясь, Макароне.

Балтазар сохранял невозмутимую серьезность. Он был прост и не умел хитрить, но в данном случае его хладнокровие давало ему преимущество над болтливым и неосторожным итальянцем. С самого начала разговора он угадал, что у Асканио в голове какой-то проект, наверняка касающийся Симона.

Асканио не рассчитывал преуспеть так скоро, он знал Балтазара и часто смеялся над тем, что называл его предрассудками, тем не менее недоверие закралось в его душу. Человек глубоко испорченный, он не мог удивляться чужой испорченности. Но этот легкий успех заставил его подумать, и он решил, что Балтазар был не так прост, как казался, и до сих пор скрывал свою игру. Это только увеличило его уважение к нему.

— Я хотел бы поймать тебя на слове, и, завязав тебе глаза, как это делают в романах, отвести туда, где тебе придется действовать. Но это невозможно, я должен сказать тебе, в чем дело. Есть одна молодая сеньорита, по имени Инесса Кадаваль… Слушай хорошенько. Она хороша собой, — продолжал Асканио, — лучше Афродиты, выходящей из морской пены. Она чиста и невинна… Я хочу похитить ее.

— Ты хочешь похитить ее? — холодно повторил Балтазар.

Итальянец покрутил усы с самым дерзким видом.

— Мой милый, — сказал он, — я тебе плачу, не говори мне «ты». Да, я хочу похитить ее.

— А! — сказал Балтазар. — И я…

— Именно, ты… Согласен ли ты на это?

— Почему же нет?

Произнеся эти слова со своим обычным спокойствием, Балтазар взглянул на Асканио. Вероятно, в этом взгляде было что-то такое, что не понравилось прекрасному падуанцу, потому что он сделал шаг назад и посмотрел на трубача с подозрением.

— Хочешь задаток? — спросил он.

— Конечно; но я хочу также разъяснений. Надо сказать или все, или ничего, сеньор Асканио, середины нет. Вы начали, так уже кончайте.

— Я надеюсь, что ты не воображаешь, чтобы я назвал тебе имя?..

— Напротив; приятно знать, для кого работаешь.

— Я сам этого не знаю.

— В таком случае, сеньор Асканио, я пойду во дворец к дону Луи Суза, графу Кастельмелору и скажу ему, что один падуанец, лакей Конти, предполагает похитить ту самую женщину, которую этот же Конти обещал ему в жены вчера в беседке Аполлона.

— Как! — пробормотал Макароне вне себя от изумления. — Ты знаешь это?

— Не думаете ли вы, что Конти, чтобы оправдать себя, велит повесить того падуанца, о котором я говорю, и что бедный Балтазар получит в награду побольше, чем двадцать пистолей?

— Я дам тебе сорок.

Балтазар удержался от презрительного восклицания, которое вертелось у него на языке, и просто отвечал:

— Ну, сеньор Асканио, против ваших аргументов ничего не возразишь. Куда надо мне отправиться?

«А, так это он хотел поторговаться», — подумал итальянец, у которого точно свалился с сердца тяжелый камень.

— Место еще не определено, — прибавил он вслух, — но это должно произойти сегодня, во время королевской охоты.

— А! Сегодня будет королевская охота? — медленно проговорил Балтазар. — Я был не разумен, полагая, что Конти может осмелиться напасть сам для своих интересов на такой благородный дом. Имя жертвы, золото, которое рассыпают не жалея, все это достаточно говорить, что лицо более важное… Я знаю, что хотел знать, сеньор Асканио; сегодня вечером мы поработаем вместе.

Лицо падуанца приняло двусмысленное выражение.

— Ты долго размышлял, — сказал он.

— Не все ли равно! Все-таки я кончил тем, что угадал! До вечера сеньор; вы можете рассчитывать на меня.

Сказав это, Балтазар хотел уйти, рассчитывая, что для предупреждения зла, ему довольно сказать только одно слово графине, но падуанец схватил его за руку.

— Стой! — сказал он. — Ты слишком хорошо знаешь, где найти Кастельмелора, чтобы я мог отпустить тебя сегодня хоть на один шаг.

Он вынул свисток и свистнул. Почти в ту же минуту показались с обоих концов улицы рыцари Небесного Свода.

— Я принял эти предосторожности не против тебя, мой милый, — продолжал Макароне, — я ожидал здесь одного молодого дворянина, за которым шпионы Конти проследили до этой улицы, и которого я взялся арестовать. Симона Васконселлоса, того самого, который оскорбил Конти, ты его знаешь?

— Знаю… Но разве ты хочешь удерживать меня пленником?

— Да, нечто в этом роде, до сегодняшнего вечера, чтобы Кастельмелор не бросился между нами и своей невестой.

Одно мгновение Балтазар хотел сопротивляться, но воспоминание о Симоне остановило его.

«Я буду раздавлен их численностью, — подумал он, — и погибну, не спася его!»

— Не бойся ничего, — продолжал между тем Асканио, — мы сделаем твой плен очень приятным. Вместо тюрьмы, ты будешь в казармах королевского патруля, и если тебе будет угодно, то для развлечения я пришлю туда твою жену.

— Что же, — сказал беззаботным тоном Балтазар, — день невелик, а хорошее вино тоже имеет свою цену. Я следую за вами, сеньор Асканио.

Итальянец привел своего пленника во дворец и сдержал обещание… Балтазару было дано отличное вино, и к нему прислали его жену.

Нельзя предвидеть всего, и прекрасный падуанец забыл запретить жене Балтазара оставлять дворец. Поэтому она вскоре отправилась в Лиссабон с письмом к Васконселлосу и начальникам кварталов, а также с запиской к донне Химене, графине Кастальмелор.

Первой заботой Асканио, по прибытии во дворец, было, чтобы доложили о нем Конти, который приказал сейчас же впустить его.

— Ваше превосходительство, — спросил падуанец, — исполнили ли вы вашу часть работы? Будет ли у нас сегодня королевская охота?

— Разве Альфонс когда-нибудь не соглашался на подобное предложение? Но ты, сделал ли ты все, что надо?

— Я сделал больше, чем мог надеяться. Я нашел человека, который один вырвет добычу у десяти и сумеет отстоять ее. Это сфинкс, а не человек. Вы увидите его в деле. Среди замешательства донна Инесса исчезнет. Человек, который ее увезет, будет не похитителем, а освободителем, который отведет ее под могущественное покровительство вашего превосходительства…

— Это отлично придумано! — вскричал Конти. — Я угадываю твой план!

— И самое меньшее, что она может сделать в знак благодарности к своему великодушному избавителю, который не будет ничего требовать, а только почтительно намекнет о своей страсти…

— Это отдать ему свою руку.

— Итак, позвольте мне вас поздравить, герцог Кадаваль! — напыщенно вскричал падуанец.

— Я принимаю твое предсказание, и ты не будешь раскаиваться, что помог мне.

Асканио ушел с радостью в сердце, видя себя богатым и знатным благодаря фавориту.

Когда итальянец вышел, Конти также начал размышлять. Вот каков был результат этих размышлений:

— Этот авантюрист, — прошептал он, — терпим только при крайней необходимости! Когда я буду герцогом Кадаваль, я отправлю его в Бразилию, если не найду ему места в тюрьмах Лимуейро. Это дело решенное.

Глава XII. РЫЦАРИ НЕБЕСНОГО СВОДА

Во дворце Алькантары была обширная зала, которая при жизни короля Иоанна IV служила для совещаний министров, в особо важных случаях. Со времени регентства, эти собрания происходили под председательством королевы-матери во дворце Хабрегасе, а зала, о которой мы говорили, получила другое назначение. Она служила для якобы торжественных, на деле же просто шутовских собраний рыцарей Небесного Свода.

Никто не знал совершенно определенно, кому обязан был своим основанием этот шутовской орден, членами которого были как король и его придворные, так и последний солдат патруля. Может быть, Конти, для развлечения короля, задумал церемонию так, чтобы принятие каждого нового члена носило торжественно-театральный характер.

«Твердые», или пехотинцы принимались на собрании своих товарищей; «хвастуны», или кавалеристы принимались только когда в сборе были и те и другие, а дворяне должны были, кроме того, иметь благородного крестного отца и принимались в присутствии высших сановников ордена и депутации из простых рыцарей. Альфонс был по праву гроссмейстером ордена, но настоящим главой этой многочисленной толпы, ужаса мирных жителей Лиссабона, был Конти; что касается до командоров и других сановников, то они состояли из небольшого числа природных аристократов, которые, по слабости или честолюбию согласились играть роль в этой недостойной потехе, остальные же были мещане, превращенные, вроде Винтимиля, в дворян.

Не без отвращения беремся мы за перо, чтобы описать читателю эту постыдную пародию на вещь действительно благородную и прекрасную — на рыцарство; но это описание необходимо для дополнения картины двора Альфонса, к тому же оно послужит для объяснения некоторых частей нашего рассказа.

Комедия началась в комнате короля. С наступлением ночи, в то мгновение, как зажгли огонь, все придворные мгновенно сорвали с себя украшавшие их грудь ордена. Сам Альфонс снял с себя орденские знаки Христа и золотого руна. Один из придворных надел ему на шею цепь, сверкавшую драгоценными каменьями и состоявшую из пятиконечных звезд, соединенных полумесяцами.

По этому сигналу на всех появились ордена в форме звезды, увенчанной полумесяцем, с обращенными вверх рогами. Герольд, одетый в ночной костюм патруля, описанный нами в начале этого рассказа, поднял голубое знамя, усеянное такими же звездами и полумесяцами и сказал:

— Рыцари Звезд и Полумесяца, солнце побеждено. Мир принадлежит вам!

— Как ты это находишь, граф? — спросил шепотом Альфонс у Кастельмелора, который, как новый рыцарь, стоял у королевского кресла.

— Это прекрасное зрелище и остроумная аллегория!

— Идея принадлежит мне, но это еще что! Смотри, что будет дальше.

При этих словах король встал. Этот горе-повелитель, не умевший быть серьезным на троне, напускал на себя для этих шутовских забав неуместную и театральную важность.

— Хотя это не первая и не последняя победа, которую мы одерживаем над нашим соперником, солнцем, — сказал он торжественно, — тем не менее мы испытываем радость. Теперь, когда мир принадлежит нам, нам надо управлять им благоразумно, и мы отправимся в залу наших избирателей.

Придворные образовали колонну, а король пошел впереди торжественным шагом, опираясь на руку Кастельмелора. Герольд потрясал перед ним знаменем.

На первой ступени лестницы король остановился.

— Господа, — сказал он, — не видал ли кто-нибудь из вас моего дорогого Конти?

Никто не отвечал.

— Потому что, — продолжал Альфонс, — граф в совершенстве заменяет его. Я положительно не понимаю, почему Конти не велел его убить?..

— Эту оплошность можно еще исправить, — тихо произнес младший Кастро.

— Слышишь, граф? Это очень забавно. На твоем месте я поблагодарил бы Кастро за его замечание.

Дойдя до дверей описанной уже нами залы, он выпустил руку Кастельмелора.

— Граф, — сказал он, — по нашим правилам вы должны остаться здесь. Вас введут, когда настанет время.

Альфонс вошел в залу в сопровождении своей свиты, и Кастельмелор вдруг очутился в глубочайшей темноте: двери залы затворились за вошедшими.

Одно мгновение граф почувствовал неопределенное беспокойство, его сердце сильно забилось, когда он почувствовал, что две сильные руки схватили его руки и держали как в железных тисках.

— Изменник! Лжец! — произнес около него чей-то голос.

Граф сделал усилие, чтобы освободиться, но руки, удерживавшие его, были, очевидно, наделены громадной силой. Он сдержал себя, думая, что это испытание, составляющее часть смешной церемонии, в которой он должен был играть свою роль.

— Твой брат страдает, — продолжал тот же голос, — твоя мать плачет, твой отец видит твои поступки и проклинает тебя… А богатство Инессы ускользает от тебя!

— Кто ты? — вскричал смущенный и взволнованный Кастельмелор.

— Я тот, чей кинжал чуть не покончил с тобой в беседке Аполлона. Теперь, как и тогда, твоя жизнь в моих руках, и кроме того ты совершил новые проступки, достойные моего мщения… Не дрожи так, Кастельмелор. Теперь, как и тогда, я пощажу твою жизнь. Бедный безумец! Ты назначил плату за измену своему брату, и у тебя похищают похищенное тобой.

— Кто бы ты не был, объяснись!

— Сегодня вечером, когда ты довершишь свое бесчестие и звезда позора засверкает на твоей груди, постарайся незаметно скрыться и пойди в дом твоих отцов, и ты увидишь в твоей ли еще власти женщина, титул и богатство которой соблазнили тебя.

— Инессу похитили! — вскричал Луи в сильном волнении.

— Нет еще, и ты можешь ее спасти.

— Пусть введут просителя! — раздался в зале голос Герольда.

— Скорее! — заторопился Кастельмелор. — Как спасти ее? Что надо для этого сделать?

— Оставь дворец, отправься сейчас же в отель Суза.

— Открой же двери! — снова раздался голос герольда.

— Иди! Еще есть время.

Кастельмелор колебался.

— Иди же! — повторил голос.

— Я тебе не верю, — прошептал граф, — докажи мне…

В замке главной двери с шумом повернулся ключ, и она сейчас же открылась.

Приемная наполнилась светом. Кастельмелор увидел стоявшего около него Балтазара, выпрямившегося во весь рост и с презрением указывавшего ему на дверь.

— Иди, — сказал он. — Другой позаботится вместо тебя о невесте Васконселлоса.

Трубачи затрубили, и два рыцаря Небесного Свода подошли к Кастельмелору, который вошел в залу, бледный и взволнованный. Балтазар также вошел, так как на нем был костюм королевских рыцарей Небесного Свода. Асканио, стоявший в первом ряду депутации, сделал ему знак дружелюбного покровительства.

Трудно представить себе что-нибудь роскошнее залы, в которую был введен Кастельмелор. Альфонс, несмотря на полнейшее различие в нравах, кажется нам несколько похожим на доброго Ренэ Анжуйского. Как и у него, у Альфонса был врожденный артистический вкус. Он горячо покровительствовал бедным художникам, живущим в то время в Лиссабоне и выказал замечательный вкус при восстановлении старых португальских памятников. Его музыканты были с большими затратами собраны со всех частей Европы. Наконец, Альфонс, точно так же, как и Ренэ, сочинял стихи. Едва ли стоит прибавлять, что он лучше бы поступил, если бы воздержался от этого.

Как бы то ни было, но когда дело касалось артистических вещей, Альфонс делался другим человеком. Слишком беззаботный, чтобы думать о расходах, он бросал золото полными горстями и не останавливался перед исполнением самых дорогих планов.

Зала, в которой собрались рыцари Небесного Свода, казалась в самом деле дворцом бога ночи. Потолок в виде купола представлял собою небо, усеянное звездами, а над самым королевским троном, слабо освещенный транспарант представлял громадный полумесяц. Знаки ордена блистали повсюду на обоях из светло-голубого бархата, мебель и ковер точно так же были ими покрыты. Все эти звезды, при свете пяти люстр и множества канделябров, сверкали ослепительным блеском.

В глубине залы бархатный занавес закрывал нишу, в которой стояли Венера и Бахус. Этот занавес поднимался только в торжественных случаях.

Некоторое время Альфонс наслаждался удивлением Кастельмелора при виде такого великолепия, потом, облокотясь на спинку кресла, стоявшего на возвышении, он сказал:

— Подойдите сюда, сеньор граф, мы предупредили Конти, чтобы он был вашим крестным отцом… Но как он бледен! Наверное, этот забавник боялся в приемной, где мы оставили его в темноте…

Всеобщий взрыв смеха был ответом на эти слова. Кастельмелор покраснел от негодования и не отвечал.

— Но, — продолжал король, — наш дорогой Винтимиль начинает принимать замашки коронованной особы и заставляет ждать себя. Кто из вас, господа, хочет заменить его.

Никто не пошевелился, так все боялись гнева фаворита. Но когда король повторил свой вопрос, из толпы вышел один простой рыцарь и подошел к подножию эстрады.

— Я закадычный друг дорогого сеньора Конти-Винтимиля и с удовольствием заменю его, — сказал он.

— Как вас зовут, мой друг? — спросил король.

— Асканио Макароне дель Аквамонда, ваше величество, готовый служить вам на суше и на море против мавров, точно так же, как и против христиан, и готовый проткнуть себя насквозь своей собственной шпагой, чтобы показать тысячную долю своей преданности к величайшему монарху в свете.

Прекрасный падуанец произнес эту тираду не переводя дух.

— Вот забавный оригинал, — сказал Альфонс. — Граф, согласен ты взять себе в крестные отцы этого человека?

— Дворянин ли он? — пробормотал Кастельмелор.

— Да простят вам, дон Луи Суза, мои благородные предки этот вопрос! — вскричал падуанец, поднимая глаза к небу. — Мой предок взял в плен Франсуа французского в сражении при Павии.

— Отлично! — вскричал король. — Скажите мне, сеньор Асканио, не родственник ли вы Энею и его сыну, носящему одно с вами имя?

— Я всегда думал, ваше величество, — серьезно отвечал Макароне, — что это большой пробел в титулах моей фамилии, но наши летописи доходят только до Тарквиния Древнего, пятого римского царя, это большое несчастье.

— Ну, граф, — сказал Альфонс, — во всем христианском мире ты не найдешь более древнего рода. Поцелуй его и начнем.

Макароне оставил подножие эстрады и подошел к Кастельмелору, подражая как умел манерам французской знати, где он действительно был лакеем у какого-то вельможи.

Прекрасный падуанец был одет в роскошный костюм. Его руки тонули в волнах кружев, а перья на его шляпе, которую он держал под мышкой, чуть не доставали до полу. Лицо его сияло. Его неожиданное благополучие и мечты, основанные на обещаниях Конти, положительно вскружили ему голову. Кастельмелор смерил его презрительным взглядом и первым его движением было повернуться спиной к Асканио; но зайдя уже слишком далеко, чтобы отступить, он с таким видимым отвращением подставил щеку, что этим развеселил короля. Макароне очень любезно наклонился и поцеловал графа.

Подняв глаза, Кастельмелор мог видеть издали взгляд Балтазара, устремленный на него с выражением презрения и сострадания.

Мы обойдем молчанием множество странных испытаний, которым подвергался посвящаемый, точно так же, как и длинную речь Альфонса, встреченную, как и следовало, рукоплесканиями.

Тоска снедала Кастельмелора, холодный пот струился у него по лбу. Он не только страдал от этих унижений, но еще и думал о словах Балтазара и трепетал от мысли, что весь этот позор, может быть, он сносит напрасно.

Терпение его уже готово было лопнуть, как вдруг одно неожиданное обстоятельство положило конец его мучениям и избавило его от последних испытаний, В залу неожиданно вошел Конти, поспешно прошел через толпу и бросился к королевской эстраде.

— Все идет отлично, — прошептал он по дороге на ухо Макароне.

Затем, войдя на ступени эстрады, он преклонил колено и стал что-то шептать королю.

Альфонс принял его сначала сурово, но, вероятно, фаворит сумел удовлетворительно объяснить свое отсутствие, потому что лицо Альфонса вдруг прояснилось.

— Итак, ты сделал предварительные шаги? — спросил он, потирая руки.

— Позвольте мне, ваше величество, рассказать вам в нескольких словах о моем свидании с королевой-матерью, — отвечал фаворит.

— Завтра, Винтимиль, завтра, ты мне расскажешь об этом. Сегодня же вечером мы займемся охотой; будет ли дичь?

— Дичь приготовлена, ваше величество, я знаю, где найти ее.

— Кто такая?

— Самая красивая сеньорита во всем Лиссабоне, может быть даже во всей Португалии, но надо поторопиться!

— В таком случае к черту посвящение, поди сюда, Кастельмелор.

Кастельмелор поднялся на ступени эстрады в сопровождении падуанца, своего крестного отца. Альфонс встал и сделал знак Конти, который поднял бархатный занавес, о котором мы уже говорили. Статуи Венеры и Бахуса явились в блестящем освещении.

— Сеньор граф, — продолжал король, — клянетесь ли вы в верности Венере и Бахусу, нашим божествам?

— Клянусь, — проговорил Луи, стараясь улыбнуться.

— Клянетесь ли вы хранить в тайне все, что вы здесь увидите и услышите?

— Клянусь, — снова повторил Луи.

— Клянетесь ли вы, и это самое главное, отказать в вашей помощи всякой женщине, преследуемой вашими братьями, рыцарями Небесного Свода, будь эта женщина ваша мать или невеста?

Конти насмешливо взглянул на молодого человека. Кастельмелор отступил и молчал.

— Клянись за него, — сказал король, обращаясь к Асканио.

Потом, схватив шпагу Асканио, он ударил ею плашмя Кастельмелора по плечу и, смеясь, закричал во все горло:

— Во имя дьявола, Венеры и Бахуса, я делаю тебя рыцарем, граф!.. А теперь, господа, на охоту!

Трубачи затрубили, и вся толпа с королем во главе шумно понеслась из залы.

Асканио подбежал к Балтазару.

— Пора действовать, — сказал он, — иди за мной и будь готов.

Балтазар молча последовал за ним.

Кастельмелор на коленях остался на эстраде, озадаченный всем происшедшим; но когда замолкли последние звуки труб, он как бы пробудился от сна.

— Неужели подобное унижение и есть плата за близость к трону? — прошептал он. — О! Альфонс! Альфонс! Сначала я буду твоим фаворитом, потом…

Он не договорил, но молния гнева, промелькнувшая в его взгляде, достаточно объяснила его мысль.

Вместо того, чтобы следовать за королевской охотой, он приказал оседлать лошадь и во весь опор поскакал к отелю Суза.

Глава XIII. КОРОЛЕВСКАЯ ОХОТА

Мы оставили донну Химену, когда она приняла решение умолять о помощи королеву-мать, чтобы та отменила изгнание Васконселлоса и приказ, принуждавший донну Инессу Кадаваль выйти замуж за Кастельмелора. Хотя она бывала у королевы каждый день, но в этот день она не могла привести в исполнение задуманное. Она нежно любила обоих сыновей, и мысль о том, что дон Луи покрыл себя позором, так сильно поразила ее, что она слегла в постель.

Всю ночь вдова Жуана Сузы мучилась самыми ужасными сомнениями. Свидание с королевой, явившееся ей сначала как единственное средство спасения, теперь пугало ее.

Донна Луиза Гусман так глубоко любила своего старшего сына! Ей были до такой степени не известны увлечения безумного короля! И ей, Химене, другу королевы, предстояло превратить ее спокойствие в страдания и наполнить горечью последние дни ее жизни.

Эта мысль только увеличивала ее терзания. С другой стороны, кто кроме королевы мог защитить ее от произвола короля?

Не находя никакого средства выйти из этого ужасного затруднения, графиня чувствовала, что голова ее идет кругом и отчаяние овладевает ею. В эти минуты ее беспокойство за Симона, уменьшенное было словами Балтазара, сообщившего, что Симон в безопасности, снова овладело ею. День застал ее все еще бодрствующей.

Наконец она почувствовала себя лучше. Горячая молитва еще более утвердила ее в решимости идти броситься к ногам королевы, постаравшись в то же время пощадить насколько возможно сердце несчастной матери и насколько возможно извинить в ее глазах Альфонса.

Когда наступил час, в который донна Химена имела обыкновение отправляться в монастырь Богоматери, она встала с постели, и хотя была еще слаба, села в носилки вместе с донной Инессой.

Обыкновенно донну Химену сейчас же по ее появлению проводили к королеве; но на этот раз, ее не впустили. Королева уже более двух часов занималась своими двумя близкими советниками и посланным короля. Графиня села в кресло в приемной и стала ждать. Посланный был никто иной, как Антуан Конти Винтимиль, употребивший в дело пустой лист с подписью, данный ему королем. Он объяснил вдове Иоанна IV, что король, уже несколько месяцев как вступивший в совершеннолетие, желает впредь править сам и требует, чтобы его мать торжественно отказалась от регентства и передала ему скипетр и корону в присутствии грандов Португалии.

При чтении этого послания своего сына королева была сначала удивлена, потом обрадовалась. Уже давно мечтала она о той минуте, когда сложит с себя тяжелое бремя управления страною и вполне посвятит себя Богу. Тем не менее в таком важном деле она считала своим долгом не брать на себя всю ответственность в окончательном решении и послала за своим духовником, доном Мигуэлем Мелло де Торрес, и маркизом Салданга, своими неизменными советниками.

Маркиз Салданга, друг и родственник покойного графа Кастельмелора, был суровый и справедливый старик, но его ум, ослабевший с годами, едва ли мог достойно справиться с задачей, предложенной ему его повелительницей.

Дон Мигуэль, напротив того, был человек умный и ученый, принимавший участие в том сопротивлении, которое Жуан Суза организовал некогда против союза с Англией, и очень часто помогал своими советами Иоанну IV в трудные времена, последовавшие за его возвращением на престол своих предков.

Салданга настолько был привязан к королеве, что постоянно готов был во всем соглашаться с ней, что же касается дона Мигуэля, то он готов был даже навлечь на себя временное неудовольствие королевы, когда думал, что, поступая таким образом, он служит общественным интересам.

В присутствии этих двух лиц Конти снова передал желание короля и прочитал его письмо. Салданга сейчас же выразил мнение, что следует уступить желанию Альфонса, который, на основании португальских законов, имеет право взять в руки бразды правления. Мигуэль Мелло живо восстал против этого. Не думая оспаривать законных прав Альфонса, он советовал королеве собрать государственные штаты, чтобы обсудить, как следует поступить в этом случае.

— Если бы мне позволено было выразить мое мнение перед ее величеством, — сказал Конти, — то я заметил бы, что принять такое решение, это значит обратиться к различным партиям, раздирающим Португалию, и что сам дон Филипп Испанский не мог бы дать лучшего совета.

— Сеньор Конти, — сурово отвечал дон Мигуэль, — бывают обстоятельства, когда совет смертельного врага лучше совета неблагородного друга. Если бы при дворе Альфонса VI было одним человеком меньше — а этим человеком являетесь вы, сеньор, — то я посоветовал бы королеве сегодня же передать свою власть в руки короля, ее сына.

Конти презрительно улыбнулся и приготовился отвечать.

— Мир, сеньоры! — сказала королева.

В Луизе Гусман было так много истинного величия, что фаворит сейчас же опустил голову и не сказал ни слова.

— Маркиз Салданга и вы дон Мигуэль, — продолжала королева, — я вас благодарю от всего сердца. Так как ваши мнения разделились, а я одинаково доверяю вам обоим, то я решусь на то, что мне подскажет мое собственное сердце.

Она твердыми шагами прошла через комнату и опустилась на колени перед распятием, где осталась несколько минут, погруженная в размышления. Когда она поднялась, решение ее было готово.

— Дон Мигуэль Мелло де Торрес, — сказала она, — мы поручаем вам созвать завтра в полдень инфанта нашего сына, министров, высших сановников, губернаторов, землевладельцев, дворян, духовенство и префектов, находящихся в настоящее время в Лиссабоне. Перед этим собранием мы выразим нашу волю.

Она протянула руку, которую маркиз почтительно поцеловал. Дон Мигуэль поклонился, сложив на груди руки, и оба вышли в сопровождении Конти. Проходя через приемную, фаворит заметил графиню Химену и ее воспитанницу.

«Вот счастливый день, — подумал он. — Завтра Альфонс будет неограниченным властелином Португалии, сегодня вечером я овладею женщиной, которая послужит мне последней ступенью к счастью, и в то же время отомщу ненавистному Кастельмелору, который угрожает похитить у меня милость короля».

Он сел в экипаж и во весь опор поскакал по дороге в Алькантару.

Что касается графини, то она еще долго просидела в передней, надеясь, что королева позовет ее. Но донна Луиза, вся занятая предстоящим событием, молилась и обдумывала его. Наконец одна из ее женщин пришла сказать графине, что королева не примет ее в этот вечер.

Тогда обе дамы сели обратно в носилки. Звон о тушении огня уже был дан, и на улицах не видно было нигде ни огонька. Вдали в городе слышался странный шум, который в это время ночи был бы необъясним во всяком другом городе кроме Лиссабона, этот шум походил на шум охоты. Каждый раз, когда носилки графини проходили мимо какой-нибудь улицы, ведущей к предместью Алькантары, внезапно раздавался звук рога. Затем все снова смолкало.

Для людей, знавших придворные нравы, эти звуки были бы ужасным предзнаменованием. Но люди Сузы приехали вместе со своей госпожой из замка Васконселлос и ничего не ведая, не думали спешить. Свита графини состояла из двенадцати человек, кроме носильщиков, все были верхом и хорошо вооружены и не думали, что им следовало бояться чего бы то ни было в мирном городе в этот поздний час.

Между тем шум быстро приближался, слышался галоп лошадей. На повороте одной из улиц свита графини неожиданно увидела перед собой около двенадцати человек всадников, скакавших и размахивавших факелами. В то же время несколько человек, измученных и усталых, со страхом пробежали мимо носилок, крича:

— Спасайся кто может!.. Королевская охота!

Этот крик был слишком известен. Свита графини поняла наконец опасность и хотела возвратиться обратно. Но было уже поздно. Всадники, заметив носилки, сейчас же погасили факелы, крича: «А-ту! А-ту!» В ту же минуту с другой стороны улицы появился пеший отряд королевского патруля, и носилки были окружены со всех сторон.

Первый натиск конного патруля привел в беспорядок свиту графини, но это были старые солдаты, товарищи по оружию графа Жуана, они поспешно оправились. Четыре носильщика, поставив носилки, так же вынули шпаги, чтобы защищать синьор. Стычка была отчаянная и кровавая и угрожала затянуться надолго, потому что темнота благоприятствовала защитникам, но вскоре громкий шум известил о прибытии новых нападающих.

Отважная графиня выглянула из носилок.

— Что это значит? — спросила она.

— А-ту! А-ту! — отвечал на некотором расстоянии резкий голос самого Альфонса VI.

— Вы не знаете на кого нападаете, — продолжала донна Химена, — я графиня Кастельмелор.

— О-о! — вскричал король. — Этот шалун граф не сказал нам, что он женат. Это измена!.. А-ту! А-ту!

Битва продолжалась, подстегиваемая возбуждающими криками короля и начальников патруля.

Многие из защитников графини уже пали, остальные начали ослабевать, как вдруг сквозь линию их прорвался человек громадного роста, одетый в костюм королевского патруля; выбив шпагу из рук лакея, защищавшего дверцы, он поспешно открыл дверь и просунул голову внутрь носилок.

Донна Инесса с ужасом откинулась назад. Сама графиня вздрогнула.

— Которая из вас невеста Симона Васконселлоса? — спросил великан.

— Вы хотите ее похитить? — вскричала графиня.

— Отчего бы нет? — холодно отвечал солдат.

Донна Химена вспомнила, что где-то слышала этот голос и эту фразу, но в эту минуту она не могла припоминать, где это было, и бросилась вперед, чтобы защитить собой свою воспитанницу.

— Почему бы нет, — повторил Балтазар, — если это единственное средство спасти ее. Поторопитесь, время не терпит, и я хочу спасти только невесту дона Симона Васконселлоса.

— Кто вы?

— Вы не знаете моего имени, хотя я посылал вам записки с хорошими советами, которыми вы, очевидно, пренебрегли, раз я встречаю вас здесь. Я думаю, что вы мать, но здесь ничего не видно, и я боюсь ошибиться. Отвечайте!

Между тем победа осталась за ночными охотниками, и противоположная дверца носилок была поспешно открыта.

— Где наш дорогой Конти? — проговорил Альфонс. — Трубите трубы… Это очень забавно!

— Моя дочь! Мое бедное дитя! — с отчаянием закричала графиня.

Сильная рука оттолкнула ее в сторону.

Когда графиня обернулась, Инессы возле нее не было.

Факелы были снова зажжены, вокруг раздавались стоны, проклятия и крики. Графиня бросилась к дверцам, ища глазами Инессу Кадаваль. Вот что она увидела.

Шагах в двадцати она увидела человека высокого роста, лицо которого она не могла разглядеть, державшего одной рукой Инессу, а другой длинную шпагу. Его окружала тесная толпа, которая смеялась и кричала, стараясь вырвать у него добычу.

— Сжальтесь! Сжальтесь! — кричала графиня. — Это моя дочь, убейте этого человека, укравшего у меня мое дитя!

Но ее голос терялся в общем шуме.

Балтазар спокойно отражал натиск своих врагов. Он караулил минуту, когда толпа раздастся. Графиня с смертельным ужасом смотрела на дерущихся, которые казались ей демонами, нападающими на бедную Инессу; тем не менее она все еще не теряла надежды.

— Сейчас придет король, — с надеждой проговорила она.

— Прекрасная дама, — сказал в эту минуту Альфонс, с нетерпением ожидавший у другой дверцы, — разве вы не покажете нам вашего прелестного лица?

Он хотел взять ее руку.

— Назад! — закричала донна Химена, к которой возвратилась вся ее энергия. — Кто ты, осмеливающийся дотронуться до руки вдовы Жуаны Сузы?

— Не более как сын его друга, Иоанна IV Португальского, — отвечал Альфонс с иронической почтительностью.

— Король! — прошептала пораженная графиня.

— Пропустите королевскую дичь! — закричал в эту минуту громовым голосом Балтазар и бросился вперед.

Донна Химена обернулась и не увидела Инессы.

— Похищена! — вскричала она. — И это все вы, вы король! О! Будь ты проклят, недостойный сын великого отца!

Силы оставили ее вместе с последней надеждой, и она без чувств упала в носилки.

В том месте, где мы оставили Балтазара, поднялся страшный шум. Видя, что число нападавших не уменьшается, а прибывает, он испустил крик, который услышала графиня.

В то же время он бросился вперед, потрясая шпагой и вырываясь из толпы.

Время от времени, когда кто-нибудь пытался остановить его, он повторял свой крик:

— Пропустите королевскую дичь!

И каждый раз, как он пускал в ход оружие, препятствие уничтожалось.

Вскоре он очутился на темной и пустынной улице, где впереди перед ним не было уже никого, а за ним следовал один человек.

— Подожди меня, подожди же меня! — кричал последний. — О! Какая прекрасная комедия! Как ты с ними справился, товарищ! Да постой же немного, дай мне перевести дух и насмеяться вволю.

Балтазар не слушал и продолжал бежать.

— Да стой же! Разве ты не узнаешь своего приятеля Асканио Макароне дель Аквамонда, который обещал тебе двадцать пистолей и спешит отдать их тебе?.. Остановись же!

Балтазар не останавливался. Подозрения закрались в душу Асканио, и он удвоил усилия, тем более, что его приятель направлялся не к Алькантаре, а к нижнему городу. Несмотря на силу Балтазара, ноша затрудняла его бег, так что итальянец скоро нагнал его.

— Ты, кажется, с ума сошел, приятель, — сказал Асканио, загораживая дорогу Балтазару. — Возвращайся назад, нам еще далеко до дворца.

— А вы отправляетесь во дворец? — спокойно спросил Балтазар, положивший свою ношу на каменную скамью, чтобы перевести дух.

— Конечно, и ты также, мой милый, — отвечал падуанец.

Инесса была без чувств, но холод камня, на который Балтазар положил ее, привел ее в себя.

— Матушка… Симон! Спасите меня! — прошептала она.

— Успокойтесь, сеньора, — сказал Балтазар, — вы теперь под моей защитой, а я верный слуга Васконселлоса.

— Благодарю! О! Благодарю! — сказала Инесса, глаза которой снова закрылись.

«Этот великан — настоящее сокровище! — подумал Макароне. — Он дерется, как геркулес, и врет почти так же хорошо, как я…»

— Ну, идем, — продолжал он вслух.

— Сеньор Асканио, — отвечал Балтазар, — мне с вами не по дороге.

— Я пойду по какой хочешь дороге, только идем!

— Я пойду по такой, по какой вы не пойдете, сеньор Асканио.

— Ты шутишь? — вскричал Макароне, к которому возвратились его подозрения.

— Я редко шучу, и никогда с людьми вашего сорта. Вы слышали, что я сказал молодой даме, — это правда!

Асканио поглядел на Балтазара и ему показалось, что последний не видит в нем опасности. Он быстро выхватил кинжал и приготовился ударить им Балтазара прямо в сердце. К несчастью для Макароне, Балтазар, несмотря на свою внешнюю беззаботность, не терял из виду ни одного движения итальянца и быстро отскочил в сторону. Затем, прежде чем Асканио успел опомниться, Балтазар так сильно ударил его ножнами шпаги по голове, что тот без памяти упал на землю.

После этого он быстро снова взял Инессу на руки и продолжил путь.

Между тем король остался там, где мы его оставили, то есть около носилок графини. Он просунул голову внутрь и увидел, что донна Химена одна. Несколько мгновений спустя к нему подошел Конти и с печальным лицом объявил, что младшая из дам бежала. Но под видом этой печали фаворит с трудом скрывал радость: он думал, что Инесса в его власти. Действительно, все меры были приняты и план падуанца, по всем признакам, должен был иметь успех. К несчастью для себя, они ошиблись в Балтазаре.

— Друг Винтимиль, — сказал зевая король, — мать этого забавника графа говорит, что ты — бесчестье для меня; мне же кажется в свою очередь, что тебе нечем больше забавлять меня.

Все охотники уже собрались вместе, и Конти мог заметить, что этот публичный знак немилости вызвал улыбку одобрения почти на всех лицах.

Он утешился, думая о своем предстоящем герцогстве. Инесса в это время была уже, вероятно, у него в доме, и верный Асканио воспевал похвалы могущественному дону Антуану Конти-Винтимиль, который силой вырвал ее из рук короля, рискуя своей жизнью.

«Разве бывало когда-нибудь, чтобы подобная сказка не произвела своего действия на сердце молодой девушки!» — убеждал себя фаворит.

— Ты не делаешь больше ничего забавного, — продолжал король, — вот уже целый век, как я не слыхал, чтобы ты клялся своими благородными предками; это было очень забавно.

— Ваше величество имеет право смеяться над своим верным слугой, — сказал Конти, скрывая досаду. — Не угодно ли вам продолжать охоту?

Король зевнул во весь рот; это был роковой симптом.

— Я хочу спать, — сказал он. — Ты хороший слуга, Конти; но ты не гидальго и начинаешь делаться скучным… В мизинце Кастельмелора более ума, чем во всей твоей голове.

— Ваше величество… — начал было Конти.

— Твои благородные предки не оставили тебе ничего, кроме бесстыдства. Жуан, твой брат, был гораздо лучше тебя, да и тот не Бог весть чего стоил… Убирайся и не возвращайся более, друг мой.

Конти низко поклонился. Придворные, колеблясь между отвращением к фавориту и боязнью, что король завтра забудет минутную досаду, с холодным почтением пропустили фаворита.

— Завтра Альфонс будет царствовать, — с яростью говорил себе Конти, — а сегодня он меня прогоняет! Я трудился не для того.

— А теперь, — продолжал между тем король, — пусть приведут к нам Кастельмелора, живого или мертвого! Я хочу! Он забавляет меня… Кстати, эта дама в носилках не может быть его женой, так как меня заставили вчера подписать один приказ… Значит, это его мать. Пусть графиню Кастельмелор проводят в отель Суза с подобающими почестями и извинятся перед ней от моего имени. Это мы делаем ради забавного графа, который может, пожалуй, рассердиться… Мои носилки, и в путь!

Глава XIV. ПОДВИГИ ЛИССАБОНЦЕВ

В той самой зале отеля Сузы, в которой мы с читателем уже были, встретились граф Кастельмелор и Симон Васконселлос.

Симон прождал Балтазара целый день, но не видя его и не будучи в состоянии преодолеть своего волнения, он, когда наступила ночь, закутался в плащ и направился к отелю своей матери. Когда он пришел, графини не было дома. На столе лежало развернутое письмо Балтазара. Симон прочитал его.

