И. И. Федюнинский

ПОДНЯТЫЕ ПО ТРЕВОГЕ

От автора

В последние годы на книжном рынке капиталистических государств в большом количестве появились сочинения различных военных деятелей — американских, английских, французских, немецких генералов, — которые пытаются исказить события Великой Отечественной войны, преуменьшить роль Советской Армии в разгроме гитлеровской Германии. Бывшие гитлеровские генералы из кожи лезут, чтобы доказать вопреки очевидным фактам, будто главной причиной поражения фашистских вооруженных сил являются ошибки и просчеты Гитлера.

Не вполне объективно описывается минувшая война, особенно ее первый период, и в некоторых произведениях нашей советской художественной литературы. Иные писатели под влиянием культа личности пытались преуменьшить трудности, с которыми мы встречались, сгладить наши недостатки и ошибки. Такой подход к оценке исторических событий не помогает молодому поколению глубоко осознать, какой дорогой ценой завоевано их счастье.

Эти обстоятельства и побудили меня, как и многих других советских генералов и офицеров, поделиться своими воспоминаниями о делах давно минувших дней. участником и свидетелем которых мне пришлось быть.

Я не стремился всесторонне проанализировать некоторые важные операции Советских Вооруженных Сил, считая, что это — задача специального военно-исторического исследования. Мне хотелось рассказать о людях — творцах победы, о лишениях, которые выпали на их долю. и о жертвах, которые пришлось принести во имя достижения великой и справедливой цели.

Этим скромным трудом я старался внести свой вклад в нашу военно-мемуарную литературу, правдиво и неопровержимо доказывающую, что историческая победа, одержанная в борьбе против фашистской Германии, явилась результатом героических усилий советского народа, его армии, результатом огромной организаторской деятельности Коммунистической партии и Советского правительства.

Я основывался главным образом на личных воспоминаниях, но вместе с тем использовал сохранившиеся у меня документы и фотографии военных лет, а также архивные материалы и рассказы бывших сослуживцев.

За помощь, оказанную в работе над книгой, выражаю признательность Б. Б. Брюханову и П. В. Мальцеву.

И. Федюнинский

Глава I. Лицом к врагу

Хорошо весной на Украине! Яблони и вишни в белом и розовом кипенье Пирамидальные тополя, одетые в нежную молодую листву, замерли в строю вдоль дорог… Я много читал и слышал об Украине, но впервые своими глазами увидел ее живописную природу, любовался селами, рассыпанными по взгорьям невысоких холмов, рощами, зеленеющими полями. После однообразных, хотя и по-своему красивых степей Монголии, где мне пришлось служить долгое время, все это особенно радовало глаз.

Стоял апрель 1941 года. После учебы в Москве я приехал в Западную Украину и вступил в командование 15-м стрелковым корпусом Киевского Особого военного округа.

Штаб корпуса находился в Ковеле — крупном железнодорожном узле на линии, идущей от западной границы к Киеву. Городок был старинный, зеленый и чистенький, с узкими улицами и домами, с высокими, в готическом стиле, красными черепичными крышами. Его пересекала неширокая спокойная река Турия правый приток Припяти.

Я прибыл в Ковель, когда обстановка на нашей западной границе становилась все более напряженной. Из самых различных источников, в том числе от войсковой и пограничной разведок, поступали сведения о начавшемся с февраля 1941 года сосредоточении немецко-фашистских войск у советских границ. Стало известно о прибытии новых германских дивизий в Польшу, Румынию, Финляндию. За последние месяцы участились случаи нарушения границы фашистскими самолетами.

Однако отношения между Советским Союзом и Германией оценивались в то время как нормальные, развивающиеся в соответствии с пактом о ненападении, а если и проскальзывали сообщения об агрессивных замыслах гитлеровцев, то их считали провокационными.

Вполне понятно, и у нас, военных, складывалось впечатление, что непосредственная угроза близкой войны пока отсутствует. Тогда мы еще не знали, что И. В. Сталин, относясь с недоверием к данным разведки и докладам командующих западными приграничными округами, допустил серьезную ошибку в оценке международной обстановки, и прежде всего в определении вероятных сроков агрессии фашистской Германии против нашей страны.

Но нужно подчеркнуть и то, что Коммунистическая партия и Советское правительство никогда не снимали с повестки дня вопрос о возможности нападения на Советский Союз. Советские Вооруженные Силы оснащались новыми образцами боевой техники и оружия, не только не уступавшими, но в ряде случаев по тактико-техническим данным превосходившими лучшие образцы вооружения немецко-фашистской армии. Проводились мероприятия по реорганизации Советских Вооруженных Сил, укреплению новой государственной границы.

Центральный Комитет партии в то время потребовал от командиров всех степеней улучшить обучение войск, решительно покончить с условностями в боевой подготовке, учить войска тому, что необходимо на войне.

Однако для того, чтобы осуществить все это, требовалось время. Новые виды боевой техники в войска только начали поступать, и личный состав не успел их освоить. Оборудование укрепленных районов на новой границе проходило медленно, хотя старые укрепленные районы были законсервированы и вооружение их снято. Между тем мы, находившиеся у западной границы, с. каждым днем ощущали, что порохом пахнет все сильнее. По Ковелю упорно ползли зловещие слухи о неизбежной, близкой войне. Многое, конечно, распространялось с провокационной целью. Но, как потом выяснилось, в некоторых случаях эти слухи имели под собой почву. Женам командиров в Ковеле, Львове и Луцке чуть ли не открыто говорили:

— Подождите! Вот скоро начнется война — немцы вам покажут!

Как-то и мне пришлось познакомиться с подобными настроениями.

Это было вскоре после вступления в должность командира корпуса. Я возвращался в штаб из поездки в одну из частей, когда на автомашине испортился бензонасос.

Остановились в селе недалеко от Ковеля Возле нас тотчас же собралась толпа человек в двадцать. Стояли молча. Кое у кого, особенно у тех, кто был одет получше, мелькали злорадные усмешки. И ни один не предложил свою помощь.

В толпе были, несомненно, и бедняки, сочувствующие нам, получившие от Советской власти землю, а позднее храбро сражавшиеся в рядах Советской Армии и в партизанских отрядах. Но тогда они молчали, запуганные слухами о приходе гитлеровцев и угрозами кулаков и бандеровцев.

В начале мая я решил объехать части корпуса, познакомиться с командирами дивизий, полков, батальонов, проверить боевую готовность войск, уточнить на месте задачи частей и подразделений в случае развертывания боевых действий на границе. На эту поездку пришлось затратить около месяца.

Войска корпуса располагались в лагерях и военных городках километрах в сорока и более от границы По одному полку от каждой из трех дивизий было занято строительством полевых укреплений. Артиллерийские полки находились на учебных сборах на Повурском артиллерийском полигоне.

Дивизии содержались по штатам мирного времени. Подавляющее большинство солдат и младших командиров составляли старослужащие, неплохо подготовленные в военном отношении.

Как раз в это время проходили учебные сборы приписного состава — уроженцев западных областей Украины Когда началась война, приписники были влиты в кадровые дивизии.

По вооружению наш стрелковый корпус в целом находился в несколько лучшем положении, чем механизированные и авиационные соединения округа В танковых частях, например, накануне войны шла замена устаревших машин на вполне современные KB и Т-34. Авиационные дивизии тоже получали самолеты новых типов, хотя в основе своей имели на вооружении самолеты, уступавшие гитлеровским и по скорости и по маневренности. В стрелковых частях такой основательной замены вооружения не производилось. Стрелки и артиллеристы хорошо знали свое оружие, привыкли к нему, верили в его силу.

Первое знакомство с командным составом корпуса и с политическими работниками произвело на меня благоприятное впечатление.

Моим ближайшим помощником был начальник штаба генерал-майор Рогозный, человек с большим опытом, спокойный и уравновешенный, пунктуальный до мелочей.

Начальника отдела политической пропаганды полкового комиссара Быстрова я знал еще с 1925 года. Мы с ним вместе служили в Даурии. Быстров командовал тогда кавалерийским взводом. Мне было приятно встретить старого товарища, умного, энергичного, с которым всегда можно было посоветоваться. Быстров пользовался в корпусе огромным авторитетом, он часто бывал в частях, знал по фамилиям и именам сотни людей, умел по душам поговорить с солдатами. Главное же — он обладал большими организаторскими способностями, сильной волей и смелостью.

Обязанности командующего артиллерией корпуса выполнял полковник Стрелков, старый артиллерист, служивший еще в царской армии. Он был немного глуховат и, разговаривая, обычно прикладывал к уху согнутую ладонь левой руки. Дело свое полковник Стрелков знал отлично и любил самозабвенно.

Из комдивов наибольшим опытом обладал генерал-майор Г. И. Шерстюк, командовавший 45-й стрелковой дивизией. Бывший офицер старой царской армии, он, несмотря на пожилой возраст, выделялся безупречной строевой выправкой, был нетороплив, тактичен в обращении с подчиненными, но тверд, когда нужно добиваться выполнения решений.

62-й стрелковой дивизией командовал полковник М. П. Тимошенко. Он принадлежал к молодому поколению командиров, выращенных и воспитанных партией. Это был очень способный, растущий офицер с широким тактическим кругозором.

Командир 87-й стрелковой дивизии генерал-майор Ф. Ф. Алябушев принял соединение только в апреле. Он имел неплохую теоретическую подготовку и опыт войны с белофиннами, но ему требовалось время, чтобы ознакомиться с полками и полностью войти в курс дела.

Почти все эти и другие старшие командиры обладали определенным боевым опытом, который позволял им в основном правильно представить себе характер будущей войны, ее трудности. Тогда это было особенно необходимо, так как среди бойцов и молодых командиров имели место настроения самоуспокоенности. Многие считали, что наша армия легко сумеет одержать победу над любым противником, что солдаты армий капиталистических государств, в том числе и фашистской Германии, не будут активно сражаться против советских войск. Недооценивались боевой опыт германской армии, ее техническая оснащенность.

Мы, старшие командиры и политработники, к сожалению, не придавали таким настроениям должного значения. А ведь многие из нас участвовали в гражданской войне, в боях с японскими империалистами на реке Халхин-Гол и с белофиннами, а значит, хорошо знали, что победа над сильным, технически оснащенным противником не дается без полного напряжения всех моральных и физических сил, что нельзя умалять влияние идеологической обработки солдат армий капиталистических государств.

Надо признать, что недооценка гитлеровской военной машины в первых боях нанесла нам большой вред. То, что враг оказался значительно сильнее, чем его представляли, для некоторых командиров явилось неожиданностью.

Пока я объезжал части и подразделения корпуса, напряжение на границе нарастало. Пограничники докладывали, что гитлеровцы все более наглеют:

— Раньше, когда наши командиры появлялись на границе, немецкие часовые становились в положение «смирно» и отдавали честь. А теперь посмотрите сами…

В справедливости их слов легко было убедиться. При виде нас фашистские солдаты демонстративно поворачивались спиной.

— Похоже на то, что наши отношения с «добрыми» соседями начинают портиться, — задумчиво говорили командиры.

Между тем продолжавшие поступать официальные сообщения утверждали, что опасаться фашистской агрессии в ближайшее время не приходится, так как Германия неуклонно соблюдает условия пакта о ненападении. Нам по-прежнему предписывалось все, связанное с укреплением новой государственной границы, проводить с большой осторожностью, чтобы не дать Германии ни малейшего повода для провокации.

14 июня в газетах было опубликовано сообщение ТАСС, в котором сосредоточение немецких войск у наших границ объяснялось причинами, не имевшими ничего общего с советско-германскими отношениями. В сообщении указывалось, что «по мнению советских кругов, слухи о намерении Германии порвать пакт и предпринять нападение на СССР лишены всякой почвы».

Это выглядело очень убедительно, хотя и шло вразрез с тем, что мы наблюдали, находясь в приграничном районе. Но через несколько дней мы получили сведения, которые в корне противоречили сообщению ТАСС.

Вечером 18 июня мне позвонил начальник пограничного отряда.

— Товарищ полковник, — взволнованно доложил он, — только что на нашу сторону перешел немецкий солдат. Он сообщает очень важные данные. Не знаю, можно ли ему верить, но то, что он говорит, очень и очень важно…

— Ждите меня, — ответил я и немедленно выехал к пограничникам.

Пройдя в кабинет начальника отряда, я попросил, чтобы привели немца. Тот вошел и, привычно вытянувшись, застыл у двери.

С минуту, я рассматривал его, первого гитлеровского солдата, которого видел так близко и с которым мне предстояло разговаривать. Это был молодой, высокий, довольно нескладный парень в кургузом, мышиного цвета мундирчике с тусклыми оловянными пуговицами. На ногах у него тяжелые запыленные сапоги с широкими голенищами. Из-под пилотки выбивался клок светлых волос. Немец смотрел на меня настороженно, выжидающе. Кисти его больших красных рук чуть заметно дрожали. Я разрешил ему сесть. Он опустился на табурет, поставленный посередине комнаты, и снова выжидательно уставился на меня своими бесцветными глазами.

— Спросите его, почему он перешел к нам, — обратился я к переводчику.

Немец ждал этого вопроса и ответил не задумываясь, с готовностью. В пьяном виде он ударил офицера. Ему грозил расстрел. Вот он и решил перебежать границу. Он всегда сочувствовал русским, а его отец был коммунистам. Это последнее обстоятельство немец особенно подчеркивал.

— Мне будет сохранена жизнь? — спросил он.

— Разумеется. Но почему вы сомневаетесь в этом?

— Скоро начнется война, и немецкая армия будет противником русской.

Фельдфебель повторил мне то, что уже сообщил начальнику погранотряда: в четыре часа утра 22 июня гитлеровские войска перейдут в наступление на всем протяжении советско-германской границы.

— Можете не беспокоиться. Мы не расстреливаем пленных, а тем более добровольно сдавшихся нам, — успокоил я немца.

Сообщение было чрезвычайным, но меня обуревали сомнения. «Можно ли ему верить?» — думал я так же, как час назад думал начальник погранотряда. Очень уж невероятным казалось сообщение гитлеровского солдата, да и личность его не внушала особого доверия. А если он говорит правду? Да и какой смысл ему врать, называя точную дату и даже час начала войны?

Заметив, что я отнесся к его сообщению с недоверием, немец поднялся и убежденно, с некоторой торжественностью заявил:

— Господин полковник, в пять часов утра двадцать второго июня вы меня можете расстрелять, если окажется, что я обманул вас.

Вернувшись в штаб корпуса, я позвонил командующему 5-й армией генерал-майору танковых войск М. И. Потапову и сообщил о полученных сведениях.

— Не нужно верить провокациям! — загудел в трубке спокойный, уверенный басок генерала. — Мало ли что может наболтать немец со страху за свою шкуру.

Верно, все это походило на провокацию, но на душе было неспокойно. Я доложил генералу Потапову, что, по-моему, следует все же предпринять кое-какие меры. Попросил разрешения по два стрелковых полка 45-й и 62-й дивизий, не занятых на строительстве укреплений, вывести из лагерей в леса поближе к границе, а артиллерийские полки вызвать с полигона. Генерал Потапов ответил сердито:

— Напрасно бьете тревогу.

Обосновывая свою просьбу, я сослался на возможность использовать эти полки для работы в предполье и сократить таким образом сроки окончания строительства оборонительных сооружений.

— Опасаться же, что это может вызвать недовольство немцев, нет оснований, — говорил я. — Войска будут находиться в восьми километрах от границы, в густом лесу.

Командарм, подумав, согласился.

20 июня, возвращаясь из района учений, ко мне заехал командир механизированного корпуса генерал К. К. Рокоссовский. Мы откровенно разговорились. Рокоссовский разделял мои опасения. Его тоже беспокоила сложившаяся обстановка и наша чрезмерная боязнь вызвать провокацию, боязнь, которая шла во вред боевой готовности расположенных у границы войск.

Я предложил генералу остаться ночевать, но он, поблагодарив, отказался:

— В такое время лучше быть ближе к своим частям.

В субботу, 21 июня, я лег спать довольно поздно, но долго не мог заснуть, ворочался с боку на бок. Потом встал, подошел к открытому окну, закурил. В соседней комнате мерно постукивал маятник стенных часов, Было уже половина второго ночи. «Соврал немец или нет?» — эта мысль не давала покоя.

За окном — тишина. Город спал. Неярко блестели звезды на безоблачном небе.

«Неужели это последняя мирная ночь? — думал я. — Неужели завтра уже все будет по-иному?»

Много читая о войне, которая уже почти два года полыхала в Западной Европе, в Африке, в бассейне Тихого океана, я понимал, что война с фашистской Германией будет исключительно тяжелой. Гитлеровская армия была сильной, технически оснащенной, кадровой армией, располагавшей боевым опытом и к тому же опьяненной победами. Но я, как и все советские люди, безгранично верил, что если Германия посмеет напасть на нашу страну, то получит достойный отпор.

Мы не хотели войны. Наша Родина была в лесах новостроек, еще только расправляла свои могучие крылья. Нам нужен был мир для того, чтобы советский человек с каждым годом мог жить все лучше, чтобы наши дети росли счастливыми. Коммунистическая партия и Советское правительство делали все, чтобы сохранить и упрочить мир, последовательно проводили миролюбивую ленинскую внешнюю политику.

«А если все же фашисты осмелятся развязать войну, — рассуждал я, — то они скоро убедятся, что Советский Союз не буржуазная Польша, рухнувшая под первыми ударами гитлеровской военной машины, не Франция, преданная продажными правителями, которые боялись своего народа больше, чем Гитлера. Тесно сплоченные вокруг партии, мы грудью встанем на защиту Родины. Наш народ никогда не был побежден иноземными захватчиками, а вот ключи от Берлина уже бывали в руках русских солдат».

Мне вспомнились бои на реке Халхин-Гол, вспомнилось, с каким героизмом сражались советские солдаты в бескрайних степях Монголии против японских империалистов. Да, мужества и храбрости нам не занимать!

И все же в ту последнюю мирную ночь в глубине души шевелилась мысль, что тревога напрасна, что, может быть, удастся пока избежать войны. Я невольно подумал о том, что работы по укреплению границы ещё не закончены, что в частях корпуса маловато противотанковой и зенитной артиллерии, что в ближайшие дни прибудет значительная группа молодых командиров взводов, у которых, конечно, нет ни достаточных знаний, ни опыта…

Телефонный звонок, прозвучавший как-то особенно резко, нарушил мысли. Звонил генерал Потапов.

— Где вы находитесь, Иван Иванович? — спросил командарм.

— У себя на квартире…

— Немедленно идите в штаб, к аппарату ВЧ. — В голосе генерала слышадась тревога.

Не ожидая машины, накинув на плечи кожаное пальто, я вышел пешком. Путь предстоял небольшой.

В конце переулка стояли три неизвестных мне человека. Красными точками мерцали огоньки сигарет. Люди о чем-то негромко переговаривались, но, когда я подошел ближе, смолкли…

Связь ВЧ была нарушена. Пришлось позвонить командующему армией по простому телефону. Генерал Потапов коротко, приказал поднять дивизии по тревоге, боеприпасы иметь при войсках, но на руки личному составу пока не выдавать и на провокации не поддаваться. Чувствовалось, что и в штабе армии все еще окончательно не уверены в намерении гитлеровцев начать широкие военные действия.

Отдавая частям необходимые распоряжения, я услышал несколько пистолетных выстрелов, гулко разнесшихся по тихим точным улицам. Немного спустя дежурный по штабу доложил, что машина, которую он выслал за мной, при возвращении в штаб была обстреляна, шофер ранен.

Мне сразу вспомнились те трое, что стояли в переулке. Вероятно, в темноте им не удалось опознать меня. Но они видели, как легковая машина подошла к моему дому, слышали, как шофер стучал в дверь, и, едва автомобиль развернулся, обстреляли его, полагая, что в нем находится командир корпуса. Точно такая же история произошла и с начальником штаба генерал-майором Рогозным. Он, как и я, после. звонка дежурного отправился в штаб пешком, а высланную за ним машину тоже обстреляли. Было ясно, что фашистская агентура имела задачу ликвидировать командование корпуса в первый же час войны…

Вскоре связь с армией нарушилась совсем. Над городом появились немецкие самолеты. Со стороны границы уже доносился тяжелый гул артиллерийской канонады.

Из окон ратуши виднелось кровавое зарево первых пожаров, проступавшее сквозь белесую предрассветную дымку. По улицам метались полураздетые люди.

Я отдал командирам дивизий приказ выводить полки к государственной границе и выдать личному составу боеприпасы. Зенитной артиллерии приказал открыть огонь. И хотя зенитчики стреляли в этот первый день войны не особенно хорошо, все же им удалось сбить пять или шесть гитлеровских самолетов.

Мы вначале удивлялись, что ни одна вражеская бомба не упала на ратушу, где находился штаб. Но потом догадались, в чем дело. По плану штаб корпуса должен был сразу же перейти на полевой КП. Об этом, по-видимому, была осведомлена немецкая разведка. Но на не могла знать, что из-за отсутствия на полевом КП устойчивой связи мы остались в городе. Поэтому-то фашисты усиленно бомбили пустующее расположение полевого командного пункта, а ратушу не трогали.

То, что первые эшелоны дивизии находились в нескольких километрах от границы, сыграло известную роль. К пяти часам утра основные силы корпуса вышли вплотную к границе и смогли сменить ведущих бой пограничников.

Еще накануне войска жили и работали по распорядку мирного времени, а ночью, поднятые по тревоге, с ходу вступили в бой. Развертываться и занимать оборону на широком фронте приходилось под сильным воздействием артиллерии и авиации противника. Часто нарушалась связь, порой боевые приказы и распоряжения поступали к исполнителям с опозданием.

В условиях быстро меняющейся, крайне сложной обстановки. многое зависело от выдержки и инициативы командиров полков, батальонов, рот, от стойкости всего личного состава. И надо сказать, что соединения 15-го стрелкового корпуса в этот первый трудный день войны достойно встретили врага.

Командиры частей и подразделений проявили организованность, не допустили потери управления. Дивизии своевременно вышли на намеченные рубежи обороны, где уже с необычайным упорством вели неравный бой пограничные отряды.

Мужественными оказались жены командиров-пограничников. Они находились вместе со своими мужьями на линии огня, перевязывали раненых, подносили боеприпасы, воду для пулеметов. Некоторые сами стреляли по наступающим фашистам.

Ряды пограничников таяли, силы их слабели. На заставах горели казармы и жилые дома, подожженные артиллерией врага. Но пограничники стояли насмерть. Они знали: за их спиной в предрассветном тумане к границе спешат войска, подтягивается артиллерия. И когда подошли первые эшелоны дивизий нашего корпуса, пограничники продолжали бой плечом к плечу с ними.

Корпус занял оборону на фронте примерно в 100 километров — от Влодавы до Владимира-Волынского. Здесь наступали соединения 6-й армии и 1-й танковой группы противника, входившие в состав группы армий «Юг».

Первоначально было установлено, что против двух полков 45-й дивизии (третий полк находился на подходе к границе) действует пехотная дивизия противника, наносившая удар в направлении Любомль, Ковель. Два полка 62-й стрелковой дивизии также вели бой с немецкой пехотной дивизией. А нужно иметь в виду, что по численности немецкая дивизия была чуть ли не в два раза больше нашей.

Тяжелее всего приходилось левофланговой 87-й дивизии, занявшей двумя полками укрепленный район Устилуг, строительство которого, к сожалению, мы так и не успели закончить. На этом направлении наступали пехотная и танковая дивизии противника.

В 16 часов 22 июня 87-я стрелковая дивизия частью сил контратаковала гитлеровцев. Здесь с утра находился полковой комиссар Быстров. Спокойный, не сгибающийся под пулями, он к полудню побывал в нескольких частях, вдохновляя бойцов своей смелостью и презрением к опасности. Полковой комиссар успел поговорить с солдатами, ободрить их теплым словом, укрепить веру в победу. Перед контратакой он накоротке побеседовал с коммунистами, помог им разобраться в обстановке и лучше понять свои задачи.

— Вся наша страна поднимается сейчас на борьбу с врагом, — говорил Быстров. — Мы сотрем с лица земли фашистских гадов. Наша Родина могуча. Наш народ един. Нами руководит великая Коммунистическая партия. Но борьба предстоит жестокая, и коммунисты должны показать пример остальным воинам.

В контратаке полковой комиссар участвовал вместе с солдатами. Когда я упрекнул его за неоправданный риск, он сказал, что не мог поступить иначе.

— Ведь это же была первая наша контратака…

Контратака 87-й дивизии в районе Лудзин оказалась ощутимым ударом по врагу. Солдаты и командиры действовали смело и решительно. Легкораненые оставались в строю, продолжая сражаться. Огнем противотанковых орудий, бутылками с горючей смесью удалось уничтожить много вражеских танков.

Хотя свою задачу дивизия полностью не решила, этот маленький частный успех имел большое моральное значение. После неразберихи и неясности обстановки впервые часы войны бойцы и командиры почувствовали себя значительно увереннее, убедились в своих силах, в возможностях своего оружия, в том, что врага можно бить.

Ничто так подавляюще не действует на моральный дух войск, как неясность обстановки, пассивное выжидание, под вражеским артиллерийским огнем и бомбежкой. И наоборот, даже самая небольшая победа, особенно достигнутая в первых боях, поднимает настроение, укрепляет стойкость и мужество.

Однако противник вводил в бой все новые и новые силы. Наши дивизии несли потери, и к исходу дня 22 июня врагу удалось несколько потеснить части корпуса. На левом фланге фронт проходил теперь в непосредственной близости от Владимира-Волынского, но 96-й и 283-й стрелковые полки 87-й дивизии продолжали прочно удерживать район Устилуга.

В Ковеле, где пока оставался штаб корпуса, было неспокойно. Усилились провокационные вылазки бандеровцев. То в одном, то в другом районе города вспыхивала стрельба. Фашистская авиация совершила в течение дня несколько налетов.

После полудня мне доложили, что недалеко от Ковеля 18 самолетов противника высадили десант. Пришлось направить туда подразделения из второго эшелона 45-й дивизии. Десант был окружен и уничтожен. Через некоторое время мне снова позвонили:

— Товарищ Федюнинский? Иван Иванович? Говорит председатель Кучанского сельсовета. Немцы выбросили десант! Помогите!

В названный район мы послали подразделение, но оказалось, что председатель сельсовета не звонил и никакой десант там не высаживался. Такие провокационные звонки повторялись в течение дня еще несколько раз, но мы стали бдительнее.

Цель провокаций была ясна. Враги пытались нас запугать, посеять неуверенность в безопасности тыла и флангов, принудить к отвлечению войск от выполнения боевой задачи.

Незаметно подкралась ночь. Но никто из работников штаба и не думал об отдыхе: дел было много, да и нервное напряжение отпугивало сон.

Под покровом темноты производилась частичная перегруппировка войск, уточнялись положение частей и потери.

Первые бои родили десятки и сотни героев. Быстров с гордостью показывал мне ночью политдонесения из частей, хвалил начальника отдела политической пропаганды 62-й дивизии полкового комиссара Таровика, который сумел целеустремленно и правильно построить работу. Сам человек очень смелый, Быстров и в других высоко ценил это качество.

— Нет, вы только послушайте, что докладывают из тридцать третьего отдельного зенитного дивизиона, — горячо говорил он. — Наводчик орудия Пунчук сбил два самолета противника. А ведь стрелял-то он по врагу, когда сам уже был ранен. Или вот боец тракторист Скидин. Загорелся, понимаете, прицеп со снарядами. Так этот Скидин соскочил с трактора и, рискуя жизнью, потушил огонь. Легко сказать «рискуя жизнью».

— А вот про политрука Бутарева пишут, — продолжал Быстров, пробегая глазами политдонесение из 62-й дивизии. — Помню я этого Бутарева. Невзрачный такой паренек, скромница. Бывало, выступает перед бойцами — смущается. А в бою показал себя. Заменил командира роты. Под его командованием вторая рота уничтожила восемьдесят четыре фашистских солдата и трех офицеров, да еще трофеи захватила: шесть пулеметов, сорок гранат и шесть тысяч патронов. Какие все-таки замечательные у нас люди!

Да, люди у нас действительно были замечательные!

За ночь обстановка на фронте усложнилась. Противник подтягивал новые силы и увеличивал натиск. Было отмечено выдвижение значительного количества танков и артиллерии по шоссе Брест-Ковель и из леса севернее деревни Городло, на владимирско-волынском направлении.

К утру 23 июня стало ясно, что гитлеровские войска имеют наибольший успех в стыке между нашей 5-й и соседней 6-й армиями. 124-я стрелковая дивизия находившегося левее нас 27-го корпуса с тяжелыми боями начала отходить к реке Стырь, и связь с ней нарушилась.

87-я дивизия, все еще удерживавшая район Устилуга, оказалась под угрозой окружения. Она получила задачу организованно отходить к Владимиру-Волынскому.

Положение на правом фланге тоже было трудным. Корпус прикрывал правый фланг армии и находился на стыке с Западным фронтом, левофланговые части которого не имели с нами локтевой связи.

После упорных боев 45-я дивизия тоже стала медленно отходить, одновременно ведя упорный бой за Любомль — крупный населенный пункт на ковельском направлении.

Надо отдать должное дивизиону бронепоездов, действовавшему на железнодорожной линии Любомль — Ковель. Расстреливая с близких дистанций пехоту и танки противника, он способствовал организованному отходу наших войск.

В центре положение было более прочно, здесь 62-я дивизия удерживала свои рубежи. Но за фланговые дивизии я волновался. Особенно за 87-ю. Под натиском трех пехотных и одной танковой дивизий, не имея соседа слева, она начала отходить к железнодорожной станции Войница.

На следующий день генерал Рогозный доложил, что дивизия оказалась в окружении, отойти удалось лишь 16-му стрелковому полку. Разведка доносила, что в районе Устилуга продолжается сильная артиллерийская и ружейно-пулеметная стрельба. Значит, окруженные части не сложили оружия, сражаются, обороняясь в недостроенных долговременных огневых точках.

Конечно, надо- бы им помочь! Но чем? Контратака 16-го полка совместно с частями соседнего корпуса вдоль железной дороги на Владимир-Волынский успеха не имела, резервами я не располагал, снять что-либо с других направлений не мог.

Между тем, ведя бой в окружении, полки 87-й дивизии сковывали часть сил противника, рвавшегося на Дубно, и тем самым облегчали положение нашего левого фланга. Это было особенно важно, потому что к тому времени возникла серьезная угроза и на правом фланге — фашистские части вышли на окраину Любомля.

Выполняя приказ командующего армией, 24 июня, после полудня, 15-й корпус частью сил при поддержке 41-й танковой дивизии перешел в контратаку и коротким ударом отбросил противника от Любомля. Опять очень успешно действовал дивизион бронепоездов. Его два состава, курсировавшие по железной дороге Ковель-Любомль, энергично поддерживали нас артиллерийским и пулеметным огнем.

Таким образом, в результате трехдневных кровопролитных боев противнику удалось только на флангах, особенно на левом, оттеснить части корпуса на 20 30 километров от государственной границы. В основном же полки 45-й и 62-й стрелковых дивизий держали оборону в нескольких километрах от Западного Буга.

Тем не менее положение продолжало оставаться крайне тяжелым. Передовые механизированные части гитлеровцев были уже в районе Дубно. Связь со штабом армии беспрерывно нарушалась. Потери росли.

Корпусу подчинили 75-ю стрелковую дивизию, вернее, ее остатки. Кроме того, в мое подчинение вошли еще несколько разрозненных частей и подразделений, отходивших с боями от самой границы.

В таких условиях единственно правильным решением было начать, прикрываясь арьергардами, отход на новый рубеж по восточному берегу реки Стоход. Но прежде следовало позаботиться об эвакуации из Ковеля раненых и семей командного состава, а также складов и ценного имущества.

Почти все жены командиров, привыкшие к частым переездам, быстро собирались в далекий путь, беря с собой лишь самое необходимое. Но встречались и такие, которые, растерявшись, тащили к вагонам детские коляски, зеркала, даже горшки с цветами, заполняли вещевые мешки и чемоданы предметами, без которых вполне можно было обойтись. Руководившие эвакуацией командиры разъясняли, убеждали, требовали, помогая людям прийти в себя, поступать так, как диктует обстановка.

Нам удалось вывезти из Ковеля все семьи командного и начальствующего состава.

Действуя в тесном контакте с местными партийными и советскими органами, мы сумели многое сделать. Было эвакуировано наиболее ценное государственное имущество и промышленное оборудование. Особенно много помог нам в этом заместитель председателя Ковельского горисполкома — человек очень энергичный, решительный и смелый.

В тот же день мы получили приказ об отводе частей на рубеж Ковеля. Двигаться пришлось по плохим дорогам, на которых довольно часто по нашей нераспорядительности возникали «пробки». Но в целом отход совершен был организованно, под прикрытием арьергардов. Главным силам удалось оторваться от противника и поспешно занять оборону восточное Ковеля.

Нельзя не отметить, что, несмотря на тяжелые бои и весьма значительные потери, боевой дух личного состава оставался очень высоким. Многие солдаты не хотели оставлять позиции, которые они с таким неимоверным трудом удерживали в течение недели. Кое-кто, грешным делом, обвинял командиров в непонимании обстановки.

Большую разъяснительную работу вели в эти дни коммунисты. Они терпеливо объясняли солдатам, почему в данное время советские войска вынуждены отходить.

Было бы ошибкой утверждать, что в частях корпуса вовсе не имелось случаев малодушия и трусости. Но встречались они довольно редко, а главное, их удавалось преодолевать прежде всего огромной силой воздействия здорового, боеспособного коллектива, крепко сцементированного партийными организациями.

Был такой факт. 45-я стрелковая дивизия прикрывала переправу корпуса через реку Турию. Основная масса войск уже переправилась, когда я, находясь на окраине Ковеля, в районе казарм, заметил что-то неладное. Из перелеска по высокой некошеной траве, по густой, уже начавшей наливаться пшенице, по огородам беспорядочно двигались группы солдат.

«Что-то дивизия Шерстюка рано начала отход», — подумал я и остановил нескольких бойцов:

— Куда торопитесь?! Меня узнали.

— Товарищ командир корпуса, немцы окружают!

До чего же противное это слово «окружают»! В первые дни войны много принесло оно нам неприятностей. Вот и на этот раз один из полков 45-й дивизии охватила паника, и он начал беспорядочно отходить.

Стараясь казаться как можно спокойнее, хотя все во мне кипело от негодования, я сказал:

— На то и война, чтобы стоять лицом к врагу, видеть его и бить без оглядки. Вы сейчас покинули своих товарищей, хотя никаким окружением здесь и не пахнет, а два полка восемьдесят седьмой дивизии действительно попали в окружение, но не дрогнули, а смело продолжают драться. Сегодня вы в трудную минуту подведете соседей, завтра они оставят вас в беде, — что это будет за война?..

Около нас начали собираться другие солдаты. Подошли пулеметчики, таща за собой прыгающий по истоптанным капустным грядкам «максим» и тяжелые коробки с лентами. Лица у всех усталые. У многих белеют повязки.

Я заметил, что отдельные бойцы начали уже сами останавливать товарищей. Отход был прекращен.

В это время подбежал задыхавшийся командир полка. Снаряжение на нем было ладно пригнано, порванный рукав выгоревшей на солнце гимнастерки зашит хотя и неумело, но старательно. Только осунувшееся лицо и покрасневшие от бессонных ночей глаза говорили, как тяжело ему пришлось в последние дни.

«Эх, товарищ командир полка, — подумал я, — себя в руках вы держать умеете, а вот подчиненных из рук выпустили». — Постройте людей!

Может быть, это было рискованно, ведь фашистская авиация господствовала в воздухе, и в любую минуту над нами могли появиться вражеские самолеты. Но полк требовалось привести в порядок, а строй всегда дисциплинирует солдат.

По сводкам мне было известно, что потери в частях большие, а теперь я своими глазами увидел, как дорого нам обошлись первые бои. Выстроившийся полк был чуть больше стрелкового батальона мирного времени.

Смотрю на строй и удивляюсь. Солдаты в полку в основном сибиряки, спокойные, крепкие, не робкого десятка и вдруг поддались панике. Спрашиваю:

— Почему без приказа оставили позиции?

Молчат, потупились. Вижу: люди переживают, стыдятся своего поступка. И вдруг чей-то по-сибирски окающий голос из строя:

— Разрешите сказать, товарищ полковник?

— Говорите!

— Мы бы, однако, сами не отошли. Да по цепи передали, что такой приказ есть, потому что, мол, нас окружают.

Кто передал такое распоряжение — неизвестно. Я разъяснил, что это была провокация, и приказал немедленно вернуться на прежний рубеж.

Сибиряки еще более суток держали оборону на широком фронте, прикрывая отход частей своей дивизии. Когда же им действительно был отдан приказ отходить, поверили не сразу:

— Опять провокация!

Командиру полка пришлось лично подтвердить, что на этот раз такой приказ действительно получен. Полк отошел организованно.

Случались и несуразности. Помнится, сажусь однажды обедать, вдруг появляемся прокурор. Почему-то со своими отнюдь не приятными делами он чаще всего приходил, во время обеда. Человек был энергичный, но иногда проявлял ненужную поспешность в выводах и порой слишком слепо держался буквы закона.

Прокурор открыл свою папку и вынул несколько листов бумаги. «Именем Союза Советских Социалистических Республик…» — прочитал я на первом листе.

— Принес вам на утверждение приговор, — доложил прокурор. — Трибунал приговорил шестерых солдат за добровольную сдачу в плен к высшей мере наказания — расстрелу.

В тот период командир соединения должен был утверждать подобные приговоры.

— Непонятно, — говорю прокурору, — как это они сначала добровольно сдались в плен, а потом снова оказались у нас?

— Вот тут все изложено, — ответил прокурор. — Все совершенно ясно. Налицо измена Родине.

А обстоятельства дела были такие. Шестерых солдат, артиллерийских мастеров, вызвали в одну из частей для ремонта пушек. Пока они добирались туда, фашисты захватили деревню, где размещался штаб той части. Штаб-то отошел, а мастера не знали, что обстановка изменилась. Они въехали в деревню без опаски и попали прямо в руки противника. На их счастье, наши тут же предприняли контратаку, отбросили врага и освободили пленных артмастеров.

Те уже готовились взяться за работу, но их арестовали. А через несколько часов состоялся суд. И вот уже у меня на столе приговор.

— Прикажите привести ко мне осужденных, — сказал я прокурору.

Вошли шестеро, без поясов, без звездочек на пилотках. Вид растерянный, недоумевающий.

Спрашиваю:

— Вам объявили приговор?

Один из мастеров, высокий сверхсрочник в щегольских хромовых сапогах, ответил нехотя:

— Так точно…

Надо было бы их поругать, может быть, пригрозить им, но чем еще можно пригрозить людям, которые час назад узнали, что приговорены к расстрелу? И я сказал коротко:

— Вот что, ребята, расстреливать вас не будем… Прикажу выдать вам винтовки и направить в стрелковую роту. Надеюсь, в другой раз промашки не сделаете и вину свою (черт ее знает, в чем, собственно, заключалась их вина, но надо же было что-то сказать!) искупите смелостью и стойкостью в боях. Понятно?

Сверхсрочник широко улыбнулся белозубым ртом и твердо ответил:

— Спасибо, товарищ командир корпуса! Оправдаемся в бою! — и, глубоко вздохнув всей грудью, добавил: — Очень уж обидно умирать от руки своих товарищей. А с фашистами, с ними мы посчитаемся.

Свое слово они сдержали: в дальнейшем сражались смело и мужественно, некоторые были награждены орденами.

К вечеру 28 июня части 45-й и 62-й стрелковых дивизий, а также наши соседи — 215-я моторизованная и 41-я танковая дивизии 22-го мехкорпуса — отошли восточнее Ковеля на реку Стоход. Пора было отводить из Ковеля и штаб корпуса.

Немногочисленные арьергарды уже не могли сдерживать натиск гитлеровцев и держать сплошной фронт. Отдельные подразделения противника перерезали шоссе Луцк — Ковель.

В самом городе стрельба, не стихавшая в последние дни, усилилась. Мне доложили, что бандеровцы взорвали мост через Турию, отрезав нам отход.

Положение создавалось критическое. Вокруг Ковеля раскинулись труднопроходимые болотистые места, дороги через которые были разрушены. Мысленно досадуя на себя за то, что затянул с отводом штаба, я приказал подразделениям саперов, связистам и всем штабным командирам готовиться к обороне, а сам вместе с генералом Рогозным стал намечать новый маршрут по карте, изученной за последние дни до мелочей.

В этот момент вошел корпусной инженер майор Коваленко:

— Товарищ полковник! Мост построен, можно начинать переправу.

— Какой мост? — удивился я. — Докладывайте точнее.

— Мост через. Турию. Когда стало известно о диверсии бандеровцев, я распорядился немедленно навести новый мост немного левее прежнего.

У меня как гора с плеч свалилась. Инициатива Коваленко пришлась как нельзя кстати.

Благополучно переправившись через реку, штаб корпуса разместился в населенном пункте Оконск.

Впервые с начала войны мы оказались в относительно спокойной обстановке. Перед фронтом корпуса противник особой активности не проявлял. Местами мы даже не имели с ним непосредственного соприкосновения.

Это объяснялось тем, что, понеся серьезные потери в боях у границы, гитлеровцы перебросили наиболее боеспособные части на направление своего главного удара, на направление Луцк, Ровно.

Пользуясь небольшой передышкой, можно было укрепить новый оборонительный рубеж, привести в порядок части, подвести некоторые итоги первой недели боев.

Несмотря на тяжелые потери, корпус сохранил боеспособность. 45-я и 62-я дивизии занимали оборону и были готовы к отражению новых ударов врага. Труднее всех пришлось 87-й дивизии. На. третий день войны погиб ее командир, и командование принял начальник штаба полковник М. И. Бланк. Дивизия оказалась разделённой на две части. 16-й стрелковый полк находился в резерве корпуса, а остатки двух других ее стрелковых полков, окруженные в районе Владимира-Волынского, под командованием полковника Бланка пробивались на соединение с нами.

Первая неделя войны принесла нам много огорчений.

Вражеской авиацией и диверсионными группами были выведены из строя узлы и линии связи. Радиостанций в штабах не хватало, да и пользоваться ими мы еще не привыкли. Подвижные средства связи несли большие потери и в сложной, быстро менявшейся обстановке оказывались малоэффективными. Все это приводило к тому, что приказы и распоряжения доходили до исполнителей с опозданием или не доходили вовсе. Отсюда и разобщенность наших контрударов, нарушение взаимодействия между родами войск.

Плохо осуществлялось, в частности, взаимодействие между пехотой и танками. Это особенно отчетливо выявилось 24 июня, когда мы предприняли контратаку в I районе Любомль. Командир 41-й танковой дивизии полковник Павлов проявил нерешительность. Он больше всего» беспокоился «о сохранности техники, а не о наиболее эффективном использовании ее в сложившейся обстановке.

Слабо велась у нас в первые дни войны разведка противника, особенно ночью.

Связь с соседями нередко отсутствовала, причем зачастую никто и не стремился ее устанавливать. Противник, пользуясь этим. просачивался в тыл наших подразделений, нападал на штабы частей.

Несмотря на господство противника в воздухе, плохо соблюдались меры маскировки на маршах. Часто на узких дорогах образовывались скопления войск, автомашин, артиллерийских орудий, походных кухонь. По таким «пробкам» фашистские самолеты наносили весьма чувствительные удары.

Нужно отметить также, что в войсках вначале недооценивали значение инженерных работ. Были случаи, когда бойцы не рыли окопов отчасти из-за нетребовательности отдельных командиров, отчасти из-за нехватки шанцевого инструмента. Положение с шанцевым инструментом было так плохо, что в некоторых подразделениях солдаты пользовались вместо лопат касками.

Фашисты продолжали наступление в направлении Острог — Житомир. Войска Юго-Западного фронта как бы разрезались на две неравные части. Над главными силами нависла угроза глубокого охвата с севера.

В связи с этим боевой приказ командующего 5-й армией предписывал 15-му стрелковому корпусу в ночь на 2 июля отойти на реку Стырь. В дальнейшем корпусу предстояло в ночь на,4 июля отойти на рубеж реки Горынь и занять фронт Бережница-Золоталин.

Но, как это нередко бывало в те дни, штаб корпуса получил приказ с опозданием. Поэтому утро 2 июля мы встретили по-прежнему на восточном берегу реки Стоход. На западном берегу вели бой части прикрытия. Главные силы корпуса непосредственного соприкосновения с противником не имели.

Отход, начавшийся 2 июля, продолжался в течение недели. Мы двигались форсированными маршами, ведя арьергардные бои, причем арьергарды не только сдерживали врага, но часто переходили в контратаки. Удалось даже захватить несколько пленных.

Это были изнурительные дни. После длительных переходов люди буквально падали от усталости, а на каждом рубеже требовалось производить отрывку траншей, закрепляться по всем правилам, чтобы не быть застигнутыми врасплох идущим по пятам противником.

Трудности усугублялись распутицей. Погода стояла пасмурная, часто шли дожди.

В ночь на 3 июля я догонял штаб корпуса, ушедший вперед, в деревню Рафалувка, на восточном берегу Стыри. По обочине лесной дороги, подпрыгивая и переваливаясь на кочках и колдобинах, бесконечным потоком двигались на восток автомашины. Натужно гудели моторы. Колонна то и дело останавливалась. Шоферы, нещадно ругаясь, вылезали из кабин, в темноте рубили ветки и подкладывали их под буксующие колеса.

С большим трудом нам удалось доехать до переправы через Стырь. Здесь движение окончательно застопорилось. Я вышел из машины. Над рекой висел тяжелый серый туман.

— Что случилось, почему задержка? — спросил у шоферов, стоявших у въезда на мост.

— Не иначе как «пробка», товарищ командир, — ответил один из них.

— И давно?

— Да уже с полчаса стоим, не меньше…

— Ну-ка, пройдемте вперед, посмотрим, что там такое, — сказал я адъютанту.

Мост был длинный. Сразу же за ним по восточному берегу метров на пятьсот протянулась насыпь. Во всю длину моста и насыпи стояли вплотную друг к другу автомашины, но ни одного человека около них не видно. Где же люди?

— Спят все, товарищ полковник, — доложил адъютант. — Спят в кабинах машин.

Дождь прекратился. Из-за туч выглянула луна. Стало немного светлее.

«Что, если на это сонное царство налетят фашистские самолеты? обеспокоенно подумал я. — Тут такое будет! Ведь по мосту переправляется транспорт трех корпусов».

Мы дошли до самого конца насыпи. Здесь начиналась довольно широкая поляна. А у спуска с насыпи стояла грузовая автомашина, загораживая дорогу. Никакой «пробки» не было!

— Вот уж выбрал шофер место! — сказал адъютант. — Ну что бы ему еще метров десять вперед продвинуться и на полянку свернуть. Спи там себе, пока не очухаешься, никому не мешая.

— А куда же он мог продвинуться? — возразил я. — Очевидно, раньше здесь была «пробка». Люди устали. Как только остановились машины, шофер сразу же и заснул.

Я осветил карманным фонарем номер машины — она была нашего корпуса. Шофер спал, опустив голову на баранку. Рядом с ним похрапывал капитан. Я растолкал его:

— Почему спите?

— Так «пробка» же, товарищ полковник!

— Какая, к черту, «пробка»! Посмотрите…

Чувствуя свою вину, капитан проявил большую энергию. Он метнулся вдоль колонны и вместе с моим адъютантом разбудил шоферов. Но, пока машины двинулись, прошло еще немало времени.

Не успели мы проехать и трех километров, как натолкнулись на новую «пробку». В этом месте дорога проходила через заросшее молодыми сосенками болото и была так разбита, что в колдобинах машины садились намертво. Все попытки вытащить их приводили к тому, что из-под колес начинала хлестать жидкая грязь, а автомобили окончательно увязали в болоте.

Но хуже всего было то, что люди работали разрозненно, каждый старался только для себя.

Подозвав нескольких командиров, я приказал немедленно навести порядок. В ход пошли лежавшие у самой дороги телеграфные столбы, заготовленные, очевидно, еще до войны.

Кстати ко мне подошел незнакомый капитан:

— Товарищ полковник, примите нас под свое командование. Отбились от части, блуждаем по лесу четвертый день. С продовольствием у нас плохо и вообще не знаем толком, куда идти.

— А сколько у вас людей?

— Почти целый саперный батальон.

— Инструменты есть?

— Имеются пилы, топоры.

— Ну вот что. Я — командир корпуса. Пока будете. следовать с нашими частями. Но прежде постройте дорогу.

— Есть, товарищ полковник! — обрадовался капитан. Часа через два саперы построили бревенчатый настил длиной около километра. По нему бесконечная вереница машин двинулась без задержки.

В штаб я приехал только к полудню.

Около суток части корпуса занимали оборону на восточном берегу реки Стырь. В моем распоряжении были 45-я и 62-я стрелковые дивизии и приданный 589-й гаубичный артиллерийский полк РГК.

Потом появился полковник М. И. Бланк. Он вывел из окружения остатки 96-го и 283-го полков. Несмотря на перенесенные трудности, полки сохранили свои боевые знамена.

От полковника Бланка я впервые услышал о всех перипетиях, в которые попала 87-я дивизия. Командир ее, генерал-майор Ф. Ф. Алябушев погиб в самый ответственный момент, когда полки отходили из укрепленного района. В это время врагу и удалось отрезать два полка, которые вынуждены были занять круговую оборону.

Полковник Бланк и начальник отдела политической пропаганды дивизии полковой комиссар Диденко сделали все, чтобы подразделения сохранили боеспособность, чтобы не возникла растерянность и паника, решительно пресекли попытки отдельных командиров предпринять выход из окружения мелкими разрозненными группами.

Через сутки полки вырвались из вражеского кольца. Однако фронт к тому времени откатился на восток. По дорогам подтягивались резервы и вторые эшелоны гитлеровских дивизий.

В крайне сложной обстановке, с почти непрерывными боями по лесам восемь дней двигались два сильно поредевших полка. Они не просто выходили из окружения, а сами нападали на небольшие подразделения противника, уничтожали линии связи, поджигали склады. Немцы все время чувствовали, что в тылу у них действует регулярная воинская часть, и вынуждены были с этим считаться.

3 июля Центральный Комитет партии и Советское правительство призвали народ мобилизовать все силы и средства на борьбу с врагом.

Трудно описать, с каким огромным воодушевлением и патриотическим подъемом был встречен этот призыв. У нас словно прибавилось сил.

В частях, там, где позволяла обстановка, собирались короткие митинги. В ротах и взводах были проведены беседы, в которых агитаторы разъясняли солдатам обстановку на фронтах, рассказывали о том, что по зову партии на священную Отечественную войну поднимается весь советский народ. Подчеркивалось, что борьба будет упорной и трудной, что предстоит много испытаний, много лишений и жертв, но никогда фашистским захватчикам не победить нашего могучего, трудолюбивого народа.

Разъяснительная работа проводилась не только среди личного состава войск, но и среди населения деревень, через которые проходили наши части.

Работники отдела политической пропаганды корпуса, кроме того, занимались созданием боевых групп для действий в тылу у противника, помогали местным властям в организации отрядов самообороны, в эвакуации гражданского населения.

В ночь на 5 июля корпус начал отход с рубежа реки Стырь на восточный берег реки Случь. Два дня мы двигались форсированным маршем.

7 июля противник в нескольких местах пытался переправиться через Случь, но был отброшен.

Я приказал уничтожить все мосты, имевшиеся перед фронтом корпуса. Оставили только один мост через Случь для отхода арьергардов. Но 8 июля мы получили приказ отходить дальше к Коростеньскому укрепленному району, потребовалось уничтожить и его. А между тем на западный берег реки уже вышел противник.

Взорвать мост вызвался младший лейтенант Костюк, командир взвода 62-й дивизии Он отобрал 15 добровольцев и под вечер ушел на западный берег. А на следующий день догнал штаб на марше и доложил, что задача выполнена.

— Кроме того, захватил в плен немецкого полковника, — улыбнулся Костюк.

— Хотя это и не входило в вашу задачу, — сказал я, — но за проявленную инициативу благодарю.

— Очень уж удачно получилось, — принялся объяснять Костюк с напускной скромностью. — Только мы перешли мост, видим, едет легковая машина, похоже штабная, и в ней какая-то важная птица. Ну мы, конечно, не растерялись.

— Товарищ полковник, спросите у него, как он доставлял пленного, вмешался адъютант. — Прямо как батьку Махно в фильме «Красные дьяволята»!

— Этот фашистский офицер, — охотно рассказал Костюк, — вез ордена для своих разбойников. Целый мешок орденов Когда мы захватили его, он расстроился и не захотел идти. А у меня разведчик один, здоровый такой парень, говорит: «Давайте потащу фашиста в мешке, чтобы сподручней было». Ну, ордена высыпали, а немца — в мешок. Так и дотащили.

— Молодцы, что проявили находчивость, — похвалил я. — Но впредь запрещаю отвлекаться от выполнения боевой задачи.

— А на обратном пути, когда задача выполнена, можно? — спросил Костюк.

Мне оставалось только рукой махнуть — таких все равно не переубедишь! Впоследствии младший лейтенант Костюк был переведен в разведывательное подразделение и прославился своими исключительно дерзкими, инициативными действиями.

К 9 июля, как и предусматривалось директивой Ставки, соединения и части корпуса отошли на линию Коростеньского укрепленного района, построенного на старой государственной границе и законсервированного перед войной. Здесь имелось значительное количество железобетонных долговременных оборонительных сооружений.

В это время корпусу взамен выведенной в резерв 62-й дивизии была подчинена 200-я стрелковая дивизия 31-го стрелкового корпуса. Мы заняли оборону на фронте Рудище — Белокоровичи — Сербы.

Солдаты, привыкшие действовать в полевых условиях, на первых порах дотам не особенно доверяли. Доходило до смешного. Во время налетов вражеской авиации некоторые вместо того, чтобы укрываться в дотах, выбегали в траншеи.

— Завалит еще в этих коробках! — говорили бойцы.

Между тем доты были сделаны на совесть. Командирам и политработникам пришлось провести значительную разъяснительную работу, пока солдаты научились стойко обороняться в них.

10 июля войска 5-й армии с южного фаса Коростеньского укрепленного района нанесли контрудар по северному флангу группы армий «Юг» в направлении Новоград-Волынский — Червоноармейск. 14 июля наши механизированные корпуса перерезали шоссе между Новоград-Волынском и Житомиром.

В результате оказались скованными шесть пехотных и две моторизованные дивизии врага. Противник вынужден был направить им в помощь пять пехотных дивизий из района Бердичева.

Такому количеству сил войска 5-й армии противостоять не могли. С упорными боями ее левофланговые соединения начали отходить обратно к Коростеньскому укрепленному району.

В это время наш корпус был направлен в район Малин — Бородянка, откуда 16 июля совместно с 27-м стрелковым корпусом нанес удар в южном направлении во фланг 3-му моторизованному корпусу противника.

Наиболее ожесточенные бои завязались за крупный населенный пункт Малин. 45-й дивизии за два дня удалось несколько продвинуться вперед, но потом она вынуждена была остановиться. Полки три раза поднимались в атаку, и каждый раз сильный огонь врага прижимал их к земле.

Я в это время прибыл на НП командира дивизии генерал-майора Шерстюка, находившийся на опушке леса. Комдив доложил обстановку. Собственно, она была в основном ясна и без доклада: полки топтались на месте.

— Что же думаете предпринять? — спросил я.

— Произведу перегруппировку и буду наносить удар правым флангом. Вот здесь, — генерал Шерстюк указал место на карте, — должен быть стык между двумя пехотными батальонами немцев.

— Откуда у вас такие данные?

