Марк Д. Лахлан

Темный лорд. Заклятье волка

© M. D. Lachlan, 2012

© Paul Young / Artist Partners Ltd, обложка, 2012

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2014

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2014

* * *

Ты спросишь, что такое смерть, Аид узнать захочешь?

Тюрьма Нумеры – вот Аид, она страшней Аида,

Темница эта превзошла все ужасы Аида.

В Аиде – говорит молва – друг друга можно видеть,

И это утешает тех, кто там мученье терпит.

А в этой непроглядной тьме, в глубоком подземелье

Не светит ни единый луч, ни слова не услышишь;

Лишь мгла и дым клубится здесь, все мрак густой объемлет,

Друг друга видеть не дает, узнать не позволяет[1].

Михаил Глика, византийский историк XII века

Чрез глад и жажду, чрез жар и мраз,

не избегая превратностей природы,

очищается душа, словно золото в тигле.

Кондак Греко-Восточной Церкви. Глас 4, век неизвестен

Мудрые девы

оттуда возникли,

три из ключа

под древом высоким;

Урд имя первой,

вторая Верданди, —

резали руны, —

Скульд имя третьей;

судьбы судили,

жизнь выбирали

детям людей,

жребий готовят[2].

Старшая Эдда, X век

Глава первая

Дождь

Луна умерла, и волк крался по полю, усеянному мертвыми телами, невидимый в кромешной тьме под дождем.

Ливень начался с наступлением темноты, когда закончилась битва. Крови было так много, что Христос не выдержал, говорили победившие греки, и решил смыть ее.

Волк прокрался между телами мертвых и умирающих, мимо небольших островков света – насквозь промокших палаток, в которых люди пестовали огоньки ламп и свечей. Но и палатки казались всего лишь размытыми пятнами в темноте, призраками, порожденными дождем.

Мальчик по имени Змееглаз выглянул из палатки императора, чтобы понять, не намечается ли в тучах просвет. Будь на небе луна, можно было бы выйти на поиски добычи, однако ее тонкий серп исчез накануне вечером, когда собрались тучи. За темной завесой дождя мальчик ничего не видел дальше круга света от стоявших у него за спиной ламп.

Кромешная тьма – не помеха для мародера. Однако земля превратилась в топь, и некоторые раненые представляли собой опасность. Так зачем же искать бесславной смерти от ножа какого-нибудь из этих недобитых мятежников, норманна или араба? Если уж суждено погибнуть, то лучше, чтобы это произошло на глазах своих товарищей, которые отдадут должное твоему мужеству.

Змееглаз частенько мечтал о славной смерти: он окружен толпой врагов, копья блестят под негреющим солнцем, мечи описывают в воздухе сверкающие багровые дуги, и сам он с восторгом сеет смерть и хладнокровно встречает свою погибель.

«Двадцать врагов противостояли ему, и двадцать отправились впереди него к праотцам, чтобы приветствовать его за пиршественным столом в чертогах Всеобщего Отца». Вот так однажды будут рассказывать о нем скальды.

Он никогда не боялся умереть и считал главной доблестью уйти красиво, чтобы жить вечно в песнях сородичей, которые те поют у походного костра или на рыночной площади, однако рисковать собой просто так он не собирался. Поэтому пока что он спокойно посидит за рвом, окружающим лагерь, а обшаривать вещевой обоз и мертвые тела начнет на рассвете, вместе с воронами. После чего со своей добычей войдет в Абидос, чтобы посмотреть, как благодарный город распахнет ворота воинам, снявшим с него осаду. И тогда его ждут всевозможные удовольствия, доступные освободителям, в том числе и созерцание посаженных на кол зачинщиков мятежа.

Дождь хлестал с такой силой, что о том, чтобы зажечь лампу или развести костер снаружи, не могло быть и речи. Народ сидел, съежившись в промокших палатках (у кого были палатки), и дожидался рассвета. В летнее время почти все войско ночевало под открытым небом. И когда обрушился ливень, сумасшедший, холодный, колючий и вовсе не по сезону, солдаты забились во все возможные укрытия, стараясь устроиться на ночлег до наступления кромешной тьмы. Те, кому не посчастливилось найти убежище, остались дрожать и топтаться в лысых кустах, греясь друг о друга в чернильной темноте.

Боевые лошади жалобно ржали в страхе перед непогодой, а воины пели в ночи, стараясь хоть немного взбодриться. Змееглаз слышал песни русских воинов о том, как князь Олег победил в битве за Киев. Он слышал греков, которые называли себя ромеями и пели о том, как Константинополь сделался величайшим городом в мире. И он слышал те песни, какие любил больше других, – старинные песни северян, воинов-викингов, его сородичей. Песни о героях, драконах и битвах с несметными полчищами врагов. Он понимал все языки. Ему приходилось торговать на рынках в Бирке и Скании, и умение говорить с людьми на их родном языке приносило доход.

Сквозь шум дождя он слышал не только пение. Люди и животные до сих пор умирали, и их крики тоже были для Змееглаза подобием музыки. Эта музыка наполняла его физической радостью, вскипающей пузырьками по всему телу.

– Что, мальчик, не прояснилось?

– Нет, господин.

– Я так и думал. Возвращайся. Я хочу с тобой поговорить.

Змееглаз отвернулся от часового из отряда императорских стражников, хитаерос, который сидел под сочащимся влагой пологом при входе и дрожал, несмотря на три плаща.

Император остался один – военный совет, на котором обсуждались события дня, наконец-то закончился. Он жестом велел Змееглазу устроиться у небольшой, покрытой орнаментом жаровни. Мальчик сел и с интересом стал рассматривать жаровню. Когда в ней горел огонь, то возникало впечатление, что маленькие ящерицы, которыми была украшена чаша, извиваются в пламени, чернея на фоне раскаленных углей.

У ног императора лежало нечто не менее любопытное, в чем с трудом узнавалась человеческая голова. Однако Змееглаз знал, что это такое – голова мятежника Фоки (мятежник упал с лошади и был растоптан собственной кавалерией). Мальчик был рядом, когда Болли Болисон, прославленный викинг, нашел тело и отсек голову.

Император заморгал, когда с угла палатки скатилась капля и попала ему в глаз.

– Сегодня ты сослужил нам добрую службу, переводя мои приказы. Ты варяг, однако говоришь по-гречески словно истинный ромей. Как ты научился нашему языку?

– Я старался, господин. Я уже бывал с отцом в этих краях, мы продавали пушнину, и твои соотечественники приходили к нам на рынок.

– Ты прекрасно говоришь.

– Мне легко даются любые языки, господин. Я могу запросто объясниться даже с арабами, ну, хотя бы поторговаться.

– В таком случае ты можешь быть нам полезен. Наверное, надо бы тебя оскопить, чтобы ты мог повсюду сопровождать меня.

Мальчик побледнел.

– Не смотри так испуганно. Многие бедняки достигали таким способом огромных высот. Моим двором в Константинополе, пока я на войне, управляет начальник священных покоев, евнух, причем вовсе не из благородной семьи. Неужели ты думаешь, что он мог бы добиться такого положения, если бы не лишился чего-то? Разумеется, нет. Ему было бы не позволено приближаться к порфирородным особам[3].

Мальчик снова промолчал.

– Не бойся, я не стану отдавать приказ против твоей воли, однако подумай как следует. Сегодня в сражении ты вел себя достойно. Тебе было бы весьма выгодно и дальше оставаться при мне. И цена вовсе не так велика. Ты ведь еще даже не мужчина, это видно по твоему лицу.

– Я мужчина, господин.

– Прислушайся к собственному голосу. Посмотри на свой гладкий подбородок. Я Римский император, мальчик, я повидал достаточно евнухов, многих приказывал оскопить, потому понимаю разницу между мальчиком и мужчиной. Нельзя потерять то, чего у тебя нет. Как тебя зовут?

– Змееглаз.

– Почему?

Мальчик указал на свой левый глаз. Император придвинулся к нему. Змееглаз широко распахнул глаза, и император присмотрелся. Зрачок был окружен темным кольцом – какой-то дефект радужки.

– В самом деле похоже на змею, – признал император. – И что она означает?

– Смерть, – ответил Змееглаз, – то есть, так говорила моя мать.

Император поджал губы, слегка испуганный.

– Я всегда обращаю внимание на подобные знаки. Это очень важная отметина, она от Бога.

– У нас считают, что это изображение мирового змея, это змей, который обвился вокруг всего мира. Когда он ворочается, вода вскипает, а земля раскалывается.

– Ты тоже будешь раскалывать землю и будоражить воду, Змееглаз?

– Да, господин, если только ты прикажешь.

Император провел языком по верхней губе.

– Змея в глазу мальчика. В последнее время вокруг столько странностей. Два дня назад… ты видел в небе огненный шар?

– То было доброе знамение.

– Мы сделали все, чтобы все так и думали. Пришлось собрать целый легион гадателей и кудесников, чтобы убедить народ, что это означает благословение нам от Господа.

– Так оно и было, господин.

– Кто знает, что это было. Люди называют кометы грозой королей. Скажу тебе правду, я испугался не на шутку. Но это знамение должно быть добрым, мне кажется. Как думаешь, мы победим?

Змееглаз ничего не ответил. Он догадывался, что императору просто хочется порассуждать вслух о своих опасениях. И от Змееглаза требовалось только слушать, чтобы император Василий мог поговорить сам с собой, не думая при этом, что сошел с ума.

– Прямо передо мной упал мертвый мятежник, потом как будто из ниоткуда этот ливень в разгар лета, притом что дождя в этих землях не было уже год. Что скажешь?

– Земля благодарна. Ты уничтожил мятежника и восстановил порядок вещей в природе. Не исключено, что это мятежники наслали засуху.

– В твоих рассуждениях есть глубина, которой мог бы позавидовать человек вдвое старше тебя. Что, все варяги такие?

– Я из рода мудрецов, я рос среди них, однако я отдаю себе отчет, что я всего лишь песчинка в мире. Вот потому я стараюсь больше слушать людей, которые многое повидали.

– Прекрасная привычка. Всегда лучше слушать, чем говорить, особенно в присутствии короля. Только тот правитель, который держит все тайны при себе, знает наверняка, что его не предадут.

Император сделал глоток вина, поболтал оставшийся хмельной напиток, вглядываясь так внимательно, как будто надеялся увидеть на дне кубка ответ на давно тревоживший его вопрос.

– Есть завистники, которые вредят мне с помощью магии, я в этом уверен, злые люди в сговоре с коварными демонами. Один из них – Фасцинус, как называет его Святой Иероним. Кстати, начальник моих священных покоев считает так же. Зависть замахнулась, чтобы ударить. Сглазить. Кто пришел к нам на помощь? Христос? Я надеюсь, что так. Однако от этого ненависть демонов распалится только пуще. Если мятежника можно повергнуть таким способом, то почему нельзя меня? Все последние годы я…

Он замолчал.

Змееглаз провел в лагере греков много времени и знал немало об императоре и организации византийского войска. У Василия уже пять лет не было женщины. Его ближайшие советники уверяли, что у императора нет времени на пустяки. Он помышляет о завоеваниях, а не о женщинах. Солдаты же поговаривали, что один анатолийский колдун проклял его член за то, что император уничтожил его войска. Это объясняло, почему Василий не женится. С другой стороны, его мать – опасная ведьма – отравила своего мужа, римского императора, и вышла замуж за его преемника. Когда он ей наскучил, она убила и его. И собиралась замуж за третьего императора, но тут вмешалась церковь. Неудивительно, что при такой матери Василий стал остерегаться женщин. Все знали, что император человек суеверный. Возможно, в женщинах он видел дурное знамение.

По всей видимости, императора утомили собственные рассуждения. Он указал на глаз мальчика.

– Какая интересная отметина. Наверное, означает большую удачу.

– Только не для моих врагов, – ответил мальчик.

Василий засмеялся.

– Что ж, будем надеяться. Ты меня позабавил, Змееглаз, и это само по себе большая удача.

– Я надеюсь принести тебе пользу, господин, не только веселя тебя. Да, я уже мужчина, и мой топор так и рвется в бой. Я буду убивать во имя тебя. Это моя судьба. Я занимался торговлей, как это принято у северян, но я еще и воин. Никто из моих соотечественников не сравнится со мной, и придет день, когда не будет в мире воина сильнее меня. Твои враги – мои враги, и от моего меча они падут.

Змееглаз сам верил в свои слова. Несмотря на малый рост, он вечно лез в драки с мальчиками старше себя. Неужели так трудно победить взрослого, если в руке у тебя острая сталь? Не трудно, считал он, главное, не терять голову.

– Вероятно, такой день придет. Если для начала у тебя вырастет борода и ты обзаведешься мечом. Но пока расскажи мне об этих ваших норманнах, об их традициях и нравах. Чтобы командовать ими, я должен знать их.

И Змееглаз принялся рассказывать о своем народе, о битвах, путешествиях по морю, о невероятных трудностях жизни на севере. Император слушал с видимым удовольствием, радуясь, что заручился поддержкой этих необыкновенно воинственных и мужественных людей. Один момент особенно обрадовал его.

– Когда мы приносим клятву, это серьезно, – сказал Змееглаз. – Ничто не заставит нас нарушить слово, ни голод, ни смерть, ни нищета. Для нас человек настолько хорош, насколько твердо его слово.

– Говорить-то можно сколько угодно, но что на деле? – спросил император. – Многие из тех, кто клянется в верности Христу, ведут себя вовсе не по-христиански, когда никто не видит.

– Если наши клянутся, то и поступают соответственно, – заверил мальчик. – На рынке в Бирке я ни разу не слыхал, чтобы кто-нибудь не сдержал слова. Если норманн пообещал, что заплатит через десять дней, то он принесет деньги через десять дней, даже если для этого ему придется перерезать глотку другому купцу.

Император поглядел на спину часового-хитаероса, который сидел, скрестив ноги, и мок под откинутым пологом палатки.

– У ромеев все иначе, – сказал он. – Они живут в страхе перед правителем или же перерезают ему горло. Они не знают иного пути с самого основания империи.

– Мои братья не такие, – повторил Змееглаз, который прекрасно понял направление императорских мыслей. – Если мы приносим клятву верности господину, то скорее умрем за него, чем предадим. Мы надежные. Прежде всего, мы надежные.

Император взял с серебряного блюда инжир и принялся катать плод в пальцах.

– Но вы давали клятву Владимиру, прежде чем бросить его?

– Да, давали, однако он освободил нас от клятвы и отправил к тебе.

– Он вам так и не заплатил. Вас шесть тысяч, и никакого намека на бунт?

– Наши конунги поклялись. Вот и все.

– Мне надо это обдумать, – сказал император.

Он положил инжир на блюдо и погрузился в молчание.

Дождь продолжал идти, становясь все сильнее и сильнее. Наконец императору надоело слушать его шум, и он приказал опустить полог палатки, чтобы не дуло, и подбросить в жаровню углей, потому что они почти прогорели. Промокший насквозь часовой нырнул в палатку и уже хотел прогнать мальчика, но император вскинул руку.

– Он заслужил провести эту ночь в тепле, – сказал он.

Змееглаз положил голову на шелковую подушку, укрылся чудесным одеялом из козьего пуха и в свете мерцающих в жаровне углей принялся рассматривать свод палатки. Затем перевел взгляд на отрубленную голову мятежника. Улыбнулся, увидев, что в полумраке на него смотрят щелки заплывших глаз.

«Ты был куда важнее меня, – подумал он, – а посмотри, во что ты превратился теперь. Поэты будут воспевать меня, а не тебя».

Руки и ноги гудели после утомительного дня, однако спать не хотелось. Он снова переживал волнения битвы. Ему страшно хотелось снова оказаться на поле боя, только на этот раз, по крайней мере на этот раз, обязательно убить. На большом северном рынке в Бирке Змееглаз встречал множество чужестранцев, видел немало чудес, однако ничто не могло сравниться с тем, что он пережил сегодня.

Он стоял рядом с василевсом, переводя его приказы варягам, пока войска, готовясь встретиться лицом к лицу с наступающими греками, выстраивались прямо под императорским штандартом и изображением Святой Елены, поднятым на шесте. Воины-греки, выстроенные впереди, – пехота императора, – сошлись с отрядами армян-мятежников, облаченных в железные доспехи: раздался грохот, будто разом упал миллион металлических блюд, и битва началась. Змееглаз снова видел перед собой картины прошедшего дня: дождь стрел с обеих сторон, удивительных бедуинов на верблюдах, могучую анатолийскую конницу, которая поражала пехотинцев стрелами, выпущенными на полном скаку, и на диво похожие плотные ряды воинов, греков, бьющихся с греками. Когда накал битвы достиг апогея, главарь мятежников повел на фланг императора свою тяжелую кавалерию.

Конники заворожили Змееглаза – клибанофоры, как их называли, – воины, полностью облаченные в чешуйчатые доспехи, в шлемах с закрытыми забралами, и их кони в толстых попонах, из-за которых казалось, будто они скачут не двигая ногами. Они рванулись вперед рысью, подобные приливной волне, неспешной, но неотвратимой.

Предводитель мятежников скакал во главе конницы с развевающимся на древке копья стягом. И вдруг упал, просто свалился на землю, будто в него попала стрела. Только стрел не было. Греческая пехота бежала, спасаясь от пик всадников, смяв ряды собственных лучников в отчаянной попытке уцелеть. Лучники, которых сбивали с ног и отшвыривали в стороны, тоже перепугались и побежали. Никто не стрелял – с возвышения, на котором стояли Змееглаз с императором, это было особенно хорошо видно, – и все же мятежник на полном скаку вылетел из седла.

Атака не удалась, кавалерия обратилась в бегство, сея панику в рядах мятежников. И тогда император выпустил своих варягов, викингов. Не плотный строй ромеев, а шесть тысяч человек с длинными топорами и копьями, которые, бросаясь в бой, завывали по-волчьи.

Змееглаз побежал с ними. Он размахивал топором и выкрикивал угрозы, однако что-то помешало ему убить. Что же? Другие мальчики его возраста тоже участвовали в сражении. Он бросал вызов всякому, кто называл его трусом. Он шел прямо на копья врага, просто неприятель побежал раньше, чем юный воин успел вступить в сражение. Змееглаз сказал себе, что так убивать недостойно. Он хотел встретиться с противником лицом к лицу, чтобы они были одинаково вооружены, в одинаковых доспехах, и чтобы превзойти его в поединке. Участвовать в резне он не станет.