Он прождал целый час один, в страшном волнении. Наконец дверь отворилась, и вошел Кастельмелор.

Новый фаворит был бледен и его блуждающий взгляд выдавал сильное волнение. При виде Симона он отступил, как пораженный громом.

— Вы здесь! — прошептал он.

— Оправьтесь, дон Луи, — спокойно сказал Симон, — вам нечего бояться моих упреков. Где наша мать? Где Инесса?

— Вы меня об этом спрашиваете? — отвечал Кастельмелор. — Мне сейчас сказали, что Инесса похищена, и я нахожу здесь вас…

— Похищена! — повторил Васконселлос в отчаянии.

— Так, значит, не вы ее похитили?

— Брат мой, — сказал Симон дрожащим голосом, — вы хотели причинить мне много зла. Дай Бог, чтобы это зло не пало на голову Инессы!

— Что заставляет вас предполагать опасность?

— Это письмо, написанное к моей матери; в нем совет ей быть осторожной, смотреть за Инессой, и в особенности не оставлять отеля… Моя мать выехала. Вы сами, разве вы не сказали мне сейчас, что Инесса похищена?

— Вероятно, это фальшивое известие, один незнакомый мне человек, один из тех негодяев, которые носят форму ночного патруля Альфонса…

— Вы очень строги к тем, кто носит эту форму, дон Луи, — перебил Васконселлос.

Говоря это, он дотронулся рукой до звезды, сверкавшей на груди брата. Кастельмелор поспешно сорвал ее и затоптал ногами.

— В другой раз, — Симон удовлетворенно кивнул. — вы будете снимать ее прежде, чем войти под кров наших предков. Но что сказал вам этот человек?

— Он сказал мне… Но, может быть, это ложь: этот человек мой враг, вчера он чуть не убил меня.

— А! — воскликнул Симон, взглянув прямо в лицо Кастельмелору. — Не потому ли он хотел убить вас, что вы похитили его тайну, назвавшись именем вашего брата?

Дон Луи молча опустил глаза.

— Этот человек действительно ваш враг, — продолжал Васконселлос, — потому что он счел подлостью желание человека разбить счастье своего брата, чтобы только сделать еще один шаг к трону. Но то, что он вам сказал, — истина, потому что этот человек не умеет лгать.

— Тогда, — прошептал Кастельмелор, — Инесса погибла.

Васконселлос неподвижно остановился у окна, а дон Луи продолжал ходить по комнате широкими шагами. Братья не разговаривали больше.

Много часов прошло таким образом, и ночь уже давно наступила, когда перед воротами отеля остановились носилки. Сердца молодых людей сильно забились. Инстинктивным движением они подошли друг к другу, взялись за руки и с беспокойством прислушались.

Носилки внесли во двор, и вскоре в передней послышались шаги. На пороге показалась графиня.

Она была неузнаваема, ее глаза еще хранили следы слез. Она прошла через залу неровными шагами и схватила за руки сыновей, которые не смели спрашивать ее ни о чем.

— Слава Богу, — сказала она прерывающимся голосом, — что я нашла вас обоих здесь! Потому что ты все еще мой сын, Кастельмелор, я прощаю тебя! Хотя ты опозорил имя твоих предков, я прощаю тебя! Чтобы отомстить за нанесенное мне оскорбление, мне нужны оба мои сына! О! Вы отомстите за меня, не так ли?

— Мы отомстим за вас! — отвечали в один голос братья. — Говорите, матушка, что с вами случилось?

— Что случилось? Да! Я скажу вам это. Дети, вашу мать оскорбили публично. В присутствии целой толпы негодяев, мои носилки остановили, мою свиту убили или рассеяли, мою воспитанницу похитили.

— Инесса! — вскричал Симон. — Так это правда?.. Кто это сделал?

— Мое имя, дети мои, славное имя вашего отца, вызвало только насмешки и знаки презрения…

— Но скажите нам, кто же мог это сделать!.. — снова вскричал Симон, лицо которого было бледнее смерти.

— Ты меня спрашиваешь, кто это сделал? Это сделал Альфонс Португальский! — воскликнула графиня.

Но тут силы ее оставили, и она без чувств опустилась на руки Кастельмелора.

При имени короля Симон закрыл лицо руками.

— Отец мой! — прошептал он, чувствуя, как тоска раздирает его душу.

Но гнев взял верх над воспоминанием о данной им клятве; он бросился к двери и выбежал, не сказав ни слова.

В эту минуту графиня снова открыла глаза и с беспокойством огляделась вокруг, как бы пробуждаясь от глубокого сна.

— Куда пошел Симон? — спросила она срывающимся голосом. — Что я сказала? Что он хочет делать?.. А! Припоминаю! Бегите!.. О! Остановите его, Кастельмелор! Я знаю его, он хочет убить Альфонса!

Дон Луи постарался уверить ее, что этого не случится.

Графиня уже горько сожалела о вспышке гнева, заставившей ее требовать мщения, и кому же? Королю! Но она подумала о благородном и преданном сердце своего младшего сына, и надежда возвратилась к ней.

— Такие обиды должны наказываться не насилием, — сказала она. — Мое отмщение решено, и оно не принесет позора имени Сузы.

Когда Васконселлос оставил отель, голова его горела, он бежал как сумасшедший, не выбирая направления. Бессвязные слова срывались с его губ: то угрозы, то жалобы на судьбу Инессы. Город был пуст и спокоен, было около часа ночи.

Симон продолжал двигаться вперед, не замечая, куда идет. Таким образом он дошел до начала предместья Алькаптары. Когда он проходил мимо таверны Мигуэля Озорио, ее дверь вдруг отворилась и большая толпа высыпала на улицу.

Симон остановился и провел рукой по лбу, стараясь собраться с мыслями.

— Дети, — сказал один из выходивших, — разойдемся без шума по домам.

— Да, да, — раздались в темноте многочисленные голоса.

— Фи! — возражали другие, более смелые и более молодые, — неужели вам не стыдно, Гаспар Орта-Ваз! Вы предлагаете отступить, когда мы уже прошли половину пути!

Симон жадно слушал, взгляд его мало-помалу прояснялся, он начал припоминать.

Он вспомнил, что утром дал Балтазару записки для передачи начальникам кварталов, чтобы они созвали недовольных, с оружием в руках, в таверну Алькантары. Мщение было под рукой, оно казалось ему быстрым, верным и ужасным.

— Дети мои, — заговорил Орта-Ваз, — когда требуется, я так же храбр, как и вы, но к чему идти разбивать себе головы о стены дворца Алькантары? Кто будет руководить нами? Где наш начальник?

— Он здесь! — вскричал Симон, решительно бросаясь в середину толпы.

Мы можем положительно сказать, что это появление предводителя, которого уже перестали ожидать и присутствие которого было сигналом к битве, оказало на большую часть заговорщиков крайне неприятное впечатление; но простые рабочие и ученики, молодые и горячие, испустили восторженный крик. Толчок был дан. Богатые купцы, старшины цехов должны были следовать за общим движением. Сам старый Гаспар Орта-Ваз выпрямился во весь свой маленький рост и положил на плечо ржавую алебарду с довольно воинственным видом.

— По милости Божьей, — прошептал он, — самое меньшее, что мы можем получить в этом деле, это насморк.

— Вперед! — скомандовал Симон.

Толпа двинулась в путь.

— Помнишь ли ты, Диего, — говорил один подмастерье другому, — этого высокого мясника, который прошлый раз в таверне предлагал убить короля?

— Да помню, Мартин, — отвечал Диего.

— Эта мысль была недурна.

— Я нахожу ее очень даже хорошей.

— Разве не слышали мы сегодня вечером шум этой дьявольской охоты?

— И крики жертв…

— И оскорбления палачей!.. Король безумен, Диего.

— Безумен и злобен, Мартин.

— Я того мнения, что надо убить короля.

— Я тоже.

«Я тоже», — повторил каждый из соседей, слышавших разговор двух подмастерьев.

Этот призыв пронесся по толпе с быстротой молнии.

Симон не пропустил ни одного восклицания, его сердце трепетало дикой радостью, он не заставлял молчать тех, кто произносил эти ужасные слова.

Между тем толпа достигла дворца Алькантары. У дверей не было часовых, а внутри слышались веселые крики. Во дворце шел пир горой, как всегда бывало после королевской охоты.

Лиссабонцы без шума вошли во дворец.

— Где спальня короля? — шепотом спросил Симон.

Придворный обойщик, также бывший между заговорщиками, вышел вперед и предложил быть проводником. Дойдя до двери в спальню, Симон обернулся и сказал:

— Вам — фаворит и его патруль, друзья мои, мне — король!

— Господин Симон, — решительно сказал один подмастерье, — не надейтесь спасти короля.

— Спасти его!.. Мне! — вскричал Симон, глаза которого сверкали лихорадочным блеском.

— Его голову или твою! — хором раздалось в толпе.

Васконселлос исчез, и дверь затворилась за ним. Он прошел пустую оружейную залу и такую же пустую переднюю; солдаты и придворные все ужинали. Симон вынул шпагу из ножен и вошел в королевскую спальню.

Альфонс, которого, как мы видели, неожиданно одолела скука, оставил праздник и спал. Около него горела лампа. Васконселлос сразу бросился к нему со шпагой в руке. Альфонс проснулся.

— Это ты, граф? — спросил он, обманутый сходством братьев. — Мне снилось, что я добрый король… Мне хотелось бы быть добрым королем.

Гнев Васконселлоса исчез как по волшебству, при виде этого несчастного ребенка, не имевшего ни силы, ни ума мужчины, ребенка, который был его королем. Он почувствовал в одно и то же время жалость и благоговенье.

— Шпага! — прошептал испуганный Альфонс. — Зачем у вас эта шпага, граф?

— Я не Кастельмелор, — медленно произнес Васконселлос.

— Король! Голову короля! — кричала между тем толпа у дверей.

Быстрее мысли Васконселлос бросился к двери и запер ее.

— Что они говорят?! — с ужасом вскричал Альфонс. — Что это за голоса?.. И ты — не Кастельмелор?

— Я Симон Васконселлос, ваше величество, которого вы изгнали без всякого повода, мать которого вы оскорбили, у которого вы похитили, и, может быть, обесчестили невесту.

— Боже мой! Боже мой! — прошептал бедный ребенок. — Неужели я все это сделал?.. Но значит ты меня убьешь, Васконселлос!

— Голову короля! Голову короля! Кричала с остервенением толпа, наполнившая дворец и начинавшая стучаться в двери спальни.

— Сжальтесь! О! Сжальтесь! — прошептал Альфонс, прячась под одеяло.

Васконселлос поднял глаза к небу и прошептал имя своего отца.

— Встаньте, ваше величество, — сказал он, — я умру за вас.

Альфонс повиновался и, дрожа, поднялся с постели. Васконселлос подвел его к двери и стал впереди его со шпагой в руке, готовясь выдержать натиск нападающих.

Между тем дверь уже начала поддаваться. Толпа кричала от гнева и нетерпения, шум увеличивался с каждой минутой. Вдруг раздался всеобщий крик.

— Вот он! — кричала толпа. — Вот наш Самсон! Он сломает дверь и убьет короля.

Затем все смолкло, и последний мощный удар распахнул дверь.

— Ура, Балтазар! — закричала толпа, кидаясь внутрь комнаты.

— Балтазар! Ко мне! — закричал Симон, которому это имя возвратило некоторую надежду.

В то же время Васконселлос держался лицом к толпе, продолжая прикрывать собой короля. Эта минута роковой опасности довела энтузиазм Симона до безумия, он чувствовал себя способным сражаться и победить всю эту толпу. Первые, попытавшиеся напасть на него, пали под ударами его шпаги, и тела их образовали собой заслон, за которым он стоял, непоколебим.

Толпа в изумлении остановилась.

— Бей! Бей! — кричали между тем в задних рядах.

Но шедшие впереди не спешили исполнять этот призыв. Тем не менее устыдившись наконец, что их остановил один человек, они снова бросились вперед, и десять шпаг зараз угрожали уже груди Симона, который в одно мгновение был покрыт ранениями.

— Ко мне, Балтазар! Ко мне! — повторил молодой человек.

Оглушительный шум помешал Балтазару в первый раз услышать зов Васконселлоса. Выломав дверь, он спокойно уселся в уголке приемной, предоставив действовать своим товарищам.

Но на этот раз он его услышал и, сильно раздавая толчки направо и налево подоспел как раз вовремя, чтобы помешать нанести Симону смертельный удар.

— Назад! — закричал он.

И, перейдя от слов к делу, он оттеснил нападающих обратно за двери.

Атаковавшие были слишком возбуждены, чтобы оставить свою добычу, но в то же время всем известная геркулесовская сила Балтазара держала их на почтительном расстоянии.

— Он обещал нам голову короля, — стали уговаривать они его, словно школяры своего учителя.

— А что вы хотели бы сделать с его головой? — спросил Балтазар смеясь. — Вы ведь знаете, что она пуста!

Эта шутка, как нельзя более понимаемая в толпе, рассмешила самых упрямых, и, так как никто не имел особенного желания помериться силами с Балтазаром, то все поспешно ухватились за этот повод к переговорам.

— По крайней мере, — сказал Гаспар Орта-Ваз, который до сих пор благоразумно держался в стороне, как и подобало лицу такой важности, — по крайней мере, мы получим хотя бы голову фаворита?

— Нет, — отвечал Балтазар, — на меня нашел сегодня припадок великодушия, и я хочу пощадить этого беднягу Конти, который к тому же совершенно безвреден в настоящее время, так как другой пользуется милостью короля.

— Что же мы получим!

— Сколько голов?.. Ну, в зале пирует человек пятьсот — шестьсот рыцарей Небесного Свода, если вы чувствуете себя достаточно сильными, то займитесь ими, я вам их предоставляю.

Толпа замялась.

— Вам это не нравится? — продолжал Балтазар. — Действительно, у королевских рыцарей длинные шпаги и они каждую минуту могут забить тревогу.

— Может, пора нам закончить? — предложил почтенный Гаспар Орта-Ваз.

Балтазар между тем, разорвав носовой платок Симона, отирал его раны, которые все оказались неопасны.

Бунтовщики посовещались меж собой, и один подмастерье выступил вперед.

— Если мы уйдем, — сказал он, — то к чему же нам было бунтовать?

— Это верно! — согласился Балтазар, — надо во чтобы то ни стало получить какой-нибудь результат. Ну, вот что, вы возьмите сеньора Антуана Конти-Винтимиль и одного из его слуг, кавалера Асканио Макароне дель Аквамонда, которых я берусь вам найти, и мы посадим их на корабль, который отправляется в Бразилию, таким образом они совершат путешествие в Америку… Довольны ли вы?

— Да здравствует Балтазар! — закричала толпа, восхищенная сделанным ей предложением. — Мы отомстим нашим притеснителям!

Король и Васконселлос остались вдвоем. Альфонс спрятался за своего защитника и во все время, пока продолжались переговоры, не смел ни пошевелиться, ни сказать слова. Когда шум шагов удаляющейся толпы совершенно замолк, он вдруг выпрямился и принял театральную позу.

— Вот так схватка! — сказал он. — Мы славно их отделали! Я расскажу все это Менезесу и Кастро. Это очень забавно. Что же касается Тавареса, который был сегодня дежурным и оставил свой пост, то я прикажу его повесить, и если ты хочешь, молодой человек, то я отдам тебе его место.

«И это наш король!» — с отчаянием подумал Васконселлос.

— Ты ничего не говоришь, — продолжал король, — мне кажется, что ты не так умен, как этот маленький граф, твой брат. Поди, друг мой, отыщи моих камергеров… Кстати, ты храбро защищался, но я думаю, что без меня тебе пришлось бы плохо от этих мужиков. Что ты на это скажешь?.. Как, опять молчишь!.. Положительно, ты не получишь места Тавареса.

— Ваше величество, — медленно проговорил Васконселлос, — у меня есть одно дело, ради которого я должен пасть к стопам вашей милости.

— Какое дело?

— Есть одна молодая девушка, которую я люблю, и которая мне дала слово…

— Это очень мило! — перебил король.

Симон покраснел от негодования.

— Ваше величество, — продолжал он, — эту девушку похитили сегодня ночью.

— Кто?

— Я надеялся, что ваше величество даст мне на это ответ.

Король взглянул прямо в лицо Васконселлосу. Он ничего не понимал. Через минуту он отвернулся и громко расхохотался.

— Вот бедняга, который сошел с ума от любви, — сказал он. — Это очень забавно.

— Во имя всего, что вам дорого, ваше величество! — вскричал Симон. — Отвечайте мне, разве не вы похитили сегодня Инессу Кадаваль?

— Нисколько! — поспешно отвечал Альфонс. — Это невеста маленького графа, я ни за что не хотел бы огорчить его.

Симон задумался. Он не знал, что и думать. Кто же в таком случае похитил Инессу и где ее искать?

Альфонс подошел к Симону.

— Друг мой, ты мне надоел, — сказал он, — поди за моими придворными.

Васконселлос почтительно поклонился и вышел. На пороге он слышал, как Альфонс прошептал, потирая руки:

— Эти дураки освободят меня от Конти, за эту услугу я прощаю их.

Балтазар сдержал свое обещание. Он отвел бунтовщиков в ту часть дворца, где жил Конти. Фаворита схватили, но нигде не могли отыскать прекрасного падуанца. Толпа отправилась обратно в Лиссабон, торжественно ведя несчастного пленника, который по дороге должен был предаваться размышлениям о преходящей милости королей и о непрочности всего земного. В особенности он сожалел о своем герцогстве Кадаваль и проклинал народ, разрушивший самый прекрасный план, который когда-либо созревал в мозгу выскочки.

Корабль, на который его посадили, вышел в море в тот же вечер.

Что касается до лиссабонцев, то они рассказывали своим женам и детям о дерзком нападении на дворец Алькантары, который защищало шестьсот рыцарей Небесного Свода, и что они только потому пощадили короля, что тот торжественно обещал им вести себя в будущем гораздо лучше, чем прежде.

Глава XV. КОРОЛЕВА И МАТЬ

Возвратимся немного назад. Отделавшись от преследований Асканио Макароне при помощи удара шпагой по голове, Балтазар размышлял, что ему делать с донной Инессой, и был в большом затруднении.

Не зная, насколько близок конец могуществу Конти, он не смел привести Инессу обратно в отель Суза, где она больше чем где бы то ни было подвергалась бы опасности от преследований фаворита. С другой стороны, его собственное жилище, даже с присутствием Симона, далеко не было надежным убежищем для наследницы Кадавалей. Он обратился было с вопросом об этом к самой Инессе, но последняя была не в силах отвечать, она только несколько раз произнесла слабым голосом имя графини Химены.

Наконец он вспомнил, что Васконселлос, рассказывая ему накануне о своем приключении у ворот Алькантары, говорил, что ко двору его должен был представить маркиз Салданга. Тогда Балтазар отправился к отелю маркиза и передал Инессу в руки донны Леоноры Мендоза, маркизы Салданга.

Сделав это, Балтазар поспешил к себе домой, где оставил Симона; но Симона там уже не было. Он отправился в отель Суза, но там, вместо ответа на его вопрос, его самого стали расспрашивать, не знает ли он чего-нибудь об Инессе, но в присутствии Кастельмелора он не хотел ничего говорить о ней. То, что он узнал о неожиданном уходе Васконселлоса, указало ему, где надо искать последнего, и он пришел в Алькантару как раз в ту минуту, когда разъяренная толпа старалась сломать крепкую дверь в королевские апартаменты. Мы уже видели, что последовало за этим.

Оставшись наедине с Симоном, Балтазар наконец передал ему, где скрылась Инесса, и как счастливо для них окончились ночные похождения. Не помня себя от радости и полный благодарности к другу, который, казалось, постоянно искал случая услужить ему, Симон крепко обнял его, спрашивая, чем может вознаградить его за все сделанное им.

Балтазар принял поцелуй Симона без особенного волнения, по крайней мере внешне, но при его словах о вознаграждении брови великана нахмурились.

— Подобные речи, — сказал он, — помогли мне однажды узнать, что я имею дело с Кастельмелором, а не с Васконселлосом… Дон Симон, вместо всякого вознаграждения я прошу вас никогда не упоминать ни о чем подобном, и об этом вознаграждении я вас прошу и требую его!

В этих словах и в тоне, каким они были сказаны, было столько достоинства, что они сразу пришлись по сердцу Васконселлосу.

— Балтазар, — сказал он, — ты действительно не из тех, кому платят, но из тех, кого любят и уважают.

Он подал ему руку.

— Вот тебе моя рука, — продолжал он, — я считаю тебя дворянином по твоим душевным качествам. Будет ли Васконселлос счастлив или нет, ты всегда останешься его другом и братом.

Бывший трубач выпрямился во весь свой высокий рост и делал отчаянные усилия, чтобы сохранить свое обычное равнодушие, но он не преуспел в этом: две крупные слезы покатились по его щекам. Он наклонился и поцеловал руку Симона.

— Вашим другом, — прошептал он, — вашим братом! О, нет! Нет, сеньор, это слишком… Но вашим слугой! — продолжал он, вдруг выпрямляясь с воодушевлением, — вашим телохранителем, щитом, который будет постоянно между вами и смертью… О! Да, я хочу быть этим для вас!

Несколько часов спустя, ровно в полдень, двери большой залы совета были отворены настежь, и имевшие право входить туда, вошли.

В глубине залы под балдахином стоял королевский трон, рядом с троном, под балдахином, стояло кресло Альфонса, направо, но уже вне балдахина, было кресло инфанта дона Педро и места, предназначенные для особ королевского дома. Налево, на одной линии с креслом инфанта, стояло кресло первого министра (в то время это место занимал дон Цезарь Менезес), а далее места для остальных министров.

По обеим сторонам залы, под прямым углом по отношению к трону, возвышались: направо — эстрада для духовенства, на которой помещались прелаты, инквизиторы, начальники орденов и так далее, налево, напротив этой эстрады, была скамья для дворянства, наконец, напротив трона была скамья для буржуазии.

Все кресла и скамьи быстро наполнились, ожидали только прибытия королевского семейства.

Наконец появилась донна Луиза Гусман, с короной на голове, опираясь на своего старшего сына. Сзади шел государственный секретарь, неся на бархатной подушке большую и малую государственные печати. Вслед за ними шел инфант дон Педро.

Альфонс был еще бледен после ночных событий, но его физиономия выражала полнейшую беззаботность, он совершенно забыл о бланке, данном накануне Конти и не знал о цели торжественного собрания.

— Сеньоры, — начала донна Луиза, заняв свое место на троне, — мы собрали государственные штаты вследствие желания, выраженного Альфонсом Португальским, королем и нашим возлюбленным сыном.

Альфонс, приготовлявшийся заснуть, стал прислушиваться и с удивлением поглядел на королеву.

— Признавая, — продолжала донна Луиза, — совершенную справедливость его просьбы и в виду того, что он уже переступил лета, назначенные законом для коронования наследников португальского престола, мы хотим передать власть в его руки.

— Это очень забавно, — прошептал король.

Мигуэль Мелло-Торрес, духовник королевы, присутствовавший на собрании в числе духовенства, поднялся с места и низко поклонился королевским особам.

— Говорите, отец мой, — сказала королева.

— Мне кажется, ваше величество, — начал дон Мигуэль, — что для такого решительного акта время теперь не благоприятствует. Народ неспокоен, в нынешнюю ночь даже было нападение на дворец Алькантары, резиденцию его величества короля.

— Я это знаю. И возмущение есть одна из причин, заставляющих меня решиться. В настоящих тяжелых обстоятельствах нужна рука мужчины, чтобы держать скипетр.

— Рука мужчины!.. — прошептал, вздыхая, духовник королевы.

Но он не осмелился продолжать и снова сел на свое место.

— Сеньоры, — продолжала королева, — имеет ли кто-нибудь из вас какие-либо возражения?

На скамьях духовенства и дворянства все молчали.

— А вы? — спросила королева, обращаясь к буржуазии.

— Да благословит Спаситель и Божия Матерь ваше величество, короля — нашего властелина и инфанта дона Педро, — отвечал почтительный голос. — Лиссабонские жители не имеют других желаний, кроме желаний их повелителей!

Говорившим был старый Гаспар Орта-Ваз.

— Я узнаю этот голос, — неожиданно сказал Альфонс.

Гаспар думал уже, что погиб, он подумал о ночной экспедиции и увидел повисшее над своей старой головой обвинение в измене, но король сейчас же продолжал:

— Извините, королева и почтенная матушка, — сказал он, — но когда этот мужик заговорил, мне показалось, что я слышу голос старого Мартина Груса, который кормит моих бульдогов.

И Альфонс откинулся в кресле, совершенно довольный самим собою.

Легкая краска покрыла лицо королевы, взгляд которой пробежал по всему собранию, чтобы увидать действие, произведенное этим неуместным замечанием. Все лица были невозмутимы. Королева встала и взяла у секретаря печати.

— Вот, — сказала она, обращаясь к сыну, — вот печати, порученные мне генеральными штатами, в силу завещания короля, моего супруга и повелителя. Я передаю их в руки вашего величества, а вместе с ними и управление страной, вверенное мне теми же штатами. Дай Бог, чтобы ваше правление было благодетельно, чего я от всей души желаю.

Донна Луиза произнесла эти слова твердым и торжественным голосом. Все собрание было расстроено и не было ни одного человека, который не сожалел бы, что скипетр переходит от этой благородной женщины в руки глупого ребенка, окруженного дурными советниками. Старый Гаспар Орта-Ваз вздыхал и вытирал сухие глаза.

Альфонс слушал речь матери со смущенным и нерешительным видом. Обыкновенно, во всех случаях, когда ему приходилось говорить публично, Конти заранее подавал ему знак; на этот же раз он был застигнут врасплох.

— Пусть я умру, — сказал он наконец, — если стоило призывать меня из Алькантары, и беспокоить всех этих почтенных людей только для того, чтобы дать мне эту подушку с двумя перышками; и, несмотря на это, я благодарю вас и имею честь быть вашим послушным сыном.

— Храни Боже Португалию! — прошептал духовник королевы.

Донна Луиза сочла нужным продолжать, она сняла с себя корону и подняла ее над головою сына. Это был последний акт церемонии. Возложив корону на голову Альфонса, Луиза теряла свои права опекунши и регентши, а Альфонс делался самодержным королем.

Но в ту минуту, как ее поднятые руки готовы были опуститься, за дверью раздался неожиданный шум и женский голос, хорошо знакомый королеве, донесся до ее ушей.

— Я хочу сейчас же видеть ее величество, — требовал голос.

Но часовые не пропускали говорившую.

— Во имя Бога и благоденствия вашей страны, — продолжал голос, ясно и отчетливо донесшийся до слуха всего собрания, — я вас заклинаю, королева, впустить меня.

Удивленная и смущенная, королева сделала знак, и дверь отворилась.

Женщина, одетая в траур и покрытая черной вуалью, медленными, но твердыми шагами прошла через залу и опустилась на колени на ступени трона. Она подняла вуаль, и все узнали графиню Кастельмелор. Все молча ожидали какого-то необычайного события.

— Встаньте, Химена, — сказала королева, — если вы нуждаетесь в нашей помощи, то говорите скорее, потому что наступила последняя минута нашей власти, и затем корона перейдет на главу нашего сына.

Графиня не вставала.

— Я нуждаюсь не в помощи, — сказала она так тихо, что королева едва могла расслышать ее. — Я пришла не просить, а обвинять…

Голос ее сделался тверд и звучен, когда она прибавила:

— Возьми назад свою корону, донна Луиза Гусман, потому что твой сын преступил обязанности принца и дворянина, возьми назад свою корону, потому что после твоего благородного чела она не должна касаться головы подлого похитителя и убийцы!

Страшное замешательство последовало за этими словами. Одни дрожали, видя, что трон таким образом поколеблен в своем основании, другие говорили об измене. Все с жаром рассуждали и жестикулировали. Один Альфонс спокойно глядел в потолок и зевал во весь рот, как будто ничего не слышал.

Сначала королева была поражена, но вскоре гнев возвратил ей обычную энергию. Она жестом приказала молчать.

— Графиня, — сказала она, с трудом произнося каждое слово, — те, кто обвиняют короля, рискуют своей жизнью; ты докажешь сейчас то, что утверждаешь, иначе, клянусь Браганским крестом, ты умрешь!

— Я сейчас же докажу справедливость моих слов… Разве не подлец тот, кто оскорбляет беззащитную женщину? Разве не похититель тот, кто вооруженной рукой вырывает дочь из объятий матери? Разве не убийца тот, кто приказывает своим клевретам убивать безобидных слуг, виноватых только в том, что они защищали своих господ? Альфонс португальский сделал все это!

— Кто тебе это сказал?

— Если б мне сказали это, я бы никогда не поверила. Но эти убитые слуги, про которых я говорила, — мои слуги, донна Луиза, эта похищенная девушка — моя приемная дочь, эта подло оскорбленная женщина — я сама!

Страшная бледность покрыла лицо королевы; ее губы шевелились, не произнося никакого звука, вся она дрожала как в лихорадке.

— Государыня и уважаемая матушка, — сказал, зевая, Альфонс, — если вам все равно, я поеду обратно к себе в Алькантару…

— Несчастный! — прошептала королева, наклоняясь к его уху. — Разве ты не слышал? Разве ты не будешь защищаться?

— Это мать маленького графа, — отвечал совершенно спокойно Альфонс. — Ее слуги отлично защищались, у нас была славная свалка.

— Так это правда! Это правда! — вне себя вскричала королева. — Наследник Браганского престола не…

Она не кончила. Сделав над собою страшное усилие, она снова приняла свою обычную гордую осанку.

— Сеньоры, — сказала она, снова надевая корону на свою голову, — я еще королева и правосудие будет совершено.

— Мы умоляем, ваше величество, — закричали многие из дворян, — обратите внимание…

— Молчите! — вскричала Луиза. — А ты, Химена, встань, если у тебя нет еще какого-нибудь обвинения, — с горечью прибавила она.

Графиня молча встала.

— А теперь, дон Альфонс, — продолжала королева, — что вы сделали с молодой девушкой?

— Какой молодой девушкой? — спросил король.

Донна Луиза взглядом передала этот вопрос Химене.

— Инесса Кадаваль, — отвечала последняя.

— Невеста маленького графа, — холодно прибавил Альфонс.

При этом имени на другом конце комнаты раздался громкий взрыв хохота.

Духовенство, дворяне и буржуа вздрогнули, так как в тех редких случаях, когда донна Луиза выходила из себя, ее характер как бы совершенно преображался, и она доходила до жестокости. Все обернулись к тому месту, откуда раздался смех. Около дверей стояло два человека в костюмах королевского патруля. Виновный был один из них, и, нисколько не испугавшись своего проступка, он продолжал смеяться в лицо собранию.

Против ожиданий, королева не рассердилась; ее сердце было поражено слишком глубоко, чтобы она могла обратить внимание на такой ничтожный случай.

— Выведите этого человека, — сказала она только.

Но смеявшийся вырвался из рук, хотевших его вывести, и, поспешно пробежав через залу, остановился у подножия трона и поклонился с той ловкостью, с которой при французском дворе кланяются все, включая лакеев, но которая не известна нигде более.

— Если бы мне было позволено, — начал он патетическим тоном, — подать свой голос перед августейшим собранием, которое можно сравнить только с собраниями древних богов на Олимпе, на которых во время отсутствия Юпитера председательствовала мудрая Юнона, его супруга; если бы мне, бедному дворянину, говорю я, было позволено подать голос…

— Выслушайте этого доброго малого! — весело проговорил Альфонс. — У него есть очень забавная история про его славных предков… Говори, мой друг, ты можешь похвалиться, что гораздо менее несносен, чем мы все, включая сюда и мать маленького графа, которая, я уверен, несмотря на это, очень почтенная дама.

Подобно тому, как утопающий хватается за соломинку, королева стала надеяться на этого таинственного незнакомца и вместо того, чтобы повторить свое первоначальное приказание, она произнесла:

— Наше время драгоценно, говорите, если имеете сообщить что-нибудь важное, но будьте кратки.

Я постараюсь следовать желаниям вашего величества, — отвечал прекрасный падуанец, снова грациозно поклонившись. — Я имею сказать только одну вещь, но она очень важна. Благородная графиня Кастельмелор ошибается, наследницу Кадавалей похитил совсем не дон Альфонс.

— Правду ли ты говоришь? — вскричала королева.

— Бог свидетель, что мое сердце чисто и безыскусно.

— Но, — сказала Химена, — я видела и слышала.

— Вот это-то и забавно!.. То есть, — избавь меня небо от произнесения в таком уважаемом мною месте неподходящих слов! — то есть, вот это-то и странно! Вы видели, благородная графиня, человека в ливрее королевских слуг, уносящего вашу воспитанницу; вы слышали, что он произносил имя короля: это была хитрость этого негодяя, этого адского чудовища, одним словом Антуана Конти.

— Не говорите мне больше о Конти, — прервал король, начинавший засыпать, — он мне надоел.

— Антуан Конти, — продолжал падуанец, — похитил донну Инессу для самого себя, и я могу подтвердить это, так как он хотел принудить меня помогать его подлым планам… Да простят ему мои славные предки это оскорбление!

— Пусть приведут этого Конти, — сказала королева.

— Ваше величество, это приказание нелегко исполнить. Вот этот почтенный купец, — и Асканио указал на Гаспара Орта-Ваз, — взял на себя, как добрый гражданин, отправить Конти в Бразилию, дав ему, вместо прощального поцелуя, удар алебардой по спине.

Гаспар хотел бы провалиться сквозь землю и не смел поднять глаз, считая себя предметом всеобщего внимания, тогда как в действительности никто и не думал о нем.

Графиня снова опустилась на колени.

— Умоляю, ваше величество, простить меня, — сказала она. — Я пришла сюда для Инессы. Мое личное оскорбление ничего не значит, а жизнь моих слуг принадлежит королю. Если надо, я беру назад свое обвинение…

— Ни слова более, графиня! — сказала королева.

— Таким образом, — вскричал с восхищением падуанец, — все устраивается, и я в восторге, что судьба дала мне возможность оказать моим повелителям такую услугу.

Королева нахмурила брови и казалась погруженной в размышления. Альфонс попросту спал.

Донна Луиза Гусман, может быть, одна из всего собрания была изумлена обвинением графини. Как мы уже сказали, от нее тщательно скрывали недостойное поведение ее сына, и она сама лелеяла свое заблуждение, отказываясь верить тайным доносам, доходившим до нее со всех сторон.

Поэтому открытие графини поразило ее прямо в сердце. Слова Макароне, бывшие сначала благодетельным бальзамом для ее раны, не могли оставить по себе продолжительного впечатления.

Действительно, не все ли было равно, Альфонс или нет похитил Инессу Кадаваль? Будучи невинен в этом похищении, был ли он от этого более способен быть королем? Вопрос заключался в том, чтобы узнать, насколько справедливы были тайные доносы, на которые она смотрела до сих пор как на результат злобы или измены, были ли эти доносы справедливы или нет; а свидетельство донны Химены, которой она вполне доверяла, достаточно доказывало ей справедливость их. Королева страстно любила своего сына, может быть, даже она любила его еще более в эту минуту, когда увидела все его ничтожество, но у королевы было истинно благородное сердце, и ее возмущала мысль посадить на престол Иоанна IV маньяка, то безумного, то свирепого. Она бросила на спящего Альфонса взгляд, полный горечи, и снова заговорила.

— Сеньоры, мы призвали вас, чтобы присутствовать при короновании короля, нашего сына. Бог, сделавший нас охранительницей его законных прав, повелевает нам ждать. Мы позволяем вам разойтись до того времени, когда мы снова созовем государственные штаты.

Никто не осмелился возражать, и собрание разошлось в мрачном молчании.

— Салданга, — сказала королева, прежде чем уйти, — вы отвечаете мне за Альфонса Браганского. Пусть он не выезжает из Хабрегаса.

Затем, опираясь на руку инфанта, королева отправилась обратно в монастырь Богоматери. По ее знаку дон Мигуэль Мелло-Торрес и графиня Кастельмелор последовали за нею.

Надо полагать, что королева действительно предполагала поставить вопрос о наследстве на обсуждение генеральных штатов; очень может быть, что эта мера спасла бы Португалию от царствования Альфонса VI. Но судьба решила иначе.

Едва только донна Луиза возвратилась в монастырь, как ее видимая твердость, результат сильной воли, вдруг оставила ее.

Пока она была в присутствии членов собрания, ее гордость как королевы и матери поддерживала ее; но оставшись наедине с духовником и той, которую она уже давно звала дочерью, она перестала скрывать смертельную глубину полученной ею раны.

Войдя в свою спальню, она сейчас же села и, пристально устремив глаза на одну точку и сжав зубы, не шевелилась. Донна Химена, стоя около нее, готова была ценой собственной жизни облегчить отчаяние, причиной которого была она сама.

Время от времени дон Мигуэль слушал пульс королевы и молча качал головой.

По прошествии часа, взгляд королевы потерял на мгновение свою неподвижность и обратился на графиню. Тогда на губах донны Луизы мелькнула печальная улыбка.

— Химена, — произнесла она таким изменившимся голосом, что дон Мигуэль не мог удержаться от жеста ужаса. — Помнишь ли ты, дочь моя, что я сказала тебе однажды? Если когда-нибудь он преступит обязанности короля и дворянина…

— Сжальтесь! — вскричала огорченная графиня.

— Если когда-нибудь он обесчестит себя, — продолжала королева, голос которой ослабевал все более и более, — то не говори мне этого, Химена, потому что я поверю тебе… и умру.

Графиня ломала руки и обнимала колени королевы.

— И несмотря на это, ты мне сказала… Я жестоко страдала. Прощай, дочь моя, я поверила тебе и умираю!

Духовник и графиня, рыдая, опустились на колени. Донны Луизы Гусман не стало!

Глава XVI. БЛИЗНЕЦЫ СУЗА

На следующий день Альфонс Браганский был торжественно коронован во дворце Хабренасе в присутствии тех же самых лиц, которые были свидетелями его позора накануне. Рядом с ним и так близко от трона, что бахрома балдахина дотрагивалась до его лба, стоял дон Луи Суза, граф Кастельмелор.

Альфонс не казался ни веселым, ни печальным. Во время церемонии он несколько раз зевал и не отправился на похороны матери под тем предлогом, что уже два дня как он не видал своих быков.

Большинство знатных сеньор, не совсем удовлетворенных исчезновением Конти, последовали за королем в Алькантару. Правда, Кастельмелор был также фаворит, но он был человек знатного происхождения, и придворные не стыдились повиноваться его воле и даже его капризам.

В самый день своей коронации король назначил его первым министром и губернатором Лиссабона…

Несколько дней спустя после смерти королевы все члены семейства Суза собрались в той самой зале отеля, где произошли многие сцены нашего рассказа. Графиня, донна Инесса и Васконселлос были одеты в дорожные платья. Кастельмелор — в роскошный придворный костюм. На дворе стояло много экипажей.

— Прощайте, графиня, — говорил Кастельмелор, целуя руку матери, — прощай, брат. Будьте счастливы!

— Дон Луи, — отвечала графиня, — я простила вас. Теперь, когда вы достигли могущества, будьте благоразумны.

— Дон Луи, — сказал в свою очередь Васконселлос, — я не прощал вас, потому что в моем сердце никогда не было против вас гнева. Но я понял вас. Если вы в настоящее время уступаете мне руку донны Инессы, то это потому, что вы считаете, себя поднявшимся уже настолько высоко, что не имеете нужды в ее богатстве.

— Васконселлос!.. — начал было дон Луи.

— Я вас знаю, — продолжал Симон.