— Добыли кое-какие оперативные документы, товарищ командир корпуса. Шерстюк довольно улыбнулся, наверное впервые за этот трудный для него день, и пояснил: — Попал к нам в руки планшет вражеского офицера. Доставил его пулеметчик Александров. Вон он сидит под деревом.

Неподалеку от нас, под высокой сосной с обломленной верхушкой, сидел широкоплечий солдат в выгоревшей добела гимнастерке. Пристроив на коленях котелок, он проворно орудовал ложкой.

— Отъедается, — усмехнулся генерал Шерстюк. — Силен парень! Вчера при отражении контратаки его рота отошла. Он с пулеметом остался на месте и едва не попал в плен. Патроны у него кончились, а немцы уже рядом. Тогда он бросился на них с саперной лопатой. Наскочил прямо на офицера, прикончил его, забрал планшет, пистолет и скрылся в лесу. Блуждал целые сутки. Говорит, что еще двух фашистов уложил из трофейного пистолета. Сегодня добрался до своих. Командир полка его сразу ко мне прислал с планшетом.

— А это что за мальчишка у вас? — спросил я, заметив, что к Александрову подошел паренек лет четырнадцати, одетый в военную форму и увешанный оружием.

— Это наш воспитанник Леня Цыбарь, — объяснил генерал. — Пришел к нам и просится: «Примите меня в армию добровольцем». А как его примешь? Определили пока воспитанником. Родом он из села Рацева, Житомирской области.

— Вы его подальше в тыл отправьте, в медсанбат, что ли, — посоветовал я.

Бой несколько утих. Со стороны переднего края доносилась лишь редкая пулеметная стрельба. Генерал Шерстюк начал по телефону отдавать приказания, готовя новый удар. Но вскоре где-то совсем близко раздались частые выстрелы и послышался все усиливающийся гул моторов и лязг гусениц. Что такое?

Пока генерал Шерстюк выяснял, в чем дело, впереди в нескольких сотнях метров от нас показались танки. Даже без бинокля можно было разобрать, что это немецкие машины. Они двигались, ведя огонь с ходу.

Пришлось отходить в глубь леса. Генерала Шерстюка трудно было вывести из равновесия. Ни на минуту не растерялся он и на этот раз. Его приказания были короткими и точными. Вскоре прорыв группы противника был ликвидирован. Пехоту удалось отсечь от танков, которые, оставшись одни, повернули обратно.

В этом коротком бою был тяжело ранен воспитанник Леня Цыбарь. Смелый паренек по собственной инициативе принял участие в контратаке, подполз к вражеской огневой точке и гранатами уничтожил пулеметный расчет. Тут его и ранило.

Бои за Малин вообще изобиловали острыми моментами. Стремясь осуществлять более жесткое управление войсками, командиры полков и дивизий выносили свои НП как можно ближе к переднему краю. Личный пример и личное воздействие старших командиров на подчиненных имели большое значение.

Я помню, например, случай, когда командир дивизии генерал-майор Москаленко (ныне Маршал Советского Союза), увидев со своего наблюдательного пункта, что один из его полков дрогнул, в полной генеральской форме пошел в боевые порядки и вернул подразделения на прежние рубежи. Думается, что в той обстановке такие действия командира дивизии были в какой-то мере оправданны.

Более десяти дней продолжался бой за Малин. За это время войска 15-го корпуса нанесли серьезные потери 262-й и 113-й пехотным дивизиям противника.

При сложившемся соотношении сил июльский контрудар 5-й армии не мог получить развития. Но наши активные действия, принявшие затяжной характер, сковывали значительные силы противника, срывали его планы, способствовали обороне Киева.

Военный совет 5-й армии в отчете Военному совету Юго-Западного фронта о боевых действиях армии за период с 9 по 16 июля отмечал: «Действия левого крыла армии в период 10–17. 7. 41 года приняли характер борьбы с превосходящими силами противника на истощение.

Противник в этих боях понес колоссальные потери. Об этом свидетельствуют сами пленные, утверждающие, что в их частях осталось не более 50 % наличного состава.

Весь район боев устлан массой немецких трупов. В письмах немецких солдат и офицеров все чаще встречаются выражения: «Это не Франция».

Несмотря на то что контрудар 5-й армии был предпринят малочисленными, крайне потрепанными в предыдущих боях и переутомленными войсками, на широком фронте (без танков и авиации), в обстановке только что прекратившегося отхода, тем не менее благодаря этому контрудару противник вынужден был оттянуть громадное количество сил (до трех армейских корпусов) с главного направления».

Далее в отчете указывалось: «Если в первые недели боев действия противника отличались дерзостью, граничащей с нахальством, то теперь немцы стали действовать гораздо осторожней и неохотно проникают в промежутки между нашими частями, которых при растянутом положении фронта очень много. Атаке пехоты и танков, даже на неукрепленных участках, предшествует мощная авиационная и артиллерийская подготовка. Пехота показывается лишь после того, как все кругом изрыто воронками от снарядов и авиационных бомб. Штыковых атак и рукопашных схваток противник не принимает».

К вечеру 7 августа войска 5-й армии прочно закрепились вдоль железной дороги Коростень-Киев и держали здесь оборону до 20 августа. Это создавало постоянную угрозу флангу и тылу группы армий «Юг» и сковало на этом направлении семнадцать пехотных дивизий противника.

Но 19 августа в связи со сложившейся на юге Украины обстановкой Ставка Верховного Главнокомандования поставила перед войсками Юго-Западного фронта. задачу отойти на рубеж реки Днепр.

Корпус совершал марш, когда офицер связи доставил пакет непосредственно из штаба фронта. Содержавшийся в пакете приказ подчинял мне еще несколько частей и возлагал на меня ответственность за оборону Чернигова.

Оборону пришлось организовать в предельно сжатые сроки.

Авиация противника совершала частые налеты на Чернигов, сбрасывая сотни зажигательных бомб и множество листовок. Гитлеровцы стремились вызвать в городе панику, растерянность.

Когда я приехал в Чернигов, чтобы уточнить обстановку, город горел. Автомашина двигалась по разбитым улицам, между горящими домами. Никого из представителей местных властей разыскать не удалось: они занимались созданием партизанских отрядов.

Противник не заставил себя долго ждать. Не прошло и суток, как мы после марша заняли оборону, а передовые части гитлеровцев уже подступили к нашим оборонительным рубежам.

Начались упорные бои. В течение дня противник. предпринял несколько сильных атак, но успеха не имел. Ночью во всей полосе обороны корпуса не смолкал ружейно-пулеметный и артиллерийский огонь. Разведка доносила, что гитлеровцы сосредоточиваются для нанесения новых ударов.

Ночь была исключительно темной, в таких случаях говорят: «хоть глаз выколи». К тому же штаб корпуса располагался в густом лесу, где даже днем стоял полумрак. Ночью же вообще было трудно пройти от одной штабной машины к другой. Хорошо еще, что комендант штаба предусмотрительно распорядился положить вдоль тропинок светящиеся гнилушки.

И вот в эту самую ночь, когда ни на минуту не затихал бой, когда мы все знали, что противник неминуемо усилит натиск, я неожиданно получил телеграмму за подписью начальника штаба 5-й армии генерал-майора Писаревского. Мне предлагалось немедленно выехать в штаб фронта с личными вещами. Причина вызова не указывалась.

Телеграмма меня обеспокоила. Чувствовалось, что придется расстаться с корпусом, с боевыми товарищами.

Рано утром выехал в штаб армии. С командующим армией генерал-майором Потаповым и членом Военного совета дивизионным комиссаром Никишевым я был знаком еще со времени монгольских событий. Они встретили меня с большой теплотой. Генерал Потапов сказал, что, насколько ему известно, меня вызывают в Москву и, видимо, назначат командующим армией.

За обедом вспомнили Халхин-Гол. М. И. Потапов командовал тогда Южной группой, Никишев был членом Военного совета 1-й армейской группы, а я командиром 24-го мотострелкового полка 36-й мотострелковой дивизии, входившей в состав Центральной группы.

— Удачно мы провели тогда удары по флангам, — заметил генерал Потапов и, вздохнув, добавил: — Сейчас пока так не получается.

— Ничего, придет время, и опыт Халхин-Гола нам пригодится, — уверенно сказал Никишев.

— Конечно, — согласился Потапов, — но теперь нажимают на наши фланги фашисты.

— Почему, Михаил Иванович, вы не настоите на том, чтобы отвести армию на рубеж Сум? — спросил я. — Ведь над армией висит угроза окружения. Части сильно измотаны и обескровлены. Если противник нажмет с севера, ударит во фланг, трудно придется.

— Все это верно, — ответил Потапов. — Я и сам понимаю. Докладывал свои соображения штабу фронта, но никакого конкретного ответа не получил.

На прощание дивизионный комиссар Никишев сказал, крепко пожимая мне руку:

— Желаю вам успеха, Иван Иванович. Надеюсь, что на новом месте службы не забудете о традициях нашей пятой армии и Халхин-Гола, где вы получили звание Героя Советского Союза.

Больше я с Никишевым не встречался. В боях восточнее Киева этот умный, обаятельный политработник погиб, как герой, находясь в боевых порядках стрелковой дивизии.

Командующего Юго-Западным фронтом генерал-полковника Н. П. Кирпоноса я знал мало. Слышал только, что он был когда-то начальником училища в Казани, питом отличился в боях с белофиннами, получил звание Героя Советского Союза. Моя встреча с ним в штабе фронта в Прилуках была очень короткой.

Когда я на своей потрепанной, разрисованной желто-коричневыми полосами машине приехал в штаб фронта и доложил о прибытии командующему, он кивнул головой:

— Знаю, знаю. Вам надлежит убыть в Москву. Получите новое назначение. Самолетом лететь не рекомендую, опасно. Поезжайте лучше машиной.

На этом наш разговор закончился.

— Простите, я сейчас очень занят. Обо всем подробно договоритесь с начальником штаба, — сказал командующий, отпуская меня и углубляясь в чтение каких-то бумаг.

Начальник штаба фронта генерал-лейтенант М. А. Пуркаев обстоятельно расспросил меня о боях под Черниговом, о положении частей корпуса, а потом посоветовал:

— Зайдите в пошивочную мастерскую и подберите себе генеральскую форму, а то неудобно являться в Москву в таком виде.

Действительно, вид у меня был довольно неказистый. 12 августа мне присвоили звание генерал-майора, но генеральскую форму я еще не получил. По правде сказать, не очень-то и заботился об этом — не до того было. Ограничился тем, что прикрепил к петлицам генеральские звезды да заменил нарукавные нашивки.

В мастерской при штабе фронта мне подобрали готовую полевую генеральскую форму, так что в столицу я смог отправиться одетым как положено.

В Москве я прибыл к заместителю начальника Генерального штаба генерал-майору А. М. Василевскому (ныне Маршал Советского Союза).

— Здравствуйте, товарищ Федюнинский, — сказал он, — признаться, не ждал вас видеть живым и здоровым. Нам сообщили, что командир пятнадцатого стрелкового корпуса погиб, и я уже докладывал об этом Верховному Главнокомандующему.

Когда выяснили, в чем дело, оказалось, что в Ставку правильно сообщили о гибели командира 15-го корпуса, но речь в донесении шла не обо мне, а о полковнике Бланке, который после моего отъезда вступил в командование.

Жаль было этого энергичного и храброго офицера, проявившего так много воли и мужества при выводе из окружения полков 87-й стрелковой дивизии Полковник Бланк был смелым командиром, стремился лично присутствовать в самых опасных местах. Он и погиб, идя в контратаку на противника с винтовкой, как рядовой солдат.

Генерал Василевский подтвердил, что меня назначили командующим 32-й армией, которая входила в состав Резервного фронта.

Я выехал в штаб армии, находившийся в лесу западнее Вязьмы.

Меня встретил начальник штаба армии полковник И. А. Кузовков. После первых бесед с ним я убедился, что дело свое он хорошо знает «Сработаемся, — с удовлетворением отметил я про себя. — По всему видно, человек вдумчивый, деловой и толковый».

Но работать с ним мне не пришлось.

32-я армия находилась во втором эшелоне. В первом эшелоне на нашем направлении оборонялась 16-я армия Западного фронта, которой командовал в то время генерал К. К Рокоссовский. Я решил побывать у него.

До штаба 16-й армии добрался поздно ночью, но генерал Рокоссовский еще работал в своем штабном автобусе. Мы вспомнили с ним нашу последнюю встречу в Ковеле накануне войны. Потом К. К. Рокоссовский начал знакомить меня с обстановкой.

Беседу прервал дежурный, который доложил, что на мое имя получена телеграмма. Меня опять срочно вызывали в Ставку.

Не заезжая в штаб 32-й армии, я поспешил в Москву.

Принявший меня генерал Василевский сказал:

— Завтра утром полетите в Ленинград. Получите новое назначение.

Глава II. Фельдмаршал фон Лееб просчитался

Утром 13 сентября самолет Ли-2 поднялся с Внуковского аэродрома и под охраной звена истребителей взял курс на Ленинград. В самолете находились генерал армии Г. К. Жуков, назначенный командующим Ленинградским фронтом, генералы М. С Хозин, П. И. Кокорев и я.

Относительно моего нового назначения командующий фронтом высказался не совсем определенно:

— Пока будете моим заместителем, а там посмотрим.

В Ленинград мы прибыли благополучно и с Комендантского аэродрома сразу же поехали в Смольный, где находился штаб фронта.

Прекрасен был Ленинград в ту первую военную осень. Сентябрь выдался солнечным и на редкость теплым. Обычно короткое здесь лето не хотело уходить, сменяться неприветливой, хмурой и туманной осенью.

Дыхание войны уже наложило на город свой отпечаток. На обычно оживленных улицах и площадях было сравнительно малолюдно. Золоченый купол Исаакия покрывала серая защитная краска. В садах и скверах, усыпанных багряными листьями, виднелись недавно отрытые щели и огневые позиции зенитчиков. Там же укрывались в ожидании своей ночной службы серебристые аэростаты воздушного заграждения, похожие на больших неуклюжих рыб. Все это придавало городу какую-то особую, суровую красоту. Ленинград, словно могучий богатырь с гордо поднятой головой, готовился к жестокой схватке с врагом.

Нельзя было не любоваться этим изумительным городом с его широкими, чистыми, прямыми, как стрелы, улицами, с многочисленными дворцами, легкими, будто воздушными, задумчиво смотревшими в спокойные воды Невы. Светлое северное небо отражалось в окнах, заклеенных крест-накрест бумажными полосами.

Кому не знаком, хотя бы по фотографиям, Смольный — исторический штаб пролетарской революции Но, подъезжая к институту в сентябре 1941 года, я не сразу его узнал. Центральный подъезд, колонны — все скрывалось под огромной маскировочной сеткой. Крыши были расписаны желтой и коричневой краской, под цвет деревьев окружающего парка. К слову сказать, немецкая авиация так и не смогла обнаружить тщательно замаскированного дворца.

В штабе фронта оказались члены Военного совета А. А. Жданов, А. А. Кузнецов Они подробно ознакомили нас с обстановкой, сложившейся под Ленинградом. А она была тогда очень напряженной и даже угрожающей.

На ленинградском стратегическом направлении действовала группа армий «Север», в состав которой входили 32 дивизии, в том числе 7 танковых и 6 моторизованных. На вооружении их находилось около 1500 танков, 1200 самолетов, 12 тысяч орудий и минометов. Численность личного состава достигла 700 тысяч человек.

Командовал группой армий «Север» генерал-фельдмаршал фон Лееб, награжденный Гитлером рыцарским крестом за прорыв линии Мажино во Франции летом 1940 года. Фон Лееб был типичным представителем прусского юнкерства, старого кадрового офицерства, которое, на словах не вполне доброжелательно относясь к национал-социализму, на деле целиком и полностью поддерживало Гитлера в его захватнических планах.

Начиная поход, фон Лееб рассчитывал ударом из Восточной Пруссии овладеть Прибалтикой и, взаимодействуя с финской армией, захватить Ленинград. На первых порах его планы, казалось, начали осуществляться.

Войскам группы армий «Север» удалось значительно продвинуться в глубь нашей территории. После прорыва противником Лужской оборонительной полосы и отхода наших войск из городов Кингисепп и Чудово завязались кровопролитные бои на ближних подступах к Ленинграду.

Серьезной преградой для дальнейшего продвижения гитлеровских армий являлся укрепленный район, созданный на красногвардейском направлении. Все атаки врага здесь были отбиты Тогда фон Лееб создал западнее Красногвардейска группировку из 8 дивизий для наступления в направлении Красное Село, Урицк, Ленинград. Одновременно три дивизии наносили вспомогательный удар из района южнее Колпино вдоль Московского шоссе.

12 сентября противник занял Красное Село, Пушкино, прорвался в тыл Красногвардейску и, овладев частью Петергофа, вышел к Финскому заливу у Стрельны. Немецко-фашистские войска, наступавшие из района Тосно, к этому времени заняли станцию Мга и Шлиссельбург. Ленинград оказался блокированным с суши.

Фельдмаршал фон Лееб готовился праздновать победу. Он уже не сомневался, что советские войска, понесшие в оборонительных боях серьезные потери, не устоят перед новым натиском фашистских дивизий. Но гитлеровский фельдмаршал не учел, что обороной Ленинграда руководит великая партия коммунистов, которая своей огромной организаторской работой обеспечила тесное и нерушимое единство армии с бойцами трудового фронта, с ленинградскими рабочими, служащими, интеллигенцией, дружно поднявшимися на борьбу с ненавистным врагом.

По призыву партии на защиту родного города встали сотни тысяч ленинградцев. Еще в начале июля была сформирована армия народного ополчения численностью свыше 100 тысяч человек. Создавалась вторая резервная армия народного ополчения.

Ленинградцы, не жалея сил, превращали свой город в неприступную крепость. За короткий срок было отрыто 700 километров противотанковых рвов, построено 5 тысяч дотов, дзотов, 25 километров баррикад. На фабриках и заводах формировались боевые отряды для защиты предприятий, для обороны жилых кварталов.

Фашисты были у ворот Ленинграда. Они подвергали город бомбардировкам с воздуха, обстреливали его из дальнобойных орудий. Но ленинградцы продолжали упорно работать для нужд фронта, создавали боевую технику, боеприпасы, снаряжение. Жители города усилили бдительность, установили строжайший революционный порядок, повели беспощадную борьбу с трусами и паникерами.

Весь советский народ с напряженным вниманием следил за героической борьбой защитников Ленинграда, гордился ими, помогал им.

Во второй половине дня 15 сентября меня вызвали в Военный совет фронта Я получил приказ немедленно выехать на Пулковские высоты и на месте детально разобраться в обстановке.

Со стороны Пулковских высот назревала наибольшая опасность прорыва. Здесь фронт придвинулся вплотную к окраинам Ленинграда. Противник сосредоточил на этом участке главные силы и готовился нанести последний, как он считал, удар. Занимавшие оборону соединения 42-й армии, сильно поредевшие в многодневных боях, едва удерживали фронт.

Штаб 42-й армии размещался в железобетонных дотах Пулковского укрепленного района. Отсюда до переднего края обороны было так близко, что когда я шел по траншеям к блиндажу командарма, то слышал над головой знакомое злое посвистывание пуль.

Командующий армией генерал-лейтенант Иванов сидел в блиндаже, подперев голову обеими руками.

Перед войной я учился вместе с Ивановым на курсах при Академии Генерального штаба. Мы были тогда в одной учебной группе. Позднее он стал заместителем командующего Киевским Особым военным округом.

Я знал генерала Иванова как человека, отличавшегося завидной жизнерадостностью, очень энергичного, распорядительною, волевого. Но сейчас он сидел передо мной усталый, с небритым, осунувшимся лицом, угнетенный и подавленный. Иванов не выразил никакого удивления, увидев меня, точно мы не встречались всего несколько дней. Он только спросил, впрочем, без особого интереса, просто из вежливости:

— Как это вы сюда попали? Кажется, ведь командовали корпусом на Юго-Западном?

Я ответил, что приехал как заместитель командующего фронтом, чтобы ознакомиться с обстановкой, и попросил Иванова показать на карте, где находятся войска армии.

— Не знаю, — раздраженно сказал Иванов, — ничего не знаю…

— А связь с соединениями у вас есть?

— И связи нет. Бои сегодня были тяжелые. Кое-где пришлось отойти. Связь нарушилась. — Иванов даже не пытался оправдываться.

Пришлось вызвать начальника штаба генерал-майора Ларионова и начальника оперативного отдела, чтобы в общих чертах уяснить обстановку. И чем больше я знакомился с ней, тем лучше начинал понимать, что оборона в полосе 42-й армии держится буквально чудом.

Днем шли ожесточенные бои по всей линии фронта от Урицка до окраины Пулково. Противник занял Новое и Старое Паново, отдельными группами просочился в Урицк. Хорошо еще, что он, видимо тоже выбившись из сил, к ночи прекратил атаки. Но каждую минуту его натиск мог возобновиться, и тогда… Тогда сразу выяснится, что здесь ворота Ленинграда закрыты некрепко.

Что было делать? Мысленно я уже намечал некоторые первоочередные меры, но в это время меня срочно вызвали обратно в Смольный. В сопровождении Иванова я вышел из блиндажа.

На переднем крае, прямо перед КП армии, усилилась пулеметная стрельба. То и дело в темное небо взлетали ракеты, замирали на миг в высоте и стремительно срывались вниз, рассыпая сверкающие искры.

— Пожалуй, опять придется сменить КП, — проговорил Иванов. — Больно уж близко отсюда до переднего края.

— Ну нет, отходить нельзя, — возразил я. — Как заместитель командующего фронтом, запрещаю менять КП.

— Что ж, попробуем удержаться, — вздохнув, согласился Иванов.

В Смольном меня сразу провели к командующему. Здесь же находились товарищи А. А. Жданов и А. А. Кузнецов. Я собрался докладывать, но командующий прервал:

— Не нужно доклада. Я уже все знаю. Пока вы ехали сюда, Иванов перенес КП в подвал школы против Кировского завода.

Командующий помолчал минуту, а затем твердо сказал:

— Принимайте сорок вторую армию. И немедленно.

Несмотря на всю серьезность момента, я не мог сдержать улыбки. А. А. Жданов заметил это.

— Что вы смеетесь? — спросил он.

— Мне кажется, командующий выразился не совсем точно, — ответил я. — Как можно принять армию в таком положении? Придется просто вступить в командование.

— Вот и вступайте, — сказал командующий. — Нужно поднять боеспособность армии, навести в ней порядок. Подберите нужных вам командиров из числа работников штаба фронта и действуйте.

Тут же А. А. Кузнецов карандашом написал приказ о назначении меня командующим 42-й армией. Товарищи Г. К. Жуков и А. А. Жданов подписали его.

В сопровождении генерал-майора Л. С. Березинского, которого назначили начальником штаба армии, и нескольких штабных командиров я снова поехал к Иванову, по дороге обдумывая, с чего начинать. Недалеко от Кировского завода путь нам преградила колонна танков. Грохоча гусеницами по асфальту, они пересекали площадь.

Я поручил адъютанту узнать, что это за танки, и найти старшего колонны. Через несколько минут подошел плечистый танкист в расстегнутом шлеме и комбинезоне, туго перетянутый ремнем. Это был командир танкового полка, входившего в состав 42-й армии.

Полк по распоряжению штаба армии отходил на окраину Ленинграда. Я приказал командиру вернуть танки в прежний район сосредоточения, а самому ехать вместе со мной.

В школе, где размещался штаб армии, шло бурное заседание Военного совета. Комната, словно туманом, была затянута табачным дымом, пепельницы полны окурков.

Генерал Иванов, члены Военного совета Соловьев и Клементьев обсуждали сложившуюся обстановку и никак не могли прийти к единому мнению. Связь с войсками по-прежнему отсутствовала, так что, по существу, спор был чисто теоретическим. Какое бы решение ни принял Военный совет, претворить его в жизнь оказалось бы невозможным.

Я вошел в самый разгар спора. Речь шла, кажется, о том, отводить ли артиллерию или оставить пока на прежних огневых позициях.

— Назначен командующим армией, — представился я и, чтобы сразу прекратить бесплодный спор, заявил: — Заседание Военного совета закрываю. Вас, товарищ Иванов, вызывают в Смольный.

Закрыть заседание Военного совета было, конечно, просто. Ну а что же все-таки предпринять в первую очередь?

Прежде всего следовало восстановить управление войсками, точно определить положение частей и соединений, степень их боеспособности, их возможность к сопротивлению, выяснить, какие направления являются наиболее угрожаемыми и требуют немедленного усиления.

Далее, требовалось учесть все резервы, предусмотреть возможности и варианты их использования, позаботиться об обеспечении войск достаточным количеством боеприпасов и инженерного имущества, крайне необходимого в обороне. Наконец, нужно было добиться, чтобы все, начиная от командиров соединений и частей до рядовых солдат, ясно поняли свои задачи, почувствовали уверенность в том, что мы можем и должны остановить противника, не допустить его прорыва в Ленинград.

Вот с этого я и начал — отдал боевой приказ о прочном закреплении на занимаемых рубежах. Приказ предусматривал создание глубоких боевых порядков на наиболее ответственных направлениях, выдвижение артиллерии разных калибров на прямую наводку, установление инженерных заграждений перед передним краем обороны, использование танков в качестве неподвижных огневых точек, прикрытие стыков и флангов огнем и минными полями, установление тесного взаимодействия между соединениями.

По указанию командующего фронтом предусматривалось использование в интересах армии артиллерии некоторых кораблей Краснознаменного Балтийского флота и нанесение авиацией ударов как по атакующему противнику, так и по его резервам.

Большую энергию проявил новый начальник штаба генерал-майор Л. С. Березинский. В соединения и части он послал направленцев — работников оперативного отдела, которые имели карты с нанесенной обстановкой и рубежами обороны. Они должны были оказать командирам дивизий и полков конкретную помощь: на месте уточнить задачи, определить местонахождение командных пунктов. При отсутствии командиров частей эти работники оперативного отдела штаба армии обязаны были взять на себя командование.

Командующий артиллерией полковник Михалкин по моему указанию выдвинул большую часть артиллерийских орудий на прямую наводку.

Члены Военного совета Соловьев, Клементьев и работники политотдела армии тоже выехали в соединения и части. Ведь какими бы дельными и своевременными ни были распоряжения командования армии, боеспособность войск в конечном счете зависела от солдат, сержантов, командиров взводов и рот, от тех, кого в оперативных сводках нередко именовали «активными штыками», от их стойкости, мужества, беспредельной преданности Родине.

Политработники, коммунисты разъяснили солдатам обстановку, помогли до конца понять, что в их руках судьба Ленинграда. И можно было только удивляться, как быстро, в течение всего одной ночи, части привели себя в порядок. Каждый боец теперь точно знал свое место, свою задачу, был исполнен решимости умереть, но не пропустить врага.

Мне запомнились прочитанные в одном из донесений слова простого солдата пехотинца Промичева, который сказал товарищам:

— Наш принцип такой: ты отступишь — я тебя убью, я отступлю без приказа ты убей меня, но Ленинграда не сдадим.

Ночь была беспокойной. Но нам удалось многое сделать. И когда в первой половине наступившего затем дня фашисты возобновили атаки, они натолкнулись на организованную и упорную оборону. Кстати на помощь сильно поредевшим дивизиям 42-й армии подошли боевые отряды рабочих Кировского завода. С большой активностью действовала штурмовая и бомбардировочная авиация.

Все попытки противника осуществить прорыв были отбиты. Гитлеровцам не удалось продвинуться вперед ни на одном участке. Их расчеты войти в город в походных колоннах полностью провалились. Фон Леебу пришлось отменить намеченный и широко разрекламированный бал в ленинградской гостинице «Астория».

Но мы не собирались ограничиваться одним сдерживанием противника и, отбив его натиск, стали готовиться к контрудару, чтобы улучшить свои позиции.

Военный совет Ленинградского фронта разработал конкретный план мероприятий по усилению обороны города. Командование фронта считало ближайшими задачами:

1. Не допустить прорыва нашей обороны, перемолоть противника артиллерийским, минометным огнем и ударами авиации.

2. Сформировать к 18 сентября две стрелковые дивизии и пять стрелковых бригад, сосредоточить их для непосредственной обороны Ленинграда, создав четыре линии обороны.

3. 8-й армии наносить противнику удары во фланг и тыл. Свои действия увязывать с действиями 54-й армии, стремиться освободить от противника территорию Мги и Шлиссельбурга.

Первый пункт плана предстояло выполнять и 42-й армии. На направлении Красногвардейск, Красное Село, Урицк, где оборонялись ее соединения, наступало восемь пехотных дивизий противника, поддержанных значительным количеством авиации. Эти-то силы нам и предстояло измотать и обескровить.

17 сентября 701-й стрелковый полк 44-й дивизии начал наступление на Урицк, который накануне был оставлен нашими войсками. Однако еще давали себя знать остатки недавней неразберихи — наступление началось не вполне организованно, в 10.30 вместо 9 часов по плану. Все же к исходу дня полк овладел северо-восточной окраиной города.

В последующие дни бои за Урицк продолжались с переменным успехом. Временами нам удавалось захватить несколько домов, превращенных противником в опорные пункты. А 22 сентября танковая рота 51-й отдельной танковой бригады дерзко ворвалась в Урицк и прочесала весь город, уничтожив одну минометную и две пушечные батареи. Все 16 танков благополучно вернулись обратно.

К этому времени погода испортилась. Зарядили бесконечные осенние дожди. Но активные боевые действия не прекращались.

Огромную моральную поддержку нам повседневно оказывали трудящиеся Ленинграда. Они обращались к защитникам города с теплыми патриотическими письмами, присылали подарки, обещали без устали работать для фронта. Это тесное единство армии и народа, выкованное партией, умножало наши силы, повышало у каждого чувство личной ответственности за защиту Родины.

Соединения 42-й армии оборонялись в непосредственной близости от Кировского завода. Поэтому всех нас особенно взволновало опубликованное 20 сентября в «Ленинградской правде» письмо старых рабочих кировцев к защитникам Ленинграда. «Воины Красной Армии, знайте, что ни бомбы, ни снаряды, никакие военные испытания и трудности не поколеблют нашей решимости сопротивляться, отвечать на удар ударом, не заставят нас забыть наше клятвенное обещание: истребить врагов до последнего, — писали рабочие. — Помните, что нет в мире такой силы, которая заставила бы нас, путиловцев-кировцев, заколебаться. Мы плавим сталь, и мы тверды, как сталь.

…Мы, кировцы, смело смотрим в лицо смертельной опасности, и скорее смерть испугается нас, чем мы ее! Вместе с вами мы будем биться с врагом так, что волос встанет у него дыбом от страха при одном слове «путиловцы!».

Далее кировцы призывали: «Бойцы Красной Армии! Пусть каждый из вас высоко несет почетное звание советского воина, твердо и нерушимо выполняет свою священную обязанность — защищать Родину с оружием в руках. Ляжем костьми, но преградим дорогу врагу. Мы никогда не были рабами и рабами никогда не будем. Умрем, но Ленинграда не отдадим! Не отдадим своего города, за который проливали кровь и положили жизнь лучшие сыны рабочего класса».

Письмо было обсуждено во всех соединениях и частях армии. Воины посылали ответные письма кировцам, в которых клялись сражаться стойко и мужественно. «В этот грозный час нас с вами, дорогие кировцы, объединяет одна мысль — защищать родной город, отразить и уничтожить гитлеровскую саранчу, и она будет уничтожена, — писали артиллеристы 73-го корпусного артиллерийского полка, которым командовал майор Гнидин. — Дорогие друзья и товарищи! Нам выпала великая честь защищать колыбель пролетарской революции от фашистских поработителей, и мы, артиллеристы Н-ского полка, выполним свой долг так, как это подобает воинам Рабоче-Крестьянской Красной Армии. Враг боится нашей артиллерии, он не выносит нашего меткого и губительного огня… Мы обещаем вам, дорогие друзья, драться с фашистской гадиной так, чтобы кировцы сказали: «Вот это по-нашему».

Утром 28 сентября ко мне зашел член Военного совета Н. В. Соловьев.

— Прибыла делегация рабочих Кировского завода, — сообщил он. — Хотят побывать в полках, поговорить с бойцами.

Я пригласил делегацию к себе. Вошли пожилой рабочий и три молодые девушки. Рабочий — высокий, худощавый, с простым русским лицом, держался уверенно, с достоинством. Девушки немного смущались. Впрочем, когда завязалась беседа, их смущение прошло.

— Думаем, товарищ генерал, потолковать с бойцами напрямик, по-рабочему, по-питерски, — сказал кировец. — Нам интересно знать, как они воюют, а мы расскажем о нашей работе, как по суткам не выходим из цехов, выпускаем оружие.

— Кто вас послал в нашу армию? — спросил я.

— Меня направил партком завода, а вот их, — старый рабочий кивнул в сторону девушек, — комитет комсомола.

— Мы очень рады дорогим гостям, — сказал я. — Только не побоятся ли девушки идти ближе к переднему краю?

Одна из работниц энергично тряхнула светлыми кудряшками:

— Не побоимся. Мы к обстрелам и у себя на заводе привыкли.

Другая, на вид чуть старше своих подруг, с темными упрямыми глазами, сказала:

— Еще мы хотели бы передать бойцам подарки от комсомолок завода. Но не взыщите, подарки скромные: папиросы, курительная бумага, кисеты, ну и все такое прочее.

— Подарок дорог не своей ценой, а тем чувством, с которым подносится, заметил я. — Так что, девушки, не волнуйтесь: подарки ваши будут приняты с радостью.

Я рассказал гостям о положении на фронте, попросил передать благодарность Военного совета армии славному коллективу кировцев за ту помощь, которую они нам оказали в трудную минуту своими боевыми отрядами и строительством оборонительных сооружений.

Затем мы с Соловьевым посоветовались и решили направить делегацию в 189-ю стрелковую дивизию. Соловьев тут же позвонил военкому дивизии батальонному комиссару Турецкому, предупредил о прибытии делегации и попутно напомнил:

— Вы там не забудьте покормить гостей обедом. В Ленинграде, сами знаете, с продовольствием сейчас туго.

И в этом напоминании был весь Соловьев — чуткий, всегда очень внимательный к людям.

Делегации рабочих побывали во многих частях и соединениях. Полки 13-й стрелковой дивизии посетили рабочие с фабрик «Скороход», «Красный швейник» и с завода «Госметр». Делегация с завода «Карбюратор» побывала в полках 21-й мотострелковой дивизии и в частях других соединений.

С защитниками Ленинграда была вся страна. Письма и посылки бойцам Ленинградского фронта слали рабочие уральских заводов, нефтяники Баку, ташкентские текстильщики, колхозники Таджикистана и Туркмении.

В напряженных боях прошел сентябрь. К концу месяца установилось некоторое затишье. Противник больше не пытался наступать. Его обескровленные части перешли к обороне.

План генерал-фельдмаршала фон Лееба взять Ленинград с ходу окончательно провалился. Тогда гитлеровцы, чтобы скрыть свои просчеты, стали утверждать, будто они и не предполагали брать город штурмом, а намерены принудить его к сдаче блокадой.

Эти вымыслы никого не могли ввести в заблуждение, провал немецких планов был слишком очевидным. Об этом свидетельствовали и захваченные нами штабные документы, и показания пленных, и, наконец, дневники вражеских солдат и офицеров.

Я позволю себе привести небольшую выдержку из дневника ефрейтора Генриха Майера. Его показал мне начальник политотдела армии полковой комиссар Белик. В этих записках ярко выражено настроение фашистских солдат. «10 августа. Атака на Ленинград. Воскресенье, а мы сидим без папирос и хлеба. Последнюю папиросу обменял на кусок хлеба.

13 августа. Наступление на Ленинград продолжается. Твердо уверен, что до воскресенья Ленинград падет: сопротивление русских полностью сломлено. Конец войны наступит через пару дней.

16 августа. Натолкнулись на сильный артогонь, который продолжался всю ночь до 4-х часов утра».

Записи в дневнике обрываются 31 августа. Позднее Майеру, видимо, была уже не до дневника. А 18 сентября в районе Урицка фашистский ефрейтор был убит. Как и фельдмаршал фон Лееб, он до последнего дня надеялся, что фашистским войскам удастся взять Ленинград штурмом. По полчища врага были остановлены беспримерным героизмом нашей армии, они разбились о стальную грудь народа, вставшего на защиту своей Родины.

Фельдмаршал фон Лееб просчитался. И это ему дорого обошлось. Гитлер, взбешенный тем, что его планы оказались невыполненными, обвинил фон Лееба в полном отсутствии умения руководить войсками. В декабре фельдмаршал был отстранен от командования группой «Север» под предлогом болезни. На его место встал генерал-полковник Кюхлер, которому тоже был присвоен чин генерал-фельдмаршала. Однако и Кюхлер не сумел изменить положение под Ленинградом в свою пользу. А когда наши войска в январе 1943 года сняли блокаду Ленинграда, Кюхлера постигла судьба его незадачливого предшественника.

Нет, фон Лееб был ничуть не хуже и не лучше многих других гитлеровских военачальников. В его просчетах и ошибках со всей полнотой проявились порочные в своей основе бредовые планы гитлеровского командования, построенные без учета реальной обстановки, без учета несокрушимой мощи советского народа и его армии.

Однако вернемся к событиям, происходившим под Ленинградом в сентябре октябре 1941 года.

Как уже говорилось, к концу сентября фронт стабилизировался. Противник перешел к обороне. К началу октября 42-я армия в составе пяти стрелковых дивизий и двух стрелковых бригад занимала оборону на фронте от берега Финского залива до восточной окраины Пулково.

Несмотря на то что сил у нас было мало, мы то и дело наносили противнику чувствительные удары, не позволяя ему снять с фронта и перебросить под Москву, где фашисты развивали наступление, ни одной дивизии.

Именно с этой целью 44-я стрелковая дивизия вместе с 6-й отдельной бригадой морской пехоты 1 октября вновь начала бои за Урицк, Старо Паново, Ивановку, Сосновую Поляну. В то же время 13-я стрелковая дивизия вела активные боевые действия у Кискино и Верхнее Койерово.

Особенно геройски сражались моряки 6-й отдельной бригады морской пехоты. Спаянные крепкой дружбой, всегда готовые прийти на помощь товарищу, они проявляли в боях беззаветную храбрость. По какому-то неписаному закону все перед атакой обязательно надевали бескозырки и расстегивали воротники гимнастерок так, чтобы была видна «морская душа» — полосатая тельняшка. Фашисты до ужаса боялись безудержно смелых, стремительных атак морской пехоты.

Бои продолжались несколько дней. Гитлеровцы оказывали упорное сопротивление. На окраине Урицка они возвели прочную систему обороны.

В помощь стрелкам, наступающим с фронта, были посланы десанты. Одна усиленная рота 6-й отдельной бригады морской пехоты была высажена в районе Стрельны. Другой десант численностью до 1000 человек высадился ближе к Петергофу. Десанты, хотя и не смогли полностью выполнить свои задачи, потому что нам не удалось соединиться с ними, все же нанесли противнику значительные потери.

Отважно действовала в боях за Урицк и 124-я танковая бригада. Один из ее офицеров — капитан Рыбаков, оставаясь в подбитом танке восемь часов, вел неравный бой в тылу врага. Не покинул своей машины и трижды раненный старший лейтенант Чапайкин. Я находился в лесопарке на командном пункте 124-й танковой бригады, когда туда на тягаче привезли танк Чапайкина. Голова, плечо, левая нога танкиста были перевязаны красными от просочившейся крови бинтами. Нервное напряжение не покинуло его, он гневно вскрикивал:

— Зачем, черт возьми, меня выволокли с поля боя? Я же еще в состоянии драться, мне ведь не пешком ходить!

Впрочем, силы скоро покинули его. Подоспевшие санитары на носилках унесли Чапайкина в санчасть.

Возвращаясь от танкистов, я заехал на КП 13-й дивизии к генерал-майору Зайцеву, одному из очень способных военачальников. Позднее генерал Зайцев с успехом командовал стрелковым корпусом и на этом посту погиб.

За день до гибели Зайцева я был у него в корпусе. Он пригласил меня пообедать и рассказал, что утром осколок мины, видимо уже на излете, попал ему прямо в лоб.

— Хорошо, что на мне была папаха, она смягчила удар, но все же синяк остался здоровый, — говорил Зайцев, и в голосе его слышались не свойственные ему грустные нотки. — Сегодня чувствую себя словно не в своей тарелке. Вроде как предупреждение получил…

— Ну что вы, товарищ Зайцев, — засмеялся я. — С каких это пор вы стали таким мнительным?

— Да я, конечно, предчувствиям не верю, но все-таки… — смутился Зайцев.

К сожалению, предчувствия не обманули его. Но это случилось значительно позже описываемых событий, уже на третьем году войны. А в тот день, когда я приехал на КП 13-й стрелковой дивизии, Зайцев был, как всегда, полон энергии. Он кратко, но очень толково доложил обстановку, посетовал на потери и попутно пожаловался на медотдел армии, который задерживал присылку медработников.

— Так они у вас в дивизии все равно используются не по прямому назначению, — шутливо заметил я.

— Как так? — удивился Зайцев.

— Да вот был недавно случай, когда санитарка подняла роту в атаку.

И я рассказал, как в конце сентября встретил колонну 2-го батальона 1-го полка их дивизии, который совершал марш. Мое внимание привлекла тогда невысокая худенькая санитарка, в длинной, не по росту, шинели, аккуратных хромовых сапожках и в лихо сдвинутой набекрень пилотке, из-под которой выбивались густые каштановые волосы. Она очень сердито отчитывала двух бойцов, медленно шагавших в хвосте колонны.

— За что это вы их распекаете? — спросил я, остановив машину.

— Да как же, товарищ генерал, не научились до сего времени наматывать портянки, ноги натерли. Вот и возись теперь с ними, — ничуть не смутившись, ответила санитарка.

— А слушаются вас бойцы?

— Еще бы! — Санитарка задорно тряхнула головой, и в глазах ее мелькнули веселые искорки. — Я же все время с ними: и в бою, и на марше. Если уж я справляюсь с трудностями, то как же они, здоровые парни, могут отставать? Вот и слушаются.

— Как ваша фамилия?

— Санитарка Федорова, товарищ генерал.

— Это жена командира роты, — пояснил подошедший комбат. — Смелая женщина. Бойцы говорят, что ей впору командовать ротой. На днях она поднимала бойцов в атаку. Да вот пусть сама расскажет.

— Что там рассказывать, товарищ генерал. — Федорова пожала узенькими плечами. — Залегли мы под огнем. Ротный говорит: «Трудно поднять бойцов». А я возьми и скажи: «Подниму! Небось стыдно им будет лежать носом в землю, если я пойду впереди». Ротный рассердился. «Не дури, — говорит, — убьют без пользы». Только у меня характер самостоятельный. Поднялась и пошла. Бойцы за мной. Я и прошла-то впереди всего несколько метров. Потом меня обогнали. Вот и все. Что же тут такого?

— Действительно был такой случай, — подтвердил военком дивизии батальонный комиссар Белоусов. — Федорову я знал. Она погибла в ночь на 2 октября в бою под деревней Верхнее Койерово. Опять поднимала бойцов в атаку…

Меня всегда волновало и до глубины души трогало непостижимое мужество русских женщин, принявших на свои плечи в годы войны огромные тяготы. Женщины заменяли мужчин у станков и плугов, женщины участвовали в строительстве оборонительных укреплений, наконец, женщины вместе с мужьями, отцами, братьями в годы войны взялись за оружие, перенося все лишения боевой обстановки. Одной из таких героинь была скромная санитарка В. Федорова А с другими я встретился спустя какой-нибудь час после того, как уехал с КП 13-й стрелковой дивизии.

В те дни мы вели большую работу по созданию глубоко эшелонированной обороны на подступах к Ленинграду.

21, 56, 189-я стрелковые дивизии и 7-я бригада морской пехоты совершенствовали вторую полосу обороны. Войскам помогало население Ленинграда, в основном женщины, и подростки. Работали они много, с большим напряжением.

А нужно напомнить, что в эту пору в Ленинграде было уже плохо с продовольствием. С 1 октября рабочие и инженерно-технические работники получали по 400 граммов хлеба, а служащие, иждивенцы и дети до 12 лет — по 200 граммов. Попробуйте-ка покидать землю денек-другой, получая столько хлеба и отнюдь не слишком жирный приварок!

Подъехав к линии новых траншей, я вышел из машины и, желая подбодрить работавших, сказал:

— Хорошо копаете, девушки, добротно!

Одна из женщин, уже немолодая, в поношенном пальто и в темном платке, завязанном по-деревенски под подбородком, разогнула усталую спину и, опершись на лопату, ответила без улыбки:

— Мы-то копаем хорошо, а вот вы воюете плохо — к самому Ленинграду немцев пустили.

Наступило неловкое молчание. Женщина была права. Что ей ответишь?

— Муж-то у вас где? — спросил я, чтобы нарушить затянувшуюся паузу.

— Где-то с вами… бегает! — Женщина вздохнула и снова взялась за лопату.

Я задал несколько вопросов командиру, руководившему работой, и поспешил к машине. Мною овладело какое-то странное, противоречивое чувство, в котором смешивались гордость трудовым подвигом ленинградок и сознание своей вины перед ними.

Для наблюдения за ходом разведки боем я выбрал НП на крыше большого семиэтажного дома. Отсюда в бинокль хорошо было видно побережье Финского залива. Вместе со мной на наблюдательном пункте находились работники оперативного отдела штаба армии, телефонисты. Поднялся сюда и член Военного совета армии председатель Ленинградского облисполкома Н. В. Соловьев. Он очень любил свой город, знал чуть ли не каждую улицу. Мы наводили бинокли на побережье залива, Соловьев же смотрел назад, на город, где медленно всплывали в вечереющее небо аэростаты воздушного заграждения.

С тяжелым клекотом, прорезая воздух, над нами пронесся снаряд дальнобойной немецкой артиллерии. Где-то позади нас, за Кировским заводом, громыхнул взрыв. Гитлеровцы начали очередной обстрел города.

— Опять чьи-то семьи остались без крова, опять жертвы, — взволнованно сказал Соловьев, сжимая перила решетки так, что побелели пальцы.

Мы хорошо понимали его волнение. Но ответить ему никто не успел. В небо взлетели красные ракеты — сигнал атаки. Началась разведка боем.

К резким хлопкам полковой и батальонной артиллерии, выдвинутой на прямую наводку, присоединились пулеметные и автоматные очереди, сухое потрескивание винтовочных выстрелов. Телефонисты стали принимать координаты выявленных целей и засеченных огневых точек противника.

А снаряды тяжелых фашистских орудий продолжали падать на город, все ближе к зданию, на крыше которого мы находились. Оставаться здесь стало опасно, и я приказал всем спуститься вниз.

Едва мы дошли до первого этажа, как наш большой дом вздрогнул. Раздался оглушительный грохот близкого разрыва. Потом послышался треск, скрежет металла, зазвенели оконные стекла.

Мы выскочили на улицу, опасаясь, что дом рухнет. Однако он устоял. Снаряд попал как раз в то место, где находился наш НП. Теперь там, в крыше, зияла огромная дыра, обрушился угол дома, засыпав битым кирпичом и штукатуркой стоявшие у подъезда автомашины. Дом напоминал пирог, надкушенный с одного края.

Квартиры были пусты, так что жертв не оказалось, если не считать того, что легко ранило связиста, который вернулся на крышу за оставленной там катушкой с телефонным кабелем.

А еще через день гитлеровцы произвели огневой налет прямо по командному пункту армии на Московском шоссе. Я спускался в подвал, когда над КП разорвался снаряд, и в ту же минуту почувствовал такой сильный толчок в спину, что не удержался на ногах. Прямо на меня упал мой адъютант. Оказалось, что это он толкнул меня, и не напрасно: осколки, свистя, врезались в асфальт возле нас. Один из них пробил шинель и оцарапал адъютанту плечо. У стоявшей во дворе легковой автомашины взрывом сорвало радиатор.

Так проходили дни. До самой середины октября шли бои в районе Урицка, у Петергофского шоссе, за совхоз «Пролетарский труд». И они явились для нас хорошей школой.

В армии тогда было много командиров, призванных из запаса, не имевших прочной военной подготовки и опыта руководства боем. Наши командиры отличались отвагой, были преданы Родине, но отсутствие боевого опыта давало о себе знать.

Особенно много недостатков было в организации разведки. Она велась, как правило, только перед фронтом и преимущественно большими группами. Не использовались слабо защищенные участки и стыки, через которые пять — шесть разведчиков могли бы незаметно проникнуть в тыл врага. Не случайно за время сентябрьских и октябрьских боев нам удалось захватить всего нескольких пленных.

В наступлении иногда отставали тылы, хотя продвижение вперед было незначительным. В результате в некоторых частях в ходе боев ощущался недостаток боеприпасов.

В ряде случаев нарушалось взаимодействие между танками и пехотой. Так, атака, предпринятая 9 октября, не имела успеха лишь потому, что боевые машины 124-й танковой бригады двигались слишком быстро и оторвались от пехоты, а пехота, оставшись без поддержки танков, залегла.

Недостатки, выявившиеся в ходе боев, тщательно изучались, анализировались. Трудно было учиться в бою. За каждую ошибку приходилось платить дорогой ценой. Но эта нелегкая учеба не пропала даром. Она явилась залогом будущих больших побед.

Прошло немного времени, и наша Советская Армия стала кадровой, наши командиры научились проводить дерзкий и решительный маневр на поле боя, осуществлять четкое взаимодействие не только между частями и подразделениями, но и между объединениями. И тогда в полной мере проявилось превосходство нашего советского военного искусства над шаблонным, лишенным творчества военным искусством немецко-фашистской армии.

«10 октября мне позвонил командующий фронтом:

— Вы не забыли, что являетесь моим заместителем? Немедленно приезжайте.

Причина неожиданного вызова прояснилась только в Смольном. Генерал армии Г. К. Жуков объявил:

— Вступайте в командование фронтом. Вас знакомить с обстановкой нечего, она вам известна. А меня срочно вызывают в Ставку…

Под Ленинградом началась борьба за коммуникации. Мы пытались прорвать блокаду, а противник стремился полностью завершить ее, овладеть нашей последней дорогой через Ладожское озеро.

14 октября Ставка Верховного Главнокомандования дала указание во второй половине октября подготовить и провести наступательную операцию на синявинском направлении. Намечалось силами 54-й и 55-й армий, а также Невской оперативной группы окружить и уничтожить шлиссельбургско-синявинскую группировку противника и деблокировать Ленинград с суши.

Военный совет Ленинградского фронта предполагал начать эту операцию 20 октября. Для участия в ней привлекалось 63 тысячи человек, 475 орудий, 97 танков.

Противник имел на синявинском направлении около 54 тысяч человек и 450 орудий. Он опирался на сильную оборону с большим количеством инженерных сооружений, построенных в лесисто-болотистой местности.

Таким образом, перед началом операции мы имели лишь незначительное превосходство в живой силе и артиллерии.

Путем перегруппировки войск нам удалось создать в намечаемой полосе прорыва 54-й армии двойное, а на участке оперативной группы восточного сектора фронта и Невской оперативной группы тройное превосходство в силах и средствах. Имея в виду, что общая глубина операции незначительна, мы рассчитывали, что сумеем успешно провести ее в оказанные сроки.

Но за четыре дня до начала наших действий обстановка резко изменилась. 16 октября девять дивизий противника, в том числе две танковые и две моторизованные, перешли в наступление на волховском, тихвинском и маловишерском направлениях. Командование группы армий «Север» рассчитывало ударом на Тихвин и Волхов соединиться с финскими войсками восточнее Ладожского озера и создать кольцо блокады вокруг Ленинграда. Частью сил планировался удар на Бологое, навстречу группе армий «Центр».

В первый день наступления противнику удалось прорвать нашу оборону в стыке ослабленных предыдущими боями 4-й и 52-й армий. Возникла реальная угроза Тихвину и коммуникациям Ленинградского и Волховского фронтов. В связи с этим по указанию Ставки наше наступление на синявинском направлении было отменено и некоторые части срочно переброшены в район Тихвина.

В это же время Военному совету Ленинградского фронта пришлось заняться эвакуацией гарнизона полуострова Ханко Моряки стойко защищали советскую военно-морскую базу в Финляндии. В течение четырех месяцев войны враг не смог сломить их сопротивления.

Барон Маннергейм, потеряв надежду силой овладеть полуостровом, обратился к советским морякам с призывом сдаваться в плен. В своем письме он рассыпал похвалы героизму моряков и старался убедить их в бесполезности дальнейшего сопротивления.

В ответ герои Ханко подготовили Маннергейму письмо, составленное в духе знаменитого послания запорожцев турецкому султану. Письмо было украшено незамысловатыми, но весьма ехидными рисунками.

У меня сохранилась фотокопия этого любопытного сочинения, которое было отпечатано в виде листовки в тысячах экземпляров и заброшено на территорию противника.

Письмо это своеобразное. В нем много озорства, русской удали, но еще больше гнева, ненависти к врагу и несокрушимой веры в свои силы, в нашу победу. Вот почти полный его текст:

«ЕГО ВЫСОЧЕСТВУ ПРИХВОСТНЮ ХВОСТА ЕЕ СВЕТЛОСТИ КОБЫЛЫ ИМПЕРАТОРА НИКОЛАЯ, СИЯТЕЛЬНОМУ ПАЛАЧУ ФИНСКОГО НАРОДА, СВЕТЛЕЙШЕЙ ОБЕР-ШЛЮХЕ БЕРЛИНСКОГО ДВОРА, КАВАЛЕРУ БРИЛЛИАНТОВОГО, ЖЕЛЕЗНОГО И СОСНОВОГО КРЕСТА

БАРОНУ фон МАННЕРГЕЙМУ

Тебе шлем мы ответное слово!

Намедни соизволил ты удостоить нас великой чести, пригласив к себе в плен. В своем обращении вместо обычной брани ты даже льстиво назвал нас доблестными и героическими защитниками Ханко.

Хитро загнул, старче!

Всю темную холуйскую жизнь ты драил господские зады, не щадя языка своего…

Но мы народ не из нежных, и этим нас не возьмешь. Зря язык утруждал. Ну, хоть потешил нас, и на этом спасибо тебе, шут гороховый.

Всю жизнь свою проторговав своим телом и совестью, ты… торгуешь молодыми жизнями финского народа, бросив их под вонючий сапог Гитлера. Прекрасную страну озер ты залил озерами крови.

Так как же ты, грязная сволочь, посмел обращаться к нам, смердить наш чистый воздух?

Не в предчувствии ли голодной зимы, не в предчувствии ли взрыва народного гнева, не в предчувствии ли окончательного разгрома фашистских полчищ ты жалобно запищал, как загнанная крыса?

Короток наш разговор.

Сунешься с моря — ответим морем свинца!

Сунешься с земли — взлетишь на воздух!

Сунешься с воздуха — вгоним в землю!

Красная Армия бьет вас с востока, Англия и Америка — с севера, и не пеняй, смрадный иуда, когда на твое приглашение мы — героические защитники Ханко двинем с юга!

Мы придем мстить. И месть эта будет беспощадна!

До встречи, барон!

Гарнизон Советского Ханко

Месяц октябрь, число 10, год 1941».

Ко второй половине октября положение гарнизона Ханко стало опасным Выход немецко-фашистских войск к побережью Финского залива у Стрельны и надвигающаяся зима могли привести к полному нарушению связи с островом. Поэтому командование Ленинградского фронта, считая, что героические защитники Ханко выполнили свою задачу, длительное время сковывая значительные силы финнов, по согласованию со Ставкой приняло решение осуществить эвакуацию гарнизона.

Это успешно выполнил Краснознаменный Балтийский флот. Одним рейсом боевые корабли и пассажирские теплоходы перевезли весь гарнизон Ханко в Ленинград.