Однако пока он лежал в ожидании сна и перед ним проплывали картины дня, он жалел, что не убил хотя бы одного врага. Ему представилось, как на него надвигается армянин из вражеского войска.

«Что, дрожишь, мальчишка?»

«Я не мальчишка, чужеземец», – отвечал он.

В его воображении они кружили по грязи, нанося и парируя удары. С каким восторгом и волнением он отступил бы в сторону, чтобы замахнуться в последний раз! Будто наяву Змееглаз ощутил, как рвется ткань туники на его животе от касательного удара меча. И увидел ужас на лице врага. И осознал, что замахнулся слишком сильно, почувствовал толчок, когда тыльной стороной топора снес армянину половину головы. Они все наседали на него, эти закованные в железо орды армян, и он был серп, а они колосья.

Пока что такого не случилось, однако Змееглаз надеялся, что однажды случится. Должно случиться. Он жаждал, чтобы о нем слагали легенды.

Он пытался испытать себя с тех пор, как подрос настолько, чтобы удержать в руке топор, он искал драки со взрослыми, осыпая их злыми словами и насмешками. Они же никогда не воспринимали его всерьез. Слишком маленький, совсем ребенок, не стоящий того, чтобы его убивать. Когда же его рука тянулась к топору, чтобы они либо приняли его всерьез, либо приняли свою смерть, на него что-то находило. Руки отказывались слушаться, ноги словно врастали в землю. Его много раз били, унижали.

Однако, мечтая убивать, он каждый раз застывал, словно парализованный, перед лицом врага. Отец был к нему добр, он с готовностью верил, что его сын в конце концов затмит своих предков.

– Это оковы битвы, – говорил он. – Такое бывает только у самых лучших воинов.

Это великий дар, данный Одином. Только он может разрешить тебе сражаться.

Он бережет тебя для чего-то особенного. И не позволяет тебе попусту растрачивать силы в драке с тем, кто в два раза больше тебя. Ты вырастешь и станешь могучим воином, уж поверь.

Змееглаз ерзал по подушке, сжимая в руке камешек, который носил на шее на кожаном ремешке, прося у него удачи: кровавых битв, сильных врагов и славных побед. Не драгоценный, а самый простой треугольный камешек с нацарапанной на нем волчьей головой. Этот амулет принадлежал его деду и хранил в себе благословение богов. Мать отдала его Змееглазу, когда мальчику было пять лет. С тех пор он его не снимал.

Его пронзило чувство стыда, когда он вспомнил о своем деде Тьёреке, сыне Тетмара. Иногда его называли Толстяком, и он убил столько народу, что вороны, как говорили, повсюду летели за ним и падали с небес на готовое угощение. Правда, его дед в тринадцать лет уже был на голову выше других мужчин. Змееглаз же мал для своего возраста, хрупкого телосложения, с кожей как у девчонки.

Он будет убивать, обязательно будет убивать. Хотя и не скоро. Армяне разбежались или погибли – во всяком случае те, которые сражались на стороне мятежника, – норманны и турки тоже, верблюды ускакали, а греки лежали, истекая кровью. В Константинополе, решил он, в Миклагарде, городе мира, он найдет для себя исцеление. Там он избавится от оков битвы.

Как он ни старался, но воспоминания и фантазии не давали ему заснуть. Он снова и снова переживал безумный восторг победы, вспоминал, как начался дождь, дождь, подобный, по словам греков, тому, что видел Ной. Змееглаз слышал легенду о потопе, он сиживал у многих лагерных костров, где пересказывались легенды со всего мира. Глядя на отсыревшие бока палатки, он вдруг понял, для чего ниспослан этот дождь – смыть его позор.

Тепло жаровни в конце концов разморило мальчика. Образы и переживания лениво проплывали у него в голове, но делались все тусклее, как будто его мозг отяжелел и сделался неповоротливым от крови, словно насосавшаяся пиявка. Змееглазу привиделась черная дождливая ночь, поле, усеянное мертвыми телами, и волк, крадущийся к тому месту, где спит он.

А в следующий миг серый хищник проник в палатку. Это был не волк – всего лишь образ волка, образ, который приходит на ум, когда глядишь на него. Это был человек. Промокший часовой беззвучно рухнул у входа со сломанной шеей. Убийца выхватил меч, сверкнувший в ночи, словно холодный серп луны, упавшей на землю, – зловещий серебристый коготь, лезвие, искривленное и заточенное смертью.

Змееглаз шевельнулся, открыл глаза и понял, что это уже не сон. Рядом с ним стоял человек, который был не совсем человек, волк, который был не совсем волк. В руке он сжимал страшный изогнутый меч – древнее оружие для истребления людей.

В голове прояснилось, и в слабом свете жаровни он различил стоявшего над императором человека в одной только волчьей шкуре. Голова серого убийцы покоилась поверх головы убийцы человеческого. Сначала мальчик решил, что это легионер. Он видел, что многие греки точно так же носили шкуры большого зверя.

Но Змееглаз ошибся. Это был дикарь, измазанный грязью, его кожа была выкрашена чем-то серым, под волка, и с нее стекала вода.

Змееглаз закричал и бросился на него. Пришелец схватил его одной рукой. С ужасающей силой его пальцы сомкнулись на горле мальчика. Задыхаясь и слабея, неспособный разомкнуть смертельную хватку, он силился позвать на помощь. Никто не прибежал – его хрип заглушали шум дождя, пение у костров и стоны умирающих.

Император пробудился и заметил убийцу. Василевс хмыкнул с легким раздражением. В его глазах была скорее досада человека, которому не повезло, потому что у него из-под носа увели с прилавка последний мех с вином, но не страх смерти.

Он поглядел на изогнутый меч.

– Я римский император, в Порфире[4] рожденный, поэтому если ты сын одного из завоеванных мною народов, друг, и ждешь, что я стану умолять о пощаде, ты будешь разочарован. Ты гость нежеланный, но ожидаемый. Делай, что должен.

Змееглаз силился остаться в сознании. Стенки палатки расплывались, угли жаровни превратились в дорожки света у него перед глазами. Человек-волк разжал руку, уронив мальчика на пол. Затем он положил свой меч к ногам императора и грубо, гортанно проговорил два слова по-гречески.

– Убей меня, – попросил он.

Глава вторая

Любовники

– Я высасываю твои глаза. Я пью твою кровь. Я ем твою печень. Я натягиваю твою кожу.

– Что ты такое говоришь, Луис?

Молодая женщина приподнялась на локте, лежа на постели, и посмотрела в предутреннем свете на мужчину рядом. Она откусывала по маленькому кусочку от хлебца, испеченного в виде человеческой фигурки, а ее любовник играл прядью ее длинных светлых волос и смотрел на нее, улыбаясь.

– Это заклинание, я слышал его на рынке. Чтобы заставить тебя любить меня. Для этого и пекут хлебных человечков. Это я… – он постучал по хлебцу у нее в руке, – а у меня в животе – ты.

– Идолопоклонничество!

– Было бы, если бы мы в это верили. Но раз мы не верим, то это просто хлеб.

– Тебе не нужны никакие заклинания. Я и так уже тебя люблю.

– Но ты бы хотела не любить, правда, госпожа Беатрис?

Он привлек ее к себе и поцеловал. Затем они разомкнули объятия, и она отвела взгляд.

– Хотела бы.

– Как ты серьезна.

Он взял ее руку и поднес к губам.

– Безмерная любовь – тяжкий грех, так говорит церковь, – сказала она.

– Женщина слаба, потому ею управляют необузданные страсти. Но и я люблю тебя безгранично и не могу оправдать это своим полом.

– Я надеялась, что, когда мы поженимся, страсть утихнет и сменится подобающими чувствами, нежностью и добротой. Разве не так должно быть у любящих людей?

– Мы старались изо всех сил. Мы же пили на свадьбе медовое вино.

– Наверное, мало. Моя любовь не знает меры. Когда ты рядом, одна мысль о расставании переполняет меня горем. Я сгораю от любви к тебе.

Глаза женщины увлажнились. Он выпустил ее локон и протянул руку к ее лицу, чтобы утешить.

– И я. Это достойно сожаления, однако мы молились об избавлении, а любовь не уходит.

– В священном писании сказано, что безумная страсть низменна и недостойна.

Они говорили на франкском наречии, и в речи женщины явственно звучали твердые согласные – акцент нормандской знати. Его произношение было мягче и выдавало человека более низкого происхождения.

– Что было бы, если бы ты не любила меня? – спросил он.

– Наш брак был бы счастливее. Я сидела бы здесь со своим вышиванием, всем довольная, а не металась бы в тоске, ожидая твоего возвращения, и не глядела бы на солнце с ненавистью, призывая сумерки, словно деревенская ведьма. Или я вышла бы за кого-то равного себе и жила бы в замке, наблюдая, как созревает на солнце виноград, а мой муж тренирует охотничьих соколов.

– Но в этой маленькой комнатке больше счастья, чем на всех полях Франкского королевства.

– Значит, такова моя судьба – любить и умирать с голоду.

– Мы не умираем с голоду, Беа.

– Только до тех пор, пока у меня есть украшения и золото на продажу. А вдруг нас снова ограбят? Нам надо найти хороший дом, Луис. Безопасный.

– Он безопасен, пока ты в нем.

– Сижу на этом сундуке с тремя паршивыми кольцами, словно курица на яйцах. Из них ничего не вылупится, Луис. Я хочу выйти, пройтись по улицам. Это же самый чудесный город на свете. Я не могу целыми днями быть запертой в четырех стенах!

– Ты уже через полчаса упадешь без сил.

– Я не такая слабая, как тебе кажется.

Он сел на кровати и погладил ее по животу. Живот заметно круглился.

– Тебе нельзя выходить. С ним нельзя.

– Будем надеяться, что это он.

– Ты правда думаешь, что ребенок даст нам шанс вернуться?

– Он будет единственным наследником моего отца. Если я заставлю отца поклясться, что он не причинит тебе зла, тогда да, он, возможно, примет тебя. Я уверена, если покопаться, у тебя отыщутся какие-нибудь благородные предки. Ты ведь, можно сказать, из той же породы, что и он. Твой отец приплыл на таком же драккаре, как и его.

– Не совсем. Мой отец приплыл на торговом судне, а не на военном.

– Ему придется уважать твоих предков.

– Если родится сын.

– А если нет?

– В таком случае когда мое положение в университете упрочится, мы будем жить при дворе. И ты сможешь ходить куда угодно. Я же предлагал тебе нанять евнуха, чтобы он сопровождал тебя, пока меня нет рядом.

– Мы не можем тратить деньги не пойми на что. Очень жаль, что без твоего преподавания нам никак не выжить.

– Мне придется работать даром, пока мне не предложат жилье и стипендию. Я точно знаю, я это уже проходил.

– Да, знаю. Извини, я просто… – Она отвернулась к стене.

Он взял ее за руку.

– Я ученый, я больше ничего не умею. У меня нет земель, я не владею ремеслами. Я вернусь сегодня поскорее, и тогда мы пойдем гулять к дворцу.

Она первый раз улыбнулась.

– Слышал бы меня отец. Моя жизнь зависит от торговца.

– Разве монах торговец?

– Но ты больше не монах, Луис.

Он поцеловал ее.

– И чья в том вина? Подданные твоего отца торговцы, хотя они торгуют не только пушниной, но и кровью. Если бы тебя слышал отец, я бы испугался. Неужели ты думаешь, что он стоит сейчас под дверью с топором?

Он спрыгнул с постели и подергал засов на двери.

– Благородный человек не выказывает страха, – заметила она.

– А ученый проверит дважды, если хочет сохранить голову на плечах. Здесь тебе безопаснее, чем где-либо. Твой отец не станет искать в подобном месте. Я понимаю ход его мыслей. Ему и в голову не придет, что ты можешь оказаться здесь.

– Тогда зачем проверять засов?

– На всякий случай. Я достаточно долго учился и знаю, что не бывает бесспорных истин. Твой отец не должен искать тебя здесь. Но какова вероятность? Вдруг Господь захочет наказать нас за то, что мы любим друг друга больше, чем Его?

– Господь накажет нас?

Луис обвел рукой тронутые плесенью стены маленькой комнаты.

– Может, он уже наказал?

Он натянул льняные штаны и открыл ставни.

На улице было полно купцов, которые устанавливали свои прилавки, а торговец с лотком персидских яблок – так греки называли персики – расхаживал взад-вперед. Он решил, что купит ей персик, прежде чем уйти в университет, наверное, она обрадуется.

Луис поглядел на горизонт на востоке, за бескрайнее море города Константинополя. Небо было темное, лучи восходящего солнца пронзали тучи багровыми пиками. Стоял июль, однако в воздухе ощущался едва ли не холод.

У них было две комнаты, одна для нее и одна для него, как было принято у греков. Женщина, сдававшая им жилье, особо подчеркнула, что женская половина, хотя и маленькая, очень уютная и светлая. Беа не провела там ни минуты с тех пор, как они приехали в начале лета. Все время дома они проводили в объятиях друг друга.

Луис надеялся, что до наступления зимы поселится где-нибудь при университете. Он понятия не имел, насколько холодно в этих краях, но если примерно как в Нормандии, то в этих маленьких комнатках точно не согреешься. Греки из университета говорили ему, что зима здесь бывает суровая. По утрам в комнате уже сейчас прохладно, а на дворе июль. Кроме того, Беатрис легко заболевает. Он в некотором смысле был этому даже рад, потому что не встретил бы ее, если бы не болезнь.

Воистину, они встретились по воле Божьей. Она была больна, ее пожирала лихорадка, и он вместе с рукоположенным монахом пришел узнать, чем они могут помочь, – предполагалось, что это может быть даже последнее причастие перед тем, как ее душа отправится на небеса.

Беатрис была на грани жизни и смерти, ужасно металась в лихорадке, кричала кому-то, чтобы ее оставили в покое, не преследовали ее. Слуги боялись подходить к больной, уверяя, что она одержима.

Луис пришел вместе с пожилым братом Полем, некогда прекрасным врачом, который теперь пил слишком много вина и сделался жирен и красен лицом. Оно напоминало Луису огромный багровый нарыв, который в любую минуту грозит прорваться. Они сидели с девушкой, и брат Поль – чей возраст и сан позволяли обходиться без дуэньи, – благополучно погрузился в дрему. Луису было очень жаль Беатрис не потому, что она умирает – многие умирают молодыми, – а потому, что она так ужасно страдает. Он взял ее руку и стал говорить, что Господь с ней, Он ее любит. Прикосновение успокоило девушку. Луис держал ее за руку, одним глазом поглядывая на брата Поля, не проснулся ли тот. Он шептал ей:

– Я рядом с тобой, я тебя не брошу. Ты не умрешь, вот увидишь, разве ты можешь умереть, когда я так крепко тебя держу?

Он просидел целый час, прежде чем она открыла глаза и попросила пить. Когда он поднес воды, она глотнула, взяла его за руку и откинулась на подушки, чтобы еще поспать.

Услышав, что дочери стало лучше, герцог Ричард пришел в ее комнату. Луис никогда не забудет этого угрюмого человека. Он был таким грубым и вспыльчивым, казалось, что он может ударить, даже находясь в добром расположении духа. Он не поблагодарил монахов, просто влетел в комнату, пощупал лоб Беатрис и сказал:

– Рад, что ты уже сидишь. Я знал, что ты крепкая.

После чего удалился.

И хотя Беатрис быстро поправлялась, Луис убедил брата Поля зайти проверить, не вернулась ли болезнь. Девушка кричала во сне, и вполне возможно, что ее до сих пор преследуют какие-то демоны.

Они пришли еще раз и узнали, что ей снился удивительно живой сон, который теперь кажется больше похожим на воспоминание о реальном событии. Девушка увидела себя в вечернем лесу, где в глубокой тени под деревьями ощутила чье-то присутствие, какой-то черной силы. Казалось, будто в теле существа, которое скрытно следило за нею, сосредоточен весь мрак мира: лесная мгла, темень церковных сводов, давняя жуткая темнота из детства, что прячется под кроватями и шкафами, таится под лестницами и на чердаках. Вместо того чтобы побежать и спрятаться, она позвала его на том языке, который он понимал, – воем волка с холмов.

Брат Поль заверил, что все ее страхи вызваны лихорадкой, скоро она совсем выздоровеет. Так тогда и казалось. Беатрис была счастлива, она с нетерпением ждала новой встречи с монахами. Рядом с Луисом она забывала о своих кошмарах. Во время всех трех визитов бывший эскулап дремал, пока Луис с Беатрис болтали и смеялись. Когда Луис находил предлог, чтобы навестить ее в одиночку, он всегда устраивал так, чтобы дуэньей была старая Мари – она была совершенно глуха и так трепетала перед монахами, что все время сидела, уткнувшись в шитье и не ведая о том, что парочка флиртует. Разумеется, оба сознавали, насколько это опасно. Луису, монаху, запрещалось жениться на Беатрис, а будучи человеком низкого происхождения, он не мог даже надеяться на брак с дочерью герцога.

Влюбленные молились, чтобы их страсть утихла, договорились, что не будут встречаться. Однако Беатрис знала, что каждую среду по утрам Луис собирает в лесу хворост, и она – которая всегда любила выезжать одна, встречая рассвет, – вдруг решила, что лошади необходимо размяться именно в этом лесу и в этот час, несмотря на трескучий мороз. Они встретились, без дуэний, без дремлющего брата Поля. Она рассказала, что боится человека, которого видела в своих снах. Беатрис была убеждена, что он хочет ей зла. Поэтому она мечтала уехать туда, где он ее не найдет.

– В отцовском замке он никак до тебя не доберется, – сказал Луис. – У твоего отца сотни воинов, которые тебя защитят.

– Он найдет меня, – ответила Беатрис, – потому что я видела его. Он здесь.

– Тогда покажи его отцу, и дело с концом, – предложил Луис.

– Ничего из этого не выйдет, – ответила Беатрис. – Я даже не знаю толком, человек ли он или демон, который может вселиться в любого. Он наблюдает за мной, и я знаю, что он не успокоится, пока не доберется до меня.