Потом, наклонясь к уху брата, он прибавил шепотом:

— Прощайте же, дон Луи, я отправляюсь далеко отсюда, чтобы не слышать больше о вас. Но если голос португальского народа сделается когда-нибудь настолько гневным, что дойдет до моих ушей, и я узнаю, что Суза идет по стопам Конти Винтимиля, то я вернусь, граф, потому что я дал клятву у постели умирающего отца.

Кастельмелор холодно поклонился и поцеловал руку Инессы Кадаваль, назвав ее сестрою. Затем он вышел, чтобы отправиться к королю.

Другие члены семейства Суза сели в карету, и кучер ударил лошадей.

— Далеко ли отсюда до замка Васконселлоса? — спросил какой-то незнакомец одного из лакеев графини, приготовившегося сопровождать карету верхом.

— Шесть дней пути.

— Не больше?.. Я пойду с вами.

— Пешком? — спросил удивленный лакей.

— Почему бы нет? — холодно отвечал спрашивавший.

В эту минуту экипаж с двумя дамами и Васконселлосом тронулся с места и проехал мимо разговаривавших.

Симон нечаянно взглянул в их сторону. Он узнал Балтазара.

— Да простит Бог мою неблагодарность! — вскричал он. — Я забыл о человеке, два раза спасшем мне жизнь… И сделавшем для меня даже больше, — прибавил он, с нежностью глядя на Инессу.

Экипаж остановился. Когда он снова тронулся, то к величайшему удивлению слуг, Балтазар, смущенный и в то же время восхищенный, сидел между Симоном и графиней.

Глава XVII. ПРИЕМНАЯ

Прошло семь лет. Был конец 166… года. В приемной его сиятельства лорда Ричарда Фэнсгоу, представлявшего в Лиссабоне особу его величества Карла II Английского, мы встречаем двух наших старых знакомых, Балтазара и прекрасного падуанца, Асканио Макароне дель Аквамонда.

Балтазар нисколько не изменился. Это был все тот же наивный, простодушный и откровенный гигант. На нем была надета красная ливрея с голубыми отворотами, что обозначало в нем лакея милорда посланника.

Асканио, напротив, заметно состарился. Прекрасные локоны его черных волос сделались из черных серыми, его длинные белые руки покрылись морщинами, свежий румянец на щеках сменили ярко-красные и синеватые жилки.

Но зато его костюм улучшился почти настолько же, насколько ухудшилась наружность. Он по-прежнему был одет в мундир королевского патруля, но его кафтан был сшит из бархата, а панталоны и шарф из тонкого шелка, что же касается его сапог с серебряными шпорами, то они почти совсем исчезали под пышными волнами кружев. На его шляпе блестела белая звезда, отличительный знак рыцарей Небесного Свода, но она не выглядела мишурой, как прежде, она сверкала не хуже настоящей звезды на небе, потому что была сделана из пяти крупных бриллиантов, стоивших каждый не меньше ста пистолей.

Дело в том, что прекрасный падуанец за эти годы значительно поднялся в чинах. В это время он был ни больше ни меньше как капитан королевского патруля, и хвастался повсюду, что пользуется полным доверием своего знаменитого патрона, дона Луи Суза, графа Кастельмелора, фаворита короля Альфонса. Этот король держал скипетр, как ребенок игрушку, и оставлял Португалию в ужасной анархии.

Большая часть должностей при дворе была занята креатурами Кастельмелора, но народ был недоволен им, и даже королевский патруль готов был восстать против него, так как Кастельмелор значительно уменьшил его привилегии. Макароне, характер которого известен уже читателю, льстил Кастельмелору в глаза и охотно кричал в кругу товарищей: «Долой фаворита!»

Итак, Балтазар и Макароне встретились в приемной лорда Ричарда Фэнсгоу, где Асканио ждал, пока его сиятельству угодно будет принять его.

— Друг Балтазар, — сказал он, — мне помнится, что ты сыграл со мною некогда непохвальную штуку… Это было еще во времена блаженной памяти покойной королевы! Это была очень скверная шутка, товарищ; но я так же не злопамятен, как и не горд… Дай руку, приятель!

Балтазар протянул свою руку, в которой совершенно исчезла узкая кисть итальянца.

— Давно бы так! — воскликнул последний. — Пусть между нами не существует злобы! Скажи мне, хорошо ли тебе у милорда?

— Не дурно.

— Тем лучше! Я всегда принимал в тебе большое участие. А что, милорд щедр?

— Достаточно.

— Браво! Я в восторге, что ты доволен. Да, а кто у него теперь?

— Монах.

— Монах! — вскричал Макароне. — Они также ходят к англичанину?

— Да.

— И… ты знаешь этого монаха, Балтазар?

— Нет.

— Это удивительно! Ты так же неразговорчив, как и прежде. Ну ладно, довольно, да, нет… это не разговор, приятель. Черт возьми! После семилетней разлуки два приятеля встречаются… Ну, садись-ка сюда, рядом со мной, и поговорим.

Балтазар позволил увлечь себя к креслу и сел с самым равнодушным видом.

— За эти семь лет, — продолжал падуанец, — с тобой должно было случиться-таки порядочно приключений. Расскажи мне про себя.

— Я последовал за доном Симоном в замок Васконселлос, — сказал Балтазар. — Затем я возвратился в Лиссабон.

— Твоя история очень интересна, приятель, и главное не длинна. Итак, ты расстался с доном Симоном?

Балтазар сделал неопределенный жест.

— Я не знаю, жив он или умер, — сказал он.

— В самом деле!

— Когда он потерял свою молодую супругу, донну Инессу Кадаваль, которая умерла три года тому назад, в тот же год, как и вдовствующая графиня Химена, бедняжка чуть не помешался от горя, да и было отчего, потому что донна Инесса была настоящий ангел. Он отправился во Францию, я последовал за ним; но возвратился один.

— Почему?

— Не все ли равно. Я возвратился один.

— Вечно скрытен! — вскричал Макароне. — Но таинственность со мной бесполезна, я угадываю, в чем дело. Дон Симон остался у ног прекрасной Изабеллы Немур Савойской, которая в настоящее время королева Португалии.

— Я никогда не слыхал ничего подобного.

— Рассказывай другим, мой милый! Васконселлос был влюблен в Изабеллу, если он жив, то влюблен в настоящее время в королеву.

Самый внимательный наблюдатель не заметил бы ни малейшего изменения в лице Балтазара, он ограничился тем, что отвечал:

— Дай Бог, чтобы дон Симон был еще жив, сеньор Асканио.

— Аминь! — сказал последний. — Я против этого нисколько не возражаю! Но поговорим о нас, мы живем в такое время, друг Балтазар, когда такой малый, как ты, может очень скоро сделать себе карьеру.

Говоря это, падуанец небрежно поигрывал серебряной бахромой своего шарфа.

— Да, — продолжал он, — теперь я веду жизнь, сообразную с моим благородным происхождением. Я человек придворный, и дорогой граф питает ко мне большую дружбу.

— Какой граф? — спросил Балтазар.

— Великий граф! Брат твоего господина, Луи Суза. В Лиссабоне только один граф, точно так же, как один монарх… Ну, дитя мое, надо следовать моему примеру, тогда не пройдет и года, как ты уже будешь носить шпагу с золотым эфесом и бархатный кафтан, как я.

— А что вы сделали, чтобы приобрести все это?

— Я служил одному, потом другому; очень часто всем вместе. Ты меня не понимаешь? Я объяснюсь. В настоящее время в Лиссабоне все устраивают заговоры: буржуазия, духовенство и дворянство, все доставляют себе это невинное развлечение. Считай по пальцам: есть партия инфанта, младшего брата короля, партия королевы, партия графа, английская партия и, наконец, испанская.

— Это составляет пять партий, — сказал Балтазар, — но вы забыли шестую, сеньор.

— Какую же? — с удивлением спросил падуанец.

— Партию Альфонса Браганского, Португальского короля.

Макароне расхохотался.

— Сейчас видно, что ты возвратился издалека, приятель! Партия короля! По совести сказать, это-таки порядочно забавно, и я развеселю завтра графа, рассказав ему об этом… Я продолжаю: партия королевы многочисленна, она состоит из большей части дворянства, потому что королева хороша, а дворянство безумно.

Партия инфанта очень слаба, но некоторые говорят, что она может соединиться с партией королевы, и тогда с ней надо будет считаться. Партия Кастельмелора состоит из меня и всех его чиновников; это почтенная партия, так как в ее руках распоряжение финансами страны. Английская партия состоит из меня и народа, это очень хорошая партия; лорд Ричард не жалеет гиней. Наконец, испанская партия состоит из меня и королевского патруля. Этой партией не надо пренебрегать, по причине мадридских пистолей, которые очень хороши.

— Итак, — сказал Балтазар, — вы служите трем господам зараз?

— Я согласен, что это мало, — скромно заметил Макароне, — но у королевы и у инфанта нет ни одного дублона в их шкатулках.

— А что если бы мне случайно пришло в голову передать этот разговор милорду?

— Ты только предупредил бы меня, мой друг, — сказал, не смущаясь, Асканио. — Я пришел сюда для того, чтобы продать две другие партии, имеющие честь считать меня своим членом. Поверь мне, что хотя тебе и удалось обмануть меня один раз, но я не советовал бы тебе повторять этого.

— Я и не думаю этого делать, — отвечал Балтазар, — я пошутил.

— Твои шутки очень плохи, приятель, но все равно, ты мне нужен… Согласен ли ты услужить мне?

— Нет.

— А если я заплачу?

— Тогда да… За исключением того случая, если Васконселлос возвратится и потребует моей помощи, и еще если эти услуги ни в чем не будут противоречить моим обязанностям относительно милорда.

— Пожалуй. Что касается Васконселлоса, то я вполне уважаю его, что же касается милорда, то вместо того, чтобы вредить ему, я думаю внести под его кров радость и счастье.

Здесь Асканио покрутил усы, покачался, стоя на месте, и принял сентиментальный вид.

— О ты, счастливец, дышащий с ней одним воздухом, неужели ты не понимаешь меня?

— Нет!

— Оставим холодные политические расчеты! — вскричал, разгорячась, Макароне. — Оставим на время государственные заботы и поговорим о нежном чувстве, составляющем радость бессмертных обитателей Олимпа!

— Понял, — перебил Балтазар. — Вы влюбились в горничную.

— Фи! Влюбился в горничную! Я! Знаменитые Макароне, умершие в Палестине во время крестовых походов, затряслись бы в своих могилах!.. Однако в том, что ты сказал, есть доля правды. Я действительно влюблен… понимаешь ли ты? Влюблен!

— Понимаю.

— Я, неуязвимый Асканио, сердце которого, казалось, покрыто броней, я почувствовал наконец могущество этого бича, который… Одним словом, приятель, — продолжал Макароне, успокаиваясь как по волшебству, — я думаю остепениться.

— Что же, это похвальное желание, сеньор Асканио.

— И я устремил взор на мисс Арабеллу Фэнсгоу.

— Дочь милорда!

— На очаровательную дочь милорда.

Балтазар не смог удержаться от улыбки.

«Славная будет пара», — подумал он.

— Ну, что же? — сказал Асканио.

— Ну, что же? — повторил Балтазар.

— Что ты на это скажешь?

— Ничего!

— Твоя сдержанность красноречива. Ты меня одобряешь и соглашаешься мне служить?

— Почему же нет? Что надо сделать?

— Ш-ш! — сказал падуанец, вставая и обходя комнату на цыпочках, чтобы убедиться, все ли двери заперты и не подслушивает ли их кто-нибудь.

Исполнив этот долг скромного влюбленного, он возвратился к Балтазару и вынул из кармана маленькую надушенную записочку, перевязанную розовой ленточкой. Прежде чем передать ее Балтазару, Асканио поцеловал ее с обеих сторон.

— Друг, — сказал он, — я вверяю тебе счастье моей жизни.

— Оно будет в хороших руках, сеньор Асканио.

Он взял любовное послание и спрятал, но потом, подумав, прибавил:

— Может быть, вы хотите, чтобы письмо было передано сейчас же?

— Сейчас! Вот идея, которая делает тебе честь, Балтазар, и будь покоен, я не окажусь неблагодарным.

Балтазар вышел, чтобы передать любовное послание.

Едва за ним затворилась дверь, как Асканио бросился к дверям кабинета лорда Фэнсгоу. Сначала он приложил ухо к замочной скважине, но не услышал ничего. Тогда, переменив тактику, он заменил ухо глазом.

— Монах! — прошептал он. — Да, это действительно монах! И вечно этот капюшон на лице!.. Невозможно увидать его лица. Этот человек, вероятно, имеет несомненную причину скрываться!

Он выпрямился и сложил руки на груди. Лоб его был нахмурен, брови все более и более сдвигались. Все лицо выражало внутреннюю работу человека, старающегося найти разгадку трудной задачи.

«Под всякой тайной, — говорил он себе, — скрывается пожива для того, кто сумеет приподнять ее покрывало. Бывают, правда, удары кинжала. Но, ба! Я все же во что бы то ни стало должен открыть тайну почтенного отца».

И он снова стал глядеть в скважину.

«Странно! — думал он. — Даже в присутствии милорда он не снимает капюшона! Это личность до крайности интригует меня. Я дал бы десять пистолей, чтобы сорвать эту постоянно скрывающую его занавеску. Я встречаю его повсюду: у короля, у инфанта, даже у самого графа… И у милорда также! Это переходит всякие границы… Он должен иметь какой-то расчет, чтобы так дефилировать между враждебными партиями. Уж не конкурент ли он мне?»

Вдруг он услышал за дверями звон металла и снова поспешил наклониться к замочной скважине.

— Золото! — обрадовался он, всплеснув руками.

Англичанин открыл шкатулку, стоявшую на столе напротив двери. Он несколько раз опускал в нее руки и каждый раз вынимал полную пригоршню золота. Монах был неподвижен. Когда Ричард Фэнсгоу вынул сколько ему было надо, он пересчитал деньги и передал их с поклоном монаху.

— Он еще ему кланяется! — проворчал Макароне. — Кто знает, он, может быть, говорит ему еще и: «Ваше святейшество, вы очень добры, что избавляете меня от моих гиней, и я вам от всего сердца благодарен за это».

В эту минуту монах и лорд Ричард направились к двери. Падуанец едва успел вовремя отскочить в сторону.

Дверь отворилась.

— Я очень благодарен вашему преподобию, — сказал лорд Ричард Фэнсгоу, — и прошу принять уверения в моей преданности.

— До завтра, — произнес монах.

— Когда будет угодно вашему преподобию, я всегда к вашим услугам.

Монах вышел. Ричард Фэнсгоу с довольным видом потер руки.

Что же касается падуанца, то он был буквально поражен. «Он дал монаху пятьсот гиней, — подумал он, — и еще сам же благодарит его!»

Глава XVIII

КАБИНЕТ

Лорд Ричард Фэнсгоу вернулся к себе в кабинет, не заметив падуанца, который затаился в углу.

«У него очень веселый вид, — подумал Макароне. — Ясно, что это какая-нибудь интрига, нити которой нет у меня в руках. Уж не образуется ли шестая партия?»

В эту минуту Балтазар возвратился.

— Ну что? — поспешно спросил падуанец.

— Я отдал письмо.

— Удостоили ли…

— Конечно.

— Как! Прелестная Арабелла прочитала строки, написанные рукою ее нижайшего раба?

— Она сделала больше.

— Что я слышу! — обрадовался Макароне, вставая. — Неужели я могу надеяться на такое счастье? Неужели она согласилась написать ответ?

— Она сделала больше, — снова повторил Балтазар.

Падуанец принял театральную позу.

— Балтазар! — вскричал он. — Говори скорее, а не то мое бедное сердце разорвется!

— Мисс Арабелла назначает вам свидание, сеньор Асканио.

— Свидание! О счастье! О райское блаженство! Где? Когда? Отвечай же!

— Завтра вечером в саду отеля, вот вам ключ от решетки.

— Не сон ли это? Кажется, что мне действительно удастся все устроить! — радовался Макароне, схватывая ключ.

— Будьте скромны! — сказал Балтазар.

— О, я буду нем как могила! — отвечал Асканио, кладя руку на сердце.

Потом он прибавил очень холодно:

— Приятель Балтазар, я теперь не при деньгах, но можешь считать меня своим должником на пятьдесят реалов. Теперь поговорим о другом: монах ушел…

— Хорошо, я доложу о вас милорду.

— Погоди немного. Этот монах сильно интересует меня. Балтазар, не можешь ли ты узнать, кто он?

— Может быть.

— И что он делает у милорда? — продолжал Макароне.

— Это не невозможно!

— Я тебя награжу по-царски, Балтазар. Подумай об этом, и проводи меня.

Лорд Ричард Фэнсгоу был старик с холодным, ничего не выражающим лицом. Его редкие и почти белые волосы росли только на затылке, оставляя открытым большой, но узкий и покатый лоб. Его борода, подстриженная по английской моде того времени, сохранила так же, как и усы, свой естественный цвет — белокурый, с рыжеватым оттенком. У него был острый подбородок и тонкие бледные губы, расстояние от носа до рта было совершенно непропорционально общему овалу лица. Маленькие, серые, близорукие глаза, постоянно полузакрытые веками без ресниц, бросали хитрые взгляды из глубоких орбит.

Общий вид этой физиономии дополнялся прямым носом, опускавшимся перпендикулярно к верхней губе. Этот, чисто британский, нос был настоящий нос дипломата. Глаза могли улыбаться, рот сжиматься, бледный цвет щек переходить из бледного в ярко-красный под влиянием радости или гнева, нос же всегда оставался неподвижен и был точно мертвый. Бывают нескромные носы, раздувающие ноздри или меняющие цвет и тем выдающие тайные мысли своих господ, но нос лорда Ричарда никогда не делал ничего подобного, вы могли бы уколоть его, но он все-таки остался бы неизменен, вы скорее сломали бы его, чем заставили покраснеть.

Читатель поймет, как должен был дорожить им лорд Ричард, если узнает, что вышеозначенный лорд заплатил за этот нос три гинеи одному хирургу в Йорке, на родине лорда.

Нос был из картона, на серебряном каркасе, и так прекрасно сделан, что Фэнсгоу был очень рад, что утратил тот, которым его первоначально наделила природа.

Остальная часть особы лорда Ричарда была безукоризненна. Его называли горбатым только люди, не любившие его, а чтобы не заметить, как он хромает, надо было предварительно быть ослепленным его орденом подвязки.

Англичане по большей части красивы, хорошо сложены и вообще безукоризненны относительно правильности форм, тем не менее нельзя сказать, чтобы у них была приятная наружность. В их наружности есть что-то отталкивающее, под свежим цветом лица просвечивает эгоизм, самая любезность их напоминает собою сухой столбец цифр.

Бессмертному дон Жуану никогда не приходило в голову воплотиться в англичанина; чтобы соблазнять дам, ему подходила меланхолическая маска германца, живое и страстное лицо итальянца, жгучий взгляд испанца или, по крайней мере, живая и остроумная улыбка чистокровного француза. В образе же англичанина — одного из тех прекрасных англичан, которые кажутся восковыми фигурами, у которых на теле Аполлона сидит голова куклы, дон Жуан говорил бы в нос: «Я тебя люблю», и умер бы от сплина прежде, чем завоевал бы сердце какой-нибудь неутешной вдовы.

Не будучи обольстительным, даже когда он хорош собою, англичанин отвратителен, когда некрасив.

Лорд Фэнсгоу, можно сказать, превосходил эту привилегию своей нации. Его вид внушал недоверие и отвращение. За его некрасивой улыбкой виднелось коварство и надо было быть очень доверчивым, чтобы не замечать хитрое выражение его глаз.

Тем не менее, глубоко пропитанный основными правилами английской политики, он был сносным дипломатом и пользовался доверием Букингэма.

В ту минуту, когда прекрасный падуанец был введен в кабинет лорда, последний писал письмо. Он сделал знак вошедшему подождать и продолжал свое занятие.

Макароне отвечал грациозным жестом и непринужденно опустился в кресло.

— Не обращайте внимания, милорд, — сказал он, — я был бы в отчаянии, если бы вы стали со мною церемониться.

— Фэнсгоу поднял на Асканио свои полузакрытые глаза и на мгновение остановил перо. Его лоб слегка нахмурился. Презрительная улыбка мелькнула на его губах.

Макароне начал играть кружевами своей манжетки и взглянул на милорда со снисходительной улыбкой, которая, казалось, говорила:

«Между друзьями все должно быть просто».

«Этот дурень порядочный оригинал», — подумал Фэнсгоу.

Затем он снова стал писать.

Размышляя, он совершенно забыл о присутствии падуанца и начал, как это делают многие, шепотом диктовать себе письмо.

Макароне весь обратился в слух, но мог уловить только несколько отрывочных фраз, смысл которых совершенно ускользал от него. Он понял только то, что милорд был в восторге от оборота, который принимали дела, и скоро надеялся достичь желаемого результата.

Окончив письмо, Фенсгоу позвонил, и в комнату вошел Балтазар.

— Отнеси это письмо к Виллиаму, моему секретарю, — сказал лорд, — и принеси мне назад, когда он перепишет его. Что могу я для вас сделать? — прибавил он, обращаясь к Асканио.

— Вы можете сделать многое, милорд, — отвечал падуанец, придвигая свое кресло к Фэнсгоу. — Вы и я, мы можем многое сделать друг для друга.

Лорд Ричард вынул часы.

— Я спешу, — сказал он.

— Точно так же, как и я, но дело идет не о пустяках; будьте так любезны, выслушайте меня. Мое имя…

— Я вас знаю; дальше.

— Мне делает большую честь, что ваше сиятельство знает меня. Смею надеяться, что вы точно так же знаете и моего патрона, дона Луи Суза, графа Кастельмелора?

Фэнсгоу поклонился.

— Это благородный человек, — продолжал Асканио, — он могуществен и может сделаться еще могущественнее, так как у него великие планы.

— Что мне до этого за дело?

— Такое дело, что вам надо разрушить их, милорд. Видите ли, я наизусть знаю вашу политику и политику моего знаменитого друга и покровителя. У вас есть один общий враг — королева; но ваши цели не могут быть одинаковыми. Вам, милорд, на португальском троне нужен призрак короля, манекен, вроде Альфонса VI, например; для графа же Кастельмелора нужно…

— Что такое? — спросил Фэнсгоу.

— Чтобы узнать это, милорд, вам надо заплатить тысячу гиней.

— Это дорого для подобной тайны.

— Разве она вам уже известна?

— Я знал ее раньше вас. Может быть, даже ранее самого Кастельмелора.

Макароне бросил на лорда недоверчивый взгляд, потом взгляд его с отчаянием устремился на шкатулку, из которой Фэнсгоу вынул гинеи для монаха.

— Вы ничего больше не имеете мне сказать? — спросил англичанин.

— Как поверенный графа, я вынужден молчать, милорд, — печально сказал Асканио, — но как начальник королевского патруля…

Фэнсгоу жестом заставил его замолчать. Он снова позвонил, и в полуоткрытую дверь просунулась физиономия Балтазара. В то же время англичанин открыл шкатулку, и ослепленному взору Асканио предстала целая куча различных золотых монет.

— Позовите сэра Виллиама, — сказал Фэнсгоу Балтазару.

Балтазар вышел, лорд отсчитал сто гиней. Асканио, онемев от изумления, глядел на него. Рука его инстинктивно то сжималась, то разжималась, как бы ощупывая золото, вид которого кружил ему голову.

В эту минуту на пороге двери, которая вела во внутренние комнаты, показался секретарь.

Асканио взглянул в его сторону и был поражен. Возглас удивления уже готов был сорваться с его губ, но секретарь приложил палец к губам, призывая к молчанию.

— Милорд, звали меня? — сказал секретарь, медленно подходя к посланнику.

— Садитесь, сэр Виллиам, и припишите внизу моего письма, в форме post-scriptuma, следующее:

«Сегодня вечером Изабелла Немур-Савойская исчезла, похищенная солдатами королевского патруля».

Этот полк получает жалованье от Испании, так что никакое подозрение не может пасть на правительство его величества короля Карла.

Виллиам повиновался.

— Господин капитан, — торжественным тоном продолжал милорд, — Англия страна великодушная, потому что она могущественна. Не думая пользоваться в настоящем затруднительным положением Португалии для того, чтобы водворить над нею свою власть, она, напротив того, делает все усилия, чтобы уменьшить затруднения этой страны. Среди общего положения дел, королева служит камнем преткновения, королева возвратится во Францию… Если только на пути с ней не случится какого-нибудь приключения. Сейчас мы переговорим о средствах, как устроить наше дело и возвратить спокойствие стране, к которой Англия питает материнскую любовь.

— А кто похитит королеву? — спросил Макароне.

— Вы, капитан.

— Милорд уверен в этом?

Фэнсгоу не отвечал. Он внимательно перечитал письмо и приписку, потом подписал все и позвал Балтазара, которому передал тщательно запечатанный пакет.

— Садись сейчас же на коня и отвези это письмо капитану Смиту, корабль которого отходит сегодня вечером. Если возможно, то пусть он отправится сейчас же.

Потом он повернулся к Асканио.

— Вы видите? — сказал он.

— Я вижу, что вы пишете, как о деле совершившемся, о том, что еще надо сделать.

Фэнсгоу погладил свою рыжую бороду.

— Вы просили у меня тысячу гиней, — продолжал он повелительным тоном, — вот вам сто… Но погодите пока их брать — я вас знаю, капитан, и далеко не имею к вам безграничного доверия.

— Что это значит? — вскричал Асканио, с воинственным видом покрутив усы.

— Молчите! Англия — нация щедрая, но она не любит платить напрасно… Как зовут вашего поручика?

— Мануэль Антунец.

Фэнсгоу взял перо и, обмакнув в чернила, подал падуанцу.

— Пишите, — сказал он.

— Но…

— Пишите!

Макароне взял перо, Фэнсгоу стал диктовать:

«Сеньор Антунец выберет двадцать решительных солдат и приведет их в восемь часов вечера на площадь перед дворцом Хабрегасом. К нему явится человек, приказания которого он будет исполнять, как мои собственные, этот человек будет называться сэр Виллиам…»

— Кто этот сэр Виллиам? — перебил Макароне.

— Это я, — сказал секретарь.

— Вы!? — невольно вскричал падуанец.

Поспешный знак секретаря остановил его.

— Сэр Виллиам… — пробормотал он. — Пожалуйста, дальше…

— «За это будет выплачено большое вознаграждение», — докончил Фэнсгоу. — Теперь подпишитесь.

— И я получу сто гиней? — спросил падуанец.

Фэнсгоу подвинул к нему золото.

Макароне взял его и подписал.

— Теперь, — продолжал Фэнсгоу, — вы наш гость до завтрашнего утра. Вы же, Виллиам, поезжайте в казармы королевского патруля.

— Виллиам! — пробормотал Макароне. — Лучше сказать, сам черт!

Секретарь закутался в длинный плащ, закрывавший его лицо, и исчез.

У наружных дверей отеля он встретил Балтазара, садившегося на лошадь. Поспешно вскочив в седло, Балтазар поскакал во весь опор; но вместо того, чтобы ехать к гавани, он помчался по узким улицам верхнего города и остановился наконец перед массивным и мрачным зданием, в дверь которого постучался.

Это был монастырь лиссабонских Бенедиктинцев. Брат-привратник спросил из-за двери, кого гостю надо.

— Монаха! — отвечал Балтазар.

Это, конечно, был очень странный ответ для такого места, где были только одни монахи, тем не менее дверь монастыря сейчас же открылась.

Глава XIX. КЕЛЬЯ

Человек, которого мы до сих пор звали монахом, и который был известен под этим именем всему Лиссабону, находился один в небольшой, почти пустой комнате, принадлежавшей к апартаментам Рюи Суза де Мацедо, настоятеля лиссабонских Бенедиктинцев.

По особенной милости сеньора аббата, он не вел жизни других монахов. В капелле не было аналоя с написанным на нем именем монаха, никто никогда не видел его служащим обедню, и когда звонили к вечерне или заутрене, то его место на клиросе часто оставалось пустым.

В ту минуту, когда мы вводим читателя в его келью, монах медленными шагами ходил по ней взад и вперед. Время от времени его губы шептали невнятные слова. Была ли эта молитва? Было ли это свидетельство забот о светских делах?

Хотя монах был добрый христианин, но мы склоняемся на сторону последнего предположения, и читатель согласится с нами, когда узнает, что достойный отец после посещения лорда Фэнсгоу побывал уже у короля, говорил с инфантом и провел целый час в тайном разговоре с графом Кастельмелором.

Все эти высокопоставленные лица приняли его с большим уважением.

Где бы то ни было, даже в присутствии самого короля, монах никогда не снимал громадного капюшона, совершенно скрывавшего его лицо. Никто не мог похвастаться, что видел его черты. Из под капюшона сверкал только повелительный взгляд его черных глаз, и виднелась седая борода.

Когда он проходил по улицам, дворяне кланялись ему, буржуа снимали шляпы, простой народ целовал полу его рясы. Дворяне боялись его, он возбуждал любопытство буржуазии, по одному жесту его руки народ сжег бы Лиссабон.

За протекшие семь лет народ значительно вырос и стал отважнее.

С Лиссабоном случилось то, что случается со всяким городом в дни несчастий. Дворянство по большей части удалилось в свои поместья, но буржуазия, разоренная бесхозяйственностью, увеличила массу простого народа. Тот, кто прежде подавал милостыню, теперь сам жил подаянием.

Двор, доходы которого разворовывались, не мог прийти на помощь общественному бедствию. Многочисленные монастыри требовали много, а давали мало. Знатные фамилии едва были в состоянии поддерживать свое достоинство, кроме того большая часть дворян, не ладивших с фаворитом и вследствие этого дурно принятая при дворе, имела прямой интерес ускорить приближавшийся кризис.

Вследствие всего этого нищета в Лиссабоне достигла крайних пределов. Большая часть из оставшихся богатыми купцов распустила рабочих и прекратила дела.

К числу этих людей, конечно, принадлежал и наш старинный знакомец Гаспар Орта-Ваз. Его бывшие работники, соединясь с толпой своих собратьев, составляли многочисленные шайки бродяг, которые были настоящими хозяевами города. Начальником же их был монах.

Монах был королем всех этих несчастных, потому что все они жили только им одним. Его благодеяния заменяли прежнее благосостояние. Его эмиссары, многочисленные и неутомимые, утешали людей во всевозможных несчастьях, помогали всем во время бедствий.

Когда же им удавалось обратить слезы горожан в радость, они говорили:

— Это золото, утоляющее ваш голод, излечивающее ваши раны, осушающее слезы ваших жен, покрывающее наготу ваших детей, это золото принадлежит нашему повелителю — монаху. Будьте ему благодарны и ожидайте часа, когда он будет иметь в вас нужду.

И несчастный народ, совсем было отчаявшийся и неожиданно снова возвращаемый к жизни, проникался безграничной преданностью к той благодетельной руке, которая постоянно становилась между ним и нищетой. Он тем больше любил монаха, чем сильнее ненавидел виновников своих бедствий, не находя нигде никого другого для своей привязанности и уважения.

Король был сумасшедшим и жестоким в своем безумии, инфант, уединенно живший во дворце, считался благородным молодым человеком, но он не сумел окружить себя тем состраданием, которое обыкновенно дается в удел гордо переносимому несчастью. Он хранил печальное молчание, противопоставляя постоянным оскорблениям фаворита холодную апатию, и казался погруженным в свою любовь к молодой королеве.

Сама королева, прелестная женщина, была мало известна народу. Альфонса проклинали за недостойное обращение с королевой, но она хлопотала в Риме о расторжении брака, и уважения дворянства было достаточно, чтобы утешить ее.

Наконец Кастельмелор, фаворит, был ненавистен народу, как всякий второстепенный деспот. Его знаменитое происхождение было забыто, его блестящие достоинства не ставились ни во что; в нем видели только фаворита и едва ли сам Конти, во времена своего могущества, был так ненавидим всеми, как Кастельмелор.

Итак, народ ждал и ждал с нетерпением, когда наступит назначенный час и тогда, каково бы ни было приказание монаха, народ решился исполнить его.

Эта странная и неограниченная власть монаха еще более увеличивалась от таинственности, которою он окружал себя. Никто не видел его лица. Когда он сам совершал свои благодеяния, то он приходил, утешал и исчезал, знали только его рясу, помнили его торжественный и глубокий голос, его Слова запечатлевались в глубине сердец, и таинственный союз становился еще теснее, если кто-то пытался оклеветать монаха.

Понятно, насколько различные партии, разделявшие Португалию, должны были бояться подобного человека. Тем не менее ни одна из партий не была ему положительно враждебна. Некоторые из них даже, сами того не подозревая, увеличивали его могущество.

Мы уже видели, как Фэнсгоу добровольно открывал ему свои сундуки, и можем прибавить, что английское золото составляло большую часть почти невероятных сумм, которые истрачивались каждый месяц, чтобы иметь возможность накормить почти целый народ.

Фэнсгоу, как мы уже видели, имел неограниченное доверие к монаху, которого он считал заинтересованным в успехе Англии. Кастельмелор, которого можно было упрекнуть во многом, но который в то же время от всей души желал избавить Португалию от англичан, Кастельмелор имел свой повод думать, что монах ненавидит англичан так же, как и он сам, и эта общая ненависть сближала их.

Впрочем, мысли монаха были так же хорошо скрыты, как и его лицо. Знали только, что он был сторонник мира, постоянно проповедовавший согласие, но предвидевший возможность возникновения борьбы и заранее приготовлявшийся к ней. Но кому может он помочь в случае, если действительно загорится противоборство между различными партиями? Каждый надеялся на него, но никто не знал ничего, наверно.

Один только человек не рассчитывал на него, это Альфонс Браганский, который не надеялся ни на кого, так как не считал, что находится в опасности. Этот несчастный сильно изменился с годами. Его безумие приняло характер глубокой меланхолии. Если иногда он просыпался от своей спячки, то только для того, чтобы сделать какое-нибудь безумное дело, присоветанное ему изменниками. Его рыцари Небесного Свода сделались чем-то вроде преторианцев, соединявших в себе наглость и готовность к измене. Все были убеждены, что в минуту опасности у Альфонса не найдется ни одного подданного, готового защищать его.

Общественное мнение было ошибочным. У Альфонса был преданный ему человек, но этот один стоил тысяч: это был монах.

Тот, кто стал бы наблюдать за этой таинственной личностью, увидел бы, что узы соединившие монаха с королем, имели своим источником не сердце, а исполнение как будто сурового долга. Видно было также, что с этим долгом боролось другое чувство, которое было трудно, может быть, даже невозможно победить. Действительно, жизнь монаха была постоянной внутренней борьбой. Его сердце и разум боролись с совестью. Он боролся, но едва ли даже желал одержать победу, это была насильственная, роковая привязанность. Можно было подумать, что он против воли, от излишнего благородства, буквально исполнял клятву, которую хотел бы забыть.

Так как служить королю в эту печальную эпоху не значило служить Португалии. Альфонс прошел все степени падения; он был безумен, и небо не дало ему даже возможности возродиться в своем наследнике. Неспособный царствовать сам или дать наследника трону, он влачил самое бессмысленное существование, походя на мертвый ствол, бесполезная тяжесть которого давила народ.

Монах знал это; но он оставался тверд в своей молчаливой и упрямой преданности. Может быть, он надеялся, что в один прекрасный день Альфонс переродится и, опираясь на него, решит выгнать из Лиссабона и из Португалии всех негодяев, которых поощряла королевская слабость. Тогда монах призвал бы народ, свой народ, который он подчинил себе благодеяниями. Он показал бы врага, которого следует уничтожить и сказал бы:

— Час настал, идите!

Но услышав подобное предложение, Альфонс задрожал бы всем телом, он был храбр только с женщинами и в последние пять лет говорил громко только с королевой.

Монах знал это; он слишком хорошо знал это, потому что при мысли об оскорблениях, которые переносила Изабелла Савойская, молния негодования сверкала из-под его рясы, и он проклинал сдерживавшую его узду.

Две вещи могли спасти Португалию: это возведение на трон инфанта или признание диктатуры Кастельмелора. Монах очень часто думал о приведении в исполнение первого плана. Тогда он видел королеву, освобожденную Римом от брака с Альфонсом, снова садящуюся на трон рядом с королем дон Педро Португальским.

Эта мысль наполняла его сердце радостью и вместе с тем печалью, и если радость брала наконец верх, то только потому, что он убеждал себя:

— Она будет счастлива…

Это были его постоянные мысли. В ту минуту как мы видим его, расхаживающего по келье широкими шагами, именно эти мысли снова занимают его.

Будучи один, он не боялся нескромных взглядов и откинул назад свой знаменитый капюшон.

Это был молодой человек. Белая борода, покрывавшая его грудь, странно контрастировала с черными вьющимися кудрями, ниспадавшими на плечи. На лбу у него были морщины, оставленные не годами, а заботами и огорчениями.

— Испания — с одной стороны, — шептал он, ходя все скорее и скорее, — Англия — с другой… Внутри неизбежная гражданская война, спящий король и бодрствующая измена. А королева!? Изабелла, лишенная трона?..

Эта последняя мысль заставила его нахмурить брови. Тем не менее он прибавил, как бы желая уничтожить неоспоримым аргументом мнимого противника:

— Кто знает, может быть, Франция не захочет смириться с такой обидой?

Он хотел произнести заключение, как вдруг у кельи послышались голоса и в дверь постучались.

Монах поспешно набросил на лицо капюшон и отпер дверь. Вошло человек двенадцать в различных костюмах, между которыми было несколько солдат и несколько ливрейных лакеев.

Входя в кабинет, все почтительно кланялись и становились у стены.

Первый из вошедших подошел к монаху, на нем была надета ливрея Кастельмелора.

— Граф, — сказал он, — узнал о присутствии в Лиссабоне своего брата, дона Симона, и, кажется, сильно обеспокоен этим возвращением.

— Хорошо, — отвечал монах. — Дальше!

— Это все.

Лакей Кастельмелора отошел в сторону, а его место занял рыцарь Небесного Свода.

— Сеньор, — сказал он, — капитан Макароне хочет продать Англии себя и нас.

— Что говорят ваши товарищи?

— Они спрашивают, сколько им заплатят.

— Отправляйтесь во дворец Кастельмелора, — сказал монах, — и донесите ему о заговоре.

— Что угодно еще вашему преподобию? — спросил один из вошедших, одетый в костюм крестьянина.

Монах вынул кошелек с золотом Фэнсгоу и дал крестьянину две гинеи.

— Иди в Лимуейро, — сказал он, — я просил и получил для тебя место привратника…

— Но, ваше преподобие…

— Ты будешь в среде знакомых, тюремщики и его подчиненные все вассалы Сузы. Ступай.

Крестьянин поклонился и отошел. После подходили один за одним лакеи, солдаты и буржуа. Одни были шпионы, узнававшие что происходит при дворе и в городе, другие были эмиссары, раздававшие народу помощь.

Монах не раз прибегал к помощи английского золота. Когда последний из агентов удалился, кошелек почти совсем опустел.

«Надо решиться начать действовать, — думал он, взвешивая в руке кошелек. — Мои собственные средства истощились, а англичанину может каждый день все открыться… Исполню ли я мою клятву или спасу Португалию?»

В дверь снова постучались. На этот раз это был Балтазар.

— Что нового? — спросил монах, на этот раз не взявший на себя труда закрыть лицо.

Вместо всякого ответа Балтазар подал ему письмо, запечатанное гербовой печатью Фэнсгоу и адресованное его милости лорду Георгу, герцогу Букингэму, в Лондон.

Монах схватил письмо и распечатал.

Глава XX. ПИСЬМО

Письмо лорда Фэнсгоу заключало в себе следующее:

«Дорогой лорд!

Я не могу передать вам, какое удовольствие доставило мне ваше письмо, переданное мне Смитом. Это настоящее благодеяние — думать о бедных изгнанниках, и я вам очень за это благодарен.