Моряки были сведены в бригаду морской пехоты. Командиром бригады назначили бывшего начальника гарнизона Ханко генерала Н П Симоняка Бригада героически сражалась под Ленинградом Впоследствии Н. П Симоняк командовал 30-м гвардейским стрелковым корпусом.

Октябрь подходил к концу. Я продолжал временно исполнять должность командующего Ленинградским фронтом. Откровенно сказать, на этом ответственном посту чувствовал себя не совсем ладно.

Однажды позвонил генералу Василевскому и высказал все, что меня волновало.

— Вы поймите меня правильно, — говорил я. — Мне всего два месяца назад присвоили генеральское звание, а я занимаю такую высокую должность. В то же время бывший начальник штаба фронта генерал-лейтенант Хозин, который, безусловно, опытнее меня, командует 54-й армией и находится у меня в подчинении. Мне кажется, что это не совсем удобно. Тем более что в свое время он командовал дивизией, в которой я служил командиром батальона.

Василевский внимательно выслушал меня.

— Что ж, может быть, вы и правы, — задумчиво произнес он. — Доложу Верховному Главнокомандующему.

Ночью поступил приказ о моем назначении командующим 54-й армией.

Глава III. Взрывать или нет?

Зима наступила рано. В середине ноября уже начались морозы. Обильно выпавший снег покрыл израненную войной землю. Нева замерзла. Но на Ладоге лед еще не появился. По свинцовой глади огромного озера ходили белые злые барашки.

Перед фронтом 54-й армии бои то затихали, то возобновлялись с новой силой. Наши войска хотя и с трудом, но все же успешно сдерживали натиск противника, рвавшегося на север. Опасение вызывала обстановка в полосе соседней с нами 4-й армии.

Правофланговые ее соединения отходили в район Волхова и Кабоны. Ими командовал начальник штаба 4-й армии генерал Ляпин, человек весьма нерешительный. Своими необоснованными приказами он создавал дополнительные трудности. Достаточно сказать, что по совершенно непонятным соображениям он приказал отвести тылы далеко за Волхов, в результате чего начались перебои в снабжении войск продовольствием.

Командование 54-й армии приняло ряд мер, чтобы укрепить волховское направление. Для обеспечения левого фланга было выделено несколько частей, но это не смогло изменить положение.

Я вынужден был направить в штаб фронта запрос о том, что еще можно сделать для оказания помощи 4-й армии в обороне Волхова.

10 ноября командующий Ленинградским фронтом генерал Хозин, назначенный на эту должность после того, как сдал мне командование 54-й армией, ответил, что для обороны Волхова выделена 3-я гвардейская дивизия и что это решение утверждено Ставкой.

— У нас больше перебросить нечего и нечем, — сообщал Хозин.

Фронт все приближался к Волхову. Противник вклинился на стыке 54-й и 4-и армий. Приказания и распоряжения Ляпина отличались противоречивостью, а согласовать свои действия с ним мне никак не удавалось, и это еще более усложняло обстановку.

После долгого размышления я послал в Ставку телеграмму, в которой охарактеризовал положение под Волховом, доложил о мерах, которые должны быть срочно приняты, и просил подчинить мне отходящие войска правого фланга 4-й армии.

«Если это будет сделано еще сегодня, — писал я, — то спасти положение можно. Если это будет завтра, то будет поздно: Волхов падет».

В ожидании ответа занялся текущими делами.

В это время ко мне на командный пункт, который находился в лесу, в землянках, таких маленьких, что в каждой из них лишь с трудом могло поместиться одновременно четыре — пять человек, приехали командующий Ладожской военной флотилией капитан 1 ранга — В. С. Чироков и уполномоченный Государственного комитета обороны по снабжению Ленинграда Д. В. Павлов.

Чироков и Павлов не скрывали своей озабоченности положением дел под Волховом. Они и приехали именно для того, чтобы лучше выяснить обстановку.

— Как, Иван Иванович, — взволнованно спросил Павлов, — рассчитываете удержать Волхов? Или, может быть, уже следует начинать эвакуацию складов? Только уж говорите, пожалуйста, откровенно.

Я рассказал Чирокову и Павлову о телеграмме, которую послал в Ставку. Они еще сидели в моей землянке, когда меня вызвала к аппарату Москва. Открытым текстом был передан приказ Ставки. Из приказа явствовало, что моя просьба удовлетворена и что отныне ответственность за защиту Волхова возлагается на нашу армию.

А поздно вечером 11 ноября поступила уточняющая телеграмма, в которой говорилось: «Ставка Верховного Главнокомандования приказала группу войск 4-й армии, действующую на волховском направлении по восточному и западному берегам реки Волхов, в составе 285, 310, 311, 292-й стрелковых дивизий, 6-й морской бригады, 3-й гвардейской стрелковой дивизии, двух батальонов 281-й стрелковой дивизии, 883-го корпусного артполка и 16-й танковой бригады с 6 часов 12.11.41 года переподчинить тов. Федюнинскому и включить в состав войск 54-й армии».

Сразу же по получении приказа я вместе с Чироковым и Павловым выехал в деревню Плеханове, где находился штаб оперативной группы Ляпина.

Деревня была большая и выглядела довольно-таки мирно. Из труб домов поднимался дым» У колодца толпились женщины с коромыслами. Рыжая лохматая собака выскочила откуда-то из-за сарая и долго гналась за нашей машиной, захлебываясь лаем.

Штаб группы мы нашли по телефонным проводам, тянувшимся, к одному из домов. Здесь же стоял автомобиль, небрежно замаскированный ветками. В штабе, как и во всей деревне, царила обстановка невозмутимого благодушия.

— Где генерал Ляпин? — опросил я у дежурного по штабу.

— Генерал отдыхает, приказал не будить, — ответил дежурный.

— Разбудить все же придется, — настаивал я, с трудом сдерживая негодование. — Где он находится?

— Да тут, недалеко… в соседнем доме, — замялся было дежурный.

Ляпин отдыхал со всеми удобствами, как в мирное время. Приходилось только удивляться истинно олимпийскому спокойствию этого человека.

Когда генерала разбудили и он, торопливо одевшись, вышел к нам, я сообщил ему, что по приказу Ставки войска Волховской оперативной группы переходят в мое подчинение.

— А вам предлагается сегодня же ночью отбыть в штаб фронта, — жестко сказал я.

Нужно было действовать, не теряя ни минуты. Разобравшись в обстановке, я решил танковую бригаду, которой командовал полковник Зазимко, поставить позади боевых порядков отходивших войск, а зенитную артиллерию, прикрывавшую Волхов, использовать для стрельбы прямой наводкой по танкам противника.

Капитана 1 ранга Чирокова, который не был мне подчинен, попросил снять пулеметы с большей части боевых кораблей Ладожской флотилии и вместе с расчетами на автомашинах перебросить в район Волхова.

— Но, товарищ командующий, меня же строго накажут за разоружение катеров, — заметил Чироков.

— Ответственность за последствия беру на себя, — сказал я. — Поймите, Виктор Сергеевич, если противник ворвется в Волхов, вам придется топить корабли. И тогда уж будет все равно, с пулеметами они пойдут на дно или без пулеметов.

Наконец я написал приказ, который в самой категорической форме запрещал дальнейший отход.

Помня опыт организации обороны под Ленинградом, я дал указание, чтобы работники политотдела армии отправились в войска, помогли людям лучше уяснить обстановку, понять свои задачи.

За ночь удалось осуществить некоторую перегруппировку, привести соединения в порядок, подбросить продовольствие и боеприпасы. Отход прекратился. Полки и батальоны окопались на занятых рубежах.

Капитан 1 ранга Чироков мое пожелание выполнил точно и своевременно. К рассвету моряки с пулеметами влились в боевые порядки стрелковых частей. Зенитная артиллерия заняла огневые позиции для стрельбы прямой наводкой.

Дело как будто начинало налаживаться. Однако Ставка продолжала испытывать вполне законную тревогу за судьбу Волхова и не исключала возможности захвата его противником.

Несколько дней назад штаб фронта представил ей план уничтожения в случае крайней необходимости военных объектов и Волховской ГЭС. И вот рано утром 12 ноября я получил такую телеграмму: «Командующему Ленинградским фронтом.

Копия: Командующему 54-й армией.

Ставка Верховного Главнокомандования утвердила Ваши указания по вопросам разрушения в Волховстрое алюминьзавода, Волховской ГЭС, железнодорожного моста и затопления патерны плотины с возложением ответственности за это, а также за определение времени взрыва на командование 54-й армии».

К этому времени основное оборудование Волховской ГЭС было демонтировано и вывезено, а станция и плотина заминированы, так же как и некоторые объекты в городе.

Я вызвал инженера армии генерал-майора Чекина, ознакомил его с телеграммой и приказал неотлучно находиться на Волховской ГЭС с группой подрывников.

— Взрывать будете только по моему личному приказу, — подчеркнул я. — Ждите этого приказа, даже если враг будет находиться у самой станции. Ни в коем случае не торопитесь.

Я, конечно, понимал всю ответственность, которую брал на себя. Ведь упустить время взрыва означало отдать ГЭС противнику. Но и взрывать электростанцию прежде, чем исчезнет хотя бы малейшая надежда отстоять ее, было бы преступлением.

Дело заключалось не только в том, что эта крупная электростанция являлась очень важным военным объектом и представляла огромную материальную ценность даже и теперь, когда на ней действовали лишь две малые вспомогательные турбины. Волховская электростанция имени В. И. Ленина была гордостью советских людей. В трудное время первых лет Советской власти Владимир Ильич проявлял большую заботу о строительстве Волховской ГЭС и уже в 1918 году дал указание приступить к составлению сметы строительства.

Едва отгремела гражданская война, как на Волховстрое закипела работа. В 1923 году в статье «Лучше меньше, да лучше» Ленин писал: «…Мы получим возможность ценой величайшей экономии хозяйства в нашем государстве добиться того, чтобы всякое малейшее сбережение сохранить для развития нашей крупной машинной индустрии, для развития электрификации, гидроторфа, для достройки Волховстроя и прочее».

19 декабря 1926 года состоялся пуск первых агрегатов станции. Это было настоящим праздником советского народа, своим трудом сделавшего первым крупный шаг по пути электрификации страны.

Я помнил газетные сообщения того времени о небывалом энтузиазме строителей Волховской ГЭС, об их трудовых подвигах, о том, что на стройке электростанции закалялось, получало дальнейшее развитие новое, коммунистическое отношение к труду, как к делу чести, делу славы, делу доблести и геройства.

И вот теперь враг тянул свою кровавую лапу к этому детищу советского народа, к этому памятнику гению Ленина. Нет, трудно, очень трудно было бы отдать приказ уничтожить Волховскую ГЭС! Но не могло быть и мысли о том, чтобы оставить ее врагу. Выход напрашивался один: не пустить фашистов к Волхову.

Противник перешел в наступление часов в 10–11 дня. Тотчас же на его боевые порядки обрушила огонь наша артиллерия. Успешно действовала против наступающей фашистской пехоты и авиация. И все-таки на отдельных участках гитлеровцам удалось потеснить наши подразделения. Бой приближался к Волхову. Враг был уже в нескольких километрах от ГЭС.

Наиболее остро складывалась обстановка в 310-й стрелковой дивизии, которой командовал мой старый товарищ и сослуживец по Дальнему Востоку полковник Замировский, Здесь, в направлении разъезда Зеленец, противник имел наибольший успех.

Полковник Замировский доложил:

— Бой идет на командном пункте. Что делать?

Я понял, что он просит разрешения отойти, хотя и не высказывает свою просьбу в открытой форме. Но позади был Волхов, и допустить отход значило позволить врагу прорваться к городу, к электростанции. И я ответил:

— Продолжайте драться. Не сумели удержать врага на допустимой дистанции, деритесь теперь на КП.

Замировский молчал. Я слышал в трубке его дыхание и понимал, как ему тяжело. Он ждал от меня другого ответа, но я не мог его дать.

— Есть! — наконец медленно и глухо проговорил он.

Я положил телефонную трубку. А из головы не выходил все тот же вопрос: «Взрывать станцию или нет?».

Натиск противника не ослабевал. Наша оборона нигде не была прорвана, но под ударами врага она выгибалась. Удержится ли Замировский?

Я представил себе, как, должно быть, волновался сейчас генерал Чекин, находившийся в здании ГЭС, откуда наверняка уже слышна приближающаяся пулеметная стрельба. Наверное, он то и дело посматривает на молчащий телефон и требует от связистов проверки линии.

Прошло два часа. И вот снова звонит Замировский:

— Товарищ командующий, разрешите доложить обстановку.

По уверенному и даже веселому его тону я понял, что положение у разъезда Зеленец улучшилось.

— Отбросили противника на один километр от командного пункта, — доложил командир дивизии.

Успех был пока невелик, но лиха беда начало.

— Хорошо. И если за каждые два часа ты будешь отбрасывать врага на километр, то к наступлению темноты твой командный пункт окажется на нормальном удалении от переднего края. Желаю успеха.

На душе стало легче. Хотелось позвонить Чекину, сказать ему, что приказа взрывать ГЭС не последует, но я удержался от соблазна: бой пока не кончился, угроза еще полностью не миновала.

Из других дивизий ко второй половине дня также стали поступать приятные сообщения. Противник явно выдыхался, его атаки становились слабее.

К ночи гитлеровцы, остановленные упорством и организованностью наших обороняющихся частей, прекратили наступление. А на следующий день из докладов командиров соединений мне стало ясно, что противник отказался от наступления непосредственно на волховском направлении, перегруппировывает свои силы и готовится нанести удар где-то в другом месте.

Это означало, что мы добились успеха. Однако опасность не миновала, нужно было разгадать замысел противника и подготовиться к отражению новых ударов.

А тут, как назло, у меня страшно разболелись зубы. Не утихающая ни на минуту боль мешала сосредоточиться. Я пытался заглушить ее табачным дымом, держал у щеки бутылку с горячей водой, полоскал рот водкой — ничего не помогало.

Вконец измученный этой напастью, я сказал адъютанту:

— Найди мне зубного врача.

— Пожалуй, поблизости не найдешь. Хирурги есть, разные там терапевты тоже имеются, а зубного врача нет. Придется поехать в госпиталь или в какой-нибудь медсанбат, — пустился в рассуждения лейтенант Рожков. Но, заметив, что я не расположен выслушивать его разглагольствования, моментально исчез и часа через два вернулся с военным врачом 3 ранга, пожилой, полной и с виду очень решительной женщиной. Она бесконечно долго мыла руки теплой водой, а потом так же долго вытирала их, каждый палец в отдельности.

Разложив на столе набор разных металлических крючков и щипцов, от одного вида которых становилось не по себе, врач подошла ко мне и низким, почти мужским голосом приказала:

— Откройте рот, больной. Шире, пожалуйста.

Поковырявшись у меня в зубах какой-то железной штукой, она заявила:

— У вас с правой стороны три поврежденных зуба. Который болит?

— Откуда же мне знать? — рассердился я. — Сами видите, всю щеку разнесло. Рвите все три подряд Некогда тут с зубами возиться.

— Но можно бы попробовать полечить, — возразила она.

— Нет уж, рвите. Только быстрее.

Врач пожала плечами, однако спорить больше не стала. Действовала она своими щипцами уверенно и умело. Вскоре все три мои зуба лежали в тазике.

Боль понемногу начала стихать, и я подсел к столу просмотреть кое-какие бумаги, держа у щеки полотенце, смоченное горячей водой.

Не успел погрузиться в работу, как услышал в соседней комнате шум: кто-то настойчиво упрашивал Рожкова пропустить его к командующему.

— Генерал занят, к тому же у него болят зубы, — упорствовал Рожков.

— Но я только хочу посмотреть, тот это Федюнинский или нет? — настаивал посетитель.

Я заглянул в соседнюю комнату и увидел уже немолодого капитана в ватнике и солдатской шапке-ушанке. Заметив меня, он радостно улыбнулся:

— Здравствуйте, Иван Иванович, виноват, товарищ командующий!

Это оказался Никита Шамшуров, или Ника, как его звали лет двадцать назад, когда мы вместе служили в Даурии. Я тогда командовал ротой, а он был командиром взвода. Потом Шамшуров уволился в запас, работал где-то в военкомате. В начале войны его снова призвали в армию, и теперь он был начальником 4-го отделения штаба одной из дивизий.

Я был рад встрече. Мы разговорились, вспомнили молодость. Потом я пригласил Шамшурова позавтракать. Мы прошли в столовую Военного совета. Но тут сообщили о прибытии представителей ВВС Балтийского флота, которые хотели договориться о совместных действиях по прикрытию Ладожского озера.

Пришлось расстаться с капитаном Шамшуровым. Больше мне его встретить не довелось: на другой день он был убит…

Едва я закончил разговор с авиаторами, как позвонили из штаба фронта и сообщили приятную новость. Оказалось, что мое ходатайство удовлетворено и командиру 310-й стрелковой дивизии Замировскому присвоено воинское звание «генерал-майор». Я поспешил обрадовать старого сослуживца, с которым всего несколько дней назад пришлось говорить так круто и который все-таки с честью справился с трудной задачей.

Замировского на КП дивизии не было. Я сообщил новость начальнику штаба и сказал, что завтра приеду, чтобы лично поздравить генерала.

Утром следующего дня поехал в 310-ю дивизию, захватив с собой петлицы со звездочками и нарукавные генеральские нашивки для Замировского. Встретил меня начальник штаба.

— Рад командир дивизии новому званию? — спросил я.

— Еще как! — усмехнулся начальник штаба. — Вначале не поверил: брось, говорит, шутить. А потом на радостях так стукнул меня, что я едва на ногах устоял. Вы же знаете его привычку хлопать собеседника в грудь.

Да, эту привычку Замировского я знал. Он был человеком плотным, крепким и, несмотря на полноту, очень подвижным. Рука у него была тяжелая, так что я искренне посочувствовал начальнику штаба.

В течение нескольких дней мы вели разведку, но района сосредоточения войск противника обнаружить не удалось, хотя было ясно, что он производит какую-то перегруппировку. Оценивая обстановку, тщательно сопоставляя отрывочные и далеко не всегда точные данные разведки, я постепенно начал думать, что противник скорее всего может нанести новый удар западнее Волхова на войбокальском направлении. Полной уверенности в этом у меня не было, и все же решил значительную часть войск армии сосредоточить там.

Ослабляя оборону непосредственно перед Волховом, я шел на известный риск, но считал его оправданным. В том, что прямо на Волхов гитлеровцы наступать больше не станут, мы почти не сомневались.

Оставив под Волховом своего заместителя генерал-майора Микульского, поздно вечером 16 ноября я выехал в деревню Горка, где располагался командный пункт армии.

Было уже совсем темно, а ехать пришлось по лесной дороге. Машина прыгала по корневищам, так что шофер с трудом удерживал руль.

— Включи фары, — сказал я водителю, — а то еще врежемся в какой-нибудь пень.

Лучи фар вырвали из темноты небольшой участок разбитой дороги и свисавшие над ней широкие заснеженные лапы елей. Машина пошла быстрее. Но вот лес кончился. Где-то неподалеку должен находиться совхоз «Красный Октябрь».

Неожиданно на дороге появился высокий, уже немолодой солдат с винтовкой. Он шагнул из темноты прямо в свет фар и решительно поднял руку.

— А ну, туши свет!

Шофер выключил фары. Стало так темно, что я не мог разглядеть не только дорогу, но даже стоящего рядом солдата, до которого легко мог дотянуться рукой.

В общем-то солдат был прав, но я знал, что до переднего края не меньше 2–2,5 километра, торопился на КП и поэтому сказал:

— Ты верно рассуждаешь, и совет твой хороший, но сам посуди: как же я поеду в такой кромешной тьме? Тут и разбиться недолго.

Солдат не видел, с кем разговаривает, и вообще был не очень стеснительным. Он потоптался, подумал, попросил закурить и уже довольно миролюбиво сказал:

— Вот что, дорогой товарищ, ты здесь свет потуши, а проедешь подальше, там — как хочешь, шут с тобой.

— Поехали, — приказал я шоферу…

На командном пункте я пригласил к себе начальника штаба армии генерал-майора А. В. Сухомлина и члена Военного совета бригадного комиссара В. А. Сычева.

Второго члена Военного совета — секретаря Ленинградского обкома партии Бумагина — в тот день на КП не было. Он вообще появлялся в штабе лишь на короткое время, так как занимался в основном организацией партизанского движения в тылу противника.

В отличие от Бумагина бригадный комиссар Сычев был кадровым политработником. Он родился на Урале, в семье горнового Саткинского металлургического завода. Василий Андреевич и сам работал на этом заводе, пока в 1922 году не ушел в армию добровольцем. Во время боев на Халхин-Голе он был комиссаром 9-й мотомеханизированной бригады. Я тогда встречался с ним, но близко знаком не был. Только теперь, работая вместе, я смог высоко оценить этого опытного, грамотного в военном отношении политработника.

Генерал-майор А. В. Сухомлин до войны был начальником кафедры оперативного искусства в Академии Генерального штаба. Теоретические вопросы он знал досконально. Сухомлин по праву мог считать меня своим учеником, но, несмотря на это, мое назначение командующим армией воспринял как должное, и мы с ним быстро сработались.

— Давайте, товарищи, посоветуемся, как поступить в создавшемся положении, — обратился я к Сухомлину и Сычеву. — С резервами у нас туго, а противник вот-вот начнет новое наступление. И самое неприятное состоит в том, что мы пока почти ничего не знаем о его намерениях.

Сухомлин и Сычев предложили сократить фронт армии на 10–15 километров за счет отвода войск в районе Тортолодо. По их расчетам, это позволило бы высвободить две-три дивизии для парирования ожидаемого удара.

Но я не мог согласиться с таким предложением. На мой взгляд, оно было неправильным, потому что потом пришлось бы с боем занимать оставленный рубеж. «К этому прибавлялись и соображения чисто морального характера: ленинградцы ждали от нас помощи, рассчитывали, что мы не только остановим врага, но и прорвем блокаду, а тут речь идет об отступлении.

— Нет, — сказал я, — такой вариант не подходит. Надо подготовиться к отражению удара, используя наши скудные резервы и войска, которые следует снять с волховского направления. Так будет вернее.

Тут же доложил командованию Ленинградского фронта свои соображения и добавил, что начальник штаба и член Военного совета имеют особое мнение.

Бригадный комиссар Сычев принялся излагать это мнение, но слушавший его А. А. Жданов перебил:

— Военный совет фронта утверждает решение командующего армией как единственно правильное в данной обстановке.

Итак, решение принято. Но для осуществления его не хватало точных сведений о противнике.

Нужно было добыть «языка», и я подумал, нельзя ли использовать для этого танки. Неподалеку от деревни Горка располагались части 21-й танковой дивизии. Приехал туда и приказал собрать командиров машин. Понимая, что захват пленного — дело трудное и рискованное и что справиться с ним может только очень смелый и инициативный танкист, я хотел, чтобы кто-нибудь из офицеров сам вызвался на это. Кратко обрисовав обстановку, спросил:

— Кто из вас добровольно пойдет в разведку в район совхоза «Красный Октябрь» и достанет пленного, лучше всего офицера?

Минуту длилось молчание. Танкисты поглядывали друг на друга, прикидывали, обдумывали. Все они были смелыми людьми, не раз участвовали в боях, и в том, что среди них найдутся добровольцы, сомневаться не приходилось.

Первым поднялся невысокий, коренастый младший лейтенант. У него были широкая грудь, крепкие руки. С хладнокровного, немного скуластого лица смотрели серые внимательные глаза.

— Если надо, товарищ командующий, так я пойду, — очень спокойно, без тени рисовки, как о чем-то совершенно обычном сказал он. — Привезу вам пленного.

Глядя на младшего лейтенанта, я почему-то сразу поверил: этот привезет. И не ошибся.

Узнав, что пленный взят, я опять поспешил к танкистам.

Меня провели в один из деревенских домов, у дверей которого стоял часовой. Посередине комнаты на табуретке сидел уже немолодой, заметно лысеющий обер-лейтенант с бледным, испуганным лицом. Увидев меня, немец попытался встать, но охнул и снова опустился на табуретку. Лицо его исказилось от боли.

— Пусть меня простит господин генерал, я не могу встать — у меня повреждены ноги, — проговорил немец и поспешно добавил: — Но у меня нет никаких претензий к вашим танкистам, они обращались со мной вполне вежливо.

Я прошел к столу, на котором лежали документы пленного и десятка два фотоснимков.

— Сообщите ему, что с ним будет разговаривать командующий армией, приказал я переводчику, а сам стал мельком рассматривать фотографии. Вот мужчина и женщина смущенно глядят прямо в объектив фотоаппарата. Вот группа детей играет у дома. А вот несколько молодых людей в гражданских костюмах с веселыми беспечными лицами дружно поднимают бокалы. На следующем снимке пожилая женщина с седыми волосами, в аккуратном переднике.

Чужая, незнакомая жизнь проходила у меня перед глазами. Люди растили детей, радовались своим маленьким радостям, жили своими надеждами, строили свои планы, пока не нагрянула коричневая чума фашизма, которая растлила души, ввергла миллионы немцев в кровавую бойню, сделала из них убийц, поджигателей и насильников.

Ребром ладони я отодвинул фотографии на край стола. Мне требовалось знать немедленно и точно, где противник готовит удар. Но если сразу, в лоб спросить об этом пленного, он может или соврать, или отговориться незнанием. И я решил попытаться сыграть на психологии пленного, видя, что он опасается за свою жизнь.

— Кому принадлежат эти фотографии? — спросил я.

— Это мои фотографии, — ответил пленный. — Здесь сняты мои родные и друзья.

— Переведите обер-лейтенанту, что по правилам все документы, письма и фотографии у военнопленных изымаются, — сказал я переводчику. — Но можно сделать некоторое исключение. Пусть он отберет снимки близких родственников и возьмет их себе.

Немец отлично понял меня. Он справедливо рассудил, что раз советский генерал разрешает ему сохранить некоторые фотографии, значит, расстреливать его не собирается. Страх исчез. Бледные щеки пленного порозовели, в глазах блеснула радость. Резкий переход от подавленного состояния к радостно-возбужденному почти всегда делает человека, особенно слабого духом, сговорчивым и откровенным. Я постарался этим воспользоваться и задал обер-лейтенанту интересующий меня вопрос:

— Где сосредоточиваются немецкие части, ушедшие из-под Волхова?

Обер-лейтенант ответил быстро, не задумываясь:

— Южнее поселка и станции Войбокало. — Он показал на развернутой мною карте район сосредоточения.

— Откуда вам это известно?

Пленный рассказал, что на днях командир полка собирал офицеров и проинформировал их о готовящемся наступлении на войбокальском направлении.

Это походило на правду, но полученные данные следовало еще проверить. Мы провели успешную авиационную разведку в районе южнее Войбокало — Большая Влоя — Тобино, и сведения, сообщенные пленным, подтвердились.

Через три дня противник начал наступление на важный населенный пункт Шум, где перекрещиваются шоссе на Ленинград и железнодорожная линия Мга — Волхов. Не считаясь с потерями, гитлеровцы ожесточенно рвались вперед.

Несмотря на ряд заблаговременно предпринятых мер, войска армии с трудом сдерживали натиск врага. Бои продолжались несколько дней с переменным успехом.

Против левофланговых соединений армии в районах Шум, Войбокало и Волхов вела наступление созданная 20 ноября группа «Бекман», которая имела в своем составе четыре пехотные дивизии и подразделения 8-й и 12-й танковых дивизий.

Дело усложнялось тем, что я не мог больше перебросить под Войбокало ни одного соединения. Три стрелковые дивизии, одна стрелковая и одна танковая бригады оборонялись на рубеже Липка — Лодва фронтом на запад, не допуская расширения синявинского выступа.

К этому времени у побережья Ладожского озера уже образовался лед и создалась опасность обхода правого фланга армии по льду и появления противника в армейском тылу и на коммуникациях. Пришлось установить особое наблюдение за состоянием льда и ежедневно производить разведку на глубину до 15 километров от берега Ладоги.

Правда, оборонявшиеся на восточной стороне синявинского выступа три пехотные дивизии 1-го немецкого корпуса большой активности не проявляли, но все же сковывали противостоящие им соединения 54-й армии.

За несколько дней ожесточенных боев на войбокальском направлении противнику удалось лишь незначительно продвинуться — до деревни Бор, в полутора километрах от железной дороги и шоссе. Выйти на рубеж железной дороги, а затем дальше к Кабоне, на побережье Ладожского озера, и тем самым отрезать правофланговые соединения армии гитлеровцы не сумели. Натиск их ослабевал. Пленные показывали, что в ротах осталось по 20–25 человек.

К 25 ноября наступление противника вовсе прекратилось, фронт стабилизировался в 6 километрах к югу, юго-востоку от Волхова и непосредственно у станции Войбокало.

К этому времени уже начало развиваться наше контрнаступление под Тихвином. Ставка Верховного Главнокомандования, используя охватывающее положение наших войск и несколько изменившееся в нашу пользу соотношение сил, приняла решение нанести ряд ударов по сходящимся направлениям на Кириши, Грузине. Главный удар из района Тихвина на Будогощь — Грузино наносила 4-я армия, которой командовал генерал К. А. Мерецков.

52-я армия под командованием генерал-лейтенанта Н. К. Клыкова должна была, взаимодействуя с Новгородской группой Северо-Западного фронта, разгромить противника в районе Малой Вишеры и перерезать его коммуникации у Грузино.

Наступление началось в середине ноября, но на первых порах очень медленно. 20 ноября соединения 52-й армии в ночном бою, завязавшемся после успешно осуществленного обходного маневра, овладели Малой Вишерой. Войска 4-й армии вели бои на окраинах Тихвина, западнее и южнее города.

Дивизии 54-й армии, остановив противника под Волховом и Войбокало, тоже должны были принять участие в наступлении.

Как раз в эти дни мне сообщили любопытную «новость»: гитлеровцы, так и не добившись осуществления своих планов выхода к Ладожскому озеру через Волхов и Войбокало, не придумали ничего умнее, как объявить по радио, что командующий 54-й армией генерал Федюнинский покончил жизнь самоубийством. Право же, мне до сих пор непонятно, какую, собственно, цель они преследовали таким сообщением. Меня могли убить, могли назначить на другую должность, но от этого, в сущности, ничего бы не изменилось. Нелепость же сообщения о том, что я будто бы покончил с собой из-за неудачной операции под Волховом, была вполне очевидна. Ведь Волхов-то остался в наших руках, так что ни о какой неудаче не могло быть и речи. Вернее всего, потери, понесенные противником под Волховом и Войбокало, были настолько значительны, что гитлеровцам требовалось хоть чем-нибудь подсластить очередную горькую пилюлю, которую они преподнесли немецкому народу.

Я посмеялся над глупой выдумкой фашистских пропагандистов и быстро забыл об этом. Но вскоре мне позвонил А. А. Жданов.

— Иван Иванович, слышали фашистские басни о вашем самоубийстве? — спросил он и шутливо добавил: — Значит, долго будете жить.

А на следующий день меня срочно вызвали к аппарату ВЧ. Услышав в трубке голос жены, которая в то время находилась в Свердловской области, я вначале даже обеспокоился:

— Что случилось? Почему ты звонишь?

— Ничего не случилось, — ответила жена. — Мне вчера передали из райкома партии, чтобы я приехала в Свердловск для телефонного разговора с Москвой. Я приехала. А вызвали меня, оказывается, чтобы дать возможность поговорить с тобой.

По-видимому, кто-то из штаба Ленинградского фронта решил, что надо успокоить мою жену, которая могла узнать о вымыслах гитлеровцев. Кто из товарищей проявил такую заботу и чуткость, я не знал, но был искренне благодарен ему.

В последних числах ноября я выехал в штаб Ленинградского фронта для уточнения задач, которые предстояло решить 54-й армии в уже начавшемся контрнаступлении наших войск под Тихвином.

Ехать пришлось по ледовой трассе, проложенной через Ладожское озеро. Эта «Дорога жизни», как ее называли ленинградцы, вступила в строй 22 ноября.

Лед был еще хрупким и местами совсем тонким, но все же через озеро тянулись колонны автомашин с продовольствием для осажденного города. Автомобили шли с неполной нагрузкой, чтобы уменьшить опасность разрушения льда. С этой же целью к грузовикам прикрепляли сани, на которые укладывали часть грузов.

Мы ехали по необозримой белой равнине. Кругом были только снег и лед. И по этой равнине, растянувшись почти до самого горизонта, бесконечной линией темных точек двигались автомашины. По обеим сторонам пути чернели вехи. Регулировщики, одетые в белые маскировочные халаты поверх полушубков, стояли на пронизывающем до костей ветру и флажками указывали дорогу.

То здесь, то там виднелись поднятые к небу стволы зенитных орудий. Сами пушки, укрытые снежными кирпичами, были почти незаметны. Противник совершал частые налеты на Дорогу жизни. Об этом свидетельствовали разбитые автомашины и многочисленные воронки, затянутые тонким льдом.

Тяжел и опасен был труд ладожских шоферов. Но они понимали огромное значение своей нелегкой работы. Ледовая дорога являлась единственной коммуникацией, связывающей Ленинград со страной, и ее роль была исключительно велика.

Я не буду подробно рассказывать о Дороге жизни. Об этом с достаточной полнотой говорится в книге Дмитрия Васильевича Павлова «Ленинград в блокаде». Как уполномоченный Государственного комитета обороны по продовольственному снабжению войск Ленинградского фронта и населения Ленинграда, Павлов приложил немало труда и энергии, проявил незаурядные административно-организаторские способности, обеспечивая доставку грузов через Ладожское озеро в порт Осиновец и далее по железной дороге в Ленинград. О себе Павлов в книге не упоминает, но работал он много и добросовестно, особенно в дни, когда противник овладел Тихвином и была перерезана железная дорога Тихвин — Волхов — Мга.

По ледовой дороге осуществлялось не только снабжение Ленинграда. По ней из города Ленина шло пополнение в части, сражающиеся под Волховом и Тихвином, поступала боевая техника. В 54-ю армию через Ладожское озеро были направлены две стрелковые дивизии и лыжный полк, которым командовал майор Щеглов (ныне генерал-полковник). Личный состав этих частей отличался высоким боевым духом, но физически люди были чрезвычайно слабы: сказывалось длительное пребывание в ленинградской блокаде. Доходило до того, что во время многокилометрового пешего перехода лыжники оказывались не в состоянии нести свои лыжи, и многие бросали их на льду Ладожского озера. Встречая ленинградцев, мы старались по возможности предоставить им хотя бы кратковременный отдых и хорошо накормить.

По льду озера к нам были переправлены из Ленинграда даже тяжелые танки КВ. Башни с танков снимали и устанавливали на санях, чтобы уменьшить тяжесть многотонных боевых машин. Но все равно под гусеницами танков лед угрожающе трещал. От механиков-водителей требовалась большая смелость. Механик-водитель, которым первым провел KB по льду Ладожского озера, был награжден орденом Красного Знамени. Я сам вручал ему эту высокую награду.

В Ленинград я прибыл вечером. Уже стемнело. Автомашина стремительно неслась по пустынным улицам мимо темных каменных громад многоэтажных домов, мимо скверов и парков, занесенных снегом. Замечательные ленинградские памятники искусств укрылись блокадной одеждой — досками, мешками с песком. На Аничковом мосту не было известных всему миру клодтовских коней.

Прохожие попадались редко. Даже на Невском высились неубранные сугробы. Казалось, что город вымер. Но я знал, что Ленинград живет и борется, что на фабриках и заводах стоят у станков непреклонные, сильные духом люди, трудятся, обогревая свои рабочие места огнем неярких костров, неизвестно когда и где отдыхая. Ленинградский рабочий класс, отбивший город у старого мира в 1917 году, и ныне был полон несокрушимой воли к победе.

За темными шторами квартиры в те дни композитор Дмитрий Шостакович создавал свою симфонию, в которой звучали и мужество, и ненависть к врагу, и великая вера в советского человека. Ленинградские ученые думали над тем, как изготовить мыло без жиров, какие дикие растения можно употреблять в пищу. А престарелый академик Орбели, директор и хранитель Эрмитажа, обходил опустевшие залы, мечтая о том дне, когда снова гостеприимно распахнутся двери этого изумительного дворца искусства и тысячи советских людей смогут опять любоваться бессмертными творениями выдающихся мастеров…

В штабе фронта задержался до полуночи. 54-я армия получила задачу нанести удар по левому флангу группы «Бекман» в направлении Кириши, отрезать пути отхода этой группе и 39-му моторизованному корпусу, а потом во взаимодействии с войсками 4-й армии уничтожить их. Задачу предлагалось выполнить в основном наличными силами, в дополнение к которым командование фронта направляло из Ленинграда пока только 80-ю стрелковую дивизию.

Покончив с делами, я поехал ночевать в штаб 42-й армии. Хотелось повидать бывших сослуживцев.

Ехать было недалеко. Линия фронта проходила по-прежнему в шести километрах от Кировского завода и в четырнадцати от центра Ленинграда — Дворцовой площади.

Командный пункт 42-й армии размещался там же, где находился и в сентябре, — в районе Кировского завода. Здесь я застал командующего генерал-лейтенанта И. Ф. Николаева, члена Военного совета Н. В. Соловьева, начальника штаба генерал-майора Л. С. Березинского. Они искренне обрадовались моему приезду. Несмотря на поздний час, разговорам не было конца.

Я, признаться, не прочь был с дороги перекусить н, не видя никаких приготовлений к ужину, напомнил товарищам:

— Ну а чем же, хозяева, будете угощать?

— Эх, Иван Иванович, — вздохнул Николаев, — сказать по правде, с питанием у нас туговато. Кроме чая, ничего предложить не можем. Даже хлеба нет.

Ленинград в те дни голодал. С 20 ноября рабочие получали по 250 граммов хлеба в день, а служащие, иждивенцы и дети по 125 граммов. Нормы питания для личного состава войск также были сокращены. Войска первой линии получали по 300 граммов хлеба и 100 граммов сухарей на человека, а тыловые части — по 150 граммов хлеба и 75 граммов сухарей. Военный совет армии не считал возможным ставить себя в особое положение. Вспомнив об этом, я пожалел о своем не совсем тактичном вопросе.

— Ладно, распорядитесь насчет чая, а все остальное приложится, — сказал я.

Лейтенант Рожков принес из автомашины небольшой чемоданчик и наш сухой паек, предусмотрительно захваченный из-под Волхова, где недостатка в продовольствии не ощущалось.

Увидев на столе несколько банок консервов, колбасу, буханку хлеба, Березинский весело заметил:

— Сегодня у нас будет настоящий пир!

— А это вам скромный подарок, — я раскрыл чемоданчик, в котором тоже были продукты. — Забирайте, пожалуйста.

— Нет уж, Иван Иванович, вы сами и разделите свои подарки, чтобы между нами, не дай бог, ссоры не вышло, — невесело пошутил Николаев, — раскладывайте все на три части.

Да, трудное было время. Ценой больших лишений, большого гражданского мужества отстояли советские люди, руководимые партией, колыбель пролетарской революции — город Ленина.

На следующий день я вернулся в Горку. Мы начали готовиться к наступлению. Активно велась разведка, подвозились боеприпасы. Усилилась партийно-политическая работа в частях.

В 3-й гвардейской дивизии в конце ноября произошло знаменательное событие: ей вручали гвардейское Знамя. Сам я не смог присутствовать на этой торжественной церемонии. От имени Военного совета Ленинградского фронта Знамя вручал бригадный комиссар Сычев. Принял его командир дивизии генерал-майор И. А. Гаген и, высоко подняв, прошел вдоль замершего строя бойцов.

Гвардейцы поклялись еще крепче бить врага, не давая ему пощады, с честью выполнить задачу, которая будет поставлена, командованием.

3-я гвардейская дивизия (бывшая 153-я стрелковая) имела славные боевые традиции. Ее сформировали в августе 1940 года на Урале, и с тех пор генерал Гаген бессменно командовал ею. В дивизии служили главным образом алапаевцы, тагильцы, свердловчане — народ крепкий, смелый. В июле 1941 года она попала в окружение, но прорвала кольцо. В боях под Ленинградом тоже не раз действовала в с южной обстановке и из всех трудностей выходила с честью. Здесь она и получила звание гвардейской. К моменту вручения ей Знамени среди бойцов и командиров было 66 орденоносцев и более 200 человек, представленных к правительственным наградам. Далеко не каждое соединение в ту пору могло похвалиться таким количеством героев.

Слово, данное при вручении Знамени, гвардейцы сдержали. В декабре в наступательных боях под Волховом дивизия снова отличилась, и Военный совет Ленинградского фронта объявил благодарность всему личному составу.

В предстоящем наступлении командование армии отводило важною роль сосредоточенной в районе Войбокало ударной группе, в которую входили 311, 285, 80-я стрелковые дивизии, 6-я бригада морской пехоты и 122-я танковая бригада.

Мы учитывали особенности обороны противника, которая представлялась в виде отдельных очагов — взводных и ротных опорных пунктов, объединенных в батальонные узлы сопротивления. Опорные пункты были созданы в деревнях и поселках, на высотах, на перекрестках дорог и опушках лесов. Промежутки между ними контролировались мелкими пехотными подразделениями и были прикрыты артиллерийско-минометным огнем. Перед передним краем противник установил инженерные заграждения и минные поля. Основные его огневые средства были сосредоточены также недалеко от переднего края. Именно здесь немецко-фашистское командование намеревалось оказать наибольшее сопротивление, так как в целом оборона была неглубокой.

3 декабря ударная группа перешла в наступление, вклинилась в оборону противника и блокировала его опорные пункты в Опсала, Овдекала, Тобино, Падрила и совхозе «Красный Октябрь». Однако сказывалось отсутствие резервов, необходимых для развития успеха. Противник же перебросил сюда из-под Красногвардейска две пехотные дивизии, которые были с ходу введены в бой южнее Войбокало.

Соотношение сил, которое было в начале наступления в нашу пользу, теперь изменилось и стало равным. Тогда я решил прибывшие из Ленинграда 115-ю и 198-ю стрелковые дивизии сосредоточить в районе рабочих поселков № 4 и 5, чтобы нанести удар во фланг и тыл основной группировке противника, действовавшей юго-восточнее Войбокало.

15 декабря эти дивизии начали наступление, сломили сопротивление врага ч за два дня боев продвинулись на 20 километров в направлении на Оломна.

18 декабря армия перешла в решительное наступление. Ломая сопротивление врага, она начала быстро продвигаться к югу от северной железной дороги. Были уничтожены блокированные гарнизоны противника в населенных пунктах Оломна, Падрила, Воля.

С выходом в район Оломна нам удалось охватить левый фланг главных сил противника, действовавших на правом берегу реки Волхова. В тыл врагу были брошены лыжные батальоны. Они действовали в лесах и на проселочных дорогах, нападали на обозы и небольшие части, закрывая противнику пути для организованного отхода, а также подвоза боеприпасов и продовольствия.

Наступательный порыв наших войск был очень высок. В тридцатиградусные морозы и снежные метели они совершали длительные переходы. Противник минировал дороги, устраивал завалы. Под его артиллерийским и минометным огнем саперы прокладывали путь пехоте. Наша артиллерия не отставала от стрелковых частей. Как всегда, решительно и отважно действовали моряки 6-й бригады.

19 декабря была освобождена железная дорога Волхов — Тихвин. К этому времени войска 4-й армии вышли к реке Лынка и охватили правый фланг волховской группировки противника. Опасаясь окружения, гитлеровцы начали поспешно отходить. В связи с этим определился значительный успех на фронте, где наступали 3-я гвардейская и 310-я стрелковая дивизии. Они перешли к преследованию отходившего противника, и 21 декабря 310-я дивизия соединилась в районе Лынка с войсками 4-й армии.

А 27 декабря Советское информбюро сообщило: «Части 54-й армии генерал-майора тов. Федюнинского (Ленинградский фронт) за период с 18 по 25 декабря разгромили волховскую группу противника. В результате разгрома этой группы нами захвачены следующие трофеи: орудий 87, станковых пулеметов 47, ручных пулеметов 166, автоматов 57, винтовок 600, танков 26, минометов 142, грузовых автомашин 200, патронов свыше 300000, снарядов 18000, мин 13000, гранат 10000, велосипедов 400 и много другого военного имущества. Уничтожено до 6000 немецких солдат и офицеров. Освобождено от противника 32 населенных пункта».

Войска 4-й и 52-й армий также добились успехов. Они вышли 27 декабря к реке Волхову на фронте Кириши — Новгород и захватили плацдарм на левом берегу. В итоге противник был отброшен на тот рубеж, с которого 16 октября начал наступление на Тихвин.

В конце декабря 54-я армия натолкнулась на упорное и организованное сопротивление противника у линии железной дороги Мга-Кириши. Наши коммуникации были растянуты, транспорта для подвоза боеприпасов и продовольствия не хватало. В результате овладеть районом Кириши не удалось. Части приступили к закреплению достигнутых рубежей.

Командование армии трезво оценивало успехи. Мы не закрывали глаза на недостатки, выявившиеся в ходе наступления. Важнейшим из них было наше неумение осуществлять энергичный и дерзкий маневр для обхода и охвата опорных пунктов противника. Поэтому в ряде случаев борьба за эти пункты затягивалась.

Опыт боев подтвердил исключительное значение четкой организации взаимодействия пехоты и артиллерии в звене рота — батальон — полк, значение массированного артиллерийского огня с целью подавления огневых средств, а также огня прямой наводкой по огневым точкам противника.

Важную роль в боях сыграли мелкие группы автоматчиков, которые дерзко просачивались в глубину обороны и на фланги гитлеровцев, нарушали у них огневое взаимодействие, вносили панику. Практика показала, что наиболее эффективным является не «выдавливание» и «выжимание» противника из опорных пунктов, а смелые и решительные действия на путях его отхода, особенно в дефиле, теснинах, на переправах.

В целом же итоги наступления могли только радовать.

Потерпел крах план немецко-фашистского командования полностью изолировать Ленинград от страны. Вражеская группировка, угрожавшая Ленинграду вторым кольцом блокады, была разгромлена. Наши активные наступательные действия в определенной мере способствовали успеху контрнаступления под Москвой. Основные силы группы армий «Север» были скованы, и противник не смог ничего перебросить на главное, московское направление.

Волховская ГЭС осталась далеко в тылу. Вопрос «взрывать или нет?» сейчас уже не стоял. Первенец ленинского плана ГОЭЛРО продолжал выситься на берегу Волхова, воды которого бились в бетонные устои сохраненной плотины. И когда в январе 1943 года была прорвана блокада Ленинграда, Волховская ГЭС вновь дала электроэнергию городу-герою.

Глава IV. Этого могло не случиться

Каждому участнику войны знакома не только радость побед, но и горечь неудач. Каждый, вспоминая прожитое, может сказать, когда ему было всего труднее. Такое не забывается! И вот если бы мне задали подобный вопрос, я бы без колебаний ответил:

— Труднее всего мне было под Погостьем зимой тысяча девятьсот сорок второго года. Четыре месяца изнурительных, кровопролитных, а главное, малоуспешных боев в лесистом и болотистом крае между Мгой и Тихвином навсегда оставили у меня тяжелые воспоминания.

Но прежде чем начать рассказ об этих боях, нужно хотя бы в общих чертах нарисовать обстановку, которая сложилась на фронте к январю 1942 года. Разгром немецко-фашистских захватчиков под Москвой, серьезные потери, понесенные ими под Тихвином и Ростовом, привели к тому, что стратегическая инициатива у врага была перехвачена. Используя это, Ставка Верховного Главнокомандования решила предпринять попытку деблокировать Ленинград и разгромить группу армий «Север». Выполнение задачи возлагалось на войска Ленинградского, Волховского фронтов и правого крыла Северо-Западного фронта. Им противостояли 18-я и 16-я армии противника, насчитывавшие в своем составе 32 дивизии, в том числе 3 моторизованные и 3 охранные.

Еще в конце декабря из штаба фронта мне сообщили, что Ставка готовит удар с целью осуществить деблокаду Ленинграда. Правда, тогда мне было сказано об этом лишь в общих чертах. В частности, меня проинформировали, что по замыслу Ставки в ближайшее время армии Волховского фронта во взаимодействии с войсками Ленинградского фронта будут наносить удар в северо-западном направлении, чтобы срезать мгинский выступ и уничтожить находившиеся там 13–14 дивизий противника.

Позднее, примерно в начале января, меня ознакомили с директивой Ставки. Согласно директиве войскам Волховского фронта в составе 4, 59, 2-й ударной и 52-й армий предписывалось выйти главными силами на рубеж Любань, ст. Чолово и в дальнейшем наступать в северо-западном направлении, тесно взаимодействуя с войсками Ленинградского фронта.

42, 55,8, 54-я армии и Приморская оперативная группа должны были активными действиями помочь Волховскому фронту в разгроме противника, оборонявшегося под Ленинградом, и в освобождении города от блокады.

Одновременно планировалось наступление Северо-Западного фронта на старорусском направлении.

54-й армии ставилась задача перейти в наступление одновременно с войсками Волховского фронта, с тем чтобы во взаимодействии с 4-й армией, наступавшей в направлении Тосно, окружить и истребить противника, который выдвинулся к Ладожскому озеру и блокировал Ленинград с востока и юго-востока.

Таков кратко был план Ставки Верховного Главнокомандования. Практически же осуществление его свелось к проведению войсками Волховского и Ленинградского фронтов Любаньской наступательной операции, а войсками Северо-Западного фронта — операции по окружению демянской группировки противника.

О Любаньской операции, продолжавшейся с января по апрель 1942 года, о том, как она проводилась и почему не привела к каким-либо существенным оперативным результатам, я и хочу рассказать.

К началу января в составе 54-й армии было 10 стрелковых дивизий, стрелковая бригада, бригада морской пехоты и ряд частей усиления. Танковых бригад имелось две, но такими они не были укомплектованы.

Наступление армии развернулось на 30-километровом фронте с рубежа Вороново, Малукса, южный берег болота Соколий Мох в общем направлении на Тосно. В нем участвовали пять стрелковых дивизий, стрелковая, танковая бригады, бригада морской пехоты и три артполка РГК.

Несколько дней продолжались тяжелые бои в густых лесах, засыпанных глубоким снегом, однако оборону противника нам прорвать не удалось. Причина заключалась прежде всего в том, что в полосе наступления не было создано достаточного превосходства над противником в силах и средствах.

Тогда, пользуясь тем, что оборона противника не была сплошной, а строилась по системе отдельных узлов сопротивления, я решил направить одну дивизию в тыл врагу за железную дорогу Кириши-Мга, в район населенного пункта Драчево. Ей ставилась задача: препятствовать сосредоточению резервов и подвозу боеприпасов, нападать на штабы соединений, нарушать систему огня между опорными пунктами. Короче говоря, дивизия должна была действовать методами партизанской войны и тем способствовать успеху наших соединений, наступающих с фронта.

Обдумывая, какое соединение послать во вражеский тыл, я остановил свой выбор на 311-й стрелковой дивизии. Она была хорошо сколоченной. В декабрьских боях личный состав ее показал большое мужество и отвагу. Командовал дивизией полковник Бияков, бывший работник оперативного отдела штаба армии, которого я знал как волевого и инициативного командира.

4 января после тщательной подготовки переброска 311-й стрелковой дивизии в тыл врага была успешно осуществлена.

В ночь с 5 на 6 января трем стрелковым дивизиям удалось несколько потеснить противника и перехватить на небольшом участке железнодорожную линию Кириши-Мга в районе восточное Шала. Однако все попытки продвинуться дальше успеха не имели.

За несколько дней непрерывных боев люди очень устали. Находясь целыми сутками под открытым небом в сильный мороз, в занесенных снегом лесах, солдаты не имели возможности отдохнуть. Вывести то или иное подразделение даже на короткое время во второй эшелон мы не могли — из-за значительного некомплекта личного состава большинство частей строило боевые порядки в один эшелон. Выезжая в дивизии, я встречал небритых, закопченных дымом солдат в прожженных у костров шинелях.

Плохо обстояло дело с фуражом. Мне вспоминается, как в одной из докладных записок пришлось читать: «Отсутствие объемистого корма и нерегулярная выдача зернового приводят к тому, что лошади зачастую целыми днями «читают газеты» и затем, обессиленные падают».

Такая несколько своеобразная формулировка, в сущности, очень правильно отражала положение дел. Нехватка фуража крайне затрудняла подвоз боеприпасов, продовольствия, эвакуацию раненых, так как по узким лесным дорогам и по глубокому снегу мог двигаться только гужевой транспорт.

При тогдашней нашей ограниченности в силах и средствах осуществление плана Ставки было возможно лишь на основе четкого взаимодействия трех фронтов. На деле же этого не получилось.

Командующий Волховским фронтом решил начать наступление, не дожидаясь полного сосредоточения войск 59-й и 2-й ударной армий. Между тем одна 4-я армия, понесшая в предшествовавших боях значительные потери, не смогла сломить сопротивление противника. Немецко-фашистское командование, пользуясь тем, что в полосе 59-й и 2-й ударной армий активные действия еще не начались, смогло маневрировать резервами и проводить сильные контратаки против наших соединений, переправившихся на правый берег реки Волхова.

Все армии Волховского фронта перешли в наступление только 7 января. Но и к этому времени 2-я ударная армия еще не успела закончить сосредоточение и в распоряжении ее командующего генерал-лейтенанта Н. Е. Клыкова имелись всего одна стрелковая дивизия и четыре стрелковые бригады.

Тогда по указанию Ставки командование Волховского фронта 10 января приостановило наступление, чтобы возобновить его 13 января.

Военный совет 54-й армии решил использовать этот перерыв для частичной перегруппировки и подготовки удара в направлении Погостье, Шапки, Тосно с целью окружения и уничтожения во взаимодействии с другими армиями Ленинградского фронта шлиссельбургской и колпинской группировок противника.

Однако и на этот раз начались неувязки. На главном направлении попытки 281-й стрелковой дивизии прорваться за железную дорогу Кириши — Мга северо-западнее станции Погостье окончились неудачей. Части дивизии действовали разрозненно. Артиллерия плохо взаимодействовала с пехотой: стрелковые подразделения после артиллерийской подготовки опаздывали с выходом в атаку. Неудовлетворительно работала связь. Командиры полков, не зная истинного положения на других участках, с1арались оправдать свой неуспех отсутствием помощи соседа.

Я провел беспокойную ночь, связываясь со штабами соединений, уточняя обстановку, давая дополнительные указания. Кое-кого пришлось отругать за нераспорядительность. Словом, принимались меры, чтобы лучше подготовить наступление, однако твердой уверенности в его успехе я не чувствовал. Слишком малочисленны были соединения.

Но если командир не уверен в успехе, то дело заранее обречено на провал. Поэтому я гнал от себя невеселые мысли, старался еще раз все взвесить и учесть, определить по довольно скудным данным разведки наиболее слабое звено в обороне противника.

Часа в три ночи приказал начальнику оперативного отдела полковнику Белову уточнить у командира 285-й стрелковой дивизии полковника Свиклина результаты ночной атаки. Свиклин доложил:

— Передовые части и разведка овладели разъездом Жарок. Противник огня не ведет. На фронте абсолютная тишина.

Это сообщение меня встревожило. Неужели противник ушел? А если ушел, то куда? Где он сосредоточивается? Обстановка становилась неясной, а до начала общего наступления оставалось несколько часов, и менять замысел было поздно.

— Противник, видимо, прикрыл фронт перед 11-й стрелковой дивизией, высказал я предположение и приказал Свиклину немедленно всеми силами очищать от гитлеровцев полотно железной дороги.

К сожалению, ему не удалось выполнить это приказание, и утром противник встретил наши войска сильным огнем из дзотов, построенных в насыпи железной дороги, а также на опушке леса южнее ее.

В 10.45, через пятнадцать минут после начала наступления, Свиклин доложил:

— Исходное положение для атаки не занято. Связи с тысяча тринадцатым и тысяча пятнадцатым стрелковыми полками нет.