– Тогда попробуй поехать к кузенам, – предложил Луис.

– Нет. Я лучше останусь с тобой. Я хочу, чтобы ты увез меня отсюда.

– Я же монах, госпожа, – сказал он. – Что будет, если я нарушу обет?

– Я дам тебе другой, – сказала она, и он догадался, что она просит его жениться на ней.

Он поглядел ей в глаза и понял, что питает к ней такую страсть, перед которой все монашеские обеты, все его ученые занятия и собственное благополучие меркнут, словно свеча при свете солнца. И они оказались здесь – в маленькой комнатке, далеко-далеко от мстительного взгляда ее отца и от его монастыря, в Константинополе.

Он подошел к ней и сказал:

– Когда-нибудь эта любовь перегорит, я обещаю, и мы будем жить достойно, свободные от неразумной страсти. Свободные от любви. А пока нам остается только молиться. Дай я тебя поцелую.

Беатрис потянулась к нему, а он наклонился, чтобы запечатлеть долгий поцелуй.

– У меня за спиной, – сказал Луис, – солнце встает над городом, полным чудес. Величественные церкви и соборы, шпили и школы, статуи и ипподром, корабли из сотен земель качаются на голубой воде – все, что я так мечтал увидеть. А передо мной ты, обнаженная, в утреннем свете. Я не могу отвести от тебя взгляд, и, хоть мне стыдно за это перед Богом, я и не хочу.

Она привлекла его к себе, и он положил руку ей на грудь.

– Тебе пора идти, – напомнила она.

– Да, – согласился он, – однако в классах и залах, сидя рядом с великими философами и рассуждая о природе божественного, я буду думать только о тебе.

– Больше думай о своих философах и работе, – сказала она, – и тогда ты быстрее окажешься вместе со мной в каком-нибудь более приятном месте.

Он оторвался от нее. Затем оделся.

– Подойди к окну, – попросил Луис, готовясь уйти, – и посмотри мне вслед.

Он снова обнял возлюбленную, тепло ее тела, словно течение, влекло его обратно в уютную постель. Но он встряхнулся и пошел к двери.

– Запри за мной.

– Хорошо, Луис, я не дурочка. – Беатрис улыбнулась и махнула на прощание.

Он, спотыкаясь, спустился по темной лестнице, держась рукой за деревянную стену, испещренную щелями и трещинами, и вышел на свет летнего утра, в суету улиц. Он прикрыл рукой глаза от солнца, и в него тут же врезалась толпа священников в высоких шапках, которые прижались к стене, спасаясь от несущихся рысью лошадей, впряженных в громыхающую повозку. Если им управляет неразумная страсть, то какие же страсти правят Константинополем? Этот город так не похож хотя бы на Руан. Здесь люди бегут по своим повседневным делам так, как северяне спешат на пожар.

Он подошел к лотку торговца и купил одно персидское яблоко. Беатрис выглянула из окна. Она уже оделась и набросила на голову покрывало, такая же целомудренная, как и любая другая жена, которая выливает на улицу ночной горшок. Он мысленно рассмеялся при этой мысли. Когда они сделали так в первый раз, к ним тут же заявились соседи. В Константинополе это запрещено. Ему до сих пор казалось странным, что жен всего города заставляют топать с горшками к морю, когда они могли бы сохранить свое достоинство и сберечь время, просто выплеснув их содержимое на улицу.

– Лови! – крикнул он и бросил Беатрис персик.

Фрукт пролетел в прохладном утреннем свете – маленькое солнце, оказавшееся в зените, когда она поймала его.

Ему на ум пришли строки из псалма:

– Пошлешь дух Твой – созидаются, и Ты обновляешь лице земли[5].

– Яблоко? – крикнула она. – Спасибо, змей!

Он улыбнулся, помахал и отправился в свой университет.

Глава третья

Полезное убийство

Император поднял меч. Человек-волк опустился на корточки, мальчик без сознания лежал на полу. В палатке слышался только шум дождя и пение солдат. Император поглядел вправо. Спина часового едва виднелась в щель между пологом и стенкой палатки.

Василий подошел и откинул полог. Страж вздрогнул, на мокром лице при неожиданном появлении императора отразилось изумление. Часовой дрожал от холода. Император отрубил ему голову.

После чего вернулся в палатку.

– Не хватало еще, чтобы раб указывал римскому правителю, что ему делать, – обратился он к скорчившемуся на полу человеку. – Посмотри на себя, ты весь в грязи и краске. С чего бы мне выполнять твою просьбу?

– Убей меня, – проговорил человек-волк, – или убей себя.

Он говорил по-гречески так скверно, что император с трудом понимал, о чем он толкует. Мальчик на полу кашлял и сипел, силясь наполнить легкие воздухом.

– Как ты сюда пробрался?

Лицо волкодлака было непроницаемым.

Император рассмотрел его в слабом мерцании углей. Он был худой, даже тощий, однако жилистый и с виду выносливый, живот, грудь и колени были в грязи, поскольку он пробирался в ночи ползком. Спутанные черные волосы прилипли к мокрому лицу, с плеч свисала промокшая волчья шкура, голова зверя лежала поверх его головы.

– Убей меня. Убей себя.

Снаружи раздался крик. Воин-хитаерос обнаружил отрубленную голову товарища. Он сунулся в палатку. У него была гладкая кожа и нежные черты евнуха. В руке он сжимал короткий меч.

– Тревога!

– Тише, солдат, – сказал император. – Поднимать тревогу уже поздно. Оставайся на посту, следи, чтобы никто не входил. Я не хочу, чтобы палатку растоптали желающие меня защитить. И в данный момент будет лучше, если это я буду тебя защищать.

– Ты знаешь этого чужака, повелитель?

– Нет, но собираюсь познакомиться, а это будет затруднительно, если вы его убьете.

– Один из нас уже мертв, господин. Я…

– Он пал от моей руки. И если ты бдительнее его, то тебя не постигнет та же участь, а пока делай, как я велю!

Часовой исчез. Крики и топот ног были почти неразличимы за шумом дождя. Человек-волк встал, и император попятился.

– Убей меня. Убей себя, – снова повторил он.

Змееглаз сел. Он произнес несколько слов, отрывисто, отдельно друг от друга. Василий услышал греческий, латынь и слова других языков, каких он не знал. Мальчик повторял на разных языках одно слово: «брат». Он обращался к волкодлаку, пытался подружиться с ним.

Человек-волк медленно заговорил с мальчиком.

Змееглаз начал переводить.

– Он дикарь из числа варягов. Говорит, что ты должен его убить. Он принесет тебе ужасные беды. Возьми этот меч. Он отравлен кошмарами ведьм и поможет тебе покончить с несчастьями.

– Он воин Болли Болисона?

Болли Болисон был предводителем варягов. Змееглаз хотел возвыситься в глазах императора, поэтому предпочел бы обойтись сейчас без Болли Болисона. Он просто спросил человека-волка, говорит ли тот по-гречески. Дикарь в ответ покачал головой и развел руками.

– Он сам по себе, господин, он презирает Болли.

– Спроси, с каких пор его волнует благополучие императора. Почему он ценит мою жизнь выше собственной? Спроси, почему.

Волкодлак снова заговорил.

– За тобой идет волк. Ты бог, однако волк придет, чтобы убить тебя.

Мальчик переводил осипшим от волнения голосом.

– Угу, ручной волк, который склоняется передо мной и просит отрубить ему голову, – проговорил император.

– Ты вовлечен в великое волшебство. Великую магию. И тебе предначертано убить его. Он должен умереть, но только от твоей руки. Иначе ты окажешься в смертельной опасности.

Император побледнел, услышав перевод, и стиснул губы, но не от страха, а от гнева.

– Хватит с меня магии и колдовства, – сказал он, – я не собираюсь участвовать ни в каких обрядах и не дам себя дурачить. Или это твоя цена, Сатана, за то, что случилось сегодня? За смерть моего врага ты хочешь человеческой жертвы? Хочешь обмануть меня, чтобы заполучить мою душу?

– Он говорит, что убьет тебя, если ты его не убьешь, – сказал Змееглаз.

Василий сердито засопел, а затем швырнул диковинный изогнутый меч так, что он плашмя упал рядом с человеком-волком.

– Скажи ему, пусть попробует, – проговорил император. – У него был шанс, пока я спал. Скажи, пусть попробует.

Мальчик перевел слова волкодлаку, который содрогнулся, бешено затряс головой и прокричал:

– Убей меня! Убей меня!

– Стража! – крикнул император.

В палатку ворвались восемь человек и окружили императора, угрожая развалить вымокшее походное жилище.

– Взять язычника. Не бить. Мне нужны будут ученые, чтобы его допросить, и я хочу, чтобы он был в состоянии отвечать на вопросы. Наши ученые мужи только целыми днями протирают штаны в своих университетах, пусть хоть раз отработают свое содержание и докопаются до сути. Связать его, смотреть за ним в оба, а когда вернемся в ту кучу навоза, которую у нас именуют столицей, бросить его в Нумеру и ждать дальнейших распоряжений. Уведите его прочь!

Воины надвинулись на человека-волка, и тот не стал сопротивляться, когда его потащили наружу.

Император отпустил стражников, и они со Змееглазом снова остались одни.

– Телохранители либо никуда не годятся, – пожаловался император, – либо сплошь предатели. Должно быть, они сами его пропустили. Я больше не могу положиться на своих воинов, не могу доверять грекам, потому что они только и думают, как занять мой трон, заручившись поддержкой армии. И в то же время, если я распущу отряд хитаера, может вспыхнуть восстание.

Змееглаз ничего не ответил. Он выглянул из палатки. Слабый свет зари, тусклый свет спрятавшегося солнца. Дождь прекратился. Пения больше не слышалось, только крики брошенных на произвол судьбы раненых да ругань солдат, отправившихся за добычей.

– Как бы поступил ты? – спросил император мальчика.

– Ты же получил ответ сегодня на поле битвы: убей вожака, и его воины не станут тебе противостоять. Отсеки змее голову, и она не укусит.

Император размял шею.

– Нет нужды советоваться с начальником священных покоев, когда есть ты.

– Мне сходить за ним?

– Он возвращается во главе армии и сейчас, скорее всего, уже в пути. Этот человек не любит полевой жизни. Если проживет неделю без ванны, то начинает стенать так, будто ему отрезали руку.

– Тогда чем я могу тебе услужить?

– Иди к вашему Болли Болисону. Скажи, что я вызвал к себе генералов хитаера. Когда они войдут, пусть его люди окружат палатку, а сам он заглянет ко мне. Ты дал мне дельный совет.

– Да.

– Отлично. После того ты отправишься с донесением к моему начальнику священных покоев. Возьми мое знамя, повесь на один из ваших кораблей. Ты принесешь весть о победе. Важно, чтобы это сделали вы, варяги, вы должны снискать всеобщее расположение.

Щеки Змееглаза запылали. Вот его шанс!

– Тебе нужен тот, кто будет убивать во имя тебя? Я могу, если попросишь.

– А у тебя и впрямь в глазу змея. Ты ядовитое создание.

– Так и моя мать говорила. Люди вроде меня полезны правителям, разве не правда?

Император кивнул.

– Очень полезны. Только не льсти себе, не воображай, будто таких, как ты, мало. Любой, если потребуется, сможет выполнить все что угодно. Единственная разница, нравится ли ему выполнять приказ. И не заносись оттого, что я оказал тебе доверие. Я разговариваю с тобой так, как мог бы разговаривать с обезьянкой, не более. Ты слишком юн, чтобы участвовать в заговорах и интригах, слишком наивен, глуп, к тому же чужестранец. Ты думаешь, что ты хитер и проницателен, Змееглаз, – это написано у тебя на лице, – но это не так. Потому-то меня радует твое общество. Я устал от хитрых и проницательных.

– Да, господин.

– Ступай за Болли Болисоном, а когда приведешь, отправляйся на корабле к начальнику священных покоев. Вокруг творится слишком много странностей, и я хочу положить этому конец. Скажи, что на этот раз не потерплю возражений: дела должны быть расследованы, и расследованы как следует, пусть даже это вызовет чье-то недовольство. Я хочу, чтобы он занялся всем лично. Огненные шары в небе, беспричинные смерти, оборотни, бормочущие пророчества, – я хочу знать, что все это значит, я хочу положить этому конец, так ему и передай. О том, что ночью ко мне в палатку проник человек-волк, не рассказывай никому, кроме начальника священных покоев. Не хочу, чтобы народ думал, будто ко мне можно зайти так же запросто, как в церковь воскресным днем. Держи.

Император вынул что-то из сумки, стоявшей рядом с ним. Он передал вещицу Змееглазу. Это оказалась небольшая медаль с его профилем и какими-то словами. Они ничего не значили для мальчика. Он мог говорить на многих языках, но не умел читать.

– Это откроет тебе любую дорогу, если тебя попытаются остановить. К начальнику священных покоев, и как можно быстрее.

– Да, господин.

Змееглаз вышел из палатки. Часовой у входа злобно покосился на него. Змееглаз даже не посмотрел на него и побежал к предводителю викингов, чтобы тот совершил полезное убийство.

Глава четвертая

Убийца поневоле

C того самого мига, как два монаха сошли на берег в гавани у маяка, за их благосклонное внимание началась настоящая битва между обманщиками, жуликами и откровенными негодяями. Оба монаха явно были чужестранцами, судя по их чулкам – ни один грек не стал бы носить такое.

– Квартиры, господа, квартиры. Вы монахи, да-да, я вижу, что вы монахи с севера. Я вам помогу. Кто вы, друзья, на каком языке говорите?

Обращавшийся к ним человек был низеньким, худощавым, на его лице играла какая-то кошачья улыбка. Он говорил на латыни, редком языке для этих мест, известном только ученым и тем, кто мечтал избавить их от денежек.

Ответил тот монах, что был моложе.

– Мы из Нейстрии, друг.

– О, я знал многих, кто прибыл оттуда, – заявил собеседник, мгновенно переходя на нормандское наречие. – Здесь у нас много ваших купцов. Они мне как братья. Прошу вас, идемте со мной. У меня есть отличная квартира по весьма сходной цене. Я стану вашим проводником по Константинополю, вашим другом в Новом Риме.

– Сколько?

– Сначала посмотрите комнаты, а потом скажете вашу цену. У вас есть деньги?

– Деньги у нас есть.

– Тогда идем.

Молодой монах покосился на старшего, который прикрыл глаза, соглашаясь. И они пошли за коротышкой.

Монахи, вероятно, принадлежали к разным орденам. Они оба были в черных рясах, и у младшего на голове была привычная в здешних краях тонзура Западной церкви – выбритая макушка, обрамленная неширокой лентой волос. У второго же седые волосы были подстрижены коротко на затылке, зато оставлены на макушке. Проходимцы и воры из доков оставили этот факт без внимания – они повидали на набережной всяких людей, главное, чтобы у них водились деньги.

Монахи пошли в город, радуясь возможности размять ноги после долгого морского путешествия. Они миновали несколько шумных улиц, быстро удаляясь от широкой площади в порту и приближаясь к хитросплетению темных переулков. Монах с седыми волосами нес на плече свернутое одеяло, молодой монах тащил за спиной вещевой мешок. При входе в узкий переулок путники засомневались.

Провожатый принялся успокаивать их:

– Не бойтесь, друзья, это же Константинополь. Город мира, он способен напугать даже самых сильных, но идемте, позвольте мне проводить вас. Я буду вашим другом. Как вас зовут?

– Я Аземар, – ответил молодой монах. – А он Може.

– Что ж, добро пожаловать, Аземар и Може! Давайте я понесу ваши вещи.

– Наши вещи мы понесем сами, – сказал Може. Он говорил с сильным акцентом, не так, как молодой монах.

– Очень, очень мудро. Очень правильно держать все ценное при себе. Но меня вам опасаться не нужно. Идемте.

Монахи переглянулись. Може хлопнул Аземара по плечу.

– Нам же надо где-то ночевать.

Они пошли вслед за греком через квартал рядом с маяком, по нищим улицам, подобным сплетению корней, которые постепенно расползались по склону холма все ниже.

– Какие странные здесь дома, – заметил Аземар. – Один на другом. Зачем они так строят?

– Они строят дома вверх, чтобы занимать меньше земли, – пояснил Може. – Не везде в мире так, как у нас дома. Но, возможно, в один прекрасный день эти высокие постройки покажутся тебе такими же обычными, как дома во Франкском королевстве.

Аземар перекрестился.

– Сюда, вниз.

В переулке было темно даже в разгар дня. Он был такой узкий, что здесь едва смогли бы пойти плечом к плечу два человека.

Они вошли, первым рослый монах, за ним грек, а замыкал вереницу молодой монах.

– Мне кажется, я ни за что не найду дорогу обратно, – сказал Аземар.

– А тебе это и не потребуется.

Грек выхватил из-за пояса нож и ударил пожилого монаха в спину. Из темноты раздались крики, к ним подбегали какие-то люди. Один с дубиной, другой с доской, третий со скверным копьем.

Нож с треском распорол рясу Може. Грек отшатнулся, с изумлением уставился на сломанное лезвие.

Може развернулся и с размаху ударил грабителя кулаком в лицо, удар был настолько силен, что тот упал на булыжники, обмякший, словно оглушенный угорь. Аземар отступил к стене, быстро крестясь. Зато Може и не помышлял о молитве. Он двинулся на нападавших, встав между ними и своим товарищем.

Дубинка летела ему прямо в голову, только слишком медленно. Може шагнул вперед, уходя от удара, перехватил руку, сжимавшую оружие, вцепился греку в горло и ударил головой о стену.

Безжизненное тело съехало вниз. Може не дал ему упасть, он бросился на оставшихся грабителей, прикрываясь телом их товарища от ударов доски. Монах швырнул мертвеца на оставшихся двух негодяев и сам шагнул следом, нанеся новый чудовищный удар в лицо одного и опрокинув его на булыжники. Оставшийся грабитель бросил свое копье и попытался спастись бегством, однако Може выхватил из-за пояса небольшой топор, спрятанный в складках рясы, и метнул его в сумрак переулка. Топор угодил грабителю в затылок, и он распластался на земле. В следующий миг Може уже нависал над ним: обхватив голову грека обеими руками, он резко крутанул ее, ломая шею.