Из ваших слов я вижу, что его величество, король Карл, доволен моими услугами в этой отдаленной стране. Я очень рад и в то же время огорчен этим. Доволен потому, что мое единственное желание состоит в том, чтобы заслужить благоволение нашего возлюбленного государя. Огорчен потому, что это продолжает мое пребывание здесь, и я сохну от печали, мой дорогой лорд, вдали от земного рая, который называют Лондоном, на небосклоне которого ваша милость есть самая большая и сиятельная звезда, и на котором солнце представляет его величество король Карл.

Не приходило ли вам когда-нибудь желание, будучи вторым в Лондоне, сделаться где-нибудь первым? В отсутствии царя светил, первая звезда делается солнцем. Лиссабон также столичный город. Трон Португалии скоро станет свободен, неправда ли, Букингэм, вы были бы на своем месте на троне, но, может быть, вы этого не захотите?

Если вы не хотите оставлять Лондон, и если не явится кто-нибудь более достойный, то я готов пожертвовать собой. Я со слезами откажусь от надежды снова увидеть Англию. Я похороню себя заживо в Алькантаре или Хабрегасе, сожалея о Сент-Джемсе и о Виндзоре и удовольствовавшись титулом вице-короля…»

— Этот человек сумасшедший, — прошептал монах, прерывая чтение.

Стоявший перед ним Балтазар не позволил себе прибавить ни слова.

Монах снова взял письмо.

«Вот что происходит, король, дон Альфонс, сидит на своем троне, только благодаря тому, что окружающие его партии борются за влияние друг с другом, но положение его до того шатко, что довольно легкого дуновения, чтобы свалить его.

Мне нет надобности говорить, что ваш друг и слуга Ричард Фэнсгоу не станет этого делать. К чему? Его сиятельство граф Кастельмелор, ненавидящий англичан, возьмется за это. Граф, потому что у него в жилах есть частичка королевской крови, воображает себя предназначенным занять престол, оттеснив брата Альфонса, этого юного трубадура, умирающего от любви к француженке…»

— То есть королеве? — сказал монах, глядя на Балтазара.

Балтазар поклонился.

«… Этот дон Педро, — продолжал монах чтение письма, — настоящий рыцарь прежних времен. Его брат дурно обращается с ним, но он не хочет лишать брата престола, и я его одобряю, а вы милорд? Остается француженка. За нее стоит дворянство и Франция, эта отвратительная и постоянно соперничающая с нами нация…»

— Англичанин! — вскричал монах угрожающим тоном. — Он уже забыл, что Франция гостеприимно принимала у себя его короля Карла!

Дальше в письме говорилось:

«Но француженка женщина, и у нее нет советников. Мы найдем средство возвратить ее обратно во Францию.

Вот что будет: граф свергнет короля. Все остальные партии бросятся на графа, который падет под их ударами; тогда-то ваш покорный слуга выступит на сцену.

У меня есть в Лиссабоне таинственный помощник, который стоит мне очень дорого. У него нет имени и он известен лишь под названием монаха. Я подозреваю, что это какой-нибудь высший духовный сановник, который хочет отомстить за пренебрежение Альфонса к религии. Как бы то ни было, он предан мне, т. е. нам, милорд, потому что убежден, что в тот день, когда Португалия станет английской, он получит в ней высший духовный сан. При помощи этого человека я заручился поддержкой народа. Один жест моей руки возмутит Лиссабон. Как только Альфонс будет свергнут и завяжется борьба, я уничтожу победителя, и тогда: God save the king!»

— Довольно! — вскричал монах, смяв письмо. — Благодарю Создателя, что он внушил мне мысль побить этого человека его собственным оружием! Англичане властители Португалии! О! Нет, пока в моих жилах течет хоть капля крови, я буду бороться против них.

Он с энергией произнес последние слова, но вскоре голова его опустилась на грудь.

— «Save the king!» — прошептал он. — Роковой девиз, которому я служу вот уже семь лет. Спасти короля! Да, когда справедливый король борется против измены, тогда эта благородная роль! Я с радостью бросился бы между умирающим Ричардом и победителем Кромвелем. Но разве отечество не предпочтительней даже короля? Безумие ли это или героизм; дать погибнуть своей стране, чтобы поддержать проклятое небом дитя?

Он сжал руками свой пылающий лоб и упал на колени перед распятием, висевшим на стене кельи.

— Боже мой! — страстно вскричал он. — Просвяти меня или дай мне право, не сделавшись клятвопреступником, способствовать разорению Португалии!

Балтазар остался неподвижно на прежнем месте. Он смотрел на монаха с почтением, смешанным с печалью.

Монах долго стоял перед распятием. Видно было, что в нем происходила жестокая борьба, потому что время от времени он весь вздрагивал, тогда как его бледные щеки то и дело покрывались краской.

Когда он поднялся с колен, то из груди его вырвался громкий вздох облегчения или, может быть, сожаления. Он сложил руки и сказал медленным и торжественным голосом:

— Спаси, Боже, португальского короля! Я поклялся, и моя жизнь принадлежит королю.

Без сомнения, Балтазар надеялся на другой результат, потому с огорчением махнул рукой.

— Сеньор, — сказал он, — вы не все прочитали.

Подняв письмо, брошенное монахом на пол, он развернул его и подал монаху.

Последний бросил взгляд на приписку, но едва пробежал первые строки, как брови его сильно нахмурились.

— Донна Изабелла! Похищена! — воскликнул монах. — Клянусь Богом, этому не бывать!

Он снова стал ходить по келье широкими шагами. Все его мучения, казалось, возвратились к нему. Но на этот раз борьба была непродолжительна. Другое сильное чувство явилось на помощь патриотизму и помогло ему одержать победу.

— Этому не бывать! — с волнением повторил монах. — Борьба скоро начнется. Я буду один против многих, мне нужно знамя… Пусть этим знаменем будет Португалия! Что значит один человек, когда дело идет о целом народе?

Остановившись перед Балтазаром, он спросил:

— Кто должен похитить королеву?

— Королевский патруль.

— Я догадываюсь. Мне показалось, что в приемной Фэнсгоу, когда я выходил от него, был этот плут падуанец.

— Падуанец остался у милорда заложником… Солдатами будет руководить другой.

— Кто другой?

— Секретарь милорда.

Горькая улыбка мелькнула на губах монаха.

— Сэр Виллиам? — переспросил он. — И ты убежден, что это вымышленное имя, за которым скрывается совсем иная личность?

— Убежден!

Монах сел и, взяв лист бумаги, написал:

«Я требую от министров его величества короля Англии отозвать лорда Ричарда Фэнсгоу, который виновен в измене против короля, нашего повелителя, ибо он предоставил у себя убежище преступнику, изгнанному из государства королевским указом.

Дано во дворце Алькантары, и так далее.

Первый министр дона Педро, короля».

Монах сложил бумагу и вложил ее в конверт, в котором находилось прежде письмо Фэнсгоу. Затем он посмотрел на адрес и, не найдя нужным изменять его, запечатал конверт своей печатью.

Все это время Балтазар был совершенно спокоен.

— Ты можешь отвезти это письмо капитану Смиту, — сказал ему монах.

Балтазар поклонился и вышел, слепо повинуясь, как невольник сераля[2].

Оставшись один, монах снова перечитал письмо Фэнсгоу; потом подошел к двери своей кельи, но прежде, чем выйти, он развернув письмо, оторвал post-scriptum, касавшийся Изабеллы.

— Это наше личное дело и останется между милордом и мной, — прошептал он, улыбаясь из-под густой белой бороды. — Графу Кастельмелору нет надобности знать наши тайны.

Затем, подойдя к своей постели, он вынул из-под изголовья короткий кастильский кинжал, черный и острый, как жало змеи. Спрятав это оружие под рясу, он оставил, наконец, келью.

Луи Суза, граф Кастельмелор, был в это время в апогее своего могущества.

Альфонс был буквально его рабом и действовал только по его воле. Это продолжалось уже семь лет. С первого же дня он потребовал от короля постыдной и жестокой жертвы — подтверждения королевским указом изгнания Конти Винтимиля, выброшенного из Лиссабона народом. Это требование могло и погубить его, но в то же время удача сразу утверждала его могущество. Альфонс, не любивший никого, подписал, не поморщившись, указ об изгнании своего прежнего фаворита, говоря, что у этого шалуна графа очень странные фантазии.

Одержав эту победу, граф почувствовал свою силу и не боялся злоупотреблять ею; он стал настоящим королем Португалии.

Его отель, или лучше сказать дворец, старинное королевское жилище, которое он восстановил с большими издержками, стоял на площади Камно-Граде. Внутренняя его отделка много превосходила своим великолепием дворец Альфонса, и в Лиссабоне говорили, что Кастельмелор хотел превзойти роскошь Парижа и заставить забыть знаменитый кардинальский дворец.

Толпа придворных теснилась во всякое время в этом роскошном доме. Альфонс был самый первый и постоянный посетитель. У него были даже свои комнаты в отеле Кастельмелора, и самая лучшая комната, после комнаты графа, носила название комнаты короля.

В тот день, когда происходили только что описанные нами события, и в то самое время, когда монах оставлял свой монастырь, король давал аудиенцию в отеле Кастельмелора. Весь двор собрался там.

Тут были и лорд Ричард Фэнсгоу, и дон Цезарь Одиза, маркиз де Ронда, испанский посланник, и Аларкаоны, и дон Себастьян Менезес, и еще несколько дворян, вошедших в близкие сношения в Кастельмелором. Затем шли мещане, занимавшие дворянские должности, потому что в этом отношении, несмотря на свою гордость, Кастельмелор принужден был последовать примеру Конти.

Между всеми этими придворными только некоторые осмеливались носить на шляпах микроскопическую звезду рыцарей Небесного Свода. Этот орден совсем не пользовался расположением графа, и лучшие дни его, казалось, уже прошли.

Альфонс, напротив того, оставался геройски верен старой затее. Он горько, при всяком случае, сожалел о прекрасных охотах, которые он вел по ночам в своем добром городе Лиссабоне и постоянно занимал своего фаворита, умоляя его хоть раз устроить это удовольствие. Но Кастельмелор под разными предлогами избегал исполнения этой просьбы. Он знал, с одной стороны, что королевский патруль не любит его, и не хотел, чтобы его влияние снова возродилось. С другой стороны, ему было известно о глухом и угрожающем брожении, царствовавшем в народе. Искра могла зажечь страшный пожар. Кто знает, может быть, в настоящем положении дел, на веселые крики королевской охоты ответил бы страшный вопль всеобщего возмущения!

С летами Альфонс не окреп физически. Напротив, здоровье его ослабело, тогда как бедный разум все больше и больше путался. Он едва мог пройти, хромая, несколько шагов, и вся его наружность вызывала сострадание. Его безумие спасало его от горя. Он пел и танцевал на краю пропасти.

В этот день он был особенно весел. Его физические боли немного уменьшились, и он старался употребить это счастливое состояние как можно лучше.

Кастельмелор, бывший иногда добрым повелителем, согласился на королевский каприз, состоявший в том, чтобы сделать официальный прием в отеле. Все, кто имел какое-то отношение ко двору, были приглашены.

Альфонс сидел на возвышении, похожем на трон, а у ног его лежали две собаки, внуки знаменитого Родриго, о котором мы упоминали в начале рассказа. Рядом с королем, небрежно развалясь в кресле, сидел Кастельмелор.

Каждый из гостей по очереди подходил к королю.

Испанский посланник был принят любезной улыбкой.

— Дон Цезарь, — сказал Альфонс, — я отдал бы Эустрамадуру за ваше андалузское имение. Какие там быки, дон Цезарь, какие быки!

— У меня еще их достаточно, — отвечал испанец, — и все до последнего к услугам вашего величества.

— Хорошо, — сказал король, — в вознаграждение за это я сделаю вас рыцарем Небесного Свода.

Дон Цезарь сделал гримасу и отошел. После него подошел Фэнсгоу.

— Я вас избавляю от целования моей руки, — еще издали закричал Альфонс. «Матерь Божия, — прибавил он в полголоса, — этот собака англичанин отчаянно хромает. Я бы повесился, если бы так хромал!» — Милорд, как здоровье нашей сестры Катерины?

— Ее величество, королева английская, славится отличным здоровьем.

— А этот дуралей Карл, наш зять?

— Его величество король, если эти слова вашего величества указывают на него, обладает таким здоровьем, которое нужно для счастья Англии.

— Да! — сказал Альфонс. — Но, милорд, мне это все равно… Скажите мне, много ли горбатых в Англии безобразнее вас?

Англичанин позеленел.

— Ваше величество, — сказал он, стараясь улыбнуться, — делает мне честь, обращаясь со мной так фамильярно. Я боюсь, как бы не возбудить зависти в окружающих.

Альфонс улыбнулся и сделал усталый жест.

В ту минуту, как англичанин поворачивался, чтобы вернуться на свое место, он нос к носу столкнулся с входившим монахом.

— Что нового? — шепотом спросил Фэнсгоу.

— Ш-ш! — отвечал монах. — Я вам отвечу завтра, милорд-посланник… И Бог знает, с каким титулом придется обращаться к вам завтра!

Лицо Фэнсгоу прояснилось, на нем снова появилась обычная насмешливая улыбка, а в глазах, против воли, сверкнула молния алчной надежды.

Глава XXI. ОРУЖИЕ МОНАХА

Монах продолжал медленно подвигаться, высоко держа голову под опущенным капюшоном; толпа придворных раздвигалась перед ним с почтением, смешанным с боязнью.

Подойдя к королю, он остановился и сложил ладони перед грудью.

— Да благословит Бог ваше величество! — сказал он.

— Сеньор монах, — отвечал Альфонс, — я от всего сердца желаю вам того же. Да благословит Бог ваше преподобие!

Может быть, в сотый раз придворные спрашивали друг друга:

— Кто этот человек?

Все спрашивали, но никто не мог ответить.

— Друг мой, — сказал король, наклоняясь в сторону Кастельмелора, — не желал ли бы ты знать, какое лицо прячется под капюшоном преподобного отца?

Взгляд Кастельмелора засверкал любопытством, но он сдержал себя и отвечал с внешней холодностью:

— Тайны преподобного отца меня не касаются, но если вашему величеству угодно, то я прикажу ему откинуть капюшон.

— Этот дворец ваш, сеньор, — отвечал монах, — но эта зала носит имя короля; я здесь под его покровительством… Если вы прикажете, я не послушаюсь.

— А если сам король прикажет вам?.. — гордо начал фаворит.

Монах устремил свой взгляд на Альфонса, который вздрогнул и смутился, как ребенок под суровым взглядом наставника.

— Его величество не прикажет, — сказал он тихим и глубоким голосом.

Кастельмелор побледнел; монах поклонился и отошел присесть в дальней части залы, позади фаворита.

— Господа! — заговорил король, чувствовавший себя неловко под пристальным взглядом фаворита. — Здесь нечем дышать. Пойдемте в сад… Дай мне руку, Манко, и идем.

Король, хромая, спустился по нескольким ступеням и перешел через залу.

— Милорд, — сказал он, проходя мимо Фэнсгоу, — мы беседовали о вашем горбе с достойной порицания легкостью, но мы не вспоминали о ваших ногах, и я надеюсь, что вы оцените нашу сдержанность, милорд.

— Черт возьми, милорд! — произнес насмешливо дон Цезарь Одиза. — Его величество на вас сердит.

— Слыхали ли вы, ваше превосходительство, — отвечал милорд, — что в древности существовал некто Эзоп?

— Нет, милорд.

— Ваше превосходительство не удивляет меня. Этот Эзоп был горбат и жил при дворе царя Креза, где бывали очень красивые молодые люди, из которых некоторые были посланниками.

— Что мне до этого за дело? — спросил дон Цезарь.

— Я вам рассказываю одну историю. Итак, Эзоп был очень не красив. Красивые молодые люди, из которых некоторые были посланниками, смеялись над ним.

— В самом деле?

— Да, сеньор. В отмщение он сочинял басни, которыми давал им понять, что они дураки. Я говорю о красивых придворных при дворе Креза, из которых некоторые были посланниками.

— Что это значит? — вскричал дон Цезарь, не ожидавший подобного завершения истории.

И он схватился за длинную толедскую шпагу, но Фэнсгоу уже отошел и, послав ему издали насмешливую улыбку, исчез.

Все оставили залу вслед за королем. Один Кастельмелор не пошевелился. Он остался сидеть на прежнем месте, и голова его невольно опустилась на грудь.

Он долго просидел таким образом, погруженный в глубокие и печальные размышления.

Вдруг он поднял голову! Глаза его сверкали гневом.

«Я не послушаюсь вас! — прошептал он, топнув ногой. — Он сказал это! Кто осмеливается говорить таким образом со мною в моем собственном доме, в присутствии короля, перед всем двором! Кто этот человек? Я где-то видел глаза, сверкнувшие из-под капюшона… Мне помнится, что я где-то слышал его голос прежде».

При последних словах Кастельмелор вздрогнул и обернулся.

Его плеча коснулась рука; это была рука монаха.

— Ваши воспоминания не обманывают вас, граф, — сказал он. — Вы видели меня прежде, вы слышали мой голос.

— Кто же вы? — нетерпеливо спросил Кастельмелор.

— Это моя тайна, граф.

— Друг вы мне или враг?

— Ни тот, ни другой.

Монах замолчал. Кастельмелор также не нарушал молчания. Они стояли друг против друга, как два бойца, мерящие друг друга глазами, прежде чем вступить в схватку.

Молодость Кастельмелора оправдала все, что обещало его отрочество. Он был очень хорош собой, и роскошный костюм как нельзя более шел к его гордой, даже надменной наружности: вид его был внушителен, улыбка обольстительна, его взгляд то надменный, то ласкающий, внушал боязнь или любовь.

Он был идеальным придворным, но еще больше был он знатным вельможей.

Тем не менее, приглядевшись, в нем видно было что-то фальшивое и неопределенное, возбуждавшее неприязнь.

Его улыбка казалась откровенной, лоб был открыт, вся физиономия дышала благородством, но за этим лицом было, если можно так выразиться, другое, фальшивое и ложное. В его откровенности проглядывала усталость от заученной трудной роли. Под благородной непринужденностью угадывался расчет. В улыбке его сквозила жестокость.

Под блестящей маской фаворита скрывался отвратительный и холодный эгоизм.

Лицо монаха совершенно скрывалось капюшоном, но в его позе видна была гордость, по меньшей мере, равная гордости Кастельмелора, и гораздо большее спокойствие.

Оба были ниже среднего роста, как большая часть португальцев, но фигура Кастельмелора могла бы служить моделью для скульптора, а под рясой монаха угадывалась сила и ловкость.

Так что если бы возможна была борьба врукопашную между духовным лицом и министром, то шансы не казались неравными.

Монах первый прервал молчание.

— Сеньор, — сказал он, — я слышал в ваших словах вызов, и отвечал на них, может быть, с излишнею живостью, но я пришел сюда с самыми мирными намерениями. Я хотел просить у вас короткой аудиенции: угодно ли вам выслушать меня?

Граф сделал над собой усилие и снова возвратил себе свою обычную непринужденность.

— Простите меня, ваше преподобие, — сказал он, — я вел себя, как капризный ребенок, который сердится, когда не исполняют его желания. Я был не прав, сознаюсь в этом и надеюсь, что ваше преподобие извинит меня.

Монах поклонился.

— Говорят, — продолжал Кастельмелор, голос которого сделался ласковым и слегка насмешливым, — говорят, что мой почтенный дядя, Рюн Суза де Мацедо, дающий вам убежище в своем монастыре, знает тайну вашей жизни. Этого мне достаточно, и я хочу видеть в вас только друга своей страны, от которого я часто узнавал драгоценные сведения о том, что замышляют изменники против благоденствия Португалии.

Монах снова поклонился.

— Каким образом приобретаете вы эти сведения, — продолжал Кастельмелор, — я не знаю, но мне это все равно!.. Говорите, сеньор монах, я вас слушаю.

Кастельмелор придвинул два кресла: одно предложил монаху, а на другое сел сам.

Монах остался стоять.

— Сеньор, — сказал он, — я тороплюсь и мне некогда садиться.

В то же время он вынул из кармана письмо английского посланника и передал его фавориту.

Кастельмелор взял его и медленно развернул, делая равнодушный вид.

— Ваше преподобие желает, чтобы я прочитал это письмо? — сказал он. — Я к вашим услугам.

Он бросил небрежный взгляд на письмо, но с первых же строк, несмотря на все усилия сохранить хладнокровие, брови его нахмурились.

— Милорд, — прошептал он, — считает себя уверенным в успехе.

Когда он дочитал до того места, которое относилось до него, то глаза его засверкали гневом.

— Презренный торгаш! — вскричал он. — Клянусь именем Сузы, я скоро докажу тебе, что ты не лгал, говоря про мою ненависть к англичанам. Первым делом моей власти будет изгнать тебя как прокаженного.

— Вы, значит, рассчитываете сделаться еще могущественнее, чем теперь, граф? — перебил его голос монаха.

Кастельмелор прикусил губу.

— Я думал, — продолжал монах, — что вы не можете подняться выше, не стукнувшись о трон.

— Вы ошибались, сеньор монах, — сухо отвечал Кастельмелор. — Англичанин и все те, которые обвиняют меня в желании занять трон, бессовестно лгут! Я готов доказать это со шпагою в руке.

— К чему шпага? — просто спросил монах. — Чтобы доказать, что вы не хотите подниматься, граф, достаточно только остаться на своем месте.

— Совет вашего преподобия очень хорош, — сказал Кастельмелор с видимым замешательством. — Позвольте мне продолжать чтение.

Описание инфанта и королевы вызвало улыбку на губах фаворита; но эта улыбка исчезла, когда он дошел до места, касавшегося монаха.

Кастельмелор несколько раз внимательно перечитал его.

— Я думаю, — сказал он наконец, — что это место касается вашего преподобия?

— Вы не ошибаетесь, сеньор.

— Это странно. А могу я узнать, по какому случаю это послание попало в ваши руки?

— Это произошло совсем не случайно.

— Довольно уклончивых ответов, сеньор монах! — грубо сказал Кастельмелор. — Я вам в свою очередь скажу, что у меня нет времени. Угодно вам сказать, какими средствами досталось вам это письмо?

— Нет, — отвечал монах.

— Как вам угодно, но взамен данного мне вами совета, позвольте мне дать вам такой же. Вот он: мы живем в такое время, когда ряса — плохая защита.

— Я это знаю.

— Капюшон может скрыть лицо, но для защиты жизни, которой угрожает опасность…

— Против одного человека, — перебил монах, — достаточно сильной руки и испытанного оружия: у меня есть и то, и другое. Против партии… Молите Бога, сеньор граф, чтобы вам не пришлось бороться против меня.

Кастельмелор встал. Невольно побежденный спокойствием монаха, он хотел скрыть свое волнение под искусственной насмешливостью.

— Ну, — сказал он, — я постараюсь не нападать на ваше преподобие. Послание милорда дает мне достаточное понятие о ваших талантах. Англичанин полагает вас способным возмутить Лиссабон.

— Время идет, — продолжал монах, — и мне сегодня надо сделать еще не одно дело. Я вас предупредил, сеньор, потому что в вашем сердце, снедаемом честолюбием, есть остаток чувства, похожего на патриотизм. Вы Суза! Вы изменили бы своей собственной крови, если бы не ненавидели Англию. Впрочем, если бы дело шло об одной Португалии, то я ничего бы не сказал, будучи уверен, что вы меня не выслушаете, но дело касается также и вас, и, защищая себя, вы защищаете Португалию. Я рассчитывал на ваш эгоизм, а не на ваше великодушие. Спаси вас Бог!

Монах вдруг направился к двери.

Сначала Кастельмелор не двинулся, пораженный этим неожиданным уходом, но когда монах переступал порог, он бросился за ним и схватил его за руку.

— Ваше преподобие, надеюсь, уделите мне еще минуту, — проговорил он, сдерживая ярость. — Я могу выслушивать советы, даже когда я их не спрашивал, но оскорбления! Вы вошли в мой дом с письмом англичанина, в котором он указывает на вас, как на своего сообщника и слугу Англии. После этого вы еще осмеливаетесь возвышать голос и произносить оскорбления!.. Разве вы забыли, что после короля я первое лицо в государстве и что одного моего жеста достаточно чтобы уничтожить вас?

— Я ничего не забыл, — с презрительной холодностью отвечал монах. — Вы сын Жуана Сузы, который был отважный человек и добрый подданный короля. Но с высоты неба Жуан Суза отрекся от вас, потому что вы клятвопреступник, потому что вы предатель и, может быть, будете убийцей!

Лицо графа покрылось страшной бледностью, на его конвульсивно дергающихся губах показалась пена.

— Ты лжешь! — возмутился он, хватаясь за шпагу. Монах оперся спиной на дверь, из-за которой послышались взрывы смеха придворных.

— Защищайся! — вскричал Кастельмелор в каком-то безумии. — Ты мне говорил, что у тебя есть оружие. Защищайся!

Смех придворных слышался все ближе.

— Вы хотите видеть все мое оружие, сеньор граф? — спросил монах насмешливым тоном. — У меня его много.

— Торопись, а не то, клянусь дьяволом, я приколю тебя к этой двери.

Движением быстрее молнии монах, обернув руку своей рясой, схватил шпагу Кастельмелора за клинок и сломал ее, другой рукой он сбил графа с ног.

— Вот одно из моих оружий, — сказал он, приставив к горлу графа маленький кастильский кинжал, который, как мы видели, он взял с собой, — это самое плохое.

Затем, вместо того чтобы ударить, он поднялся и открыл все створки дверей. Кастельмелор, стоя на одном колене, очутился вдруг перед дюжиной смеявшихся и разговаривавших на галерее придворных.

— Это что такое? — закричали они со смехом.

Монах обернулся к Кастельмелору и три раза осенил его знамением креста.

— Вот мое другое оружие, граф, — прошептал он, — это самое лучшее.

Затем он торжественным голосом произнес латинские слова благословения.

Кастельмелор, дрожа от ярости, был как бы пригвожден к земле. Прежде, чем он пришел в себя настолько, чтобы произнести хоть одно слово или двинуться с места, монах вышел так же, как и вошел: медленным шагом и высоко подняв голову.

Глава XXII. ФРАНЦУЗСКИЙ ДВОР

Изабелла Немур-Савойская происходила из царственного Савойского дома и приходилась родней Бурбонам через двух своих дядей, де Вандома и де Бофора.

Ей было восемнадцать лет, когда ее руки просили для короля Альфонса Португальского, через посредство маркиза де Санда.

Это было в самую блестящую для Франции эпоху царствования Людовика XIV.

Версальский двор служил образцом роскоши и великолепия, славился в завидовавшей ему Европе своими бессмертными знаменитостями, своими невиданными в истории красавицами. Все в нем было велико, роскошно, несравненно; это было время таких полководцев, как Тюреннь и Конде, таких поэтов, как Расин и Мольер, таких художников, как Миньяр и Лебрен, таких женщин, как Севинье и Ла-Вальер. С кафедры парижской Богоматери раздавался вдохновенный голос Босюэ. Люлли перекладывал на музыку стихи Кино, рука Ле-Нотра рисовала волшебные картины Версаля. И все эти полководцы, поэты, женщины и артисты составляли блестящий ореол около главного светила — короля. Король был душой всего общества, он был жизнь и свет, все великие люди его царствования были как бы отблеском его собственного величия.

Он был каким-то полубогом, историю которого должны были писать поэты.

Его любовь была, как любовь Юпитера. Женщины, которых он любил один день, запирались в монастырь, чтобы жить воспоминанием.

Все пели ему хвалебные гимны, и весь свет вздрогнул от изумления, когда один священник осмелился сказать ему с кафедры: «Один Бог велик!»

Франция была спокойна. Фронда[3] рассеялась от взгляда Людовика, как туман от лучей солнца. Воспоминание об этой комитрагической, гражданской войне жило только в сердцах некоторых бывалых и недовольных, похоронивших себя в своих старых феодальных замках. При дворе всякая злоба исчезла, потому что властелин простил.

В Версале были только танцы, пение и рассказы о героических подвигах.

Изабелла провела раннюю молодость среди этого великолепия. Ее отец пользовался правами принца крови; ее мать, Диана де Шеврез, снискала большое расположение Анны Австрийской. Прекрасная настолько, что могла блистать даже при дворе, где красота считалась вещью обыкновенной. Имея царское приданое и возможность сделаться наследницей Савойского престола, Изабелла была предметом обожания и поклонения.

Многочисленные претенденты просили ее руки, и когда маркиз де Санда приехал из Португалии с поручением Альфонса, то получил с самого начала такой холодный прием, что посчитал свое поручение неудавшимся. Людовик XIV заметил, что желал бы, чтобы Изабелла выбрала себе супруга между его придворными.

Изабелла не высказала своего мнения. Веселая и беззаботная, она мечтала только о развлечениях и с одинаковым равнодушием смотрела на придворных, которых знала, и на Альфонса, который был ей незнаком.

Действительно, было ли у нее время думать о таких пустяках! Разве не должна она стараться, чтобы каждый вечер ее костюм подчеркивал ее красоту? Разве не должна она выучить новый менуэт? Разве не нужно ей, в особенности, вспоминать о красивом иностранце, который однажды на придворном балу так любезно поднял уроненную ею перчатку и отдал, не взглянув на ее прекрасную обладательницу. Тем не менее она заметила его прекрасные черные глаза, которые, казалось, никогда не улыбались. Его благородная наружность выражала глубокую и безысходную скорбь. Посреди вихря удовольствий французского двора, он оставался холоден и безучастен ко всему. Его чувства, казалось, умерли, а душа витала где-то далеко от Версаля.

Страшное горе неожиданно поразило его среди полнейшего счастья. Этот иностранец был португалец и назывался дон Симон Васконселлос-Суза. Инесса Кадаваль, его жена, умерла.

Все счастье и вся любовь Симона были сосредоточены в ней, поэтому смерть ее уничтожила его, он потерял силу и мужество, даже забыл о клятве, данной умирающему отцу, и, равнодушный к участи Альфонса и Португалии, оставил Лиссабон и уехал в Париж.

Некоторые люди как бы лелеют свое горе; они любят воспоминания и проливают сладкие слезы, думая от тех, кого уже нет. Другие, напротив, боятся мест, бывших свидетелями их прошлого счастья, они борются с сожалениями о невозвратном и с ужасом отталкивают воспоминания, потому что те терзают и убивают их. Последние достойны сочувствия, потому что для первых отчаяние служит сюжетом для элегий. Горе, от которого бегут, но которое цепляется за вашу душу, вот единственное, истинное горе.

Горе Симона было именно таким. Несчастный чувствовал себя слабым против своих мучений и хотел положить им конец. Он хотел, употребляя избитое слово, развлечься, если не забыться. С первого взгляда, брошенного на французский двор, он понял, что лекарство, если только оно существовало, было тут. Его род был известен, в особенности после того, как Кастельмелор вошел в силу. Симон принимал участие во всех праздниках и бросился, зажмурив глаза, в водоворот развлечений.

Но лекарство оказалось недейственным. Не было такого шума, который заглушил бы голос его воспоминаний, не было такого вихря, который мог бы унести его горе. Оно лежало, как давящая тяжесть, которой нельзя ни поднять, ни сдвинуть.

До сих пор беззаботная, как ребенок, Изабелла глядела на мужчин только для того, чтобы определить цвет лент или красоту кружев на их одежде. К тому же она была скромна и не могла выносить перекрестного огня взоров, карауливших каждый ее взгляд.

Симон, прекрасный чужестранец, напротив того, поднял ее перчатку и отдал, не взглянув на нее. Роли переменились. Видя, что он опускает глаза, Изабелла подняла свои.

Симон был красив, несмотря на свою печаль, может быть, она даже еще более придавала ему прелести. Изабелла не обратила внимания на его кружева, цвет его лент совершенно ускользнул от нее, но на следующий день, при пробуждении, она могла сделать тщательное описание наружности иностранца.

Увидев его снова, она почувствовала, что краснеет; затем, однажды утром, она заплакала, сама не зная отчего. Она стала думать и не нашла никого повода к своей печали; но потом она перестала себя расспрашивать и размышлять. С этого времени она стала смотреть на красивого иностранца только украдкой. В громадных залах, где двигалась ослепительно роскошная толпа, одетая в золото, шелк и бархат, она видела только одного человека. Хотя она делала усилия не глядеть на него, но невольно чувствовала его приближение, угадывала его присутствие. Когда он проходил мимо нее, с нею делалось что-то странное; когда он уходил, она погружалась в непреодолимую апатию.

Наконец, под влиянием все увеличивавшейся страсти, характер ее совершенно изменился. Бедное дитя не смеялось больше и рассеянно занималось своими туалетами, остальное же время думало о нем.

Он же нисколько о ней не думал. Его горе не уменьшилось. Чуждый удовольствиям, среди которых вращался, он не видел ничего, кроме прошедшего.

Он даже не видел лица Изабеллы, любившей его. Он не помнил, что поднял ее перчатку. Он не знал даже, что она существовала.

Между тем любовь всецело овладела сердцем Изабеллы. Неопытная и не зная искусства скрывать свои чувства, она не могла долго скрывать ее.

Однажды вечером Симон медленно прохаживался по залам и, по обыкновению, боролся с угнетавшей его тоской. Изабелла разговаривала с одним молодым дворянином, маркизом де Карнавалэ. Как только она заметила Симона, сердце ее сильно забилось, она перестала говорить, перестала слушать, ее взгляд искал Симона в толпе.

Де Карнавалэ давно любил Изабеллу и считал, что имеет на нее право. Удивленный ее неожиданным волнением, он проследил за ее взглядом и нашел, что он остановился на Симоне Васконселлосе.

Несколько минут спустя, последний почувствовал, как его сильно толкнули. Он не обратил внимания и пошел дальше. Толкнувший был Карнавалэ. Видя, что первая попытка осталась безуспешна, он повторил ее, но с таким же успехом. Симон, не подозревая, что его хотели оскорбить, снова прошел, не поднимая глаз. Тогда Карнавалэ наступил каблуком на ногу Симона.

— Неловкий! — с нетерпением вскричал Васконселлос.

— Ш-ш! — отвечал Карнавалэ. — Вы так долго не понимали!

Васконселлос не отвечал и последовал за Карнавалэ, который поспешно, пробравшись через толпу, сошел с крыльца и остановился только, войдя в парк.

— Вынимайте шпагу, — сказал он.

Васконселлос повиновался.

— Черт возьми, сударь! — сказал Карнавалэ, видя его сговорчивость. — Мне очень жаль, что приходится убить такого любезного человека, как вы. Но, по крайней мере, я вам скажу причину. Я люблю мадемуазель Изабеллу Савойскую.

— Это мне все равно, — отвечал Симон, — здесь холодно, поспешите.

— Как! — вскричал Карнавалэ. — Вам все равно! Но ведь вы ее тоже любите, как мне кажется.

— Я ее не знаю, — холодно отвечал Симон.

— Вы не знаете Изабеллы Савойской? Вот это странно!

Васконселлос вложил шпагу в ножны и снова направился ко дворцу. Карнавалэ побежал вслед за ним.

— Сударь, — сказал он, — да будет вам известно, что я неспособен побеспокоить человека даром. К тому же, если вы ее и не любите, то она вас любит! Я сознаю это… И это все-таки повод. Становитесь!

Васконселлос встал в позицию. При третьем ударе, шпага его вошла в грудь маркиза Карнавалэ.

Вот что было нужно, чтобы заставить Симона поднять глаза на женщин. Любопытно знать, за кого дрался, и на следующий день Васконселлос стал искать Изабеллу. Их взгляды встретились. Взгляд молодой девушки сейчас же опустился, и сильная краска выступила у нее на лице. Симон почувствовал боль в сердце. У него зажгло глаза, как бывает с детьми, которые огорчены, но стараются не плакать.

— Инесса! — прошептал он, поднеся руку к сердцу.

Он бросился бежать с праздника, наконец ночной холод привел его немного в себя.

— Инесса!.. — повторял он время от времени среди конвульсивных рыданий. — Инесса!..

Действительно ли существовало между этими двумя женщинами сходство, или Симону везде чудился образ, который его преследовал, только Изабелла показалась ему тенью Инессы Кадаваль, но не умершей, а такой, какой она была прежде. Он узнал милые волны ее черных волос, ее высокий лоб и большие синие глаза. Взгляд Изабеллы пронзал его сердце. В этом взгляде была любовь. Это был взгляд Инессы.

Таким образом, по какому-то непонятному волшебству, между ним и умершей Инессой стала другая Инесса, прекрасная, сильная, страстная.

И эта женщина отнимала его воспоминания. Инесса удалялась. Ее бледное лицо, полузакрытое распущенными волосами, появлялось как бы в тумане, ее рот раскрывался как бы для того, чтобы сказать последнее «прости». Изабелла, напротив, была близко и, казалось, упивалась своей победой.

Васконселлос всеми силами боролся против этих мечтаний, пот градом лил с него; темнота ночи, казалось, освещалась каким-то светом, тень Инессы уходила все дальше и дальше…

Васконселлос явился домой среди ночи. Его возбуждение прошло, но впечатление осталось. Балтазар получил приказание приготовиться к отъезду.

Рано утром Васконселлос выехал на родину. Он приезжал во Францию искать отдохновения, а уезжал с еще большими мучениями.

После его отъезда все приняло для Изабеллы мрачный и печальный вид. Напрасно было все окружавшее ее великолепие. Она не видела ничего. Улыбка исчезла с ее лица, и если иногда взгляд ее блистал прежним огнем, то только тогда, когда перед нею говорили о Португалии.

В это время маркиз де Санда, предложение которого было уже один раз отклонено, сделал вторичную попытку, имевшую такой же результат; но Изабелла бросилась к ногам короля, прося об изменении решения.

— Вам, значит, очень хочется быть королевой? — спросил, улыбаясь, Людовик XIV.

— Ваше величество, — отвечала Изабелла, — я хочу ехать в Португалию.

Глава XXIII. ПОРТУГАЛЬСКИЙ ДВОР

Изабелла Савойская отправилась в Португалию.

Когда она высадилась на берег в Лиссабоне, то ее ожидала блестящая и многочисленная свита.

Инфант дон Педро подал ей руку, в то время он только что вышел из отрочества, и при виде красоты будущей королевы, он позавидовал участи своего брата. Его губы горели, когда он поцеловал руку Изабеллы.

Молодая девушка не заметила этого волнения. Ее взгляд жадно всматривался в толпу придворных, казалось, что в этой чуждой для нее стране, она искала знакомое лицо, но не находила того, кого искала.

В Лиссабоне были устроены большие празднества по случаю въезда королевы, но королева была очень печальна. Она приехала в Лиссабон, повинуясь капризу, внушенному любовью. Она не отдавала себе отчета в своей цели, ее влекла неопределенная надежда встретить Васконселлоса. Теперь она видела себя одинокой. Со всех сторон ее окружали незнакомые лица, со всех сторон слышался незнакомый язык. Около нее не было ни друзей, ни родных.

Уезжая из Франции, она почти не думала о главной цели своего путешествия. Она предавалась детским мечтам, говоря себе, что Васконселлос сумеет стать между нею и ее царственным женихом. Но теперь эта безумная мечта исчезла. Она приехала к будущему мужу и повелителю, а этот повелитель, когда она его видела, внушил ей только ужас и отвращение, но было уже слишком поздно.

Брачная церемония была уже назначена, все приготовления к ней сделаны.

Была минута, когда она хотела возмутиться против отвратительной необходимости. Но она была одна и вынуждена была покориться.

О! Как сожалела она о блестящей французской молодежи, которая еще так недавно толпилась около нее, ловя каждый ее взгляд. Позднее ей пришлось сожалеть еще больше.