Этого еще недоставало! Выходит, полковник Свиклин потерял управление частями.

— Немедленно устанавливайте связь и приступайте к выполнению задачи всей дивизией, а не одним тысяча семнадцатым полком, — потребовал я. — Последний раз ограничиваюсь напоминанием об ответственности за плохую организацию боя.

Не успел я положить телефонную трубку, как позвонил командир другой дивизии Кравцов.

— Артподготовка закончена. Пехота перешла в атаку.

— Хорошо, — ответил я. — Через час доложите результаты.

Я сказал «хорошо». А на самом деле получалось совсем не хорошо, наступление начиналось неодновременно.

— Позвоните в двести семьдесят первую дивизию, — сказал я Белову, узнайте, что там у них.

— Стрелковые полки находятся в пятидесяти метрах от железнодорожного полотна. Противник ведет артиллерийский и минометный огонь по нашим боевым порядкам, — доложил командир дивизии Коробейников.

Обычно сдержанный и корректный, на этот раз Белов не выдержал.

— Говорите прямо, что продвижения нет. Ваши части еще неделю назад находились у самого полотна. Доложите точно: откуда противник ведет огонь по вашим боевым порядкам?

— Сейчас все выясню, — смутился Коробейников. Было уже за полдень. Более четырех часов шел бой, но ни на одном участке не удалось пока добиться сколько-нибудь значительного продвижения. Противник сдерживал наши подразделения сильным огнем станковых пулеметов, направлял на фланги через лес мелкие группы автоматчиков. В нескольких местах фашисты предпринимали контратаки.

Разведка доносила, что в глубине обороны гитлеровцы спешно строят новые и укрепляют старые оборонительные сооружения. Характерным было то, что даже при успешных контратаках они не переходили линию своего переднего края.

А у нас дело просто не клеилось. Особенно нерешительно действовали полки 285-й стрелковой дивизии. Я снова позвонил полковнику Свиклину. То ли его не было в этот момент на НП, то ли он просто хотел избежать неприятного разговора со мной, но к телефону подошел начальник штаба Мезинов.

— Вы думаете когда-нибудь организовать бой или нет? — раздраженно спросил я.

— Пусть позовет к телефону комиссара, я с ним поговорю, — сказал стоявший рядом со мной бригадный комиссар Сычев.

Военком дивизии Брагин взял трубку.

— Вы намерены выполнять приказ? — спросил его Сычев и самым решительным тоном продолжал: — Не оправдывайтесь, что не хватает сил. Нужно лучше организовывать бой. Если задача не будет выполнена, то сегодня же Военный совет армии снимет вас, как несоответствующего должности комиссара.

Через полчаса Белов опять позвонил в 285-ю дивизию. Теперь у телефона был Свиклин.

— Ну, как идет уничтожение противника на железнодорожной насыпи? — спросил Белов.

— Ничего. Но результатов пока не вижу. Артиллерия уничтожает огневые точки. Получу данные — доложу немедленно.

Я курил одну папиросу за другой. Было ясно, что 285-я топчется на месте.

— А что делается в сто восемьдесят первой дивизии? — спросил я Белова.

Тот связался с Коробейниковым.

— Прорвались за железную дорогу?

— Да нет еще, — ответил комдив, — ходим вокруг да около. Ничего пока не сделано.

Неутешительные сведения поступали и из других дивизий. Нам так и не удалось продвинуться за железнодорожную насыпь, сильно укрепленную противником.

На следующий день, несмотря на все наши усилия, мы опять не смогли добиться успеха. Войска армии фактически занимали то же положение, с которого начали наступать.

Причины наших неудач в основном оставались прежние: отсутствие четкого взаимодействия между артиллерией и пехотой, слабая разведка, особенно на флангах, неорганизованность и разобщенность ударов, наносимых к тому же малочисленными дивизиями на довольно широком фронте и по расходящимся направлениям.

Следует также отметить упорное сопротивление противника и его сильно развитую систему огня.

Однако командование Ленинградского фронта требовало от нас продолжения активных действий, и с утра 16 января войска армии вновь перешли в наступление.

В данном случае командование фронта, как видно, не захотело реально оценить обстановку, учесть возможности армий. Безуспешные бои 13 и 14 января наводили на мысль о необходимости перегруппировать силы. А командование фронта настаивало на немедленном продолжении наступления, которое было и плохо организовано и должным образом не обеспечено. В результате вместо сосредоточения подходящих резервов для создания превосходства в силах мы вынуждены были вводить их в бой по частям.

На участке, намеченном для прорыва, у нас действовали 285, 281, 11-я стрелковые и 3-я гвардейская дивизии, которые понесли за последние дни значительные потери. 177-я стрелковая дивизия, направленная к нам из Ленинграда по льду Ладожского озера, находилась еще на марше.

Времени на подготовку к наступлению было буквально в обрез. Боевой приказ я подписал в 20.45 15 января. В частях его получили ночью, так что в распоряжении командиров полков совершенно не осталось светлого времени. Организовывать взаимодействие с соседями и с танками им пришлось наспех, а провести рекогносцировку они вообще не имели возможности.

Новое наступление опять окончилось неудачей. Атакующие части были остановлены огнем противника и продвижения не имели.

Не лучше обстояло дело и у соседей. Наступление 4-й армии существенных результатов не принесло. Противник отразил все ее попытки прорвать оборону на 25-километровом фронте. Войска 52-й армии, наступавшие в направлении Новгород, Сольцы, также не выполнили задачи. Не имела пока продвижения и 2-я ударная армия, части которой вели особо упорные бои на 12-километровом фронте южнее населенного пункта Спасская Полнеть.

С 17 января в полосе 54-й армии установилось относительное затишье. Борьба в районе Погостье велась теперь практически за улучшение позиций южнее железной дороги.

311-я стрелковая дивизия по-прежнему действовала в тылу врага, контролируя дороги в районе Березовик, Мягры, Драчево. Полковник Бияков проявил большую энергию и организаторские способности, руководя действиями в своеобразных и сложных условиях.

Через несколько дней после выхода во вражеский тыл в дивизии иссякли запасы продовольствия и боеприпасов. Нам пришлось доставлять их отрядами лыжников и сбрасывать с самолетов. Связь с дивизией поддерживалась по радио.

Действия 311-й дивизии вызывали у противника тревогу. Гитлеровцы теперь посылали обозы под прикрытием танков и усиленных патрулей.

Чтобы повысить напряжение во вражеском тылу, мы направили туда еще и лыжный полк под командованием майора А. Ф. Щеглова. Он был подчинен полковнику Биякову и начал действовать правее 311-й дивизии.

Немцы вынуждены были выделить значительные силы для борьбы против 311-й дивизии. Порой во вражеском тылу завязывались ожесточенные бои. В одном из них погиб смертью храбрых командир 1029-го полка подполковник Веретенников. В день его похорон артиллерия дивизии произвела по гитлеровцам неожиданный артналет-салют. При этом, как мне сообщили, было убито более пятидесяти фашистов.

Гитлеровцы не раз пытались провоцировать Биякова. Был, например, случай, когда они вызвали командира дивизии на радиостанцию и от имени начальника штаба армии потребовали доложить об обстановке. Однако Бияков не дал себя обмануть.

Хорошо действовал и командир 2-го лыжного полка Щеглов. Он умел сплотить и воодушевить людей, показать им пример незаурядной храбрости. Правда, иной раз, по молодости лет, майор даже бравировал опасностью. Приходилось отчитывать его, и это, видимо, пошло ему на пользу. В тылу врага Щеглов получил крепкую закалку.

К концу января, когда первоначальный план наступления был пересмотрен, я приказал Биякову выходить на соединение с войсками армии. Утром 28 числа части 311-й дивизии и 2-й лыжный полк перешли железную дорогу и сосредоточились в лесу южнее Бабино.

В тот же день по указанию штаба фронта из состава армии вышла Синявинская оперативная группа. Она влилась в развертываемую 8-ю армию Ленинградского фронта, командующим которой был назначен генерал-майор Сухомлин.

Вместо Сухомлина на должность начальника штаба 54-й армии прибыл генерал-майор Л. С. Березинский, хорошо знакомый мне по 42-й армии. Я был рад его приезду. Живой, общительный, с неизменной трубкой во рту, он энергично взялся за работу.

Соединения и части армии в этот период вели бои местного значения. Наиболее активные действия проходили в районе Погостья, но удачными их признать было нельзя.

На фоне наших неудач меня опять порадовал полковник Бияков. 12 февраля я был на его НП и наблюдал, как смело действуют стрелки при поддержке танков. Частям дивизии удалось вклиниться в оборону противника, но потом стрелковые подразделения залегли, встреченные сильным огнем из блиндажей и дзотов.

Тогда командир дивизии приказал прицепить к танкам часть орудий батальонной и полковой артиллерии. Танки устремились вперед, таща за собой пушки, расчеты которых сидели на броне. Стрелковые взводы следовали непосредственно за танками.

Орудия подтаскивались на 200–300 метров к дзотам. Расчет быстро спрыгивал с брони и открывал огонь, а танки двигались дальше, в упор расстреливали дзоты или просто загораживали броней амбразуры. Под их прикрытием стрелки подбирались к огневым точкам врага и забрасывали их ручными гранатами.

Действия таких импровизированных штурмовых групп оказались довольно эффективными. В результате боя дивизии удалось улучшить свои позиции, но значительный некомплект личного состава не позволил развить достигнутый успех.

Опыт 311-й дивизии мы постарались распространить. Во всех соединениях стали создаваться штурмовые группы, которые целиком оправдали себя. Успешно действовали, например, штурмовые группы 281-й стрелковой дивизии. Одна из них, руководимая младшим лейтенантом Куратовым, уничтожила несколько вражеских дзотов, другая — взорвала полотно железной дороги у переезда в четырех километрах северо-западнее Погостья.

Оправдали себя в условиях лесных боев и создаваемые в частях мелкие группы автоматчиков. Дерзко проникая в глубь обороны противника, автоматчики нападали на штабы, уничтожали связь, захватывали пленных.

В нашей армии был хорошо известен командир одной из таких групп коммунист лейтенант Трифонов. Его бойцы за сравнительно короткое время уничтожили 85 фашистов, 10 автомашин, захватили 6 пленных. У Трифонова быстро нашлись последователи и ученики. Его помощник старший сержант Говорун вскоре стал действовать самостоятельно. На счету его группы уже через неделю было до 60 уничтоженных захватчиков.

Смелыми действиями на коммуникациях врага прославились и другие ученики Трифонова: воентехники 2 ранга Аниськов и Альтерман, сержант Ильин.

Это были молодые, решительные, безгранично преданные Родине люди. Вообще молодежь, комсомольцы отлично показали себя в тяжелых зимних боях под Погостьем. На самые трудные дела, на самые опасные участки вместе с коммунистами шли комсомольцы. Они были лыжниками, автоматчиками, разведчиками.

С одним из таких отважных комсомольцев-разведчиков я познакомился в середине февраля в 80-й стрелковой дивизии. Она в это время вышла из боя и приводила себя в порядок. Полки размешались в лесу, в наскоро построенных шалашах из еловых веток (землянки копать в промерзлой болотистой земле было трудно). В лагере уютно пахло дымом, который тянулся из железных печек, стлался между деревьями.

Навстречу мне, когда я шел по узкой тропинке в один из полков дивизии, попался совсем еще молодой парнишка в ватной куртке и таких же ватных стеганых брюках. Паренек тащил штук десять топоров. Пропуская меня, он сошел с тропинки и сразу же провалился по пояс в глубокий снег.

— Ты что тут делаешь? — спросил я.

— Да вот, товарищ генерал, старикам моим надо топоры раздать. В разведку собираемся, а по такому лесу без топоров не пройти, — ответил парень, смело глядя на меня ясными, задорными глазами.

— Каким старикам? А ты кто такой?

— Командир взвода разведки, сержант. Он назвал свою фамилию, кажется Спиридонов, не помню точно.

Подошел начальник разведки полка и рассказал о Спиридонове. Раньше он был пулеметчиком. Потом его ранило. Выписавшись из госпиталя, попросился в разведку. Вначале командовал отделением, а затем заменил в бою убитого командира взвода. С тех пор и командует взводом вот уже несколько месяцев.

— А сколько же ему лет? — поинтересовался я.

— Девятнадцать. Это он только ростом не вышел. Но, говорят, мал золотник, да дорог.

— Постройте ваш взвод, — приказал я сержанту. Из длинного шалаша, согнувшись, оправляя шинели, вышло человек двадцать разведчиков — крепкие, кряжистые люди, в большинстве немолодые.

— Командир-то у вас, оказывается, молодой, но уже опытный, — обратился я к солдатам.

Разведчики дружно подтвердили, что сержант дело знает и требует правильно. А самый пожилой из них добавил:

— Башковитый сынок!

— Ну что ж, считаю, что ваш командир заслуживает звания, соответствующего занимаемой должности, — сказал я и велел адъютанту: — Сними-ка со своей гимнастерки пару кубиков, потом в штабе добудешь новые.

Пока Рожков отвинчивал знаки различия, я карандашом написал приказ о том, что за умелое руководство боевыми действиями подразделения командиру взвода разведки присваивается воинское звание «младший лейтенант».

Начальник разведки полка тут же зачитал приказ, и я прикрепил кубики к петлицам порозовевшего от смущения и радости командира взвода…

Когда я вспоминаю бои, которые шли зимой 1942 года, в памяти невольно воскресают слова песни, популярной на нашем фронте:

Выпьем за тех, кто неделями долгими

В мерзлых лежал блиндажах,

Бился за Ладогу, бился под Волховом,

Не отступал ни на шаг!

Выпьем за тех, кто командовал ротами,

Кто умирал на снегу,

Кто в Ленинград пробивался болотами,

Горло сжимая врагу!

Никогда не забыть мне ночную атаку 502-го полка 177-й стрелковой дивизии. Перед атакой я побывал у командира дивизии полковника А. Г. Козиева и вместе с начальником оперативного отдела полковником Беловым отправился к капитану Чумаку — командиру 502-го полка.

Его наблюдательный пункт находился очень близко от переднего края, а отодвинуть его дальше не представлялось возможным: густой лес мешал наблюдению. Командир сидел в неглубокой яме, вырытой в снегу и прикрытой сверху плащ-палаткой. Мы едва втиснулись в эту яму, где было так же холодно, как и в лесу, разве только не дул ледяной ветер.

Чумак зажег свечу, чтобы показать на карте исходные позиции батальонов. Язычок пламени клонится то в одну, то в другую сторону, вот-вот погаснет.

— Сейчас начнем атаку, — сказал капитан, — Но снег проклятый мешает.

Где-то сзади ударили орудия: началась артподготовка. После первых же выстрелов свеча погасла. Мы больше и не зажигали ее, она была уже не нужна.

Вылезли из ямы. Над заснеженным полем вспыхивали ракеты. В их ярком, но холодном свете метались длинные черные тени деревьев. И было видно, как впереди медленно двигались фигурки людей в белых халатах.

— Бойцы вязнут в снегу, а лыж на всех не хватает, товарищ генерал, — глухо сказал капитан Чумак. Он повернулся спиной к ветру и стал прикуривать, пряча в широких ладонях огонек спички.

Внизу, в снежной яме, настойчиво запищал зуммер полевого телефона. Капитан нагнулся, связист протянул ему трубку.

— Продвигаются! Вопреки всему продвигаются! — торжествовал Чумак, выслушав очередное донесение. Пар от дыхания капитана инеем оседал на трубке.

За ночь полк продвинулся километра на два, уничтожив опорный пункт противника. На рассвете мы с капитаном Чумаком пошли по полю недавнего боя. Там, где прошли солдаты, виднелись глубокие извилистые борозды. Тела убитых не лежали, а стояли в снегу, наклонившись вперед. Казалось, что и мертвыми бойцы стремились в атаку. И не было среди убитых ни одного, который в последние минуты жизни повернулся бы спиной к врагу!

Нужно было развить успех полка, ко на следующий день командир 177-й дивизии полковник Козиев своевременно не подтянул орудий для стрельбы прямой наводкой. Из-за плохо организованной разведки и путаницы в ориентировке на местности 1064-й полк, который должен был развернуться западнее мостика через ручей Дубок и наступать строго на север, сбился с направления. Его батальоны сосредоточились где-то восточнее мостика и не смогли поддержать подразделения 502-го полка.

Допустил ошибку и командир 198-й стрелковой дивизии, которой предстояло взаимодействовать с дивизией полковника Козиева. Один из ее полков занял не то исходное положение, которое ему предназначалось.

Это произошло 19 февраля. А 20-го меня вызвал к аппарату командующий Ленинградским фронтом генерал-лейтенант М. С. Хозин.

Я доложил, что боевые действия соединений армии, в особенности 177-й стрелковой дивизии, оцениваю как неудачные. Некоторое продвижение имели 311-я, 11-я стрелковые дивизии и бригада морской пехоты, но и им удалось добиться лишь частного успеха.

— В общем, сегодня работали плохо и дали противнику возможность привести себя в порядок, — подвел итог генерал Хозин. — Не забывайте, что мы с вами находимся не на военной игре, а на войне. Начальники должны строго следить, чтобы войска занимали те исходные положения, которые им указаны. Иначе ни один задуманный план не будет выполнен.

Упрек был справедлив. Можно бы, конечно, сослаться на неукомплектованность дивизий, но я этого делать не стал. Накануне в армию прибыло пополнение из Ленинграда, из-под Волхова и из Уральского военного округа, всего около 1500 человек. Это было каплей в море, но большего штаб фронта выделить не мог. Приходилось с этим считаться и выполнять задачу наличными силами.

В те трудные для нас дни мы постоянно чувствовали огромную моральную поддержку трудящихся Ленинграда. Делегации ленинградских трудящихся были в нашей армии частыми гостями. Завязалась у нас переписка с ленинградскими школьниками.

Начало дружбы с детворой было положено не то декабре 1941, не то в январе 1942 года. К нам в армию поступили тогда щедрые подарки от трудящихся Урала и Монгольской Народной Республики. Мы получили много мяса и сливочного масла. В частях состоялись митинги и собрания. Бойцы и командиры единодушно решили полученные подарки отправить ленинградским детям.

Ребята прислали нам много теплых благодарственных писем, которые нельзя было читать без волнения. Политработники широко использовали их в беседах с личным составом.

Ответы на ребячьи письма вызвали новый поток корреспонденции из Ленинграда В конце концов переписка с юными ленинградцами стала регулярной.

23 февраля в Гороховец, где размещался политотдел армии, приехала очередная делегация ленинградских трудящихся — человек восемь или десять. Среди них была писательница Вера Инбер, невысокая, худенькая, немолодая женщина.

Гости привезли бойцам и командирам подарки: маскировочные халаты, бритвенные приборы, табак, перчатки, полевые сумки, музыкальные инструменты. Кроме того, они привезли пять автоматов, которые из-за отсутствия в Ленинграде электрической энергии были целиком (кроме стволов) изготовлены вручную. На автоматах имелись надписи «Лучшему истребителю фашистских оккупантов».

Гости из Ленинграда оставались у нас три дня, побывали в нескольких частях, главным образом в артиллерийских. Воины расспрашивали ленинградцев о жизни в осажденном городе, рассказывали им о своих боевых делах.

Я встретился с делегацией вечером, когда приехал во второй эшелон штаба армии. Мы долго беседовали. Жаль только, что отсутствовала Вера Инбер. Она ночевала в другом доме, а время было позднее, и мы не стали ее будить.

Между тем бои в районе Погостья продолжались. Но мы по-прежнему не имели сколько-нибудь заметного успеха, слишком уж малочисленными были наши полки.

24 февраля начальник оперативного отдела- штаба фронта, получив от нас очередное боевое донесение, даже усомнился в правильности переданных сведений.

— Нельзя ли уточнить положение частей в углу развилки двух дорог юго-восточнее станции Погостье? — запрашивал он по аппарату БОДО. — Тут, по-моему, какая-то каша. Неужели все три полка действуют здесь в одном эшелоне?

Генерал-майор Березинский ответил:

— Напрасно удивляетесь. В трех полках так мало людей, что всем с избытком хватает места. Потому и боевой порядок приходится строить в один эшелон, что не из кого составить второй.

В конце февраля Ставка усилила армию 4-м гвардейским стрелковым корпусом, в состав которого входили одна стрелковая дивизия, четыре стрелковые и одна танковая бригады, три лыжных батальона и дивизион реактивной артиллерии. Перед нами поставили задачу наступать в общем направлении на Любань.

К этому времени войска 2-й ударной армии и левого фланга 59-й армии, прорвав оборону противника южнее Спасская Полисть, узким клином выдвинулись на 75 километров. Фронт 2-й ударной армии растянулся на 200 километров.

Мы начали свою операцию 28 февраля. Бои завязались ожесточенные. Ценой больших усилий нам удалось прорвать вражескую оборону западнее Кириши и продвинуться на 12–15 километров. Потом наступление приостановилось. Люди крайне устали. Даже в штабе армии офицеры отдыхали не больше двух-трех часов в сутки и буквально валились с ног. Полковник Семенов, сменивший полковника Белова на посту начальника оперативного отдела, настолько переутомился, что часто засыпал над картой или донесением. Бывало, диктует телеграфистке очередную оперативную сводку в штаб фронта и на полуслове замолкает.

— Что случилось? Почему прервали передачу? Где Семенов? — запрашивают из штаба фронта.

— Он спит, — сообщает телеграфистка.

— Разбудите!

Семенов просыпается и продолжает диктовать, но через несколько минут его голова опять бессильно падает на грудь, и все начинается сначала.

А вообще-то полковник Семенов был очень исполнительным и аккуратным штабным работником.

В течение первой половины марта после напряженных боев войскам армии удалось продвинуться на любаньском направлении еще на 10 километров. Однако развить достигнутый успех мы и теперь не смогли. Воспользовавшись слабой активностью 2-й ударной армии, противник снял часть сил с ее направления и бросил против 54-й армии, изменив тем самым соотношение сил в свою пользу.

Но было бы неправильным считать, что только это явилось причиной неудачи. В организации наступления мы допустили немало ошибок.

Некоторые соединения атаковали опорные пункты противника исключительно с фронта, не прибегая к обходным маневрам, не прибегая к ударам во фланг и тыл. Такой недостаток был особенно характерен для действий 11-й дивизии.

80-я дивизия в начале наступления неорганизованно заняла исходное положение и в результате отстала. Командир ее полковник Симонов в одно время потерял управление частями. Сила удара дивизии ослабла, и она не сумела выполнить свою задачу.

Нерешительно действовала на фланге ударной группы и 285-я дивизия.

Все это не могло не сказаться на ходе боев.

Во второй половине марта положение в районе Любани еще больше осложнилось. Сосредоточив до пяти пехотных дивизий у Спасской Полисти и Большого Замошья, противник нанес с двух сторон удар по основанию длинного выступа, образовавшегося в результате наступления 2-й ударной армии.

В довершение всего в конце марта жестокие морозы сменились оттепелью. Дороги, колейные пути через болота и лесные массивы стали малопроходимыми. Возникли затруднения с доставкой войскам боеприпасов и продовольствия. Даже из штаба армии в дивизии приходилось добираться на танках или верхом на лошадях.

Помню, в самую распутицу отправился я в Посадников Остров, в штаб одной из дивизий. Со мной были адъютант и два автоматчика.

Двигались мы на танке прямо по железнодорожной насыпи. До штаба дивизии оставалось километров пять, когда пришлось оставить танк: насыпь впереди была сильно разбита.

Собираясь ехать в танке, я надел ватную куртку и солдатскую шапку-ушанку. В таком одеянии шагать по шпалам было легко. Адъютант и автоматчики отстали.

Вдруг сзади раздался окрик:

— Эй, посторонись!

Я оглянулся и увидел пожилого солдата, который ехал верхом, ведя на поводу запасную лошадь.

— Чего ты кричишь? — сказал я. — Взял бы да и объехал стороной. Мне и так пешком идти не больно приятно.

— А ты далеко ли идешь?

— На разъезд.

— Ладно, садись верхом, если умеешь, — предложил солдат. — Только подожди, я пересяду на лошадь командира дивизиона. А то, неровен час, собьешь ей спину, пехота, отвечай потом за тебя.

— Ну если ты так беспокоишься за коня, я и пешком дойду — до разъезда недалеко. Слезай закурим.

У меня с собой были хорошие папиросы — подарок ленинградцев. Солдат закурил, со вкусом вдыхая пахучий голубоватый дым, и пустился в рассуждения:

— Ты, земляк, видать, близко к начальству ходишь, коли такие папиросы куришь. В ординарцах небось состоишь?

— Встречаюсь иногда и с начальством, — уклонился я от прямого ответа. Беседа начинала меня интересовать.

Но тут со стороны разъезда показался всадник. Я узнал в нем работника штаба дивизии. Подъехав к нам, он доложил:

— Товарищ командующий, на разъезд для вас высланы лошади. Может, прикажете подать сюда?

Мой попутчик опешил и так это бочком, бочком подался в сторону. Я остановил его:

— Куда ты? Нам же по пути, сам говорил.

— Виноват, товарищ командующий, не признал. Извините, может, что ляпнул не так.

— Извиняться тебе нечего, — успокоил я его, — пойдем вместе, побеседуем дорогой.

Солдат оказался словоохотливым и смекалистым. Он очень правильно оценивал обстановку на фронте.

— Трудно сейчас солдатам? — спросил я.

— Очень трудно, — вздохнув, подтвердил артиллерист. — Но не сомневайтесь, товарищ командующий, выдержим. Каждый понимает: за Ленинград бьемся, за всю, можно сказать, страну. Тут уж на трудности не смотри, дело не шуточное. Я так полагаю: скоро мы погоним фашистов из-под Ленинграда. Пусть сегодня не удалось, завтра удастся. Как партия сказала, так и будет. Я-то, конечно, по малограмотности беспартийный, но партии крепко верю.

Мы расстались недалеко от штаба дивизии. Солдат направился к себе в батарею. На прощание я отдал ему свою пачку папирос.

Командир дивизии не сообщил мне ничего утешительного. Потери в полках были весьма значительными. Начались перебои с доставкой продовольствия. О том, что не хватает снарядов, мне было известно, потому что я сам чуть не по штукам распределял их между дивизиями. В связи с наступившей сырой погодой больше стало простуженных и больных.

В невеселом настроении вернулся я в штаб армии. Судя по донесениям, поступавшим из других дивизий, и там положение было не лучше. Предпринимать дальнейшие попытки наступления на Любань в условиях распутицы, без соответствующей серьезной подготовки было явно нецелесообразно.

В начале апреля соединения армии перешли к обороне. А 22-го числа того же месяца я получил новое назначение и уехал на Западный фронт.

Я долго думал, стоит ли включать в свои воспоминания рассказ о неудачной, оставшейся незавершенной Любаньской операции, и решил, что стоит. Учиться нужно не только на успехах, но и на неудачах, делая из них правильные выводы.

Анализируя наступление 54-й армии, должен признать, что я как командующий, командиры дивизий и бригад допустили тогда немало ошибок. Если бы их не было, операция привела бы к иным результатам. Это убедительно подтвердилось год спустя, когда советские войска успешно прорвали блокаду Ленинграда.

В чем же заключались основные причины, которые привели к тому, что попытка деблокировать Ленинград в 1942 году окончилась неудачей?

На мой взгляд, одна из главных причин состояла в том, что в ходе операции мы не сумели организовать тесного взаимодействия не только между фронтами, но и между наступающими армиями. Например, связь с 4-й армией Волховского фронта я поддерживал через штаб Ленинградского фронта. Непосредственная связь, а стало быть, и четкая координация действий отсутствовали.

Да и внутри армии — между дивизиями, а в дивизиях — между полками взаимодействие нередко нарушалось. Удары наносились неодновременно и в разных направлениях, как бы растопыренными пальцами, что позволяло противнику маневрировать резервами. Наступление в ряде случаев готовилось наспех, без учета реальной обстановки, без сосредоточения сил на главных направлениях.

Происходило так, во-первых, из-за недостатка у штаба армии и штабов дивизий опыта организации непрерывного и устойчивого управления частями в наступлении, а во-вторых, в силу настойчивых требований штаба фронта продолжать активные действия даже тогда, когда это было не вполне целесообразно.

Из дивизий подчас поступали неточные доклады и не потому, что люди хотели приукрасить истинное положение, а главным образом из-за незнания обстановки. Получив такие доклады, штаб армии ставил дивизиям непосильные задачи. На горьком опыте постигли мы непреложный закон наступления, который гласит: умей своевременно остановиться, чтобы подтянуть резервы и не попасть под удар резервов противника, умей всегда доложить правду о состоянии соединений или частей, как бы горька ни была эта правда.

Мы редко прибегали к охватывающим действиям, почти не применяли маневра силами и средствами, а наносили преимущественно фронтальные удары, причем чаще всего на одних и тех же направлениях, не используя элемента внезапности.

Слабо велась разведка, особенно танковая и инженерная. Танки натыкались на противотанковые орудия и минные поля, скрытые в глубоком снегу.

Артиллерийской подготовке, и особенно артиллерийскому сопровождению наступающих подразделений, уделялось мало внимания, недоставало тесного взаимодействия артиллерии с пехотой.

Отсутствовали четкое планирование и организация подвоза материально-технических средств. Тылы, несмотря на медленное продвижение частей, порой отставали, особенно весной, во время распутицы.

Таковы основные недостатки, которые выявились в ходе операции. Они-то и явились причинами наших неудач. И вот теперь, подводя итог тех тяжелых боев, с горечью приходится признать: этого могло не случиться.

Но было бы неправильно не заметить и некоторого положительного значения Любаньской операции. При всех недостатках она все же привела к тому, что войскам группы армий «Север» были нанесены весьма значительные потери. В результате гитлеровское командование отказалось от новых попыток создать второе кольцо блокады вокруг Ленинграда и не могло предпринять наступательных действий в этом районе летом 1942 года.

Кроме того, как я уже отмечал раньше, наступление войск Ленинградского и Волховского фронтов сковало резервы противника, не позволило перебрасывать их на другие направления, в том числе и на московское.

Наконец, командный состав войск, участвовавших в Любаньской операции, получил большой опыт ведения боевых действий в лесисто-болотистой местности. И хотя этот опыт был приобретен дорогой ценой, значение его трудно преуменьшить. Он очень пригодился нам в последующем как в боях под Ленинградом, так и на других фронтах.

Глава V. «У нас есть вопросы, господин генерал!»

Итак, в конце апреля 1942 года я приехал в Москву, в Генеральный штаб. Здесь мне вручили приказ о назначении командующим 5-й армией Западного фронта. Почти одновременно со мной в Москву был вызван и генерал К. А. Мерецков. Он тоже получил новое назначение — на должность командующего 33-й армией Западного фронта. Наши армии держали оборону под Гжатском, и генерал Мерецков опять оказался моим соседом.

В штаб армии я отправился один, адъютант Рожков задержался на несколько дней в Москве. Но добраться до места назначения оказалось делом нелегким. Стояла весенняя распутица. К тому же продолжалась перегруппировка войск, Можайское шоссе и автострада Москва — Минск были разбиты бесчисленным количеством двигавшихся по ним танков и автомашин. Вспомнились «пробки», которые приходилось видеть на Юго-Западном фронте в первые месяцы войны. Сейчас здесь, в Подмосковье, творилось нечто подобное. Мне скоро пришлось оставить свою «эмку», безнадежно застрявшую в хвосте длинной колонны грузовиков, орудий и танков, и пешком пройти вдоль всей этой вереницы машин.

В голове колонны пятнадцать или двадцать бойцов обступили грузовик, который прочно засел в глубокой выбоине. Под колеса машины они подкладывали жерди и доски, но больше надеялись на силу своих плеч.

Наконец буквально на руках солдаты вытолкнули грузовик на относительно ровный участок дороги. Я забрался в кабину к водителю — молодому парню в измазанной и терпко пахнущей бензином шинели.

Проехали километров десять, пока не наткнулись на новую «пробку». Я снова пошел вперед, в голову колонны, и на попутной машине проехал еще несколько километров.

Такой способ передвижения не обеспечивал ни скорости, ни удобства. Под вечер я устал, проголодался и замерз в своем кожаном пальто: апрель под Москвой выдался не слишком теплым.

Доехав до очередной «пробки», увидел в стороне от дороги костер, у которого сидели солдаты. Подошел, остановился, прислонившись спиной к стволу березы. Сидевшие у огня не обратили на меня никакого внимания: мои зеленые генеральские звезды и защитного цвета фуражка не бросались в глаза.

Я стоял и слушал неторопливый солдатский разговор. А разговор этот был невеселым.

— Да, с харчем плохо стало, — говорил высокий худощавый солдат, ковыряя палочкой тускло красневшие угли. — Подвела распутица. Который день ни хлеба, ни сухарей. И приварка маловато.

— Вчера подвезли кухню, — хмуро отозвался другой, — а суп такой, что крупинка за крупинкой гоняется, догнать не может. Да сегодня и этого нет.

Перематывавший портянки сержант успокоительно сообщил:

— Скоро будет. Кухня уже на подходе. Сухари тоже везут.

— Вот ведь, и Москву отстояли, и немец вроде хвост поджал, — снова заговорил высокий солдат. — Так на тебе — распутица. А на голодный живот воевать не больно сподручно…

Начал накрапывать дождь. Я стал подумывать о том, чтобы где-нибудь устроиться на ночлег, отдохнуть и подкрепиться. Оглядевшись, заметил большие каменные строения, обнесенные зубчатой кирпичной стеной, над которой возвышалась церковная колокольня. Это был древний Колычевский монастырь. По преданию, в 1812 году войска Наполеона устраивали в нем конюшню.

Сейчас над воротами бывшего монастыря белел флажок с красным крестом. Очевидно, здесь размещался какой-то госпиталь.

Выйдя на довольно широкий мощенный булыжником двор, я почти столкнулся с немолодым седоватым человеком с тремя шпалами на петлицах и комиссарскими звездами на рукавах шинели. Он взглянул на меня, остановился, но тотчас же чуть не бегом поспешил обратно. Я не успел даже его окликнуть, а за ним уже хлопнула массивная входная дверь.

«Что за чудеса? Чего это он так переполошился?» — недоумевающе подумал я.

В это время дверь снова открылась. Появился военврач 1 ранга, низенький и толстый. Он старательно, но неумело печатая шаг, пошел мне навстречу, приложил руку к фуражке и доложил:

— Товарищ командующий, вверенный мне подвижной полевой госпиталь развернулся на новом месте и приступил к приему раненых и больных.

— Откуда вы знаете, что я командующий армией?

— А вот наш комиссар с вами знаком. Старший батальонный комиссар, тот самый немолодой седоватый человек, которого я первым увидел во дворе госпиталя, подтвердил:

— В Чите вас встречал, товарищ генерал. Я там служил до войны. Нам уже сообщили, что едет новый командарм, и фамилию назвали. Я вас сразу и узнал.

Утром на полуторке, предоставленной мне начальником госпиталя, я продолжал свой путь. «Пробок» на дороге стало меньше. На колеса грузовика были ^надеты цепи противоскольжения, так что мы сравнительно быстро прибыли в деревню, где размещался второй эшелон штаба армии.

В штабе я не застал никого из начальства. Время было послеобеденное. Узнал у дежурного, где столовая, и отправился туда. Меня встретила девушка-официантка.

— У нас обед давно кончился, — сообщила она. Нельзя сказать, чтобы это меня порадовало.

— Может, что-нибудь осталось? — спросил я.

— Суп есть, только холодный, товарищ генерал.

— Так подогрейте.

— Долго вам ждать придется. Нужно опять печку разжигать. Да и хлеба у нас уже четыре дня нет.

Раздосадованный и голодный, я вышел на улицу, собираясь немедленно ехать дальше, в первый эшелон штаба. И тут меня увидел один из моих сослуживцев по Монголии старший батальонный комиссар Веденеев. Оказалось, что сейчас он работает в политотделе армии. Веденеев не советовал сразу ехать на командный пункт.

— Дело идет к вечеру, — говорил он. — До КП еще далеко, а дорога такая, что проехать можно только на тракторе или верхом. Но трактора сейчас нет, а лошадь в темноте, чего доброго, ноги поломает. Пойдемте, товарищ генерал, к начальнику политотдела. Там отдохнете, а завтра поедете.

Веденеев проводил меня к бригадному комиссару Абрамову. Здесь я и остался ночевать. Вечером Абрамов много рассказывал о том, как поставлена партийно-политическая работа в частях и соединениях армии, о настроениях личного состава. Говоря по правде, я слушал его не особенно внимательно. Чтобы оценить действенность политработы, дать некоторые советы начальнику политотдела, требовалось прежде всего самому хорошо разобраться в обстановке, познакомиться с состоянием частей и соединений.

— Все, что вы рассказываете, — очень хорошо, очень важно, — сказал я Абрамову. — Но об этом мы поговорим позже. Сейчас меня больше всего беспокоит доставка продовольствия. Почему последнее время люди голодают?

— Предпринимаем меры, но что поделаешь? Распутица, — пожал плечами Абрамов.

Я промолчал, хотя такой ответ показался не особо убедительным. Про себя решил в первую же очередь заняться вопросами снабжения войск.

На следующий день верхом добрался до первого эшелона. Здесь меня встретили начальник штаба армии генерал-майор Пигаревич и начальник оперативного отдела подполковник Переверткин. Бывший командующий армией генерал Л. А. Говоров болел и уже довольно продолжительное время находился в госпитале. По выздоровлении он должен был поехать в Ленинград и принять от генерала Хозина командование фронтом.

Генерал-майор Пигаревич доложил обстановку. Соединения 5-й армии оборонялись на фронте протяжением 66,5 километра. Справа держали оборону дивизии 20-й армии, которой командовал генерал М. А. Рейтер, слева — 33-й армии.

9-й армейский корпус противника в составе четырех пехотных дивизий и одна дивизия 7-го армейского корпуса занимали укрепленную полосу с передним краем по линии Курмень, Груздево, Сорокине, Ощепково, Максимково. Еще одна пехотная дивизия противника находилась в районе Гжатска. Гитлеровцы строили инженерные сооружения, вели разведку мелкими группами, обстреливали редким минометным огнем боевые порядки нашей пехоты и огневые позиции артиллерии.

Соединения 5-й армии производили перегруппировку, совершенствовали свои оборонительные, позиции, занимались доукомплектованием и сколачиванием частей.

Выслушав доклад начальника штаба, я распорядился все машины повышенной проходимости и большую часть гужевого транспорта немедленно использовать для подвоза продовольствия. Познакомил его со своими дорожными наблюдениями и подчеркнул:

— Обеспечить войскам нормальное питание — это сейчас наше первоочередное дело.

Через неделю я решил побывать в дивизиях, чтобы лучше познакомиться с командным составом, а заодно осмотреть инженерные сооружения.

Прежде всего направился в 3-ю гвардейскую мотострелковую дивизию, которой командовал полковник Акимов. Еще в первой беседе со мной генерал Пигаревич, перечисляя соединения, входящие в состав армии, назвал 3-ю гвардейскую мотострелковую дивизию и добавил:

— Это бывшая восемьдесят вторая мотострелковая.

— Из Монголии? — оживился я.

— Так точно, из Монголии, — подтвердил Пигаревич.

Я ее хорошо знал. 82-й мотострелковой дивизией мне довелось командовать в 1939–1940 годах, когда выписался из госпиталя после ранения в боях на Халхин-Голе.

Сейчас я встретил в ней немало бывших сослуживцев. Они обступили меня, рассказывали о боях под Москвой, вспоминали погибших товарищей.

Командир дивизии гордился своими гвардейцами:

— Хорошо воюют, умело. Можете быть уверены, товарищ командующий, гвардейцы не подведут.

Полковник Акимов говорил медленно, сильно заикался. Дефект речи был у него последствием контузии. Полковник тяжело переносил этот свой недуг, нервничал и от этого заикался еще больше. Впрочем, это не мешало ему бывать в частях, по душам беседовать с солдатами.

Много времени проводил в частях и комиссар дивизии Клименко. Участие старших командиров в воспитательной работе давало положительные результаты. Дисциплина в дивизии была крепкой, солдаты и сержанты ясно понимали свои задачи.

Из 3-й гвардейской мотострелковой я отправился в дивизию генерал-майора Лебеденко. Он тоже был моим знакомым по службе в Забайкалье. В 1929 году Лебеденко командовал дивизионом бурят-монгольской кавалерии, а позднее кавалерийской бригадой.

В штабе дивизии я не задержался и вместе с Лебеденко направился в один из батальонов второго эшелона. Мы уже почти доехали до него, как вдруг наша машина резко накренилась. Я выглянул из кабины и увидел, что слетело заднее колесо.

Лебеденко принялся ругать водителя за то, что тот плохо осмотрел автомобиль перед выездом. Солдат-шофер хмуро выслушивал справедливые замечания рассерженного генерала, переминался с ноги на ногу.

Понимая, что на ремонт машины уйдет порядочно времени, я предложил идти дальше пешком. Чтобы сократить путь, мы двинулись напрямик через перелесок, пересекли неглубокий овраг и попали в какой-то густой кустарник. Лебеденко чертыхался вполголоса, поминая недобрым словом шофера, из-за которого приходилось теперь бродить по кустам, скользя и спотыкаясь на каждом шагу.

— Не заблудились ли мы? — спросил я комдива. — Что-то слишком долго идем.

— Нет, не заблудились. — ответил Лебеденко, впрочем, не очень уверенно. Батальон расположен вон в той рощице.

Мы на минуту остановились, прислушались. Тишина. Только птицы задорно щебечут в кустах. Даже не верится, что недалеко отсюда передний край.

Пройдя метров триста, заметили траншею, зигзагом пересекающую поле. Из нее виднелось несколько солдатских голов. На бруствере был установлен ручной пулемет.

— Вот кстати! — обрадовался генерал Лебеденко. — Сейчас спросим, где тут третий батальон.

Но прежде чем мы успели это сделать, солдаты закричали:

— Товарищи командиры, прыгайте в траншею, фашисты могут обстрелять!

Мы последовали совету, хотя и не понимали, почему здесь нужно опасаться фашистов. Все объяснил молодцеватый сержант, командир пулеметного расчета. Оказалось, что мы попали в траншею первой позиции, а роща, к которой мы так спокойно направлялись, находилась у гитлеровцев.

Генерал Лебеденко смущенно покашливал, слушая объяснения сержанта.

Пошли по траншее, отрытой на совесть, в полный профиль. Землянки для личного состава были перекрыты бревнами в два — три наката и тщательно замаскированы. Отрыты были также водоотливные канавки, так что в траншее весенняя вода почти не застаивалась.

Навстречу нам уже спешили командир батальона, комиссар и инструктор политотдела дивизии старший политрук, высокий, немного сутулый, в очках с толстыми стеклами. Он только что провел в батальоне беседу о международном положении.

Разговаривая с солдатами и сержантами, я убедился, что здесь партийно-политическая работа поставлена неплохо. Воины читали последние сводки Советского информбюро, регулярно получали письма и газеты, в том числе армейскую и дивизионную. Настроение у всех было боевое.

В последующие дни, бывая в других соединениях, мне все больше приходилось убеждаться в том, что бригадный комиссар Абрамов не зря расхваливал постановку партийно-политической работы.

Постоянной и действенной формой воспитания солдат были в соединениях армии политические занятия. В артиллерийских, танковых, саперных и в находящихся во втором эшелоне стрелковых частях занятия проводились регулярно. На них изучались такие, например, темы: «Не знай страха в бою, будь героем Отечественной войны», «Дисциплина, организованность, стойкость, бдительность залог победы над фашизмом».

В агитационно-пропагандистской работе подчеркивалось, что задача советских воинов состоит в том, чтобы настойчиво учиться военному делу, изучать в совершенстве свое оружие, бить врага наверняка.

Командиры, политработники, коммунисты доводили эту задачу до сознания каждого солдата. Часто выступали с беседами командир 19-й стрелковой дивизии генерал-майор Дронов, начальник политотдела этой же дивизии Попов, военком 32-й дивизии Нечаев, работники политотдела армии.

В результате моральное состояние бойцов было высоким. Еще зимой, когда армия вела наступательные бои, пример героизма показали 17 солдат-пехотинцев. Они заняли несколько дзотов противника и в течение тридцати часов отражали его ожесточенные контратаки. Герои погибли, но не отступили ни на шаг. О подвиге семнадцати подробно сообщалось в армейской и дивизионных газетах, о нем рассказывали солдатам агитаторы.

Высокий патриотический подъем вызвала у бойцов и командиров дивизии, которой командовал полковник Гладышев, торжественная церемония вручения гвардейского Знамени. Звание гвардейской дивизия заслужила в зимних боях. Но вручение Знамени состоялось весной. Вместе с членом Военного совета и начальником политотдела армии мы приехали в дивизию. Гвардейцы построились на опушке леса. Здесь присутствовали представители от всех частей и подразделений, находившихся на переднем крае, и почти весь полк, который был во втором эшелоне.

Прозвучала команда — и строй замер. Лишь легкий ветерок развевал багряный шелк Знамени. Никелированный наконечник древка ослепительно сверкал на солнце.

Взоры застывших в строю солдат устремлены на командира дивизии, который подходил к нам четким строевым шагом, держа руку под козырек. Я передал ему Знамя. Полковник Гладышев опустился на колено и медленно поднес к губам край обшитого бахромой полотнища. Стало так тихо, будто и не было здесь, на опушке леса, нескольких тысяч людей.

Я произнес короткую речь о традициях гвардейцев, о верности Знамени, о воинской чести. Ответом было дружное троекратное «ура».

Лица бойцов и командиров торжественно суровы. Все понимают: не на парад, а в бой придется им скоро идти под этим Знаменем.

В войска армии в тот период поступало пополнение. Командиры и политработники делали все, чтобы новички быстрее осваивались, почувствовали себя равноправными членами дружного боевого коллектива. Перед прибывшими выступали ветераны полков и дивизий, рассказывали о боевом пути, о традициях частей, о героях недавних боев. Работа проводилась дифференцированно, с учетом боевого опыта, образования, возраста, национальности бойцов пополнения.

Помню, однажды я встретил маршевый батальон, который направлялся в 3-ю гвардейскую дивизию. В батальоне насчитывалось около двух тысяч человек. Большинство составляли казахи и киргизы. Солдаты были молодые, рослые как на подбор.

Я приказал майору, сопровождавшему пополнение, отвести людей с дороги на лесную поляну и построить четырехугольником.

Многие из солдат слабо понимали по-русски. Поэтому разговаривать с ними пришлось, прибегая к помощи переводчиков. Поднявшись на поваленное дерево, я сообщил, что являюсь командующим 5-й армией, в которой им предстоит служить.

— Вы идете на пополнение 3-й гвардейской дивизии, — говорил я, делая паузу после каждой фразы, чтобы дать возможность перевести мои слова на казахский и киргизский языки. — Эта дивизия очень хорошая, с богатыми боевыми традициями. Она воевала еще на Халхин-Голе, отличилась в боях под Москвой. И в последних боях личный состав дивизии тоже показал себя неплохо. Дорожите честью служить в прославленной гвардейской дивизии!

Когда я закончил свою короткую речь, из строя вышел молодой широкоскулый солдат и быстро, горячо заговорил по-киргизски. Сержант, командир отделения, перевел:

— Он заявляет претензию. Говорит, что перед отправкой на фронт бойцы не получили ни чаю, ни табаку. Это верно, товарищ генерал, мы действительно не успели их получить.

Я понимал, как тяжело для казахов и киргизов остаться без привычного чая, и мысленно обругал нерасторопных интендантов.

— Обещаю вам, товарищи, что, как только придете в дивизию, получите и табак, и чай. Даже ваш любимый кок-чай постараемся достать и приготовить.

По рядам солдат прокатился негромкий смешок, все заулыбались.

— А пока могу вас угостить папиросами, — сказал я. — Только у меня с собой всего две пачки по двести пятьдесят штук. На каждого по целой папиросе не хватит, так что уж поделитесь. Прошу, подходите, закуривайте.

Адъютант принес папиросы, и я роздал их солдатам. Они подходили не спеша, не толкаясь. Через минуту папиросный дым густым облаком поплыл над головами людей. И не удивительно: все пятьсот папирос были зажжены одновременно.

Батальону оставалось пройти еще пятнадцать километров. Значит, в моем распоряжении имелось около трех часов для того, чтобы выполнить свое обещание относительно чая. Вернувшись в штаб армии, позвонил начальнику тыла 3-й гвардейской дивизии полковнику Гвоздюку:

— К вам идет пополнение. Приготовьте побольше хорошо заваренного чая.

— Но, товарищ командующий, у нас хороший обед готов. Не понимаю, зачем еще нужен чай?

— Очень плохо, если не понимаете. Среди пополнения много казахов и киргизов, а для них чай дороже хорошего обеда. Так что, пожалуйста, позаботьтесь о чае. Обед, разумеется, тоже нужен.

К приходу маршевого батальона чай был готов. Через несколько дней гвардейцы отмечали годовщину своей дивизии. Меня пригласили на это торжество и попросили сказать солдатам несколько слов.

Части были построены под деревьями по краям большой поляны. Но, когда после моего выступления была подана команда «Вольно!», строй неожиданно всколыхнулся и ко мне бросилось более сотни казахов и киргизов. Не понимая, в чем дело, комдив даже растерялся. Солдаты между тем окружили меня. Для них я был теперь не только командармом, но близким другом, кунаком.

Казахи и киргизы воевали превосходно. Почти все они оказались отличными стрелками.

Лучшие стрелки-комсомольцы стали учиться снайперскому делу. Число снайперов быстро росло. И вскоре гитлеровцы уже не рисковали без нужды высовываться из траншей.

Как и на Ленинградский фронт, на Западный нередко приезжали делегации трудящихся. Частыми гостями в нашей армии были представители московских предприятий и учреждений. А в конце мая к нам прибыла делегация из Тувинской Народной Республики (ныне Тувинская автономная область). Делегацию возглавлял секретарь ЦК Тувинской народно-революционной партии товарищ Тока. Гости привезли подарки от народа Тувы, главным образом мясные продукты. Встречи бойцов и командиров с представителями братского тувинского народа были теплыми и сердечными.

А в первых числах июня к нам приехал один из видных деятелей нашей партии, член Центрального Комитета, депутат Верховного Совета СССР, историк и публицист академик Е. М. Ярославский. Он выступал в частях с докладами о международном положении. Ярославскому было тогда уже за шестьдесят, но когда он держал речь, то словно молодел. Глаза его из-за очков в роговой оправе блестели молодо. Он говорил с большой страстностью, с глубоким убеждением и очень популярно.

Июнь поначалу был дождливым. У нас затопило много окопов, ходов сообщения, блиндажей и землянок. Пришлось принимать срочные меры, откачивать воду, восстанавливать размытые земляные сооружения.

Как-то позвонили из Наркомата иностранных дел и сообщили, что я должен буду принять у себя американского и английского военных атташе.

Вот еще забота! Мне до этого не приходилось иметь дела с иностранными представителями. Как с ними держаться, чем их угощать?

В тот же день меня вызвали в штаб фронта. Я рассчитывал управиться с делами и вернуться в армию до приезда иностранцев, но получилось иначе.

Едва самолет приземлился на армейском аэродроме, как к нему уже спешил Пигаревич.

— Гости уже ожидают вас, — доложил он. — Их пятеро: два полковника и с ними еще три офицера, один из которых переводчик.

— Передайте иностранцам, — попросил я, — что мы встретимся за ужином в двадцать часов.

Узнав, что до вечера у них время свободное, англичане и американцы поехали в 20-ю танковую бригаду, где имелись танки «Валлейнтайн» и «Матильда». У нас же начались приготовления к непривычной церемонии.

Под вечер я зашел в свою землянку и остался доволен: все было сделано как нужно. Богатое убранство стола напоминало праздники мирных дней.

— Приглашайте союзников, — сказал я Пигаревичу. — Они, кажется, уже вернулись из бригады.

Иностранные офицеры чинно вошли, представились. Английский полковник был сухощав, высок, американец — пониже ростом и потолще. Оба они и сопровождавшие их младшие офицеры держались скромно. Исключение составлял переводчик капитан Паркер, который вел себя несколько развязно и суетливо. Говорил он по-русски совершенно свободно, без всякого акцента.

Впрочем, особой надобности в услугах Паркера мы не испытывали. Оба полковника вполне сносно изъяснялись по-русски.

Вначале разговор зашел о незначительных вещах. Англичанин заявил, что он и его американский коллега довольны представившейся возможностью побеседовать с командующим одной из русских армий, которые так героически сопротивляются натиску общего врага — фашистской Германии. Я, разумеется, ответил, что тоже рад видеть представителей союзных армий.

Американский полковник молчал и откровенно рассматривал меня своими маленькими глазами, глубоко запавшими под тяжелыми веками. Нижняя губа у него была толще верхней и брезгливо выпячивалась вперед. Неожиданно он довольно бесцеремонно перебил англичанина:

— У нас есть вопросы, господин генерал…

— Простите, господа, — сказал я, — вопросы немного позднее. Сейчас приглашаю вас поужинать.

Первый бокал подняли за победу над фашизмом. Потом я предложил:

— Выпьем за то, чтобы эта война была последней, чтобы на всей земле после победы установился прочный мир.

Тост был принят. Но американцу, как видно, не терпелось задать вопросы.

— Господин генерал, почему Красная Армия отказалась сейчас от корпусной структуры?

— В данное время мы считаем целесообразным приблизить более квалифицированное армейское руководство непосредственно к войскам, — ответил я. — Но, повторяю, так мы считаем в данное время, в данных условиях. А дальше будет видно.

— Очень хорошо! — вступил в разговор английский полковник. — В таком случае скажите, после упразднения корпусов как быстро ваш приказ стал доходить до войск?

Вопрос был задан не случайно: управление войсками все еще являлось нашим узким местом. Это показала, в частности, Любаньская операция. Англичанин выжидательно смотрел на меня.

— Это зависит от штаба и от начальника штаба, — осторожно ответил я.

— О да, у вас очень энергичный начальник штаба! — Англичанин широко улыбнулся, показав крупные желтоватые зубы, и слегка поклонился в сторону генерала Пигаревича. Однако было заметно, что мой ответ ему не слишком понравился.

Американец засмеялся, откинувшись на спинку стула, потом, оборвав смех, спросил:

— Какое у вас мнение о танках «Матильда» и «Валлейнтайн»?

— Что ж, машины в общем-то хорошие… — Я сделал небольшую паузу, а потом продолжал: — Где-нибудь в Африке, в степных и полустепных районах, да еще в колониальной войне, когда не требуется прорывать прочную оборону, они вполне себя оправдают. Для этого, вероятно, и предназначаются. У нас же тут местность лесисто-болотистая, пересеченная, а гусеницы у ваших машин узкие, поэтому «Матильдам» и «Валлейнтайнам» трудно приходится. Кроме того, при движении по лесу, на крутых поворотах, подъемах и спусках гусеницы часто слетают. И потом, на мой взгляд, ваши машины излишне комфортабельны: в них много гуттаперчи, которая, к сожалению, легко воспламеняется. Впрочем, этот конструктивный недостаток мы устранили.

— Каким образом? — осведомился англичанин.

— Очень просто: сняли всю гуттаперчу и отдали девушкам на гребешки.

— Браво, хорошо сказано! — опять засмеялся американец. Ну а что вы скажете насчет самолетов «Тамагаук»?

— В нашей армии их нет.

— Да, но вы имели их в своем распоряжении, когда командовали пятьдесят четвертой армией, — чуть прищурившись, сказал американец.

Я подумал, что гости, видимо, успели ознакомиться с моей биографией, и ответил:

— Самолеты неплохие. Но при отправке их к нам ваши фирмы нередко допускают оплошность — не присылают запасных частей. В результате самолеты часто из-за небольших поломок выходят из строя.