Аземар опустил руки – до сих пор он закрывал ими голову, словно ребенок, который ожидает, что отец ударит его.

– Ты убил всех.

Он говорил без всякого выражения, как будто сообщая товарищу, что сегодня тот хорошо выглядит.

Може выпустил мертвое тело и поднялся, ничего не ответив.

– Четверо – это впечатляет. – Аземар подошел к ближайшему телу, чтобы осмотреть. Он пощупал пульс, но пульса не было.

– Они были не бойцы, кроме того, не ожидали получить отпор. Любой воин герцога Ричарда справился бы с ними, – сказал Може.

– Лично мне они показались самыми что ни на есть громилами. – Молодой человек переходил от тела к телу, проверяя, не живы ли разбойники.

– Легко казаться бойцом, – сказал Може, – однако надо потрудиться, чтобы стать им. Настоящему воину в руку вкладывают меч еще в день его рождения. Таких, как мы, не одолеть каким-то жуликам.

Вокруг уже собирались любопытные, взрослые опасались подойти ближе, но дети подбежали посмотреть на убитых.

– И ты сделал это без меча.

Аземар осмотрел последнее тело. Беглец не подавал признаков жизни. Он опустился на колени и помолился за души усопших.

Може пожал плечами. Затем опустился рядом с Аземаром и заговорил тихонько, стараясь, чтобы их никто не услышал:

– Если по городу пойдут слухи, пусть лучше рассказывают, что приехали два могучих монаха, а не воина. У этих греков, которые называют себя ромеями, повсюду шпионы, и чем меньше народу будет знать о цели нашего появления, тем лучше для нас. – Он поднял с земли скатанное одеяло и забросил на плечо. – Меч мы прибережем на крайний случай.

– Разве стычка с четырьмя разбойниками не крайний случай?

Воин – а Може был воин – придвинулся к монаху и зашептал на ухо:

– Нам поручено отрубить голову этому Луису.

Аземар поднялся.

– В тебя же ткнули ножом. Я думал, ты уже покойник.

Може похлопал себя по боку, раздался звон, как будто у него был карман, полный монет.

– Человек мудрый отправляется в незнакомое место в кольчуге, – сказал он. – Так научил меня отец.

Молодой монах окинул взглядом тела. Тот, кого Може ударил первым, был изуродован до неузнаваемости. Рот и нос слились, превратившись в кровавое месиво.

– Ты знал, что так будет?

– В этих краях все возможно.

– Кажется, тебе нравится бить людей. Неужели у тебя на родине все такие?

– Моя родина – это твоя родина. Я теперь нормандец. Я распрощался с прежней жизнью, взял себе новое имя, научился вашему языку.

– Ты сошел с корабля полгода назад. Ты викинг до мозга костей. Они любят убивать и грабить.

– Что я люблю, не имеет никакого значения. Я обязан давать отпор своим врагам и врагам моего господина.

– Неужели Луис заслужил такую участь?

– Исход все равно один, заслужил он или нет. Герцог Ричард приказал вернуть его дочь, а монаха – убить.

– Если мы найдем его.

– Мы найдем его. Точнее, ты найдешь, магистр Аземар. Если хочешь, чтобы твоя семья жила долго и счастливо.

Молодой человек пожал плечами и развел руками.

– Ты и сам мог бы справиться.

– Нет. Ты должен указать мне его. Я не имею права на ошибку.

– Ты толкаешь меня на злодейство.

– Ничего подобного. Этот монах взбунтовался против своего господина, а значит, и против Господа. Ты поступаешь так во славу Христа.

– Или Иуды. Луис был моим другом.

– Я бы не стал проливать по нему слезы. Неужели дружба важнее долга перед господином? Или перед собственной семьей? Ведь здоровье и благополучие твоих родных зависят от твоих успехов здесь.

Аземар вспомнил, как переполошились в монастыре, поняв, что Беатрис и Луис сбежали вместе, вспомнил, как воины герцога обшаривали кельи, как клокотал яростью Ричард и говорил аббату: пусть радуется, что его монастырь не сожгли дотла.

К счастью для монахов, Беатрис призналась сестре, что отправляется в Константинополь. Девушка молчала несколько дней, но в итоге рассказала все, что знала. Надежда вернуть дочь остудила гнев Ричарда, и он принялся строить планы, как ее найти. Потребовал монаха, который смог бы безошибочно опознать беглеца. Аземар не знал, как спасти Луиса, поэтому вызвался ехать добровольно. Если Луиса будет искать он, то он хотя бы попытается предостеречь друга, потянет время, чтобы тот успел скрыться.

Он думал, что они поедут с целым отрядом, и спросил Може, почему герцог Ричард не послал больше воинов.

– Это просто убийство, а не вторжение, – пояснил Може. – Константинополем правит могущественный царь, он, как Бог, видит все. Чем меньше внимания мы привлечем, тем лучше.

Аземар размышлял, не убить ли ему Може во сне, чтобы ехать дальше самому. Только он ведь не убийца. Он христианин, который не может решиться на смертный грех. Даже сбежать было невозможно. Все их деньги Може держал при себе. А без денег Аземар недалеко бы ушел, рыцарь запросто догнал бы его.

Конечно же, он пытался переубедить Може. На корабле он предлагал ему множество других выходов.

– А нельзя просто сказать, что ты его убил, а его дочь, скажем, покончила с собой от горя? Он тогда успокоится.

– Герцог хочет получить голову монаха. Я поклялся ее принести. И не о чем тут больше говорить.

Поэтому прочие доводы Аземар высказывал чайкам и волнам. Он понимал, что их убедить легче. Его отец был точно таким же – викинг и язычник в душе, несмотря на свою новую религию и совсем уж новые франкские манеры.

Когда Аземар понял, что никакие уговоры не помогут переубедить Може, он решил, что лучше всего дождаться момента, когда они действительно найдут Луиса. Вот тогда он сбежит от Може и предупредит друга.

Аземар поглядел на небо. Синева была подернута сероватой дымкой. Он перекрестился, молясь о том, чтобы тучи не оказались предвестником еще одного ливня, какой застиг их в пути. Капитан корабля приказал растянуть над палубой парус, чтобы хоть как-то защитить пассажиров, и они почти двое суток шли под доводящим до исступления, монотонным дождем.

Друга он не выдаст, Аземар твердо это знал. Если они с Може вовсе не вернутся, Ричард, наверное, освободит родных Аземара. Може верный, как пес, он ни за что не предаст господина. Только настоящая катастрофа помешает ему исполнить приказ. Значит, Аземару необходимо устроить эту катастрофу.

– Что ж, надо значит надо. Но сначала найдем место для ночлега. Из-за этих штормов, когда тебя то и дело выбрасывает из постели, я просто валюсь с ног.

– Согласен, – сказал Може. – Давай вернемся в порт. Воры ленивы, теперь там остались одни лишь честные люди. Мы отоспимся, а с утра начнем искать твоего друга.

Он одернул рясу и пошел прочь из темного переулка, возвращаясь на широкие, светлые улицы.

Глава пятая

Начальник священных покоев

Луис отправился в долгий путь в Магнавру. Как и многие из приезжих, они с Беатрис поселились рядом с тем местом, где сошли на берег, – в квартале у маяка, чуть севернее канала, ведущего к бухте Золотой Рог. Десятки людей, предлагавших жилье, встречали суда с чужеземцами, и выбрать, кто из них лучше, было невозможно. Молодые люди пошли за первым, кто подошел к ним, и им еще повезло, что он не ограбил их и даже почти не обманул.

В это время суток в лабиринте переулков было неопасно, однако Луис обрадовался, когда вышел на главную улицу, широкую, светлую, с великолепными гранитными портиками, которые опирались на изящные колонны, иногда выгоревшие на солнце до белизны, иногда сохранившие тот цвет, который придали им строители. Здесь не было никаких лачуг, никаких гнилых деревянных домишек, никакой тесноты и скученности. Луис вырос во вполне благополучной семье в Руане, городе с большим собором. Однако, шагая по здешним улицам, он как никогда широко раскрывал глаза, отчего смахивал на деревенского простофилю, – настоящий варвар, как называли таких ромеи, жители города. Но ему даже нравилось это ощущение. Всю свою жизнь он был самым умным, лучше всех читал, непринужденно держался в любом обществе. Придется постараться, чтобы его заметили в таком городе.

В квартале у маяка товары с телег и лотков предлагали торговцы, не принадлежавшие никакой гильдии. У купцов, состоявших в гильдии, имелись лавки под этими колоннами, они продавали товары высшего качества и запрашивали соответствующую цену.

Луис прошел мимо мыловаров, прилавки которых благоухали фиалками и розами; мимо свечных мастеров; мимо продавцов полотна, выставивших рулоны красной, синей и желтой материи, сияющие в утреннем солнце; мимо продавцов шелка – их ткани тоже радовали глаз, а яркий пурпур, выглядывающий из сундуков, означал, что здесь обслуживают особ королевской крови, ведь простой человек не может купить шелк такого цвета, даже если у него хватит денег. Кожевники предлагали прекрасные ремни и башмаки, на одном прилавке висели рядком мечи, а над ними два небольших щита – Луису показалось, какое-то ужасное животное смотрит на него огромными глазами и скалит зубы. Продавали вино, пиво, оливки, масло, керамику: простую терракоту для повседневного обихода, и в ярко-зеленой, красной и синей глазури – для украшения дома.

Рыбаки расхваливали свой улов, груды рыбин переливались в утреннем свете всеми красками радуги, словно сокровища. Седельники и бакалейщики предлагали желающим поискать товар дешевле, чем у них. Ювелиры сидели под охраной нахмуренных евнухов, торговец золотыми слитками стоял рядом со своими весами, вокруг него сгрудились шесть купцов-северян, облаченных в доспехи. При виде них Луис содрогнулся – хотя они и не были воинами отца Беатрис, они могли его узнать. Рядом с торговцем золотом выстроился ряд менял, их телохранители были не столь импозантны, в основном греки или уроженцы востока с жестким взглядом. Луису очень хотелось бы привести сюда Беатрис, купить ей украшения взамен тех, которых она лишилась, когда их ограбили в Монпелье перед тем, как они сели на корабль до Константинополя.

На улицах было суетно, он шел наперерез потоку людей, стремившихся к Золотым воротам – главному парадному входу в город.

– Что случилось? – спросил он у проходившего мимо мальчишки.

– Император возвращается! С триумфом! С ним варяги! Великаны с севера! Они захватили в плен дикаря, который ворвался в императорскую палатку!

У Луиса не было времени глазеть на императора, он должен быть на занятиях.

Он зашагал дальше, мимо гранитной колонны императора Марциана, и оказался на шумном Бычьем рынке, где продавались не только быки, а буквально все на свете. Здесь было спокойнее обычного, но все равно оживленнее, чем на тех рынках, на которых ему когда-либо доводилось бывать. Он протолкался через толпу, размышляя о том, что у бедности есть одно преимущество – никто не украдет у тебя кошелек.

Затем он прошел под аркой Феодосия, украшенной изображениями римских солдат-победителей – до сих пор, спустя столько лет, краски на них не лишились своей изначальной яркости, – и двинулся дальше по Средней улице к форуму Константина, где, слава богу, рынок был закрыт. Он прошел мимо статуи римского императора, основавшего город, лишь мельком взглянув на другие удивительные скульптуры из бронзы, украшавшие широкую площадь. При входе в стене форума выделялись два краеугольных камня, похожие на две громадные головы с пустыми глазницами, каждая из которых была выше человеческого роста. Их грубые, тяжелые черты так и дышали врожденной злобой. Эти камни вселяли в него дрожь. Он думал, что это какие-то языческие боги или герои, имена которых давно позабыты. Луис чувствовал, как от них веет вечностью, и собственная жизнь представлялась хрупкой и скоротечной.

Миновав форум, он увидел величественный ипподром – массивное сооружение из розового цемента[6] с рядом мраморных колонн, которые протянулись на юго-запад, словно аллея деревьев. Однажды он смотрел здесь гонки на колесницах, однако зрелище оказалось для него слишком грубым – болельщики соперников, Синие и Зеленые, скандалили на трибунах. Он выбрался из толпы, когда какой-то смутьян, стоявший позади, помочился на него.

На северо-востоке от ипподрома сияли белоснежные стены дворца, а за ним возвышалась самая удивительная постройка из всех, что ему доводилось видеть: величественный купол главной церкви всего христианского мира Востока, Святая София. Он знал, что Бог живет в этом соборе, среди душистых благовоний, растекающихся с золотого алтаря и поднимающихся к гигантскому куполу в солнечных лучах. Это здание не могло родиться в воображении смертного, оно сияло славой Господней, и его архитектора вдохновлял сам Бог.

Он шел дальше по Средней улице, мимо тюрьмы Нумеры. Эту часть пути он никогда не любил. Нумера, городская тюрьма, была устроена в одном из хранилищ для воды Константинополя. Больше всего пугала тишина, царящая вокруг этого здания посреди шумного города. Все прочие постройки оглушали звуками: выкриками нищих и торговцев на ступенях Святой Софии, трескотней чиновников, входивших и выходивших из дворца, болтовней юношей из Магнавры, которые смеялись и дурачились по дороге в университет. Но Нумера хранила молчание. Родные узников, толпившиеся у решетки ворот, чтобы передать заключенным еду или подкупить стражников, вели себя робко и тихо. Даже само здание являлось цитаделью могильной тишины: стены его были толстыми, внутри располагался лабиринт камер и переходов, созданных и руками человека, и природой, и уходивший так глубоко под землю, что ни единого крика боли не достигало поверхности.

Нумера была самым простым строением на пути – прямоугольник, облицованный грязно-желтым кирпичом, она походила на обломок гнилого зуба во рту прекрасной женщины, думал Луис. На рассвете тюрьма скрывалась в тени огромного собора, безмолвно вжималась в землю, как будто прячась от солнечного света. Он подозревал, что, когда император вернется, в темнице окажется несколько новых постояльцев.

Луис подошел ко входу в Магнавру, перед ним возвышалось просторное крыльцо с колоннами. Он поднялся по ступеням, кивнул стражнику у ворот для студентов и прошел в монастырский сад, который вел к зданию Сената – это название сохранялось до сих пор, хотя никаких сенаторов там давно уже не было.

От запаха оливковых деревьев у него закружилась голова. На улице ни одно дерево не прожило бы и минуты – дров и строительных материалов вечно не хватало. А здесь деревья стояли ровными рядами, и их ветки клонились к земле под тяжестью зеленых и пурпурных плодов. Он сорвал одну оливку и впился в нее зубами.

– Тьфу!

Как горько! Он улыбнулся сам себе, удивляясь. До чего же гадкий вкус, когда оливка прямо с дерева. Он представил, как Беатрис идет рядом с ним, смеясь и приговаривая: «Да-да, кое-чего ты не знаешь, несмотря на всю свою ученость».

В воздухе разливалось птичье пенье, только это были не настоящие птицы. В конце оливкового сада находилось одно из городских чудес – оливковое дерево в натуральную величину, но отлитое из бронзы, а на его ветвях сидели поразительные птицы, чьи стеклянные перья вспыхивали на солнце разноцветными искрами. И лилась чудесная, сладостная песня на фоне шума дождя – это работал водяной насос механизма. Он так и не привыкнет к этой диковинке, подумал Луис. Он считал ее в некотором смысле нечестивой и вспоминал отрывок из Библии: «Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в воде ниже земли[7]».

Господь запрещает подобные вещи. Но вдруг Господь просто не хочет, чтобы люди любовались такой красотой? Луису очень хотелось бы, чтобы Беатрис увидела поющее дерево, но это было невозможно. Женщин не допускали в святую святых университета. Он пошел дальше.

Здание Сената снаружи было светло-желтым, с широкими арками окон под куполом. Он до сих пор ощущал волнение, входя под высокие своды Магнавры. Сегодня он преподает всего два предмета: риторику и философию для тупоумных сынков знатных родителей. Эти юноши не выказывали особенной тяги к знаниям, поэтому он не стремился их особенно учить, лишь выдавал им имена философов, чтобы они могли блеснуть перед отцами, а в основном они проводили время, беседуя о многочисленных чудесах земли, драконах Востока и песчаных океанах Аравии.

Затем он сам посетит лекцию по юриспруденции – главную на сегодня, – чтобы после обеда участвовать в официальном диспуте. Сегодня он будет говорить о силе Бога, как об отдельном проявлении сущности Бога, о том, как мы всегда понимаем, что Господь делает, но никогда не поймем, что Он есть. Еще Луис подготовил речь о практике исихазма: об отшельничестве души, о необходимости отказываться и уходить от всякого чувственного восприятия до тех пор, пока не откроется глаз души и не снизойдет интуитивное понимание Господа. В этой дисциплине Луис был теоретиком, а не практиком.

Он подошел к двери здания, вошел внутрь, где его встретил привратник. Он помахал ему и уже хотел пройти в аудиторию, однако страж вскинул руку, призывая его задержаться.

– К тебе посетитель.

Привратник был бледен.

– Кто?

– Ступай в комнату ректора. Он ждет там.

– Кто?

Привратник ничего не ответил, а просто ушел в каморку позади своего стола. Луис пересек широкий атриум, разглядывая мозаику под ногами. Персей, убивающий Медузу, чудовище со змеями вместо волос, чей взгляд обращал человека в камень. Судя по тому, как вел себя привратник, можно подумать, что в кабинете ректора его ждет такая же Медуза.

Он прошел в дальний конец здания, свернул на арену для диспутов, прошел по коридору до единственной двери по левую руку. До сих пор он был здесь всего лишь раз, когда испрашивал разрешения пройти испытание для приема в университет. Оно состояло в том, чтобы выступить перед всем факультетом и победить в ходе диспута. Это было нелегко – в Руане не проводили подобных соревнований, – однако он прошел. Тему для одного диспута выбирал он сам, для второго – они. Слава Богу, что они не выбрали юриспруденцию.

Луис постучал, и незнакомый голос ответил:

– Войдите.

Он подумал, что голос женский, однако, когда вошел, оказалось, что ректор сидит в одном из кресел для посетителей (гость в собственном кабинете), а за его столом, на обычном месте главы университета, восседает изумительно одетый и – другого слова никак не подобрать – красивый мужчина лет двадцати пяти. Весь он переливался белым шелком и золотом, но прежде всего в глаза бросалась яркая пурпурная лента, переброшенная слева направо через красную тунику, отделанную парчой. Только император, его родные и самые близкие доверенные лица имели право носить эти цвета.