Альфонс сначала был восхищен. При виде своей невесты, он пришел в такой восторг, точно дело шло, по меньшей мере, о дюжине испанских быков. Он на целые три дня забыл про королевскую охоту и угрожал повесить Кастельмелора за то, что тот осмелился говорить с Изабеллой, не преклонив колена. Кастельмелор опустился на одно колено, но поклялся в смертельной ненависти королеве.

На третий день по приезде Изабеллы была назначена брачная церемония. Бледная и почти умирающая Изабелла нетвердыми шагами подошла к алтарю, опираясь на руку дона Педро, который не менее бледный, чем она, казалось, был подавлен страшными нравственными страданиями.

Дойдя до половины собора, Изабелла слегка вскрикнула и почувствовала, что ноги у нее подкосились. У одной из колонн она увидела мрачное и печальное лицо Васконселлоса. Она приложила руку к сердцу, стараясь удержать его биение, и взгляд ее снова направился туда, где она видела Симона, но он уже исчез.

Сердце Изабеллы было разбито. Ее рука тяжело и безжизненно опиралась на руку инфанта. Подойдя к алтарю, она машинально опустилась на колени.

Остальная часть церемонии прошла для ее как тяжелый, мучительный сон. Она пробудилась королевой и женой презренного существа, которое держало скипетр рукой, способной держать только игрушки.

Инфант отошел в сторону и пожирал Изабеллу глазами. Это был благородный молодой человек, у которого не было недостатка в честолюбивых и низких советниках, но он всегда далеко отталкивал от себя всякую мысль о протесте. В эту минуту он в первый раз позавидовал короне брата, потому что, говорил он себе, будь я королем, я стоял бы на коленях около Изабеллы, моя рука прикасалась бы к ее руке, она мне отдала бы свою жизнь и свою любовь.

Рядом с инфантом человек, закутанный в широкий плащ и тщательно скрывавший свое лицо, также смотрел на молодую королеву.

Это был Васконселлос, желавший еще раз увидеть ту, чей вид одно время боролся в его сердце с воспоминанием об Инессе. Он глубоко и страстно любил Инессу, в лице Изабеллы он опять-таки на мгновение узнал обожаемые черты.

Теперь он вдвойне боялся Изабеллы, потому что она была королева, а мы знаем его рыцарскую преданность королю; он боялся ее, потому что угадал ее любовь, а занимать место в сердце, принадлежавшее его повелителю, казалось ему подлостью; он боялся ее еще потому, что чувствовал себя слабым против нее, и его сердце, слишком благородное, возмущалось при мысли об измене памяти Инессы.

Но любовь уметь побеждать всякие преграды; она изменяет вид и под другим именем занимает с боя место, в котором ей было поначалу отказано.

Отбросив от себя всякую мысль о любви, Васконселлос почувствовал сострадание к бедной молодой девушке, которую он видел подавленную горем. Он вспомнил, что видел ее такой блестящей, а теперь встречал столь несчастной! Он лучше, чем кто-либо предвидел участь, ожидавшую королеву среди этого двора, подчиненного фавориту, который был естественным врагом всякого, кто имел законные права на привязанность короля.

Он знал, какие оскорбления переносил инфант, которому отказывали во всем, на что он имел право по своему рождению; он угадывал унижения, которые ожидали Изабеллу, когда пройдет мимолетная страсть Альфонса. Покровительствовать не значит любить; дон Симон думал, что имеет право покровительствовать; затем обдумав все, он решил, что даже обязан покровительствовать.

Чтобы соотнести эту обязанность со своими опасениями, он решился избегать королевы и заботиться о ней издалека. Эта роль таинственного покровителя не имела никаких опасностей; королева, не видя его более, забудет его, и если кто-нибудь будет страдать, то только он один.

По окончании обряда, королева вышла из церкви с опущенной головой. Ее взгляд не искал более Васконселлоса. К чему? Все было кончено безвозвратно.

Среди громких криков толпы, находившей ее прелестной и восхищавшейся ею, Изабелла села в карету, где очутилась наедине со своим мужем.

— Изабелла, — сказал ей с нежностью король, — скажите мне, что вы предпочитаете, медвежью пляску или бой быков?

Изабелла не отвечала, потому что ничего не слышала.

— Вы любите и то, и другое, не так ли, моя королева? — продолжал бедный Альфонс. — Клянусь, вы будете здесь самой счастливой женщиной. У нас есть итальянские фокусники, которые глотают отравленные сабли и танцуют менуэт на канате, натянутом в пятнадцати футах от земли. Это верно, даю вам в этом мое королевское слово.

Изабелла закрыла лицо руками.

— Не закрывайтесь, когда улыбаетесь, моя повелительница. Пресвятая Богородица! У нас есть еще немало других вещей! У нас есть французские акробаты, которые ходят на руках и так перегибаются назад, что целуют себе пятки… Я вам не лгу Изабелла! У нас есть певцы, которые поют, как те сказочные птицы, которых называли, как мне кажется… Но это все равно! У них, я помню, были женские лица… Слышали ли вы об этом, Изабелла?

— Боже мой! Боже мой! — пробормотала бедная женщина.

— Я вас понимаю, моя прелесть! — вскричал Альфонс. — Вы спешите увидать все эти чудеса. Потерпите немного, мы не откажем вам в этом удовольствии. Ваши желания будут нам законом… Но я еще вам не высказал всего: у нас есть африканская обезьяна, которая делает такие штуки, каких ни один человек не в состоянии сделать, и каждая гримаса которой стоит десяти тысяч реалов. Это шутник граф оценил их в эту цену… Как вы находите графа?

Изабелла думала о французском дворе, о своей матери, о Васконселлосе; ей казалось, что она умирает.

— Боже мой! — вскричал Альфонс, неожиданно расхохотавшись. — У нас есть гальские гладиаторы, глядя на которых вы будете смеяться до слез. Они дерутся головами, как бараны, и когда их головы сталкиваются, то одна из них, а иногда и обе разбиваются, как глиняные горшки, это очень забавно! Но вы улыбаетесь тайком, моя повелительница и не хотите показать ваших прелестных глаз. Ну, посмотрите же на меня, говорят, что я похож на моего кузена Людовика французского…

Говоря это, он раздвинул руки королевы и увидел ее заплаканные глаза.

— Это что? — спросил он. — Слезы? Слезы надоедают мне.

И он, зевая, откинулся назад.

Это было первое и последнее свидание наедине Альфонса с королевой. Он бросил ее, как сломанную игрушку, или, употребляя его любимое выражение, как больного быка. В этот же вечер королева получила отдельные апартаменты.

Кастельмелор не рассчитывал на такую удачу, он увидел, что ему даже не было надобности прибегать к своему влиянию, чтобы уничтожить королеву; он остался победителем еще до начала борьбы. Тем не менее он продолжал ненавидеть Изабеллу, невинную причину полученного им публичного оскорбления и никогда не пропускал случая навредить ей или унизить ее.

Король между тем повел свою прежнюю жизнь. В то время лиссабонское население еще не было доведено до крайности, и королевские охоты устраивались так, чтобы не слишком оскорблять буржуазию.

Из Испании выписывались «майи»[4], которые только того и желали, чтобы за ними ухаживали. Это наполняло ночи. Днем были различные бои и представления.

Кроме этих способов времяпровождения у Альфонса были еще другие, о которых мы принуждены промолчать. Вполне погруженный в эту грубую и грязную жизнь, Альфонс редко вспоминал, что у него есть подруга. Когда же это случалось, то это было для Изабеллы тяжелым испытанием. Как все порочные люди, Альфонс был безжалостен. Он заставлял Изабеллу ездить с ним в цирк, в разные маленькие театры, не раз заставлял ее присутствовать на своих оргиях.

И так как придворные берут обыкновенно пример со своих господ, а в Лиссабоне их было два, Альфонс и Кастельмелор, из которых один обращался с королевой как с рабой, а другой глубоко ненавидел ее, то вся придворная орава, окружавшая короля, считала себя обязанной презирать королеву и при всяком случае показывать ей это.

Она медленно таяла. Вокруг ее больших черных глаз появились темно-синие круги. Ее щеки впали. И многочисленные соперники, оспаривавшие некогда друг у друга ее расположение, конечно, не узнали бы версальскую царицу красоты.

Но главной причиной печали, от которой так страдала Изабелла, были не описанные нами унижения.

Она любила, и время нисколько не уменьшило ее страсти. Со времени ее свадьбы прошло два года, и она ни разу не видала Васконселлоса. Что с ним сталось? Она не знала. Тем не менее Васконселлос был ее постоянной и единственной мечтой, она жила только мыслью о нем. Один вид его был бы целебным бальзамом для ее ран.

Между тем при дворе был один человек, желавший утешить и успокоить несчастную королеву. Инфант всеми силами покровительствовал ей, но его значение при дворе было слишком ничтожно! Кастельмелор старался оттянуть как можно далее объявление совершеннолетия дона Педро, который таким образом находился под постоянной опекой. К тому же молодая королева жила во дворце Альфонса, а инфант мог посещать его только в редких случаях. Но все-таки привязанность инфанта была для королевы большим утешением, и она стала любить его как брата, он же любил ее совсем иначе.

В это время случилась катастрофа, сразу изменившая положение Изабеллы.

Однажды, в Рождество, королю пришло в голову устроить большое пиршество во дворце. Чтобы праздник был вполне великолепен, он приказал королеве одеться в роскошное платье и присутствовать на банкете. Королева повиновалась. Около средины ужина, когда все были уже разгорячены вином, Кастельмелор встал:

— В празднике есть один недостаток, — сказал он.

Всеобщий шум протеста послышался в ответ.

— Я вам говорю, что есть один недостаток! — громовым голосом повторил Кастельмелор.

— Ты пьян, граф, — сказал король.

— В этом случае я поступаю так, как следует поступать верноподданному, я подражаю примеру вашего величества… Но все-таки здесь недостает одного.

— Опять! — вскричал король, начиная сердиться. — Чего же недостает?

— Недостает, чтобы вино было налито женской рукой.

— Хорошо сказано, — закричали все хором, — граф прав!

— За этим дело не станет, — сказал король. — Граф, ты будешь удовлетворен… Сударыня, — продолжал он, обращаясь к королеве, которая казалась мраморным изваянием среди всех этих лиц, покрасневших от вина, — сударыня, возьмите бутылку и налейте всем этим господам, которых мучит жажда.

Изабелла, ни слова не говоря, взяла бутылку и начала обходить с нею столы.

Будь за королевским столом человек, в котором сохранилась хоть капля чести, он был бы проникнут почтительным состраданием к этой женщине, подвергавшейся таким незаслуженным унижениям. Но кого не было — того не было, и каждый раз, как королева наполняла бокал, поднимался всеобщий взрыв хохота.

Кастельмелор последним протянул свой стакан. В ту минуту, как королева наливала его, он вдруг поднялся и поцеловал ее в щеку.

Альфонс громко захохотал.

Королева сделалась бледнее смерти. Она была кротка и даже слаба, но на этот раз ее гордость была возмущена.

Она выпрямилась и сделала шаг назад.

— Вы подлец, — сказала она. — Если бы Бог дал мне в мужья мужчину, то я просила бы у него не вашей жизни, а чтобы с вами обошлись, как вы того заслуживаете, чтобы палач наказал вас кнутом на лиссабонской площади!

Сказав это, она медленно вышла.

— Что, граф, — сказал король, — тебе порядочно досталось.

— А ваше величество публично оскорбили, — отвечал Кастельмелор, скрывая свою ненависть под видом шутки.

— Тебя… палач… кнутом! Это очень забавно.

— Если бы Бог дал мне в мужья мужчину!.. — прошептал Кастельмелор.

— Матерь Божия! Это правда, она сказала это! — вскричал король. — Я — не мужчина!.. Черт возьми! Я покажу ей, что я мужчина! Горе ей! Приведите ее ко мне!

Глава XXIV. КОРОЛЕВА

И так как никто не двигался, то король повторил с возрастающим гневом:

— Приведите ее ко мне! Говорю я вам, притащите ее сюда сию же минуту!

— Для чего? — холодно спросил Кастельмелор.

— Чтобы я доказал ей, что я мужчина! — закричал король, глаза которого налились кровью.

В то же время он выхватил свой кинжал и, скрежеща зубами, так сильно ударил им в стол, что пробил дубовую доску насквозь.

Но это усилие совершенно истощило его, и он бессильно опустился в кресло.

— Кастельмелор, — сказал он, — иди сейчас в ее комнату и убей ее.

— Сеньоры, — сказал Кастельмелор вместо того, чтобы повиноваться, — оставьте нас одних, его величество желает переговорить со мной наедине.

Собрание бросило взгляд сожаления на недопитые стаканы, но приказывал не король, а Кастельмелор, поэтому надо было повиноваться.

— Ваше величество, — продолжал граф, когда все вышли, — позвольте мне заметить, что вы заходите слишком далеко. Маркиз де Санда — в Лиссабоне, и вместе с ним приехал француз, снабженный, без сомнения, полномочиями своего повелителя. Португалия не в состоянии бороться с Францией.

— Ты уже давно надоедал мне! — вскричал, зевая, король.

— Ваше величество, моя обязанность…

— Послушай, поди приведи сюда ушедших придворных и не возвращайся, ты сегодня не в духе.

— Еще одно слово, ваше величество…

— Ну! — с досадой сказал король.

— Позволите ли вы мне сделать, что я захочу?

— Конечно. По поводу чего?

— Королева…

— Королева! — перебил король, уже забывший сцену за ужином. — Что ты мне толкуешь про королеву?

— Она оскорбила ваше величество.

— В самом деле? Впрочем… это возможно. Ну хорошо, возьми ее и делай с ней, что хочешь, ступай!

Граф тотчас же вышел.

Со времени своего возвышения Кастельмелор уже значительно уменьшил права рыцарей Небесного Свода, которых даже переселил из дворца в казармы, но тем не менее он был уверен в их преданности, благодаря Асканио Макароне, которого сделал их начальником и который выражал ему неограниченную преданность.

Оставив короля, Кастельмелор, послал за Асканио.

Презренный падуанец получил приказание выбрать десять наименее церемонных рыцарей Небесного Свода. Эти десятеро должны были в час ночи спрятаться на улице около монастыря Благочестия, где королева обыкновенно присутствовала на богослужении.

Как мы уже сказали, это было накануне Рождества, так что, по всей вероятности, королева должна была отправиться на полунощную службу. Кастельмелор, имевший большой интерес удалить ее от двора, с радостью ухватился за этот случай, чтобы приступить к плану, который должен был привести к исполнению его желаний.

Макароне был человек аккуратный и попросил два раза повторить приказание, наконец, он вполне проникся своею ролью, которая состояла в том, чтобы похитить королеву и отвезти ее в укрепленный замок Сур в провинции Тра-ос-Монтес.

Королева, ничего не подозревая и больше чем когда-либо ища утешения в религии, оставила в полночь дворец и отправилась в монастырь в карете. В час служба окончилась, и королева снова села в карету.

Едва застучали колеса, навстречу лошадям бросилось десять человек. Макароне подошел к карете, отворил дверцу и заглянул внутрь.

— Сударыня, — сказал он, любезно кланяясь, — мне поручено проводить вас в вашу летнюю резиденцию. Угодно вам ехать одной или взять с собой двух прелестных ваших спутниц.

Королева хотела спросить, что это значит, но не успела.

Вероятно, о ней кто-то постоянно заботился, и, вероятно, этот кто-то имел хороших осведомителей в казармах рыцарей Небесного Свода. В ту минуту, как Макароне оканчивал свою речь вторичным поклоном, на другом конце улицы послышался стук лошадиных копыт.

— В путь! — приказал прекрасный падуанец, мгновенно изменяя тон.

— Кто вы? Куда вы меня везете? — возмутилась королева.

Стук копыт быстро приближался. Ехало всего двое, что успокоило Макароне, но один из всадников, сидевший на крепкой андалузской лошади, походил на Голиафа, что заставило Макароне вновь насторожиться.

— Что здесь такое? — спросил отрывистым и надменным голосом меньший всадник, одетый в богатый костюм. — Почему вы останавливали эту карету, дураки?

Высокий всадник, одетый в ливрею темного цвета, не сказал ничего, но вытащил из ножен почтенных размеров шпагу.

Едва заслышав голос первого всадника, королева вздрогнула. Она высунула голову из кареты, но не сказала ни слова.

— Проезжайте вашей дорогой, сеньоры, — отвечал падуанец, — и не путайтесь не в свое дело.

Всадник в роскошном костюме ничего не ответил, но взмахнул рукой, выхватил шпагу, и у падуанца искры посыпались из глаз. В то же время всадник дал шпоры лошади, сбил с ног Асканио и бросился на остальных. Великан, сопровождавший его, тоже не остался позади. Он поднял пять или шесть раз свою тяжелую шпагу, после чего вложил ее в ножны, потому что врагов больше не осталось.

Только один падуанец прикинулся убитым, чтобы подглядеть, с кем он имел дело, но великан сделал вид, что хочет смять его копытами своей лошади, тогда наш бедный друг, рискуя заставить затрястись в гробах своих знаменитых предков, бросился бежать со всех ног. Итак, незнакомцы остались победителями. Лакей стоял в отдалении, тогда как господин подъехал к карете.

— Государыня, — сказал он, — вы не можете возвратиться во дворец короля. Может быть, вы также не доверяете незнакомому человеку…

— Я вас знаю, сеньор, — перебила королева, голос которой дрожал от волнения.

Потом она прибавила едва слышным голосом:

— Я доверяю вам более, чем кому бы то ни было на свете, дон Симон Васконселлос.

Всадник поклонился в знак благодарности.

— В таком случае, — сказал он, — я попрошу, ваше величество, следовать за мной. Я предложу вам на эту ночь убежище, какое может предложить дворянин, завтра же у вас будет другое, более безопасное.

Карета покатилась в сопровождении Васконселлоса и Балтазара.

Глава XXV. ОТЕЛЬ СУЗА

Через некоторое время королева выходила из экипажа перед отелем Суза.

— Уже давно, — печально сказал Васконселлос, — этот дом, носящий имя моих предков, стоит необитаем. Мой брат живет во дворце, я сам скрываюсь в скромном жилище. Войдите, государыня, я могу сказать, что это благородное жилище, потому что оно видело пятнадцать поколений Суза, а Кастельмелор не был в нем с тех пор, как опозорил себя званием фаворита.

Изабелла вышла из кареты и пошла через двор, поросший травой, опираясь на руку Васконселлоса. Она дрожала, дыхание ее было тяжело и прерывисто. Васконселлос шел твердым шагом. Поднявшись на верхнюю ступень крыльца, он остановился.

— Ваше величество, — сказал он, — если вы позволите, то я войду вместе с вами, если же нет, то буду снаружи караулить вас.

— Пойдемте, — прошептала королева.

Они переступили порог и прошли длинную анфиладу комнат, прежде чем дойти до той залы, в которой мы прежде видели собравшимся все семейство Сузы. Ничто не изменилось, все было по-прежнему: старинные портреты, кресло с гербом, которое всегда занимала донна Химена, и стул с высокой спинкой черного дерева, на котором когда-то сидела Инесса Кадаваль.

Васконселлос провел рукой по лбу, как бы желая изгнать тяжелые воспоминания.

Он отворил одну дверь и указал на комнату со старинной мебелью, очень роскошною, в которой стояла большая кровать с балдахином, на красных бархатных подушках которой был вышит золотом Браганский крест.

— В то время, когда имя Сузы было еще не запятнано, — сказал он, — короли ночевали в этой комнате. Это будет ваша комната на сегодняшнюю ночь… Спите спокойно, я буду стеречь ваш сон.

Он поклонился и сделал шаг к дверям.

— Останьтесь, — сказала королева.

Васконселлос побледнел, но сейчас же остановился.

— Сеньоры, — продолжала королева, обращаясь к своим спутницам, — оставьте нас.

Две дамы удалились. Королева и Васконселлос остались одни.

В зале горела только одна лампа. Ее слабый свет едва рассеивал мрак и оставлял совершенно неосвещенными углы комнаты. Только там и сям блестела позолота.

Королева стояла у дверей спальни, Васконселлос, опустив глаза, стоял посреди залы.

Одно мгновение королева простояла в нерешимости, грудь ее неровно поднималась, щеки то бледнели, то краснели. Но она вдруг оправилась и, выпрямившись, взглянула прямо в лицо Васконселлосу.

— Сеньор, — сказал она, — придвиньте мне кресло. Подойдите и выслушайте меня. Помните ли вы о вашем пребывании при французском дворе?

— Да, помню, — отвечал Васконселлос.

— Вы были несчастливы, сеньор. Я… О! Я тогда была очень счастлива!.. Я вас увидела, мои первые страдания начались от вас, потому что я вас полюбила. Не перебивайте меня, сеньор. Для вас я приехала в Португалию. Какое мне было дело до трона? Я думала… Я была безумна! Мне показалось, что я заметила любовь в одном из ваших взглядов. Я надеялась… Сеньор, я сама разбила мою жизнь, но сделала это ради вас.

Васконселлос опустился на колени, закрыв лицо дрожащими руками.

Королева говорила твердым, но тихим, как бы задыхающимся голосом; лицо ее выражало спокойствие отчаяния.

— Я приехала сюда, — продолжала она, — но вместо обещанных почестей, я встретила оскорбления и унижения; моя прежняя жизнь была одним бесконечным праздником, теперь же я привыкла к слезам; я желала уединения, чтобы молиться Богу, но меня, женщину и королеву, втолкнули в грязные, отвратительные оргии, которые сумасшедший устраивает со своими лакеями, и у меня нет никого, кто бы утешил меня! Никого, кто бы защитил меня!

— Государыня! — воскликнул Васконселлос. — Сжальтесь надо мной.

— Сжалиться над вами, сеньор? — повторила королева. — Иногда, действительно, мне было жаль вас, потому что вы меня любите; я уже давно знаю это.

— Государыня… — начал было Васконселлос.

— О! Я могу говорить с вами таким образом, — сказала Изабелла с печальной улыбкой. — Вы любите меня, я это знаю, но я знаю также, что между нами есть непреодолимое препятствие, непонятное для меня, но вместе с тем непобедимое; которого вы не хотите или, может быть, не можете переступить… Васконселлос, вы считали себя хорошо замаскированным, когда издали заботились обо мне, и для исполнения долга принимали такие предосторожности, как будто совершали преступление! Но я вас видела, я угадывала вас, и если я до сих пор еще не умерла среди этого постыдного двора, то только потому, что чувствовала вас около себя и хотела жить для того, чтобы со временем отблагодарить вас и сказать вам, прежде чем покинуть этот свет: я вас любила, дон Симон, я вас люблю теперь и кроме вас буду любить одного Бога.

Васконселлос приложил руку к сердцу и глухо застонал.

Изабелла не ошиблась, он любил ее всею силой постоянно подавляемой страсти; это была любовь без признаний, обожание без надежды, преклонение.

В эту минуту он готов был тысячу раз пожертвовать жизнью, только чтобы сделать ее счастливой, и ее слова жгли его.

— Благодарю, — прошептал он, складывая руки, — благодарю!.. Но сжальтесь! Вы не знаете связывающих меня цепей. Я душой и телом принадлежу королю… А вы — королева!

Изабелла встала.

— Я не жена королю, — просто сказала она.

Она не покраснела, произнося эти слова, не опустила глаз. В ее голосе и движениях было спокойное достоинство.

Васконселлос, в свою очередь, встал и даже не старался скрыть своего глубочайшего удивления.

— Здесь так же, как и в Версале, — продолжала Изабелла, — я все та же девица Изабелла Немур-Савойская.

Наступило минутное молчание.

— Дон Симон, — снова заговорила королева, — моя рука принадлежит мне, сердце вам, но моя жизнь принадлежит Богу… В тиши монастыря я буду молиться за вас, моего доброго и злого гения. Удалитесь.

Она величественным жестом указала на дверь.

Растерянный Васконселлос не двигался; вместо того, чтобы повиноваться, он протянул руки и опустился на колени.

Но в эту самую минуту погасавшая лампа вспыхнула красноватым светом. Взгляд Васконселлоса упал на кресло черного дерева, где он так часто видел Инессу, внимательно взиравшую на него.

Он быстро поднялся и, опустив голову, вышел, не сказав ни слова.

Королева взглядом проследила за ним до порога.

— Боже мой! — прошептала она. — Дай мне силы не любить его больше.

На следующее утро обещание Васконселлоса относительно покровительства исполнилось.

Рано утром экипаж маркиза де Санда остановился перед отелем Суза, из него вышел виконт де Фосез, приехавший в Португалию с депешей Людовика XIV и имевший полномочие представлять в Лиссабоне особу короля. Виконт имел короткий разговор с королевой и сейчас же отправился к Альфонсу VI.

Оскорбление, сделанное королеве, было очевидно, его даже не старались отрицать. Требование французского посланника было справедливо и предъявлено так решительно, что его не пробовали отклонить.

В полдень королева оставила отель Суза и в сопровождении маркиза де Санда и де Фосеза отправилась во дворец Хабрегас, который приготовили к ее принятию. Над главным подъездом дворца развевалось белое знамя, в середине которого был голубой герб с тремя золотыми лилиями.

— Вот на ближайшее время ваша защита, государыня, — сказал де Фосез, — вы находитесь под покровительством Франции.

На мгновенье Изабелла почувствовала гордость, увидя это белое знамя, которому всюду сопутствовали победы. За великим именем своей родины она почувствовала себя в безопасности.

Но мысли ее вскоре приняли свое прежнее течение. С самого утра она ожидала Васконселлоса, но он не показывался. Накануне она хотела поговорить с ним, чтобы сказать ему последнее «прости». Теперь она снова хотела видеть его, чтобы поблагодарить, так как угадывала, что это неожиданная защита была делом его рук.

Васконселлос не появлялся. В минуту увлечения он обрадовался, видя королеву свободною от всяких уз, он обрадовался, найдя в ней снова девицу Немур-Савойскую, думая в своем энтузиазме, что главное препятствие между ними исчезло. Но размышление разубедило его. Он понял, что в будущем положение его нисколько не изменялось. Для всякого другого Изабелла могла быть свободна, но для него она всегда оставалась женщиной, занимавшей место на троне рядом с Альфонсом.

Васконселлос принадлежал королю, он ни на минуту не забыл клятвы, данной у постели умирающего отца, и он исполнял ее с тем большей строгостью, что Кастельмелор забыл о ней. А любить королеву — не значило ли громко объявить себя врагом короля?!

Изабелла любила его, она сказала ему это. Теперь, когда для нее миновала всякая опасность, мысль окончить дни в монастыре должна была уничтожиться сама собою. Васконселлос был живой человек: происшедшая накануне сцена совершенно истощила его силы, он чувствовал себя неспособным устоять еще раз против подобного соблазна. Опасаясь своей слабости, он предпочел бежать, и решил не видеться больше с королевой.

Ночью он отправился предупредить де Фосеза и маркиза де Санда, который был особенно предан королеве, а сам исчез.

Де Фосез поместил королеву в Хабрегасе. Затем был собран совет из маркиза де Санди, нескольких португальских грандов, бывших во вражде со двором, и духовенство. Результатом этого съезда была отправка нарочного с депешею к его святейшеству папе Клименту XI.

Вместе с этим посланным поехал Виейра да Сильва, духовник королевы, в сопровождении Луи Сузы и депутата от инквизиции Эммануэль Магалаенс, которым было дано полномочие просить расторжения брака Изабеллы с королем дон Алфонсом.

С этого времени положение Изабеллы совершенно и во всех отношениях изменилось. У нее образовалась целая партия. Высшее дворянство и духовенство сделали себе знамя из ее имени; но она не хотела вмешиваться в политические интриги и вела во дворце очень замкнутую жизнь, счастливая, что избавилась от подчинения постыдным фантазиям Альфонса.

Оставляя Лиссабон, де Фосез обещал Изабелле прислать двух французских фрейлин. Вскоре, действительно, приехали две прелестные девушки, сестры Мария и Габриель де Соль, дочери старого дворянина из Орлеана. Две сестры стали верными подругами королевы. Они любили ее от всей души, потому что она была несчастлива и добра. Их живой и остроумный разговор доставлял королеве немало приятных часов.

Инфант дон Педро начал часто посещать Изабеллу. Это был красивый и благородный молодой человек, кроткий и, может быть, слишком мягкий характер которого хранил на себе следы долгой опеки, под которою он жил. Он был скромен с женщинами и бесстрашен перед опасностью. Дурное обхождение, которое он переносил при дворе не уменьшило его привязанности к брату, но он глубоко ненавидел Кастельмелора, позволившего себе один раз поднять против него шпагу. Как все скрытные люди, он был склонен к ревности, подозрителен и злопамятен; но все эти недостатки, окупаемые многочисленными достоинствами, ускользали от королевы, которая обращалась с ним как с братом и сделала его своим поверенным.

Изабелла не могла не заметить любви инфанта, которая сквозила в каждом его движении, но, не будучи в состоянии отвечать на нее, она делала вид, что не замечает ее. Это была наивная и почтительная любовь, любовь пажа к своей королеве, чистая и преданная. Локон волос ее мог привести в восторг дона Педро, как в средние века рыцарь был счастлив одним позволением носить цвети своей дамы.

Но в то же время это была любовь чрезвычайно ревнивая. Ревность проницательна и идет прямо к цели. Дон Педро уже давно понял, что сердце Изабеллы несвободно, и его подозрения сразу напали на верный путь. Имя Васконселлоса заставляло его бледнеть, и он почти так же ненавидел его, как и Кастельмелора.

Несмотря на это, в поведении Васконселлоса ничто не выдавало этой ревности. В течение целого года, который Изабелла прожила в Хабрегасе, Васконселлос виделся с нею всего два раза, да и то только при особенно важных обстоятельствах: первый раз он передал ей, что один негодяй из ее слуг предлагал Кастельмелору отравить ее, отчего, однако, фаворит отказался; второй раз он принес ей известие из Рима относительно ее развода. Вообще казалось, что он имел средство знать прежде всех все, что касалось королевы. Несмотря на это, он не жил в Лиссабоне, по крайней мере, никто никогда не видел его там, и его лакей, Балтазар, поступил на службу, к лорду Ричарду Фэнсгоу.

Инфант досадовал на эту осведомленность Васконселлоса обо всем, что касалось королевы; в особенности его приводило в отчаяние то впечатление, которое производили на королеву эти посещения. Она постоянно говорила о Васконселлосе: то со странной сдержанностью и каким-то таинственным страхом, то с неблагоразумным энтузиазмом, то с меланхолической нежностью.

Поэтому дон Педро угадывал в нем соперника, и если скрывал свою ненависть, то лишь потому, что боялся оскорбить Изабеллу.

Бросив взгляд на предшествующие события, мы станем продолжать наш рассказ с той минуты, как монах вышел из дворца Кастельмелора.

Было около семи часов вечера. Королева полулежала на кушетке, около нее сидели Мария и Габриель де Соль, вышивая. Инфант дон Педро сидел на табурете и, аккомпанируя на португальской гитаре, пел французскую песню, которую выучил, вероятно, для того, чтобы понравиться Изабелле. Слушая его, она облокотилась на руку головой и мечтала.

— Не знакома ли тебе эта песня? — спросила шепотом Габриель свою сестру Марию.

У Марии были слезы на глазах.

— Что такое? — спросила королева.

— Это воспоминание, ваше величество, — сказала весело Габриель. — Песня, которую так хорошо поет его высочество принц инфант, очень хорошо знакома Марии.

— Вот как! — сказала, улыбаясь королева. — А откуда она знает эту песню?

— Наш кузен, Рожер де Люс, очень часто пел ее.

— Не плачь Мария, — сказала, вздыхая, королева, — когда-нибудь мы возвратим тебе Францию и твоего кузена… Не все могут льстить себя сладкою надеждою снова увидать тех, кого любят. Перестаньте петь, прошу вас, брат.

Королева называла таким образом инфанта. Он сейчас же положил гитару и подошел к королеве.

— Не получили ли вы неприятных известий из Рима? — спросил он. — Вы кажетесь сегодня печальнее обыкновенного.

Изабелла не отвечала.

«Она мечтает о нем, — догадался принц, — всегда, всегда о нем!»

— Что же вы ничего не говорите, брат! — вскричала вдруг королева с принужденной веселостью. — Неужели вы не знаете какой-нибудь веселой истории, которая могла бы развлечь бедных затворниц.

Девицы де Соль придвинулись ближе, чтобы лучше слышать. Принц, со своей стороны, делал отчаянные усилия найти что-нибудь в своей памяти, но не нашел ничего, как это всегда бывает с застенчивыми людьми.

— Будьте внимательны, мои милые, — говорила между тем Изабелла, — его высочество расскажет нам историю.

Но этот совет был совершенно излишним; сестры и без того уже глядели на инфанта с нетерпением и любопытством.

— Увы! — сказал инфант, лицо которого выражало полнейшее отчаяние. — Я ничего не знаю и не умею сочинять рассказов.

Сказав это, он опустил глаза и принялся вертеть в руках шляпу, точно какой-нибудь деревенский щеголь, истощивший все свое красноречие. Взглянув на него, кроткая Мария невольно почувствовала сострадание, но Габриель не могла удержаться от улыбки. Между тем королева снова погрузилась в задумчивость.

— Тем не менее, — продолжал инфант, на которого улыбка Габриель произвела то же действие, что и удар шпор на чистокровную лошадь, — близ нас происходят такие вещи, которые похожи на сказку… Слышали ли вы когда-нибудь о неком монахе?

— Монахе? — рассеяно повторила Изабелла.

— Монах? — повторили сестры, вздрогнув.

— О монахе, — продолжал инфант, — о человеке, известном под одним именем: «монах», в городе, в котором пятьдесят монастырей; о человеке, лица которого никто не видел; о человеке, вид которого останавливает безумного моего брата; голос которого заставляет дрожать изменника Кастельмелора; и рука которого расточает так много благодеяний, что они смягчают гнев Божий, висящий над Португалией.

— Вы в первый раз говорите нам об этом человеке, брат, — заметила королева.

— Да, действительно в первый раз… Почему? Я и сам не знаю, ведь он имеет право на мою привязанность и уважение.

— Как? — неосторожно вскричала Габриель де Соль. — Вы знакомы с ним?

— Почему вы об этом спрашиваете, дитя мое? — с удивлением сказала королева.

— Потому, что монах такой таинственный и опасный человек! Я слышала, как офицеры вашего величества говорили о нем. Они дрожали, произнося его имя.

Все замолчали. Инфант, казалось, задумался, в свою очередь.

— Однажды… — продолжала молодая девушка. — Но я не знаю, должна ли я говорить это вашему величеству?

— Говорите, моя милая, я женщина и любопытна.

— Однажды… Это было в монастыре Эсперанс, куда ваше величество, будучи сами больны, послали меня к обедне, тогда как сестра осталась с вами. Среди обедни я почувствовала, что кто-то взял меня за руку, и я чуть не умерла от страха, увидя около себя монаха, лицо которого было скрыто громадным капюшоном. Я вспомнила разговор офицеров и узнала монаха.

— Он дотронулся до твоей руки нечаянно?

— Он дотронулся до моей руки для того, чтобы привлечь мое внимание. «Дитя, — сказал он мне, — небо дало тебе благородную задачу заботиться о ней, утешать и любить ее!.. Ты будешь награждена как здесь, так: и там, если свято исполнишь свою обязанность».

— Он тебе сказал это? — прошептала королева.

— Да, государыня… Потом мне послышался глубокий вздох. Когда я обернулась, то уже никого не было.

— Вот что странно! — сказали в один голос Изабелла и инфант.

— Действительно странно! — удивилась Мария де Соль. — На следующий день Габриель осталась с вашим величеством, а я поехала к обедне…

— И что же? — спросила королева.

— Моя сестра уже рассказала свою историю; со мною случилось то же самое.

— Но я не знаю этого человека, — сказала королева, — откуда же эта странная заботливость обо мне?

— Вы уверены, что действительно не знаете его? — спросил инфант.

— Клянусь честью, я даже никогда не видала его.

— Я говорю это потому, что мне точно так же монах говорил о вашем величестве. Он говорил, чтобы я заботился о вас… Чтобы я возместил вам за все мучения, которыми преследовал вас мой брат.

Королева скрыла под улыбкой свое смущение.

— Да, — продолжал инфант тихим голосом, — его советы были всегда благородны. После каждого оскорбления, полученного мною от брата, он приходил утешать меня и укреплять мою душу против соблазна мщения. Кто бы он ни был, я обязан ему благодарностью… Но таинственность, окружающая его, беспокоит меня. Я не могу любить этого человека, я верю ему и уважаю его, но какой-то голос говорит мне, чтобы я не привязывался к нему.

Инфант замолчал.

Мало-помалу, под влиянием этого таинственного разговора, лица четырех беседующих приняли тревожное выражение. Ночь была темная, снаружи ветер свистал между деревьями; две молодые девушки, прижавшись друг к другу, с трудом скрывали свой безотчетный страх.

В эту минуту дверь отворилась, и каждый ожидал, что появится таинственная личность, о которой только что говорили. Но лакей доложил громким голосом:

— Ваше величество! Дон Симон Васконселлос-Суза!

Глава XXVI. ВОСЕМЬ ЧАСОВ

Имя Васконселлоса произвело на четырех собеседников самое разное впечатление.

Королева была глубоко взволнована и не старалась скрывать этого. Инфант побледнел. Он почувствовал дрожь, которая леденит сердце при приближении врага. Что же касается девиц де Соль, то это имя сейчас же успокоило их и возвратило улыбку на их лица.

Протекшее время заменило в Симоне юношескую привлекательность мужественной красотой. Впрочем, он был, как две капли воды, похож на своего брата, Кастельмелора.

Тот же рост, та же фигура, тот же гордый взгляд. Только на благородном лице Васконселлоса не было заметно того фальшивого выражения, которое портило наружность его брата. Его непритворная откровенность и спокойное выражение его лица достаточно говорили за отсутствие в нем всяких честолюбивых и преступных желаний.

Он был одет в блестящий придворный костюм, и это платье до того увеличивало сходство между ним и братом, что королева невольно покраснела, вспомнив об оскорблениях, перенесенных ею от Кастельмелора.

Что касается инфанта, то он сделал несколько шагов назад и остановился в стороне.

«Они похожи, — подумал он, — и, вероятно, сердцем так же, как и лицом… Я этого желаю… Это должно быть так. Я даже не знаю, которого из двоих я ненавижу больше».

Васконселлос медленными шагами прошел по комнате и подошел к королеве, которой низко поклонился. Инфант, не спускавший глаз с королевы, с гневом заметил, что королева сама протянула руку Симону. Васконселлос прикоснулся к ней губами и сейчас же выпрямился.

— Какой счастливый случай привел вас сюда, сеньор? — спросила королева. — Вы не приучили нас к удовольствию часто пользоваться вашими посещениями.

— Государыня, — отвечал с печальной улыбкой Васконселлос, — мое присутствие доставило бы вам мало радости. Тот, кто сам страдает, плохой утешитель. К тому же моя задача иная: я страж безопасности вашего величества. Когда вам угрожает опасность, я оставляю свой пост, чтобы предупредить или защитить вас. Мое появление есть мрачное предзнаменование, потому что указывает на опасность.

— Что вы хотите сказать?! — воскликнул инфант. — Разве королеве угрожает какая-нибудь опасность.

— О! Я в безопасности, — сказала Изабелла. — Разве вы не со мною, дон Симон, вы, мой постоянный защитник и покровитель!

— До сих пор я делал, что мог, — отвечал Васконселлос.

Потом он прибавил, почтительно кланяясь инфанту:

— К тому же его высочество может предложить вам помощь своей шпаги, так как угрожающая вам опасность не происходит от Альфонса Португальского.

— Так, значит, действительно есть опасность? — с тревогой проговорил инфант. — Говорите, сеньор, в чем дело?