— Позвольте еще один вопрос, господин генерал, — обратился английский полковник, — Как вы расцениваете значение второго фронта?

Это уже был вопрос деликатного свойства, обсуждать его мне совсем не хотелось, и я сказал:

— Отвечу вам, господа, вопросом на вопрос: что легче — драться с врагом один на один или втроем бить одного врага? Как вы думаете?

— Конечно, втроем бить врага легче, — озадаченно ответил англичанин.

— Вот и я так думаю. Прошу, господа, закусывать. Кажется, мы слишком увлеклись разговорами и забыли о наших бокалах.

После ужина все перешли в переднюю половину землянки, где был приготовлен кофе и лежали коробки с сигарами. Я сел на свое обычное рабочее место за столом. Позади меня на стене висела большая карта районов Гжатска и Вязьмы.

Капитан Паркер, расхаживая по землянке, словно невзначай подошел к ней и начал внимательно разглядывать. На карте не было никаких карандашных пометок, но я все же сказал, не поворачивая головы:

— Господин Паркер, я всегда стараюсь следовать примеру великих русских полководцев Суворова и Кутузова. Когда Суворова во время италийской кампании высокопоставленные представители австрийского правительства спросили, каковы его планы ведения войны, он ответил: «Если бы моя шляпа знала мои планы, я бы ее сжег». А Кутузов однажды заявил: «Если бы мои планы знала моя подушка, я бы на ней не спал». Вот поэтому я тоже никогда не наношу на карту своих замыслов раньше, чем это становится совершенно необходимым.

Английский полковник так взглянул на Паркера, что тот сразу съежился и отошел в угол землянки, подальше от карты.

Гости поблагодарили за ужин и беседу.

Оставшись наедине с генералом Пигаревичем, я сказал ему, чтобы он распорядился утром подать лошадей.

Проснулись гости довольно поздно. Они появились часов в девять. В это время я уже стоял около оседланных лошадей.

— Здравствуйте, господа! — приветствовал я союзников. — Очень сожалею, что не смогу разделить с вами завтрак. Вы сами люди военные и понимаете, что служба есть служба. Мне нужно поехать в одну из частей. Но не огорчайтесь. К вашим услугам — генерал Пигаревич. Думаю, что он с успехом выполнит обязанности хлебосольного хозяина.

Действительно, Пигаревич постарался. На этот раз гости основательно познакомились с качеством и свойствами русской водки.

Вернувшись в штаб армии, я уже не застал иностранных офицеров. После завтрака они уехали в Москву.

В течение июня и июля на можайском направлении было довольно спокойно. Война как бы ушла от нас куда-то далеко, далеко. Лишь время от времени кое-где завязывалась ружейно-пулеметная перестрелка. Изредка артиллеристы выпускали несколько снарядов, пристреливая ориентиры. Тихо было и у соседей.

В середине июня после ожесточенных боев вышла из вражеского тыла действовавшая в районе Дорогобужа группа генерала П. А. Белова. И опять наступило затишье.

Западный фронт замер, закопался в землю. Ожесточенные бои шли южнее — на Брянском, Юго-Западном и Южном фронтах, на воронежском направлении, в большой излучине Дона, в Донбассе, в предгорьях Кавказа. Сводки Советского информбюро были тревожными.

Но в августе начались перегруппировки и у нас. Мы приняли полосу правого соседа. 20-я армия генерала Рейтера сокращала фронт и отодвинулась правее. Чувствовалось, что и наш фронт готовится к боям.

Они начались в середине августа. В сущности, это были наступательные бон местного значения.

Мы имели время хорошо к ним подготовиться, в частности тщательно организовать артиллерийскую подготовку. В этом была большая заслуга командующего артиллерией армии генерал-майора Семенова-маленького (у нас был еще один артиллерист Семенов-большой).

Кстати, мне запомнился довольно любопытный эпизод из биографии Семенова-маленького. В начале войны он, как и я, был на Юго-Западном фронте. Часть их попала в окружение. Выходили небольшими группами. Однажды несколько бойцов и командиров, среди которых был и Семенов, зашли в украинское село, постучались в одну из хат. Дверь им открыл седой хмурый старик.

— Дедушка, посоветуйте, как нам лучше пройти к своим, — обратился к старику Семенов.

Старик пожевал сухими губами и принялся объяснять дорогу. В это время раздался звонкий детский голосок:

— Не так, деду.

С печки соскочила белобрысая девочка лет десяти-одиннадцати.

— Давайте я вам сама покажу дорогу, — предложила она. — Как выйдете к реке, там обрыв будет. Вы возьмите правее и лесом идите. А если пойдете, как дед советует, попадете прямо к немцам.

— А ты откуда дорогу знаешь? — спросил Семенов.

— Так я же, дядечка, на том берегу каждый день корову пасу.

Окруженцы последовали указаниям девочки и благополучно перешли линию фронта.

— После войны вам надо найти эту девочку, поблагодарить ее, — говорил я Семенову. Семенов согласился:

— Обязательно буду искать.

И он действительно пытался выполнить свое намерение. Когда кончилась война, поехал на Украину, искал девочку, но, к сожалению, не нашел.

В начавшихся боях 5-я армия частью сил наносила удар в направлении крупных населенных пунктов Самуйлово и Карманово. В первый день, взламывая глубоко эшелонированную оборону противника, войска продвинулись на несколько километров. Были захвачены довольно значительные трофеи. На следующий день прошли еще немного. Но затем продвижение прекратилось. Подтягивая резервы из Гжатска и Вязьмы, противник предпринял сильные контратаки.

Во время этих боев я выехал в 3-ю гвардейскую мотострелковую дивизию. Акимов, которому недавно присвоили звание генерал-майора, при встрече сказал, что уже начинал беспокоиться, почему я так долго находился в пути.

— А разве вам было известно о моем выезде к вам? — спросил я.

— Еще вчера позвонили из штаба армии. В этот момент по наблюдательному пункту, где мы находились, противник произвел сильный артиллерийский налет. Пришлось укрыться в щелях.

— Часто бывают такие налеты? — спросил я Акимова.

— Нет, сегодня первый раз, — ответил он, отряхивая песок с гимнастерки.

Когда я уже уехал из дивизии, НП подвергся бомбардировке девяти «юнкерсов», которые совершили три захода, обрушив на лес большое количество бомб.

Такое совпадение наводило на мысль о том, что немцы подслушивают наши телефонные разговоры. Мне приходилось сталкиваться с такими фактами еще в 54-й армии. Я решил проверить свои предположения и с этой целью договорился с командиром одной из дивизий о предстоящей, встрече. Разговор велся по телефону открытым текстом. Одновременно я послал в дивизию офицера связи с запиской, в которой отменял намеченную встречу и давал указания, как следует поступить.

В указанное по телефону время к развилке дорог, где намечалась встреча, подъехали несколько автомашин. Шоферы и прибывшие командиры вышли из них и укрылись в лесу.

Ждать пришлось недолго. Над лесом появились вражеские самолеты и сбросили на дорогу бомбы.

Штаб армии вынужден был дать специальные указания о строгом сохранении тайны в телефонных разговорах.

Бои продолжались до второй половины сентября. Нам удалось немного улучшить свои позиции.

К октябрю снова зарядили дожди. Осень вступила в свои права. Опять началась распутица. Войска армии на всем фронте перешли к обороне.

Глава VI. Блокада прорвана

Судьба каждого военного полна неожиданных поворотов. Разве в апреле, уезжая с Ленинградского фронта, я мог предполагать, что спустя полгода снова окажусь в местах, так хорошо знакомых мне по Любаньской операции.

Но вот настала осень 1942 года, и я опять приехал к берегам Ладожского озера, а на моей рабочей карте появились врезавшиеся в память названия Липка, Лодва, Тортолово, Гайтолово.

Ставка Верховного Главнокомандования в это время приступила к разработке новой операции по прорыву блокады Ленинграда. Меня назначили заместителем командующего войсками Волховского фронта.

Говоря откровенно, я был рад такому назначению: хотелось довести до конца дело, которое не удалось осуществить прошлой зимой. Как и все советские люди, я с нетерпением ждал, когда наконец будет разорвано вражеское кольцо, сжимавшее город-герой. Мы не сомневались, что час прорыва блокады Ленинграда уже недалек.

Вся обстановка под Ленинградом настоятельно требовала активных наступательных действий наших войск. Условия жизни в городе продолжали оставаться очень тяжелыми. Водный и ледовый путь через Ладожское озеро не обеспечивал город и фронт всем необходимым. Было ясно, что так дальше продолжаться не может.

Путь мой к новому месту службы лежал через Малоярославец, где тогда стоял штаб Западного фронта. Я вылетел на самолете, который, как обычно, пилотировал летчик Маслов, очень скромный и вместе с тем смелый человек. За последние полгода мне часто приходилось летать с ним, и я высоко ценил его выдержку и летное мастерство.

На полевом аэродроме в Малоярославце крепко пожал летчику руку, пожелал успехов в его нелегкой и беспокойной работе.

Маслову нужно было сразу возвращаться обратно. Распрощавшись со мной, он залез в кабину своего По-2, надвинул очки на глаза и еще раз помахал мне рукой в кожаной перчатке. Застрекотал мотор, и маленькая легкая машина побежала по желтой осенней траве.

А примерно через месяц я узнал о гибели Маслова. Тогда он летел с генералом Пигаревичем в штаб армии. До аэродрома было уже недалеко, когда из облаков на беззащитный По-2 свалился фашистский истребитель. Первой же пулеметной очередью Маслов был убит.

Наши зенитки отогнали гитлеровского пирата, но положение генерала Пигаревича оставалось крайне опасным. О пилотировании Пигаревич имел весьма смутное представление, однако ему ничего не оставалось, как попытаться посадить машину. Благодаря большому самообладанию генералу удалось это сделать.

В Москве, как и шесть месяцев назад, я встретился с генералом армии К. А. Мерецковым, вместе с которым мне теперь предстояло работать. До сих пор мы были только соседями и сравнительно мало знали друг друга.

К. А. Мерецков сказал, что я буду не только его заместителем. На меня Ставка возлагает персональную ответственность за прорыв блокады Ленинграда на правом крыле Волховского фронта.

— Работать придется много, дела очень важные, — говорил командующий фронтом. — Места вам хорошо известны, Иван Иванович, а значит, вам и карты в руки.

Я ответил, что намерен большую часть времени находиться не в штабе фронта, а в войсках, лично контролировать и организовывать подготовку к предстоящей операции. Командующий это одобрил.

Войскам фронта предстояло прорвать сильно укрепленную оборону противника. Лесисто-болотистая местность создавала выгодные условия для обороняющихся, затрудняя движение наших танков и артиллерии.

Оборона противника состояла из опорных пунктов. По переднему краю проходила сплошная траншея. На некоторых участках была отрыта также вторая траншея, имелись отсечные позиции. Там, где болотистая почва не позволяла отрывать окопы, противник возвел ледяные валы и поставил заборы из двух рядов бревен, между которыми насыпал землю.

Все каменные постройки в населенных пунктах гитлеровцы приспособили к обороне. На каждом километре фронта у них имелось в среднем по 20–25 огневых точек, связанных между собой ходами сообщения и обеспеченных большим количеством боеприпасов. Перед передним краем были установлены минные поля, проволочные заграждения, рогатки и надолбы.

Словом, шлиссельбургско-синявинский выступ гитлеровцы превратили в мощный район обороны. Чтобы прорвать его, требовалась тщательная и всесторонняя подготовка. И войска Волховского фронта настойчиво готовились к наступательной операции, упорно учились.

Особенного напряжения боевая учеба достигла в декабре, после поступления директивы Ставки Верховного Главнокомандования.

Директива предлагала войскам Волховского и Ленинградского фронтов совместными усилиями разгромить группировку противника в районе Липка Гайтолово — Московская Дубровка — Шлиссельбург. Для организации взаимодействия между фронтами генералу армии Мерецкову и мне пришлось выехать в Ленинград, в Смольный. Ехали ночью по ледовой дороге через Ладожское озеро.

Обращал на себя внимание исключительный порядок на трассе. Дорога была очищена от снежных заносов. Автомашины шли в осажденный Ленинград без задержки, и на всем пути нам не встретилось ни одной «пробки». По обеим сторонам дороги те здесь, то там виднелись огневые позиции зенитчиков. Чувствовалось, что подразделения, обслуживающие трассу, приобрели солидный опыт.

В Смольном состоялось совещание представителей командования Ленинградского и Волховского фронтов.

Вопросы взаимодействия были обсуждены до деталей. В частности, было условлено, что если одна из ударных группировок не успеет своевременно подойти к намеченному рубежу встречи на линии Рабочих поселков № 2 и 6, то другая группировка продолжит наступление. При одновременном подходе частей двух фронтов к одному опорному пункту или рубежу общее руководство возглавит командир, в распоряжении которого окажется больше сил. Был установлен также порядок взаимного обмена оперативными и разведывательными сводками, офицерами связи.

Ударной группировке Волховского фронта предстояло прорвать оборону врага на участке Липка — Гайтолово, овладеть Рабочими поселками № 1, 5, Синявино и, соединившись с войсками Ленинградского фронта, наступать на юг. Главная роль в решении этой задачи отводилась 2-й ударной армии, в командование которой вступил генерал-лейтенант В. З. Романовский, сменивший генерала Н. К. Клыкова. В армии насчитывалось 11 стрелковых дивизий, две лыжные и четыре танковые бригады, танковый полк, четыре отдельных танковых батальона, 38 артиллерийских и минометных полков, а также инженерные части.

Подготовке войск 2-й ударной армии мы уделили много внимания. В тылу были оборудованы учебные поля и городки по типу опорных пунктов противника. Здесь подразделения и части учились штурмовать укрепленные позиции, вести наступательный бой в лесу. Помня уроки Любаньской операции, я на всех учениях требовал от командиров четкой отработки вопросов взаимодействия и управления в ходе наступления.

Мне хорошо запомнилось одно из таких учений в 18-й стрелковой дивизии, только что прибывшей к нам из-под Сталинграда. Вместе с командующим армией генералом Романовским мы приехали на учебное поле, когда занятия были в самом разгаре. Командир дивизии генерал Овчинников, человек уже довольно пожилой, болел, и его замещал полковник Лященко, который позднее вступил в командование соединением.

На поле были построены ледяные валы двухметровой высоты. Возведены они были из снега, политого водой.

С опушки леса было отчетливо видно, как пехота и танки пошли в «атаку». Все протекало как будто хорошо: пехотинцы двигались, не отрываясь от танков. Но вот боевые машины подошли к ледяному валу, и тут возникло замешательство. Танки не смогли пробить вал и застряли, стрелки остановились, тоже не зная, как преодолеть препятствие. Ни у кого из пехотинцев не оказалось штурмовых лестниц, «когтей», фашин, удлиненных зарядов. В общем «атака» сорвалась.

— Занятия следовало бы организовать иначе, — сказал я полковнику Лященко Танки должны идти в атаку на предельной скорости. Только тогда они смогут пробить валы. Командиров-танкистов мы с командующим армией проинструктируем. А пехотинцы пусть пока потренируются в преодолении ледяного вала и других препятствий.

Повторная «атака» оказалась более удачной. Однако, делая разбор занятия, я посоветовал полковнику Лященко несколько уменьшить высоту и ширину снежного вала:

— Не следует умалять трудности, но нельзя и преувеличивать их. Вы построили тут такие валы, каких у гитлеровцев нет У них они ниже и уже. Зачем же пугать солдат, внушать им неправильное представление о прочности и крепости вражеской обороны?

Подобные занятия проходили во всех дивизиях 2-й ударной армии. Готовя войска к прорыву, мы учили командиров соединений, частей и подразделений широко использовать маневр в наступлении, не ограничиваться фронтальными ударами по опорным пунктам врага, непрерывно и активно вести разведку.

С помощью аэрофотосъемки были тщательно уточнены карты. Фотосхемы и исправленные карты получили все командиры, до рот и батарей включительно.

Специальные занятия были проведены с работниками войскового тыла.

Словом, уроки Любаньской операции мы постарались учесть в полной мере.

Предметом нашей особой заботы было обеспечение скрытности подготовки к прорыву. Перегруппировка войск производилась исключительно в ночное время или в нелетную погоду. Для разведки боем и ночных поисков привлекались только те подразделения и части, которые находились в непосредственном соприкосновении с противником.

Эти меры сыграли свою роль. Противнику лишь незадолго до начала операции удалось установить, что наши войска готовятся к наступлению, но и тогда определить время и силу удара гитлеровское командование не смогло.

К 10 января 1943 года подготовка операции полностью закончилась. Ударная группировка нашего фронта имела более чем пятикратное превосходство над противником в силах и средствах. Войска были хорошо обучены и обеспечены в материальном отношении.

Ночь на 11 января выдалась темная. Оттепель сменилась небольшим морозцем. В кромешной темноте, двигаясь по густым лесам, соединения первого эшелона 2-й ударной армии скрытно заняли исходное положение в 300–500 метрах от первой траншеи противника.

В первом эшелоне было шесть стрелковых дивизий, усиленных артиллерийскими полками и саперными частями, тяжелый танковый полк и танковая бригада. Второй эшелон составляли четыре стрелковые дивизии и три танковые бригады. Одна стрелковая дивизия и две лыжные бригады были в армейском резерве в районе Путилове.

Весь день 11 января уточнялись вопросы взаимодействия, проверялась широко разветвленная сеть проводной связи. Штабы соединений придвинулись ближе к войскам.

Как только стемнело, сводная группа ночных бомбардировщиков совершила массированный налет на артиллерийские позиции и штабы противника в полосе прорыва.

Ночь прошла в напряженном ожидании, как всегда перед боем.

На рассвете, накинув на плечи шинель, я вышел из землянки, отрытой на наблюдательном пункте командующего 2-й ударной армией. В лесу стояла настороженная тишина. Только слышался скрип снега под валенками мерно прохаживавшегося часового, да со стороны переднего края доносились редкие, приглушенные расстоянием пулеметные очереди.

Легкий серый туман окутывал заиндевелые стволы деревьев. Но вот блеснули первые лучи солнца. Розовый свет побежал вправо и влево, разливаясь багрянцем. Близилось время артиллерийской подготовки.

Вернувшись в землянку, я снова склонился над изученной до мелочей рабочей картой. Вот он, шлиссельбургско-сннявинский выступ. Не более чем на 12–15 километров отстоят друг от друга войска двух фронтов. За каких-нибудь три часа можно пройти пешком такое расстояние в мирное время. Но сейчас сделать это будет нелегко: сильно укрепился здесь противник. Моя карта вся испещрена условными знаками, обозначающими опорные пункты врага, огневые позиции его артиллерии и минометов.

Вздрогнула и загудела земля. Раскатистый, басовитый гул покатился по лесу. Началась артиллерийская подготовка атаки. Я взглянул на часы: было 9 часов 30 минут утра.

Артподготовка продолжалась 1 час 45 минут. Орудия еще продолжали греметь, когда в воздухе появились небольшие группы наших самолетов. Они атаковали опорные пункты и огневые позиции артиллерии противника в районах Рабочих поселков № 4, 5, 7 и Синявино.

По заявлениям пленных гитлеровцев, действенность огня нашей артиллерии была очень высокой. Например, солдат Вильгельм Ламайер заявлял: «Я до сих пор не могу забыть впечатления от губительного огня русских пушек. Как вспомню весь этот адский грохот, разрывы снарядов и мин, так снова и снова меня бросает в дрожь».

Другой пленный унтер-офицер Иосиф Бергер сказал: «Я — артиллерист, но никогда еще не видел такого сокрушительного огня».

В 11 часов 15 минут войска первого эшелона 2-й ударной армии при поддержке авиации и артиллерии перешли в наступление на фронте Липки — Гайтолово.

Начали атаки и правофланговые соединения 8-й армии Волховского фронта. Медленно, но упорно стрелковые дивизии вгрызались в оборону врага.

К исходу дня удалось продвинуться на два, а местами на три километра, прорвать первую позицию противника севернее и южнее Рабочего поселка № 8 и овладеть рощей Круглая.

В ночь на 13 января войска закрепились на достигнутых рубежах, а с утра снова перешли в наступление. Генерал Романовский ввел в бой две стрелковые дивизии и одну танковую бригаду из второго эшелона. В свою очередь противник подтянул из Мги части 96-й пехотной дивизии и усилил сопротивление.

Я отправился в дивизию, которой командовал генерал Чернышев, чтобы на месте выяснить обстановку. Со мной были офицер связи и адъютант.

Офицер связи уверенно вел нас по заснеженному лесу, ориентируясь по каким-то одному ему известным признакам. Вышли на опушку. Отсюда тропинка тянулась через изрытое снарядами поле. Сначала мы шли по тропинке, а потом свернули с нее и направились напрямик к темневшей впереди большой ели со сломанной вершиной.

Неожиданно я увидел торчащий из снега колышек с прибитой к нему дощечкой. Осветив дощечку карманным фонариком, прочитал: «Осторожно! Мины!» Мне стало не по себе: мы находились как раз на минном поле!

Но офицер связи, не замедляя шагов, равнодушно бросил:

— Ничего, товарищ генерал. Зимой эти мины не взрываются — вмерзли в землю.

Офицер связи оказался прав — мы благополучно пересекли минное поле.

В шалаше генерала Чернышева, сооруженном из мерзлых кусков торфяника, жарко топилась печь. Генерал был одет в белый, но сильно выпачканный грязью маскировочный халат. На коленях у него лежала развернутая карта. Чернышев что-то деловито измерял по ней.

Взглянув на карту, я сразу отметил, что наблюдательный пункт дивизии находился слишком далеко от боевых порядков полков.

— Связь с частями у вас устойчивая? — спросил я генерала Чернышева.

— Не со всеми… — замявшись, ответил он. — С полком, который вышел за насыпь железной дороги, никак не могу связаться.

— Что собираетесь предпринять?

— Сейчас пошлю туда офицера связи.

— А что делают остальные полки?

— Закрепляются, — не очень уверенно сказал Чернышев.

— Дайте мне двух автоматчиков, я сам пойду в полк, с которым у вас нет связи.

Генерал Чернышев принялся уверять, что сейчас связь будет восстановлена, но я не стал ждать.

Выйдя из шалаша комдива, на минуту остановился. Вокруг была густая темнота. Мела злая поземка. Колючий снег, подгоняемый ветром, бил в лицо.

Попыхивая цигарками, подошли два автоматчика.

— Дорогу знаете? — спросил я.

— Известна, товарищ генерал. Тут по-над лесом пройдем, потом через насыпь, а там уж и рукой подать.

Однако путь оказался не близким. Мы довольно долго шли вдоль опушки, прежде чем добрались до насыпи. Меня удивило, что на переднем крае совсем не слышалось стрельбы.

Поднявшись на насыпь, мы увидели неподалеку несколько неярких костров. Впереди, метрах в пятистах, тоже горели костры. Я направился к ближнему. Возле огня сидели солдаты.

— Кто такие? Что здесь делаете?

— Греемся, товарищ генерал.

— Из какой части?

Солдаты назвали полк, в который я направлялся.

— Кто правее вас?

— Наш третий батальон.

— А слева?

— Вторая рота.

— Чьи же костры впереди?

— Там немцы греются. Небось замерзли еще сильнее нашего. Мы-то привычные.

Солдаты негромко засмеялись. Но мне было не до смеха. Значит, с наступлением ночи боевые действия прекратились. Противник получил возможность подтягивать резервы и усиливать сопротивление. По данным разведки я знал, что из района Кириши начинают подходить части 61-й и 69-й пехотных дивизий, а из района поселка Михайловского выдвигалась 1-я пехотная дивизия.

Конечно, приходилось считаться с тем, что за день боя люди устали. Но в конце концов можно было или подменить некоторые части, или действовать в ночное время силами небольших отрядов.

Ведь сейчас положение было иным, чем в период боев под Погостьем, теперь у нас были и вторые эшелоны и резервы.

Я поручил одному из солдат разыскать командира батальона. Комбат доложил, что приказа продолжать наступление ночью не получал. Это подтвердил и командир полка.

По моему указанию была проведена некоторая перегруппировка. Из батальона второго эшелона выделили усиленную роту, которую послали в обход гитлеровцев, беспечно греющихся у своих костров.

Вернувшись на НП дивизии, я был вынужден сделать генералу Чернышеву серьезное замечание за плохую организацию связи, нераспорядительность, за то, что он лично и его штаб плохо знают обстановку.

В ту же ночь я побывал еще в двух стрелковых дивизиях, требуя от командиров немедленного продолжения активных действий.

14 января бои разгорелись с новой силой. Опорный пункт противника в Рабочем поселке № 8 был полностью блокирован. За день войска 2-й ударной армии вышли на линию Рабочих поселков № 4 и № 5, овладели станцией Подгорная и продолжали атаки юго-западнее рощи Круглая.

В последующие три дня бои продолжались. Все уже становилась полоска земли, которая разделяла идущие навстречу друг другу войска двух фронтов.

Поздно вечером 17 января я сидел в землянке генерал-лейтенанта В. 3. Романовского. Начальник штаба звонил в дивизии, уточняя обстановку, и остро отточенным красным карандашом делал аккуратные отметки на оперативной карте. Мы с генералом Романовский тоже не могли оторвать взгляд от карты. Вдоль маленьких речек, скрытых сейчас под снегом, по болотам и населенным пунктам, пересекая нитки дорог и высотки, поросшие лесом, проходил рубеж, которого достигли войска армии. И совсем недалеко от этого рубежа находились передовые части 67-й армии Ленинградского фронта, идущие нам навстречу.

— Завтра! — уверенно сказал командарм.

— Да, не позже чем завтра, — подтвердил я, понимая, что генерал Романовский имеет в виду соединение фронтов.

И вот наступило 18 января, день, когда армии сделали последний, решительный рывок.

В 12 часов подразделения 136-й стрелковой дивизии и 61-й танковой бригады Ленинградского фронта, успешно отразив контратаку, на плечах отходящего врага ворвались в Рабочий поселок № 5 и соединились с частями 18-й стрелковой дивизии 2-й ударной армии.

Прорыв блокады был осуществлен! То, о чем так долго мечтали героические защитники Ленинграда, чего ждали все советские люди, свершилось. Это был знаменательный и очень важный по своим военным и политическим последствиям прорыв.

А утром 19-го числа на весь мир прозвучало сообщение Советского информбюро, в котором, в частности, говорилось: «Прорвав долговременную укрепленную полосу противника глубиной до 14 километров и форсировав реку Нева, наши войска в течение семи дней напряженных боев, преодолевая исключительно упорное сопротивление противника, заняли г. Шлиссельбург, крупные укрепленные пункты Марьино, Московская Дубровка, Липки, Рабочие поселки № 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, станцию Синявино и станцию Подгорная.

Таким образом, после семидневных боев войска Волховского и Ленинградского фронтов 18 января соединились и тем самым прорвали блокаду Ленинграда».

Далее в сообщении указывалось, что на поле боя осталось 13 тысяч трупов гитлеровских солдат и офицеров, что взято более 1250 пленных, захвачены многочисленные трофеи.

Победа была большая, но ее следовало закрепить. Гитлеровцы не желали смириться со своим поражением.

Они продолжали подбрасывать силы в район Синявино. Угроза нашему левому флангу вырисовывалась все явственнее. Можно было предполагать, что гитлеровцы попытаются восстановить блокаду Ленинграда. Командование Волховского фронта приняло необходимые меры. В ночь с 19 на 20 января был произведен сильный огневой налет по войскам противника, сосредоточивающимся в районе Синявинских высот. Кроме того 20 января мы усилили левый фланг тремя дивизиями. С их командирами я выехал в район рощи Круглая для уточнения задачи на местности.

Недалеко от опушки рощи противник заметил наши автомашины и сделал по дороге непродолжительный, но довольно сильный огневой налет. За шумом мотора мы не услышали шелеста летящих мин, и они неожиданно для нас стали рваться совсем рядом. Осколки повредили двигатель, автомобиль остановился.

Мы вышли из машины. Шофер Александров поднял капот. От неглубоких свежих воронок пахло взрывчаткой. Комья выброшенной взрывами земли чернели на снегу.

Снова заработали вражеские минометы. Я упал по левую сторону машины, Александров по правую, а полковник Московский, втянув голову в плечи, согнувшись, побежал назад.

Раздалось несколько разрывов. Что-то сильно ударило меня в правое бедро. Вначале, как это всегда бывает при ранениях, я не почувствовал боли, но, когда попытался подняться, едва не потерял сознание.

— Александров, ты жив? — окликнул я шофера.

— Ранен, товарищ генерал, — отозвался водитель. — Не могу встать.

Так мы и лежали на снегу возле машины, пока не подоспели порученец, адъютант и офицеры оперативного управления, ехавшие следом за нами. Они привезли и полковника Московского, которого встретили на дороге. Полковник был цел и невредим. Меня и шофера наспех перевязали и повезли на КП дивизии полковника Вержбицкого. Это было сделано вовремя, потому что противник опять принялся обстреливать дорогу.

Какой-то пожилой солдат, наблюдая, как нас, раненых, неумело пытаются перенести из «виллиса» в землянку, укоризненно проговорил:

— Нешто так раненых можно носить? Он на минуту скрылся в землянке и вернулся с плащ-палаткой:

— Кладите на палатку, сподручнее будет нести. В землянке врач наложил мне новую повязку, и уже на санитарной машине меня повезли в госпиталь, в деревню Горка, где хозяйничал хирург профессор А. А. Вишневский.

Мы с ним были хорошими знакомыми и, можно сказать, друзьями. Вишневский осмотрел рану, приговаривая ворчливой скороговоркой:

— Так, так… Тут больно? Я так и думал. Здесь тоже? Очень хорошо… Буду оперировать, причем сегодня же.

В ломик, где я лежал, ожидая операции, пришли товарищи Мерецков и Мехлис.

— Не волнуйтесь, Иван Иванович, — сказал Мерецков. — Все будет в порядке. А нам-то сообщили, что вас ранило в голову.

Долго разговаривать нам не дали: пришли санитары и перенесли меня в операционную.

— Что же, приступим к делу! — ободряюще глядя на меня, бросил Вишневский, которому сестра уже подавала стерильный халат.

— Резать будешь? — спросил я хирурга.

— Буду. А что, страшно?

— Не страшно, а только я замёрз сильно. Прикажи дать коньяку. Не повредит?

— Не повредит, — согласился хирург и распорядился, чтобы принесли коньяк.

Вишневский подошел к столу в белой марлевой маске, скрывающей нижнюю половину лица. Я лежал, полузакрыв глаза, но все же видел, как уверенной рукой с сильными подвижными пальцами он сделал разрез, словно провел легкую черту.

Операция началась. Хирург производил ее под местной анестезией — против общего наркоза я решительно воспротивился.

Несмотря на обезболивающие средства, ощущения были, мягко выражаясь, не из приятных. К тому же операция длилась мучительно долго. В конце концов я не выдержал:

— Дай еще коньяку, Александр Александрович, больно же…

— Что, жжет? — буркнул хирург, не отрываясь от работы. — Пустяки, будет еще больнее. Придется потерпеть. Сейчас достану осколок, вычищу рану… А коньяку больше нельзя.

— Ну хоть папиросу дай.

Наверное, курить во время операции тоже не полагалось, но Вишневский разрешил.

У меня хватило сил сделать только несколько затяжек. Потом закружилась голова. Однако боль как будто немного стихла.

Около двух часов оперировал меня Вишневский. Я знал, что Александр Александрович крупный специалист, прямо-таки художник в своем роде, но, измученный долгой операцией, сказал ему:

— Возишься столько времени, а еще профессор!

Вишневский понимал мое состояние, поэтому не обиделся. Он только проговорил:

— Терпи. Случится с тобой что-нибудь плохое после операции — мне отвечать.

Наконец все было кончено. Вишневский дал мне на память осколок зазубренный кусочек металла размером почти в четыре квадратных сантиметра.

Уже на другой день я почувствовал себя лучше. Несколько раз заходил ко мне Вишневский, осматривал, сам сделал перевязку. Я отказался ехать в далекий тыловой госпиталь и остался в Горке.

Потянулись однообразные, скучные дни. Читать мне много не позволяли. В комнате, где я лежал, был только телефон ВЧ, но и тот все время молчал. От нечего делать я подолгу разглядывал бревенчатую стену, возле которой стояла моя кровать, и изучил все сучки на ней.

В эти же дни у меня была большая радость. Генерал армии К. А. Мерецков и генерал-лейтенант Л. З. Мехлис от имени Президиума Верховного Совета СССР вручили мне высокую правительственную награду — орден Кутузова I степени. Генералы пришли в новой, только что введенной и еще непривычной форме с погонами. Я тоже облачился в китель, но встать с постели не мог. Так и принял орден, лежа в постели.

Радовали и вести с фронтов. Крупные победы одержали войска Юго-Западного, Южного, Донского, Северо-Кавказского, Воронежского, Калининского фронтов. Были освобождены города Кантемировка, Миллерово, Элиста, Сальск, Моздок, Нальчик, Пятигорск, Армавир, Великие Луки, Воронеж и другие. Как хотелось быстрее встать в строй, чтобы участвовать в изгнании фашистских оккупантов с нашей земли!

Доходили до меня и печальные известия о гибели старых друзей, славных боевых товарищей.

Погиб командир авиационной дивизии, дважды Герой Советского Союза генерал Григорий Пантелеевич Кравченко. Вместе мы сражались на Халхин-Голе, вместе учились в Москве. Во время боев в Монголии Кравченко было 27 лет. Невысокого роста, коренастый и крепкий, с веселыми серыми глазами, он был полон юношеского задора и отваги. По нескольку раз в день поднимался на своем истребителе, бесстрашно вступая в бой с японцами. В годы Великой Отечественной войны во всем блеске проявились его замечательные командирские качества. И вот теперь Кравченко погиб. В воздушном бою гитлеровцы подбили его самолет. Григорий Пантелеевич выпрыгнул из горящей машины, но вражеская пулеметная очередь перебила тросик вытяжного парашюта, и главный купол не раскрылся.

22 января погиб заместитель командующего Ленинградским фронтом по бронетанковым и механизированным войскам полковник Болотников, которого я тоже очень хорошо знал еще с довоенного времени. Он проводил совещание с командирами соединений, когда фашистский снаряд угодил прямо в землянку, где собрались офицеры. Полковник Болотников и командующий артиллерией 2-й ударной армии были убиты, несколько человек ранено.

Жаль боевых друзей, но война есть война. Без жертв не обойтись. Оставалось думать только о том, чтобы отомстить врагу, скорее разгромить его.

Операция, сделанная профессором А. А. Вишневским, оказалась удачной, и я, несмотря на то что ранение было тяжелым, за месяц настолько окреп, что во второй половине февраля уже мог немного ходить, опираясь на костыли.

Мне несколько раз звонили из Генерального штаба, справлялись о здоровье. Я не мог понять причину такой заботливости, но потом меня прямо спросили, не могу ли я возглавить группу войск, которая должна была с севера перерезать так называемый «рамушевский коридор», а затем участвовать в уничтожении противника в демянском «мешке».

Перспектива попасть на Северо-Западный фронт под Демянск, содействовать разгрому пятнадцати пехотных дивизий врага была весьма соблазнительной, но пришлось с горечью ответить:

— Командовать могу, но пока только лежа.

Как я досадовал на ранение, которое обрекало меня на вынужденное безделье в такое горячее время!

А тут еще исчез куда-то мой порученец майор Чуканов. На все вопросы о нем адъютант Рожков отвечал уклончиво. Чуканов, мол, заболел, и его эвакуировали в госпиталь, но, чем заболел, неизвестно.

Я не на шутку встревожился: майор Чуканов был инициативным, умным офицером, и мне не хотелось с ним расставаться. Однако вскоре выяснилась настоящая причина его исчезновения. Оказывается, по поручению Военного совета фронта он отправился за моей женой.

Я узнал об этом только в день ее приезда. Когда Елена Владимировна вошла в комнату, я медленно поднялся ей навстречу, опираясь на костыли.

— Опять в ногу, — тихо сказала жена.

Действительно, трижды я был ранен и все три раза в правую ногу. Впервые это случилось в 1920 году на Западном фронте. Второй раз ранило 20 августа 1939 года на Халхин-Голе. И вот теперь — снова.

В начале марта я приступил к исполнению своих служебных обязанностей, хотя ходил еще, опираясь на палочку. В эти дни командование Волховского фронта предпринимало попытки улучшить наши позиции в районе Синявинских высот.

Представителем Ставки прибыл Маршал Советского Союза С. К. Тимошенко. Я находился в 54-й армии у генерала Рогинского, когда позвонил командующий фронтом и приказал мне познакомить маршала Тимошенко с районом обороны армии.

С. К. Тимошенко очень детально и тщательно изучал местность перед нашим передним краем. Целую неделю мы с ним провели в полках первого эшелона. Ему хотелось все осмотреть самому. При этом он проявлял исключительное спокойствие и полное презрение к опасности.

Однажды гитлеровцы заметили наши автомашины, остановившиеся у опушки леса, и произвели артиллерийский налет. Я предложил маршалу Тимошенко спуститься в блиндаж, так как снаряды стали рваться довольно близко.

— Чего там по блиндажам лазить, — недовольно сказал он. — Ни черта оттуда не видно. Давайте останемся на опушке.

И он невозмутимо продолжал рассматривать в бинокль передний край обороны противника. Это не было рисовкой, желанием похвалиться храбростью. Нет, просто С. К. Тимошенко считал, что опасность не должна мешать работе.

— Стреляют? Что ж, на то и война, — говорил он, пожимая широкими плечами.

Прошел месяц. В полном разгаре была весна. Преобразились, помолодели еще недавно хмурые и неприветливые леса. Возле штабных землянок девушки-связистки собирали первые подснежники.

По новой железнодорожной ветке, проложенной южнее Ладожского озера, по отбитой у врага полоске земли, один за другим шли в Ленинград поезда. Значительно улучшилось обеспечение войск Ленинградского фронта боевой техникой и боеприпасами, ленинградской промышленности — сырьем, а населения осажденного города — продовольствием.

Силы защитников Ленинграда теперь быстро росли. В городе увеличивалось производство вооружения. Создавались условия для окончательного разгрома врага у невской твердыни.

И как раз в этот момент я опять получил приказ о новом перемещении.

Глава VII. В брянских лесах

— Прошу знакомиться, товарищи, — сказал командующий Брянским фронтом генерал-полковник М. А. Рейтер. — Генерал-лейтенант Федюнинский назначен моим первым заместителем.

Я обменялся рукопожатиями с членом Военного совета фронта генерал-лейтенантом танковых войск И. З. Сусайковым и начальником штаба генерал-лейтенантом Л. М. Сандаловым.

— А теперь, Иван Иванович, я кратко познакомлю вас с обстановкой. Генерал Рейтер подошел к столу, накрытому, как скатертью, большой картой. Вот здесь, на нашем правом фланге, занимает оборону шестьдесят первая армия, которой командует генерал-лейтенант П. А. Белов. В центре обороняется шестьдесят третья армия генерал-лейтенанта В. Я… Колпакчи, левее ее — третья армия под командованием генерал-лейтенанта А. В. Горбатова. Вы увидитесь с ними в ближайшие дни.

Генерал Рейтер давал пояснения ровным, спокойным голосом, точно читал лекцию по истории военного искусства. Из его слов я понял, что войскам фронта предстоит в недалеком будущем участвовать в наступлении на Орел. Точный срок операции еще не был определен, но начинать подготовку к прорыву обороны противника на орловском направлении следовало уже сейчас.

— У вас есть опыт подготовки прорыва, — продолжая Рейтер. — Поэтому я намерен поручить вам ряд очень важных дел. Сейчас на фронте затишье. Имеются все условия, чтобы развернуть боевую учебу. Но прежде рекомендую побывать в войсках.

— Так и думаю поступить, — согласился я.

— В некоторых дивизиях появились настроения беспечности и пассивности, предупредил командующий. — С такими настроениями нужно решительно бороться.

На это указал мне и представитель Ставки на Брянском фронте генерал А. М. Василевский. И действительно, уже в первую поездку в войска мне пришлось столкнуться с фактами беспечности, совершенно нетерпимыми в боевой обстановке.

Был конец мая. Розовели цветущие яблони в деревнях. В нежную молодую листву оделись необозримые Брянские леса. По ночам над передним краем иногда сверкали вспышки разрывов. Они походили на зарницы, только ночи были еще холодными, и в воздухе не чувствовалось приближения грозы.

Я приехал в штаб одной из дивизий 61-й армии. Меня встретил командир дивизии (не буду называть его фамилию. Он не раз потом отличался в боях, но в тот день выглядел в весьма невыгодном свете). Я предложил комдиву поехать на наблюдательный пункт.

Генерал был простужен и всю дорогу зябко поеживался, хотя день выдался теплым. НП помещался в двухэтажном здании, окруженном высоким кирпичным забором. Мне бросилось в глаза, что мы подъехали к НП со стороны фронта, а не с тыла.

— Почему не сделаете другой въезд? — спросил я. — Ведь так можно демаскировать наблюдательный пункт. — Для другого въезда нужно забор ломать, а так мы без всяких хлопот воротами пользуемся, — ответил командир дивизии.

Поднявшись на второй этаж, я отчетливо увидел в бинокль на западном берегу Оки фашистских солдат, которые что-то делали в прибрежных кустах.

— Чем это они там занимаются? — поинтересовался я.

Командующий артиллерией дивизии, находившийся здесь же, на НП, поднял к глазам бинокль и доложил:

— По всей видимости, минируют, товарищ генерал.

— Так что же вы не стреляете? Немедленно прикажите открыть огонь.

Командующий артиллерией нехотя подошел к телефону и начал отдавать необходимые распоряжения командиру артиллерийского полка.

Я думал, что вскоре послышатся выстрелы, но первого залпа пришлось ждать около часа. Артиллеристы долго возились с расчетами, а когда наконец были сделаны пристрелочные выстрелы, снаряды легли в стороне от цели. Мне пришлось сделать серьезные замечания командующему артиллерией и командиру дивизии.

Второй наблюдательный пункт был расположен на левом фланге. Мы поехали туда вдоль берега реки по дороге, которая проходила между первой и второй траншеями и свободно присматривалась противником.

Гитлеровцы сразу же заметили нашу машину и открыли артиллерийский огонь. Снаряды стали разрываться довольно близко.

Командир дивизии, видимо человек не робкого десятка, искоса поглядывал на меня. Я молчал, и только когда приехали на место, спросил:

— Вы всегда ездите этой дорогой?

— Нет, не всегда, — генерал отвел глаза. — Обычно мы добираемся до этого НП по дороге, которая проходит за высотами. Но это очень плохая дорога. Я не хотел, чтобы вы меня ругали, если машина застрянет.

Может быть, это была и правда, но более вероятно, что генералу хотелось посмотреть, как поведет себя под огнем новый заместитель командующего фронтом.

На обратном пути побывали в одном из полков. Я познакомился с командиром, вместе с ним прошел по участку обороны. И тут у меня произошла хорошо запомнившаяся встреча.

На обратном скате высоты, поросшей кустарником, группа солдат занималась изучением материальной части станкового пулемета. Занятия проводил молодой розовощекий лейтенант, подтянутый, стройный. Увидев меня и командира полка, он подал солдатам команду «Встать» и подошел к нам с рапортом. Я приказал продолжать занятия.

Лейтенант давал объяснения толково, доходчиво.

Я похвалил его и уже собрался уходить, когда он неожиданно объявил:

— Товарищ генерал, а ведь я вас хорошо знаю. Разве вы меня не помните?

— Нет. А где мы с вами встречались?

— В Чите, товарищ генерал.

Лейтенант оказался сыном полковника Турьева — моего сослуживца по 36-й стрелковой дивизии, которая до войны стояла в Чите. Бывая на квартире у полковника, я не раз встречал шустрого мальчугана — его сынишку. И вот он уже лейтенант! Быстро идет время Лейтенант Турьев рассказал мне, что его отец сейчас заместитель командира дивизии и тоже находится на фронте. Я пообещал написать полковнику о встрече с его сыном.

Хотелось порадовать старого товарища, но вместо этого пришлось сообщить ему тяжелую весть: через день мне доложили, что лейтенант Турьев погиб. Батальон, в котором он служил, отводился в другой район. С немецкой стороны раздался одиночный орудийный выстрел. Осколки разорвавшегося поблизости снаряда и поразили лейтенанта. Больше никто не пострадал.

После войны я встретился в Москве с полковником Турьевым, который был уже в отставке. Он приехал ко мне вместе с женой, чтобы узнать, где находится могила сына, и расспросить о подробностях его гибели.

Ознакомившись с войсками, я вплотную занялся подготовкой к предстоящему прорыву обороны противника и встретил полное понимание со стороны командующих армиями генералов Колпакчи, Горбатова и Белова. Этих трех людей, очень разных по характеру, объединяло высокое чувство ответственности за порученное дело, исключительная добросовестность и требовательность к себе и подчиненным.

В. Я. Колпакчи, смуглолицый, подвижный, отличался незаурядными организаторскими способностями. Талантливыми военачальниками показали себя П. А. Белов, спокойный, рассудительный человек с пушистыми черными усами, и высокий, немного сутулый А. В. Горбатов — оба бывшие кавалеристы. Все три командарма принимали самое непосредственное участие в организации занятий с различными категориями офицерского состава, проводили командно-штабные учения, лично контролировали ход боевой подготовки в войсках.

Учитывая, что начинать наступление придется с форсирования Оки, мы отыскали в тылу обороны мелководное проточное озеро примерно такой же ширины, как река. На протоке построили плотину, чтобы уровень воды несколько поднялся. Здесь и проходили многочисленные занятия по преодолению водной преграды. Пехотинцы учились под огнем «противника» быстро переправляться через реку вброд или вплавь на подручных средствах и на лодках. Саперы тренировались в наведении мостов и паромных переправ.

Проводились специальные занятия с комендантской службой и штабами. Состоялись кустовые сборы командиров частей и соединений. Ряд занятий с командирами полков и отдельно с командирами батальонов провел и я.

Мы учили офицеров смелее применять маневр, особенно в боях за населенные пункты с каменными постройками, добиваться быстрого продвижения вперед, активно действовать ночью, используя резервы и специально подготовленные отряды, как это делалось в ряде частей при прорыве блокады Ленинграда. На каждом занятии детально отрабатывались вопросы взаимодействия и управления.

Напряженная учеба продолжалась более месяца. За это время инженерные войска построили в полосе нашего фронта 250 километров новых дорог, 75 мостов, оборудовали 39 бродов. Кроме того, они привели в порядок старые дороги и мосты.

Наступление начиналось 12 июля. В операции по разгрому противника в районе Орла участвовали войска Западного и Брянского фронтов, а также часть сил Центрального фронта. Создавались четыре ударные группировки: одна на левом крыле Западного, две в полосе Брянского, и одна на правом крыле Центрального фронтов.

Мы должны были наносить удары из районов Волхова и Новосиль, охватывая Орел с севера и юга. Главный удар намечался на левом крыле фронта западнее Новосиль смежными флангами 3-й и 63-й армий на участке в 18 километров. 61-я армия должна была наступать на Волхов, взаимодействуя с войсками 11-й гвардейской армии Западного фронта.

За несколько дней до начала наступления Ставка отозвала в свое распоряжение генерал-полковника М. А. Рейтера. В командование войсками Брянского фронта вступил генерал-полковник М. М. Попов (теперь генерал армии).

Наступление войск 3-й и 63-й армий началось с разведки боем. А 12 июля после артиллерийской подготовки, которая продолжалась 1 час 45 минут, первые эшелоны армий форсировали реку Зушу и прорвали главную полосу обороны противника. В последующие два дня удалось выйти к реке Олешне и расширить фронт прорыва до 36 километров. Одновременно войска 61-й армии форсировали Оку и продвинулись вперед на 20 километров, охватывая Волхов с севера и востока.

14 июля в разгар наступления я находился на КП генерала Белова под Волховом, когда поступил приказ, предписывавший мне немедленно выехать в район Калуги и вступить в командование 11-й армией.

Эта армия была сформирована в апреле — мае 1943 года под Тулой. В состав ее входило девять стрелковых дивизий, артиллерийские, танковые и инженерные части.

Своего предшественника на посту командующего армией генерала Лопатина я не застал: его отозвали в Москву. Познакомился с членом Военного совета генералом С. И. Панковым и начальником штаба генералом Н. В. Корнеевым.

К моему приезду соединения находились на марше в районе Козельска, так как командующий Западным фронтом решил ввести армию в бой в стыке между 50-й и 11-й гвардейской армиями. Для этого нашим дивизиям предстояло пешим порядком совершить 160-километровый марш. Время на марш и сосредоточение отводилось очень ограниченное.

Посоветовавшись с генералами Панковым и Корнеевым, я доложил командующему фронтом, что к назначенному часу все дивизии в указанный район прибыть не смогут. Следовательно, если придерживаться старого плана, то армия будет вводиться в бой по частям. Кроме того, у нас ощущалась нехватка боеприпасов для стрелкового оружия и артиллерии.

Однако мне было сказано, что задачу нужно решать даже в том случае, если придется ввести в бой первоначально только одну дивизию. По мнению командования фронта, на участке Лешево-Кцынь оборона противника была слабой. После этого мне не оставалось ничего, кроме как поспешить с выездом туда.

На рубеже Лешево-Кцынь находились пока соединения одного из корпусов 11-й гвардейской армии. С обстановкой меня ознакомил начальник штаба корпуса. Он удивился, что командование фронта считает, будто оборона здесь слабая.

— Мы две недели топчемся на месте и никак не можем продвинуться вперед, сказал он. — Противник укрепился основательно, хорошо организовал систему огня, часть танков использует в качестве неподвижных огневых точек. Не понимаю, почему вас неправильно информировали.

— Как у вас с боеприпасами? — спросил я. — Сколько снарядов можете выделить для поддержки ввода в бой наших дивизий?

— Со снарядами плохо. В батареях меньше одного боекомплекта, а подвозить трудно. Дороги, сами видели, размыты дождями.

Все это было весьма неутешительно. Вернувшись в штаб фронта, я подробно доложил обо всем и просил дать пять — шесть дней для сосредоточения армии, организации наступления и для полвоза боеприпасов, чтобы действовать наверняка. Однако командующий фронтом не отменил своего ранее принятого решения.

В ночь на 18 июля только 135-я и 369-я стрелковые дивизии находились примерно в тридцати километрах от фронта, остальные еще дальше. А уже 20 июля эти две дивизии были введены в бой.

Отсутствие тщательной подготовки сразу же сказалось. Пехота была утомлена длительным маршем по размытым дождями дорогам Для рекогносцировки и уточнения вопросов взаимодействия командиры имели слишком мало времени. Сведения о противнике были скудными и неточными. Артиллерия и тылы отстали.

Бой принял затяжной характер.

В первый день 135-я и 369-я дивизии форсировали реку Рессета, но, встретив упорное сопротивление, остановились. Только на следующий лень удалось овладеть деревней Моилово и перерезать дорогу Моилово-Кцынь.

За неделю боев войска армии продвинулись всего на 12–15 километров.

28 июля ко мне на наблюдательный пункт приехали командующий Западным фронтом и член Военного совета. Ознакомившись с обстановкой, они остались недовольны результатами наступления.

— Почему так неудачно действуют совершенно свежие дивизии? — спросил командующий.

Я ответил, что еще перед началом наступления докладывал о нецелесообразности столь поспешного ввода войск в бой без предварительной подготовки.

— Вот и напишите объяснение в Ставку, — потребовал командующий.

Я написал обо всем правдиво, ничего не скрывая. Копию своего доклада послал в штаб Западного фронта.

Через день, 30 июля, решением Ставки 11-я армия была передана в подчинение командующего войсками Брянского фронта.

Генерал-полковник М. М. Попов при первой же встрече спросил:

— Иван Иванович, скажите, в чем причина неудачи прорыва на кцыньском направлении? Ставка поручила мне разобрался в этом.

— Я уже докладывал Ставке по требованию командующего Западным фронтом. Могу только повторить, что не следовало вводить армию по частям, — ответил я и высказал соображение, что сейчас, на мой взгляд, нужно использовать 11-ю армию на правом фланге фронта для нанесения удара на Карачев, а в последующем на Брянск.

— Сколько времени вам требуется на подготовку к дальнейшему наступлению? спросил Попов.

— Не меньше восьми суток.

Генерал Попов, челочек опытный, с большим оперативно-тактическим кругозором, ответил не сразу. Он прошелся по комнате, склонился над картой.

Я терпеливо ждал ответа. Наконец командующий выпрямился, опершись ладонями обеих рук на карту, и сказал:

— Хорошо. С вашими доводами согласен. Но восемь суток — это слишком мало. Даю вам двенадцать.

Мы постарались использовать это время с наибольшей пользой. Была осуществлена некоторая перегруппировка войск в связи с включением в состав армии соединений 46-го и управления 25-го стрелковых корпусов. Командиры корпусов и дивизий производили рекогносцировку, уточняли вопросы взаимодействия. Непрерывно велась разведка. Подтянулись тылы, наладился подвоз боеприпасов.

Главный удар было решено наносить левофланговым 46-м корпусом в направлении на Карачев. Одновременно планировался вспомогательный удар в центре при активной обороне на правом фланге.

Основное внимание командование армии уделяло подготовке дивизий 46-го корпуса. В его полосе была создана система наблюдательных пунктов, на которых постоянно дежурили офицеры штабов. Это позволило точно определить передний край обороны противника, засечь много важных целей.

Саперы разведали и улучшили дороги для артиллерии и танков. Для стрельбы прямой наводкой было выделено по 10–11 орудий на километр фронта.

К исходу 11 августа подготовка к наступлению была завершена.

Выполнение задачи армией облегчалось тем, что 5 августа был освобожден Орел, а 7 августа началось наступление войск Западного фронта в районе Спас-Деменска, ставящее под угрозу основные силы группировки противника, которые действовали под Брянском. В тылу врага, в знаменитых Брянских лесах, партизаны наносили удары по отходившим колоннам врага.

От каждой дивизии первого эшелона 46-го и 25-го стрелковых корпусов было выделено по одному батальону для ведения разведки боем. Она началась в два часа ночи 12 августа и прошла удачно. Наши подразделения заняли несколько населенных пунктов и на следующий день ворвались в районный центр Одрино, где находилось 8 пехотных рот и до двадцати танков противника.

Командир 46-го стрелкового корпуса постарался развить наметившийся успех. Быстро продвигаясь вперед, утром 15 августа 369-я и 238-я стрелковые дивизии во взаимодействии с частями 11-й гвардейской армии штурмом овладели городом Карачев. Приказом Верховного Главнокомандующего им было присвоено наименование «Карачевские».

Наступление продолжалось до 25 августа. Соединения армии продвинулись на 50 километров, освободили территорию в 1860 квадратных километров. Противник потерял около 18 тысяч солдат и офицеров. Было захвачено 47 орудий, 18 танков, 120 пулеметов, свыше миллиона снарядов и мин.

Таким образом, переход к широким наступательным действиям путем введения в бой первоначально отдельных батальонов, чтобы сохранить основные силы для нанесения ударов в решающих направлениях, в данном случае целиком оправдал себя.

Политотдел армии развернул большую работу среди населения освобожденных районов. В Карачев сразу же после освобождения города были направлены агитмашина с киноустановкой и группа политработников. В колхозах проводились митинги, беседы, доклады, демонстрировались кинофильмы, выступали самодеятельные концертные бригады дивизионных клубов и армейского Дома офицеров.

Из армейских тылов мы выделили более сотни лошадей для помощи колхозам в осенней пахоте. В деревни нашим транспортом и частично с наших армейских складов завозилась соль…

В боях за Карачев отличилось много солдат, сержантов и офицеров. Читая и подписывая наградные документы, я с удовлетворением отмечал, что мужество и отвага у них сочетались с высоким боевым мастерством, разумной инициативой, сметкой и военной хитростью.