Позади визитера стояли два великана, один точно грек, судя по бороде и коротким волосам, а второй – африканец с черной блестящей кожей. У обоих за поясом были золотые хлысты, а еще мечи и дубинки. Хлысты, как знал Луис, предназначались, чтобы расчищать в толпе путь для господина.

Луис немедленно упал ниц. Он понятия не имел, кто этот человек, однако пурпурная лента, да еще и тот факт, что ректор университета уступил ему свое удобное законное место, означали, что лучше переусердствовать с формальностями, чем нечаянно выказать непочтительность.

– Встань, схоластик.

Его певучий голос имел весьма необычный тембр. И кожа гладкая, как у женщины, без бороды, руки и ноги длинные, ладони узкие и изящные. На пальцах золотые кольца, причем одно такое тяжелое, что смахивает на государственную печать. Конечно же, это евнух, понял Луис.

Он поднялся.

– Ты знаешь кто я?

– Нет, господин, не знаю.

Гость в задумчивости провел языком по нижней губе. Луис заметил, что ректор не сводит с евнуха глаз, а на его лице застыла улыбка, напоминающая порез на кожице апельсина.

– Я начальник священных покоев. Препозит.

Луис инстинктивно поклонился. Препозит – тот, кто спит рядом с императором, – был вторым по могуществу человеком в империи после самого василевса, а некоторые сказали бы даже, что и могущественнее его. Василий вечно отсутствовал, ведя свои войны. Император не любил придворной жизни, даже когда не воевал, поэтому в основном он проводил время в своей резиденции на побережье. Начальник же оставался в Константинополе, он отвечал за повседневное благополучие города.

– Он не похож на умника, – сказал препозит ректору.

– Он лучший кандидат для той работы, о какой ты говорил, господин, – ответил ректор. – Никого лучше и быть не может.

– Может, ты отдаешь его мне, потому что он чужестранец, а ты не хочешь лишиться кого-нибудь из своих ученых?

– Этот человек сведущ в оккультных науках, господин.

Последовала долгая пауза. Лицо начальника священных покоев было столь же непроницаемо, как лик луны. Луис с ректором ждали, что скажет евнух, и ждали они довольно долго.

Наконец он заговорил.

– Ты чужестранец. Ты живешь здесь, при университете?

– Нет, я живу…

– В квартале у маяка.

Луис ничего не ответил, только чуть склонил голову. Евнух хотел нагнать на него страху, поэтому самое разумное – позволить ему. Нет смысла меряться силами с могущественным человеком. Пусть лучше напугает тебя своим долгим молчанием и телохранителями.

– С женой. Которая, кажется, гораздо выше тебя по рождению.

Луис хранил молчание.

Начальник священных покоев надул губы.

– Ты произвел на меня впечатление, – сказал он. – Молчание это талант, причем из весьма ценных.

После чего Луис почувствовал, что действительно не сможет говорить, если ему не зададут прямой вопрос.

– Что ты думаешь о магии, схоластик?

– Господин?..

– Что такое, по-твоему, магия?

Луис переступил с ноги на ногу.

– Церковь учит нас, что через тех, кто творит зло и завидует, вершит свою работу дьявол.

– Но что думаешь ты сам?

– Я склоняюсь к той же мысли. Хотя теоретически я способен понимать ересь, даже придумывать аргументы с точки зрения еретиков, чтобы наши святые отцы могли опровергать их, но…

Начальник священных покоев вскинул руку, приказывая Луису замолчать. Он сунул ладонь под тунику, вынул из кармана монетку и положил на стол.

– Посмотри на это и скажи, что ты думаешь.

Луис взял монету. Это была старинная римская монета, отчеканенная в период основания Константинополя. На одной стороне был изображен Константин вместе со своей матерью, Святой Еленой, на другой – Христос на кресте. В монете была просверлена дырочка, чтобы носить ее как амулет.

– Это амулет, господин, – сказал Луис, – вероятно, на удачу или дарующий власть.

– Да, так и есть. И должен сказать, весьма действенный амулет. Откуда берется его сила?

– Из изображения Животворящего Креста.

– Это та же сила, что исходит от Господа?

– Вот это сложный вопрос, господин. Многие пьяные старухи бормочут заклинания, поминая имя Христа. Все зависит от того, как его используют. И, конечно же, кто его использует. Размышления, правильные размышления над образом Христа помогают нам приблизиться к Господу, что бы там ни утверждали иконоборцы. Крест – символ веры, а только через веру можно творить чудеса. Однако у дьявола множество личин.

– Говоришь как философ, – заметил начальник священных покоев. – А это значит, что не даешь ответа на вопрос. Что, если я заявлю, будто сила амулета исходит из образа императора?

– Тогда он будет всего лишь языческим оберегом. Каналом для дьявольских козней.

– Основатель города Константин это канал для дьявольских козней?

– Я не то имел в виду… – Луиса бросило в жар. – Просто это изображение человека. Изображение прекрасного человека, исключительного, но его все равно может использовать дьявол. Я отталкиваюсь лишь от того, что говорят нам ученые и святые. В природе существуют симпатии и антипатии. И с помощью изображения могущественного человека ими можно манипулировать. Демоны могут испугаться изображения, и тогда амулет будет приносить удачу. Маги же могут использовать его, чтобы добиться большего.

– Изменить будущее?

– Любой может изменить будущее, господин, это так же просто, как либо пройти мимо фруктового прилавка, либо остановиться и купить яблоко.

Начальник священных покоев улыбнулся.

– Не мудрствуй со мной, схоластик. Можно ли с помощью этой монеты творить магию?

– Мне кажется, можно, если верны мои предпосылки. Однако делать это будет грехом. Магия по части чародеев, а я проклинаю само имя их.

Начальник постучал по столу.

– Ты сможешь отличить мага от святого, схоластик? Ведь их поступки часто так похожи.

– Мне кажется, смогу.

– Каким образом?

– Святой черпает силу из веры. Крест, такой как на монете, просто помогает сосредоточиться на вере. Поэтому будет неверно утверждать, будто сила заключается в самом изображении креста. Это скорее сила веры, которую этот образ помогает нам выпустить на свободу, как это видно в Евангелии от Марка. Там женщина касается одежды Христа и исцеляется от болезни, вызывающей кровотечение. Однако Христос говорит ей, что исцеляет ее вера, а не прикосновение к одежде. Чародей же использует зараженные демонизмом предметы, а вовсе не веру. И чародей неизбежно проиграет. Любая попытка обрести власть над демонами обречена на поражение.

– Однако же, насколько мне известно, наших святых прибивали к крестам, топили, скармливали львам, жгли, избивали, всячески поносили. Что за странная победа!

Луиса поразило такое кощунство. Слова начальника священных покоев не были прямым богохульством, однако, скажем прямо, граничили с ним. С другой стороны, ничто из сказанного евнухом нельзя было считать богохульством просто потому, что это сказал он. Любой, кто ткнул бы в него пальцем, немедленно лишился бы этого пальца, а заодно и кое-чего поважнее.

Начальник священных покоев заговорил снова.

– Откуда ты набрался таких идей? Ты сам это придумал или же подобными знаниями обладают все ученые мужи?

– В основном от Прокла, он жил в этом городе в древности, а заодно с ним и от сотни других философов, начиная с Платона.

– Прокл ведь был язычником?

– Нет, он был христианином, хотя имел склонность и ко многим другим религиям. Он хотел сделаться священником для всего мира.

– Какое поразительное богохульство. А ты имеешь склонность к другим религиям?

– Нет. Прокл ошибался, проявляя неразборчивость в вере. Я же христианин.

– Но все-таки не такой, как мы? Ты же последователь Папы?

– Я последователь Христа, – возразил Луис.

– Однако же ты не принимаешь учения Восточной церкви.

– Восточная церковь обладает величайшей мудростью. Для меня большая честь присутствовать на богослужениях.

– Но подчиняешься ты Папе.

Луис ступал сейчас на зыбкую почву. Он не хотел, чтобы начальник священных покоев вырвал у него признание, будто бы им управляет некая сила извне. Сейчас было не до тонкостей в определениях, он никак не мог утверждать, что Папа управляет только его духовной жизнью, тогда как сам Луис, живя в Константинополе, является верным подданным императора. Люди, облеченные властью, могут и не уловить разницы.

– Мною правит любовь к наукам, господин. Есть то, что хорошо, и то, что плохо, и все, что требуется от слуги господнего, – понимать разницу между ними.

Начальник священных покоев откинулся на спинку кресла. Секунду он молчал, и Луису казалось, что он поджаривается под взглядом этого человека.

Наконец евнух заговорил:

– С таким отношением ты в Константинополе не преуспеешь.

Последовала еще одна долгая пауза. После чего препозит сделал нечто немыслимое. Он… улыбнулся. Луис покосился на ректора. У того рот до сих пор растягивала улыбка, как будто он поглядел на Медузу.

Начальник священных покоев хохотнул.

– Это была шутка, друзья. Можете посмеяться.

Луис выдавил из себя смешок, а у ректора от хохота случилась едва ли не истерика, он хлопал себя рукой по коленке и задыхался, как будто был при смерти. Телохранители за спиной у евнуха даже не улыбнулись.

Когда смех отзвучал, а это случилось не скоро, начальник священных покоев обернулся к ректору.

– Я хочу поговорить с ученым наедине.

Со старика сошла всякая веселость. Мгновение он смотрел так, как будто собирался что-то сказать. Тогда евнух указал на дверь. Ректор встал и пошел, но перед самой дверью замешкался.

– Возьмись за ручку, толкни и выйди. Неужели ваша философия не учит таким простым вещам, старик?

Ректор вышел. Вслед за ним вышел чернокожий великан, проводил его до конца коридора, после чего вернулся на свое место за спинкой кресла. Этот чернокожий нагонял на Луиса страх. Арабы пишут, что черные люди самые первые из людей, они превосходят остальные расы интеллектуально, физически и духовно. Великан вполне соответствовал подобному утверждению, у него был живой взгляд и огромные мускулы. И в целом вид у него был такой, что Луису хотелось спрятаться от него подальше.

– Я хочу поговорить с тобой откровенно и наедине. Только мы двое будем знать, о чем пойдет речь. И если поползут слухи, то виноват в этом будешь только ты. Ты понимаешь, что это значит.

Луис покосился на телохранителей.

– Моим слугам можно верить, но, если пожелаешь, будем вести беседу на этом языке, и они нас не поймут, – проговорил евнух на латыни.

– А ректор? – спросил Луис на том же языке.

– Он мало что знает.

– Я готов служить тебе. – Луис поклонился, потом поклонился еще раз, против своей воли. Он хотел выказать уважение, однако вовсе не хотел показаться подобострастным.

– Передо мной поставлена задача, – сказал начальник священных покоев, – и ты ее решение. В этом городе действуют темные силы. Сам император подвергся нападению чародеев, его искушали демоны.

– Тот дикарь, который ворвался в палатку императора?

– Ну, это вряд ли. Тут, насколько я понимаю, все дело в нерадивых часовых, а не в магии. Просто какой-то сумасшедший хотел попросить милостыню, что бы там ни утверждали сплетники.

– Я рад, что жизнь императора не подверглась опасности.

– Василевсу есть чего опасаться, помимо безумцев и пьяных стражников. И это куда серьезнее.

Луис смотрел прямо перед собой, стараясь не выдать никаких эмоций, которые могли бы вызвать неудовольствие препозита.

– Более того, имеются причины подозревать, что и другие весьма высокопоставленные лица испытали на себе давление. Некоторые могут даже лишиться своего положения. Если говорить по-простому, на императора пытались воздействовать физически, но, возможно, давление оказывалось также на его душу и убеждения. Никто в империи не захочет допустить, чтобы василевс оказался под воздействием темных сил.

– Никто, – согласился Луис.

– Ректор утверждает, что ты лучший его студент. Ты нужен мне, чтобы выявить природу этих магических атак и понять, как им противостоять.

– Для христианина ответ очевиден, господин. Молитвой.

– Молитву мы пробовали, но безрезультатно. Христос явно хочет, чтобы мы нашли иной способ. Это ничем не отличается от ведения любого другого боя. Мы высылаем лазутчиков, чтобы они выяснили, в чем сила врага, и нашли его слабости. Ты наш лазутчик, ты наш шпион в стане магов.

– Для меня большая честь провести подобное исследование, господин.

– Это не просто исследование. Император надеется на окончательное решение проблемы. От великого человека необходимо отвести злую судьбу. И мы хотим узнать, как это сделать.

– Вы хотите, чтобы я выяснил, как творить магическое заклинание?

– Вот именно.

– Но это не по-христиански!

Слова вырвались у Луиса сами. Как будто веревка с разноцветными флажками размоталась в воздухе, и ему сейчас же захотелось схватить эти флажки и смотать обратно.

Начальник священных покоев поджал губы.

– Да ладно тебе, схоластик. Сколько языческих учений у нас в почете? Твои афинские философы не знали Христа. Сколько вокруг нас язычников, в нашей христианской жизни? Ты ведь цитируешь язычников без всякого опасения за свою бессмертную душу, ты с удовольствием смотришь на статуи ложных богов, ходишь по мозаикам, на которых представлены сцены из отнюдь не христианской жизни. Посмотри на символ нашего города, на звезду и лунный серп. Ты знаешь, откуда он взялся? Почему мы изображаем его на стенах и воротах города?

– Не знаю, господин. – Луис, что удивительно, никогда об этом не задумывался.

– Это же символ богини Гекаты. «Мать природы, госпожа всех стихий, изначальное порождение времен, высшее из божеств, владычица душ усопших, первая среди небожителей, единый образ всех богов и богинь, мановению которой подвластны небес лазурный свод, моря целительные дуновенья, преисподней плачевное безмолвие. Единую владычицу, чтит меня под многообразными видами, различными обрядами, под разными именами вся Вселенная. Одни зовут меня Юноной, другие – Беллоной, те – Гекатой, эти – Рамнузией, а эфиопы, которых озаряют первые лучи восходящего солнца, арии и богатые древней ученостью египтяне почитают меня так, как должно, называя настоящим моим именем – царственной Изидой[8]».

– «Метаморфозы» Апулея, – сказал Луис, узнав отрывок.

– Верно, – подтвердил евнух. – Сколько наук и искусств переняли мы у язычников? Да половина тех, кто, стоя на коленях, молится Марии, в глубине души обращаются к Гекате и даже не подозревают того. Язычество вокруг нас. Мы – рыбы, религия – наше море, и в нем властвуют холодные и сильные течения.

Луис собрался с духом.

– Я обязан беречь свою бессмертную душу, господин.

– Это похоже на вызов, схоластик.

– Нет, господин, ничего подобного.

– Тогда как ты сам это назовешь?

Луис ничего не ответил.

– Проведи академическое исследование, – продолжил евнух. – Я вовсе не прошу, чтобы ты сам проводил магические обряды, а лишь описал бы их и рассказал нам, как их возможно осуществить. Я до смерти устал от лгунов и нищих пророков. Тут требуется участие серьезных людей. Тебя ждет награда.

Луис облизнул губы. Начальник священных покоев, заметив это, улыбнулся.

– У тебя будут свои комнаты во дворце, и твоя жена сможет свободно гулять, любуясь его чудесами. Она видела металлических птиц, которые поют вокруг фонтана? Ты видишь таких в Магнавре каждый день, но ведь женщинам нельзя сюда приходить. И не забывай, что, как благородной придворной даме, ей достаточно будет приказать, и евнух будет сопровождать ее, как только она пожелает выйти на улицу. За еду тебе не придется платить и за приличную одежду тоже, ты не будешь оскорблять своим нарядом взоры придворных. У тебя будет ванная и теплые комнаты, поговаривают, что эта зима ожидается суровой, и, судя по лету, так оно и будет. Схоластик, хочешь узнать, каково мерзнуть в жалкой деревянной лачуге на берегу?

Луис занервничал. Он ощущал себя мышью, которая вдруг осознала, что за ней наблюдает кот. И он знал, как знал это евнух, что у него нет выбора, кроме как согласиться.

Начальник священных покоев щелкнул пальцами, и громадный грек-евнух развернул на столе кусок материи.

– Здесь фунт золота. Семьдесят два солидуса. Как мне кажется, этого довольно, чтобы сделать женщину счастливой.

– Тебе многое известно обо мне, господин. – Луис гадал, кто в университете доносит препозиту.

– Бери золото.

Луис подчинился. На вес сверток показался ему тяжелее фунта. Жалование солдата за четыре года. Вот перед ним сидит начальник священных покоев, богато одет, красив лицом, изящен. Разве не таким явился перед Христом в пустыне Сатана?

Евнух смотрел, как Луис взвешивает золото на руке.

– У нас имеются специальные люди, которым заплатили, чтобы они все о тебе разузнали. «Варварская официя», как их называют в народе, хотя сами они не любят этого названия. В действительности они вообще не любят названий. Но при таком притоке чужеземцев должен же кто-то за ними приглядывать. Хотя, если честно, было бы куда полезнее, если бы приглядывали за своими, за ромеями. Как только соберешься, придешь во дворец, назовешь мое имя. Тебя будут ждать.

Луис поклонился. Части его существа хотелось вернуть золото, только это было невозможно. Другой же части хотелось расцеловать сверток, обнять, приголубить.

– Я жду результатов исследования до конца зимы. Действующее и эффективное заклятие, способное исцелить императора от болезни и защитить его и других высокопоставленных жителей города от дальнейших нападений.

– А чем болен император?

– Этого тебе нет нужды знать. Когда мы попрощаемся, останься здесь.

Луис едва не рассмеялся, хотя и сам не понимал почему.

Начальник священных покоев вышел, и спустя несколько секунд вернулся ректор. Он казался каким-то пришибленным. Луис уже видел раньше такие лица. Так выглядит мальчишка, которого побили в драке, юноша, которого выставили дураком перед девушкой, продувшийся в пух и прах игрок, плетущийся домой к жене. Унижение и изумление, что жизнь все-таки продолжается после столь низкого падения.

– Ты можешь идти, Луис, – сказал ректор, возвращаясь в свое кресло перед столом.