В это время на часах прозвучал один удар, который почти во всех старинных часах предшествует бою минуты на две или на три.

— Давно пора! — прошептал Васконселлос. Потом он продолжал, обращаясь к инфанту: — Надо спасти королеву от негодяя, устроившего заговор, который должен быть приведен в исполнение сегодня вечером.

— Какой заговор?

— Время бежит, ваше высочество, и теперь неудобно объяснять, в чем дело, — отвечал Симон. — Тем не менее успокойтесь, ваше величество, мои меры приняты, и я отвечаю за вашу безопасность.

— Когда дело идет о моей царственной сестре, то я начинаю опасаться, — сказал инфант. — Не лучше ли было бы бежать?

— Слишком поздно.

Раздался громкий стук в наружную дверь дворца. В ту же самую минуту часы пробили восемь.

«Вам, милорд, в точности повинуются, — подумал Васконселлос, — приятно иметь дело с таким хорошим игроком!»

— Что это значит? — прошептала королева.

— Это двадцать человек солдат королевского патруля, которые явились похитить ваше величество, — отвечал Васконселлос.

— Двадцать, говорите вы! — воскликнул инфант. — Их двадцать! А нас только двое!.. Но вы сумасшедший или изменник!

— Молчите, брат, — повелительно сказала королева.

Потом она прибавила, глядя в лицо Васконселлоса:

— Сеньор, я вполне доверяю вам. Что бы ни случилось, я буду утверждать, что вы не способны изменить мне.

Инфант едва удержал гневное восклицание.

— Благодарю вас, — сказал Васконселлос королеве.

В эту минуту на лестнице послышались шаги, затем голоса лакеев, не пускавших незваных гостей.

Молодые девушки, охваченные ужасом, встали и не двигались. Взгляд королевы упал на них.

— Идите, мои милые, — сказала она. — Идите в дворцовую капеллу, там, по крайней мере, вы будете в безопасности.

Сестры взялись за руки, но вместо того, чтобы повиноваться, подошли к королеве и опустились около нее на колени.

— Мы не можем покинуть ваше величество в минуту опасности, — сказала Мария де Соль.

— Мы дочери дворянина, — прибавила Габриель, нахмурив брови, — и имеем право умереть вместе с вами.

Королева поцеловала их.

Между тем шаги быстро приближались и раздавались уже в соседней комнате. Васконселлос сделал королеве знак оставаться на месте и пошел к двери. Инфант хотел следовать за ним.

— Не ходите, ваше высочество, — остановил его Васконселлос, — приближается время, когда вы останетесь единственной надеждой Португалии. Не рискуйте же вашей драгоценной жизнью.

Прежде чем он успел кончить, дверь уже отворилась; тогда Симон почтительно, но твердо, отстранил инфанта, который с обнаженной шпагой хотел защищать двери, и стал впереди него.

Симон не вынимал шпаги из ножен.

Рыцари Небесного Свода, оттолкнув в сторону последнего лакея, загораживавшего им путь, в беспорядке бросились в комнату королевы, в сопровождении сэра Виллиама, секретаря лорда Фэнсгоу.

Васконселлос, сложив руки на груди, стоял по отношению к ним против света, и они сначала не заметили его, но когда Мигуэль Антунец хотел пройти мимо него к королеве, то Васконселлос схватил его за плечо и оттолкнул назад.

— Что вы пришли здесь делать, негодяи? — сказал он громовым голосом.

Королевский патруль остановился в изумлении. Задние, не видевшие, что происходило впереди, вынули шпаги, но передние колебались и не знали, что делать. Сам сэр Виллиам отодвинулся в сторону и постарался закрыться своим широким плащом.

Наконец по рядам пробежало хорошо знакомое имя.

— Граф Кастельмелор! — повторяли шепотом солдаты.

И страх, внушенный фаворитом, был так велик, что стоявшие ближе к дверям начали благоразумно отступать. Действительно, никто не знал, что Васконселлос в Лиссабоне. Этот человек, одетый в придворный костюм, мог быть только Кастельмелор.

Васконселлос не рассчитывал на эту ошибку. Узнав об опасности, угрожавшей королеве, путем, о котором читатель узнает впоследствии, он принял свои меры и был уверен, что защитит королеву, когда сказал ей: «Я отвечаю за ваше величество». Но отступление солдат заставило его принять новое решение. Имя Кастельмелора дошло до его ушей, и он угадал причину неожиданного испуга.

В его интересах было воспользоваться этим, так как его задача еще не была выполнена, а всякое насилие созвало бы вокруг дворца свидетелей, которые были бы тут совершенно лишними.

Он вынул из ножен шпагу и сделал шаг к солдатам, которые сейчас же попятились.

— Кто вас привел сюда? — спросил он.

— Я, граф, — жалобно отвечал Антунец, — но я думал, что действую согласно желанию вашего сиятельства, и только исполнил приказание моего начальника, капитана Асканио Макароне.

— Вы будете наказаны, — продолжал Васконселлос, отрывистым и резким голосом, каким обыкновенно говорил Кастельмелор. — Ваш капитан будет выгнан. Чтобы впредь все оказывали должное уважение жилищу королевы и французскому знамени, развивающемуся над этим дворцом… Ступайте!

Все поспешили повиноваться.

— Стойте! — произнес Васконселлос, передумав. — Среди вас есть человек без мундира королевского патруля, кто он?

Он указал на Виллиама.

— Это один англичанин, — отвечал Антунец.

— Зачем он здесь?

Антунец колебался одно мгновение.

— Это, — прошептал он наконец, — секретарь милорда-посланника.

— Ваше высочество, — сказал Васконселлос, оборачиваясь к инфанту, — вы видите, что я был прав, сказав, что это подлое нападение не было делом вашего брата… Идите, — прибавил он, обращаясь к Антунецу. — А вы, сеньор англичанин, останьтесь.

Несмотря на это приказание, сэр Виллиам хотел уйти, но солдаты, по знаку мнимого Кастельмелора, схватили его и силой притащили на средину комнаты, после чего все удалились.

Королева и инфант были молчаливыми зрителями всего происшедшего. Королева восхищалась Васконселлосом и не старалась отдать себе отчета в причине его могущества; она была ему благодарна от всей души.

Инфант, напротив того, униженный пассивной ролью, которую ему пришлось играть, и раздраженный превосходством своего соперника, чувствовал сильную досаду. Он спрашивал себя, что могло соединять Васконселлоса с королевским патрулем, и каким образом этот человек мог узнать о нападении и отразить его, так сказать, единственно силою своей воли, будучи никем в государстве.

В то время как он думал таким образом, приготовлялась другая сцена, которая должна была довести его удивление до высшей степени.

Васконселлос, вместо того, чтобы подойти к королеве, остался посреди комнаты напротив сэра Виллиама, который стоял, завернувшись в плащ. Когда Васконселлос услышал, что тяжелые входные двери захлопнулись за ушедшими, он поднял руку и сорвал плащ, закрывавший лицо англичанина.

— Ваше высочество, — сказал он инфанту, — что прикажете вы сделать с этим изменником, изгнанным из государства королевским указом и самовольно возвратившимся?

— Я не знаю этого человека, — сказал инфант.

Но когда Васконселлос подвел Виллиама к лампе, принц вскричал с удивлением:

— Антуан Конти-Винтимиль!

Королева с удивлением и любопытством подняла взгляд на бывшего фаворита, о могуществе и дерзости которого она много слышала. Обе сестры де Соль, стоявшие сзади своей повелительницы, также вытянули головы вперед.

— Антуан Конти-Винтимиль, — повторил Васконселлос с горечью, — человек, который первый поставил Португалию на роковой путь, ведущий к пропасти; демон, стоявший некогда у трона нашего повелителя, подлый отравитель, развративший ум и сердце своего короля, нравственный убийца его величества короля Альфонса, вашего брата и государя.

— Как осмеливаешься ты говорить мне это, — возразил Конти, поднимая голову. — Ты, Кастельмелор, мой наследник! Ты, подражающий мне и превзошедший меня!

— Вглядитесь получше, сеньор Конти, — отвечал младший Суза, — я не Кастельмелор…

— Возможно ли это! — перебил Конти, оглядываясь вокруг себя, как бы ища своих отсутствующих сообщников.

— Я тот, — продолжал Васконселлос, — кто в дни вашего могущества ударил вас по лицу среди ваших подлых телохранителей, я тот, кто возмутил народ, чтобы изгнать вас из Лиссабона…

— Васконселлос! — прошептал Конти, опуская голову.

— Да, Васконселлос, который сказал вам: мы увидимся, сеньор Конти.

Бывший фаворит сделал шаг назад и бросился к ногам инфанта, который отступил с отвращением. Тогда Конти, обезумев от ужаса, на коленях дополз до Изабеллы.

— Сжальтесь, пощадите! — прошептал он.

— Пощадите его, сеньор, — сказала королева.

Сестры в свою очередь сложили руки и взглядом умоляли Васконселлоса.

— Встань! — сказал последний. — Я забыл о тебе, и чтобы вспомнить, надо было не меньше, как опасность для королевы… Не жалей, что принял меня за Кастельмелора. Без этой ошибки ты дорого заплатил бы мне за твою дерзкую попытку, смотри!

Он толкнул Конти к окну. В окне видны были при лунном свете тридцать вооруженных людей, спрятанных за одним из дворцовых флигелей.

Инфант, в свою очередь, подошел к окну и увидел вооруженных людей; досада его увеличилась.

— Ступай, лакей англичанина, — продолжал Васконселлос, — возвращайся к своему господину. Скажи, чтобы он продолжал втихую свои подлые интриги, пока не настанет час расплаты… Но горе ему, если он опять коснется королевы!

Васконселлос указал на дверь. Конти поспешными шагами пересек залу и скрылся.

— Благодарю вас, сеньор, — сказала королева растроганно. — Сам Бог послал мне вас.

— Примите и мою благодарность, сеньор, — сказал в свою очередь инфант голосом, в котором горечь и гнев боролись с церемонной любезностью. — Но сколько чудес случилось в одну минуту! Я понимаю, что вас могли принять за вашего брата, так как я сам часто ошибался, но откуда, позвольте узнать, происходит это знание английских интриг? С какого времени имеете вы право содержать за свой счет солдат? Что значит…

— Простите мне, ваше высочество, — перебил Васконселлос, — но объяснение было бы слишком длинно, и я считаю его бесполезным…

— А я требую его, сеньор!

Васконселлос почтительно поклонился.

— Я хотел бы прежде переговорить с королевой, — сказал он.

— Сеньор, — отвечал инфант, — ваше поведение увеличивает мои подозрения, и я приказываю…

— Оставьте нас вдвоем, брат, — твердо произнесла королева.

Но инфант перешел границы своей обычной скромности.

— Мне очень жаль, — вскричал он, — что я не могу вам повиноваться, но этот человек окружен таинственностью! Вы думаете, что он явился вас спасти; я также хочу так думать; однако речь идет о такой драгоценной особе…

— Упрямый и подозрительный ребенок, — прошептал Васконселлос, — такого ли короля нужно Португалии?

— Отвечайте сеньор, — снова потребовал инфант, — достаточно двух слов.

Васконселлос вынул записку и передал ее инфанту.

— Я знал ваше высочество, — сказал он, — и предвидел, что подобное может произойти; прочитайте эту записку.

В записке было следующее:

«Ваше счастье на этом свете зависит от Васконселлоса, положитесь на него.

Монах».

Глава XXVII. ПОЛНОЧЬ

Инфант несколько раз перечитал записку. Наконец он взглянул на Васконселлоса, стараясь проникнуть в его мысли; тот спокойно выдержал этот взгляд.

— Это действительно почерк монаха, — прошептал инфант, — но от какой опасности он хочет меня защитить…

— Пока это тайна между мной и монахом, — отвечал Васконселлос.

— Я удаляюсь, — сказал принц, подумав несколько минут. — Но я не могу довериться вам, несмотря на рекомендацию монаха, которого я уважаю и который уже доказал мне свою преданность, но которого внутренний голос заставляет меня избегать. Итак, я удаляюсь, но не для того, чтобы повиноваться его таинственным приказаниям, но из уважения к желанию ее величества.

Королева рассеянно ответила на глубокий поклон, который последовал за этими словами. Она с трудом сдерживала свое нетерпение.

— Идите к себе, мои милые дети, — сказала она молодым девушкам после ухода дона Педро, — я позову вас, когда будет надо.

— Потрудитесь сказать его высочеству принцу инфанту, что ее величество просит его не выходить пока из дворца; ей необходимо будет через некоторое время с ним переговорить, — добавил Васконселлос.

Васконселлос и королева остались одни. После ночной сцены в отеле Суза это случилось в первый раз. Изабелла не скрывала своего волнения. Васконселлос молчал, и это молчание еще более смущало королеву. Чтобы выйти из такого положения, она первая решилась прервать молчание.

— Что вы мне хотели сказать, дон Симон? — спросила немного дрожавшим голосом королева.

— Государыня, — отвечал Васконселлос, — я пришел к вам по одному очень важному делу… Но прежде позвольте мне предложить вам один вопрос: надеюсь, что теперь, когда над вами уже не тяготит грубая тирания, вы отказались от мысли, погрести себя навеки в каком-нибудь монастыре?

— Я не знаю… Я еще колеблюсь… Свет считает меня супругой короля; чем можно быть после этого, как не невестой Христовой? Чтобы поступить иначе, нужно иметь в оправдание взаимную и страстную любовь.

— Можно поступить иначе, государыня; были примеры, что королевы удерживали за собою трон после падения своих супругов.

— Я не понимаю вас, дон Симон.

— В свою очередь, я тоже колеблюсь, государыня, — с жаром произнес Васконселлос. — Я колеблюсь, потому что теперь я уклоняюсь от пути, который я предначертал себе, и отступление это мне кажется преступлением против принесенной клятвы, изменой своему долгу; к тому же… Выслушайте меня, государыня… О! Поддержите меня! Я люблю вас!

Слова эти он проговорил хриплым и задыхающимся голосом. В ту же минуту он спохватился и готов был бы пожертвовать своей жизнью, чтобы только взять назад свои слова.

— Вы любите меня! — воскликнула королева, страстно взглянув на Симона, но глаза ее встретили суровый и холодный взгляд Васконселлоса.

— Бывают минуты, — сказал он, — когда страсть овладевает человеком, и тогда вся жизнь, хотя бы полная самоотвержения и мужества пропадает даром и обесчещивается одним каким-нибудь словом…

После минутной паузы он снова продолжал тихо:

— Я произнес такое слово, государыня, тогда, когда его нужно было скрывать от вас под страхом вашего презрения ко мне, или быть подлецом в своих собственных глазах.

— Что! — вскричала Изабелла. — Разве преступление любить?..

— Имейте сострадание ко мне! Ради вас я уничтожил в себе воспоминание о немногих днях, составлявших все счастье моей молодости! Ради вас уничтожил я воспоминание о первой и единственной моей любви, потому что другая любовь, более могущественная, овладела моим сердцем. Но честь нашего имени! Я один, государыня, один, чтобы поддержать честь имени, которое было передано мне длинным рядом предков незапятнанным. Мой брат — это мертвая ветка от благородного дерева. От меня одного зависит теперь слава фамилии Суза! То, как поступаю я сегодня, делает меня клятвопреступником, хотя я не виновен ни в каком преступлении.

Изабелла слушала, ничего не понимая. Она чувствовала только, что между ней и Васконселлосом возвышается препятствие, непреодолимее всех тех, которые она знала до сих пор.

— Однажды, — снова начал Васконселлос, — ко мне пришли, чтобы сказать: твой отец умирает. Я бросился к нему. Как сейчас помню его. Он сидел в античном кресле, в которое садятся перед смертью все из фамилии Суза. Он был совершенно спокоен. Лицо его поражало своею бледностью, той бледностью, которая появляется у человека только перед — смертью. Мы упали на колени, то есть я и Кастельмелор.

Мой отец простер над нами свои худощавые руки и глаза его обратились на нас. Я плакал; Луи, мой брат, также: с тех пор я не всегда верю в слезы.

Отец сказал: «Дети мои, любите короля, защищайте короля, умрите за короля!» Он заставил нас дать ему клятву.

Дон Луи поклялся первый. Потом я, приложив руку к сильно бившемуся в груди сердцу, сказал: «Да поможет мне Бог выполнить мою клятву!» Я был искренен. О! Поверьте мне, я любил короля, я хотел бы умереть за него! Но разве нет на свете долга более священного, чем клятва, данная у постели умирающего отца?

Дон Симон произнес последний вопрос, как бы обращаясь к самому себе. Королева продолжала слушать и чувствовала, что дрожь пробегает по ее телу. В то же время она испытывала сострадание, потому что в голосе Васконселлоса слышалось глубокое горе.

— Португалия не должна погибнуть, — продолжал он, — у Португалии должен быть король… Король здоровый телом и духом, ум которого помогал бы руке, а рука была достаточно сильна, чтобы выдержать тяжесть скипетра… Я буду клятвопреступником, но Жуан Суза, мой отец, простит мне, потому что Португалия будет спасена!

Он поднял глаза на Изабеллу, которая с беспокойством глядела на него.

— Я долго колебался, — продолжал он, — долго молился я Богу, прося у него совета; и Бог помог мне. Я пришел к вам, государыня, чтобы просить вашей помощи.

— Располагайте мною, — поспешно сказала королева, — я буду гордиться, сеньор, если окажу помощь исполнению ваших благородных планов. Что я должна сделать?

— Сделаться женою дон Педро, инфанта Португалии.

Изабелла была так поражена этими словами, что не могла произнести ни слова.

— Высшее дворянство вас любит, — продолжал Симон, — оно станет на сторону вашего супруга, и когда настанет час, а он приближается, изменники, разрушающие трон Альфонса, найдут за его развалинами другой трон, который, опять-таки будет законным троном.

Изабелла молчала. Васконселлос опустился на колени.

Тогда королева, казалось, вдруг пробудилась, глаза ее засверкали, дыхание стало прерывисто, горькая улыбка появилась на губах.

— Встаньте, — с гневом сказала она, — и ни слова больше, сеньор! А! Так вот как низко я пала, что из меня хотят сделать пассивное орудие в руках политического торга… Сеньор! Сеньор! Во Франции, на моей родине, оскорбление слабой женщины считается позором для дворянина. Заботясь о славе дома Сузы, вы опозорили его, вы воспользовались моим безумием и тем, что однажды мой язык произнес слова… От которых я отказываюсь, слышите ли вы? Вы считаете себя вправе располагать мною! Разве я ваша раба? Или вы сделались моим повелителем благодаря тому, что оказывали мне покровительство, которого я не просила. Еще раз повторяю: позор вам и вашему дому, где подлость, кажется, наследственна!.. Я вам запрещаю, показываться мне на глаза!

Она встала и хотела уйти, но силы ее оставили, и она почти без чувств снова опустилась в кресло, волнение разбило ее.

Васконселлос был еще бледнее ее, он стоял молча, опустив голову на грудь. Невыразимые мучения терзали его сердце.

Эта женщина была так прекрасна в своем гневе, и ее горе выражало столько любви. Каждое новое оскорбление было только новым признанием, а он должен был бросить ее в объятия другого, наперекор ей и самому себе! И он не мог жалеть ни ее, ни себя! Его долг повелевал ему принести в жертву себя и ее.

Но он был человек, его воля была поколеблена. Он опустился на колени перед Изабеллой и с отчаянием глядел на нее.

Она не шевелилась, глаза ее были закрыты.

— Боже мой! Боже мой! — прошептал Васконселлос, прижимая руки к сильно бьющемуся сердцу. — Она любит меня почти так же, как я ее люблю!

Эти слова, казалось, оживили Изабеллу, которая медленно выпрямилась и положила руки на плечи Васконселлоса; ее большие, синие глаза плакали и смеялись в одно и то же время.

— О, если бы я могла так умереть! — прошептала она, опуская голову на грудь Васконселлоса. — Я все слышала, — прошептала она, как бы говоря сама с собою, — вы сказали мне, что любите меня… Это правда… Я это знаю… Но вы хотите убить меня долгой и жестокой пыткой. Почему? Я еще так молода и уже так много страдала.

Она вдруг поднялась и провела рукою по лбу. Потом с удивлением посмотрела на Васконселлоса и испуганно оттолкнула его.

— Что вы здесь делаете, сеньор? — сказала она.

И когда он хотел отвечать, она прибавила:

— Да, я припоминаю! Мы очень несчастливы.

Две слезы потекли из глаз дона Симона и упали на руку Изабеллы.

— Не плачь! — прошептала она с отчаянием. — Ты любишь меня! Значит, я твоя… Симон, скажи мне: я хочу… И я буду повиноваться.

Тогда произошла тяжелая сцена, которую мы отказываемся описать. Королева, поддерживаемая своим возбужденным состоянием, ждала своего приговора. Васконселлос собирался с силами и старался не слушать криков своего измученного сердца.

Долго он боролся напрасно. Язык его отказывался разбить одним словом целый мир счастья, представлявшегося его измученному воображению. Наконец лицо его вдруг покрылось краской, и он сказал с усилием:

— Вы будете дважды королевою: я хочу этого!

Изабелла выпустила его руку, которую держала в своих.

— Сеньор, — сказала она, — ваше приказание будет исполнено.

В полночь капелла монастыря бенедиктинцев в Лиссабоне была ярко освещена. Готовились к венчанию.

Рюи Суза де Маседо сам ожидал жениха и невесту.

Вскоре две кареты без гербов остановились у дверей монастыря. Из первой вышла королева в сопровождении своих двух фрейлин, из второй вышел инфант, он был один.

На пороге капеллы к инфанту подошла, чтобы быть его свидетелем, таинственная личность, известная под именем монаха.

Инфант с трудом скрывал свою радость и едва мог верить в такое счастье. Васконселлос, которого он считал своим соперником, вложил руку Изабеллы в его руку. Он должен был сделаться мужем женщины, которую обожал, не осмеливаясь никогда открыть ей свою любовь!

Обряд венчания совершился быстро и без всякого великолепия. На нем присутствовали только две девицы де Соль и монах. Изабелла представила Рюи Сузе расторжение ее брака кардиналом Вандомом, и сейчас же было приступлено к венчанию.

Королева не раз искала глазами Васконселлоса, надеясь в его взгляде почерпнуть мужество, но церковь была пуста.

— Изабелла Немур-Савойская, — спросил аббат, — согласны ли вы взять себе в мужья принца дон Педро Браганского, инфанта Португалии?

Ответ прозвучал не сразу. Изабелла чувствовала, что мужество оставляет ее.

Но в эту минуту она услышала голос Васконселлоса, шептавшего ей на ухо:

«Я хочу этого!»

— Да, — сказала она слабым голосом и поспешно обернулась, чтобы видеть Симона, но сзади нее стоял только на коленях монах.

Услышав «да», произнесенное Изабеллой, инфант вздрогнул от гордости и счастья. Изабелла принадлежала ему. Когда они сели обратно в карету, он не заметил смертельной бледности, покрывавшей лицо его молодой супруги, счастье эгоистично и думает только о самом себе.

Монах проводил их до порога монастыря.

— Будьте счастливы! — сказал он глухим голосом.

Затем он вернулся в свою келью.

Ночь уже давно наступила, а день монаха еще не закончился.

Он долго еще ходил по келье, размышляя о чем-то.

— Так надо, — прошептал он наконец. — Каждый день увеличивает несчастье Португалии, ждать дольше было бы преступлением.

Он позвонил. Вошел лакей.

— Иди во дворец Кастельмелора… — начал монах. — Нет, постой…

И он прибавил про себя: «Постараемся избавить Сузу хоть от одного преступления…»

— Иди в отель его сиятельства лорда Ричарда Фэнсгоу, спроси там его секретаря сэра Виллиама и скажи ему, чтобы он сейчас же передал своему господину большую новость: инфант женился на королеве… Иди!

Глава XXVIII. МИСС АРАБЕЛЛА

Поручение монаха было в точности исполнено. В ту же ночь сэр Виллиам, секретарь его сиятельства лорда-посланника, узнал о тайном браке. Первым движением сэра Виллиама, или лучше сказать, Антуана Конти, скрывавшегося под этим псевдонимом, было разбудить своего начальника и предупредить его; но он передумал и лег в постель, чтобы лучше на досуге обдумать план восстановления своего положения при дворе, пришедший ему в голову.

Конти имел очень слабую веру в ловкость лорда Фэнсгоу. Невежественный и грубый, но хитрый по природе, бывший фаворит еще большему научился в несчастье. После своего изгнания он очень скоро бежал и в скитаниях научился распознавать и оценивать людей.

Наконец он поступил на место секретаря к Фэнсгоу, но в высшей степени тяготился своим зависимым положением.

Главное желание Конти было оставить службу Англии. Он желал во что бы то ни стало сойтись с Кастельмелором, и ему только недоставало предлога, а теперь известия о свадьбе королевы и появлении у нее Васконселлоса были отличными предлогами.

Рано утром Конти заменил свой английский костюм на португальский и отправился во дворец Кастельмелора.

К несчастью для него, поступок монаха привел Кастельмелора в дурное расположение духа, и он приказал никого к себе не пускать, так что, после дюжины неудачных попыток, сеньор Винтимиль должен был печально возвратиться назад.

Первый, кого он встретил в приемной лорда, был прекрасный падуанец, которому возвратили свободу после неудачи вчерашнего предприятия, но который не думал оставлять места, куда его притягивал, как магнит, образ очаровательной Арабеллы.

Асканио ждал в приемной Балтазара, своего Меркурия, но Балтазар не являлся.

Конти рассеянно прошел мимо, не поклонившись; но падуанец был не такой человек, чтобы безнаказанно пропустить подобную невежливость.

Он решительно надвинул шляпу на левое ухо и зазвенел шпагой.

— Черт возьми! Вот редкий невежа! — закричал он. — А! Да это сеньор Антуан Конти-Винтимиль!

Конти с беспокойством огляделся вокруг.

— Молчите! — прошептал он. — Не произносите моего имени, сеньор. Здесь я сэр Виллиам.

— Сэр Виллиам, — повторил Асканио, — пожалуй; но изменив имя, вы должны бы были изменить и манеры. Таково мое мнение… Что вы на это скажете?

Конти не отвечал. В то время как падуанец говорил, его поразила неожиданная идея.

— Так все идет на свете! — продолжал между тем многозначительно Асканио. — Ваше сиятельство опустились до ничтожества. Я же добился того, что возвысился. Мои таланты оценили. Благодарю Бога, моим благородным предкам нечего краснеть за меня.

— Сколько я помню, — сказал вдруг Конти, — ты был ловкий малый…

— Что такое? — перебил, нахмуря брови, Асканио.

Конти повторил.

Асканио мгновенно выхватил шпагу.

— Это что за комедия? — возмутился Конти.

— А! Вы думаете, что я шучу? Защищайтесь! А не то, клянусь прахом Танкредо дель Аквамонда, моего прапра-прадеда, я проколю вас насквозь!

Говоря это, он размахивал шпагой около самого лица Конти.

Конти, как читатель помнит, добился милости Альфонса-ребенка благодаря своей замечательной ловкости во всех телесных упражнениях. Выведенный из терпения упрямством падуанца, он вынул в свою очередь шпагу.

Асканио в то же мгновение хладнокровно вложил свою в ножны.

— Это научит вас, сеньор, — сказал он, — как надо вести себя с такой особой, как я. Вам нужен был урок, и капитан королевского патруля дал вам его.

При этих словах Конти внимательнее взглянул на него и увидал, что он сильно возвысился в чинах. Это только увеличило его желание войти с ним в мирные сношения.

— Сеньор Асканио, — сказал он, — прошу вас принять мои извинения. Я предлагаю вам свою руку.

Он протянул руку падуанцу, который сложил свои за спиной.

— Я принимаю мир, — сказал он, — так как я человек великодушный, что же касается руки… То не забывайте о расстоянии, которое разделяет нас. Зовите меня сеньор дель Аквамонда. До свидания, мой милый!

— До свидания, сеньор дель Аквамонда.

На пороге Асканио обернулся и сделал самый грациозный поклон.

— Имеет ли ваше сиятельство доступ во дворец Кастельмелора? — спросил Конти.

— Конечно, утром и вечером я бываю там как капитан рыцарей Небесного Свода, и во всякое время как друг его сиятельства графа.

— Это прекрасная привилегия! Ну, сеньор, как ни низко я пал, но у меня есть сто луидоров, которые я могу предложить за одну услугу.

В два прыжка Асканио был около Конти.

— Как вы это находите? — продолжал последний. — Вы должны за это провести меня к графу!

— Э! — сказал Асканио. — Это не совсем невозможно. Я чувствую желание что-нибудь для вас сделать и…

— Покончим эту комедию, — сухо перебил Конти, — я плачу и не люблю, чтобы со мною слишком долго шутили. Можете ли вы сейчас же проводить меня к графу?

В эту минуту дверь кабинета приотворилась и в нее показалась голова милорда.

— Сэр Виллиам, — сказал Фэнсгоу, — я вас жду целый час.

И он снова закрыл дверь.

— Черт возьми! — с досадой вскричал Конти. — Сеньор Асканио, дело придется отложить до шести часов вечера.

— Невозможно! В шесть часов я буду одеваться к любовному свиданию.

— Ну, в семь!

— О, в семь я буду около той, которую обожаю…

— Дурак! — пробормотал Конти. — Когда же в таком случае?

— Но… — сказал Асканио, — я думаю, что в восемь часов… Погодите!.. Да, я думаю, что в восемь… Я буду иметь возможность…

Послышался звонок милорда.

— Скорее, — сказал Конти, — я должен знать наверно…

— Хорошо, будьте уверены.

— Где же мы встретимся?

— Здесь, в саду.

— А кто вам откроет дверь.

— Это моя тайна!..

Снова послышался нетерпеливый звонок милорда, и наши друзья расстались.

В ожидании их встречи мы познакомим читателя с мисс Арабеллой Фэнсгоу, наследницей милорда.

Мисс Арабелла представляла британский тип не менее интересный, чем ее отец. Это была особа длинная, бледная и худая. В первой молодости она могла быть довольно сносной мисс, но в описываемое нами время ей было уже тридцать пять лет. Особенностью ее лица было развитие верхней челюсти и громадные зубы, ослепительной белизны, которые пугали детей.

Отправляясь в Португалию, прелестная мисс решила покорить сердца всех знатных португальцев и сделать их слугами Англии или, по крайней мере, приобрести себе мужа.

В этот вечер она назначила свидание прекрасному падуанцу. И утро застало ее уже за приготовлениями, хотя свидание было назначено на вечер.

Благодаря стараниям горничной, к пяти часам мисс Арабеллу издали можно было принять за очень хорошо одетую восковую куклу, которой недоставало только гибкости настоящей мисс.

— Как ты меня находишь, Пешенс? — спросила она свою горничную, пресвитерианку.

— О, мисс лучше, чем вообще должна быть всякая дочь Адама! — вскричала камеристка.

— Итак, ты меня находишь красивой? — проговорила мисс. — Надеюсь, что то же самое найдет и этот дерзкий солдат, осмелившийся поднять на меня взгляд. Кастельмелор любит меня, его взгляд сказал мне это. Но он молод и скромен и, без сомнения, боится отказа. Я хочу ободрить его примером этого итальянца, письмо которого, впрочем, очень недурно.

— Суета сует! — прошептала Пешенс.

— Как ты можешь так говорить! — возмутилась мисс. — Разве ты не знаешь, какая благородная мысль руководит мною!

Затем она приказала подать ей громадный кусок мяса и бутылку крепкого пива, чтобы поддержать свое воздушное существо.

Наконец настал час свидания.

После получасового ожидания мисс услыхала, как кто-то вложил ключ в замок и калитка с шумом распахнулась.

— Неосторожный, — прошептала Арабелла, — сколько шума!

По песку аллеи раздались поспешные шаги, и какой-то человек, блестя золотом и драгоценными каменьями, бросился к ногам Арабеллы.

— Кто вы? — прошептала она.

Луна, выйдя в эту минуту из-за тучи, осветила во всем великолепии прекрасного падуанца.

Глава XXIX. ДВА СВИДАНИЯ

Асканио, становясь на колени, бросил под них платок, чтобы не выпачкаться, но кроме этой предосторожности, доказывавшей некоторое хладнокровие, поведение его было — поведение самого страстного любовника.

— Божественная Арабелла! — прошептал он. — На земле ли я? Гладя на вас, я думаю, что на небе, потому что вы — божество!

Говоря это, он хотел схватить руку Арабеллы, чтобы поцеловать, но она отскочила на несколько шагов.

Падуанец поднял платок, прошел на цыпочках разделявшее их расстояние и снова стал на колени.

— Суровая красавица, — вскричал он, — так вы сжалились над моими мучениями?

«Этот солдат очень красивый мужчина», — подумала Арабелла.

— Неужели вы не подадите мне божественной ручки, за которую я отдал бы все сокровища света?.. — «И на пальцах которой, — прибавил он про себя, — я вижу бриллианты, стоющие немало».

— Сеньор, — отвечала наконец Арабелла, — мне кажется, что я поступаю очень неосторожно, уже поздно…

— О прелестный голос! — со вздохом прошептал падуанец.

— Я должна вам сказать…

— Говорите, звезда моей судьбы! Говорите, говорите… Еще… Всегда!

— Я хочу вам сознаться…

— Я услышу наконец слова, за которые мало заплатить жизнью!

«Он говорит восхитительно, — подумала с сожалением Арабелла, — но все равно, у меня есть предназначение, я должна выполнить его».

— Ну, обожаемый ангел!.. — продолжал Асканио.

— Вы ошибаетесь, сеньор, — договорила наконец Арабелла, — я не для вас просила вас прийти.

Падуанец положил платок в карман и встал.

— А для кого же, мой ангел? — насмешливо спросил он.

— Мне сказали… Я вас не оскорблю, предложив вам этот бриллиант, сеньор?

— Э! Прелестная мисс! — вскричал Макароне. — Вы задаете вопрос, на который ответил бы маленький ребенок. Чем же я могу оскорбиться? Я буду носить его на кольце до гроба, божественная Арабелла!

Он взвесил кольцо и поглядел на бриллиант.

«Кольцо стоит сотню пистолей, — подумал он. — Но куда, к черту, ведет она разговор?»

Арабелла была заметно смущена. Дерзкая фамильярность падуанца казалась ей развязностью знатного вельможи, а при неверном свете луны Асканио казался очень красивым. Мисс Фэнсгоу спрашивала себя, не лучше ли предпочесть его самого, чем использовать его посредничество. Но она должна была одержать для Англии важную победу.

— Выслушайте меня, сеньор, — сказала она, — я заметила, что один из первых придворных вельмож…

— Значит один из моих друзей, кто такой?

— Луи Суза.

— Дорогой граф… Продолжайте, моя прелесть.

— Мне показалось, что однажды… Я его только раз видела… его взгляд остановился на мне…

— Э! Э! Мы это знаем!..

— Граф молод. Вероятно, он не осмелился объяснить своих чувств…

Асканио едва удержался от смеха.

— Прелестная Арабелла, — сказал он, — я понял остальное. Вы любите… Увы! Несмотря на всю любовь к вам, я пойду к Кастельмелору, если вы этого требуете, потому что я ваш раб… Но в то же время я должен сказать, что такая роль не приличествует ни моему знатному происхождению, ни моему положению при дворе.

«Не ошиблась ли я? — подумала мисс Фэнсгоу. — Может быть, это настоящий дворянин?.. У него такой вид… И я могу полюбить его так же, как и Кастельмелора».

— И к тому же, — прибавил Асканио, — достоин ли этот ничтожный фаворит вашей привязанности?

— Как? — удивилась Арабелла. — Он считается могущественнейшим лицом при дворе.

Падуанец расхохотался.

— Вот как составляются репутации! — воскликнул он. — Но чем же в таком случае представляюсь вам я, моя прелесть?

— Вы, сеньор?

— Да, я, мисс… Бедный Асканио Макароне дель Аквамонда, командующий королевской милицией, владеющий дюжиной замков в Италии и считающий своим предком одного из героев Гомера?

Мисс Фэнсгоу была ослеплена.

— А мне сказали, что вы просто выслужившийся солдат.

На этот раз Макароне расхохотался во все горло.

— Славная история! — воскликнул он. — Кто мог сказать вам подобную ложь.

— Сеньор, — сказала Арабелла, — извините меня… — «Несчастная я, — прибавила она про себя, — я рассердила его! Я погубила свое счастье, он не станет меня больше любить».

— Э, мне нечего вам прощать! Вам все позволено. Но что же сказать этому Кастельмелору?

— Не говорите ему ничего! — поспешно воскликнула Арабелла.

— Вы переменили намерения?

— Да, сеньор.

— Э! Э! Э! Красота капризна и изменчива, как океан… Ну, моя дорогая, не позволите ли вы мне продолжить разговор с того места, на котором мы его оставили, когда вы заговорили о Кастельмелоре.

Арабелла не отвечала, но довольная улыбка обнажила ее громадные зубы, способные съесть всего Асканио.

Без сомнения, их вид привел в восторг падуанца, потому что он вытащил из кармана знаменитый платок, разостлал его на земле и снова опустился на колени.

В эту минуту калитка сада тихо отворилась, и в нее без шума скользнула черная тень.

— О-о! — проговорила неслышно тень, заметив Асканио у ног Арабеллы. — Кто это?

Тенью был Конти, и он скоро узнал Арабеллу.

«Дуралей не получит моих денег», — подумал он.

И спрятавшись за деревьями, он стал слушать.

— Итак, мой жестокий кумир, — говорил Асканио, — я снова возвращаюсь к нашему разговору; дело шло о поцелуе вашей руки, в котором вы мне отказали.

Конти услышал поцелуй.

«Хороша парочка!» — подумал он.

— О, какое счастье дотронуться до этой божественной ручки! — с пафосом продолжал Макароне. — Теперь я надеюсь, что вы не станете противиться моей нежной любви…

— Сеньор!.. — прошептала Арабелла.

Асканио громко вздохнул.

— Тихо, — сказал он, — ты разобьешь мою грудь! Это я говорю моему сердцу, мисс… Скажи же мне, мой кумир, что ты не безучастна к моей страсти!.. И, так как мы теперь объяснились, то я намерен просить вашей руки.

— О! Сеньор!

— Есть преграды? Неважно! Тайный брак — это прелестно и очень модно! При дворе их сколько угодно.

«Это правда!» — подумал Конти.

— Все ли вы обдумали, сеньор?

— Положительно, моя радость. Иначе я не говорил бы вам об этом. Итак, дело решено. Завтра…

— Но, сеньор…

— Без «но»; или я буду думать, что вы все еще думаете о Кастельмелоре.

— О! Сеньор!..

— Давно бы так! Завтра вечером я вас похищаю… Ждите меня у садовой калитки… Ты будешь моей! Ты будешь называться сеньора Макароне дель Аквамонда. Если же тебе нужен титул, то германский император даст мне, какой хочешь. Если же ты хочешь трон, то мы подумаем и о нем, так как мои предки оставили мне права на константинопольский трон.

— Трон… Константинополь! — прошептала мисс Фэнсгоу, голова которой совсем закружилась.

— Да! Но теперь идем домой, чтобы не возбудить подозрений милорда.

И он без церемонии довел ее до дому и втолкнул в дверь.

— Уф! — проговорил он затем, вытирая лоб. — Вот так работа! Урод, глупа и тщеславна! Но у милорда княжеские поместья в Англии, а она единственная наследница!

В эту минуту к Асканио приблизилась черная тень.

— Сеньор дель-Аквамонда, — сказал Конти, — я не хотел мешать вам…

— Вы все слышали? — перебил Асканио.

— Да. Но поторопитесь.

— Я к вашим услугам… А принесли вы обещанные сто луидоров.

— Конечно. Но я не отдам их вам.

— В таком случае вы пойдете один во дворец.