Командир взвода 791-гр полка 135-й стрелковой дивизии старший сержант Васильченко огнем своего подразделения отвлек на себя внимание противника, помог батальону скрытно сосредоточиться для атаки и без больших потерь овладеть крупным населенным пунктом.

В уличных боях за Карачев 1-я рота 830-го полка 238-й стрелковой дивизии попала под огонь вражеских автоматчиков, засевших на крыше одного из домов. В роте было много молодых, необстрелянных солдат, которые на первых порах растерялись. Тогда коммунист рядовой Мартиросов с риском для жизни пополз к дому и, подобравшись поближе, бросил на крышу противотанковую гранату. Раздался взрыв, и крыша обвалилась. Путь роте был расчищен.

Показательным являлось то, что в числе представленных к награждению было немало солдат нерусской национальности. Вообще среди личного состава армии насчитывалось много узбеков, казахов, киргизов, туркмен и таджиков. Некоторые из них вначале плохо понимали по-русски и это затрудняло управление ими в бою, а также воспитательную работу. Но командиры и политработники не спасовали перед трудностью.

В подразделениях подобрали агитаторов из числа солдат и сержантов, владеющих языками народов Средней Азии и Казахстана. Политотдел армии направил в соединения значительное количество листовок и различных брошюр на узбекском и казахском языках.

Широко обсуждалось в частях патриотическое письмо узбекского народа к воинам-фронтовикам. У меня сохранилось оно и поныне. Вот небольшой отрывок из этого волнующего документа: «Весь узбекский народ устремил полные надежды взоры на вас… истребляющих гитлеровцев на всех фронтах, на вас, в чьих руках судьба нашей Родины. Наши мысли и сердца нераздельно с вами…

В дом твоего старшего брата — русского, в дом твоих братьев — белоруса и украинца — ворвался фашистский басмач. Он несет коричневую чуму, виселицу и кнут, голод и смерть. Но дом русского — также и твой дом. Ибо Советский Союз дружная семья… А в дружной семье раздора не бывает…

Коричневая чума — фашизм должен быть уничтожен во что бы то ни стало. Так велит Родина, такова воля всего советского народа!»

Живым откликом на это письмо и как бы отражением всей нашей кропотливой работы с узбеками и казахами являлись сотни наградных листов. К правительственной награде был представлен коммунист автоматчик 135-й дивизии Аймаметов, который вместе с рядовым Олнутовым устроил засаду и захватил в плен четырех гитлеровцев. Отличился парторг роты сержант Умаров. Он первым ворвался во вражескую траншею, был ранен, но не ушел с поля боя. Мужественно дрался в рукопашной схватке рядовой 96-й дивизии Чистобаев.

Радостно было сознавать, что в огне боев крепнет выкованная партией дружба советских народов. Чувство сплоченности советских людей перед лицом смертельной опасности, нависшей над нашей Родиной, хорошо выразил рядовой 1030-го полка 260-й стрелковой дивизии казах Курбан Джуманиязов, который, обращаясь в партийную организацию, писал в своем заявлении: «Идя в бой вместе с моими братьями русскими, украинцами, узбеками, таджиками, я клянусь, не щадя своей жизни, уничтожать вражеские танки. Моя бронебойка к бою готова. Прошу парторганизацию принять меня в партию, звание коммуниста оправдаю в боях. Приказ командования, приказ Родины выполню с честью, мужеством, геройством. Пока будет биться мое сердце, вражеские танки на моем направлении не пройдут».

Овладев Карачевом, войска армии выполнили только первую часть боевой задачи. Теперь предстояло освободить от врага город Брянск, областной центр и крупный железнодорожный узел.

Чтобы разгромить противника на ближних подступах к Брянску, соединениям необходимо было привести себя в порядок, скрытно перегруппировать силы и средства.

Мне вспомнилось, как во время подготовки к решающему наступлению в районе реки Халхин-Гол была удачно осуществлена оперативная маскировка. Тогда по радио открытым текстом передавались заявки на получение зимней одежды, в газете «Героическая красноармейская» печатались статьи о действиях в обороне, об устройстве зимних блиндажей и землянок. Словом, делалось все для того, чтобы создать у противника впечатление, будто мы собираемся обороняться и готовимся к зиме.

Используя опыт Халхин-Гола, решил и здесь прибегнуть к дезинформации противника. С этой целью широко использовалась МГУ — мощная громкоговорящая установка. В ночь на 29 августа она в течение четырех часов имитировала строительство дороги для танков восточнее Палома. Густой болотистый лес наполнился различными звуками: слышались удары топоров, жужжание пил, урчание тракторов, грохот сбрасываемых на землю бревен.

Противник забеспокоился. Над лесом взлетели осветительные ракеты. Появился фашистский самолет-разведчик. Гитлеровцы открыли по району «строительства» артиллерийский огонь.

Имитация получилась настолько удачной, что не только гитлеровцы, но и офицеры 260-й стрелковой дивизии, которая занимала оборону западнее Палома, подумали, будто в лесу строится новая дорога. А командир одного из стрелковых полков прислал солдата с запиской, в которой сообщал, что строить настил нет необходимости, так как поблизости имеются объезды.

На следующую ночь МГУ имитировала подход танков. Комбинацией нескольких пленок с записью различных шумов удалось в точности воспроизвести гул моторов. В дополнение к звуковой имитации вдоль железной дороги были выставлены фанерные макеты боевых машин.

На этот раз противник огня не вел и не пытался освещать местность ракетами. Зато, как донесла разведка, с соседнего участка к Палому было переброшено несколько пехотных частей.

А мы тем временем скрытно сосредоточивали силы на правом фланге армии.

Наши соседи — 3-я и 11-я гвардейская армии — продолжали теснить отходящего противника, стремясь окружить его группировку в районе Брянска. 11-я гвардейская армия вышла к восточному берегу реки Десны в 50 километрах западнее левого фланга нашей армии. Вражеские войска оказались как бы в мешке.

Тут-то мы и перешли в наступление. Это было на рассвете 10 сентября. Перед соединениями 53-го стрелкового корпуса, действовавшего на правом фланге армии, была поставлена задача форсировать реку Болву и перерезать железную дорогу и шоссе Дятьково-Брянск.

Надо отметить, что противник придавал исключительное значение удержанию Брянска и подступы к городу прикрыл большим количеством различных оборонительных сооружений и опорных пунктов.

Серьезное препятствие представляли блокгаузы, построенные на перекрестках дорог. Это были прямоугольные площадки, огороженные двойным деревянным забором из бревен. Между заборами засыпалась земля. В углах блокгаузов имелись трехамбразурные дзоты. Блокгаузы ограждались колючей проволокой, подступы к ним минировались.

Но ничто не смогло сдержать наступающих. В ночь на 17 сентября соединения 25-го корпуса форсировали реку Болву и к утру штурмом овладели городом Бежица.

А 323-я и 197-я дивизии корпуса, взаимодействуя с 217-й дивизией 11-й гвардейской армии, освободили Брянск.

Форсирование реки Десны и одновременный удар на Брянск с севера и востока были осуществлены столь стремительно, что командование фронта усомнилось в достоверности нашей информации об освобождении города. Военный совет фронта несколько раз запрашивал подтверждения о том, что Брянск действительно освобожден.

Я направил в город офицера связи. Он вылетел туда на самолете и вскоре передал по радио, что находится в Брянске на наблюдательном пункте командира 197-й дивизии полковника Абашева.

Утром следующего дня с членами Военного совета армии генералами Прудниковым и Панковым мы тоже приехали в Брянск. Жители города встречали наших солдат, сержантов и офицеров с цветами. Встреча была радостной и волнующей. Помню, к моей машине подошла пожилая женщина с девочкой лет шести. Девочка протянула букет полевых цветов, а женщина, горько вздохнув, сказала:

— Мы-то дождались светлого праздника. А вот ее отец и мать не дождались. Опоздал, командир… Это внучка моя, — пояснила она. — Отец у нее в партизанах погиб, а мать расстреляна немецким комендантом. Какой-то подлец донес, что она жена партизана.

Потерпев поражение в боях за Брянск и Бежицу, сбиваемый фланговыми ударами наших войск с промежуточных рубежей, противник начал беспорядочно отступать. Преследование велось быстрыми темпами. В отдельные дни наступающие войска проходили по 30–40 километров.

В моей боевой практике это был первый случай такого быстрого продвижения. Требовалось осуществлять четкое управление войсками, поддерживать устойчивую связь со штабами корпусов и дивизий.

Штабам корпусов я лично указывал, куда перемещаться при продвижении войск. При этом командиры корпусов докладывали о времени смены командных пунктов. Так как мне часто приходилось выезжать в войска, я всегда имел при себе радиостанцию, В штабе армии имелась другая радиостанция, настроенная на одну волну с моей. С помощью ее начальник штаба мог своевременно узнавать обо всех распоряжениях, которые я отдавал командирам корпусов.

Не обходилось и без ошибок.

20 сентября я выехал в штаб корпуса, которым командовал генерал Гарцев. Когда уже был в пути, он доложил мне по радио о переходе на новый наблюдательный пункт.

— Ну что ж, поедем на этот новый НП, — сказал я водителю.

Проехали лесом несколько километров. Впереди слышался все нарастающей шум боя. Уже отчетливо доносилась ружейно-пулеметная стрельба. Я взглянул на карту. Сомнений быть не могло, мы ехали правильно, километрах в трех должна находиться деревня, куда Гарцев собирался перенести свой НП. Но почему же стреляют совсем близко?

Лес начал редеть. Вскоре дорога пошла по открытому полю. На пологом склоне холма показались домики большой деревни.

На окраине деревни я заметил солдат. Но, может быть, это гитлеровцы?

— Рожков, взгляни-ка повнимательнее. У тебя глаза зорче, — сказал я адъютанту.

— Судя по форме, наши! — уверенно ответил адъютант.

Мы поехали в деревню. Возле каменного двухэтажного дома, вероятно школы, стояли несколько офицеров. Один из них, знакомый мне инструктор политотдела дивизии, доложил, что деревня еще не полностью очищена от противника.

— Где командир корпуса?

— Не знаю, я его не видел. Наверное, еще не прибыл.

— Не может быть, — убежденно возразил я. — Раз Гарцев доложил, что переходит сюда, значит, он обязательно перешел.

И верно, генерал Гарцев находился в деревне. Он сидел в подвале одного из домов и был крайне раздосадован тем, что ему пришлось занять такой необычный НП.

— Что произошло? Отошли, что ли? — спросил я.

— Нет, товарищ командующий, просто очередное вранье, — сердито ответил генерал, — Сколько раз предупреждал — давайте точную информацию, не преувеличивайте успехов. Так нет же, докладывают: «Деревню заняли, продвигаемся дальше!»

— Кто здесь старший начальник, кроме вас, разумеется?

— Командир батальона старший лейтенант Климов.

— Вызовите его сюда.

Прибыл совсем молодой офицер в испачканной грязью плащ-накидке, доложил немного смущенно:

— Товарищ командующий Я в деревню ворвался с ходу, ну и сообщил, что занял. Все равно, думаю, к вечеру так или иначе очистим ее.

Я взглянул на комбата. Он стоял потупившись, обветренные щеки его порозовели.

— Вы понимаете, что своим неточным докладом поставили в неудобное положение командира корпуса?

— Понимаю.

— Вас предупреждали, что нужно быть правдивым в докладах?

— Так точно, предупреждали. Но я считал, что не задержусь на этом рубеже.

— Когда же возьмете деревню?

Климов поднял голову:

— Через два часа, товарищ командующий!

— Думать нужно, товарищ комбат. Опять не точно докладываете. Как же так, с утра вы топчетесь на месте, а теперь заявляете, что через два часа выполните задачу? Идите в свой батальон и ждите указаний командира полка.

Наказывать Климова за оплошность я не стал, а генералу Гарцеву посоветовал:

— Распорядитесь, чтобы командир дивизии ввел в бой на этом участке полк второго эшелона. Одним батальоном тут ничего не сделаешь, только людей зря потеряем…

К вечеру деревня была очищена от противника. А иногда получалось по-другому. В районе города Почепа, направляясь в один из корпусов, я встретил на дороге несколько женщин.

— Куда идете, гражданочки?

— В Витовку, Товарищ командир.

— Так там же немцы?

— Нет, вчера их прогнали.

Я потом шутя говорил начальнику штаба генералу Корнееву:

— Придется вам, Николай Васильевич, высылать офицеров оперативного отдела на дороги, чтобы опрашивать местное население о положении наших войск. Иной раз женщины бывают лучше осведомлены об обстановке, чем наш штаб.

Корнеев немного обиделся, но учел замечание. Информация об обстановке с каждым днем становилась все более точной. В дивизиях приспособились к быстрому продвижению вперед. Штабы в сложных условиях стали работать четче.

Соединения армии держали направление на Гомель. 22 сентября был занят город Почеп, 26 — города Сураж и Клинцы.

Успешно действовали и соседние 3-я и 63-я армии. Порой доходило до того, что соединения оспаривали друг у друга честь освобождения того или иного города.

Продвижению помогали активными действиями партизаны Брянщины. В течение всего времени фашистской оккупации, несмотря на жестокие репрессии, советские люди не прекращали борьбы с захватчиками. Теперь они возвращались из лесов в освобожденные деревни и города.

Многих недосчитывались в своих рядах народные мстители, многие из партизан лишились семей.

Особенно жалко было детей, оставшихся без родителей. А таких сирот в ту пору на Брянщине мы встречали повсемесгно.

В наших частях появились воспитанники, приемыши. Чаще всего сирот забирали с собой солдаты тыловых и специальных подразделений. Как ни огрубели на войне солдатские сердца, в них сохранилась любовь к детям.

Однажды, обгоняя на своей «эмке» совершающий марш саперный батальон, я увидел в одной из повозок мальчишку, который с аппетитом жевал сухарь и с интересом посматривал по сторонам. На нем была кепка со сломанным козырьком, старенький пиджачок явно с чужого плеча и лапти.

Солдаты рассказали мне, что несколько часов назад попался им навстречу старик с мальчишкой. Старик остановил солдат:

— Ребята, возьмите с собой сиротку. Мне уж помирать пора, а без меня пропадет он, никого-то у него нет — ни родных, ни близких.

Саперы пожалели мальчика, посалили на повозку, накормили. Так он и остался в подразделении.

Командир батальона усыновил сироту. Месяц спустя я снова увидел этого мальчика. Теперь он был одет в хорошо пригнанную военною форму и имел весьма довольный и независимый вид.

Запомнился мне еще один мальчуган, худенький, синеглазый, в вылинявшей залатанной рубашонке и таких же штанах. Мальчику было лет шесть-семь.

Я встретился с ним в деревне, куда только что переехал штаб. армии. Толпа жителей окружила офицеров и солдат, им жали руки, обнимали, расспрашивали о том, как идут дела на фронте. Тут я и заметил шустрого паренька, смотревшего на меня с нескрываемым любопытством.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Иван Степанович, — важно ответил мальчуган.

— Значит, мы с тобой тезки: меня зовут Иван Иванович. Как живешь-то?

— Ничего.

— Мать есть?

— Фашисты убили.

— А отец?

— В партизаны ушел и не вернулся.

— С кем же ты остался?

— С теткой Мариной. Это соседка наша. Она добрая, только у ней кушать нечего.

— Ну вот что, Иван Степанович, приходи-ка ты ко мне обедать.

— Куда? — оживился мальчуган.

— Вон в тот домик. — Я показал на избу, где разворачивалась наша столовая.

— Хорошо, приду, — согласился Иван Степанович.

И мальчик аккуратно в течение недели, пока штаб армии находился в деревне, поджидал меня у столовой в часы обеда.

В этой же деревне я был свидетелем радостной встречи. Разговорился как-то с хозяйкой дома, спросил ее:

— Муж, наверное, воюет?

— В первый день войны ушел из дому, товарищ генерал.

— Письма получали?

— До оккупации получала, — вздохнула хозяйка. Она подошла к шкафчику и достала несколько пожелтевших помятых треугольничков. — Посмотрите, может, знаете такую часть.

Начальник оперативного отдела Лотоцкий тоже взглянул на письма:

— Товарищ командующий, номер полевой почты знакомый. Кажется, это в нашей армии.

— Постарайтесь проверить, — попросил я.

Выяснилось, что муж хозяйки, сержант Смирнов, служит у нас в артиллерийском полку. Ему была предоставлена возможность пять дней побыть с семьей.

С 20 октября Центральный фронт был переименован в Белорусский. А 23 октября по приказу Ставки 11-я армия поступила в подчинение командующего войсками Белорусского фронта генерала армии К. К. Рокоссовского.

К началу ноября армия заняла 35-километровую полосу северо-восточнее Гомеля и готовилась во взаимодействии с 63-й армией, которой командовал генерал Колпакчн, нанести удар в общем направлении на Жлобин. Нам предстояло форсировать реку Сож, прорвать вражескую оборону и выти к Днепру.

Задача, поставленная перед нами, была частью Гомельско-Речицкой операции. Мы находились севернее направления главного удара, наносимого войсками трех армий.

Наступление, начавшееся 10 ноября, развивалось успешно. Уже 18 ноября войска фронта освободили город Речицу, а 26 — областной центр Белоруссии Гомель.

Тем временем ударная группировка фронта продвинулась на 75 километров, выйдя глубоко в тыл противнику, оборонявшемуся в районе Гомеля Войска 48-й армии захватили плацдарм на левом берегу реки Березины. На правом фланге фронта 50-я и 3-я армии вышли к Днепру. В конце ноября и войска 11-й армии подошли к Днепру.

Командиры частей и соединений теперь имели право от имени Президиума Верховного Совета СССР награждать отличившихся солдат, сержантов и офицеров боевыми медалями и некоторыми орденами. Это право широко использовалось.

Рядовой Конопелко из 217-й стрелковой дивизии в числе первых форсировал реку Сож и в рукопашной схватке уничтожил 6 солдат противника. На другой день командир дивизии вручил ему орден Красной Звезды.

В 260-й стрелковой дивизии агитатор рядовой Дулисов в бою заменил командира взвода и смело повел бойцов в атаку. За проявленные мужество и инициативу/ Дулисов был награжден орденом Славы III степени.

В этой же дивизии в боях севернее Гомеля отличился орудийный расчет старшего сержанта Кузнецова. Тут же, на поле боя, командир полка вручил Кузнецову и наводчику орудия коммунисту рядовому Пестову медали «За отвагу».

Командир 1179-го истребительно-противотанкового артиллерийского полка с гордостью рассказал мне о подвиге коммуниста Осипенко. Батарея, в которой Осипенко был водителем автомашины, получила приказ выдвинуться на танкоопасное направление по открытой местности в нескольких сотнях метров от вражеских траншей.

Опасный участок нужно было проскочить на большой скорости. Две первые автомашины с орудиями на прицепе стремительно промчались под носом у гитлеровцев. Настала очередь третьего расчета, которым командовал старший сержант Ядрышников и который передвигался на машине, управляемой рядовым Осипенко.

Гитлеровцы обстреляли машину. Пули пробили радиатор, повредили рулевое управление. Наводчик был убит, два других номера ранены. Ядрышников и уцелевшие солдаты, прихватив раненых, стали отползать назад к нашим траншеям. Коммунист Осипенко остался один у машины.

— Умру, а машину и орудие не брошу, — заявил он. — Так и передайте комбату.

С наступлением темноты Осипенко устранил все неисправности и под огнем противника доставил орудие на позиции батареи.

Так сражались коммунисты.

В первых числах декабря два корпуса 11-й армии по понтонному мосту, наведенному саперами, переправились на западный берег Днепра. Части второго эшелона находились еще на восточном берегу. Мне потребовалось съездить туда.

По Днепру шла шуга.

— Как бы мост не сорвало! — сказал адъютант Рожков, когда мы ехали на левый берег.

Его опасения оправдались — к вечеру мост действительно снесло. Я вызвал командира понтонного полка и спросил его, на чем он может переправить нас обратно.

— Только на полупонтонах, — ответил командир полка. — Но не советую, товарищ командующий, дело рискованное.

— Ничего, давайте ваш полупонтон.

Вместе со мной и адъютантом в полупонтон уселись еще несколько человек, которым тоже нужно было срочно переправиться.

Переправа оказалась действительно рискованной. Нас понесло по течению. А всего в нескольких километрах ниже правый берег еще удерживали гитлеровцы. Мы вполне могли угодить прямо к ним. Однако в конце концов удалось справиться с течением и благополучно пристать к берегу.

Позднее за эту переправу я получил нагоняй от генерала армии К. К. Рокоссовского.

— Нужно было вызвать самолет, а не рисковать без всякого смысла, — сказал мне командующий фронтом. — Ну да ладно. Не будем на прощание ссориться.

— Почему на прощание? — удивился я.

— Ваша одиннадцатая армия выводится в резерв. А вам, кажется, хотят предложить другую должность.

— Какую?

— Пока точно не знаю.

Глава VIII. Снова под Ленинградом

Наш автомобиль мчался по вечерней, затемненной Москве к Кремлю. Сухой, колючий снежок бил в ветровое стекло. Пешеходы потирали ладонями мерзнущие уши: конец ноября выдался холодным. Каждый раз, бывая в Москве в годы войны, я испытывал чувство большой гордости за нашу столицу, суровую и прекрасную. Вот и сейчас я любовался знакомыми улицами, зубчатыми, запорошенными снегом древними стенами Кремля. Только, пожалуй, в тот вечер я смотрел на нее из машины немного рассеянно. Мысли мои были заняты предстоящей встречей с руководителями партии и правительства.

Несколько часов назад заместитель начальника Генерального штаба генерал армии А. И. Антонов сообщил, что мне предложено поехать вместе с ним в Ставку. На совещании в Кремле обсуждался вопрос о подготовке наступательной операции с целью окончательного освобождения Ленинграда от вражеской блокады. Подробно говорили о количестве войск, которые должны принять участие в операции, о боеприпасах, намечали сроки подготовки.

Обстановка под Ленинградом определялась общим положением на фронтах. Советская Армия в течение 1943 года нанесла немецко-фашистским войскам ряд сильных ударов и принудила противника к непрерывному отступлению. К ноябрю враг вынужден был очистить почти две трети захваченной им территории нашей Родины.

Под Ленинградом же гитлеровцы, опоясав себя мощной линией оборонительных сооружений, продолжали совершенствовать свои позиции и рассчитывали удержать их как основу всего левого крыла Восточного фронта.

Вот эту-то оборону и предстояло прорвать. Для разгрома врага под Ленинградом и Новгородом привлекались войска Ленинградского, Волховского и 2-го Прибалтийского фронтов, Краснознаменный Балтийский флот, авиация дальнего действия, а также партизанские соединения.

По замыслу операции войска Ленинградского и Волховского фронтов должны были разгромить фланговые группировки 18-й армии противника юго-западнее Ленинграда и под Новгородом, а затем, развивая наступление, выйти на рубеж реки Луга и уничтожить главные силы врага. В дальнейшем вместе с войсками 2-го Прибалтийского фронта им предстояло действовать на нарвском, псковском и идрицком направлениях, разгромить 16-ю армию врага и завершить освобождение Ленинградской области.

После совещания поздно ночью мы с командующим фронтом генералом армии Говоровым поездом выехали в Ленинград. Ехали новой железной дорогой, проложенной после прорыва блокады вдоль канала Петра Великого по южному берегу Ладожского озера.

А следующей ночью я на миноносце переправился через Финский залив на так называемую «Малую землю» — на ораниенбаумский плацдарм.

В это время туда же водным путем скрытно перебрасывались соединения 2-й ударной армии. Армейское полевое управление перешло на плацдарм еще 7 ноября и приняло от Приморской оперативной группы оборонявшиеся там войска.

Транспортировку на плацдарм войск и техники осуществлял Краснознаменный Балтийский флот. Использовались самоходные и деревянные баржи, тральщики, буксиры. Посадка войск и погрузка техники производились в Ленинграде и на Лисьем Носу, где был сооружен пирс длиной в 200 метров.

Корабли и баржи отплывали к ораниенбаумскому плацдарму ночью, строго соблюдая маскировку. На рассвете противник видел их уходящими обратно в Ленинград. Мы старались создать у гитлеровцев впечатление, будто эвакуируемся с плацдарма.

Когда я приехал в штаб армии в Большую Ижору, там еще никто ничего не знал. Бывший командующий генерал-лейтенант В. 3. Романовский, начальник штаба генерал-лейтенант П. И. Кокорев и член Военного совета генерал К. Г. Рябчий встречали меня как представителя штаба фронта. Генерал Романовский был неприятно удивлен, узнав, что ему приказано сдать командование и убыть в Ленинград.

Это был опытный, боевой генерал, знающий свое дело, и я понимал его неудовольствие. Он долго воевал под Ленинградом, и ему было обидно, что сейчас, накануне очень важной операции, его вдруг отзывали.

Вступив в командование войсками 2-й ударной армии, я прежде всего ознакомился с плацдармом, который по фронту тянулся на 65, а в глубину достигал 20–25 километров.

Передний край обороны противника проходил по линии Керново, Закорново, Гостилицы и далее по дороге Гостилицы-Петергоф. Используя лесисто-болотистую местность, противник построил оборону по линии холмов, с которых хорошо просматривалось расположение наших войск на значительную глубину. Перед передним краем имелись сплошные минные поля и проволочные заграждения в два три кола. За ними тянулись траншеи с пулеметными площадками.

В деревнях Гостилицы, Кожерицы, Дятлицы, Ропша и других были созданы опорные пункты. На линии Кипень, Ропша противник оборудовал тыловой оборонительный рубеж. В районе населенного пункта Беззаботный располагалась тяжелая артиллерия, которая использовалась для варварского обстрела Ленинграда.

Перед фронтом 2-й ударной армии оборонялись пехотная и моторизованная дивизии СС, две авиаполевые дивизии, пехотный полк, а также отдельные строительные и охранные батальоны.

2-й ударной армии предстояло силами не менее пяти — шести дивизий прорвать оборону противника на гостилицком направлении, овладеть Ропшей и, соединившись с войсками 42-й армии, уничтожить пегергофско-стрельнинскую группировку гитлеровцев В дальнейшем, после образования общего фронта с 42-й армией, мы должны были развивать наступление на Кингисепп и Гатчину.

Перед операцией мы занимались тщательной подготовкой личного состава. Войска учились преодолевать различные инженерные заграждения, вести бой в глубине обороны. Основное внимание обращалось на отработку самостоятельных действий стрелковых подразделений и штурмовых групп, на организацию взаимодействия. В стрелковых ротах были созданы отделения снайперов и штурмовые взводы.

Как и при подготовке к прорыву блокады Ленинграда в 1943 году, специально оборудовали учебные поля, на которых проводились практические занятия по преодолению минных и проволочных заграждений.

Мне часто приходилось выезжать в соединения, контролировать ход подготовки, присутствовать на занятиях.

Побывал я во всех дивизиях, но, естественно, больше внимания уделял 43-му стрелковому корпусу, которым командовал генерал Андреев. Этому корпусу, и в частности 48-й и 90-й стрелковым дивизиям, предстояло действовать на главном направлении в первом эшелоне.

Однажды в середине декабря я приехал в 286-й стрелковый полк 90-й дивизии. Командир полка подполковник Фоменко обучал подразделения отражению контратак пехоты и танков противника. Занятие он организовал хорошо, поучительно.

После разбора я приказал построить полк на опушке леса, кратко подвел итоги, похвалил отличившихся, сделал ряд замечаний.

— Нужно настойчиво учиться борьбе с танками противника, — подчеркивал я. Умелый и отважный солдат не испугается танка. Вы сегодня на занятиях действовали правильно. Ну а если в самом деле на вас пойдут танки? Сумеете вы укрыться от них, например, вот в этом окопе?

Я указал на окопчик, видневшийся неподалеку от опушки.

Солдаты молчали. По их лицам было видно, что они не очень верят в то, что можно уцелеть, если через окоп пойдут танки. Это неверие в свои силы следовало немедленно развеять. Иначе проведенное занятие в значительной мере утратило бы смысл.

— Кто хочет показать свою смелость? — спросил я. Из строя вышел невысокий, веснушчатый солдат.

— Разрешите мне, товарищ генерал!

— Как ваша фамилия?

— Рядовой Ильин.

— Не испугаетесь? Усидите в окопе, когда на него пойдет танк?

— Выдержу, товарищ генерал, не сробею.

— Давайте попробуем. Только что вы будете делать, когда через окоп пойдет танк?

Солдат уверенно доложил, как будет действовать, побежал к окопу и спрыгнул в него. Теперь из укрытия видна была лишь его шапка-ушанка.

Раздался рокот мотора, и один из танков, лязгая гусеницами по мерзлой земле, двинулся на окоп Солдат присел на дно. Танк надвинулся на бруствер своей многотонной тяжестью. Все присутствующие затаили дыхание. Танк перевалил через окоп. В тот же миг Ильин, целый и невредимый, поднялся и метнул учебную гранату.

Я подозвал к себе солдата.

— Хорошо действовал, молодец! Страшно было?

— Нет, — ответил Ильин, но сразу же поправился: — То есть не очень страшно.

— За правильные действия и смелость вот вам награда.

Я снял с руки часы и перед строем вручил солдату, потом, отпустив обрадованного Ильина, спросил:

— Кто еще не побоится посидеть в окопе? Над строем поднялся лес рук. Этого мне и хотелось добиться. Солдаты поняли, что глубокий окоп — надежное укрытие от танка.

— Отлично! Все сможете доказать, что вы храбрецы, все получите такое удовольствие, — заверил я солдат, — но награды не ждите. Она предназначалась только первому…

В интересах армии должны были действовать крупнокалиберные морские орудия, установленные в знаменитых фортах Красная Горка и Серая Лошадь. Я побывал и там, ознакомился с возможностями дотоле неведомых мне артиллерийских систем.

Одновременно с напряженной боевой учебой велась активная разведка. Тут мы на первых порах столкнулись с некоторыми трудностями. Дело в том, что расстояние между нашими позициями и позициями противника местами достигало нескольких километров. Это мешало разведке наблюдением, затрудняло действия поисковых групп.

Основным средством изучения вражеской обороны, особенно ее глубины, была аэрофотосъемка, дополняемая данными всех видов наземной разведки.

Войсковая разведка в этот период сосредоточила главное внимание на детальном изучении группировки сил и намерений противника, уточняла систему огня в его узлах сопротивления и опорных пунктах. Танкисты изучали местность, противотанковые препятствия. Средствами артиллерийского наблюдения определялись огневые позиции вражеской артиллерии и минометов.

Но для получения более достоверных сведений нужны были пленные, а захватить их долго не удавалось.

Я приехал в одну из дивизий, кажется в 98-ю, чтобы на месте разобраться в причинах неудач.

День был ясный, морозный и безветренный. За ночь выпало много снега, и теперь он пухлыми шапками лежал на широких лапах елей. В такую погоду не хотелось идти в тесную, полутемную землянку. Мы с командиром дивизии стояли у входа в нее и разговаривали.

Неподалеку от нас высокий плечистый солдат в полушубке ловко колол дрова. Мерзлое дерево со звоном разлеталось под ударами топора. Солдат одной рукой придерживал поленья, а другой помахивал топором. Получалось у него это красиво и весело, словно он не работал, а играл.

— Значит, не выходит с пленным? — спросил я командира дивизии.

— Не получается пока, товарищ командующий. Несколько поисковых групп посылал, и все безрезультатно.

— Плохо. А ведь у вас вон какие орлы, — я кивнул на солдата, коловшего дрова. — Только прикажи, самого черта притащат.

Солдат услышал наш разговор, выпрямился, опустив топор. Из-под его расстегнутого полушубка виднелась полосатая морская тельняшка.

— А мне не доверяют, товарищ генерал, — неожиданно сказал он, смело глядя на нас немного выпуклыми серыми глазами. — Не пускают в разведку.

— Ну и правильно. Себя вините, и нечего жаловаться, — нахмурился командир дивизии и пояснил: — Он до войны служил на флоте, связался с хулиганами, выпил, устроил дебош и попал под суд. Когда началась война, его выпустили из исправительно-трудовых лагерей, но разве можно ему доверять серьезное дело?

— Доверять можно и нужно. Это наш, советский человек. Если не доверяем, то не следовало бы и оружие вручать. А мы вручили, чтобы он защищал Родину, заметил я нарочито громко, так, чтобы слышал солдат.

Ободренный поддержкой, он откликнулся горячо и взволнованно:

— Да я, товарищ генерал, на любое задание!.. Мне эти попреки, как нож острый. Оступился по молодости, виноват, конечно, но ведь было это давно…

— Если пошлю в разведку, достанешь пленного?

— Сделаю, товарищ генерал.

— Сколько времени нужно на подготовку?

— А хоть завтра в ночь могу идти. Мне местность знакома. До войны часто бывал здесь.

— Сколько человек возьмешь с собой?

— Я бы хотел, товарищ генерал, двух своих дружков взять. Они тоже оттуда, из лагерей, значит.

— Хорошо. Пойдете в разведку втроем. Главная задача — добыть пленного. Где и когда действовать, укажет командир дивизии.

Когда солдат ушел, комдив неодобрительно покачал головой:

— Дело, конечно, ваше, товарищ командующий, но, по-моему, рискованно все же посылать таких людей.

— Никакого риска тут нет, — возразил я. — Уверен, что они выполнят задачу.

На следующую ночь бывший матрос (фамилия его, если мне не изменяет память, Гаркуша) вместе с двумя солдатами отправился в разведку.

К утру поисковая группа не вернулась. Командир дивизии взволнованно шагал по землянке, тяжело вздыхал и всем своим видом как бы говорил: «Ведь я же предупреждал…»

Прошел день и еще одна ночь. Наконец перед рассветом мне сообщили, что разведчики прибыли и доставили двух пленных.

Я спросил Гаркушу, почему его группа не вернулась в первую ночь.

— Не хотелось брать всякую шушеру, кого попало, — рассудительно ответил разведчик. — Вам же нужен толковый «язык». Вот мы и пролежали весь день перед фашистской траншеей, вели наблюдение. Высмотрели землянку и взяли приличных пленных. Обер-лейтенанта маленько придавили, а фельдфебель ничего, жив-здоров. Он всю дорогу своего офицера на горбу тащил.

— Спасибо, товарищ Гаркуша, — сказал я. — За отличное выполнение задания от имени Президиума Верховного Совета СССР награждаю вас орденом Славы третьей степени.

— Служу Советскому Союзу! — вытянувшись, ответил разведчик. Широкое лицо его дрогнуло, на глазах блеснули слезы. Гаркуша быстро отвернулся.

— Что с вами?

Разведчик уклонился от ответа и сам негромко спросил:

— Товарищ генерал, а вы, наверное, плохое о нас подумали, когда мы не вернулись прошлую ночь. Я покачал головой:

— Нет, ничего такого не думал.

Приближался день начала операции.

Нами было принято следующее решение: обороняться на флангах частью сил, а в центре сосредоточить ударную группу в составе двух стрелковых корпусов (шесть стрелковых дивизий) и на фронте шириной 10,5 километра прорвать оборону гитлеровцев на гостилицком направлении. В ходе прорыва предполагалось уничтожить противостоящего противника, овладеть его узлами сопротивления в населенных пунктах Ропша и Кипень и соединиться с войсками 42-й армии. В дальнейшем во взаимодействии с 42-й армией мы должны были ликвидировать петергофско-стрельнинскую группировку врага.

Чтобы скрыть от противника сосредоточение ударной группы в центре, мы широко применяли оперативную маскировку. На правом фланге армии в начале января в течение трех дней демонстрировали сосредоточение пехоты, артиллерии и танков. Для этого широко использовали деревянные макеты, а также мощные громкоговорящие установки, которые так хорошо помогли нам во время подготовки к прорыву под Брянском.

Работали некоторые радиостанции артиллерийских и танковых частей, расположенных на правом фланге. На всем фронте была проведена разведка боем, при этом наиболее активные действия велись опять-таки на правом фланге.

Авиация демонстративно вела усиленную разведку копорского направления, ночью бомбила там узлы сопротивления противника, имитировала прикрытие истребителями сосредоточения наших войск.

Словом, все делалось для того, чтобы привлечь внимание противника к нашему правому флангу, скрыть истинное направление главного удара, обеспечить тактическую внезапность наступления.

Путем перегруппировки войск удалось достигнуть на узком участке намечаемого прорыва трехкратного превосходства в живой силе и более чем четырехкратного — в танках, орудиях и минометах.

С начала января развернулась подготовка исходного положения для наступления. В течение нескольких ночей саперы разрушили перед фронтом армии более 500 погонных метров проволочных заграждений, 100 метров завалов и 200 метров дерево-земляных валов.

13 января первые траншеи были приближены к противнику на 150–350 метров. Стрелковые части выдвинулись ночью на нейтральную полосу и быстро окопались. Это оказалось полной неожиданностью для противника. В ночь, предшествовавшую началу наступления, девять саперных рот перед фронтом трех стрелковых дивизий первого эшелона проделали 109 проходов в минных полях и заложили усиленные заряды под проволочными заграждениями противника. Заряды были взорваны, когда началась артиллерийская подготовка.

Накануне наступления я побывал почти во всех соединениях ударной группировки, обошел исходные позиции, побеседовал с командирами полков и дивизий, проверяя подготовку к прорыву. Хотелось предусмотреть все до мелочи, использовать весь опыт, накопленный нами за годы войны.

Свой наблюдательный пункт я вынес на гору Колокольня, поближе к исходным позициям стрелковых дивизий первого эшелона. Вообще-то место здесь было не безопасное. Рядом располагались НП командира 43-го корпуса генерала Андреева и командира 90-й дивизии полковника Лященко. Таким образом, на маленьком пятачке разместились три наблюдательных пункта. Но другого выбора не было: гора Колокольня являлась единственным местом, с которого можно было видеть боевые порядки соединений на главном направлении.

Поздно ночью я вышел из блиндажа в траншею, закурил. Несмотря на усталость, спать не хотелось.

Я знал, что в эти часы войска скрытно выдвигаются на исходные позиции. На переднем крае, до которого от моего НП было не более 300 метров, стояла тишина, не раздавалось ни одного выстрела. Значит, пока все в порядке, противник ничего не подозревает.

В траншее зашуршали чьи-то шаги.

Я негромко окликнул:

— Кто там?

— Свои, товарищ командующий, — послышался знакомый голос генерала Андреева. Следом за командиром корпуса подошел полковник Лященко.

— Где были? Почему не отдыхаете? — спросил я.

— Зашел доложить, что все готово, — ответил генерал Андреев. — Проверял, как дивизии заняли исходные позиции. Вот встретил полковника Лященко. Он тоже был в полках.

— Идите отдыхать. Можно поспать еще несколько часов.

— А вы сами-то что не спите, товарищ командующий?

— Слушаю, как ведет себя противник. Кажется, спокойно. У вас, товарищ Лященко, все в порядке?

— Так точно. Готовы хоть сейчас начинать.

— Ну ладно. Смотрите, при атаке Гостилицы не потеряйте темпа. Если будете действовать быстро — дело пойдет. Когда выйдете на южную окраину Гостияицы, будьте готовы к отражению контратак с юго-запада. Постарайтесь подтянуть противотанковые средства.

— Учту, товарищ командующий.

Я спустился в блиндаж, заставил себя заснуть. На рассвете меня разбудил громкий, задорный крик петуха. Это было неожиданно: рядом передний край, поблизости ни одной деревни и вдруг — петух. Откуда он тут взялся?

— Это полковника Лященко петух, — сказал всезнающий адъютант Рожков. Полковник его всегда с собой возит, а зачем — неизвестно. Петух совсем ручной, привык к хозяину, как собачонка. Пусть его кричит. Говорят, если петух громко поет, день будет хороший.

Я стал натягивать сапоги. Спать уже больше не хотелось.

Артиллерийская подготовка началась в 9 часов 35 минут. В течение первых пяти минут был нанесен мощный огневой удар по траншеям противника, его живой силе, командным и наблюдательным пунктам, узлам и линиям связи. Затем артиллерия перешла к ведению методического огня на разрушение траншей и укреплений.

В 10 часов 40 минут соединения, входившие в состав ударной группировки армии, тесно взаимодействуя с танками и артиллерией, перешли в атаку. С участка 286-го полка 90-й дивизии донеслись звуки духового оркестра. В первую траншею вынесли боевое Знамя полка.

День был пасмурный и не по-зимнему теплый. Низкая плотная облачность не позволяла применить штурмовую авиацию. Танки с трудом двигались по оттаявшей болотистой земле. Но пехотинцы, одетые в белые маскировочные халаты, смело устремились вперед.

На моем НП стоял большой перископ, снятый с подводной лодки. Замаскировать его оказалось делом трудным, но зато наблюдать с помощью перископа было очень удобно.

Я отчетливо видел, как пехота и танки овладели первой траншеей и продолжали безостановочно продвигаться.

Хотелось знать, что делается на левом фланге, невидимом с моего наблюдательного пункта. Судя по сильной стрельбе, противник там оказывал ожесточенное сопротивление. Я позвонил генералу Андрееву:

— Как дела на левом фланге?

— Все идет нормально, товарищ командующий, дивизии продвигаются. Переходите ко мне или на НП полковника Лященко. От нас левый фланг отлично виден.

И только я отошел за изгиб траншей, как в то место, где находился перископ, попал снаряд. Перископ разнесло на куски.

К середине дня части 90-й дивизии овладели деревней Гостилицы, превращенной гитлеровцами в опорный пункт. Как и предполагалось, противник попытался контратаковать во фланг выдвинувшийся вперед 286-й полк и вновь занять деревню.

В борьбу с ними вступила противотанковая батарея полка. Личный состав батареи проявил при этом исключительную стойкость и мужество. Особенно отличился командир орудия сержант Морозов. Весь его расчет вышел из строя. Морозова ранило, но он продолжал вести огонь по танкам, пока контратаку врага не отбили. За этот подвиг Морозову было присвоено звание Героя Советского Союза.

Успешно наступали полки первого эшелона 48-й дивизии, которой командовал генерал-майор Сафронов.

Противник пытался подвести к месту прорыва новые силы, но утром 15 января перешла в наступление 42-я армия. Это помешало гитлеровскому командованию маневрировать резервами. Однако сопротивление врага еще не было сломлено.

15 января противник предпринял до 30 контратак силами от взвода до роты при поддержке танков. Наиболее упорно гитлеровцы сопротивлялись в районе деревни Варвароси, где проходил стык 90-й и 48-й стрелковых дивизий. Один из полков 48-й дивизии задержался, открыв правый фланг 173-го полка 90-й дивизии. Этим мог воспользоваться противник. Батальону лыжников 90-й дивизии было приказано оказать помощь соседу.

Батальон состоял исключительно из молодежи, уроженцев Вологодской области. Все солдаты прекрасно ходили на лыжах, были физически закаленные, выносливые, смелые ребята, в большинстве комсомольцы. Командовал батальоном майор Алтухов.

В ночь на 16 января лыжники по лесу подошли к Варвароси, окружили деревню с трех сторон и стремительно атаковали застигнутого врасплох противника. В белых халатах лыжники беззвучно скользили по улицам села, бросая гранаты в дома, где находились гитлеровцы. Почти весь гарнизон Варвароси был уничтожен. Лыжники захватили много различного вооружения и военного имущества.

На следующую ночь батальон так же дерзко и внезапно атаковал опорный пункт противника в деревне Дятлово. В этом бою геройски погиб майор Алтухов.

17 января по всей армии разнеслась весть о бессмертном подвиге старшего сержанта 4-го полка 98-й стрелковой дивизии И. К. Скуридина. Дивизия находилась во втором эшелоне корпуса и была введена в бой 15 января. Развивая наступление на волосовском направлении, 4-й полк 17 января завязал бой за деревню Сокули, превращенную гитлеровцами в опорный пункт.

Одна из стрелковых рот была остановлена огнем хорошо замаскированного дзота. Бойцы залегли на открытом месте. Положение создалось критическое.

По занесенной снегом канаве Скуридину удалось подобраться почти вплотную к вражеской огневой точке. Вся рота следила за его смелыми действиями. Вот он встал и метнул в дзот одну за другой три гранаты. Огневая точка смолкла.

Воспользовавшись этим, бойцы сделали новый рывок к деревне. Но казавшийся уничтоженным дзот снова ожил. Тогда старший сержант Скуридин на глазах у атакующих бойцов ничком бросился на амбразуру и закрыл ее своим телом. Старшему сержанту И. К. Скуридину было посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.

Наше наступление развивалось в целом успешно, хотя вначале темпы продвижения были не слишком высокими. За два первых дня боев соединения продвинулись всего на шесть километров.

Мы наращивали силу удара за счет ввода в бой вторых эшелонов стрелковых корпусов, а с утра 17 января для развития успеха в направлении Кипень, Ропша ввели в бой армейский танковый резерв, состоявший из танковой бригады, полка самоходной артиллерии, артиллерийского пушечного полка, стрелкового батальона и двух саперных рот. Пехотинцы и саперы двигались за танками на автомашинах. За этой подвижной группой действовала 43-я дивизия 122-го стрелкового корпуса. 18 января в бой вступил второй эшелон армии — 108-й стрелковый корпус, который получил задачу выйти на рубеж Волосово, Большие и Малые Горки, Ропша и в дальнейшем наступать в направлении на Красное Село.

Подвижные группы 2-й ударной и 42-й армий с боями продвигались навстречу друг другу, окружая и уничтожая вражеские арьергарды, прикрываясь которыми немецко-фашистское командование пыталось вывести свои войска из районов Ропша и Красное Село.

Войска уходили вперед, и 18 января штабу армии пришлось переезжать на новое место. Я спросил у генерала Кокорева:

— Петр Иванович, на новом КП все подготовлено?

— Так точно. Туда уже выехали комендант штаба и офицеры оперативного отдела.

Уверенный, что с перемещением штаба все в порядке, я поехал в 43-й корпус к генералу Андрееву, а оттуда прямо на новое место расположения командного пункта.

КП предполагалось разместить на окраине какой-то деревни. Деревню эту мы разыскали без труда, но оказалось, что штаб туда еще не перебрался. Приехал только комендант с пятью солдатами. Он сидел в пустом каменном доме и отчаянно ругал связистов, которые где-то застряли и до сего времени не подтянули линию связи.

— Где будет мое рабочее место? — обратился я к коменданту.

— А вот здесь, в этом доме, товарищ генерал. Я оглядел комнаты, в которых не было никакой мебели, если не считать большого стола. Мы решили подождать подхода штаба, тем более что Кокорев, с которым мне удалось связаться по радио, сообщил, что все уже находятся в пути.

В доме топилась печь. Можно было снять шинель и немного отдохнуть. Но отдых наш был нарушен самым неожиданным образом.

Из окна комнаты виднелась высотка, покрытая лесом. И вдруг я увидел, что, огибая эту высотку, к дому движутся двенадцать танков, а за ними спешит пехота — человек около ста. Когда танки подошли ближе, стало ясно, что это фашистские машины с черно-желтыми крестами на боку.

Что делать? Отходить некуда — дом стоит на открытом месте. Начнем перебегать к лесу — фашисты всех положат пулеметным огнем, да от танков и не убежишь. Оставались одно — защищаться до последнего.

В доме нас было четырнадцать: шесть автоматчиков, два шофера, два радиста, шифровальщик, комендант, мой адъютант Рожков и я. Положение создалось не из веселых — соотношение сил было явно не в нашу пользу.

Я приказал всем встать у окон, проверить оружие, подготовить гранаты, которых у нас нашлось около десятка.

Помню, не страх, а злость и досаду испытывал я в те минуты. Очень уж глупым качалось погибнуть вот так, в результате нелепой случайности и собственной беспечности.

Танки подходили все ближе. Они шли, вытянувшись в колонну. Пехота еще не развернулась в цепь и двигалась беспорядочной толпой Значит, противник не обнаружил нас. Но около дома стояли автомобили. Их-то гитлеровцы не могли не заметить, проходя мимо. Придется нам открывать огонь первыми. Нужно попытаться отсечь от танков пехоту, а потом гранатами вывести из строя хоть несколько машин. Может, удастся заставить противника повернуть.

Пехота уже метрах в двухстах. Солдаты идут по-прежнему толпой. Никаких приготовлений к бою незаметно. У танков открыты люки. Что ж, тем лучше! Внезапный удар ошеломляет, сеет панику.

— Огонь! — скомандовал я.

Дружно затрещали наши автоматы. Несколько фашистских солдат сразу упало, а остальные — я даже не поверил своим глазам — вместо того, чтобы залечь или развернуться в цепь, бросили оружие и подняли руки. Танки остановились, из люков высунулись танкисты, махая белыми платками.

Что за чертовщина? Почему сдаются, чего испугались?

Трое наших автоматчиков вышли из дома и, держа оружие наготове, направились к гитлеровцам. Мы для острастки дали еще несколько очередей из автоматов. Вскоре автоматчики вернулись и привели с собой фашистского офицера, который немного говорил по-русски.

Из его объяснений мы поняли, что это подразделение оторвалось от своей части и второй день блуждает по окрестным лесам и болотам. Потеряв надежду соединиться со своими, гитлеровцы решили при первой возможности сдаться в плен.

Генералу армии Говорову я не рискнул докладывать об этом случае, но член Военного совета фронта каким-то образом узнал обо всем и сделал мне выговор за беспечность.

— Если бы гитлеровцы знали, что в доме находится командующий армией, они не стали бы сдаваться в плен, — говорил член Военного совета. — Все могло кончиться для вас очень печально.

В течение 18 и 19 января соединения 108-го и 122-го стрелковых корпусов продолжали наступление и овладели населенными пунктами Кипень и Ропша, Войска 42-й армии штурмом заняли Красное Село. Передовые подразделения нашей подвижной группы отчетливо слышали шум боя, который вели теснящие противника части 42-и армии.

В 21 час 19 января мне сообщили, что в районе Русско-Высоцкое, восточное Ропши полразделения 462-го полка 168-й стрелковой дивизии встретились с подвижной группой 42-й армии, наступавшей с красносельского направления. А 20 января попавшие в окружение фашистские части были полностью ликвидированы.

Тяжелое поражение, нанесенное петергофско-стрельнинской группировке врага, создало благоприятные предпосылки для дальнейшего развития наступательной операции.

Командование Ленинградского фронта поставило перед войсками задачу: ударом в юго-западном направлении перерезать пути отхода противника на Нарву, отбросить его в лесисто-болотистый район южнее Кингисеппа, Сиверской и там уничтожить.

По приказу командующего фронтом 24 января мы передали 108-й корпус 42-й армии. Взамен его в нашу армию вошел 109-й стрелковый корпус. Перегруппировку произвели быстро. Я поехал в один из корпусов, начальник штаба армии генерал Кокорев — в другой. Мы лично руководили перегруппировкой с тем, чтобы уже на следующий день продолжить наступление.

С рубежа железной дороги Гатчина — Кингисепп войска армии повернули фронт на запад. Таким образом, в целом мы совершили поворот на 180°.

Командирам соединений было приказано усилить темп наступления, не прекращать активных действий ни днем ни ночью, наращивать удары путем своевременного ввода в бой резервов.

Отступающий противник минировал и разрушал мосты и дороги, оставлял в населенных пунктах большое количество мин-«сюрпризов». Характерен, например, такой случай, показывающий, какую высокую бдительность должны были проявлять наши войска.

Солдаты 3-го дивизиона 409-го артполка 131-й стрелковой дивизии, которой командовал полковник Романенко, нашли немецкою радиостанцию, вполне исправную с виду. Внимательно осмотрели ее. Казалось, все в порядке. Но коммунист рядовой Мухин предложил снять заднюю крышку.

— Кто знает, может, фашисты где-нибудь мину пристроили. Что-то подозрительна мне эта исправная рация, — сказал он.

Солдаты сняли заднюю крышку и действительно обнаружили мину, которая была положена на место, где обычно помещается батарея питания. Нитки от чеки мины шли к рычажкам настройки. Стоило повернуть любой из этих рычажков, как произошел бы взрыв.

Коварство врага не знало границ. Однажды рядовой 402-го полка 168-й стрелковой дивизии Дубнов при входе в один из домов освобожденного от врага населенного пункта случайно наступил на целлулоидовую коробочку, оклеенную желтой бумагой. Коробочка моментально вспыхнула. Из нее брызнула какая-то дымящаяся жидкость. У Дубнова началось слезотечение и кровохарканье. Солдата пришлось отправить в медпункт.

Однако ни ожесточенное сопротивление, ни подлые уловки врага не могли задержать быстрого продвижения наших войск.

27 января соединения 122-го корпуса овладели укрепленным пунктом Волосово.

Страшная картина предстала здесь нашим глазам. Прежде чистый и живописный дачный поселок был сильно разрешен. На запорошенных снегом пепелищах торчали черные печные трубы. Уцелевшие дома глядели темными впадинами выбитых окон.

Гитлеровцы учинили в Волосово зверские расстрелы советских людей, всячески издевались над местными жителями. У меня сохранилась фотография шестнадцатилетней волосовской школьницы Нади Тугановой, простой, скромной советской девушки. Надя поддерживала связь с партизанским отрядом товарища Сергея. По поручению партизан она поступила работать на немецкою почту, добывала ценные разведывательные сведения.

Незадолго до начала нашего наступления фашисты произвели в Волосово массовые аресты. Попала в гестаповский застенок и Надя Туганова. Ее избивали, пытали электрическим током, но мужественная девушка не выдала партизан.

23 января фашисты повезли 14 заключенных, подозреваемых в связях с партизанами, на расстрел в Терпелицкий лес. Всех их по очереди подводили к заранее вырытым ямам и расстреливали в упор. Гитлеровец, который стрелял в Надю, был пьян и промахнулся. Пуля попала Тугановой в шею. Потеряв сознание, девушка упала. Через некоторое время она очнулась и услышала шум мотора подъехавшего автомобиля: фашисты привезли еще двух девушек, приговоренных к расстрелу. Одна из них крикнула:

— Стреляй скорее, проклятый фашист!

Грянули выстрелы, и гитлеровцы уехали за новыми жертвами.

С громадным трудом выбралась Надя из могилы и добралась до дому, где ее спрятала мать. Так молодой партизанке удалось спастись.

Политработники армии позаботились, чтобы о зверствах гитлеровцев стало известно во всех частях и соединениях. Ненависть к врагу, горячее стремление быстрее изгнать фашистских захватчиков с родной земли увлекали воинов вперед. Трудно перечислить примеры подлинного героизма, проявленного в этих боях. Мне запомнился лаконичный доклад командира 98-й стрелковой дивизии о подвиге бойцов взвода лейтенанта Травина. Взвод оседлал дорогу, по которой двигались, пытаясь прорваться на запад, до 600 гитлеровских солдат, три танка и 4 штабных автобуса. Наши бойцы не отступили перед численно превосходящим противником. Завязался бой, в котором фашисты потеряли 250 человек убитыми и ранеными. Но погиб и весь взвод вместе со своим отважным командиром.

В конце января наша армия вышла к реке Луга. Тут же получили задачу прорвать промежуточный рубеж обороны противника по западному берегу реки на фронте Куровицы, Киноши, ко 2 февраля выйти на рубеж реки Нарвы и захватить плацдармы севернее и южнее города Нарвы. Таким образом, на правом крыле армии, где действовал 43-й корпус, предстояло форсировать две, а на левом крыле приданному нам 122-му корпусу — даже три крупные водные преграды, на которых немцы подготовили рубежи обороны.

Противник на кингисеппском направлении имел 61, 70 и 225-ю пехотные, 10-ю авиационно-полевую дивизии и моторизованную дивизию «Норланд». А в конце января из Югославии сюда прибыла моторизованная дивизия СС «Нидерланды».

К исходу 31 января войска 2-й ударной армии переправились через реку Луга. Враг оказывал яростное сопротивление. Особенно упорно оборонял он город Кингисепп, где нам приходилось отбивать буквально каждый дом. Все же 109-й корпус в результате умелого обходного маневра и ночного штурма 1 февраля овладел городом.