– Я не буду участвовать в диспуте?

– Нет. Ты теперь на службе у начальника священных покоев.

– Но за мной останется место в университете, когда я закончу для него работу?

Ректор печально опустил уголки рта и покачал головой.

– Добьешься ли ты успеха, или тебя постигнет неудача, он тебя уже не отпустит. Ты теперь принадлежишь ему, в радости и в горе.

– Но почему он так щедро заплатил мне? К чему предлагать мне жить во дворце? Он же мог просто приказать, чтобы я сделал дело, оставив меня в лачуге у моря и не заплатив вовсе.

– Ты не понимаешь наших правителей. Ты теперь его собственность, его представитель, ты будешь называть его имя, чтобы тебе оказывали содействие в работе. Его враги тоже о тебе узнают, будь спокоен. Поэтому ты должен стать достойным его представителем. Его слава пролилась на тебя, и он желает видеть ее отражение. Его слуги не могут ходить в обносках, они должны выглядеть как вельможи. Он ужас, Луис, воплощенный ужас, и ты теперь будешь его отражением. Радуйся. Тебя ждут великие свершения.

Луис улыбнулся.

– Однако, чтобы добиться успеха, я должен заключить сделку с дьяволом.

Ректор указал на кошель в руке Луиса.

– Ты уже заключил, – сказал он.

Глава шестая

Пленница

В это утро Беатрис едва прикоснулась к своему вышиванию. Она была северянка, всего одно поколение отделяло ее от тех людей, которые поселились на земле франков в Нейстрии, она не привыкла томиться в четырех стенах.

Беатрис отложила иголку, пяльцы и подошла к окну. На улицах бурлит жизнь, там столько интересных людей, однако греки не потерпят, чтобы она гуляла одна. До нее доносились запахи рынка: пахло яичницей и кострами, на которых она готовилась, витал сырный дух и над всем этим – запах рыбы. Прямо на улице продавец рыбы установил небольшую жаровню, он вытаскивал из сети трепещущую серебристую скумбрию, бил о мостовую, потрошил и поджаривал на глазах у ждущей очереди.

Ей необходимо пройтись, выбраться из этой промозглой маленькой комнатки, немного размяться.

Беременность изнуряла ее. Сколько уже? Шесть месяцев? Семь? Тело казалось тяжелым и раздутым, как будто она выпила ведро воды. Она и ходит уже вразвалку.

Беатрис легла на кровать, надеясь, что Луис вернется пораньше и они прогуляются по рынку. Ей нестерпимо хотелось инжира, но это точно из-за беременности. Надо было попросить его, чтобы купил инжира.

Беатрис говорила мужу, что сны с тех пор, как они приехали в Константинополь, перестали ее мучить. На самом деле они изводили ее сильнее прежнего. Вечно она бродила по речному берегу, где росли деревья, похожие на изваяния из белого камня, где луна серебрила воду, где кто-то возился и сопел в лесу у берега. Теперь этот монстр из леса был как будто ближе. Он искал ее. Для чего? Чтобы причинить ей зло. Да, причинить зло, но не желая того, – так сбивает с ног океанская волна, так дерево, падая, убивает, так ветер разрушает, не ведая жалости. Просыпаясь, она всегда помнила те страхи, какие пережила во сне, они гудели в душе, словно колокол, отбивающий часы.

Только с Луисом ей становилось легче. Очнувшись от очередного кошмара и видя его рядом с собой, она обнимала его, успокаиваясь от тепла человеческого тела.

Беатрис встала с постели и вернулась к окну. Перед ней, у подножья холма, раскинулся квартал при маяке – нагромождение лачуг ограничивали яркие голубые воды Золотого Рога и гавань, единственная гавань, в которой принимали чужестранцев без официальных бумаг. Сидеть у окна было ее единственным развлечением, хотя зрелище было что надо. Ее очаровали городские улицы, людей было так много, они были такие разные: мавры с чернильными лицами, восточные торговцы в одеждах жителей пустыни, чиновники в одеяниях всех цветов, которые бросались в глаза. Она наблюдала, как ссорятся рыночные торговцы, как детишки пытаются украсть с прилавка фрукт или булку, как чужеземцы высаживаются на берег, немедленно попадая в толпу мошенников и воров.

За водой поднимались голубые холмы, и их венчала большая белая церковь Святого Димитрия. На горизонте висела призрачная дымка, и она подумала, нормально ли это для лета.

Беатрис скучала по жизни при дворе, по своей семье, по знакомым из Руана. Ей ужасно хотелось знать, как поживают ее младшие сестры Эмма и Хавис. Вспоминая, как они играли в прятки в лесу, она всегда смеялась, но порой на глаза наворачивались слезы. Камеристки твердили им, что высокородным дамам не следует играть в такие грубые игры, но камеристки были местные, отец специально нанял их, чтобы прививали его дочерям франкские манеры. Маленькая Хавис сказала своей камеристке, что она дочь викинга, а значит должна закаляться, потому что северянки нисколько не похожи на вечно падающих в обморок франкских женщин. Когда мужья бьют их, они не плачут и не жалуются, а берут палку и дубасят в ответ.

– Но это же неестественно, – сказала камеристка Барза.

– Писать мужу в суп тоже, однако именно так и сделала моя тетя Фрейдис, когда мой дядя ее побил, – заявила Хавис.

Беатрис не знала, увидит ли когда-нибудь сестер. Если она носит под сердцем сына, то возможно. Она опустила голову. Но вдруг это не сын? Тогда им придется попытаться еще раз и еще, пока не родится наследник. Может, она даже купит мальчика на рынке, чтобы выдать за своего ребенка перед отцом. Чем больше она об этом размышляла, тем больше ей нравилась эта идея.

Как там мама? При мысли о матери слезы потекли по лицу. Должен быть способ вернуться. Но не раньше, чем сны перестанут ее терзать. Она бежала с Луисом по любви, однако причина была не только в этом – не такая же она дурочка.

У многих благородных дам были любовники, они умудрялись держать их при себе, несмотря на выбранных родителями мужей. Менестрели, учителя, советники, даже торговцы – у всех у них находился благовидный предлог, чтобы регулярно навещать госпожу. А при старой, сонной или падкой на подарки дуэнье все было возможно, особенно когда твоего мужа интересует только война и его вечно нет дома.

Нет, она знала, почему бежала из дома. Сны. Что-то гонится за ней, и в Руане оно ее едва не настигло. Ей пришлось бежать оттуда, спрятаться. Она горячо любила Луиса, но если бы было возможно, она нашла бы для него место в своей жизни там, в Руане.

Беатрис помнила то утро: морозный рассвет, когда она украдкой выбралась из замка, чтобы оседлать лошадь и отправиться на встречу с Луисом. Она искала его в лесу и заметила кое-что странное – рассвет так и не наступил, луна висела высоко в небе. Стояла глубокая ночь. Почему стражники отца хотя бы не окликнули ее? Неужели, покидая замок, она никого не разбудила, даже собаку?

Было холодно, очень холодно. Она развернула лошадь, чтобы возвратиться, вокруг нее все сверкало, покрытое инеем, пар от конского дыхания казался серебристым в свете луны. Ей чудилось, что лес глядит на нее бесчисленными глазами, и ей нестерпимо захотелось оказаться дома. Она пришпорила лошадь, но та даже не шелохнулась.

За спиной Беатрис в лесу что-то зашумело.

– Луис?

– Луиса здесь нет, а ночь холодная. Не хочешь погреться у моего костра?

Шагах в двадцати от нее стоял очень странный человек: высокий, с копной рыжих торчащих волос. Явно чужестранец. Одет просто неприлично: на поясе затянута волчья шкура, едва прикрывающая срам, на спине – длинный плащ из перьев. Чуть поодаль, под деревьями, горел костер. Как это она раньше не заметила?

Беатрис снова пришпорила лошадь, но та не сдвинулась с места, замерев, словно заколдованная.

– Подойди же, госпожа, снег холодный, а у моего костра тепло. Хотя, как я вижу, в душе у тебя живет такой холод, какой не растопит ни одно пламя!

– Я не могу оставаться с мужчиной наедине. Отойдите от меня, сударь. Мой отец не терпит бродяг в своих владениях, не говоря уже о тех, которые так развязно пристают к его дочери.

– А ты красотка. Он вечно выбирает красоту и жизнь, какие больно терять. Он мог бы отправиться к умирающим с голоду, к больным, к узникам и забрать их – он их и так заберет, – однако более всего ему любезны жизни цветущих и прекрасных, таких, как ты. Сойди с лошади.

Беатрис послушалась, хотя и не хотела, но тело как будто не подчинялось ее приказам.

– О ком ты говоришь?

– Да о ком же, как не о нем? О старике, который и сам мертвец. Князь смерти. Повелитель убийц. Он сеет смерть и там, и тут, он повсюду, это бог-убийца. О́дин, одноглазый мертвый бог, коварный и злобный интриган, горазд на уловки. Но ты и сама все это знаешь, ты уже встречалась с ним раньше.

– Я не знаю, о ком ты говоришь. Ты что, идолопоклонник?

– Забавно, – сказал он. – Нас они называют идолопоклонниками, а сами ползают на коленях перед своими нарисованными святыми. И что дают им эти святые? Несчастья и смерть, куда ни плюнь. – Он щелкнул пальцами и указал на нее. – Спроси, что дам тебе я.

– Что дашь мне ты?

– Ха, да себя же, – ответил чужак. Он поклонился, подошел и взял Беатрис за руку. – И поверь, госпожа, нет дара дороже.

Беатрис чувствовала себя очень странно. Может, снова лихорадка? Она точно знала, что уже видела этого типа в лихорадочном бреду, но теперь он казался таким реальным.

Она пошла вместе с ним к небольшому костру под деревьями. Он расстелил рядом с огнем свой плащ из перьев и лег. Беатрис нисколько не удивило, что плащ раскинулся на двадцать шагов вокруг костра. Он казался таким чудесно теплым. Ей очень хотелось ощутить, каковы эти перья на ощупь. Она тоже легла рядом с незнакомцем, больше нисколько его не опасаясь. Перья действительно оказались удивительно мягкими, куда лучше, чем любая кровать, на какой ей доводилось лежать. Беатрис посмотрела незнакомцу в глаза, и ей показалось, что у него зеленые глаза волка. Ей захотелось открыть ему свою тайну.

– Мне снятся сны.

– И мне тоже, – ответил он, – иногда так легко влюбиться в сон. У меня так однажды было.

– Разве я сон? – Она не вполне понимала, о чем говорит.

– Вот верный вопрос! Ты, госпожа, самая настоящая реальность. Все дело в том, что на тебя с грохотом обрушиваются сны богов.

– Я бываю в одном месте у реки, там стена, а в ней много горящих свечей. Я не могу к ним прикоснуться.

– Ты там одна?

– Есть и другие.

– Кто они?

– Мальчик, который, кажется, потерялся, и нечто в темноте. Я не вижу его, но знаю, что оно там.

– Это волк, он охотится за тобой.

– Почему волк охотится за мной?

– А почему он убивает того, кого любит?

– Ну, мне кажется, он этого не хочет. Просто его постоянно подозревают в бесчестности.

Беатрис вдохнула аромат мужского тела: как будто ладан и дым, свежесть дождя, железный меч в руке.

– Почему он преследует меня?

– Ты несешь в себе кое-что. Нечто, что издает вой, призывая его. Руну, которая служит приманкой для волка. Ты непреодолимое искушение, и существо, подобное ему, не может перед тобой устоять.

– Что мне сделать, чтобы спастись от него?

– Я сказал тебе достаточно. И за это, госпожа, попрошу кое-что взамен.

– Что же?

– Ты что-то засиделась в девицах.

Угроза была налицо, однако Беатрис нисколько не испугалась. Слова незнакомца прозвучали на редкость разумно.

– Но ты действительно знаешь, как я могу от него спастись?

– Знаю.

– Откуда ты знаешь?

– Я – бог.

– Бог у нас один.

– С какой неистовой силой люди отстаивают очевидную неправду, – заметил он.

В воздухе танцевали искорки света, серебристые мушки, которые иногда мелькают перед глазами, если слишком резко встать, но только эти не меркли. Падали хлопья снега, огромные, как блюдца, однако ей почему-то было тепло.

– Скажи мне, и я дам тебе то, чего ты хочешь.

– Дай мне то, чего я хочу, и я скажу тебе, – ответил он.

– Скажи хоть немного, чтобы я понимала, что ты не обманешь меня.

– Дай мне хоть немного, чтобы я понимал, что ты не обманешь меня.

Он расстегнул брошь, скреплявшую ее плащ у горла, и бросил плащ на свои перья. Затем его ладони скользнули в вырез платья и легли ей на грудь. Тело напряглось, кожа запылала – восхитительная дрожь, как будто она вышла на мороз после заточения в душной комнате.

– Если он будет упорно преследовать тебя, – сказал незнакомец, – заведи его туда, куда ему меньше всего хочется идти.

Он поцеловал ее, и она вдохнула его запах. Он казался таким сложным, словно ярко сияющий поток, словно сырая трава и земля, словно море в солнечный день, но под всем этим скрывался запах гари. В небе сверкал рогатый месяц, утренняя звезда переливалась рядом с ним, похожая на драгоценный камень.

– И что же это за место?

– Ты узнаешь его. А теперь я узнаю тебя.

Он задрал ее юбки и сделал то, о чем говорил, и Беатрис показалось, что в забытьи и наслаждении для нее открылся целый мир, делясь своими секретами. Она ощущала все живое вокруг себя, уходящие в землю корни деревьев, ласточек в вечном полете – все сущее шумело и двигалось, источая восторг. А когда все закончилось, она заснула. Ее разбудило солнце и крики:

– Беатрис! Беатрис!

Зимнее солнце светило ярко. Незнакомец в плаще из перьев исчез, унеся с собой ночь. Над ней склонился Луис, рядом с ним валялась вязанка хвороста.

– Что со мной случилось?

– Ты упала с лошади! Как ты себя чувствуешь?

– Вроде неплохо. – Она обняла его, а он принялся ее утешать, целуя.

Значит, это был сон, видение, вызванное обмороком. Только уж очень не похоже на сон.

В последующие недели, когда синими вечерами она прогуливалась по земляным валам отцовской крепости, она слышала вой волка в холмах, и что-то внутри нее содрогалось. Беатрис понимала, о чем говорит волк, во всяком случае, догадывалась о его чувствах. Он был одинок и звал друзей. Но когда она засыпала, этот же голос звал ее, и она оказывалась среди ночи во дворе замка и уходила за стену, чтобы окинуть взглядом холмы.

Что-то идет за ней, и сама эта мысль всегда казалась невероятно важной. По ночам она возвращалась к реке, которую видела в лихорадке, и к стене, в которой горели маленькие огоньки, и где что-то таилось и подкрадывалось к ней, пока она спала. Но там был и кто-то еще, такой же невидимый, кто-то, кто хотел помочь. Просыпаясь, она видела Луиса и понимала, что, когда он рядом, демоны из сна не могут ей навредить.

Инстинкт подсказал, что надо бежать из Руана. «Ты узнаешь», – пообещал ей незнакомец. Она действительно узнала. То чудовище, которое искало ее, уже где-то рядом, и она должна бежать.

На улице началась какая-то суматоха, зазвучали мужские голоса. Она высунулась из окна, чтобы посмотреть, но не успела ничего увидеть. На лестнице загромыхали сапоги – шаги мужские. Незваный гость звенит, словно кошель. Она узнала звон. Кольчуга. У нее за дверью стоит воин.

Беатрис кинулась в заднюю комнату, не зная, что предпринять. Дверь на засове, однако любой мужчина, который захочет войти, выбьет ее за секунду. У нее при себе только короткий ножик, чтобы обрезать нитки. Она схватила нож, и в этот момент чужак за дверью заговорил по-гречески, зычно и громко:

– Открой дверь. Госпожа Беатрис, мы знаем, что ты дома. Открой, мы не причиним тебе зла.

Беатрис перекрестилась. Она вернулась в переднюю комнату и подбежала к окну. Прыгать слишком высоко.

– Мужчины не имеют права входить, я здесь одна!

Слишком поздно! Раздался тяжелый удар, дверь вылетела, и в комнату ввалились солдаты.

Глава седьмая

Дорога во тьму

Человек-волк содрогнулся при виде стен Константинополя. Поднимаясь от самой воды, они терялись в вышине, насколько доставал глаз, ослепительно яркие в утреннем свете – так, по его представлениям, должны сиять стены города богов. Неужели и Асгард так огромен?

Армия высадилась в порту десятью милями ниже, чтобы войти в город в пешем строю под восторженные приветствия народа. Варяги – викинги и их сородичи из русских степей – возглавляли колонну. Волкодлак тащился позади, с греками из императорской гвардии, которые возвращались подавленные и без командиров. Он видел, как вешали этих лучших воинов.

В то утро желтый свет зари едва брезжил, солнце было закрыто плотными облаками и светило, словно жалкая свечка сквозь пергамент, натянутый на окне. Постепенно все же рассвело, зато полил дождь. Их вешали на сливовых деревьях, одного за другим. Все были мокрые насквозь, веревки разбухли и не скользили, поэтому их затягивали как можно туже, перекидывали через ветку и тянули, заставляя жертву дергаться и плясать. Никто из казнимых не проронил ни слова, и никто из воинов не протестовал. Так, говорили солдаты, заведено у римлян.

Их долг – оберегать василевса, но кто-то пробрался в его палатку. Такое нельзя прощать. Многие из воинов хитаеры считали, что Василий был даже слишком мягок. Другие императоры за такое приказали бы подвергнуть полк децимации – казнить каждого десятого.

Теперь же армия обогнала плохую погоду, и вокруг сияло солнце. Однако человек-волк чуял что-то на горизонте. Дым. Пепельный дождь поливал поле битвы, и сейчас волкодлак снова ощущал запах дыма, даже сквозь жар осеннего греческого солнца.

Колонну приветствовали шумными возгласами, когда армия вошла в городок из лачуг, разбросанных за городской стеной, словно мусор за домом. На волкодлака уже кидали враждебные взгляды, толпа насмехалась над ним, некоторые даже начали швырять в него грязью и камнями. Стражники заорали, требуя прекратить безобразие, и зеваки, изумленные видом императора и его армии северян, тут же забыли о человеке-волке и рванулись вперед, чтобы приветствовать победителей.