— Да? Но в таком случае завтра вместо мисс Фэнсгоу на свидание придет лорд Фэнсгоу.

Асканио помолчал, размышляя.

— Хорошо, — сказал он вдруг, — счастье делает великодушным, я не хочу ваших денег и окажу вам услугу даром.

— Это очень похвально с вашей стороны, — насмешливо сказал Конти. — Идемте.

Придя ко дворцу, Асканио велел доложить о себе и его сейчас же впустили. Он вошел первым и покровительственным жестом позвал за собой Конти.

Глава XXX. ТРИ ПАРЫ БОЛОНОК

Войдя в кабинет Кастельмелора, падуанец быстро изменил манеры.

— Сеньор, — сказал он почтительно, — позвольте мне представить вам моего товарища, бедного малого.

— Пусть он обратится к моему дворецкому, — сказал граф.

— Сеньор… — хотел возразить Макароне.

— Убирайся, — перебил его граф и повернулся спиной.

— Граф, — сказал тогда Конти, выступая вперед, — вы не узнали меня? Я был тем, чем вы являетесь теперь. Антуан Конти мог рассчитывать на более вежливый прием с вашей стороны.

— Антуан Конти? — равнодушно повторил Кастельмелор. — Зачем вы приехали в Лиссабон?

— Искать счастья, сеньор.

— Счастье не приходит дважды, мой милый… У меня нет времени вас слушать.

— Тем хуже для меня, сеньор, и тем хуже для вас! Потому что я ждал благодарности от вашего сиятельства, а монах дал мне возможность заслужить ее.

— Монах! — воскликнул Кастельмелор, вздрогнув.

— Монах! — повторил тихо Макароне. — Я дал себе слово раскрыть его тайну, но любовь заняла все мое время.

— Я приказал тебе выйти, — сказал граф повелительно, указывая ему на дверь.

Падуанец поспешил повиноваться.

Конти сделал вид, что хочет следовать за ним.

— Останьтесь, сеньор Винтимиль, — сказал Кастельмелор.

Конти вернулся.

— Что вы знаете о монахе? — спросил граф после минутного молчания.

— Я знаю, что он агент лорда Фэнсгоу.

— Вы ошибаетесь. Это все?

— Напротив, это только начало… Я знаю, что его агенты наполняют город и что три четверти народа за него.

— Это сомнительно и об этом мне говорили мои лакеи. Это все ваши тайны?

— Нет… Я знаю одну вещь, которая положит конец вашим давним колебаниям и помимо вашей воли даст вам в руки корону, о которой вы давно мечтаете.

— Что это значит?! — вскричал, вставая, Кастельмелор. — Неужели меня обвиняют в составлении заговора?

— Я был секретарем лорда Фэнсгоу, — отвечал Конти. — Его сиятельство уверял, что знает ваши сокровеннейшие планы через монаха.

— Опять этот человек? — прошептал Кастельмелор.

— Открыть ли вам мою тайну, сеньор? Я узнал ее через монаха и должен был передать милорду; но я добрый португалец и подумал, что было бы лучше…

— Говорите.

— И потом, — продолжал Конти, — я подумал, что ваше сиятельство заплатите мне лучше.

— Что вам надо?

— Ничего, пока вы будете графом Кастельмелором; но зато я хочу ваши места, ваши титулы, всё ваше наследство, когда вы будете королем Португалии.

Старший Суза подумал с минуту.

— Хорошо, вы получите все это, — сказал он наконец, — говорите.

— В прошлую ночь, в капелле Бенедиктинцев, инфант женился на девице Немур-Савойской… На королеве, если хотите… И могу вас уверить, что она надеется не потерять этот титул.

— Но это государственное преступление, — прошептал граф. — Они в моей власти, все препятствия исчезают.

— Да хранит Бог ваше величество, — сказал Конти, кланяясь до земли.

Молния торжества сверкнула в глазах Кастельмелора, который быстро встал и сделал несколько шагов по комнате.

«Король! — думал он. — Я почти король!.. Эта свадьба, состоявшаяся в монастыре, где живет монах, указывает на заговор, который вот-вот разразится… Время не терпит, надо действовать».

Он остановился и посмотрел на Конти.

«Я могу рассчитывать на этого человека, — продолжал он свои размышления, — потому что я — его последняя надежда».

— Что прикажете, сеньор? — спросил в эту минуту Конти.

— Монаха сюда прежде всего! — вскричал Кастельмелор. — Мне нужен этот человек! Пока он на свободе, я имею страшного врага, тем более могущественного, что он неуловим, и неизвестно, кто он… Я хочу схватить его!

— Только не среди белого дня, сеньор, потому что иначе вы увидите, что поднимется весь Лиссабон, как змея, которой раздавили хвост. Ночью? Пожалуй! И в тайне!

— Что касается тюрьмы, то я не знаю, куда его деть, потому что в Минуейро у него много приверженцев.

— Я его помещу в башню для государственных преступников; его тюремщиком будет преданный мне человек. А если его слишком трудно будет стеречь, то…

И граф сделал многозначительный жест, на что Конти отвечал одобрительной улыбкой.

— Что же касается молодых супругов, — продолжал насмешливо граф, — то я беру на себя устроить им приятный медовый месяц.

Он снова сел и взял несколько чистых листов.

— Ваш собственный интерес служит мне гарантией за вас, — сказал он, обращаясь к Конти. — Вы начнете сейчас вашу роль. Держите! — И он подал ему подписанное приказание повиноваться сеньору Конти Винтимилю, как ему самому.

Конти едва мог сдержать свою радость, получив это приказание.

Затем Кастельмелор взял два пергамента, на которых пишутся королевские указы, и поспешно исписал их.

— Прикажите запрягать! — сказал он Конти. — Я еду к королю.

Конти сейчас же вышел.

Оставшись один, Кастельмелор присел, обхватив голову руками, как бы стараясь лучше обдумать что-то.

— Да, все так, — сказал он наконец. — Свершилось! Я достигну долгожданной цели. Я поклялся… Ну, что же! Я буду клятвопреступником! Разве это слишком дорогая плата за корону? Прочь угрызения совести! Я посмотрю, найдете ли вы дорогу к моему сердцу через королевскую мантию.

Он положил в карман два пергамента. В эту минуту Конти возвратился.

— Сеньор, — сказал он, — ваша карета ждет вас.

— Едем.

— Еще одно слово… Я не все сказал вам, что знаю. Ваш брат Симон Васконселлос в Лиссабоне.

Кастельмелор остановился. Брови его нахмурились.

— Мне говорили это, — прошептал он. — Вы его видели?

— Да, видел… в Хабрегасе: с инфантом и королевой.

— Да, его место там! — с горечью сказал Кастельмелор. — Дай Бог, чтоб он не попался мне на пути!

Дойдя до конца лестницы, он прибавил:

— Оставайтесь здесь и будьте готовы явиться по первому моему требованию. Поручите арест монаха какому-нибудь офицеру, хотя бы падуанцу. Вам я дам более важное поручение.

В эту минуту Альфонс был очень занят. Его зять, Карл И, прислал ему три пары маленьких собачек из породы болонок.

Король вдруг почувствовал сильную привязанность к крошечным животным. Он запирался в своих комнатах и проводил целые дни, любуясь на возню собачек или расчесывая золотым гребнем их волнистую шерсть.

Само собою разумеется, что занятый таким важным делом, король не принимал никого, но Кастельмелор, конечно, не входил в этот счет. Его пропустили, не говоря ни слова, и даже не доложили о нем.

Он вошел. Король лежал на ковре и подставлял свою голову этим маленьким животным, которые с азартом теребили королевские волосы.

Альфонс был так погружен в это занятие, что не заметил Кастельмелора.

Кастельмелор несколько мгновений молча глядел на него. На губах его мелькнула улыбка презрения.

— Неужели будет преступлением, — прошептал он, — столкнуть с трона такого человека? Какая разница между ним и этими болонками?

Но он пришел не для этих рассуждений. Поэтому он принял выражение веселого добродушия, в свою очередь растянулся на ковре, но собаки в испуге разбежались.

Король нахмурил брови и печально поглядел на собачек, которые остановились на некотором расстоянии от незнакомой головы Кастельмелора.

— Неужели мне нет ни на минуту покоя? — закричал он, вставая и с гневом топая ногой.

Это движение дало другое направление страху болонок: они спрятались за Кастельмелором. Видя, что он не опасен, они бросились все разом к нему и продолжили прерванную забаву.

Одно мгновение король даже чувствовал зависть, но вскоре вид Кастельмелора, которому волосы закрыли лицо, изменил расположение его духа. Он опустился на колени и стал возбуждать рвение маленькой своры, в чем, впрочем, не было нужды, при этом он очень громко смеялся, совершенно не помня себя.

Но всякое удовольствие имеет конец. Альфонс наконец поднялся с колен и, задыхаясь, упал в кресло.

— Ха!.. Ха!.. Ха!.. — засмеялся он. — Встань. Ты уморишь меня! А! Ты славный малый, Луи! Это очень забавно! Я никогда так не забавлялся.

Кастельмелор повиновался и, откинув назад волосы, открыл свое смеющееся лицо.

— Почему ты не всегда так любезен, граф? — радовался Альфонс. — Сегодня я не променял бы тебя на две пары болонок!

— Это потому, что я сегодня очень весел, — отвечал Кастельмелор, — я нашел средство навсегда избавить ваше величество от всяких забот, связанных с вашим верховным саном.

Кастельмелор чувствовал, что краснеет, произнося эти слова, которым его хищнические планы придавали коварное значение. Но Альфонс ничего не заметил, пораженный мыслью никогда не заниматься больше ничем, что имело бы хоть тень серьезного дела.

— Какое же средство?! — воскликнул он. — Говори нам скорее твое средство, граф, и я дам тебе все, что ты захочешь, если только есть на этом свете что-нибудь, чего ты еще можешь хотеть.

— Я ничего не хочу, ваше величество. Долго было бы объяснять, в чем состоит мое средство; но покажу его примером. Вы не любите подписывать бумаги…

— О! Нет! Нет!

— Я заказал штемпель, представляющий подпись вашего величества.

— Превосходно, граф! И ты больше не будешь заставлять меня подписывать эти мерзкие пергаменты?..

— Никогда, ваше величество… Вот последние два.

При этих словах, произнесенных взволнованным голосом, Кастельмелор вынул из своего портфеля два приготовленных им пергамента.

При виде их король побледнел и отскочил, как ребенок, которому подносят какое-то горькое питье.

— Но это измена, граф! — сказал он. — Вы обещаете, что я не буду больше ничего подписывать и в ту же минуту даете мне эти бумаги?

— Но это последние, ваше величество.

— Убирайтесь к черту!

— Как вам угодно, ваше величество, — сказал Кастельмелор, убирая бумаги обратно в портфель. — Я думал, что королевская охота доставит вам удовольствие…

— Королевская охота! — воскликнул Альфонс. Глаза его заблестели от радости.

— Но рыцари Небесного Свода, — продолжал Кастельмелор, — повинуются только приказаниям короля.

— Это правда? — сказал Альфонс. — Ты в самом деле думал о королевской охоте, и эти бумаги относятся к ней?

— Если вашему величеству будет угодно убедиться в этом…

— Нет! Нет! — поспешно возразил король с ужасом… — Давай! Давай скорее! О! Проказник граф, как я тебя люблю! Королевская охота! Давай же!

Руки Кастельмелора так дрожали, что он не мог открыть портфель. Альфонс с детским нетерпением вырвал у него портфель и, вынув бумаги, нацарапал внизу каракули, которые должны были изображать его подпись.

Затем он оттолкнул пергаменты, как будто бы один вид их внушал ему непреодолимое отвращение.

Кастельмелор вздохнул с облегчением.

Глава XXXI. ПЕРЕД ГРОЗОЙ

— Собери эти бумажонки, граф, — сказал король. — Противно видеть эти каракули на вонючем пергаменте. Когда-нибудь я доставлю себе удовольствие поджечь архив королевства… Это будет очень забавно!

Кастельмелор не заставил повторять приказания.

Он поспешно собрал бумаги и взялся за шляпу.

— Как, ты уже уходишь? — вскричал Альфонс. — Что же ты ничего не говоришь об охоте? Я хочу, чтобы о ней долго помнили в Лиссабоне…

— И будут помнить, ваше величество, — отвечал Кастельмелор таким странным тоном, что король невольно взглянул на него.

— Что с тобой, граф? — спросил он. — Пока я еще не сделал того, что ты хочешь, ты мне льстишь, злой изменник, а когда я подписал эти мерзкие бумаги, ты больше не стесняешься… Мне кажется, что вы не любите меня, граф!

Кастельмелор испытывал страшные мучения. Каждое слово короля раздирало ему сердце как удар кинжала; как ни зачерствела его душа, однако в ней не исчезло еще окончательно всякое человеческое чувство. Вид несчастного государя, добровольно шедшего в западню, возбуждал в нем угрызения совести. Ему хотелось встретить какое-нибудь препятствие, чтобы борьбой поднять свое ослабевшее мужество.

Но ничего! Жертва сама протягивала шею под нож. Из двух бумаг, которые Альфонс подписал, не читая, по своей привычке, одно было приказание арестовать инфанта и королеву, обвиненных в оскорблении его величества.

Вторая же была просто отречение Альфонса от престола.

Таким образом, говоря несчастному королю, что это были последние бумаги, которые он подписывает, Кастельмелор говорил несомненную и ужасную истину, и когда король, смеясь, называл графа злым изменником, он называл его настоящим именем.

Кастельмелор отвечал, но таково уж было положение этих двоих, что его ответ роковым образом сделался новым намеком.

— Ваше величество, — сказал он, — я иду, чтобы избавить вас от забот правления.

Эти слова произвели сильное впечатление на короля.

— Ты лучший из друзей, граф, — сказал он, смягчившись, — иди и старайся устроить, чтобы наша охота была лучше всех, которые мне только случалось видеть.

Кастельмелор поспешно вышел, а король принялся за свою прерванную игру с болонками.

Граф вернулся в свой дворец. Под впечатлением разговора с Альфонсом его поведение делалось ему противно; он чувствовал презрение и отвращение к самому себе. Но мало-помалу воспоминание о короле изгладилось и честолюбие одержало верх. Он видел себя сильным королем, возводящим Португалию на ту высоту, с которой она упала благодаря печальному безумию Альфонса. Он изгонял англичан, сдерживал испанцев и возвращал трону его прежний блеск.

«Разве не заставит это, — спрашивал он себя, — простить это славное преступление, которое называют узурпацией? Да и, кроме того, власть, не должна ли она принадлежать по праву более достойному? Когда политический закон доходит до такой степени нелепости, что уподобляет пять миллионов людей мешку с золотом и делает из них наследство, то не следует ли силою изменить этот закон?»

Какой виновный не старается оправдать в своих глазах свой поступок? И Кастельмелор был уже заранее убежден в своей справедливости.

Был позван Антуан Конти. Кастельмелор долго с ним разговаривал и был условлен план действий на завтра. Сначала королевская охота; потом арест инфанта и королевы; потом арест монаха; и наконец, может быть, в глубине мрачной тюрьмы, смерть этой таинственной и опасной личности.

Было уже поздно, когда они расстались. Несмотря на это, Конти отправился к рыцарям Небесного Свода и велел разбудить падуанца, который в эту минуту видел во сне, что охотится за лисицами в графстве Нортумберлэнд.

Асканио, ворча, поднялся и пошел посмотреть, кто осмеливается беспокоить его сон.

— Э! Дорогой товарищ, — сказал он, увидев Конти, — неужели вы не перестанете злоупотреблять моей снисходительностью? Я свел вас к Кастельмелору; это все, что я мог для вас сделать; спокойной ночи!

С этими словами он повернулся, чтобы возвратиться на свою постель, но Конти удержал его.

— Я приказываю вам остаться, — сказал он.

— Вы!.. А-а!.. Вы мне приказываете?..

Вместо ответа Конти показал приказ Кастельмелора, делавший его вторым, после графа, лицом в государстве.

— Вот видите ли! — воскликнул падуанец. — Не говорил ли я вам, что мое покровительство послужит вам? Я в восторге от вашего быстрого успеха, и считаю себя счастливым, что могу первый поздравить вас.

Фамильярность обращения Асканио исчезла как по волшебству; он проговорил свои комплименты с подобающим жаром, и в заключение поцеловал руку Конти.

Бывший фаворит не выказал ни малейшего удивления этой неожиданной перемене. Он отдал повелительным тоном приказания относительно назначенной на завтра королевской охоты и дал понять падуанцу, что ему предстоит исполнить важное поручение.

— Я предан вашей светлости от пяток до кончиков волос, — отвечал Асканио. — Я счастлив, что мог доказать во время ваших бедствий всю глубину моей привязанности… Не могу ли сделать что-нибудь еще, что было бы приятно вам?

— Вы можете, — отвечал сухо Конти, — не напоминать моей светлости о том, что вы называете временем несчастий.

Асканио почтительно поклонился.

— Черт его побери! — заворчал он после ухода Конти. — Выбросьте кота в окно, и он упадет на лапы. Эти фавориты совершенно подобны кошкам, надо разрезать их на части, чтобы быть уверенным, что они мертвы.

После таких философских размышлений Асканио вернулся в свою комнату и улегся в постель, надеясь на продолжение своего сна о лесах, полных дичи, но ему приснилось только бледное лицо мисс Арабеллы Фэнсгоу. Вместо очаровательного сна его преследовал кошмар.

В тот же час монах сидел в своей уединенной келье. Сон бежал от него, но совесть его была спокойна.

Разглашая тайну брака королевы, он, если так можно выразиться, зажег фитиль мины, которая должна была взорвать трон.

Он знал это и нисколько не раскаивался. По мере приближения катастрофы его беспокойство и сомнения исчезли, он чувствовал, что его мужество растет, и совесть говорила ему, что он исполнил свой долг.

Спокойный и твердый, ожидал он борьбы, которая обещала быть ожесточенной. Если по временам его лицо омрачалось, то это только потому, что он понимал, какую огромную ответственность берет на себя; он знал, что главным союзником его в предстоящей борьбе будет народ, а он не очень доверял этому народу.

Первые лучи восходящего солнца, проникшие сквозь толстое и потемневшее стекло, застали его бодрствующим и все еще погруженным в задумчивость.

Монах поднял голову и гордым взглядом приветствовал наступающий день.

— Не день ли это спасения Португалии? — прошептал он.

В коридоре послышались шаги, и через минуту раздался стук в дверь.

Люди различных профессий и в самых разнообразных костюмах, которых мы уже видели у монаха, вошли в келью, почтительно поклонились.

— Мы так несчастны, ваше преподобие, — сказали они, — а обещанный день все еще не наступает.

— Дети мои, — отвечал монах, — этот день приближается, вам осталось ждать только до завтра.

— До завтра! — как эхо повторили с радостью пришедшие.

В числе их наши читатели могли бы узнать некоторых из тех подмастерьев-заговорщиков, которых мы видели в начале этого рассказа в гостинице Мигуэля Озорно, в предместье Алькантары. Но они значительно изменились: нищета укрепила их мужество, и глаза их горели мрачной решимостью.

— Завтра, как и сегодня, мы будем готовы, отец, — говорили они, покидая келью монаха.

Другие вошли вместо них. Между этими монаху сразу бросился в глаза Балтазар, возвышавшийся над прочими, как колокольня собора превышает все остальные здания города.

Балтазар принес на плечах тяжелый мешок. Монах велел ему подойти.

Гигант и его мешок были посланы лордом Фэнсгоу, который, не видя накануне монаха, посылал ему средства, для возбуждения рвения толпы в интересах Британии.

Монах немедленно же нашел употребление золоту лорда. Он раздал значительные суммы всем присутствующим, для них самих и для их собратий. Со всех сторон раздались благословения.

Агенты монаха подходили по очереди и сообщали ему о происходившем в городе.

Большая часть не знала ничего. Город был спокоен, двор, казалось, был погружен в свою обычную апатию.

Но донесение одного из них возбудило внимание монаха.

— Человек, в котором я узнал прежнего фаворита короля, Конти де Винтимиля, — сказал тот, — пришел сегодня в тюрьму, осмотрел внимательно все посты и поставил на некоторые из них рыцарей Небесного Свода.

— Как их имена? — спросил монах с беспокойным видом.

Агент назвал несколько человек.

— Случай нам благоприятствует, — вскричал монах, — эти люди из наших! Но, однако, так как они не многим лучше своих товарищей, то скажи от меня дону Пио Мата-Сердо, чтобы он смотрел за ними. Это все?

— Нет, ваше преподобие. Конти приказал приготовить к вечеру королевскую комнату.

Это была большая комната, расположенная в центре Лимуейро, где, по преданию, Иоанн II был заключен своими возмутившимися подданными. Она предназначалась только для узников королевской крови.

— Хорошо, — отвечал монах, не выказывая ни малейшего изумления.

Затем подошел лакей в ливрее слуг дома Сузы, которого мы уже видели в келье.

— Вчера, — сказал он, — его сиятельство говорил до глубокой ночи с сеньором Конти де Винтимиль. Я не мог ничего услышать из их разговора, только в то время, когда они проходили через переднюю, до моего слуха долетало слово «монах».

— Что же они говорили о монахе?

— Мне показалось, что дело шло об аресте вашего преподобия.

— Они не посмеют, — заметил спокойно монах, — да и будет ли еще у них на это время?

— Все же поберегитесь, — сказал, уходя, лакей.

В келье остались только монах и Балтазар.

— Берегитесь! — повторил гигант. — Граф вас боится, а вы знаете, на что он способен.

— Разве моя власть не такова же в Лимуейро, как и на главной площади Лиссабона? — сказал монах. — Пусть меня арестуют, и по одному моему знаку все замки упадут передо мной.

— Берегитесь, — прошептал еще раз Балтазар пророческим голосом.

Монах улыбнулся в ответ на это зловещее предсказание.

— Да будет воля Божия! — сказал он. — Теперь слишком поздно отступать.

Балтазар вышел.

Монах скоро последовал за ним в нетерпении увидеть и узнать все самому. Все говорило ему, что роковая минута борьбы близка, и он хотел, чтобы первое столкновение нашло его уже на поле битвы.

Вид города был печален, но спокоен, однако все лавки были закрыты, как накануне большего праздника. Там и сям собирались группы горожан и тотчас же расходились с мрачным видом, обменявшись несколькими словами.

Когда какая-либо женщина случайно показывалась на улице, она поспешно и боязливо скользила вдоль стен, как птица, ищущая гнездо при приближении бури.

Главные улицы города были пусты. Не видно было ничьей любопытной физиономии в окне, не слышно было шума и говора работающих ремесленников. Ни малейшее движение не прерывало эту зловещую тишину.

На всем лежал отпечаток какой-то грусти. Монах невольно подвергся влиянию этого странного зрелища, и его сердце сжалось.

— Берегись! — прошептал он, повторяя невольно слова предостережения, все еще отдававшиеся в его ушах. — Если это предчувствие, если в минуту победы?.. Нет! Бог справедлив. Если я должен погибнуть, он не позволит, чтобы мое дело осталось неоконченным.

Размышляя, монах дошел до конца Новой улицы и вышел на площадь, на которой, семь лет тому назад, Конти при звуке труб читал королевский указ, едва не поднявший бунт.

Площадь была так же полна народу, как и тогда, и шумный говор, раздававшийся со всех сторон, представлял странный контраст с гробовым безмолвием соседних улиц.

Но вид толпы был уже не тот, что семь лет тому назад. Повсюду виднелись лохмотья, исхудалые лица и раздраженные мрачные взгляды.

Эта оборванная толпа была живой и ужасной угрозой.

При виде монаха все головы обнажились и глаза блеснули надеждой…

— Не наступила ли минута? — шептали со всех сторон.

Монах покачал головой.

— Почтенный отец, — послышался около него чей-то голос, — вы положительно король этой толпы. Я удивляюсь вашей ловкости; я преклоняюсь перед ней… Вы достойны были бы родиться англичанином.

Монах обернулся и узнал лорда Ричарда Фэнсгоу, который инкогнито совершал свою соглядатайскую прогулку.

— Его величество король Карл не будет в состоянии достойно наградить вас, — продолжал англичанин. — Вы будете истинным покорителем Португалии. Эта толпа в превосходном настроении. Вы дали ей великодушно средства, чтобы не умереть от истощения, но не больше. Это великолепно… Пусть я умру, если я сколько-нибудь жалею о гинеях его величества. Вы отлично и выгодно поместили их; не думаете ли вы почтенный отец, что мы приближаемся к развязке?

— Да, милорд, мы присутствуем при последнем акте.

— С моей стороны, — сказал весело англичанин, — я готов аплодировать и кричать «браво»!

— И для этого будет больше причин, чем вы думаете, милорд. Я приготовил для вас небольшой сюрприз.

— Сюрприз? — повторил Фэнсгоу, подозрительно взглянув на монаха.

Но прежде чем тот ответил, в толпе произошло сильное движение, она раздвинулась и посреди площади образовался широкий проход.

Блестящий кортеж, состоявший из короля, двора и рыцарей Небесного Свода, выступил из Новой улицы.

Король ехал между Конти и Кастельмелором.

— Дорогу! Дорогу, его величеству! — кричала свита короля, расталкивая толпу.

Много рук схватилось за скрытые под платьем кинжалы, и много вопросительных взглядов устремилось на монаха; эта толпа ожидала только одного его слова, его знака, чтобы броситься на короля и его спутников.

Но монах был неподвижен.

Когда король поравнялся с ним, он почтительно поклонился.

— Поклон вашему преподобию, — сказал ему весело король. — Сегодня праздник в нашем дворце Алькантара, сеньор монах; мы приглашаем вас от всего сердца.

— Я принимаю приглашение вашего величества, — отвечал монах.

Глава XXXII. ПОСЛЕДНЯЯ КОРОЛЕВСКАЯ ОХОТА

День был сумрачный и холодный.

Королевский поезд продолжал свой путь к Алькантаре. Казалось, свита короля хотела показаться сегодня во всем блеске: рыцари Небесного Свода развернули по дороге свои сияющие красками эскадроны, в которых каждый всадник выглядел принцем.

Музыканты все время играли веселые марши.

Во главе рыцарей Небесного Свода важно ехал падуанец. Блестящая звезда его так и сверкала издали, несмотря на отсутствие солнца.

Но на лицах всадников проглядывала какая-то необъяснимая печаль. Один только Альфонс беззаботно веселился, не думая ни о чем.

— Друг Винтимиль, — говорил он Конти, — я очень рад, что снова тебя вижу; без этого проказника графа, который делает из меня все, что ему угодно, я давно бы вернул тебя, так как я вспоминал о тебе, по крайней мере, два или три раза. Но ты очень подурнел в твоем изгнании.

— Горе от разлуки с вашим величеством… — прошептал Конти.

— Я об этом и не подумал. Конечно, я солнце, которое все освещает… Видел ли ты моих собачек?

— Нет еще, ваше величество.

— Ну так я тебе их покажу… Но, Боже мой! Ты очень скучен, мой друг!

С этими словами король обернулся к Кастельмелору, думая найти с этой стороны более забавы. Но граф был мрачен и задумчив. Король зевнул и стал сожалеть, что не захватил с собой своих собачонок.

День в Алькантаре прошел, как обыкновенно проходили дни, когда король давал праздники. Сначала английский бокс, потом фокусники и бой быков. Не произошло ничего замечательного, если не считать отсутствия монаха, вероятно, забывшего свое обещание.

И только какой-то незнакомец в костюме рыцаря Небесного Свода незаметно проскользнул к столу.

За едой он был молчалив и холоден и едва дотрагивался до блюд.

Его соседи говорили, что это, должно быть, сам дьявол или граф Кастельмелор, переодевшийся, чтобы узнать сокровенные мысли королевской свиты.

Но это мнение не нашло подтверждения, так как в эту минуту граф сидел в соседней комнате за королевским столом, и Альфонс его упрекал за печальный вид.

Король от всей души предавался удовольствиям. Он был безумно весел и пил кубок за кубком, чтобы достойным образом приготовиться к предстоящей охоте.

— Граф, — сказал он посреди ужина, — твой стакан постоянно полон. Это измена, друг мой. Мы приказываем тебе выпить за наше королевское здоровье.

Кастельмелор хотел повиноваться, но это было сверх его сил. Смертельная бледность покрыла его лицо, и он едва не лишился чувств.

— Ну, что же! — закричал король, нахмурив брови.

— Ну, что же! — шепнул Конти на ухо Кастельмелору.

Граф сделал над собой сверхъестественное усилие и выпил стакан одним глотком.

— Пью за ваше королевское здоровье, ваше величество, — прошептал он.

Король обвел глазами залу и тут только заметил всеобщее смущение.

— Боже мой! — вскричал он. — Что это, точно мы на похоронах… Смейтесь! Я хочу, чтобы каждый смеялся, а то мы подумаем, что против нашей особы составился заговор.

В ответе на слова короля раздался принужденный смех.

— В добрый час, — сказал Альфонс. — Да и кроме того, если бы кто-нибудь из вас имел изменнические мысли, то ведь при мне есть шпага, которая не останется в ножнах.

— Неправда ли, граф, ты защитишь меня? — прибавил он, ударив Кастельмелора по плечу.

В эту минуту граф почувствовал то, что должен был чувствовать Иуда, предательски поцелуя Спасителя. Он остался нем и неподвижен, как пораженный молнией.

Конти отвечал за него.

— Его сиятельство поступит, как и все мы, ваше величество, — сказал он, — и надо будет пройти через наши трупы, чтобы достичь вашей священной особы.

— Вот это хорошо сказано, друг Винтимиль, — заметил вполне утешенный король. — Поцелуй нашу руку, и не будем говорить об этом.

Большая часть придворных, креатуры Кастельмелора, знали о заговоре; остальные о нем подозревали.

Однако вино не замедлило произвести свое действие и возбудило шумную веселость; так что, когда ужин кончился, состояние всех присутствующих обещало блестящую охоту.

При звуке труб охотники двинулись в путь. Шесть рыцарей Небесного Свода ехали перед королем с факелами в руках. В последнем ряду поместился незнакомец. Под ним была великолепная лошадь, которой он управлял, как отличный наездник.

Через несколько минут охотники рассыпались по улицам города.

Должность ловчего исполнял сеньор Асканио Макароне дель-Аквамонда, но его искусство не вознаграждалось. Не было найдено ни одного следа дичи.

Вдруг, когда охота проезжала мимо отеля лорда Фэнсгоу, ехавшие впереди охотники принялись кричать: «Ату! Ату!»

Тотчас же при свете факелов увидали впереди что-то белое, бежавшее что есть силы.

— Смелей! — закричал король, поднимаясь на стременах. — Смелей! Вперед!

Падуанец тоже было приподнялся, но в ту же минуту со стоном опустился в седло.

Однако охотники бросились вперед, и через мгновение дичь была уже в их руках.

Рога зазвучали, и главные охотники сошли с лошадей. Но тут произошла сцена, которой никто не ожидал.

Асканио Макароне бросился на колени перед королем со всеми знаками глубочайшего отчаяния.

— Ваше величество! — взмолился он. — Сжальтесь надо мной! Сжальтесь над этой женщиной, которая так же чувствительна, как и прекрасна!

— Принесите факелы! — сказал Альфонс, покатываясь со смеху. — Я хочу видеть лицо проказника, пока он играет нам эту комедию.

— Я не смеюсь, ваше величество! Клянусь вам всеми моими предками, которых числом тридцать девять, что я говорю серьезно. Выслушайте меня! Пусть никто не смеет касаться до этой женщины! Она священна!

— Вот самый забавный плут, которых только нам случалось видеть! — воскликнул король, глядя на Асканио.

Падуанец, видя, что король его не понимает, бросился стрелой и вырвал несчастную женщину из рук державших ее охотников.

— О!.. О!.. — король задыхался от гомерического хохота. — Что за дичь!

Принесенные факелы осветили лицо мисс Арабеллы, которую поддерживал падуанец. При виде этой пары, король выпустил поводья и схватился за бока.

— Браво!.. Браво!.. — кричал он. — Где это он выкопал такую красавицу!

— Ах! Ваше величество! — произнес патетическим тоном Макароне. — Не похищайте у меня мое сокровище!

Альфонс, считая все это приключение приготовленной заранее комедией, схватил кошелек и бросил его падуанцу.

— Мне надо не золото, — сказал Асканио, ловя кошелек на лету, — к чему мне золото!.. Ах! Божественная Арабелла, какая судьба тебя ожидает!

В эту минуту единственная наследница милорда открыла глаза и испуганно огляделась.

— Где я? — прошептала она.

— У моего сердца! — отвечал Асканио взволнованно. — В моих объятьях, моя возлюбленная, в объятьях твоего супруга!

— А!.. — вскричал король. — Вот идея! Надо их женить! Устроим сейчас же свадьбу.

При этом предложении старинный дух рыцарей Небесного Свода пробудился как бы по волшебству. Крики восторга приветствовали слова короля. Будущие супруги были помещены между шестью рыцарями с факелами, и охота, обратившаяся в процессию, двинулась к ближайшей церкви.

Священник был разбужен по приказанию короля и волей-неволей должен был совершить обряд венчания.

Мисс Фэнсгоу, еще не оправившаяся от волнения, глядела с испугом то на короля, то на рыцарей Небесного Свода, то на Асканио.

— Мое небесное сокровище, — сказал падуанец, наклоняясь к ее уху, — блеск этой церемонии может дать тебе понятие о моем положении при дворе… Этот маленький человечек, довольно некрасивый, который только что говорил со мной, не кто иной, как мой веселый товарищ Альфонс VI, король Португалии. Он непременно хотел, чтобы я позвал его на мою свадьбу.

Жених и невеста опустились на колени, и церемония началась.

В это время у дверей церкви происходила сцена совершенно другого характера.

Все рыцари Небесного Свода последовали за королем в церковь. На улице остались только трое, в том числе и незнакомец, которого мы видели на королевском ужине. Он держался в отдалении и, казалось, ожидал выхода толпы, чтобы снова присоединиться к кортежу.

Другие двое тихо разговаривали на самом пороге церкви.

— Ваше сиятельство падает духом в минуту действия, говорил один тоном упрека. Ободритесь, граф, и подумайте о цели, которой вы почти достигли.

— Этот бедный король меня любил! — отвечал взволнованным голосом Кастельмелор. — Он доверял мне, Конти! Моя измена кажется мне низкой и бесчестной. Если бы еще это был обыкновенный государь, способный защищаться… Мужчина, наконец!

— Разве вы не можете привести себе в оправдание, что вы поступили так для блага Португалии.

— Благо Португалии! Разве я могу лгать самому себе? Я о нем и не думал, Конти; ведь у Альфонса есть брат…

— Но, сеньор! — вскричал Конти. — Жребий брошен! Эти меланхолические размышления совершенно напрасны. Все приказания отданы… Корабль ожидает в гавани.

— Демон! — прошептал незнакомец. — Без него Кастельмелор, может быть, раскаялся бы!..

— Граф выпрямился и тряхнул головой, как бы желая отогнать неотвязные мысли.

— Пусть наша судьба исполнится! — сказал он.

В эту минуту новобрачные вышли из церкви, сопровождаемые насмешливыми восклицаниями рыцарей Небесного Свода.

— На охоту! — скомандовал Альфонс.

Снова началась безумная скачка, но вид ее значительно изменился. По знаку Конти факелы были потушены, музыка замолкла, и вдруг воцарилась мертвая тишина.

— Что это значит? — спросил король.

Никто не отвечал ему. Конти кольнул своим кинжалом лошадь Альфонса, и несчастный король, объятый детским страхом, помчался с невероятной быстротой по узким и темным улицам нижнего города.

Число следовавших за ним охотников быстро уменьшалось. Скоро их осталось не более двенадцати. Впереди всех скакал Конти.

— Куда это меня везут? — дрожащим голосом спрашивал время от времени Альфонс.

Ответа по-прежнему не было. Скоро молчаливая кавалькада достигла берегов Таго.

В эту минуту незнакомец, бывший в числе следовавших за королем всадников, пришпорил свою лошадь и поравнялся с королем. В темноте никто этого не заметил.

Подскакав к берегу, Конти три раза протрубил в рог. В ответ на этот сигнал над волнами блеснул огонь, и на мачте одного из судов, стоявших в гавани, был поднят фонарь. Через несколько минут лодка с четырьмя гребцами показалась у берега.

— Что это значит? — спросил король. — Я хочу вернуться во дворец. Мне скучно и… я боюсь!

Не успел он окончить эти слова, как две сильные руки сняли его с седла. Он почувствовал, что его ведут по склону берега; потом его снова подняли и посадили в лодку.

Все это было сделано незнакомцем.

Он сел в лодку и почтительно поцеловал руку Альфонса, который от страха лишился чувств.

Лодка была уже далеко от берега и скоро подошла к одному из кораблей, стоявших на якоре.

— Сеньор, — сказал незнакомец, передавая Альфонса капитану судна, — я доверяю его величество вашим попечениям, пусть с ним обходятся как с королем. Вы отвечаете головой за его жизнь.

Граф Кастельмелор оставался на берегу, нетерпеливо ожидая возвращения лодки. Наконец незнакомец возвратился.

— Все сделано? — спросил граф, хватая его за руку.

— Сделано, — отвечал тот, поспешно отдергивая руку.

Затем, отойдя на несколько шагов, он продолжал угрожающим голосом:

— Семь лет тому назад я обещал тебе возвратиться, Луи Суза; я сдержал свое обещание. Альфонс умер, так как для короля сойти с трона значит умереть. Но ты сам недавно сказал: у Альфонса есть брат… Итак, да здравствует Браганский дом, и Боже храни короля дона Педро!

Удивленный и испуганный Кастельмелор узнал голос Васконселлоса. Чрез мгновение он опомнился и хотел броситься и схватить брата, но тот уже исчез.

Глава XXXIII. НОМЕР ТРИНАДЦАТЫЙ

Монах, как мы уже много раз видели, очень хорошо знал обо всем происходившем в городе. Едва Альфонс был перевезен на корабль, как монах уже узнал об этом. Это последнее обстоятельство не очень удивит тех из наших читателей, которые уже проникли в тайну этого человека.

В то время как Кастельмелор, озабоченный и разбитый волнениями дня, возвращался в свой замок, монах рассылал повсюду своих агентов и созывал на утро народ на площадь перед дворцом Хабрегасом.

Но еще задолго до этого часа, среди ночи, два многочисленных и хорошо вооруженных отряда вышли из дома, занимаемого рыцарями Небесного Свода.

Одним из них предводительствовал Конти, другим красавец Асканио, брачная ночь которого была довольно беспокойна.

Конти повел свой отряд ко дворцу Хабрегас.

Во дворце все спало. Не видно было огня ни в одном из бесчисленных окон фасада. По другую сторону площади тяжелая и темная масса монастыря Богоматери сливалась с мраком ночи. Конти и рыцари Небесного Свода подошли ко дворцу не замеченные никем.

— На этот раз, — вскричал бывший фаворит, — француженка, как выражался этот старый лицемер Фэнсгоу, не уйдет от меня! Стучите в дверь! Сильнее!

Град ударов посыпался на массивную дверь.

Проснувшиеся слуги бросились к инфанту за приказаниями.

— Забаррикадируйте двери, — сказала королева, — может быть, к нам придет помощь.

Королева надеялась на Васконселлоса.

Инфант поспешно оделся и вооружился.

Перед тем как уйти, он сказал, целуя руку королевы:

— Мне не следовало бы обвинять без основания человека, которому вы, как кажется, вполне доверяете и который дал мне больше счастья, чем я мог надеяться иметь в этой жизни, но…

— Вы говорите о Васконселлосе? — спросила королева, и ее бледное лицо покрылось густым румянцем.

— Да, я говорю о Васконселлосе.

— Разве Васконселлос ваш враг?

— Он вас любит.