Продолжая энергичное преследование противника, 3 февраля войска армии вышли к реке Нарве, а на отдельных участках наши передовые отряды на плечах противника переправились на западный берег и захватили небольшие плацдармы.

До середины февраля шли ожесточенные бои, в результате которых мы расширили плацдарм по фронту до 18 и в глубину до 15 километров. Однако армия не выполнила задачу овладеть рубежом станции Иыхви, Атсалама, Иыуга, Кауки, а в дальнейшем железной дорогой от Озели до Муства. Не сумели мы к 17 февраля освободить и город Нарву. Военный совет фронта по этому поводу выразил большое неудовольствие. Не раз после этого пришлось мне выслушивать справедливые упреки командующего фронтом.

Главной причиной неудачи явилось не столько сопротивление врага, сколько серьезные недостатки в организации наступления и в управлении войсками со стороны штабов, командиров всех степеней, и прежде всего командарма и командиров корпусов. Немалую роль сыграли также наши благодушие и обольщение успехами боев до выхода к реке Нарве.

Во второй половине февраля на нарвском плацдарме попал под сильный обстрел генерал армии Л. А. Говоров. Случилось это так: он приехал ко мне на НП и предложил отправиться в корпус генерала Н. П. Симоняка.

— Товарищ командующий, днем по плацдарму ездить опасно, — предупредил я.

— Ничего, я старый артиллерист, знаю, как стреляют немцы, — хладнокровно произнес Говоров, поглаживая коротко подстриженные жесткие усы. — Поехали.

Мы отправились на двух автомашинах. В передней ехал Говоров, во второй я. За рекой Нарвой противник заметил нас и открыл огонь. Но все же нам удалось благополучно проскочить до командного пункта генерала Симоняка. Командующий фронтом неторопливо вышел из автомобиля. Он был, как всегда, совершенно спокоен, словно и не заметил недавней опасности.

Обратно возвратились вечером, когда стемнело. Генерал Говоров остался ужинать.

Мы зашли в столовую Военного совета. Пока официантка накрывала на стол, я вышел в соседнюю комнату и неожиданно услышал из-за неплотно прикрытой двери негромкий смех командующего. Это было необычно. Говоров редко смеялся, и мало кто замечал улыбку на его строгом, волевом лице.

Вернувшись в столовую, я увидел, что командующий фронтом забавляется с кошкой. Наверное, у меня был очень удивленный вид, потому что Говоров тотчас же оборвал смех, словно смутившись, и сказал немного суховатым тоном:

— Эта кошка хоть кого заставит смеяться. Ишь ты — служит, как собака!

Больше в тот вечер он ни разу не улыбнулся и даже не взглянул на кошку. А укладываясь спать, распорядился:

— Все-таки запретите своим офицерам без особой нужды днем ездить по плацдарму. Это действительно опасно.

В начале марта, когда быстро наступившая весна за несколько дней согнала снег, а в землянках стало особенно сыро и неуютно, мы наметили произвести смену гвардейского корпуса, оборонявшегося на плацдарме.

Этот трудный участок должен был занять 109-й стрелковый корпус генерал-лейтенанта Н. И. Алферова. Дивизии корпуса были укомплектованы личным составом почти до штатной численности. Находясь в армейском резерве, люди хорошо отдохнули.

Смена частей проходила, разумеется, ночью. Корпус переправлялся на плацдарм по четырем мостовым переправам. Две дивизии были уже на западном берегу Нарвы, а генерал Алферов со своим штабом и с дивизией второго эшелона направлялся к переправам, когда гитлеровцы нанесли внезапный удар по флангам корпуса.

Услышав шум близкого боя, я не сразу понял, что происходит.

Попытался связаться с Н. И. Алферовым, но безуспешно, очевидно, сопровождавшие его радисты не включили радиостанцию. Оставшийся на старом командном пункте начальник штаба корпуса полковник Максимовский ничего не мог доложить: обстановка на плацдарме ему тоже была не ясна.

Тогда я позвонил генералу Симоняку, командиру сменяемого корпуса.

— У меня тихо. Противник никакой активности не проявляет, — доложил он. Бой идет где-то позади нас.

Что такое? Может быть, Симоняк не знает, что творится у него в соединениях. Для проверки позвонил командирам трех дивизий гвардейского корпуса Борщеву, Щеглову и Радыгину. Они подтвердили:

— У нас все спокойно. Ждем смены. Бой идет, наверное, в районе переправ.

Я связался с комендантами переправ, и те сообщили, что бой завязался на плацдарме, в нескольких километрах от берега. Туда только что проехал генерал Алферов.

Очень некстати позвонил командующий фронтом.

— Что творится на плацдарме? — спросил он.

Мне пришлось ответить, что обстановка еще неясна, известно только, что там идет бой.

— Смотрите, чтобы своих не побили, — предупредил генерал Говоров и приказал: — Как только разберетесь в обстановке, немедленно доложите…

Наконец-то отозвался Алферов. Он сообщил, что его две дивизии, двигавшиеся в первом эшелоне, ведут встречный бой с противником между командным пунктом генерала Симоняка и берегом реки Нарвы.

— Численность противника пока трудно установить, но похоже, что прорвались несколько полков, — докладывал Н. И. Алферов. — Сейчас мы погнали фашистов обратно. Захвачены пленные.

— Доставьте их ко мне, — распорядился я. в Вскоре привели шестерых пленных гитлеровских офицеров. Для допроса я вызывал их по одному.

Только теперь стало понятно, что произошло на плацдарме. Противник силами четырех пехотных полков, воспользовавшись тем, что наша оборона на флангах была неплотной, неожиданным ударом в стыки прорвался с двух сторон к центру плацдарма и намеревался, захватив переправы, окружить корпус генерала Симоняка, все три дивизии которого строили оборону в один эшелон.

Осуществлению намерений противника помешали соединения генерала Алферова. Гитлеровцы не ожидали встречи с еще двумя полнокровными дивизиями. Прорвавшиеся пехотные полки понесли большие потерн и в беспорядке отошли на исходные позиции.

Нетрудно, однако, представить, что могло произойти, если бы гитлеровское командование осуществило прорыв накануне смены наших частей. Корпус генерала Симоняка оказался бы в очень опасном положении, и, возможно, мы потеряли бы плацдарм. Все обошлось благодаря чистой случайности.

Анализируя причины допущенной оплошности, нельзя не отметить в первую очередь слабость нашей разведки. Нам не было известно о том, что против флангов обороны 30-го гвардейского стрелкового корпуса противник заблаговременно сосредоточил свои резервы. Командиры дивизий первого эшелона проявили непростительную беспечность. В полках люди ожидали отвода в тыл и снизили бдительность. Такие далеко не лестные для себя выводы нам пришлось сделать из этого ночного встречного боя на плацдарме.

За время наступательной операции, начавшейся 14 января 1944 года, 2-я ударная армия прошла с боями до 150 километров, продвигаясь в среднем по 7–8 километров в сутки. В отдельные дни темп продвижения доходил до 20–22 километров.

Была освобождена значительная территория, временно оккупированная врагом. Мы вступили на землю Советской Эстонии.

В ходе наступления было нанесено тяжелое поражение 18-й армии противника. Советские войска полностью освободили от вражеской блокады Ленинград, изгнали захватчиков из пределов Ленинградской области и очистили часть Калининской.

Я не могу сейчас без улыбки читать объемистую книгу небезызвестного гитлеровского генерала Курта Типпельскирха, который утверждает, будто немецкое командование никогда не располагало под Ленинградом «силами, достаточными для ликвидации русского плацдарма в районе Ораниенбаума, которому оказывали огневую поддержку форты Кронштадта и превращенные в плавучие батареи русские военные корабли»[1].

Курт Типпельскирх в свое время был начальником главного разведывательного управления немецкого генерального штаба и не мог не знать группировку сторон под Ленинградом. Известно ему и то, что командование группы армий «Север» находило силы, чтобы в конце 1941 года наступать к Ладожскому озеру, на Тихвин н Малую Вишеру.

Следовательно, причина того, что. гитлеровцам не удалось ликвидировать ораниенбаумский плацдарм, кроется отнюдь не в нашем превосходстве в силах.

Но может быть, немецко-фашистское командование недооценило значение плацдарма? Нет. оно прекрасно понимало роль «ораниенбаумского пятачка». К. Типпельскирх пишет: «…Владея ораниенбаумским и волховским плацдармами, а также выступом юго-восточнее Ленинграда, они (советские войска. — И. Ф.) имели в своем распоряжении три исходных района, исключительно благоприятных для организации наступления на фронте 18-й армии»[2].

Так в чем же дело? Почему фашисты не сумели ликвидировать ораниенбаумский плацдарм? Да потому только, что это оказалось им, как говорится, не по зубам. хотя превосходство в силах в течение двух лет войны здесь было на их стороне.

«Русских было больше, а сила — солому ломит» — так объясняет поражение фашистов под Ленинградом К. Типпельскирх.

Однако в действительности даже к 14 января 1944 года мы располагали там весьма незначительным превосходством в силах и технике.

Наша победа была обеспечена героизмом и мужеством воспитанных партией советских воинов, беспредельно преданных Родине. Они сумели стойко удержать плацдарм, стремительно и неудержимо вести наступление. Победа объясняется также превосходством советского военного искусства, роль которого пытается принизить Курт Типпельскирх.

В январских и февральских боях неоценимую помощь войскам Ленинградского и Волховского фронтов оказали партизаны. К тому времени в Ленинградской области активно действовало 13 партизанских бригад, объединявших 35 тысяч народных мстителей.

Итак, Ленинград был полностью освобожден. Перед нами стояла задача изгнать врага из Советской Эстонии. Учитывая ошибки, допущенное в прошедших боях, мы начали готовиться к ее решению самым тщательным образом.

Глава IX. Смелый маневр

Дорога петляла между болотистыми перелесками. По обеим сторонам ее густо стояли молодые елочки, кое-где белели стволы невысоких берез. Июньский день был жарким, и я вздохнул с облегчением, когда машина стала спускаться к переправе. В лицо пахнуло прохладой. В спокойной воде Нарвы отражались снежно-белые облака, плывущие высоко в светло-голубом прибалтийском небе. Колеса автомобиля простучали по доскам настила, и мы выехали на западный берег, на плацдарм. Шофер, не спрашивая дороги, уверенно повел машину хорошо знакомым путем к штабу генерала Н. И. Алферова. Наблюдательный пункт 109-го стрелковою корпуса, сменившего на плацдарме гвардейцев генерала Симоняка, размещался в фольварке. У входа в дом меня встретил Алферов. Он коротко доложил, что противник ведет себя спокойно и в полосе обороны корпуса за истекшие сутки ничего существенного не произошло.

— Отсюда виден передний край?

— Со второго этажа виден, товарищ командующий.

— Давайте поднимемся туда, посмотрим, а потом проедем вперед.

— Как вы сказали? — переспросил Алферов, придвигаясь ближе ко мне. Генерал был немного глуховат.

— Поднимемся на второй этаж, посмотрим, — повторил я.

Мы вошли в дом, поднялись по скрипучей деревянной лестнице. Но не успели подойти к окнам, как послышались близкие разрывы артиллерийских снарядов.

— Заметили, черт возьми, — спокойно сказал Алферов. — Теперь долго не уймутся. Придется идти в подвал.

Снаряды ложились недалеко от фольварка. В доме мелко позванивали уцелевшие окопные стекла.

Обширное сводчатое помещение подвала казалось надежным убежищем. Здесь стояли телефон, радиостанция, дежурили связисты. По всему было видно, что командиру корпуса частенько приходится сюда спускаться.

Прислушавшись к канонаде, Алферов хладнокровно определил:

— Опять из района Ластиколонии стреляют. Там у немцев наблюдательный пункт, а за высотами огневые позиции.

— Пожалуй, вам следует перебраться на другое место, — заметил я.

Алферов только рукой махнул.

— Бесполезно. Плацдарм почти весь просматривается. А здесь довольно удобно и в общем-то относительно безопасно: немцы стреляют скверно.

Я не настаивал. В конце концов генералу Алферову виднее, где разместить свой НП. Он был опытным боевым командиром, воевавшим еще в Испании, отличался рассудительностью, смелостью, твердостью воли, широким командирским кругозором.

Зажужжал телефон. Дежуривший у аппарата связист доложил, что меня просит «ноль четвертый».

— Товарищ «ноль первый», — услышал я басовитый голос командующею артиллерией генерал-майора К. П. Казакова. — Наблюдаю, как два артиллерийских дивизиона противника ведут тому месту, где вы находитесь…

Я невольно рассмеялся:

— Константин Петрович, наблюдать, конечно, нужно, и я вас благодарю за информацию. Но, честное слово, будет лучше, если вы прикажете подавить эти самые два дивизиона! Дайте нам возможность спокойно работать.

Переждав артналет, мы с генералом Алферовым побывали в дивизиях первого эшелона, и под вечер я вернулся в штаб армии.

Поездки на плацдарм и личные наблюдения убедили меня в том, что форсировать реку и брать город Нарву следует с другого направления, где враг этого не ожидает. На имевшемся у нас плацдарме трудно было скрытно сосредоточить достаточное количество войск, и поэтому наш удар не мог явиться неожиданностью для противника. Да и укрепился он здесь основательно. Не случайно наши попытки расширить плацдарм не дали сколько-нибудь ощутимых результатов.

Весь вечер я ломал голову над картой. Где прорывать оборону врага? Как лучше овладеть городом и крепостью Нарвой? Стоит ли отказываться от захваченного уже плацдарма для развития наступления?

Было ясно, что если даже главный удар с плацдарма наноситься не будет, то все равно усилия, затраченные на овладение им, не продадут даром. Ведь противник стянул сюда много сил. Именно поэтому и напрашивалось решение наступать теперь в другом месте.

Нам было известно, что оборона противника глубоко эшелонированная. По западному берегу Нарвы отрыты две траншеи с большим количеством дзотов и дотов. На наиболее важных направлениях число траншей увеличено и доходит до пяти. Основу обороны составляют опорные пункты, сведенные в сильные узлы сопротивления как на переднем крае, так и в глубине.

Перед передним краем гитлеровцы установили проволочное заграждение в несколько рядов кольев и. растянули спираль Бруно. Танкоопасные направления прикрыли противотанковыми рвами шириной от 4 до 6 метров.

Город Нарву с его двумя крепостями на правом и левом берегах реки противник превратил в мощный узел сопротивления. Наступать на него в лоб не имело никакого смысла.

Изучая характер обороны противника, нетрудно было заметить, что наиболее прочно гитлеровцы укрепили участок против плацдарма. Это еще один довод в пользу нанесения главного удара на другом участке.

Река Нарва тоже являлась значительным препятствием, Ее ширина колебалась от 175 метров южнее города до 750 метров у Финского залива. Глубина реки была не меньше трех метров, берега высокие и обрывистые.

Сразу же за рекой начиналась заболоченная равнина, поросшая лесом и кустарником. К югу от железной дороги Нарва-Таллин болота вообще были непроходимы. Более доступным для действий войск являлся участок к северу от железной дороги. Правда, здесь русло реки оказалось шире.

Постепенно у меня начало складываться решение форсировать реку и прорывать оборону противника севернее города, примерно там, где в конце января мы потеряли небольшой плацдарм.

Я доложил свои соображения командующему фронтом, и он одобрил их. Участок южнее города Нарвы, включая плацдарм, был передан 8-й армии, а мы начали готовить переправочные средства: в лесах строили лодки, сколачивали плоты. Особенно отличились воины 8-го эстонского стрелкового корпуса. За короткий срок они изготовили более 400 лодок.

На реке Луге проходили тренировочные занятия по форсированию водного рубежа. Главное внимание обращалось на отработку действий взвода, роты и батальона. Были построены и оборудованы учебные поля, на которых подразделения обучались преодолению препятствий и скрытному передвижению. Здесь же отрабатывалось взаимодействие стрелковых частей между собой и с подразделениями других родов войск.

В середине июля поступила оперативная директива штаба Ленинградского фронта, которая окончательно определила участок прорыва: Кудрукюла-Васа.

Боевой порядок армии мы строили в два эшелона. В первом располагались две. стрелковые дивизии — 131-я и 191-я. Для развития их успеха во втором эшелоне находился 109-й стрелковый корпус. Против города Нарвы оборону занимал 16-й укрепленный район.

После прорыва вражеской обороны дивизии первого эшелона должны были наступать в юго-западном и южном направлениях до соединения с войсками 8-й армии, а затем уничтожить блокированную нарвскую группировку противника и освободить город Нарву. В дальнейшем им предстояло наступать вдоль побережья Финского залива.

В ходе операции нам переподчинялся 122-й стрелковый корпус из состава 8-й армии.

Планируя расстановку сил, Военный совет армии заботился о том, чтобы на участке прорыва обеспечить превосходство над противником на всех этапах операции.

Наступление началось утром 25 июля. Еще на рассвете мы с членом Военного совета генералом Н. В. Шабалиным приехали на наблюдательный пункт, оборудованный на восточном берегу реки. Здесь, в песчаных дюнах, была отрыта землянка с покрытием из бревен.

В 7 часов утра раздались первые залпы, возвестившие начало артиллерийской подготовки. Более 1000 орудий одновременно открыли огонь по позициям противника. Артподготовка длилась 80 минут.

Затем над рекой появилась авиация. На моем НП находился заместитель командующего 13-й воздушной армией генерал-лейтенант Иванов. Он и руководил авиационной подготовкой. Самолеты небольшими группами бомбили передний край обороны гитлеровцев, пикировали на их артиллерийские батареи, обстреливали фашистов из пулеметов.

А тем временем бойцы 191-й и 131-й стрелковых дивизий спустили на воду плоты и лодки. Гребцами и рулевыми на них были назначены физически крепкие обстрелянные солдаты.

По всему берегу, заглушая грохот боя, понеслись величественные звуки Государственного гимна СССР: работали включенные на полную мощность громкоговорящие установки. Под звуки гимна и суровой, вдохновляющей песни Александрова «Священная война» лодки двинулись к западному берегу.

Погода не благоприятствовала. Дул сильный ветер. Река потемнела, покрылась седыми гребешками волн.

Девять лодок 593-го стрелкового полка, которым командовал подполковник Кононенко, высадили на западный берег пулеметчиков и автоматчиков. В числе первых оказались там отважные разведчики Б. Залевский и А. Козелков.

А минут через двадцать после начала переправы стрелковый батальон капитана Котова уже завязал бой за первую траншею. Огонь противника несколько ослабел, но все же вражеские снаряды то и дело поднимали на реке мощные фонтаны.

Теперь уже пошли плоты с орудиями прямой наводки. Саперы 21-й инженерной бригады полковника Василькова приступили к наведению паромной переправы.

Мой НП был так близко от реки и так удобно расположен, что с него просматривался весь фронт переправы. Левее наблюдательного пункта на противоположном берегу находился вражеский лот. Вначале нашей артиллерии удалось подавить его, по потом он ожил, и несколько лодок на середине реки попали под пулеметный огонь. Одна лодка перевернулась.

Два солдата, отфыркиваясь, вынырнули, схватились за лодку и так, держась за нее, поплыли к западному берегу.

Приятно было наблюдать, какой высокий боевой, наступательный порыв царил в частях, как стремились бойцы скорее переправиться через реку. Вот один из солдат, скинув обмундирование, вошел в реку и легкими, уверенными саженками поплыл к противоположному берегу.

— Узнай, что это за купальщик выискался? — приказал я адъютанту.

Оказалось, это был разведчик 21-й гвардейской гаубичной артиллерийской бригады рядовой Пушкин. Артиллерийские разведчики почему-то замешкались на берегу и опоздали к первому рейсу лодок. Вот Пушкин и вызвался поплыть на западный берег за освободившейся лодкой. На ней потом переправились артиллерийские наблюдатели — командир огневого взвода и два радиста.

За смелость и инициативу комсомолец Пушкин был представлен к награде.

К 9 часам удалось полностью занять первую и вторую траншеи противника. 191-я дивизия развернулась фронтом на юг и начала «сматывать» оборону врага вдоль берега Нарвы, приближаясь к северной окраине города. 131-я стрелковая дивизия продолжала наступление по побережью Финского залива.

Часам к 11 утра саперы навели понтонный мост. По нему двинулись орудия полковой артиллерии, пушки 760-го корпусного истребительно-противотанкового артиллерийского полка, а затем и танки.

Наступление развивалось успешно. В ночь на 26 июля по мостовым переправам форсировали Нарву соединения 109-го корпуса и с ходу вступили в бой, начав преследовать отходившего противника.

Наше продвижение заставило гитлеровское командование отвести часть сил с предмостного укрепления восточнее города Нарвы. Этим воспользовались части 16-го укрепленного района и немедленно перешли в наступление.

В 5 часов утра 26 июля завязались уличные бои в Нарве. Сопротивление противника не отличалось большим упорством, и к 8 часам город и обе крепости, прикрывающие путь в Эстонию, оказались в наших руках. Наши передовые части встретились с соединениями 8-й армии генерал-лейтенанта Старикова, наступавшими с юго-запада.

Под вечер я поехал в освобожденную Нарву. Вот он один из древнейших городов Эстонии, основанный еще в середине XIII века. Много раз я встречал название этого города в военной литературе. Нарва была взята русскими войсками в 1558 году во время Ливонской войны. Затем через два десятилетия город захватили шведы. В начале Северной войны, в 1700 году, под Нарвой войска Петра I потерпели поражение, и это повлекло за собой реорганизацию русской армии. Прошло после этого лишь несколько лет, и у древних стен Нарвы вновь появились петровские, заново созданные полки. На этот раз они штурмом взяли город.

Спустя два века название «Нарва» опять появилось на страницах военной истории. Теперь с ним связывались первые победы отрядов Красной Армии, которые дали решительный отпор германским империалистам.

И вот сейчас Нарва освобождена от фашистских захватчиков, хозяйничавших здесь около трех лет. Страшные следы их пребывания видны повсюду. Город в руинах. Разрушены жилые дома и промышленные предприятия, в том числе и знаменитая Кренгольмская мануфактура, уничтожены многие исторические памятники. На улицах — трупы захватчиков, которых настигло справедливое возмездие, брошенная врагом боевая техника, автомашины, с распахнутыми настежь дверцами кабин. У мрачного здания, где помещалась гитлеровская комендатура, ветер поднимает тучи пепла от сожженных в спешке бумаг.

А через весь город идут и идут наши войска, грохочут по мостовой колеса орудий. Девушки-регулировщицы по-хозяйски командуют на перекрестках. Солдаты сбивают прикладами фашистские вывески.

Долго задерживаться в Нарве я не мог: наступление продолжалось. Решив ряд срочных вопросов с командованием 16-го укрепленного района, поспешил на левый фланг армии.

К исходу 27 июля войска армии достигли рубежа Мульнасааре, Ластиколония, высота с отметкой 32.7. Здесь наступление остановилось. Перед нами был пресловутый рубеж «Танненберг», где на фронте в 50 километров оборонялись шесть пехотных дивизий врага.

Прорвать здесь вражескую оборону лобовыми атаками не удалось. Обойти же ее не представлялось возможным, потому что фланги противника надежно прикрывали с одной стороны Финский залив, а с другой — сплошной и сильно заболоченный лесистый массив, тянувшийся до берега Чудского озера.

Захваченные пленные показывали, что фашистское командование намеревается удерживать рубеж «Танненберг» до последнего солдата. Даже само название оборонительного рубежа, по мысли фашистских пропагандистов, должно было поддержать ослабевший боевой дух гитлеровских войск. Ведь под Танненбергом во время Восточно-Прусской операции 1914 года были окружены и потерпели поражение два русских корпуса 2-й армии под командованием царского генерала Самсонова.

Но надо сказать, что трюк геббельсовской пропаганды оказался не совсем удачным. Танненберг напоминал солдатам не только о боевом успехе, но и о жестоком поражении. Этот населенный пункт находился близ польского селения Грюнвальд, под которым в 1410 году польские и русско-литовские войска наголову разбили немецких рыцарей-крестоносцев Тевтонского ордена. Этот исторический факт является куда более ярким, чем не приведшая к каким-либо существенным последствиям победа немцев над царским генералом Самсоновым в 1914 году.

Но традиции традициями, а помимо них немецко-фашистское командование весьма трезво оценивало роль и значение рубежа. Об этом свидетельствовало, в частности, захваченное нами обращение командира 2-го армейского корпуса генерал-лейтенанта Хассе. Он писал: «Балтийское предмостное укрепление является волнорезом непосредственно перед воротами родины от стремящегося с востока большевистского потока. Оно осуществляет связь с Финляндией и представляет собой опору, на которой строится защита северного фланга Европы. Оно является основой немецкого господства в Балтийском море, которое обеспечивает родине безопасность и снабжение немецкой индустрии ценным сырьем».

В заключение генерал Хассе, взывая к патриотизму своих солдат и офицеров, к их национальной гордости, патетически восклицал: «700 лет назад в Прибалтике шла борьба не только за прибалтийские страны и за Балтийское море, но также за судьбу и сохранность немецкого государства.

Это политическое наследие, которое создали наши отцы и прадеды и за которое они проливали кровь, должно найти преемников. В этом смысл сегодняшней борьбы против большевизма, его должен осознать каждый немец…»

Весьма показательно, что в обращении генерала Хассе уже не было слов о «высоком предназначении» Германии, Оно больше напоминало стенание изрядно побитого вора: «Не до жиру — быть бы живу!»

Да, захватчики в ту пору чувствовали себя совсем не так, как в 1941 и даже в 1942 году. Могучие, сокрушительные удары Советской Армии начали уже сотрясать самые основы разбойничьего гитлеровского государства. Что же представлял собой так называемый рубеж «Танненберг» в инженерном отношении? Противник умело использовал выгодные условия местности. У него имелась развитая сеть. траншей с открытыми пулеметными площадками. На опасных направлениях располагалось значительное количество дзотов и бронированных огневых точек. Перед передним краем были установлены проволочные заграждения и минные поля. На левом фланге огневые точки размещались в дерево-земляных валах. Блиндажи и наблюдательные пункты в глубине обороны противник зарыл в землю на 7–8 метров.

Местность затрудняла маневр наших войск, но облегчала гитлеровцам маневр танками и самоходно-артиллерийскими установками. Огонь прямой наводкой у них сочетался с сильным артиллерийским и минометным огнем с закрытых позиций.

Словом, оборона врага была прочной. В начале августа мы предприняли несколько попыток атаковать рубеж «Танненберг». но безрезультатно. С 10 августа пришлешь прекратить наступательные действия и перейти к обороне.

Конечно, рубеж «Танненберг» отнюдь не являлся неприступным. Из опыта войны известно, что советские войска успешно прорывали гораздо более мощные оборонительные рубежи. Причина наших неудач заключалась в отсутствии у нас необходимого превосходства в силах, а также в ошибках, допущенных некоторыми командирами соединений и штабами при организации наступательного боя.

Нет никакого сомнения в том, что в дальнейшем мы, безусловно, овладели бы этим рубежом, даже наступая только в лоб. Однако командование Ленинградского фронта решило, что в этом нет необходимости. Л. А. Говоров, которому незадолго до этого было присвоено звание Маршала Советского Союза, решил прибегнуть к обходному маневру. Смысл его состоял в том, чтобы из района Тарту ударить на север вдоль западного побережья Чудского озера и выйти в тыл вражеским войскам, оборонявшим рубеж «Танненберг». Маневр был смелым и являлся частью плана Таллинской фронтовой операции, проводившейся в рамках стратегической операции по освобождению Прибалтики.

Нам приказали сдать свою полосу 8-й армии, а самим передислоцироваться в район Тарту.

Генерал Кокорев и отделы штаба армии четко спланировали передвижение соединений армии по одному маршруту через Гдов, перешеек между Чудским и Псковским озерами и умело организовали комендантскую службу и управление войсками на марше. Мы провели совещание с командирами соединений о порядке движения.

Несмотря на плохое состояние дорог, а местами и полное их отсутствие, марш был совершен быстро и организованно. Уже к 12 сентября, раньше намеченного времени, армия сосредоточилась в районе южнее и юго-восточнее Тарту. Мы приняли участок по южному берегу реки с труднопроизносимым эстонским названием Эма-Йыги. Штаб разместился недалеко от Тарту.

В состав армии входили к этому времени 30-й гвардейский стрелковый корпус, 8-й эстонский стрелковый корпус, 108, 116, 118-й стрелковые корпуса и части 14-го укрепрайона. Однако дивизии были малочисленными. Особенно большие потери понес в недавних боях 118-й стрелковый корпус. Командира 116-го корпуса генерала Фетисова я знал еще по Волховскому фронту. Он тогда командовал дивизией. Принимая решения, генерал Фетисов долго все обдумывал, уточнял, взвешивал, но зато потом осуществлял с исключительной настойчивостью.

Генерал Анисимов, командир 118-го корпуса, произвел на меня в общем неплохое впечатление. Но раньше я не был с ним знаком и не представлял поэтому, как он покажет себя в боях.

Что же касается командира тоже нового для нас 14-го укрепрайона, то он мне сразу показался чересчур осторожным, малоинициативным. Я почувствовал, что особенно полагаться на него не следует.

По приказу командующего фронтом паша армия должна была ударом из района Тарту разгромить тартускую группировку противника и, надежно прикрывшись с запада, развивать наступление в северном и северо-западном направлениях. Затем совместно с 8-й армией нам предстояло окружить и уничтожить нарвскую группировку противника.

В полосе предстоящих действий оборонялись пять дивизий противника, а также несколько отдельных полков и батальонов. Оборонительный рубеж гитлеровцы закончить не успели, однако река Эма-Йыги с сильно заболоченными берегами сама по себе представляла для наступающих довольно серьезную преграду. Кроме того, в глубине обороны противника тянулись почти сплошные леса и болота. Редкие населенные пункты были превращены в очаги сопротивления. Поэтому нам сразу стало ясно, что, несмотря на превосходство над противником в живой силе и технике, выполнить поставленную задачу армии будет нелегко.

Оценивая общую обстановку а Прибалтике к осени 1944 года, нужно отметать, что немецко-фашистское командование имело все основания опасаться удара наших войск из района Тарту. Оно прекрасно понимало, что после освобождения в августе советскими войсками города Тарту создалась реальная угроза отсечения нарвской группировки от остальных сил группы армий «Север». Не случайно еще в конце августа — начале сентября противник предпринял в районе Тарту ряд сильных контратак, которые, однако, не достигли цели.

Большую опасность для группы армий «Север» представляло и продвижение наших войск на рижском направлении. Прорыв здесь Советской Армии к побережью Балтийского моря отрезал бы вражеским войскам пути отхода в Восточную Пруссию.

Именно поэтому командующий группой армий «Север» генерал-полковник Шернер настойчиво добивался разрешения отвести нарвскую группировку с рубежа «Танненберг» для укрепления фронта у Валги или южнее Риги. Осуществить такой отход противник мог только при условии удержания рубежа в районе Тарту, который прикрывал фланг нарвской группировки.

Это еще больше убеждало в том, что в ходе наступления соединения армии неизбежно встретят упорное сопротивление противника.

Времени на подготовку к наступлению отводилось немного. Но все же мы постарались организовать в большинстве соединений специальные тренировочные занятия.

В первый эшелон на направления планируемого прорыва мы вывели лучше укомплектованные соединения 30-го гвардейского, 8-го эстонского и 108-го стрелковых корпусов.

Оборону противника решено было прорывать двумя ударами по сходящимся направлениям. Один из них на фронте в 9 километров наносили соединения 30-го гвардейского и 8-го эстонского стрелковых корпусов, которыми командовали генералы Н. П. Симоняк и Пэрн. Второй удар в полосе 6 километров с плацдарма северо-восточнее Тарту предстояло осуществить дивизия 108-го корпуса генерала В. С. Поленова.

116-й корпус находился в резерве армии. Его предполагалось ввести в бой из-за левого фланга 108-го корпуса после выполнения соединениями первого эшелона ближайшей задачи.

118-й корпус и 14-й укрепрайон должны были продолжать обороняться на занимаемом рубеже.

Несмотря на сжатые сроки, подготовка армии к наступлению прошла организованно. Соединения и части четко провели перегруппировку и заняли исходное положение.

В подготовительный период в войсках была проведена большая партийно-политическая работа. Армейская газета «Отважный воин» опубликовала статью Председателя Президиума Верховного Совета Эстонский ССР товарища Вареса.

Политработники рассказывали воинам о дружбе русского и эстонского пародов, уходящей своими истоками в седую древность, о том, что русские всегда оказывали поддержку эстонцам в борьбе за свободу и независимость. Еще в 1223 году, когда эстонский народ восстал против немцев, на помощь воевавшим прибыл из Новгорода русский отряд во глазе с князем Вячеславом (Вячко).

Исключительно высок был наступательный порыву личного состава 8-го эстонского корпуса. Достаточно сказать, что при передислокации из-под Нарвы части корпуса пешком прошли за сутки более 80 километров.

14 сентября началось наступление войск 1, 2 и 3-го Прибалтийских фронтов. Бои развернулись на фронте от озера Выртс-Ярве до Митавы. В результате создались благоприятные условия для действий нашей армии.

Мы выступили 17 сентября, и в тот же день оборона противника была прорвана. Ширина прорыва достигала 30 километров, а вглубь наши части продвинулись почти на 17 километров.

С целью использовать успех и ускорить темпы наступления в ночь на 18 сентября была введена в бой подвижная танковая группа в составе танковой бригады и танкового полка, усиленных батальоном пехоты, полком истребительной противотанковой артиллерии, двумя дивизионами гвардейских минометов, зенитными и саперными подразделениями. Командование группой было возложено на полковника Ковалевского. В задачу группы входило не отрываться от противника и не позволить ему занять оборону в районе Магдалэена.

На другой день войска армии прошли еще 25–30 километров.

С утра 19 сентября в полосе 108-го корпуса начала действовать вторая подвижная танковая группа под командованием полковника Проценко, К исходу 20 сентября нам удалось продвинуться в северном направлении на 80 километров.

В это время, опасаясь попасть в окружен но, начали отход вражеские войска, оборонявшие рубеж «Танненберг». Тогда перешла в наступление и 8-я армия. За два дня она продвинулась на 70 километров и 21 сентября освободила город Раквере.

По показаниям пленных, фашистские войска отходили на предмостное укрепление в районах Таллина и Пярну. Эти города были заблаговременно подготовлены к длительной круговой обороне, и перед нами встала задача не дать противнику возможности закрепиться.

Мы усилили натиск.

Гитлеровские пропагандисты из кожи вон лезли, чтобы восстановить против советских войск население Эстонии. Но из этого ничего не вышло.

Эстонский народ в полной мере испытал на себе злодеяния фашистских оккупантов.

Гитлеровцы расстреляли гражданина Лять с мызы Кейги только за то, что при Советской власти он несколько раз выступал на собраниях. В Алицкой волости, Хархмааского уезда, без всякой причины было расстреляно несколько эстонских семей.

В сочувствии к коммунистам фашисты обвинили учителя Рудольфа Реймана с мызы Салла. Его более полугода держали в тюрьме и зверски пытали.

Массовые расстрелы произвели гитлеровцы в городе Пярну. Среди расстрелянных оказалась батрачка Ида Котасама, которая при Советской власти была народным заседателем, милиционер Похай Мандре, работники волостного комитета Союза батраков Иохан Коллин, Похан Саонг и другие.

Фашисты организовали открытый грабеж населения. Крестьянки деревни Сарэкюла, Тартуского уезда, Алиде и Ихильда Эплар со слезами жаловались:

— Фашисты угнали у нас весь скот, вывезли хлеб, сено. Мебель в доме переломали, все до нитки вытряхнули из шкафов. Как теперь жить?

Грабежи в ряде случаев носили, так сказать, узаконенный характер. Взамен отнятого скота, хлеба, имущества крестьянам выдавали справки или оккупационные марки, на которые ничего нельзя было купить.

Начиная с 1943 года гитлеровцы стали лихорадочно вывозить в Германию продовольствие, промтовары, промышленное сырье, а в 1944 году и самих эстонцев начали угонять на каторжные работы в Восточную Пруссию. При этом угоняли главным образом женщин от 17 до 40 лет. Юношей 15–16 лет направляли в немецкие лагеря трудовой повинности, а мужчин насильно заставляли служить в гитлеровской армии.

Эти факты были куда убедительнее, чем гитлеровская пропаганда. Вполне понятно, что эстонский народ проникся ненавистью к немецко-фашистским захватчикам и радостно приветствовал советские войска.

Я видел, как встречали наших танкистов жители деревни Скамби, Корягинской волости. Их горячо обнимали, жали руки, поили молоком.

Но, пожалуй, лучше всего характеризует отношение трудящихся Эстонии к нашим войскам такой случай. В районе деревни Пилка связист одного из полков 63-й гвардейской стрелковой дивизии Малышев прокладывал телефонную линию. Внезапно на него напала группа гитлеровцев, которой удалось проникнуть в тыл наступающего стрелкового подразделения.

Кстати, поблизости оказались еще два наших солдата-пехотинца, возвращавшиеся в роту из штаба батальона. Завязалась перестрелка. Обоих пехотинцев ранило. Малышев уже считал себя погибшим, когда к нему подползла эстонская крестьянка. Она знаками позвала Малышева и раненых солдат следовать за ней.

Неподалеку от места перестрелки, в лесу, стоял крестьянский дом. Сюда женщина привела наших воинов и спрятала их в погребе.

Через несколько минут гитлеровцы ворвались в дом и стали допытываться у хозяина, где советские солдаты. Но пожилой эстонец упорно молчал.

Фашисты не успели обыскать дом. Вскоре послышались крики «ура» и близкие выстрелы. Это командир батальона послал одну из стрелковых рот уничтожить просочившееся вражеское подразделение. Прекратив поиски, фашисты застрелили крестьянина-эстонца на глазах у жены и поспешили удрать.

Потрясенный случившимся, Малышев вернулся в батарею и с волнением поведал сослуживцам о благородном поступке простой эстонской женщины.

А вот другой случай, который тоже говорит сам за себя.

Десять гитлеровских солдат, отбившихся от своего подразделения, забрели на хутор старика эстонца Августа Подера.

— Спрячь нас от русских. Мы тебе хорошо заплатим, — сказали они старику.

Подер сделал вил, что согласен, отвел фашистов в сарай, запер их там на замок, а затем отправился в соседний лес, где расположилось на отдых одно из подразделений 30-го гвардейского корпуса.

— У меня в сарае сидят десять фашистов, — сказал он командиру батальона. Пошлите солдат, пусть они расправятся с ними.

Всего год просуществовала до войны в Эстонии Советская власть. Но по отношению к нам трудящихся мы чувствовали, что идем по родной советской земле, которая одинаково дорога и эстонцу, и русскому, и украинцу, и узбеку.

Высокое звание Героя Советского Союза заслужили во время боев в Эстонии пулеметчики младший лейтенант Игорь Графов и старший сержант Румянцев. В одном из боев огнем крупнокалиберных пулеметов герои отразили несколько ожесточенных контратак противника. Ленинградец Игорь Графов погиб, но врага не пропустил. Он похоронен на центральной площади города Кингисеппа. Его именем названа одна из школ в Выборгском районе Ленинграда, где когда-то учился герой. Крупнокалиберный пулемет ДШК. из которого он стрелял, ныне хранится в Ленинградском артиллерийском музее.

Смело и инициативно действовал в траншейном бою старший сержант С. Звонарев После выхода из строя офицеров он принял на себя командование ротой. Под его командованием бойцы подразделения уничтожили около 50 гитлеровцев и захватили 4 орудия. С. Звонареву было присвоено звание Героя Советского Союза, а затем и первичное офицерское звание.

Батальон, которым командовал гвардии майор Марак, при прорыве обороны противника севернее Тарту действовал на главном направлении. Гвардейцы наступали стремительно. Офицер Марак уверенно руководил батальоном, умело применял обходные маневры.

Особо хочется рассказать о подвигах воинов-эстонцев. Для них этот озерный, лесистый край, овеянный свежим дыханием Балтики, был родным в самом прямом смысле. Освобождая землю Эстонии, они бились за свои семьи, за свои очаги.

Отделение коммуниста старшего сержанта Лейка из 921-го полка 249-й эстонской стрелковой дивизии окружило дом, где засели гитлеровские автоматчики. На предложение сдаться враги ответили отказом. Тогда старший сержант Лейк, невзирая на сильный огонь, бросился к двери дома, прикладом автомата выбил ее и метнул в комнату гранату. Несколько фашистов было убито, пятеро взято в плен.

Парторг этой же роты старший сержант Варипиу в ночном бою обезоружил и взял в плен четырех эсэсовцев, в том числе одного офицера.

Коммунисты старший сержант Сепп и сержант Колча были дважды ранены, но не покинули поле боя. Оба они награждены орденами Славы III степени.

В одном из боев смелый маневр совершил батальон 300-го полка 7-й эстонской стрелковой дивизии под командованием капитана Велья. В результате маневра была окружена пехотная рога противника, разгромлен штаб вражеского батальона, захвачено 30 пленных и много трофеев.

21 сентября, после того как основные силы нашей армии начали наступление в юго-западном направлении, эстонский корпус пошел на Таллин. Ему была предоставлена честь освободить от врага столицу своей республики.

Генерал-лейтенант Пэрн сформировал подвижную группу, которая, пройдя за сутки более 100 километров, утром 22 сентября с боем вступила в город. Над столицей Советской Эстонии вновь взвилось Красное знамя.

В Таллине соединения эстонского корпуса захватили 25 самолетов, 185 орудий, 230 автомашин, а в порту — 15 морских судов, на которых находились советские военнопленные н гражданское население. Гитлеровцы предполагали вывезти их в Германию, но наше стремительное продвижение сорвало эти планы.

В ознаменование освобождения Таллина в Москве был дан салют двадцатью артиллерийскими залпами из двухсот двадцати четырем орудий. Личному составу 2й ударной армии Верховный Главнокомандующий объявил благодарность, соединениям эстонского корпуса было присвоено наименование «Таллинские».

В тот же день, 22 сентября, 8-й эстонский корпус со средствами усиления вышел из 2-й ударной армии.

Мы продолжали двигаться к городу Пярну. По существу, передовым дивизиям пришлось опять повернуть фронт на 180°, как после прорыва с ораниенбаумского плацдарма. В самом начале наступление развивалось на север, а теперь они взяли курс почти строго на юг.

Нам предписывалось не позднее 25 сентября очистить от противника часть побережья Рижского залива и овладеть городом Пярну. А фактически эта задача была решена уже к 23 сентября.

В последующие дни войска армии полностью очистили побережье от разрозненных групп противника и вступили на территорию Советской Латвии. Впереди вдоль восточного побережья залива стремительно двигались стрелковые корпуса генералов Фетисова и Поленова.

Противник поспешно отходил, поддерживая действия своих арьергардов огнем военных кораблей.

26 сентября неожиданно поступил приказ штаба Ленинградского фронта, требовавший прекратить преследование. Откровенно говоря, мне сразу был непонятен его смысл. Наши корпуса стремительно приближались к Риге. Все стало ясно только после директивы о переброске армии на другое направление.

Генерал Фетисов не сразу разобрался, в чем дело.

— Командарм приказал продвигаться вперед, — упрямо твердил он офицеру связи. — Я выполняю это распоряжение.

Только после моего вмешательства дальнейшее наступление было приостановлено. В 110 километрах юго-восточнее Пярну к исходу 26 сентября мы соединились с вышедшими на побережье войсками 3-го Прибалтийского фронта.

А на следующий день 2-я ударная армия была выведена в Резерв Ставки Верховного Главнокомандования. Я провел совещание офицерского состава, на котором сделал разбор действий в Эстонии. Общие итоги были неплохими. За период с 17 по 26 сентября войска армии прошли с боями белее 300 километров, освободив центральные и западные районы республики и города Таллин и Пярну, а также более 2000 других населенных пунктов. В ходе операции наши соединения захватили 6880 пленных и многочисленные трофеи.

Успех был достигнут благодаря хорошо организованному взаимодействию всех родов войск, созданию сильных подвижных групп. Широкое применение маневра, энергичные и решительные действия наших войск не позволили противнику закрепляться на новых рубежах.

Вместе с 8-й армией мы очистили от врага всю материковую часть Советской Эстонии. В руках противника остались лишь острова Моонзундского архипелага.

Но мы не имели права закрывать глаза и на свои недостатки. На них я тоже подробно остановился, проводя разбор минувших боев.

Внимание командиров было нацелено на необходимость лучшей организации разведки и более тщательного изучения переднего края противника, его системы огня. Кроме того, я требовал уверенного управления войсками в движении, умелого построения боевых порядков с учетом местности и особенностей вражеской обороны, обучения войск ближнему бою.

В связи с выходом армии из состава Ленинградского фронта Маршал Советского Союза Л. А. Говоров издал приказ, в котором высоко оценил наши действия. В приказе, в частности, говорилось: «2 УА в составе войск фронта сыграла большую роль в снятии вражеской блокады с Ленинграда, завоевании великой победы под Ленинградом и в боях за освобождение Советской Эстонии от немецко-фашистских захватчиков.

Победоносный путь 2 УА на Ленинградском фронте отмечен блестящими успехами, а боевые знамена ее частей овеяны неувядаемой славой.

Трудящиеся Ленинграда и Советской Эстонии всегда будут свято хранить в своей памяти боевые заслуги доблестной 2 УА, ее героических воинов — верных сынов Отечества…»

Глава X. Стремительность и еще раз стремительность

Октябрь 1944 года. Глубокая осень. Ночь. Наш эшелон, мерно постукивая на стыках рельсов, мчится в темноте. За окнами вагона — ни огонька. Там, среди полей и негустых перелесков, затерялись разоренные войной деревни.

По стеклам наискось стекают крупные капли дождя. В последнем купе кто-то из солдат охраны наигрывает на гармони.

Мы в Польше. Едем на 2-й Белорусский фронт. Сюда направлена наша 2-я ударная армия.

Войска 2-го Белорусского фронта недавно захватили плацдарм на западном берегу реки Нарева в районе Макув-Пултуск. Его сейчас удерживают соединения 48-й и 65-й армий. Даже общее знакомство с обстановкой заставляло думать, что Ставка не напрасно перебрасывает свой резерв именно сюда. Наревский плацдарм очень выгоден для развития наступления, которого, как это чувствовалось по всему, ждать осталось недолго.

Штаб армии выехал с одним из первых эшелонов. В Тарту осталась только небольшая оперативная группа для организации переброски войск.

Выгрузка происходила в районе Острув-Мазовецкий, в 70–90 километрах от линии фронта.

К середине октября передислокация была закончена. Прибыли три стрелковых корпуса: 98, 108 и 116-й, а также средства усиления. Соединения и части рассредоточились в лесах вокруг Острува-Мазовецкого.

Через несколько дней приехал командующий 2-м Белорусским фронтом генерал-полковник Г. Ф. Захаров. Невысокого роста, страдающий излишней полнотой, он, зайдя ко мне, грузно опустился на стул.

— Хочу посмотреть одну из ваших дивизий. Кто тут у вас под рукой?

— Рядом располагается девяностая стрелковая дивизия генерал-майора Лященко, — доложил я.

— Прикажите завтра в восемь часов построить весь личный состав, распорядился командующий.

О генерал-полковнике Захарове я слышал много нелестного. Говорили, что он опытный генерал, но чрезмерно самолюбив, явно переоценивает свои знания и потому сковывает инициативу подчиненных. Рассказывали также, что он бывает порой грубым, не обладает необходимой выдержкой.

Однако после первой встречи с командующим мне показалось, что разговоры о его тяжелом характере мало похожи на правду.

На следующее утро полки 90-й Ропшинской Краснознаменной ордена Суворова дивизии построились четырехугольником по краям большой поляны. Генерал-полковник Захаров приехал точно в назначенное время, обошел части, приветливо поговорил с воинами и остался доволен.

Надо сказать, что дивизия была полнокровной, хорошо обученной. В полках имелось много участников боев под Ленинградом. Я всемерно добивался того, чтобы не только офицеры, но даже солдаты и сержанты после ранения возвращались в свои части, не разрешал без необходимости эвакуировать раненых дальше армейских госпиталей. За это мне иной раз попадало, но в дивизиях сохранялся костяк ветеранов, укреплялись боевые традиции. В 90-й дивизии тоже служило много ветеранов. Это с одобрением отметил командующий фронтом.

После смотра командующий приказал собрать всех офицеров дивизии.

С трудом поднявшись на толстый пень, генерал обратился к собравшимся с небольшой речью. И только тогда, слушая Захарова, я понял, что разговоры о его недостатках не так далеки от истины. Ни с того ни с сего он вдруг завел такой разговор:

— Запомните, что вы прибыли не куда-нибудь, а на Второй Белорусский фронт. Я не позволю вам нарушать наши славные традиции, потребую точного выполнения всех моих приказаний…

И скажу откровенно, я с удовлетворением встретил долетевшую к нам вскоре весть о том, что Захаров отзывается в распоряжение Ставки, а на его место назначен Маршал Советского Союза К. К. Рокоссовский, талантливый военачальник и обаятельный человек.

Как только маршал Рокоссовский вступил в должность командующего фронтом, я немедленно поехал к нему с докладом о состоянии армии.

— Будете проводить смотр войскам, товарищ маршал? — спросил я, окончив доклад.

— Дивизии у вас хорошие? В боях участвовали?

— Да, дивизии укомплектованы, все имеют боевой опыт.

— Ну что ж, верю вам, смотреть пока не буду. Распорядитесь, чтобы сюда подъехали ваш начальник штаба и командующий артиллерией. Начнем готовить наступление с наревского плацдарма.

На совещание к маршалу Рокоссовскому собрались все командующие и начальники штабов армий, входящих во 2-й Белорусский фронт. В намечаемой операции должны были участвовать четыре общевойсковые и одна танковая армии, а также танковые, механизированный и кавалерийский корпуса. Им предстояло нанести главный удар с плацдарма на правом берегу реки Нарева в направлении на Млаву, а затем повернуть основные силы ударной группировки на северо-запад, на Мариенбург, и отсечь немецко-фашистские войска, находившиеся в Восточной Пруссии. Двум общевойсковым армиям и танковому корпусу предстояло нанести вспомогательный удар на Быдгощь (Бромберг) с целью расширить фронт прорыва, обеспечить заходящий фланг главной ударной группировки и не допустить отхода врага за Вислу.

Учитывая тяжелое положение наших тогдашних союзников американо-английских войск в Арденнах и просьбу тогдашнего премьер-министра Англии У. Черчилля, Ставка сократила сроки подготовки операции. Мы вынуждены были начинать ее, невзирая на неблагоприятный прогноз погоды.

С 1 января 1945 года началась перегруппировка войск армии. Погода стояла хотя и не слишком холодная, но очень ветреная. Часто шел обильный снег. Передвигались исключительно ночью, самым строжайшим образом соблюдая маскировку. Во избежание каких-либо случайностей всем шоферам было приказано вынуть лампочки из фар автомашин.

В полной темноте по узким занесенным снегом дорогам шла пехота, двигались автомашины, артиллерия, обозы. Прямо по целине тяжело ползли танки.

Для поддержания порядка на маршрутах штаб армии организовал усиленную комендантскую службу и службу регулирования. Комендантами маршрутов были назначены мои заместители. Кроме того, мы выделили 11 комендантов участков и 40 офицерских постов регулирования.

Все, от генерала до рядового, понимали, что нам предстоит действовать на главном направлении и наш успех или неудача могут оказать влияние на всю фронтовую операцию. Вот это и помогло скрытно за восемь суток перевести войска из районов сосредоточения на исходное положение.

Мне вспоминается незначительный на первый взгляд эпизод, который тем не менее убедительно показывает высокую сознательность личного состава армии. Как-то в дни перегруппировки я сопровождал маршала Рокоссовского, ехавшего ночью на плацдарм. Дорога была скверной, и командующий разрешил шоферу на несколько минут включить фары.

У какого-то мостика нашу машину остановила девушка-регулировщица. Сначала она принялась весьма энергично отчитывать шофера, однако, увидев наши папахи, сбавила тон и сказала с укоризной:

— Эх, товарищи начальники, сами приказы пишете и сами же их нарушаете!

Маршал Рокоссовский от души рассмеялся:

— А ведь верно заметила!

— Верно-то верно, но зачем же так ругаться? — сказал я регулировщице.

— А что же мне с вашим шофером делать? Благодарить его, что ли, за нарушение приказа?

— Молодец! — похвалил ее маршал. — Хорошо несете службу.

— Служу Советскому Союзу! — звонко ответила девушка и, наклонившись к шоферу, сердито шепнула ему: — А ты свет все же выключи!

Оборона противника была глубоко эшелонированной. Всего насчитывалось четыре оборонительные позиции, усиленные различными инженерными сооружениями. Имелось также несколько сильно укрепленных опорных пунктов.

Действовать нам предстояло на плоской равнине небольшими перелесками и невысокими холмами. Узкие и неглубокие речки замерзли и не являлись сколько-нибудь серьезным препятствием. Таким образом, местность была благоприятной зля наступления с участием всех родов войск, но требовала соблюдения маскировки.

После оценки характера обороны противника и особенностей местности Военный совет армии выработал решение, сущность которого сводилась к следующему.

Главные усилия сосредоточить на плацдарме севернее Пултуска, в полосе шириной всего в 7 километров. После мощного удара и прорыва обороны врага для развития успеха и овладения основным узлом сопротивления противника городом Цеханувом в прорыв ввести 8-й танковый корпус генерал-лейтенанта Попова. Одновременно двум стрелковым дивизиям предстояло нанести вспомогательный удар в юго-западном направлении, выйти в тыл вражеским войскам, оборонявшим Пултусский узел сопротивления, и во взаимодействии с правофланговыми соединениями 65-й армии генерал-полковника Батова разгромить Пултусский гарнизон.

На главном направлении готовились наступать 108-й и 98-й стрелковые корпуса, усиленные артиллерией и танками. Один стрелковый корпус находился во втором эшелоне.

На левом же крыле армии оборону держал всего один стрелковый полк, растянутый по фронту на 10 километров.

Таким образом, нам удалось создать в полосе прорыва значительное превосходство над противником и в силах и в средствах.

Между прочим, именно в это время у меня произошли серьезные разногласия с нашей разведкой. Вначале было известно, что где-то в районе Цеханува находится танковая дивизия. Потом разведчики решили, что она ушла под Варшаву или даже еще южнее. Предположение это основывалось только на том, что там были захвачены солдатские книжки, принадлежавшие военнослужащим этой танковой дивизии.

Мне такие аргументы показались недостаточно убедительными. Это могли быть документы бывших танкистов интересовавшей нас дивизии. Ведь к 1945 году гитлеровцы уже не имели возможности возвращать всех выздоровевших после ранений обратно в свои части. Поэтому я считался с возможностью встретить в глубине обороны противника танковую дивизию и сознавал необходимость подготовиться к отражению ее контратаки.

Маршал Рокоссовский на первых порах был склонен поддержать доводы разведки.

— Вы переоцениваете силы противника, — сказал он мне, когда я доложил ему о намерении не придавать противотанковую артиллерийскую бригаду и тяжелый танковый полк ни одному из корпусов, а оставить их в своем резерве.

— В первые эшелоны выделено и без того достаточно сил, — обосновывал я принятое решение. — Пусть эти части на всякий случай находятся у меня под рукой. Ведь если даже разведка права, их можно будет в любой момент использовать на нужном направлении.

Немного подумав, командующий фронтом согласился. Дальнейшее развитие событий показало, что предосторожность эта была не лишней.

Наступление началось 14 января. Ровно год назад в этот день мы атаковали противника с ораниенбаумского плацдарма. Теперь те памятные места остались в глубоком тылу. Перед нами лежала колыбель германского милитаризма — Восточная Пруссия.