Армия подошла к городским воротам. Человек-волк поглядел на начало процессии, где верхом на белом коне ехал император. Весь путь домой он проделал в простой солдатской одежде, но теперь на нем была сверкающая корона, а огромный воротник переливался изумрудами и рубинами.

Император обратился к варягам. Человек-волк не понял сказанного им. Он знал по-гречески всего несколько слов и выложил весь свой запас, когда просил императора убить его. Мальчик, с которым он столкнулся в императорской палатке, перевел слова Василия северянам. Викинги пусть пока погостят за стенами города. Когда для них подготовят достойные квартиры, тогда они войдут в город. Ну а пока что все их желания будут немедленно удовлетворяться, они будут обеспечены всем необходимым. Варяги ворчали и жаловались – некоторые утверждали, что это какое-то надувательство, – но затем к ним обратился рослый викинг в красном.

Он сказал, что император держит свое слово, и всех викингов достойно наградят. В знак доброй воли варягам через неделю заплатят за ту службу, которую они несли у Владимира, хотя за Константинополь они сражались меньше месяца. И еще им доставят палатки.

Это утихомирило северян, они свернули с дороги и пошли по склону холма к морю, волоча за собой пожитки, жен и детей, собак, коз и овец. Северяне привыкли совершать пешие переходы налегке, привыкли спать на борту своих кораблей, накрывшись парусом. Лишь у единиц были палатки. Почти все их трофеи остались на кораблях, под охраной часовых на побережье, у них не было лошадей и повозок, которые требовалось перегонять, лишь личные вещи и оружие, семьи и живность.

Подразделение хитаера двинулось к городским воротам, и человек-волк оказался почти во главе армии, сразу за знаменосцами, один из которых нес изображение Святой Елены, а другой – знамя Константинополя с полумесяцем и звездой.

Мимо него проехали два всадника, один в синих одеждах, другой – в зеленых. Они приблизились к городским воротам и постучали посохами с золотыми набалдашниками.

– Именем императора, откройте!

– Есть только один император, василевс порфирородный, повелитель всего мира! Ворота откроются только ему! – Произносил эти слова всего один человек, но волкодлаку показалось, будто говорит сразу сотня.

– Повелитель мира пришел! – прокричали оба всадника хором. – Василий порфирородный, самодержец Божией милостью! Склонитесь перед ним!

– Мы склоняемся перед ним!

Ворота отворились, и человеку-волку показалось, будто на него обрушился океан. Он видел яростно бурлящие пороги на Днепре под Киевом, и его тогда поразила мощь воды. И сейчас случилось примерно то же самое: рев водного потока прокатился над городом и захлестнул его. Страх он подавил, сказав себе, что его собственная участь не имеет значения – куда бы ни привела его нить судьбы, волноваться не о чем, – однако он не смог подавить изумление. Этот город был ни на что не похож, и, хотя он сидел связанный на телеге, он тут же позабыл о своем плачевном положении, об угрозе, нависшей над ним, и только смотрел, разинув рот.

Кони вестников рванулись вперед, и греки вступили в город. Колонна вливалась в ворота, толпа вопила и аплодировала, люди вы´сыпали за городскую стену, приветствуя диковинных северян, трогая их волосы и бороды, ощупывая мышцы, даже целуя, правда, на это решались лишь самые восторженные женщины. Викинги не теряли времени даром: они обнимали женщин и звали к себе все новых. Колонна воинов остановилась, вытесняемая из города толпой, – торговцы тащили шелка, еду и палатки, доктора размахивали бинтами, призывая раненых, мужчины выносили большие сосуды с чем-то, по мнению человека-волка, похожим на пиво.

Его повозка дернулась, двигаясь дальше, и он по-настоящему испугался. Его ослепила белизна улиц, а шум, который производила огромная масса людей, сделался невыносим. На него глядели великаны, и в горле едва не зародился вой, но в следующий миг он понял, что эти люди сделаны из камня и металла, – статуи, хотя и гораздо больше тех, что ему доводилось видеть.

Вдоль колонны воинов бегали купцы, дергая солдат за туники, пытаясь всучить им рыбу, хлеб, свечи, игральные кости, оружие и множество других вещей, назначения которых волкодлак не знал. Ор стоял не хуже, чем на поле битвы. Прошел человек, несущий на спине стол в два раза больше него самого, он высовывал из-под стола руку, стараясь привлечь внимание солдат. Человеку-волку он показался похожим на одно животное, виденное когда-то у торговца с юга, – на черепаху.

Армия двинулась дальше, по улицам с факелами на стенах, мимо великолепных площадей, мимо высоченных, ярко раскрашенных колонн, по казавшимся бесконечными мостам, которые попадались на пути. Все увиденное потрясло волкодлака, голова гудела, он был весь в испарине. До сих пор самым большим городом, в котором он бывал, оставался Киев, просто деревня по сравнению с этим местом.

Пришлось терпеть. Первое дело – погибнуть от руки императора – провалилось, и теперь ему предстоял более трудный путь, для которого потребуется вся его храбрость. Великолепие Константинополя, Миклагарда, города мира, возникло не просто так. Причина скрывалась под городом, в водах, которые текли ниже уровня улиц, в затопленных пещерах, вырубленных для хранения воды, питающей фонтаны и бани, обеспечивающей питьем, и даже еще ниже, там, где текли самые древние воды.

Народ плевал в пленника, кидал навозом и камнями. Стражники отгоняли людей, кричали, что это пленник самого императора и его судьбу решать не простолюдинам. Но все предостережения оказались напрасны, народ продолжал осыпать его проклятиями и камнями. В конце концов два хитаерос встали по бокам от повозки, закрыв волкодлака щитами. Император лично приказал им доставить пленника в Нумеру целым и невредимым, а они знали, что терпимость Василия к промахам приближенных испарилась после Абидоса.

Человек-волк все сносил. Он привык к куда более страшному: к пробирающим до костей зимним морозам в горах, к трудной охоте в одиночку, к неделям жизни впроголодь, к бдениям под палящим солнцем и ледяной луной, когда он пел песни, которые внушил ему брат-волк.

Когда-то у него было имя: Элиф. Он помнил его, однако теперь оно не вызывало в его душе никакого отклика. Он жил на севере рядом с огромной скалой под названием Стена Троллей, у него была семья. Но он никогда не чувствовал себя своим в этой семье. Все его братья были широкоплечими, рослыми, светловолосыми, он был меньше, тоньше, хотя и с сильными руками, худыми и жилистыми, похожими на корни дерева. Элифа усыновили еще маленьким, по просьбе целителя, который спас отца семейства от лихорадки, едва не убившей его. Мать, конечно, заботилась о нем, но не любила его так, как любила родных детей.

И Элиф рос в одиночестве, бродил по горам, сам вызывался отогнать овец на дальнее пастбище.

Он помнил ту ночь, когда к нему пришел брат-волк. Было лето, он спал мало. Днем он заметил свежие волчьи следы и понял, что хищники где-то поблизости. Он загнал овец в ложбину между холмами и прилег на склоне, приглядывая за стадом. Хотя ночь была теплая, он поддерживал огонь, чтобы волки не осмелились подойти.

Однако тепло костра убаюкало мальчика, он заснул. Когда он проснулся, огонь уже догорел, по земле стелился туман, заполняя ложбину между холмами, словно молочная похлебка миску. Овцы подошли и сбились в кучу рядом с ним. Небо было ясное. Не совсем темнота, а размытый полусвет северной ночи, и на его фоне виднелась только луна и утренняя звезда.

Он всмотрелся сквозь туман в горы на севере, в могучую громаду Стены Троллей, нависающую над миром так, будто ей было тесно между горизонтом и небосклоном.

На другой стороне ложбины, почти доверху заполненной туманом, появился волк. Огромный черный зверь сидел будто на облаке. Элиф взял копье и поискал взглядом других волков, но зрение туманилось в призрачном свете.

Он замахнулся копьем, как будто собираясь запустить его в волка.

– Пошел прочь!

Волк не шелохнулся, продолжая сидеть, глядя на него.

Элиф опустил копье, взял пращу и зарядил камень. Но волк все равно не сдвинулся с места. Мальчик вскинул руку, прицеливаясь в зверя, однако так и не выпустил камень. В этом волке было что-то необычное. Он вел себя не так, как нормальный зверь. Волки не глупы, они не сидят сиднем, когда пастух целится в них из пращи.

– Ты что, призрак? – спросил мальчик.

И услышал собственный голос:

– Ты призрак волка.

Он снова заговорил, только каким-то не своим голосом. Голос звучал ниже, слова проговаривались медленнее, как будто он не вполне владел своим языком и губами.

– Ты ждешь в теле волка.

Что он хочет этим сказать? Элиф решил, что ему обязательно надо понять, что означают эти слова.

Голос звучал как будто у него в голове, а он вторил ему, бормоча вслух:

– Ты скалы и ты поток, ты дождь в горах и свет за завесой дождя. Ты промельк тени, силуэт в лунном свете, ты золотой отсвет солнца на летней траве. Ты таишься в зимних туманах, ты бродишь в летнюю жару. Ты – это я, каким я был.

Волк по-прежнему наблюдал за ним с другой стороны ложбины.

Элифа охватило тревожное чувство, нет, даже не тревожное, а мучительное. Волк пытался донести до него что-то. Элиф произнес несколько слов:

– Пока дело не будет сделано.

– Какое дело. Что за…

Но голос в голове затих, и волк ушел обратно в холмы. Элиф оставил овец и кинулся за ним вдогонку, ступив на путь магии и злоключений.

Повозка остановилась, и Элиф – человек-волк, бывший когда-то Элифом, – оказался перед простым прямоугольным строением, которое возвышалось в тени огромного собора. Элиф задрал голову. Купол собора венчала золоченая конструкция: круглая колонна с месяцем. Она так и сверкала в мутном воздухе. И Элиф снова ощутил запах дыма.

Однако сидеть и изумляться не было времени. Хитаерос сняли его с повозки и поставили на землю. Руки и ноги у него затекли от долгого сидения.

– Пленник императора! – прокричал один воин.

– Подвести пленника императора! – прокричал в ответ высоченный стражник-грек с кустистой черной бородой и коротким хлыстом за поясом.

Воины подтащили волкодлака к двери, которая походила на квадратную черную прореху в белой материи дня.

– Императорский пленник идет! – прокричал воин сбоку от него.

Стражник с бородой взял Элифа за руку и затащил в дверной проем. Другие стражники, оказавшиеся за дверью, подхватили его и повлекли в тюрьму. Внутри было по-настоящему темно, лишь слабый свет масляной лампы в нише позволял хоть что-то увидеть. Человек-волк оказался в коротком коридоре, который вел к следующей двери. Ему в нос ударила вонь темницы: кровь, моча, кал, блевотина и еще слабые запахи выделений, которые неспособен уловить обычный человек. Только тот, кто получил магические знания от богов в ходе обрядов и подвергал себя лишениям, может учуять железо в запахе пота, четыре оттенка золы в дыхании и отголосок человеческих страданий.

Элиф не понимал, о чем говорят тюремщики, но если бы понимал, это не утешило бы его.

– Пытать запрещено, – произнес голос у него за спиной.

– Запрещено?

– Нам запрещено. Этим займется сама «варварская официя». – Говоривший положил руку на плечо Элифа.

– Тебе повезло, приятель. Не придется терпеть обычные побои – ради тебя сюда пришлют профессионалов.

Человек-волк уловил угрозу, прозвучавшую в голосе, и обернулся, чтобы поглядеть греку в глаза. А потом отвернулся снова.

Стражник открыл дверь в конце коридора, и в нос Элифу ударил мощный запах ладана, хотя и не заглушавший вонь человеческих тел. Из глубины доносились переливы флейты и ритмичные хлопки.

Он не понял, что означают эти звуки, но сказал себе, что это и не важно. Он уже приступил к исполнению запасного плана и оказался именно там, где ему было необходимо.

Глава восьмая

Слуга начальника священных покоев

Луис шагал в сторону дома по одной из улиц на вершине холма, чтобы избежать давки, вызванной возвращением армии. Ему казалось, что спрятанное за пазухой золото оттопыривает тунику так, будто он затолкал туда живого козла, однако деваться некуда – придется идти с ценным грузом в свой квартал.

С возвращением армии весь город пришел в движение, еще более оживленное, чем обычно, поэтому его торопливая походка не привлекала особенного внимания, хотя время от времени, в особо опасных местах, он переходил на бег.

И погода внушала тревогу. Небо стало каким-то странным – пока Луис беседовал с евнухом, необычная призрачная дымка желтого цвета подернула весь небосклон и солнце как будто завернулось в вуаль. Свет стал сумеречным, хотя еще не миновал полдень.

Он спешно шагал по бедным улицам. Здесь не горели высокие факелы, купцы не торговали здесь золотом и шелками. Главные улицы Константинополя, прямые и праздничные, были подобны цветам, украшавшим его форумы и площади. А здесь начиналась спутанная масса корней, питавших их: узкие, извилистые переулки, темные даже в самые солнечные дни. На этих задворках правили уличные хищники: банды юнцов с жадными глазами, которые слонялись без дела, вынашивая преступные замыслы, грязные женщины и пьяные мужчины. На Средней улице продавали кожи. Здесь же искусанные блохами дети шарили в сточных канавах, выуживая навоз и дохлых собак, чтобы продать их кожевникам, жившим за городской стеной. Люди сытые и набожные крестились и молились, спеша в соборы и церкви. Диковинный цвет неба и пришедший холод вселяли в людей страх и неуверенность, они спешили помолиться и исповедаться в грехах.

Он пытался успокоиться. «Посмотри на город другими глазами, Луис». Вот прошел человек, явно врач, в хорошем платье оттенка шафрана. Три священника спешно прошмыгнули в сумраке, дети и взрослые хватали святых отцов за руки, прося благословения и защиты в этот странный день. Нумери – солдаты из постоянного городского гарнизона, названные так, потому что они отводили арестованных в Нумеру, – стояли на углах улиц, вселяя хоть какую-то уверенность. Однако они предпочитали таращиться в небеса, а не поддерживать общественный порядок.

В обычный день Луис взбодрился бы от ощущения опасности, исходящего из переулков, но сегодня, с золотом начальника за пазухой, испуганный предстоящим ему делом, он ощущал собственную уязвимость и подозрительность.

Луис заставил себя перейти на размеренный шаг. Его страхи никак не были связаны с цветом неба, ни даже с золотом, которое он нес. Он боялся того задания, какое поручил ему начальник священных покоев, – найти за три месяца заклинание, защищающее от магии. Возможно ли это? Он и сам не знал. Благочестиво ли это? Нет.

Он возьмет Беатрис и сейчас же уберется из Константинополя. Корабли на север и на Аравийский полуостров отходят каждый день. В Арабском Халифате изучают науки, возможно, там пригодится такой ученый, как он. Он не предаст Бога ни ради начальника священных покоев, ни ради кого-то еще.

Луис миновал кирпичную коробку цистерны Этиоса, вместилища питьевой воды для большей части города, которое построили рядом с оливковыми рощами – деревья находились под особой защитой императора, – и свернул в свой квартал.

Теперь он шагал по самым узким улицам квартала у маяка.

Они были на удивление пустынны. Народ разбежался по домам, все ставни были закрыты. Луис поглядел на небо. Желтизна сгущалась и темнела, солнце превратилось в размытое пятно. На головы посыпался то ли дождь, то ли снег. Он задрожал, и не только от холода. Он прекрасно понимал, что небо не должно быть такого цвета.

Луис забежал в дом, где они жили, пронесся по темным коридорам и лестницам. Когда он был уже на самом верху, пришлось идти на ощупь, потому что совсем стемнело.

– Беатрис, Беа?

Нет ответа. Он нашарил дверь и постучал, зная, что она заперта изнутри. Тишина. Он толкнул дверь, и она открылась.

В распахнутое окно проникал слабый свет странного дня. В комнате было холодно. Не было ни Беатрис, ни их пожитков. Ощущая, как его захлестывает волной страха, Луис ринулся во вторую комнату, на женскую половину. Здесь тоже было пусто.

Он вернулся в переднюю комнату. Осталась только кровать с матрасом, ночной горшок и маленький столик с пятном красного воска. Они не позволяли себе восковых свечей. Он подошел ближе. На воске оттиск печати. Он поднял столик и перенес к окну. На воске была отпечатана звезда и полумесяц, и еще несколько слов на латыни, которые он так и не смог прочитать.

Луис схватился рукой за подоконник. Звезда и полумесяц символы города, а также императора и его начальника священных покоев. Он все же испытал некоторое облегчение. Беатрис не бросила его, ее не схватили воины ее отца. Зато теперь он понимал, что ректор Магнавры говорил чистую правду, уверяя, что отныне он полностью принадлежит начальнику священных покоев.

Небо потемнело еще сильнее, над морем сгущались темно-серые тучи, солнце золотило их края, и эти черные сгустки, подернутые золотом, походили на чудовищные головешки. Из-за них море стало как будто дегтярным, а залив приобрел неестественный синюшный оттенок.

Луис дрожал от холода и не только. Его сковал страх. Эта мерзопакостная погода – ненормальная. Это вызвано каким-то колдовством! И вместо того, чтобы забрать Беатрис и спасаться бегством, ему придется остаться и выяснить причину. Глядя в уже почти черное небо, он верил, что за ним явились демоны.

Луис высунул руку из окна. На ладонь падал грязный снег. Он поднес пальцы ко рту и лизнул. На пальцах остался песок, а на языке – привкус пепла.

Однажды на рынке он видел представление: зев ада разверзался, чтобы поглотить падающих в него грешников, из разинутой пасти валил дым, который пускали с помощью какого-то хитроумного механизма. Может, это оно? Может, это врата ада распахнулись, выпуская дым и вонь пожарища? Может, судный день наступил?

Ему пришли на ум слова из Откровения Иоанна Богослова: «И взял Ангел кадильницу, и наполнил ее огнем с жертвенника, и поверг на землю: и произошли голоса́ и громы, и молнии и землетрясение».

Всего несколько дней назад в небе висела комета. Может, то была кадильница?

Но в следующий миг он позабыл о своих домыслах, вспомнив о жене.

– Беатрис! – воскликнул он.