Королева едва удержала гневное восклицание, готовое сорваться с ее губ.

— Надо иметь возвышенное сердце, чтобы быть благородным повелителем, — сказала она. — Он меня любит, но я ваша жена! И вы обязаны этим только ему… И вы, вместо благодарности, питаете к нему только ненависть и подозрение!

— Он брат Кастельмелора, — прошептал с мрачным видом дон Педро.

— Но ведь и вы брат Альфонса, — вскричала с презрением королева.

Инфант побледнел и поспешно вышел.

— Подозрительное дитя! — сказала Изабелла, провожая его гневным взглядом. — Неужели все, что было истинно королевского и благородного в Браганской крови, похоронено в гробнице Иоанна IV!

Потом она упала на колени пред аналоем, стоявшим у ее постели и произнесла следующие слова, служащие ответом на безмолвные упреки совести:

— Я позабуду его, Боже мой! Я постараюсь его забыть!

В ту минуту, когда инфант подошел к главной двери дворца, рыцари Небесного Свода пытались уже пробить ее топором.

Число нападавших показало принцу, что всякое сопротивление будет бесполезно.

— Кто смеет оскорблять знамя короля Франции? — спросил он через небольшое отверстие, бывшее в двери.

— Никакое знамя не может укрыть виновных в оскорблении его величества, — отвечали снаружи. — Во имя короля, я, Антуан Винтимиль, приказываю открыть немедленно двери.

— Откройте дверь, — обратился инфант к слугам.

Конти вошел в сопровождении всего своего отряда. Инфант обнажил шпагу и стал в оборонительную позицию.

— Где приказ короля? — спросил он.

Конти подал ему развернутый пергамент. Прочитав его, принц бросил шпагу, которой поспешил овладеть один из рыцарей Небесного Свода.

— Изменники обманули его величество, моего брата, — сказал инфант, — но мне не подобает противиться его воле. Я готов за вами следовать, подождите только, пока я пойду предупредить принцессу Изабеллу.

Изабелла спокойно приняла весть о поразившем ее несчастии. Она не хотела, чтобы будили сестер де Соль.

— К чему печалить этих бедных девушек видом тюрьмы? — сказала она. — Их утешения для нас будут излишни. Я покорилась моей участи.

Собственная карета инфанта отвезла арестованных в Лимуейро, где они были заключены в королевскую комнату.

Королева села; инфант стал перед ней на колени. Он раскаивался в своем поведении; он боялся, что оскорбил Изабеллу, и в самых страстных выражениях вымаливал у нее прощение. Королева принудила себя улыбнуться.

— Я нисколько не сержусь на вас, — отвечала она. — Я знаю, что вы меня любите, и всегда буду вам за это благодарна.

— Но вы, вы меня не любите, Изабелла? — спросил инфант.

Ответ замер на губах королевы.

— Нет, — продолжал дон Педро, — вы не можете меня любить. О! Как я ненавижу этого человека!

В это время падуанец исполнял возложенное на него поручение. Исполняя буквально приказание, он выломал дверь монастыря Бенедиктинцев и заставил указать ему келью монаха.

Встретившийся ему брат хотел было противиться, но Асканио таким устрашающим жестом закрутил свои усы, что испуганный бенедиктинец понурил голову и повиновался.

Монах спал. Чтобы открыть дверь его кельи, Асканио употребил упомянутое нами средство. Дюжина надлежащим образом направленных ударов топора позволили обойтись без ключа. Но этот способ открывать двери дал время монаху вскочить с постели и поспешно одеться. Он надел свою рясу и бороду. Ему хватило даже времени запастись кинжалом и туго набитым кошельком.

— Почтенный отец! — сказал входя Асканио. — Я чрезвычайно сожалею, что принужден беспокоить вас в такой час.

— Что такое? — холодно спросил монах.

— Нечто новое, — отвечал Асканио, показывая на коридор, наполненный рыцарями Небесного Свода. — Во-первых, тут находятся эти уважаемые сеньоры, которые, так же как и я, очень счастливы, что имеют случай высказать свое глубокое уважение к вашему преподобию. Кроме того, тут есть еще бумага, подписанная его светлостью графом Кастельмелором, которая приглашает вас сделать в нашем обществе небольшую ночную прогулку.

С этими словами он поднес бумагу к глазам монаха.

— Почтенный отец, — продолжал Асканио, — этот огромный капюшон мешает вам смотреть, а вам необходимо узнать…

Быстрым движением руки, Макароне отбросил капюшон монаха.

— Негодяй! — закричал тот, и глаза его засверкали.

— Клянусь Бахусом! — прошептал изумленный Макароне. — Я знаю его и не знаю! Если бы я не оставил только что его светлость… Да, это его глаза! Но такая борода может расти только на подбородке капуцина…

Подняв факел, Асканио бросил последний взгляд на лицо монаха.

— Какой я осел! — воскликнул он. — Конечно, только я могу так себя назвать; я не позволил бы самому папе повторить эти слова! Борода седая, а волосы черные…

— Кончим, — сказал монах с нетерпением.

— Я преданный слуга вашего преподобия, и ваши приказания для меня священны!

— В путь, дети мои!

Монах закутался в свою рясу и молча последовал за рыцарями Небесного Свода. Макароне шел впереди своего отряда, напевая любовную песенку. Но временами им овладевала задумчивость.

— Черные волосы и седая борода! — ворчал он. — Я убежден, что под ней находится знакомый мне подбородок. Я попытаюсь разъяснить это.

Что же касается монаха, то он шел спокойным твердым шагом, нисколько не походившим на неровную поступь пленника, ищущего удобную минуту для бегства. Да он об этом и не думал. Он знал, что его ведут в Лимуейро, и рассчитывал на свою власть в этой тюрьме.

К несчастью, он напрасно на это рассчитывал. Приказания, данные падуанцу, предвидели это обстоятельство, и он исполнил их буквально.

Постучав в дверь тюрьмы, он набросил на плечи монаха плащ одного из своих спутников.

Монах хотел сопротивляться, но несколько сильных рук схватили его и закутали в плащ; затем четверо взвалили его на плечи.

— Если почтенный отец вскрикнет или произнесет хотя бы одно слово, — сказал Макароне веселым тоном, — то вы воткните ваши шпаги в этот сверток; он больше ничего не скажет.

При этих словах сердце монаха сжалось. Он понял, что погиб, погиб безвозвратно; эта тюрьма скоро обратится в его могилу. На одно мгновение его сильная натура ослабела. Но это продолжалось только одно мгновение. В следующую минуту к нему снова возвратилось его мужество, и ум усиленно заработал.

Когда рыцари Небесного Свода положили его на пол сырой и мрачной кельи, он был спокоен и хладнокровен, как всегда.

Он поспешил освободиться от плаща и сел на скамейку.

Асканио приказал своим спутникам выйти и остался один с монахом, держа в руке факел.

— Теперь, — сказал он, — я желаю спокойной ночи вашему преподобию; но прежде мне хотелось бы коснуться этой почтенной бороды, которая будет скоро бородой святого на небесах.

С этими словами он поспешно поднял руку к бороде монаха, но тот оттолкнул его с такой силой, что прекрасный падуанец отлетел в противоположную сторону кельи и, открыв своей особой дверь, ударился о стену в коридоре. Монах бросился за ним, как бы желая ударить его еще раз, но вдруг остановился на пороге кельи и поспешно взглянул на номер, бывший на двери.

— Номер тринадцатый! — прошептал он.

И, спокойно войдя в келью, он нацарапал эти слова острием кинжала на широком кольце, которое находилось у него на пальце.

— Пусть мне отрубят голову! — воскликнул Макароне. — Так как нельзя повесить такого дворянина как я, если мне когда-нибудь придет фантазия ласкать вас, почтенный отец! Ventre-Saint-gris, как говорил герцог Бофор в память Беарнца, его предка, вы слишком подвижны для служителя церкви. Я хотел видеть ваше лицо, у меня была одна мысль… Но не все ли это равно, так как через час…

Асканио не договорил и улыбнулся. Он нашел мщение по своему вкусу.

— Я и позабыл сообщить вашему преподобию одну новость, которая должна вас очень заинтересовать, — сказал он, оправляя помятые кружева. — Через час, а может быть и раньше, вы примете венец мученика.

Монах не отвечал.

— Итак, — продолжал падуанец, — начинайте ваши молитвы, сеньор монах, у вас едва хватит на это времени. Если вы встретите на том свете кого-нибудь из моих славных предков, то передайте им от меня поклон.

С этими словами Макароне направился к выходу.

— Останьтесь! — приказал ему монах.

— Невозможно, почтенный отец, я тороплюсь.

— Останьтесь! — повторил монах, брякнув тяжелым кошельком.

Этот звук произвел на Асканио свое обычное действие. Он улыбнулся и вошел снова в келью.

— Поспешим, сеньор монах, — сказал он однако, — любовь призывает меня далеко отсюда. Вы не знаете, что такое любовь? — прибавил он томным голосом.

— Я знаю, — отвечал монах, — что сеньор Асканио никогда не откажется от хорошо набитого кошелька.

— О! Конечно! Я не настолько еще развращен, чтобы отказываться.

— Я хочу сделать вас моим наследником.

— Это доказывает хороший вкус вашего преподобия.

— Вы храбрый солдат…

Асканио поклонился.

— Вы имеете великодушное сердце…

Асканио опять поклонился.

— И я уверен, что вы буквально исполните последнюю просьбу умирающего.

При этих словах монаха Макароне принял театрально-торжественную позу.

— Последняя воля умирающего священна, — проговорил он. — Я исполню ее, чего бы это мне ни стоило!

— Вы ничего при этом не потеряете, а выиграете сто гиней, находящихся в этом кошельке. Слушайте. У меня есть в Лиссабоне один родственник, которого я давно не видел и которому мне хотелось бы оставить что-нибудь на память.

— Как его зовут?

— Балтазар.

«Положительно этот монах низкого происхождения», — подумал падуанец.

— Я знаю этого Балтазара, — прибавил он вслух, — он был моим лакеем.

— Он большого роста?

— Огромного! Что же надо будет передать ему от вас? Пару гиней!

— Ни меньше, ни больше. Надо передать ему это кольцо, которое стоит не больше пистоля.

Падуанец взял кольцо и взвесил на руке.

— Да, оно и этого даже не стоит. Я передам его Балтазару, когда представится случай.

— О! Нет, сеньор Асканио, — поспешно возразил монах. — Это кольцо не должно так долго оставаться в чужих руках. Необходимо передать его сейчас же.

— Значит, оно очень важно? — спросил подозрительно Асканио.

— Я умру спокойно, если буду знать, что оно в руках Балтазара.

— Хорошо, сеньор монах! — согласился Асканио, поднимая глаза к небу. — Воля умирающего священна.

— До свиданья, или скорее… прощайте! — прибавил он, получив кошелек и направляясь к двери.

Глава XXXIV. ЛИМУЕЙРО

Всю ночь Кастельмелор не сомкнул глаз. В то время как его агенты производили аресты, о которых мы уже рассказали в предыдущей главе, он с беспокойством и нетерпением ожидал их возвращения.

Не один раз в эти долгие часы вспоминал он, с невольным содроганием, об Альфонсе. Не один раз, когда наконец сон овладевал им, и Кастельмелор закрывал глаза, пред ним являлась благородная и честная фигура Жана Сузы, его отца. Но уже прошло то время, когда подобное видение бросало его в лихорадку. Самое трудное было сделано и он победил уже в себе то отвращение, которое он испытывал к себе в этой бесчестной борьбе против несчастного, оставшегося без всякой защиты, против своего благодетеля, своего короля. Возвратившиеся рыцари Небесного Свода донесли ему об успешном окончании дела, которое им было поручено. Королева, инфант и монах были в его власти.

Оставался один Васконселлос, но что мог он сделать один?

Кастельмелор, с этой минуты уверенный в успехе своего дела, созвал собрание двадцати четырех, которые в экстренных случаях могли заменить штаты. Дворец Хабрегас был свободен, и потому местом собрания была назначена обыкновенная зала для совещания.

Отдав это приказание, Кастельмелор велел подать карету.

— Сеньор, — сказал ему Конти перед самым отъездом, — монах в плену, но бывали пленники, которые исчезали из темницы и наводили еще больший ужас, чем прежде…

— Это совершенно верно, — отвечал Кастельмелор.

— Тогда как мертвые, — продолжал Конти, — не покидают своих могил.

— Делай что хочешь, — сказал Кастельмелор, садясь в экипаж.

Граф отправился к Лимуейро.

Королевская комната, где в это время находились королева с инфантом, располагалась в середине тюрьмы. Она имела форму пятиугольника и занимала почти весь нижний этаж маленькой внутренней башни. Небольшая часть ее, отделенная каменной стеной от огромной комнаты, представляла собой смрадную каморку, почти лишенную воздуха и света. Это был номер тринадцатый, который служил камерой для монаха.

После ухода Макароне он бросился на скамейку и долго лежал на ней в каком-то оцепенении.

Пока падуанец находился около него, лихорадочная внешняя твердость поддерживала его, и подобно тому, как утопающий хватается за соломинку, у него появилась надежда на спасение. В уме его быстро составился план избавления, на первый взгляд очень верный и исполнимый, но, хорошенько обдумывая его детали, монах скоро убедился в его несостоятельности.

Можно ли надеяться на обещания этого негодяя Асканио Макароне? Но даже если он исполнит данное ему поручение, прИнессет ли это пользу? Балтазар храбр, и монах хорошо знал его преданность; но он не был хитер; можно ли предположить, что он догадается? Он знает кольцо и знает, что оно принадлежит монаху, но номер тринадцатый ничего не означает для него, и честный Балтазар ни за что не поймет значения этих цифр.

Монах продумал все это и ужаснулся логичности вывода. Каждый раз, как надежда прокрадывалась в его сердце, рассудок тотчас же уничтожал ее. Но уж по природе своей человек склонен надеяться до последней минуты.

Это были нескончаемые мучения, страшно утомляющие и обессиливающие, где надежда была химерой, невыносимой мукой.

Смерть, которая ожидала его, не была только его смертью. Вместе с ним погибнет и его недоведенное до конца дело. Вместе с ним падет законная наследственность на престол, эта поддержка страны. Он потерпел изгнание Альфонса, а дон Педро в тюрьме падет по недостатку поддержки. Его беспечная доверчивость помогла узурпатору: по его вине Браганский дом лишится трона.

И так как монах знал, что всякая узурпация неминуемо влечет за собой внутренние войны и смуты, что его отечеством пытаются завладеть Англия и Испания, то не без основания думал, что его гибель есть вместе с тем гибель Португалии.

Ужасные мысли терзали его душу. Он метался по узкой тюрьме, как хищный зверь в клетке, ощупывал стены, потрясал дверь, пытался расшатать руками массивную решетку окна.

Порой он принимался кричать изо всех сил, называя по именам тюремщиков. Он знал, что эти люди были ему преданы, и по одному его знаку отперли бы двери Ламуейро. Но никто не слышал его криков. Никто не проходил мимо его кельи.

Его услышали только заключенные в соседней комнате инфант и королева.

«Должно быть, тут сидит какой-нибудь бешеный», — подумали они.

Первые лучи наступающего дня, проникая сквозь узкое окно тюрьмы, еще более усилили мучения несчастного. Наступал час, в который народ должен был собраться на площади. Народ ожидал его, и, без сомнения, в эту самую минуту тысячи голосов призывали монаха.

А он не отвечал. Он должен был умереть.

Как это всегда бывает, вслед за лихорадочным возбуждением наступило бессилие. Монах, утомленный и разбитый, упал на скамейку.

В эту минуту до его слуха долетели голоса из соседней камеры. Он поднял голову и увидел луч света, проникавший через отверстие в стене.

Монах поспешно подошел к стене и приложил глаз к отверстию.

Но он ничего не смог увидеть, отверстие было засорено кусками цемента и пылью.

Пока монах прочищал отверстие кинжалом, за стеной снова послышались голоса.

— Только он знал о нашем браке, — говорил инфант, — только он и мог выдать нас.

— Если бы вся Вселенная обвиняла его, — отвечала твердым голосом королева, — то и тогда я сказала бы: нет, Васконселлос не изменник!

— Изабелла! — прошептал монах.

Он хотел уже сказать через отверстие инфанту, чтобы тот позвал тюремщика, как вдруг дверь королевской комнаты отворилась, вошел Кастельмелор.

Монах удвоил внимание.

Медленно и гордо вошел граф, но это внешнее высокомерие скрывало тайный стыд и смущение.

При его приближении инфант отвернулся; но королева осталась неподвижна и взглянула в лицо графу.

— Ваше величество! Я знаю, что мое присутствие вам ненавистно, — сказал он с поклоном, обращаясь к королеве, — но вам следует оставить эти презрительные взгляды, так как для нас обоих время обоюдного презрения прошло. Я слишком высоко стою, чтобы меня можно было презирать; мое могущество слишком велико, чтобы мне нужно было скрывать отныне то глубокое уважение, которое внушает мне ваш благородный характер.

С этими словами он снова поклонился, на этот раз инфанту.

— Ваше высочество, — продолжал он, — вы виновны в оскорблении его величества. Ваша жизнь не защищена, как жизнь королевы, покровительством короля Франции.

— Я буду судим штатами королевства, — отвечал принц. — Если я буду обвинен, я безропотно пойду на эшафот. Но я не могу переносить присутствия такого негодяя, как ты, Кастельмелор.

— А если бы я пришел предложить вам свободу? — спросил спокойно граф.

— Дон Педро отказался бы! — поспешно ответила королева.

— Дон Педро примет такое предложение, — продолжал холодно Кастельмелор. — Он молод, перед ним еще целая жизнь, и так печальна смерть в двадцать два года, когда она является страшная и неизбежная во мраке тюрьмы!

Монах вздрогнул при этой ужасной угрозе, которая, как он знал, должна была исполниться.

— Кто осмелится умертвить брата короля? — спросил инфант с улыбкой презрительного недоверия.

Несколько секунд Кастельмелор молчал, потом вдруг выпрямился и надел шляпу.

— Я, в свою очередь, спрошу, — сказал он твердым и решительным тоном, — кто смеет называть себя братом короля… Король больше не существует, дон Педро Браганский.

Инфант и королева взглянули на графа с изумлением.

— Или, вернее, — продолжал Кастельмелор, — Португалия переменила повелителя, и теперь только дон Симон де Васконселлос Суза имеет право называть себя братом короля.

— Васконселлос! — повторила королева.

— Я знал, что они заодно! — закричал радостно дон Педро. — Я знал, что они похожи один на другого сердцем так же, как и лицом: оба изменники, оба лжецы!

— Нет! Нет! Это невозможно! — прошептала Изабелла.

Монах судорожно сотрясал гигантские камни стены. Эта сцена производила на него подавляющее впечатление.

— Васконселлос не мог поступить иначе, — сказал Кастельмелор.

— Ты лжешь! — кричал в ярости монах.

Королева молча опустила голову.

При виде этого монах, казалось, потерял всякое мужество и без чувств упал навзничь.

— Но оставим пока дон Симона, — продолжал Луи Суза. — Я пришел сюда не для того, чтобы говорить ему похвальное слово… Теперь вы знаете, дон Педро Браганский, что вы ничто. Ваш сан был отблеском власти вашего брата и уничтожился вместе с ней. Теперь король я.

Инфант осмотрелся, как бы ища шпаги.

— Ваша шпага вам ни к чему, — сказал, улыбаясь, Кастельмелор. — Повеление, лишившее вас ее, было последним приказом короля, вашего брата. Его слабая рука подписала ваш смертный приговор, но она не будет в состоянии защитить вас. Ваша жизнь принадлежит мне. По моему желанию вы будете через час или свободным человеком, или трупом. Не подадите ли вы, ваше величество, доброго совета вашему супругу!

Эти слова, казалось, заставили очнуться Изабеллу. В изумлении и испуге, она взглянула сначала на Кастельмелора, потом на инфанта.

— Увы, сеньор, — сказала она, — этот человек говорит правду: вы в его власти.

— Я сумею умереть, — отвечал твердо инфант.

— Нет! О! Сжальтесь надо мной, не говорите этого, — вскричала королева. — Я, безусловно, доверяла тому, кто нам изменил. Я верила… И вы погибаете из-за меня, из-за вашей жены. О! Я отдала бы всю мою кровь, чтобы спасти вас!

Инфант в восторге глядел на Изабеллу. Слезы счастья блеснули на его глазах. Он забыл Кастельмелора и весь свет, слушая этот голос, прежде такой суровый и холодный, который, наконец, произносил слова, похожие на слова любви.

— Благодарю!.. Благодарю вас! — прошептал он. — Но не плачьте, Изабелла, скоро я буду нуждаться во всем моем мужестве, чтобы достойно умереть.

Страшное волнение овладело королевой. Любовь ее к Васконселлосу казалась ей преступлением. Она хотела считать его преступным и не могла. Ее сердце не доверяло никаким доказательствам. Оно возмущалось против очевидности и вызывало в памяти благородное и гордое лицо Васконселлоса, как бы протестующее против этих ложных обвинений.

Что же касается инфанта, то она хотела пожертвовать ради него жизнью, взамен любви, которой не могла ему дать. Кастельмелор был тут; Кастельмелор, который столько раз ее оскорблял. Она готова была унизиться перед ним.

— Сеньор, — сказала она, — я прошу у вас сострадания.

— Я пришел сюда с мирными намерениями, — отвечал граф, — и оскорбления дон Педро не смогли поколебать моей решимости. Пусть он подпишет эту бумагу, и двери Лимуейро откроются перед ним.

Кастельмелор подал королеве пергамент с государственной печатью.

— Отречение от престола! — сказала Изабелла, прочитав бумагу.

— Никогда! — закричал с энергией принц. — Скорее тысячу раз смерть!

Монах все еще лежал без чувств на сыром полу тюрьмы. При падении его капюшон откинулся назад и слабый свет, проходивший через узкое окно, освещал его бледное лицо, на котором недавние муки оставили глубокие следы.

Вдруг ключ медленно повернулся в замке, и дверь в келью тихо отворилась. Какой-то человек вошел и бросил вокруг себя быстрый взгляд. Лицо его было закрыто маской. В правой руке он держал шпагу; левая сжимала рукоятку кинжала.

Сначала он ничего не видел; но мало-помалу глаза его привыкли к темноте; тогда он заметил лежащего на полу монаха и осторожно подошел к нему. Став на колени, он несколько минут молча разглядывал его лицо. Потом он отвязал фальшивую седую бороду, под которой оказался бритый подбородок.

Взгляд незнакомца блеснул ненавистью.

— Это он!.. — прошептал он. — Я угадал! О! Даже через семь лет узнаешь того, чья рука коснулась вашего лица… Семь лет! Семь лет изгнания, которому он был виной!

— Я думаю, что теперь настал час мщения! — прибавил он с глухим смехом.

Но вдруг смех уступил место беспокойству.

— Что если он уже умер! — прошептал незнакомец.

— Нет, его сердце бьется… Он жив еще настолько, что его можно убить, — продолжил он, ощупав грудь монаха, и поднял свою шпагу.

Но в эту минуту он заметил луч света, проникавший через стену, и поспешил приложить глаз к отверстию. Он увидел Кастельмелора, инфанта и королеву.

— О! О! — прошептал он. — Мой могущественный повелитель играет свою роль как следует. Он и не подозревает того, что происходит в трех шагах от него… Кончим наше дело.

И, вернувшись к монаху, незнакомец направил острие шпаги в грудь монаха. Холод стали заставил того открыть глаза, но в ту же минуту он снова закрыл их, считая себя игрушкой ужасного видения.

Незнакомец засмеялся.

— Он думает, что видел это во сне, — размышлял он вслух, — это будет его последний кошмар.

С этими словами он схватил эфес шпаги обеими руками, чтобы глубже вонзить ее в грудь монаха.

Таинственный посетитель был так занят, что не обратил внимания на послышавшийся позади него легкий шум. На пороге двери, оставшейся полуотворенной, появился Балтазар.

— Номер тринадцатый! — прошептал он, направляя в глубину камеры свет потайного фонаря.

Глава XXXV. МОНАХ

Монах напрасно не рассчитывал на верность Асканио Макароне. Это был именно такой вестник, какой ему был нужен.

Португалец удовольствовался бы тем, что точно исполнил бы поручение, то есть передал бы кольцо, не говоря ни слова, но красавец Асканио, кроме прочих многочисленных блестящих качеств, мог похвастаться еще тем, что был самой красноречивой особой на всем земном шаре.

Не ожидая вопросов Балтазара, он подробно рассказал ему, как арестовал монаха, не забыв, конечно, прибавить, что это государственная тайна, как монах сделал его своим наследником и прочее.

Он был чрезвычайно удивлен, когда среди потока его красноречия, Балтазар неожиданно оттолкнул его и бросился бежать прочь, повторяя странные слова:

— Номер тринадцатый!..

— Бедняк рехнулся, — подумал падуанец и спокойно вернулся домой, где небесная Арабелла храпела в ожидании своего супруга.

Через несколько минут Балтазар был в Лимуейро. При имени монаха открылись перед ним все двери, но расспросы его были бесплодны. Никто не видал преподобного отца.

Тогда Балтазар велел показать, где номер тринадцатый. Тюремщик дал ему фонарь и пожелал счастливого пути, говоря, что на его памяти никого еще не сажали в эту келью.

Балтазар поспел вовремя.

При Свете фонаря его глазам представилось ужасное зрелище: монах лежал на полу, а незнакомец готов уже был вонзить ему в грудь шпагу.

Одним прыжком Балтазар был около незнакомца. Тот обернулся с поднятой шпагой. Балтазар был безоружен.

Но гигант не нуждался в оружии, быстрым движением руки он парировал удар незнакомца и схватил его за горло. Тот вскрикнул, но это был его последний крик: послышался хруст ломающихся позвонков. Потом Балтазар выпустил добычу, и труп тяжело упал на землю.

Гигант шумно вздохнул от радости, он сорвал маску с лица своего противника, чтобы узнать, что за пресмыкающееся он раздавил.

Лицо незнакомца было обезображено, однако гигант узнал его.

— Антуан-Конти! — прошептал он. — Я избавил палача от лишней работы!

Пока все это происходило в номере тринадцатом, инфант упорно отказывался подписать акт отречения; Изабелла поддерживала его отказ.

— Что же, наконец, доказывает, что вы нас не обманываете? — говорил принц, хватаясь за последнюю надежду. — Вчера еще Альфонс был королем; значит, вы его умертвили?

— Нет! — сказал Кастельмелор, вынимая второй пергамент.

— Так он еще король?!

— Нет! — повторил граф, развертывая пергамент и показывая его издали инфанту.

— Альфонс сделал то, чего вы не хотите сделать; вот его отречение.

— Позор ему! — прошептал подавленный дон Педро.

Королева опустила голову.

— Теперь, сеньор, — сказал Кастельмелор, меняя тон, — я сказал вам все. На этой бумаге оставлено место для имени наследника Альфонса. Совет двадцати четырех и все вельможи ожидают меня! Они все мне преданы… Итак, выбирайте: смерть или отречение!

Дон Педро повел вокруг себя безнадежным взглядом.

— Надо кончать! — произнес сурово Кастельмелор. — Может быть, вас надо убеждать, что вы находитесь в моей власти? — прибавил он с улыбкой, заметив колебание принца. — Люди, продавшие мне свои души, за этой дверью ждут моих приказаний… Смотрите! — и с этими словами он быстрым движением открыл дверь.

— Смотрите! — повторил он.

Инфант и королева мрачно взглянули в открытую дверь; в ту же минуту на их лицах выразилось необъяснимое изумление, тогда как Кастельмелор невольно произнес глухое проклятие.

На пороге появился монах в сопровождении Балтазара.

— Вы в моей власти, сеньор граф, — сказал монах, медленно подходя к Кастельмелору.

— Ты! — вскричал в бешенстве граф. — Опять ты!

И, выхватив шпагу, он бросился было к монаху, но по знаку последнего в королевскую комнату вошли Балтазар и главный тюремщик дон Пио Мата-Сердо в сопровождении вооруженных людей.

Кастельмелор опустил голову: он понял, что погиб.

— Я уже говорил вам, Луи Суза, — продолжал монах, — что вы сделаетесь убийцей. Мое появление удивляет вас, не правда ли? Все меры были приняты, в этот час я должен был быть уже трупом… Но Бог защищает кровь Браганского дома. Человек, которого подослали убить меня, теперь мертв. Вы сами побеждены. Через час вы услышите из окна этой тюрьмы, как народ будет кричать: да здравствует король дон Педро!

При этих словах инфант вскочил. До этой минуты он был нем и неподвижен от радостного волнения.

— Сеньор монах, — сказал он, — корона принадлежит брату моему, дону Альфонсу. Я не имею на нее никаких прав.

Монах выхватил пергамент у Кастельмелора, который тот все еще держал в руках.

— Альфонс отказался от престола, — сказала он. — Бог допустил это для счастья Португалии. Вы его законный наследник, ваше высочество; отказаться, значит отступить перед тяжелой задачей; вы согласитесь, так как ваша душа сильна.

С самого начала этой сцены королева с беспокойством глядела на монаха. Его голос, казалось, пробудил в ней какое-то странное чувство. В то время как инфант колебался под влиянием искренней привязанности к несчастному брату, королева подошла к монаху и тихо спросила у него:

— Неужели Васконселлос изменил, сеньор?

— В скором времени у вас не останется сомнений на этот счет, — ответил монах.

Потом, повернувшись к людям, сопровождавшим Балтазара, он продолжал:

— Граф Кастельмелор — государственный преступник. Вы отвечаете за него вашей головой его величеству… Государь, вас и ее величество дожидаются офицеры. Если вам будет угодно возвратиться в ваш дворец, я ручаюсь, что никакая опасность не угрожает вашим особам.

Он поклонился и вышел.

Слабый еще после ужасной ночи, он тем не менее быстро прошел расстояние, отделяющее Лимуейро от дворца Хабрегаса. На площади, между дворцом и монастырем Богоматери, стояла несметная толпа народа. Люди волновались, подталкивали друг друга. Они ждали монаха, который должен был давно прийти сюда.

Когда, наконец, он появился на площади, раздался страшный крик, от которого задрожали стекла и, казалось, поколебалась земля.

— Монах! Монах! — понеслись крики. — Да здравствует монах, который освободил нас от наших мучителей!

— Кастельмелор заключен в тюрьму, — сказал монах, насилу пробравшись сквозь толпу. — Альфонс оставил Португалию, и у вас будет новый король.

— Королем будете вы, святой отец! — слышалось со всех сторон.

Десять тысяч голосов слились в один мощный крик:

— Да здравствует король!

Двадцать четыре сановника и депутаты от города, созванные Кастельмелором, уже больше часа как собрались в государственный зал.

Беспокойство виделось на всех лицах.

Глядя из окна, можно было видеть толпу. Члены собрания были по большей части креатурами Луи Сузы, толпа эта пугала их, потому что без своего повелителя они чувствовали себя ничтожными и ничего не могли сделать. В глубине залы многочисленная группа рыцарей Небесного Свода под предводительством сеньора дель Аквамонда поражала великолепием своих костюмов. Падуанец приготовил платок, чтобы стать на колени перед Кастельмелором в ту минуту, когда собрание поднесет ему королевское достоинство.

Стоя в углу, лорд Ричард Фэнсгоу делал вид, как будто он присутствует тут случайно. Каждый раз, когда крики толпы достигали его ушей, он с удовольствием потирал руки, думая, что слышит звуки песни God save Charles King! Восторженные крики толпы при виде монаха заставили невольно подскочить на месте членов заседания.

— Наконец-то идет мой верный бенедиктинец, — прошептал лорд.

В ту же минуту вошел монах. Твердыми шагами подошел он к председательскому месту, вынул из кармана акт отречения Альфонса и начал громко читать его.

— Кто назначен приемником? — в один голос спросили участники собрания.

Монах подошел к окну и сделал знак рукой.

Всеобщий оглушающий крик раздался среди толпы. Монах увидел карету, продирающуюся сквозь народ. Увидев ее, он снова подошел к столу и, схватив перо, вписал имя, которого недоставало в акте.

— Сеньоры, — сказал он, указывая рукой на толпу, волнующуюся внизу, — я теперь могущественнее всех и имею право приказывать; хотите повиноваться мне?

— Этот монах просто сокровище! — подумал Фэнсгоу.

— Это сам дьявол! — проворчал Макароне.

Члены заседания колебались и совещались между собой.

— Ну, что же? — спросил монах угрожающим голосом.

Толпа, не видя больше монаха, начала роптать. Колебание в зале прекратилось.

— Мы слушаем вас, преподобный отец, — сказал председатель двадцати четырех.

Монах поднялся на возвышение, взял бархатную подушку с лежавшей на ней королевской короной, которую предусмотрительный Кастельмелор велел принести сюда, и передал ее председателю собрания Иоанну Мелло.

— Следуйте за мной, сеньор, — приказал монах.

Все собрание поднялось со своих мест и последовало за монахом, направившимся к лестнице.

— Что он хочет делать? — пробормотал Фэнсгоу, начиная беспокоиться.

В ту минуту, как монах показался на лестнице, инфант и королева выходили из кареты.

Монах снова развернул акт отречения и начал читать его народу среди глубокого молчания. На этот раз ничего не было пропущено: пустое место, где должно было находиться имя преемника короля, было занято именем дон Педро Браганского. Окончив чтение, монах взял корону из рук президента и надел ее на голову инфанта.

— Многие лета королю дон Педро! — закричала толпа, воодушевленная зрелищем этого торжественного акта.

— Sic vos non vobis!.. — пробормотал милорд в горьком разочаровании.

Монах опустился на колени и поцеловал руку короля.

— Благочестивый отец! — воскликнул с волнением дон Педро. — Если бы вы не были монахом, то самое меньшее, чем я мог бы вознаградить вашу преданность, это сделать вас моим первым министром.

Монах в эту минуту сбросил рясу и предстал в костюме португальского вельможи.

— Васконселлос! — произнес король с удивлением, смешанным с досадой.

— Дон Симон! — прошептала Изабелла, с трудом удержав крик радости и благодарности.

Лорд Фэнсгоу сделал страшную гримасу, а Макароне поспешно схватил брошенную рясу монаха и страстно начал целовать ее, приговаривая:

— Клянусь Бахусом! Ваше превосходительство, если вы позволите мне овладеть этим святым одеянием, я буду молиться на него, как на святыню. Я был бы восхищен, если бы мог сделаться слугой его величества и вас!

— Дон Симон де Васконселлос, — сказал, помолчав с минуту король, — я не беру назад своего слова: вы мой первый министр.

— Принимаю ваше предложение, за которое я вам глубоко благодарен, — отвечал младший Суза. — В силу своей новой власти, я объявляю роспуск и уничтожение милиции под названием рыцарей Небесного Свода.

Народ разразился рукоплесканиями. Макароне быстро скинул свой усеянный звездами плащ и, растоптав ногами, закричал: «Bravo!»

— Потом, — продолжал Васконселлос, — я объявляю лорду Ричарду Фэнсгоу, что сегодня же напишу министру королевства Англии требование об отозвании лорда Фэнсгоу, мотивированное…

— Я уезжаю завтра, сеньор, — прервал его Фэнсгоу и вслед за этими словами удалился.

— Успокойтесь, милорд, — сказал ему падуанец. — Мы отправимся все вместе: я, вы и моя жена.

— Какое мне дело до тебя с твоей женой, — грубо отвечал ему лорд.

— О! Жестокий отец — с притворным ужасом вскричал падуанец. — Моя жена обязана вам появлением на свет.

— Арабелла?.. — вскричал смущенный Фэнсгоу.

— Нежная Арабелла, любовь которой доставила мне честь сделаться членом вашей семьи.

Посланник бессильно опустил руки; этот последний удар сразил его окончательно.

Обе меры были одобрены королем, и тогда Васконселлос, обращаясь к королю, сказал:

— Осмелюсь попросить у вашего величества одной милости.

— Какой? — спросил дон Педро.

— Прощения моего брата Луи Сузы.

— Ваша просьба будет исполнена, — отвечал король.

— Благодарю! Теперь, государь, я возвращаю вам обратно ваше слово и отказываюсь от должности, которой вы почтили меня.

— Как! Вы оставляете нас! — воскликнула Изабелла.

Король также удивился и, казалось, даже опечалился этим.

— Мой отец взывает ко мне, ваше величество, — отвечал торжественным голосом Васконселлос.

— Прощайте, сеньор, — сказала королева и слеза застыла у нее на реснице.

— Прощайте, — отвечал Васконселлос, — навсегда.

Затем, сопровождаемый верным Балтазаром, он прошел через толпу, молчаливо расступившуюся перед ним.

Дойдя до реки, он сел в лодку и велел везти себя на корабль, где находился Альфонс.

Подняли якорь, и Васконселлос в последний раз взглянул на Лиссабон.

Когда город исчез из виду, Васконселлос тяжело вздохнул:

— Я не забуду ее никогда. Она всегда будет в моем сердце…

Затем он вошел в каюту, в которой спал бедный, сверженный с престола король. Он сел к его изголовью и, подняв глаза к небу, произнес:

— Отец! Теперь я на своем месте.

Примечания

1

Браганса — династия королей Португалии (1640–1853 гг.)

2

Сераль (тюрк.) — дворец в странах Востока, султанский дворец в Константинополе (прим. ред.).

3

Фронда (фр.) — социально-политическое движение во Франции (1648–1653 гг.), направленное против неограниченной монархии (прим. ред.).

4

Майя — в индусской религиозной философии — богиня-прародительница вселенной, олицетворение обольщения и иллюзии (прим. ред.).

Content

Поль Феваль
КОРОЛЕВСКИЙ ФАВОРИТ

Глава I. ЭДИКТ

Глава II. АНТУАН КОНТИ-ВИНТИМИЛЬ

Глава III. МОНАСТЫРЬ БОГОМАТЕРИ

Глава IV. ТАВЕРНА АЛЬКАНТАРА

Глава V. ЖУАН СУЗА

Глава VI. КОРОЛЬ

Глава VII. ОШИБКА

Глава VIII. СВИДАНИЕ

Глава IX. ДОНА ХИМЕНА СУЗА

Глава Х. ПРОБУЖДЕНИЕ КОРОЛЯ

Глава XI. АСКАНИО МАКАРОНЕ ДЕЛЬ АКВАМОНДА

Глава XII. РЫЦАРИ НЕБЕСНОГО СВОДА

Глава XIII. КОРОЛЕВСКАЯ ОХОТА

Глава XIV. ПОДВИГИ ЛИССАБОНЦЕВ

Глава XV. КОРОЛЕВА И МАТЬ

Глава XVI. БЛИЗНЕЦЫ СУЗА

Глава XVII. ПРИЕМНАЯ

Глава XVIII КАБИНЕТ

Глава XIX. КЕЛЬЯ

Глава XX. ПИСЬМО

Глава XXI. ОРУЖИЕ МОНАХА

Глава XXII. ФРАНЦУЗСКИЙ ДВОР

Глава XXIII. ПОРТУГАЛЬСКИЙ ДВОР

Глава XXIV. КОРОЛЕВА

Глава XXV. ОТЕЛЬ СУЗА

Глава XXVI. ВОСЕМЬ ЧАСОВ

Глава XXVII. ПОЛНОЧЬ

Глава XXVIII. МИСС АРАБЕЛЛА

Глава XXIX. ДВА СВИДАНИЯ

Глава XXX. ТРИ ПАРЫ БОЛОНОК

Глава XXXI. ПЕРЕД ГРОЗОЙ

Глава XXXII. ПОСЛЕДНЯЯ КОРОЛЕВСКАЯ ОХОТА

Глава XXXIII. НОМЕР ТРИНАДЦАТЫЙ

Глава XXXIV. ЛИМУЕЙРО

Глава XXXV. МОНАХ

Примечания