Накануне вечером я приехал на наблюдательный пункт. Кажется, все готово. На всякий случай еще раз позвонил командирам корпусов. Те подтвердили, что у них действительно все готово.

Только погода не радовала. Ночью густо шел сырой снег. К утру стало еще хуже — все вокруг затянуло непроглядным туманом. Протяни вперед руку — и пальцев не разглядишь.

Нечего было и думать об использовании в подобных условиях авиации, хотя по плану намечалось, что в ночь перед наступлением будет произведено не менее 1000 самолето-вылетов, а утром на участке прорыва начнут действовать две штурмовые авиадивизии.

За два часа до начала артподготовки позвонил командующий фронтом:

— Ну как, будем наступать или подождем, пока рассеется туман?

— Оттягивать начало, по-моему, не стоит, люди будут нервничать. К тому же противник может обнаружить сосредоточенные на исходных позициях войска.

Маршал Рокоссовский ничего не ответил, положил трубку. Как видно, погода и его сильно беспокоила. Он понимал, что туман не только заставляет отказаться от применения авиации, но и значительно снизит эффективность артиллерийского и минометного огня.

Прошло около часа в напряженном ожидании. Снова позвонил командующий фронтом:

— Начнем точно в назначенное время. Откладывать не будем.

Я поднялся на наблюдательную вышку, что, впрочем, было совершенно бесполезно. Позвонил генералу Поленову:

— Как дела?

— Туман очень густой, — встревоженно ответил командир корпуса.

— Что думают командиры дивизий?

— Они считают, что нужно наступать.

— А вы уверены в артиллеристах?

— Уверен, не подведут.

— Вот и я так думаю. Прикажите, чтобы все командиры имели компасы и уточнили азимуты. Иначе собьются в тумане.

Орудия, которые на участке прорыва стояли чуть ли не колесо к колесу, открыли огонь в 10 часов. Артиллеристам пришлось действовать вслепую, по заранее пристрелянным целям.

На этот раз артиллерийская подготовка была построена своеобразно. В каждой дивизии по одному батальону поднялись в атаку на одиннадцатой минуте после начала артиллерийского огня. Противник, рассчитывая, что обстрел первых траншей, как всегда, будет длительным, постарался укрыть живую силу в убежищах. Передовые батальоны 108-го корпуса почти без боя овладели первой траншеей, а 98-го — и второй. К этому времени артиллерия перенесла огонь в глубину, а главные силы дивизии первого эшелона завязали бой за вторую и третью траншеи. Пехота противника, поддерживаемая танками, часто переходила в контратаки.

Бой шел в густом тумане. Ни я, ни командиры корпусов не могли видеть, насколько продвинулись вперед боевые порядки дивизий.

Отсутствие авиации, трудности управления артиллерийским огнем, разрозненные и малоэнергичные действия наших танков непосредственной поддержки пехоты привели к тому, что до темноты задача дня полностью решена не была. Оборону противника удалось прорвать только на глубину до пяти километров, причем основную тяжесть боя приняла на себя пехота.

На следующий день сопротивление противника возросло. Со своего НП я видел, как большая группа танков ударила в стык двух наших наступающих корпусов. Это подошла 7-я танковая дивизия противника, та самая, которую наши разведчики считали переброшенной на другой фронт.

Вот тут и пригодились противотанковая артиллерийская бригада и тяжелый танковый полк, которые я держал в своем резерве. Первым выдвинулся для отражения вражеской контратаки танковый полк. Наши новые танки ИС огнем с дальних дистанций наносили противнику большие потери. Бой принял исключительно упорный характер. Населенный пункт Тоцинец трижды переходил из рук в руки. На отдельных участках противник начал теснить наши части.

Сильную контратаку фашисты предприняли и против нашего левого фланга. Части 207-й пехотной дивизии, в которой, как говорили, в первую мировую войну служили солдатами Гитлер и Геринг, несколько оправились от нашего внезапного удара. К ним на помощь подошел один из полков 7-й танковой дивизии.

Я связался с генералами Поленовым и Фетисовым. Они доложили, что сила вражеских контратак все возрастает.

— На направлении контратаки танков развертывается артиллерийская бригада, — сообщил я командирам корпусов. — Но используйте и свои противотанковые средства. Отбивайтесь!

Час спустя генерал Поленов позвонил сам и сообщил о большом скоплении танков и пехоты противника в роще против 173-го полка.

Я приказал сосредоточить по роще огонь 400 орудий и гвардейских минометов. Очередная контратака врага оказалась сорванной.

Был момент, когда танки противника прорвались к наблюдательному пункту 90-й дивизии. Но командир батареи истребительно-противотанкового дивизиона Жарков смело выдвинул им навстречу свое подразделение и отогнал их.

Командующий фронтом потребовал доложить обстановку, сообщить, почему замедлилось продвижение.

— Контратакуют танки! — доложил я. — Ведем бой с танковой дивизией.

— А вы не ошибаетесь? Против вас и вправду действует танковая дивизия?

— Это установлено совершенно точно, товарищ маршал. Уже имеются пленные из всех ее полков.

— Пленных доставьте ко мне, — сказал К. К. Рокоссовский. — Буду докладывать в Ставку.

В создавшейся обстановке я решил ввести в бой 8-й танковый корпус, не ожидая прорыва обороны противника на всю тактическую глубину. Корпус мы ввели двумя колоннами под прикрытием огня специально созданной сильной артиллерийской группы.

После этого темпы нашего продвижения возросли. Я приказал не прекращать наступления и ночью, чтобы не дать противнику возможности закрепиться на следующем рубеже.

На всякий случаи позвонил командующим соседними армиями генералам Н. И. Гусеву, П. И. Батону, А. В. Горбатову и предупредил их о том, что гитлеровцы, возможно, вновь попытаются осуществить контратаки силами танковой дивизии.

— Они постараются теперь выбрать для удара другое место, так что будьте наготове, — посоветовал я соседям.

И действительно, утром танковая дивизия появилась в полосе наступления 3-й армии генерала Горбатова, несколько потеснила передовые его части, но и на этот раз успеха не добилась.

16 января сопротивление противника было сломлено. Войска армии прорвали вражескую оборону на всю глубину и вышли на подступы к городу Цехануву. Прорыв достигал 17 километров по фронту и 20 в глубину.

В тот же день нам вместе с войсками 65-й армии генерал-лейтенанта П. И. Батова удалось овладеть городом Пултуском. Гитлеровцы, вообще привычные к громким названиям, именовали его «бастионом восточной обороны». Каменные стены старой крепости были достаточно прочными, форты связаны мощной системой огня. На улицах города противник возвел баррикады, в подвалах домов устроил огневые точки, подступы к Пултуску прикрыл минными полями н инженерными заграждениями.

Первыми ворвались в город пехотинцы капитана Немирова. За ними неотступно следовали артиллеристы офицера Заболотного. Почти в центре города наши подразделения соединились с частями 65-й армии, штурмовавшими Пултуск с юго-запада.

17 января командиры 108-го и 98-го стрелковых корпусов удачно ввели в бой свои вторые эшелоны н перешли к преследованию противника. Теперь все решала стремительность наших действий.

Еще в период подготовки к наступлению во всех стрелковых дивизиях было выделено по батальону, личный состав которых особенно настойчиво учился действовать ночью. Сейчас эти батальоны, усиленные несколькими танками, артиллерией и саперами, мы использовали в качестве передовых отрядов. Танки, включенные в состав передовых отрядов, несли на броне десанты автоматчиков.

Основные силы дивизий следовали за передовыми отрядами на дистанции от 2 до 5 километров в постоянной готовности к развертыванию. Артиллерийские орудия двигались со снятыми чехлами, расчеты находились непосредственно у пушек. Непрерывно велась разведка.

За день войска успевали проходить по 25–30 километров. Танковые части шли впереди пехоты, выходя на фланги отступающего противника, угрожая тылам.

Командиры немецко-фашистских соединений теряли управление и вынуждены были оставлять в населенных пунктах указатели путей отхода. Вражеские штабы бежали впереди своих частей. Арьергарды и отряды прикрытия состояли из наспех собранных остатков разбитых пехотных и специальных подразделений.

Вереницы пленных потянулись под конвоем автоматчиков в наш тыл.

19 января, на четыре дня раньше намеченного срока, наши войска овладели несколькими крупными опорными пунктами противника, в том числе городом Цеханувом. Пройдя с боями за трое суток свыше 60 километров, 2-я ударная армия вместе с 48-й и 65-й армиями приблизились к границам Восточной Пруссии.

В ночь на 20 января было получено боевое распоряжение штаба фронта, перенацеливавшее нас на север, в направлении Остероде, Дейтш-Айлау.

Противник, усилив свою группировку севернее Лидзбарк пятью полками, начал оказывать более упорное сопротивление. В районе Дейтш-Айлау гитлеровцы имели последний оборонительный рубеж, прикрывавший подступы к нижнему течению рек Висла и Ногат, а следовательно, к городам Мариенбургу и Эльбингу. Немецко-фашистское командование понимало, что с прорывом его возникла реальная опасность отсечения советскими войсками всей восточно-прусской группировки, и потому старалось любой ценой остановить нас у границ Восточной Пруссии.

Мы решили ввести на правом фланге второй эшелон армии, 116-й стрелковый корпус. Сделать это требовалось быстро. Отказавшись от составления обычного в таких случаях боевого приказа, я послал к генералу Фетисову офицеров оперативного отдела с картой. Они на месте дали все необходимые указания. Корпус был поднят по тревоге и введен в бой.

Продолжая сохранять прежний стремительный темп наступления, несмотря на усилившееся сопротивление противника, войска армии совершили тактический маневр — поворот фронта на север — и к 25 января вышли к рекам Висла и Ногат. Нам удалось в нескольких местах с ходу форсировать эти значительные водные преграды.

Фронт наступления расширился до 50 километров. Передовые отряды достигли предместий Эльбинга. Правее нас, северо-восточнее Эльбинга, вышла к морю 2-я танковая армия генерала Вольского. Восточно-прусская группировка противника оказалась отрезанной от Центральной Германии.

Позднее, 11 апреля, газета «Красная звезда» писала в передовой статье «Творцы победы»: «В самых сложных и трудных условиях наши офицеры не раз пробивали быстрый и верный путь к победе. Вспомним хотя бы смелый маневр из района Пултуска до Эльбинга. За двенадцать дней войска прошли в боях свыше 200 километров».

В период наступления соединения 2-й ударной армии заняли около 2000 населенных пунктов, в том числе города Цехаиув, Дейтш-Айлау, Христбург и Мариеибург, уничтожили 26200 и взяли в плен более 1100 гитлеровских солдат и офицеров. Пять раз за эти полмесяца войска армии получали благодарность в приказах Верховного Главнокомандующего.

В конце января мы предприняли попытку овладеть городом Эльбингом. Однако это не удалось. Противник, стремясь сохранить сообщение с Восточной Пруссией, упорно оборонял город. Его гарнизон, состоявший из остатков разбитых в недавних боях 43 различных частей и соединений, насчитывал 10 тысяч человек. Кроме того, здесь имелось еще до 4000 фольксштурмовцев.

Тогда к наступлению на город было решено привлечь больше сил. К исходу 2 февраля гарнизон Эльбинга фактически оказался в окружении.

Начались ожесточенные бои за город. Утром 7 февраля в Эльбинг были посланы пленные немецкие солдаты для передачи начальнику гарнизона нашего требования о немедленной сдаче. Мощные громкоговорящие установки передавали текст ультиматума на немецком языке. В город мы забросили большое количество листовок.

Срок ультиматума истек в 12 часов, но ответа мы так и не получили. Оставалось одно — начать решительный штурм.

И вот штурмовые группы, число которых было увеличено, стали методически, последовательно овладевать опорными пунктами вражеской обороны. Особенно прочные из них блокировались, затем к ним подтягивали артиллерию крупных калибров и огнем прямой наводки разрушали сооружения.

В боях за Эльбинг широко использовались бутылки с зажигательной жидкостью. Для прикрытия действий штурмовых групп, а также выдвижения танков и артиллерии ставились дымовые завесы.

Для имитации пожаров в домах, мешающих продвижению, применялись дымовые гранаты. Их забрасывали обычно в нижние этажи. Дым распространялся по всему дому, и у противника создавалось впечатление, что начался пожар.

Под прикрытием дымовой завесы был захвачен, например, костел, в котором засели гитлеровские автоматчики и пулеметчики. Их, как тараканов, выкурили оттуда десять наших химиков во главе с младшим лейтенантом Мушевым.

Вначале химики бросали дымовые гранаты, а под их прикрытием поджигали дымовые шашки. Противник был ослеплен и, боясь окружения, оставил костел.

Уверенно действовал в уличных боях молодой командир батальона Алексей Сидоров. Ему было всего 23 года, но он уже зарекомендовал себя способным организатором боя. Сидоров начал воевать еще под Москвой, потом сражался под Медынью, Юхновом, Жиздрой. Мне стало известно его имя вовремя боев под Ленинградом. Сидорова часто ставили в пример на разных совещаниях, о нем писали в нашей армейской газете «Отважный воин». Действия его батальона в Эстонии были обобщены и рекомендованы для распространения. И вот теперь в Эльбинге молодой офицер снова хорошо показал себя. Его батальон одним из первых ворвался в город. Умело применяя маневр, Сидоров настойчиво пробивался к Эльбингской судоверфи и захватил ее, уничтожив при этом значительную группу противника.

Бои за Эльбинг, продолжавшиеся в общей сложности целую неделю, закончились полным разгромом вражеского гарнизона. В ночь с 9 на 10 февраля город был взят. В результате этого положение полуокруженной восточно-прусской группировки немецко-фашистских войск еще более ухудшилось. Для отхода на запад у нее оставалась теперь только узкая коса Фриш-Нерунг.

Пока часть сил армии вела бои за Эльбинг, остальные войска держали оборону на фронте до 120 километров. Им приходилось сдерживать отчаянный натиск гитлеровцев, пытавшихся пробиться к Эльбингу из Восточной Пруссии и из-под Данцига. Южнее Эльбинга части противника упорно пробивались за Вислу.

В первых числах февраля через полосу обороны соседней с нами 48-й армии стали прорываться на запад части нескольких пехотных дивизий. Теперь генерал Н. И. Гусев позвонил мне и предупредил об опасности.

— Спасибо, Николай Иванович, — ответил я. — Постараемся встретить их как следует.

Мы успели подготовиться и нанесли противнику удар во фланг. В бой вступили стрелковые соединения корпуса генерала Фетисова и танкисты генерала Фирсовича. Только за одну ночь было взято около 20 тысяч пленных.

Пленен был весь 391-й пехотный полк. Но командира полка и штаб сразу захватить не удалось. Они были взяты только на другой день. Я приказал привести ко мне командира полка полковника Ганса Клаузена.

В тот день у меня были писатели Илья Эренбург и Михаил Брагин. Они пожелали присутствовать на допросе.

Вначале Ганс Клаузен держался самоуверенно.

— Это только случайность, что вам удалось захватить меня в плен, — гордо заявил он. — Мой полк еще боеспособен и прорвется к Эльбингу. Мои солдаты геройски сражаются…

Такое нахальное заявление меня рассердило. Хлопнув ладонью по столу, я довольно невежливо сказал:

— Вы лжете, полковник!

Клаузен встал, вытянулся.

— Ваш полк еще вчера сдался, — продолжал я, — Где это вы болтаетесь, полковник? Почему бросили солдат? Шкуру свою захотелось спасти?

Эренбург молча улыбался, покусывая мундштук. трубки. Брагин что-то записывал в свеем блокноте.

Самоуверенность слетела с Ганса Клаузена. Он побледнел и как-то сразу ссутулился.

— Прикажите, чтобы построили триста девяносто второй немецкий пехотный полк, включая артиллерию и обозы, — сказал я начальнику разведки. — А вы, господин полковник, лично поведете своих людей в тыловой лагерь.

Клаузен побледнел, энергично затряс головой.

— Нет, господин генерал, не могу… Я офицер германской армии, забормотал он.

Но я не отменил решения, и пленный немецкий полковник, низко опустив голову, нетвердыми шагами вышел из кабинета.

Впоследствии об этом эпизоде рассказал Михаил Брагин в книге «От Москвы до Берлина», вышедшей в 1948 году.

Полковник Клаузен, конечно, лицемерил, когда говорил о высокой боеспособности своего полка. Моральный дух немецко-фашистских войск, попавших в полуокружение в Восточной Пруссии, сильно пошатнулся. Гитлеровские солдаты начали понимать, что фашистская Германия безнадежно проиграла войну и для них в создавшейся обстановке самое лучшее — сдаться в плен. И они сдавались в одиночку и группами. Порой доходило до смешного.

Командир отделения 588-го стрелкового полка 142-й дивизии сержант Платонов, возвращаясь в роту с КП батальона, заблудился и попал в засаду. Около тридцати гитлеровцев окружили сержанта, схватили его и обезоружили.

Платонов не растерялся. Мобилизовав свои скудные знания немецкого языка, он стал доказывать:

— Все равно ваше дело швах. Гитлер капут.

Гитлеровцы долго колебались, но сержант все же сумел их убедить. 27 солдат во главе с офицером объявили себя пленными Платонова и пошли за ним…

В январских и февральских боях наши войска захватили большие трофеи: многочисленную боевую технику, оружие, автомашины, склады с обмундированием и продовольствием. Но были трофеи и другого рода.

Однажды мне доставили любопытную находку. Майор Данилов и лейтенант Сарусенко из 23-й артиллерийской дивизии в населенном пункте Янушау, в замке графа Людендорфа, бывшего начальника имперского генерального штаба, обнаружили коробку. В ней оказались ордена и медали Людендорфа — всего 34 наградных знака. Находку эту мы отправили в штаб фронта.

Овладев Эльбингом, 2-я ударная армия в основном закончила свои боевые действия на территории Восточной Пруссии. Теперь обстановка требовала быстрого ввода в бой войск, развернувшихся на западном берегу Вислы.

Здесь 65-я армия генерала Батова еше в первых числах февраля правым флангом вышла к Висле севернее города и крепости Грауденц, а левым флангом форсировала реку. Однако дальнейшее продвижение нашего соседа было приостановлено противником, который, опираясь на крепость Грауденц, удерживал плацдарм на восточном берегу Вислы. Фронт 65-й армии растянулся на 60–80 километров.

Маршал К. К. Рокоссовский поставил перед войсками 2-й ударной армии задачу форсировать реку Вислу в районе Нойснбурга и, наступая по западному берегу в северном направлении во фланг противнику, «свернуть» его оборону и, так сказать, попутно овладеть городом и крепостью Грауденц на восточном берегу реки.

Оставив в обороне 98-й корпус генерал-лейтенанта Анисимова, мы передвинули два других корпуса на левый фланг.

Из состава 65-й армии нам была передана 37-я гвардейская стрелковая дивизия, которой командовал генерал-майор Сабир Рахимов. Я уже слышал об этом первом генерале-узбеке и был рад познакомиться с ним.

37-я гвардейская дивизия стояла перед самым Грауденцем. Штаб ее находился на северо-западной окраине Ницвальде. Тут я и встретился с Рахимовым.

Невысокий, с неистребимым южным загаром на скуластом длинном лице, с тяжелым подбородком и коротким широким носом, генерал-майор Сабир Умар-оглы Рахимов коротко, но очень точно доложил о состоянии дивизии. В его докладе сквозили меткие характеристики некоторых командиров, и это свидетельствовало о том, что генерал часто бывает в частях и подразделениях, хорошо знает своих подчиненных.

Рахимову было 13 года. Свыше двадцати лет он прослужил в армии. Свою первую боевую награду — орден Красной Звезды — получил за участие в боях с басмачами. По всей Средней Азии — от седого Каспия до высокогорного Гарма прошли кавалеристы, среди которых был Рахимов.

В Великую Отечественную воину Рахимов вступил под Ельией в 1941 году. Он был тогда заместителем командира мотомехполка. Здесь его ранило. Вернувшись в строй, Рахимов стал командиром полка, а потом дивизии, воевал на Дону, под Таганрогом, на Кубани, в Донбассе, на 1-м и, наконец, на 2-м Белорусском фронтах.

По старой кавалерийской привычке он любил находиться в самых трудных местах, участвовать в атаках.

Генерал Рахимов познакомил меня с тем, как построена оборона противника в Грауденце. Этот старинный польский город с крепостью на северной окраине представлял сильный опорный пункт. На подступах к нему гитлеровцы в течение нескольких лет создавали разнообразные оборонительные сооружения. С северо-востока, востока и юга город опоясывали две полосы обороны, состоявшие из нескольких траншей с пулеметными площадками и железобетонными огневыми точками. В самом городе, на главных улицах, были возведены баррикады, каменные здания приспособлены к обороне.

Штаб гарнизона находился в крепости. Ее прочные каменные стены служили для него надежным укрытием при артиллерийских обстрелах и налетах авиации.

О численности гарнизона точных сведений мы не имели. Разведка 37-й гвардейской дивизии считала, что в Грауденце 2750 вражеских солдат и офицеров. По данным разведотдела армии, гарнизон насчитывал 4 тысячи человек. На самом же деле, как выяснилось впоследствии, численность его достигала 8–9 тысяч. Комендантом гарнизона был генерал-майор Людвиг Фрике.

— Наиболее слабо укреплены юго-восточные подступы к Грауденцу, — сказал мне Рахимов. — Считаю, что именно здесь надо сосредоточить основные усилия. Одновременно следует проводить демонстративные действия на северо-восточном участке, чтобы противник не смог маневрировать резервами.

Мы не знали, будет ли противник упорно защищать Грауденц, или под угрозой полного окружения постарается отвести свои войска из города. Я поручил организацию боя за Грауденц своему заместителю генералу Хабарову.

Он принял решение, которое предусматривало окружение и ликвидацию гарнизона Грауденца либо в самом городе, либо на западном берегу Вислы. Перед дивизией Рахимова генерал Хабаров поставил задачу: «К исходу 16 февраля овладеть городом Грауденц и выйти на западный берег Вислы в готовности, взаимодействуя со 142-й стрелковой дивизией, преследовать противника на западном берегу Вислы».

Ознакомившись с боевым приказом, я посчитал, что такая задача 37-й дивизии будет непосильна. Дивизия генерала Рахимова была малочисленной, личный состав ее утомлен предшествовавшими длительными боями. Поэтому я счел нужным изменить пункт приказа и сформулировать задачу дивизии следующим образом: «…С переходом частей корпуса в наступление всеми огневыми средствами активно воздействовать на противника. В случае его отхода из Грауденца перейти в решительное наступление и полностью очистить плацдарм на восточном берегу реки Вислы».

Общий замысел боев по ликвидации плацдарма на восточном берегу Вислы заключался в том, чтобы, нанося удар тремя стрелковыми дивизиями, прорвать оборону противника и окружить Грауденц. А затем, оставив небольшую часть сил для ликвидации окруженного гарнизона, продолжать наступление по западному берегу Вислы в северном направлении.

Развитие событий показало правильность принятого решения. Немецко-фашистское командование, исполняя приказ Гитлера защищать Грауденц «до последнего солдата», намеревалось упорно оборонять город даже в условиях полного окружения, чтобы сковать наши силы и замедлить продвижение вдоль Вислы. Наша же задача состояла в том, чтобы форсировать наступление в направлении на Данциг и поэтому задержать у «Грауденцского котла» возможно меньше сил.

Дивизия генерала Рахимова уплотнила свои боевые порядки за счет передачи значительного участка соседям.

— Сосредоточьте основные усилия в полосе не более двух километров. сказал я Рахимову. — Противник намерен упорно сопротивляться.

Бои за Грауденц начались 16 февраля. За двое суток удалось преодолеть всю полевую систему вражеских укреплений вокруг города.

Дивизия генерала Рахимова значительно продвинулась вперед, овладела рядом населенных пунктов. В ночь на 18 февраля гвардейцы Рахимова несколько раз врывались в город, но, встречая сильное сопротивление врага, отходили к окраинам. Генерал Рахимов, возбужденный, разгоряченный боем, находился то в одном, то в другом полку.

Между тем соединения 108-го корпуса на западном берегу Вислы тоже не теряли времени. Наступая на север, они перерезали последнюю дорогу и завершили окружение Грауденца. Полки 142-й стрелковой дивизии полковника Г. Л. Сонникова находились непосредственно против города. Теперь их отделяла от него только река.

Вечером 19 февраля я приехал на берег Вислы. Стояла оттепель. Днем температура воздуха поднималась выше нуля. Лед на реке был иссечен трещинами, здесь и там чернели полыньи. Переправа по нему была опасна даже для пехоты. На это и рассчитывал генерал-майор Фрике, который сосредоточил главные силы гарнизона против наших войск, действовавших на восточном берегу Вислы.

«А что, если попробовать форсировать реку? — подумал я, расхаживая по берегу. — Риск большой, но зато какой эффект будет, ведь противник не ожидает удара со стороны Вислы!»

Приказал провести тщательную инженерную разведку ледяного покрова реки. Результаты оказались малоутешительными: местами лед уже начинал двигаться, количество трещин и полыней с каждым часом увеличивалось.

Все-таки будем форсировать, решил я. Очень уж заманчивым было нанести удар в неожиданном для противника месте.

Начальник штаба армии генерал-лейтенант П. И. Кокорев, приглаживая свой аккуратный пробор, поддержал меня:

— Опасно, конечно, но риск оправданный. Началась подготовка к форсированию реки и штурму города. Мы создали в частях, расположенных на западном берегу, значительное число штурмовых групп. Саперы заготовили 600 деревянных щитов для прокладки дороги через полыньи и трещины.

В ночь на 22 февраля полк первого эшелона 142-й дивизии стремительным броском по льду переправился через Вислу, овладел траншеей, идущей вдоль берега, а затем захватил казармы на окраине города.

В это время дивизионные саперы продолжали укреплять дорогу по льду, используя деревянные щиты. Через час на восточном берегу Вислы был второй полк, а к концу дня и третий.

Утром следующего дня настолько потеплело, что о дальнейшей переправе по льду нечего было и думать. Пришлось артиллерию оставить на левом берегу. Оттуда она и поддерживала наступавшие штурмовые группы.

Но главное было сделано. Полки 142-й дивизии, упорно продвигаясь, соединились с частями дивизии генерала Рахимова и вынудили противника отойти в южные кварталы Грауденца.

Судьба города была решена, однако враг продолжал сопротивляться. В Грауденце находились отборные войска — учебная бригада «Герман Геринг» под командованием полковника Майера. Надо отдать должное солдатам этой бригады: они цеплялись за каждый дом, широко применяя фаустпатроны.

Методически, день за днем наши войска овладевали кварталами города. Генерал-майор Фрике наконец понял безнадежность своего положения. Несмотря на категорический приказ штаба 2-й немецкой армии во что бы то ни стало удерживать крепость, 6 марта Фрике капитулировал.

Мы взяли в плен более 4100 вражеских солдат и офицеров, захватили значительные запасы снарядов, мин, патронов, продовольствия.

Остатки учебной бригады «Герман Геринг» отказались подчиниться распоряжению коменданта города о капитуляции и пытались пробиться из крепости, но были разгромлены. Командир бригады полковник Майор попал в плен.

Небезынтересна, на мой взгляд, следующая выдержка из показания генерал-майора Фрике. Фашистский комендант крепости Грауденц писал: «Окончательно неблагоприятный исход оборонительных боев наметился тогда, когда русские переправились через Вислу и овладели казармами, расположенными на краю города. С этого времени началась борьба в домах, а в этой борьбе русские благодаря своему превосходству, а также легко перевозимой артиллерии ПТО и минометам стояли выше наших солдат. Результатом был непрекращающийся, хотя и медленный отход наших частей от квартала к кварталу.

Утром 6 марта русские прорвались в форт с юга через остатки сводных частей. Сам я, намереваясь покинуть свой КП, был неожиданно атакован русским пехотным капитаном с 20 солдатами и захвачен в плен».

Пленного генерал-майора Фрике я приказал привести ко мне. Услышав об этом, он так разволновался, что попросил валерьянки.

Меня интересовал только один вопрос: почему Фрике несколько дней назад не ответил на наше предложение о капитуляции, кто виновен в напрасном кровопролитии?

— Вы хотите, чтобы я сослался на приказ Гитлера? — осторожно спросил Фрике.

— Отвечайте, как считаете нужным, — возразил я. — Мне думается, что вы прекрасно понимали всю безнадежность сопротивления.

Фрике долго молчал, потом, с трудом выдавливая из себя слова, сказал:

— Я был готов принять условия капитуляции. Но полковник Майер, личный друг Геринга, грозил расстрелом за прекращение сопротивления.

— Все ясно. Теперь вот что, господин генерал. Ваши саперы по вашим планам, но под наблюдением наших офицеров должны произвести разминирование города и оборонительных сооружений. Это мое требование. Учтите, что, если от заложенных вами мин пострадает хотя бы один советский солдат, отвечать будете лично вы! Вам понятно?

Фрике кивнул головой. Разговор был закончен, но я заметил, что пленный комендант Грауденца мнется, словно желая о чем-то спросить. И действительно, он встал и попросил разрешения обратиться ко мне не как военнопленный, а как генерал к генералу. Я пожал плечами:

— Спрашивайте. Мое право отвечать или нет.

— Кто отдал приказ о переправе через Вислу по движущемуся льду?

— Приказ был отдан мной.

— Но вы понимаете, что произошло бы, если бы мне удалось об этом заблаговременно узнать? Весь ваш рискованный план был построен на неожиданности.

— Я был уверен, что мы сможем добиться полной неожиданности.

— Да, мы проявили беспечность. На берегу, в том месте, где переправлялись ваши подразделения, находились только патрули. Я не предполагал, что вы пойдете на такой риск, — задумчиво сказал Фрике.

В Грауденце был быстро установлен надлежащий порядок. Заместитель командира 142-й дивизии полковник Кириллов, назначенный комендантом города, принял решительные меры для обеспечения 30-тысячного населения продовольствием и водой. Вскоре была пушена электростанция. Возобновили работу некоторые предприятия.

Город к этому времени находился уже в глубоком тылу. У нас были полностью высвобождены силы для наступления на север. Я отдал начальнику штаба карту Грауденца и его окрестностей и положил в свою полевую сумку другую, в самом верхнем углу которой был обозначен большой город Данциг. Перед войсками армии теперь стояла задача стремительно двигаться к морю.

Вскоре мне пришлось распроститься с генералом Сабиром Рахимовым. Его 37-я гвардейская дивизия вновь отошла в состав 65-й армии.

Рахимов приехал ко мне на командный пункт попрощаться. Я пригласил его присесть. Он скинул шинель, оставшись в гимнастерке, на которой блестели орден Суворова, четыре ордена Красного Знамени и орден Красной Звезды.

— Спасибо за науку, товарищ командующий, — сказал Рахимов, сдвинув широкие брови, почти сходившиеся у переносицы. — В боях за Грауденц я многому научился.

— Спасибо и вам за вашу боевую работу, — ответил я. — Только напрасно вы, товарищ Рахимов, всегда стремитесь быть непременно в боевых порядках. Все ценят вашу храбрость, но вы — командир дивизии, вам нужно управлять боем, а не поднимать полки в атаку.

Мы тепло простились. Больше видеть этого достойного сына узбекского народа мне не пришлось. 26 марта в нескольких километрах от Данцига Сабир Рахимов погиб смертью героя.

Глава XI. Последние залпы

По широкому асфальтированному шоссе в бесконечной веренице автомашин двигался небольшой обоз: грузные короткохвостые немецкие лошади тащили обтянутые брезентом фургоны на высоких колесах. Из фургонов доносился звонкий смех, а из-за брезента то и дело высовывались девичьи головы в пестрых затейливых шляпках. Я недоуменно смотрел на странные повозки:

— Это еще что такое? Бродячий театр или цыганский табор?

— Нет, товарищ командующий, девчонки вроде наши, русские, — сказал адъютант. — Да вон и солдат сидит на переднем фургоне.

И верно, впереди важно восседал пожилой, лет сорока пяти, ездовой с пышной рыжей бородой. Он степенно шевелил вожжами, баском покрикивал на лошадей — ни дать ни взять, как в своем колхозе, где-нибудь на Смоленщине.

— Ну-ка позови ко мне этого бородача, — сказал я шоферу.

Солдат с неожиданной легкостью соскочил с облучка, четко приложил руку к видавшей виды шапке-ушанке.

— Кто такие?

— Банно-прачечный отряд второй ударной армии, товарищ генерал!

— А почему ваши девушки в таких нелепых нарядах?

Ездовой широко улыбнулся:

— Так ведь война-то кончается, товарищ генерал. А девки — они девки и есть, до разных нарядов охочи.

Да, война подходила к концу. Это чувствовалось по всему. Наши войска углублялись все дальше на территорию Германии, и никакое сопротивление врага не могло остановить их. Всем было ясно: окончание войны — дело ближайших месяцев. Солдаты все чаще вспоминали о доме, о семьях, строили планы на будущее, и от. того, что бессмысленное упорство гитлеровцев оттягивало осуществление этих планов, дрались еще яростнее, еще смелее и решительнее.

Командующий 2-м Белорусским фронтом решил рассечь померанскую группировку противника, отрезав Данциг от Гдыни, и разбить врага по частям. 13 марта он приказал нашей армии готовить удар на левом фланге в направлении южной окраины Данцига. 65-я армия должна была наступать на северную часть города.

В Данциге, куда стекались остатки разбитых частей восточно-прусской группировки и беженцы, фашистское командование непрерывно формировало боевые группы, пополняя ими действующие части.

Для усиления боеспособности своих войск гитлеровское командование принимало самые строгие меры. Гиммлер грозил офицерам, проявлявшим трусость, жесткими карами. «Довожу до сведения, — писал он в одном из приказов, — что бывший командующий войсками СС и начальник полиции г. Бромберг фон Залиш за трусость и сдачу своего города расстрелян на месте. Полковник Хассенштайн, который без приказа и без всякого основания оставил порученный ему район обороны, был приговорен судом к расстрелу: приговор мной утвержден и приведен в исполнение».

14 марта войска 2-го Белорусского фронта начали наступление против данцигско-гдынской группировки врага. В нашей армии главный удар наносили соединения 98-го и 116-го стрелковых корпусов, действовавшие с юго-запада и с запада. 108-й стрелковый корпус наносил вспомогательный удар в северо-восточном направлении.

Гитлеровцы сопротивлялись с упорством обреченных. В течение недели шли напряженные бои. Противник, опираясь на сильные укрепления, предпринимал многочисленные контратаки. В отдельные дни наши войска продвигались всего на один — два километра, а то и вовсе на несколько сотен метров.

Наконец 27 марта войска 2-й ударной армии прорвали внешний обвод укреплений и завязали бои непосредственно за Данциг.

Здесь нам пришлось перестроить боевые порядки, переменить тактику. Гитлеровцы использовали для обороны каменные здания, чердаки и подвалы. К тому же узкие улицы, местами заваленные обломками зданий, засыпанные грудами битого кирпича, сковывали маневр наших танков, задерживали продвижение орудий прямой наводки.

В полках опять действовали штурмовые группы, усиленные танками, самоходно-артиллерийскими установками, огнеметами, подразделениями саперов. В ходе упорных боев части форсировали три широких канала и, повернув фронт почти на 90°, ударом с тыла овладели сильно укрепленной цитаделью.

Используя опыт, приобретенный в боях за Эльбинг и Грауденц, наши подразделения успешно очищали от противника дом за домом, улицу за улицей. Хорошо проявили себя штурмовые группы коммунистов старшины Франца и сержанта Прокопенко. В сопровождении артиллерийского подразделения, которым командовал лейтенант Кулаков, и пулеметной роты капитана Байсарина эти группы очистили несколько улиц.

Гитлеровцы, вынужденные оставить крупный пригород Ора, отошли за канал и заминировали мост. Не замедляя темпов, стрелковая рота капитана Берзина и саперный взвод лейтенанта Шабалина вышли к берегу канала и быстро обезвредили заложенные на мосту заряды. Помогла в этом бойцам украинская девушка Зина Карпенко, освобожденная из фашистской неволи. Она показала места, где были заложены фугасы. По уцелевшему мосту вслед за стрелками капитана Берзина перешли через канал танкисты гвардии старшего лейтенанта Демидова и артиллеристы майора Акатова.

В то время как мы вели бои за южную часть Данцига, соединения 65-й армии генерала П. И. Батова вслед за левофланговыми частями нашего 116-го стрелкового корпуса ворвались в центральную часть города, а войска 49-й армии генерала И. Г. Гришина и 70-й армии генерала В. С. Попова овладели его северной частью.

К исходу 30 марта Данциг был взят. Данцигская операция явилась последней значительной операцией 2-й ударной армии. Соединения прошли с боями свыше 100 километров, очистили от противника более 200 населенных пунктов, захватили богатые трофеи.

Овладев городами Данциг и Гдыня, 2-й Белорусский фронт завершил разгром восточнопомеранской группировки врага. Тем самым был надежно обеспечен фланг советских войск, действовавших на берлинском направлении.

2-я ударная армия, совершив 300-километровый марш, передислоцировалась в Западную Померанию на восточный берег Штеттинской бухты.

26 апреля мы переправились через Одер и вступили в Штеттин, оставленный противником без боя. В городе произошло лишь несколько перестрелок. И тем обиднее было, что в одной из этих случайных перестрелок погибла известная в нашей армии снайпер Нина Павловна Петрова.

Я знал ее лично. Знакомство наше произошло следующим образом.

Как-то после боев под Эльбингом я подписывал представления к правительственным наградам. Внимание привлек наградной лист, заполненный на снайпера старшину Петрову, которая представлялась к ордену Славы I степени. Вероятно, во всей Советской Армии еще не было женщины кавалера ордена Славы всех трех степеней. Но еще больше поразило меня другое: в наградном листе указывалось, что Петровой 52 года.

Я не хотел верить своим глазам. Неужели ей действительно больше пятидесяти?

Спрашиваю начальника штаба:

— Может, машинистка допустила опечатку?

— Нет, товарищ командующий, все правильно: Петрова уже не молодая.

— Ничего себе, не молодая! Она, можно сказать, пожилая! Вызовите ее ко мне, надо познакомиться. Воюет-то она лучше иных молодых!

К вечеру Петрова прибыла. Она оказалась худенькой, седой, но еще крепкой с виду женщиной, с простым, морщинистым, рябоватым лицом. На ней были изрядно засаленные ватные брюки и солдатская гимнастерка, которую украшали два ордена Красного Знамени, орден Отечественной войны и два ордена Славы. Быстрые уверенные движения Петровой никак не соответствовали ее возрасту: чувствовалось, что в молодости она была спортсменкой.

— Это верно, что вы уничтожили больше ста гитлеровцев? — спросил я.

Петрова подтвердила: да, на ее счету 107 фашистов. Кроме того, она обучила снайперскому делу около четырехсот солдат.

— А как вы попали в армию? Как стали снайпером?

Вначале Петрова заметно смущалась, но потом разговорилась.

— На фронт пошла добровольно. Не хотели брать, но я настояла, рассказывала Нина Павловна. — Я работала перед войной инструктором Осоавиахима в Ленинграде, была капитаном женской хоккейной команды, участвовала в трехкилометровых заплывах, увлекалась лыжами, стрельбой, баскетболом.

Оказалось, что два сына и дочь Нины Павловны тоже на фронте. Сама она воюет с зимы 1941 года, все время на передовой, но ни разу не была ранена.

— Знаете, товарищ генерал, если бы мне кто раньше сказал, что я в мои годы смогу так много ходить пешком с полной выкладкой, я бы не поверила! Посчитала бы за шутку! Но вот, оказывается, хожу и ничего. Здоровье у меня крепкое. Иной раз по нескольку дней приходится лежать в болоте, в грязи. И не болею. Вообще никогда не простужалась.

Я предложил Петровой пообедать у меня. За столом беседа продолжалась. От рюмки водки Нина Павловна отказалась:

— Не пью…

— Солдаты вас не обижают?

— Что вы, товарищ генерал! Они меня мамашей зовут, относятся с уважением. — Петрова усмехнулась и добавила: — Сказать откровенно, меня сам ротный немного побаивается. Молод он еще, в сыновья мне годится, ему всего двадцать три года.

— Нина Павловна, я прикажу, чтобы вам выдали новое обмундирование. И пусть подгонят его в здешней мастерской военторга.

— Зачем? — Петрова равнодушно пожала плечами. — Щеголять я стара, а ползать по передовой мне и в этих брюках удобно. Привыкла к ним. Вот новую винтовку я бы не возражала получить. У моей нарезы в канале ствола поистерлись.

Нине Павловне выдали снайперскую винтовку с оптическим прицелом. На прикладе укрепили золоченую пластинку с надписью «Старшине Н. П. Петровой от командующего армией». Кроме того, я наградил отважную патриотку часами.

Почти через всю войну прошла эта смелая женщина и оставалась невредимой. А вот теперь, когда победа была так близка, шальная пуля сразила ее…

От Штеттина соединения армии направились на Анклам — довольно крупный город и важный узел дорог. Двигались быстро. Часто приходилось менять командный пункт армии. Однажды при очередном переезде на узкой улице какой-то деревни моя машина вынуждена была остановиться. Дорогу преградило несколько танков. По огородам проехать нельзя — земля под ярким, весенним солнцем оттаяла и размякла.

У танков — никого.

— Не иначе, спят танкисты или обедают, — сказал я адъютанту. — Какая возмутительная беспечность!

Я вылез из машины и направился к ближайшему дому с красной черепичной крышей. Из открытых окон его доносились голоса.

Миновав прихожую, оказался в просторной комнате. Посередине ее стояли два больших сдвинутых вместе стола, уставленных закусками и бутылками. За столами сидело человек двадцать танкистов в шинелях и бушлатах. Их покрасневшие лица и громкие голоса свидетельствовали о том, что обедают они уже давно.

Когда я вошел, кое-кто из присутствующих встал. На мое приветствие ответили вразброд, недружно. Разговоры сразу смолкли. Все смотрели выжидательно.

Случись это несколько месяцев назад, я бы крепко отругал их, может быть, даже отправил под арест. Но сейчас так поступить не мог.

Война кончалась, и все это чувствовали. У людей было приподнятое настроение от сознания скорой победы, близкой перспективы возвращения домой, встречи с родными и близкими. В такое время не хочется думать о предстоящем бое, о возможной смерти. А танкистам завтра предстояло брать Анклам, который гитлеровцы намеревались прочно удерживать. Правильно ли в таких условиях учинять разнос, наказывать солдат?

Я решил поступить иначе. Неторопливо, делая вид, что не замечаю настороженных взглядов танкистов, подошел к столу, спросил:

— За что пьете, товарищи?

— За победу, товарищ генерал!

— Что ж, за это и я с вами, пожалуй, выпью. Налейте-ка.

Мне подали наполненную рюмку. Все сразу почувствовали себя свободнее, поняли: командующий ругаться не будет.

Я поднял рюмку.

— Давайте, товарищи, выпьем за победу, которая близка, за сокрушительную силу наших последних ударов, за Родину!

Все встали. Мы чокнулись и выпили.

— Ну а теперь — по машинам! Будем добывать победу, за которую только что пили!

В тот же день «солдатский телеграф» разнес чуть ли не по всем частям, что командующий армией пил с танкистами за победу.

Не знаю, вероятно, я поступил неправильно. Но иногда бывают обстоятельства, когда приходится отойти от установленных форм взаимоотношений начальника с подчиненными.

На следующий день, 29 апреля, войска 2-й ударной армии с боем овладели городом Анкламом. В бою участвовал танковый корпус генерал-лейтенанта Попова. Среди танкистов, очевидно, были и те, с кем я накануне повстречался на фронтовой дороге.

30 апреля мы вступили в город Грайфсвальд, знаменитый своим старинным университетом. Гарнизон города капитулировал без боя.

В ночь на 30 апреля из Грайфсвальда в одну из дивизий армии прибыла немецкая легковая автомашина с белым флагом. В ней находился парламентер заместитель коменданта города подполковник Вурмбах. Мы потребовали от него подготовить город к сдаче к утру 30 апреля.

В десять часов утра старший инструктор политотдела армии капитан Цыганов в сопровождении нескольких солдат поехал в город. Его встретил подполковник Вурмбах.

— Господин капитан, — доложил он, — город готов к сдаче. Части гарнизона сложили оружие и собираются у ратуши. Мы приняли все меры, чтобы не допустить кровопролития, но просим учесть, что могут найтись отдельные фанатики, которые… вы сами понимаете…

— Хорошо, — сказал Цыганов, — учтем.

Наш представитель в сопровождении Вурмбаха направился к ратуше. Из окон и с балконов домов свисали белые флаги. Население толпилось на улицах. Появление советских военнослужащих жители встретили довольно приветливо.

Бургомистр города Шмидт вызвался лично съездить и передать командиру вступающей в город дивизии, что Грайфсвальд готов к приему победителей.

Через час в ратушу приехал генерал-майор Лященко. Комендант города, сухопарый, прихрамывающий полковник Петерсхаген, одетый в полную парадную форму, с орденами, доложил ему о капитуляции гарнизона.

Мы подумали, что, возможно, и другие города последуют примеру Грайфсвальда. Полковнику Петерсхагену предложили связаться по телефону с комендантом города Штральзунда, сообщить ему, что капитуляция Грайфсвальда прошла организованно, и посоветовать также без кровопролития сложить оружие, ибо сопротивление все равно бесполезно.

Однако комендант Штральзунда оказался человеком несговорчивым, ярым гитлеровцем. Штральзунд — город и порт на побережье Балтийского моря — нам пришлось занимать с боем.

Быстрым выходом на побережье Балтики в районе Штральзунда мы обеспечили правый фланг 2-го Белорусского фронта.

Форсировав пролив Пеене, соединения армии переправились на остров Узедом. очистили его от врага и 5 мая совместно с войсками 19-й армии овладели крупным портом и военно-морской базой гитлеровцев на Балтийском море — городом Свинемюнде.

108-й стрелковый корпус после боев за Штральзунд готовился форсировать пролив Штральзундерфорвассер и переправиться на остров Рюген, где находились довольно значительные силы противника. Стремясь избежать напрасного кровопролития, мы предложили гарнизону капитулировать, но ответа не получили.

Тогда я предложил генералу Поленову через бургомистра Штральзунда послать на остров Рюген делегацию из местных жителей для вручения начальнику гарнизона условий капитуляции. Вскоре делегация была собрана.

Я приехал в штральзундскую ратушу — мрачное старинное здание с колоннами, длинными коридорами, в которых гулко отдавались шаги, прошел в кабинет бургомистра.

В кабинете находились двое мужчин и две женщины.

— Кто возглавляет делегацию? Вперед выступил высокий, с седыми висками лютеранский священник, наклонил голову:

— Поручено мне, господин генерал.

— Передайте начальнику гарнизона, — сказал я ему через переводчика, — что если завтра к двенадцати часам все войска, находящиеся на острове, не капитулируют, то Рюген, один из красивейших уголков Германии, будет покрыт развалинами. Сегодня мы пошлем самолеты для уточнения объектов бомбардировок. По ним не должно быть сделано ни одного выстрела, иначе бомбардировка начнется немедленно.

Священник подтвердил, что все понял и в точности передаст начальнику гарнизона.

Через несколько часов делегаты вернулись. Вместе с ними явились два гитлеровских генерала и три старших офицера. Они заявили Поленову, что ультиматум принят, но начальник гарнизона острова просит отложить капитуляцию на двое суток.

Поленов доложил об этом мне.

— Ни одного часа отсрочки, — сказал я. — К двенадцати часам шестого мая гарнизон острова должен сложить оружие и построить переправу через пролив.

Гитлеровцы просили отсрочки, надеясь вывезти с острова морем хоть некоторую часть войск и боевой техники. Однако фашистский начальник гарнизона оказался вынужденным принять все наши требования.

Еще до истечения срока ультиматума был построен пешеходный мост через пролив. Немецкие солдаты начали сдавать оружие.

С овладением островом Рюген боевые действия для войск 2-й ударной армии, по существу, закончились.

Соединения разместились в Штральзунде, в его окрестностях и на острове Рюген. Мы принимали меры к тому, чтобы наладить нормальную жизнь в городах и населенных пунктах, где находились наши войска. Надо было позаботиться о восстановлении электростанций, об обеспечении гражданского населения продуктами питания и медикаментами. А следует сказать, что положение немцев было очень тяжелым. Дошло, например, до того, что в штральзундской городской больнице больные оказались без пищи. Пришлось распорядиться о выделении им некоторого количества продуктов.

Много забот потребовала и организация боевой учебы, улучшение бытовых условий личного состава. Проведя много дней в непрерывных боях, люди устали.

Сейчас появилась возможность дать им заслуженный отдых.

На морском побережье было много особняков, покинутых хозяевами при нашем приближении. Мы решили Осмотреть их и выбрать что-нибудь подходящее для отдыха наших офицеров.

Вместе с членами Военного совета армии и командирами корпусов поехали по курортным местам острова. Наше внимание привлек красивый коттедж, расположенный в глубине большого сада.

— Заглянем сюда, — предложил кто-то из спутников.

У входа стоял пожилой человек с аккуратно подстриженными седыми усиками. При виде нас он снял шляпу, с достоинством поклонился.

— Шпрехен зи руссиш? — спросил я.

— Я, ваше превосходительство, хорошо знаю русский язык.

— Кто вы такой?

— Из прибалтийских немцев. До революции в Петрограде у меня была… человек немного замялся, — я занимался торговлей табачными изделиями. Эмигрировал сюда в тысяча девятьсот восемнадцатом году.

Позднее выяснилось, что этот эмигрант в свое время был крупным капиталистом, владельцем табачной фабрики и многочисленных магазинов.

— Вы один живете в особняке?

— О нет, со мной тридцать дам. Мы невольно переглянулись. Табачный фабрикант поспешил разъяснить:

— Господа, здесь живут престарелые русские эмигрантки. Если желаете убедиться, прошу!

Мы вошли в особняк. В просторном вестибюле в креслах сидело несколько женщин, из которых самой молодой было не меньше шестидесяти лет. Они поднялись нам навстречу, склонились в старинном реверансе, потом по одной начали представляться:

— Графиня такая-то…

— Баронесса такая-то…

Странно было слышать эти пышные, известные только по книгам титулы.

Среди престарелых дам была вдова одного царского адмирала. Я обратился к ней:

— Ваш покойный муж был, кажется, человеком прогрессивных взглядов и умер задолго до революции. Почему же вы оказались здесь?

Адмиральша печально покачала седой головой:

— Общий психоз. Непонимание свершившегося.

— Простите, графиня, за нескромный вопрос, — обратился я к одной из женщин. — Сколько вам лет?

— Семьдесят пять.

— Никогда бы не сказал. Выглядите вы очень молодо.

Графиня улыбнулась не без кокетства:

— Вы мне льстите, ваше превосходительство!

Посоветовавшись, мы решили оставить в покое престарелых русских аристократок: пусть доживают свой век обломки старого мира, выброшенные за борт истории. Для дома отдыха выбрали другой особняк.

Мне позвонили из штаба фронта и сообщили, что на следующий день состоится подписание акта о безоговорочной капитуляции германских вооруженных сил. Значит, конец войне!

Вызвав секретаря Военного совета и коменданта штаба, я приказал им на 8 мая подготовить праздничный обед, пригласить на него командиров соединений, начальников штабов, политработников.

— А по какому случаю обед? — удивленно спросил комендант штаба. Решил отшутиться:

— По случаю моих именин…

Незадолго перед тем я заказал через штаб фронта телефонный разговор с Ленинградом. Хотел поговорить с женой, которая в то время болела.

Связаться с Ленинградом удалось в ночь на 8 мая. Я спросил у жены о ее здоровье, передал приветы родным и знакомым. В конце разговора жена спросила:

— Когда же кончится война?

Часто, очень часто в течение четырех лет приходилось слышать этот вопрос и от военных, и от гражданских, но никогда раньше я не мог ответить на него точно и определенно. Теперь я был в состоянии дать ответ, но пока не имел на это права. Сказал шутливым тоном:

— Война закончится завтра!

Она рассердилась:

— Я же серьезно спрашиваю…

Позже жена рассказывала, что в ту памятную ночь у нее была подруга. В три часа их разбудил необычный шум на улицах. Открыв окно, они увидели толпы народа, услышали крики «ура!», песни и поняли, что война действительно кончилась.

И у нас на острове Рюген той ночью тоже никто не спал. Как только стало известно, что фашистская Германия капитулировала, все высыпали из домов.

В ночное небо взлетали бесчисленные разноцветные ракеты. Слышались винтовочные и автоматные выстрелы, светящиеся трассы пуль прорезали темноту. Все напоминало звуки боя, но это не был бой. То был стихийный салют в честь долгожданной победы.

На обед все приглашенные явились вовремя. Столы были накрыты в большом зале особняка какого-то помещика, сбежавшего на запад. Мы наполнили бокалы.

— Предлагаю тост за нашу партию, за нашу победу, которую мы добывали почти четыре года, — сказал я.

Мы выпили. И тут бокал случайно выскользнул из моих пальцев и с легким звоном разбился. По моему примеру, но уже намеренно, бросили на пол свои бокалы все присутствующие.

Комендант штаба растерялся. Он никак не ожидал, что потребуются дополнительные бокалы. Каким-то образом ему все же удалось выйти из затруднительного положения. Пока убирали осколки хрусталя, новые бокалы уже появились на столах.

После обеда долго никто не расходился. Мы вспоминали бои, сослуживцев, которым не суждено было дожить до победы.

— Хотя война и кончилась, — сказал я, — о бдительности нам забывать нельзя. Проследите, товарищи, чтобы в частях сохранялась высокая боевая готовность, организуйте четкое несение караульной службы.

Проводив гостей, я вышел во двор. На востоке занималась заря первого дня мира. Кругом стояла тишина. Долгая, страшно тяжелая война осталась позади.

И, с наслаждением вдыхая свежий, весенний воздух, я подумал о том, что нам еще много придется потрудиться, чтобы в мире всегда было вот так же спокойно, чтобы люди могли мечтать о счастье, уверенно смотреть в будущее, чтобы никогда больше зловещая тень войны не нависла над землей.

Поднятые по тревоге росистым июньским утром, мы, солдаты Советской страны, прошли сквозь испытание огнем — самое трудное испытание, когда-либо выпадавшее на долю нашего народа. Взращенные, воспитанные и руководимые партией, мы почти четыре года вместе со всем народом мужественно боролись за победу и добыли ее в суровых боях. Теперь нам предстояло закрепить и упрочить завоеванный мир, не допустить того, чтобы опять вспыхнули тревожные зарницы, чтобы миллионы людей вновь познали ужасы кровопролитной войны…

Посвящая свой скромный труд товарищам по оружию и памяти героев, павших в борьбе за свободу и независимость нашей Родины, я хочу еще раз напомнить тем, кому ныне Отчизна поручила свою защиту:

— Не забывайте уроки минувшей войны, повышайте боевую готовность, учитесь уверенно побеждать любого врага, который посмеет напасть на нашу великую Советскую державу.

Примечания

1

К. Типпельскирх. История второй мировой войны. М., Издательство иностранной литературы, 1956, стр. 362.

2

К. Типпельскирх. История второй мировой войны. М., Издательство иностранной литературы, 1956, стр. 362.

Content

И. И. Федюнинский
ПОДНЯТЫЕ ПО ТРЕВОГЕ

От автора

Глава I. Лицом к врагу

Глава II. Фельдмаршал фон Лееб просчитался

Глава III. Взрывать или нет?

Глава IV. Этого могло не случиться

Глава V. «У нас есть вопросы, господин генерал!»

Глава VI. Блокада прорвана

Глава VII. В брянских лесах

Глава VIII. Снова под Ленинградом

Глава IX. Смелый маневр

Глава X. Стремительность и еще раз стремительность

Глава XI. Последние залпы

Примечания