Луис слетел вниз по лестнице и побежал обратно во дворец.

Глава девятая

Нумера

Глаза Элифа привыкли к свету факелов, пока его вели в недра Нумеры. Его охраняли четыре стражника, двое шли впереди, двое сзади. Они остановились перед открытой дверью в конце коридора. Оттуда выходил горячий воздух, спертый и зловонный, хотя и сдобренный ладаном. А еще он услышал музыку: флейта чуть гнусаво выводила замысловатую мелодию под незнакомый, странный для его слуха ритм. Мужской голос пел нечто весьма похожее на песнь радости.

Его подтолкнули в спину древком копья, и он, споткнувшись, вошел в светлое помещение, большую комнату со сводчатыми потолками, в которой горели камышовые факелы. Повсюду были люди – женщины, дети, мужчины в богатых одеждах. Слева от Элифа на изящном стуле сидел купец в желто-зеленых шелках, он ел виноград, держа целую гроздь, а женщина стояла на коленях рядом с ним, поднося кубок с вином. Все это походило бы на сцену из повседневной жизни любого богатого дома, если бы не одна деталь – на ногах у купца были кандалы, а руки сковывала железная цепь.

Человек с флейтой сидел в углу, скрестив ноги, а сидевшие вокруг него хлопали в ладоши, отбивая неровный ритм. Некоторые, кажется, даже умудрялись здесь торговать, у двоих были пергаменты и стилосы. Здесь было совсем не так, как представлялось Элифу. Это место походило на рыночную площадь.

Стражник с копьем снова толкнул его в спину и сказал что-то по-гречески. Слов Элиф не понял, однако смысл был вполне очевиден. «Тебя ведут не сюда. Двигай дальше».

Они прошли через комнату с высокими сводами к очередной двери, где стоял стражник, кивая в такт музыке. Тюремщик с копьем снял с веревки на поясе маленький черный диск и протянул стражнику у двери. Тот повесил его на такую же веревку у себя на поясе. После чего отпер дверь, и они двинулись дальше.

Протянулся длинный ряд колонн, между ними и стеной справа от Элифа оставался узкий проход. В неровном свете камышовых факелов колонны напомнили Элифу осенний лес. Вот только запах был далек от запаха лесной свежести. Здесь откровенно воняло, разило человеком.

Они пошли вдоль ряда колонн. В темноте сверкали глаза, люди кричали:

– Ты пришел за мной, Михаил, сынок?

– Хлеба… Я умираю…

Кто-то пел высоким чистым голосом. Это был церковный гимн, как догадался Элиф, такие поют христиане, и, хотя он не понял ни слова, от песни веяло великой скорбью. Он догадался, что в ней говорится о смерти.

В основном люди мычали и бормотали что-то себе под нос. Но Элиф учуял в воздухе запах еды. Он понял, что это далеко не самое худшее место Нумеры.

Они подошли к каменным ступеням в полу, которые уходили куда-то вниз, в темноту. Элиф подергал свои веревки. Он ослаблял путы с той минуты, как его связали. И теперь они болтались на руках. Он заговорил вполголоса, повторяя старинные стихи, которые приходили к нему во время видений в горах.

– Взирает волк серый, свирепый, на обитель богов…

Один из стражников покосился на него, но ничего не сказал. Элиф мысленно повторял фразу снова и снова, сосредоточившись на ритме слов, на том, как ускоряются и замедляются звуки, как они дробятся и растягиваются, приобретая для него свойства природных явлений: ветер над водой, камень на камне.

Стражники повели его вниз, разгоняя факелами тьму. Элиф услышал стоны, приглушенные молитвы и ужасные сипы. Повсюду разило человеческим дерьмом.

Лестница завернула и снова повела вниз, в большие природные пещеры, переходящие в тоннели с черными зевами.

В темноте угадывалось что-то живое. Должно быть, здесь внизу сидело не меньше тысячи человек, хотя места хватало только для половины. Здесь никто не ел виноград, узники были прикованы к полу короткими цепями. Они моргали от света факелов, некоторые были такими бледными, словно личинки, живущие под камнем, некоторые пока еще выглядели вполне здоровыми. То тут, то там в оковах лежали мертвецы, истлевшие до костей, которые до сих пор прижимались к живым, лежавшим рядом с ними.

– Кровавый дождь льется… – Элиф был уже не совсем здесь, его сознание освобождалось от оков человеческой плоти. Он уже говорил вслух, не замечая того.

Один стражник сказал что-то другому. Тот поглядел на Элифа и пожал плечами.

– Построен ткацкий станок,

вдаль распростерт,

смерть предвещает.

Тянет челнок

уток человеческих судеб.

Основа суровая,

из копий валькирий,

сплетется с кровавым утком.

Слова грохотали в ушах Элифа, словно кровь. Стражник зажал ему рот рукой, отчего человек-волк должен был притихнуть. Но он не замолчал:

– Мы соткем ткань из копий.

Мы соткем ткань из копий.

Мы соткем ткань из копий.

Элиф раскачивался вперед-назад, застыв на месте. Один из стражников засмеялся. Тюремщик с кустистой бородой усмехнулся, взял кандалы и по-видимому отпустил какую-то непристойную шутку, потому что его товарищи зашлись от хохота. Элифу было наплевать на все это.

Песнь продолжалась:

– Кровавые тучи

сгустились на небе,

девы смерти поют…

Руки и ноги у Элифа сделались гибкими и пружинистыми. Песня растекалась по сознанию, пробуждая в нем волка, заглушая все человеческое, пока от человека не остались одни лишь слова.

Тюремщик протянул руку, чтобы снова заткнуть ему рот, но в том уже не было нужды. Слова сами прекратились, когда все человеческое смыло с волкодлака, унесло, словно цветок течением реки. Жестоким ударом головы он размозжил стражнику нос, раздался глухой стук, как будто топор мясника опустился на колоду. Ноги стражника подогнулись. Он осел на пол, хватаясь за человека-волка, но вместо опоры получил удар коленом в лицо. Тюремщик завалился на спину, голова его с влажным чавканьем ударилась о камни. Остальные стражники выхватили мечи, но выронили факел, который замерцал на полу и едва не погас.

Элиф освободился от веревок и кинулся на ближайшего стражника, увернувшись от меча другого раньше, чем тот успел его поднять. Он надавил большими пальцами на глазницы противника, вцепился зубами ему в шею, вырвал кусок плоти, заливая факел каплями крови. Стражник упал, когда его товарищи были уже в каком-то шаге, Элиф успел выхватить у мертвеца меч, который вонзил бородатому греку прямо в грудь. Завывая по-волчьи, он бросился на оставшегося тюремщика, который, перелезая через стонущих и вопящих узников, пытался спастись бегством. Элиф прыгнул и удушил последнего противника.

Заключенные кричали, некоторые возмущались, потому что мертвецы упали прямо на них, другие просто взвизгивали и бормотали что-то невнятное, обезумевшие от отчаяния.

Элиф опустился на корточки. Ему на ум снова пришла песня, и теперь он держался за нее, как за спасительную нить, ведущую к человеку в нем. Он задышал размеренно.

– Девы смерти поют…

Он стряхнул с себя исступление битвы. В темноте рыдали люди, выкрикивая имена своих жен, друзей и детей.

Он ничем не может им помочь. Даже если он освободит узников, их перебьют стражники наверху.

Элиф вполголоса проговорил имя.

– Адисла.

Имя девушки, которую он никогда не видел наяву, только мысленным взором, впадая в транс. Он представлял ее на фоне горного пейзажа и возносил молитву богам вод и снегов, чтобы никогда не повстречать ее в настоящей жизни. Он любил ее раньше, в других воплощениях, умирал за нее. Он умрет снова, но на этот раз навсегда. Она, он и другие люди стали игрушками богов, их смерти, их страдания приносят в жертву судьбе, чтобы отсрочить день, когда сами боги сойдутся в последней битве.

Хватит!

Он произнес другое слово.

– Рагнарёк.

Сумерки богов, когда погибнет старый безумный бог, одержимые кровью и сражениями боги будут повержены, и на земле воцарится мир. Время близится, думал он, время близится. Его видения завели его сюда, и до сих пор все в них сбывалось на деле. Конец богов уже близко. Он понял это по комете, которая освещала небо, по желтой мгле, которая висела над куполом собора, он почувствовал это в дымном запахе дождя над полем битвы. Ему предстоит кое-что сделать. Финал зависит от него. О́дин, князь асов[9], повелитель магии, поэзии, смерти, войны и безумия, поручил ему сыграть роль в этом представлении, чтобы отсрочить гибель богов. Только он не станет играть.

Он вспомнил горы, Стену Троллей с ее пещерами, вспомнил, как взывала к нему земля, как он спускался в темные недра, теряя по пути себя, следуя за призрачным волком. Пещеры внизу были пусты, в них царила кромешная тьма, и он шел, распознавая дорогу, как отыскивает ее животное. Он набрел на холодные озера, и ему показалось правильным сидеть и мерзнуть в их водах, он обнаружил острые камни, манившие его, словно мягкая постель. Страдая от голода, холода и боли, он открыл для себя замыслы бога.

Когда он выбрался из тех подземелий, где воздух двигался и что-то вздыхало, словно он оказался в легких спящего великана, он наполовину превратился в зверя. Он охотился как зверь, застигая жертву врасплох и убивая без копья и пращи, он дрался как зверь, когда спускался с гор, чтобы отнять у путников еду и одежду, совершенно не обращая внимания на их золото и драгоценности. Однако человек в нем не желал безропотно принимать судьбу, как принимает ее зверь. Он увидел ее в своих снах, ту девушку у воды, с играющим в волосах солнцем, он был навечно связан с ней, связан через боль, страдания и смерть, повторяющиеся из жизни в жизнь.

В своих видениях он встречал и себя самого, точнее, не себя, а своего брата, который был похож на него как две капли воды. Его брат был волком, настоящим волком, а не человеком, который ищет волка внутри себя, слушая в горах пение духов и исполняя вслед за ними болезненные обряды. Еще его брат был охотником, он выслеживал Элифа и девушку, он снова и снова приводил их к смерти на протяжении многих жизней. Бог О́дин находил способ воплотиться на земле и умереть от зубов волка, чтобы ублажить судьбу и отсрочить тот день, когда он умрет по-настоящему. Однако, умирая, он снова и снова заставлял страдать и умирать других. Бог был подобен водовороту на реке, а смертные были листьями, попавшими в эту пучину.

Лицо девушки во сне лишило его покоя, он знал, что его связь с нею похожа на любовь, только гораздо крепче любви, они связаны судьбой, роком. Он разорвет эту связь. Он разрушит козни богов, он убежит от нее, от своего брата, сам натянет нити своей судьбы, сам соткет ткань.

Элиф целый год прожил на той горе, страдая от мороза и жары, от голода и жажды, чтобы понять, как ему быть дальше. Он видел, что ему предначертано умереть от клыков брата-волка. Если Элиф сумеет избежать этой судьбы, если его убьет сам бог, тогда узор на ткани, возможно, будет испорчен, и он сам, его брат и девушка переродятся, свободные друг от друга, свободные от бога.

В итоге видения завели его в императорскую палатку на поле боя, но бог отринул меч и отказался его убить. Поэтому теперь ему предстоит спуститься под землю, чтобы найти нечто, скрытое там, – источник Мимира[10], за глоток мудрости из которого О́дин когда-то отдал глаз. Бог пришел с востока, это известно, и Элиф был уверен теперь, что угадал местоположение источника. Он находится здесь, внизу, под тюрьмой Нумеры, где-то в старых тоннелях, которые начинаются в самых нижних ярусах тюрьмы. И здесь он обретет мудрость и поймет, как приблизить богов к гибели.

В дрожащем свете факела Элиф обыскал стражников. У того, кто нес факел, оказалось огниво и трут. Он взял их себе. Потом постучал факелом об пол, чтобы погасить, и тюрьма снова погрузилась в кромешную тьму. Когда погас свет, люди стонали и сыпали проклятиями, умоляя снова зажечь факел, однако он не стал. Волку свет нужен куда меньше, чем тем, кто идет по его следу.

Элиф двинулся дальше в темноте, его вели инстинкты, обостренные обрядами и медитациями, он ориентировался по запаху, по отголоскам криков людей, по отсвету других факелов.

Хитаерос наконец-то заметили отсутствие товарищей, с криками побежали вниз, неся с собой огни. Когда воины наткнулись на мертвые тела, Элиф давным-давно ушел по тоннелям в недра земли, чтобы встретиться с судьбой, ища, как и О́дин, смерти.

Глава десятая

«Варварская официя»

Луис, задыхаясь, бежал по Средней улице. Желтизна неба сменилась чернотой, темные тучи, которые он видел над морем, теперь расползались над городом, словно чернила в блюдце с водой. Ветер с песком хлестал по лицу. Когда от усталости он замедлил бег, пот под рубашкой тут же заледенел, как будто ему на руки поставили холодную припарку.

Переполненный дурными предчувствиями, он обогнул Нумеру и побежал в сторону дворца. Солнце скрылось, улицы были залиты синим полусветом. Облака приобрели ненормальный темно-серый, почти черный, оттенок, они казались такими тяжелыми, будто вот-вот упадут и накроют его. Даже в Нормандии не бывало таких дождевых туч. Он задрожал, но не от холода. Неужели это очередная проделка чародеев? Вдруг его вызовут, чтобы он немедленно объяснил суть происходящего и отвел угрозу?

Тревога за Беатрис не отпускала его, прогоняя прочь остальные страхи. Где же она? Может, ее забрал начальник священных покоев? Или кто-то еще? Он глубоко задышал, стараясь успокоиться. Должно быть, это препозит. Никакой обычный злоумышленник не оставил бы печати.

Он взбежал по ступенькам дворца под высокий портик, где не фризе были изображены сцены битв и побед. Два грека-стражника преградили ему путь.

– Я слуга начальника священных покоев, – сказал он. – Так мне велено сказать.

Стражники оглядели его с головы до ног.

– Ты схоластик, причем не из лучших.

– Я схоластик начальника священных покоев.

– Тогда где твое шелковое платье и башмаки? Почему от тебя разит доками вместо запаха благовоний и масел?

Луис стоял на своем.

– Я схоластик Луис, назначенный начальником священных покоев на важную работу. Я должен назвать себя у входа во дворец, где меня ждут мои комнаты и одежда. Работа срочная, и если вы меня задержите, то пеняйте на себя. Когда начальник спросит, почему я не сделал того, что он велел, я отвечу, что вы не пустили меня, нарушив его приказ.

Стражники ничего не ответили, но один из них ушел во дворец. Вернулся он с коротышкой в желтом шелковом халате и в треугольной синей шляпе.

– Эта дверь не для бедняков, – сказал коротышка. – Если хочешь просить милостыню, ступай на кухню с другой стороны дворца.

– Я слуга начальника священных покоев, – сказал Луис, – я схоластик Луис.

– Боже мой, это ты? – Коротышка изумился так, будто ему сказали, что его зубочистка, которую он сломал после обеда, была щепкой с креста Иисуса.

– Подобающее… – Луис старался подыскать слова, – подобающее одеяние мне обещано. Отведи меня к жене. Я знаю, что она здесь.

– Об этом мне ничего не известно.

– Ее должны были привести примерно час назад.

– Моя смена только началась. – Коротышка изучал свою дощечку с записями. – Ты в этом списке, – сказал он, – и тебя ждут с нетерпением. Входи и сейчас же иди прямо через зал.

Луис вошел, и мир переменился. Снаружи, под клубящимися тучами, все здания казались синими и серыми. Здесь же, в свете ламп, на всех предметах играли тысячи богатейших красок.

На улицах почти не было людей, а здесь, хотя зал был огромный, собралась настоящая толпа. Для Луиса все вокруг было чудом, предстающим в свете масляных ламп, которые давали мягкий желтый свет. Все поверхности были как будто живые. На полу была выложена мозаика из цветов и водяных лилий, изображающая пруд, из середины которого выскакивали сверкающие медные рыбки. Стены были обрамлены деревьями, но не теми деревьями, что растут в лесу. Эти были сделаны из золота и серебра, с плодами из рубинов и листьями из зеленого стекла. Их ветви сплетались под потолком, между ними проглядывали серебряные луны и мерцающие звезды – алмазы или стекло, он не смог определить. Богатые и красивые люди сидели и лежали на кушетках, слуги в золотистых и изумрудно-зеленых туниках, отделанных кружевами, подносили им напитки и закуски в кубках и тарелках из серебра.

Когда он вошел, в зале воцарилась полная тишина, и все обернулись, чтобы на него посмотреть. Луис внезапно осознал, что он в той же самой одежде, в какой бежал из Нормандии, если не считать балахона ученого, доставшегося ему от кого-то из прежних студентов, и он буквально лишился дара речи перед всеми этими людьми, которые походили на сказочных рыб, плещущихся в водах чудесного фонтана.

Вперед вышел один человек. Он был невысок, лыс, со смуглой кожей и в наряде из зеленого бархата.

Коротышка в желтых шелках показал ему дощечку с записями.

– Схоластика нужно проводить в его комнаты, – сказал он, – и как можно скорее.

Смуглый человек улыбнулся.

– Следуй за мной, господин, – предложил он.

Пока он вел Луиса через зал, то успел ему сообщить:

– Зал Девятнадцати Диванов. Здесь ожидают аудиенции императора. Народу заметно прибавилось с той минуты, как зев ада распахнулся над городом. Люди полагают, что император защитит их от легионов дьявола.

– А ты знаешь, что происходит с небом?

– Знать это – твоя работа, разве не так?

– Что тебе известно о моей работе?

– Это же Константинополь, приятель. Старинный город Ви-зан-ти-я. – Он по слогам произнес старое название города, причем его тон был далек от дружеского. – Здесь все знают всё обо всех. А если не знают, то выдумывают.

Луис сглотнул комок в горле.

– Так это зев ада? Ты уверен?

– Это всего лишь фигура речи. Ты сам скажи, что это такое.

– Я не знаю. В данный момент меня интересует только одно: где моя жена. Она уже здесь?

Провожатый ничего не ответил, просто вывел Луиса из Зала Девятнадцати Диванов в бронзовые двери, украшенные эмблемой города: полумесяцем и звездой. Они прошли по короткому коридору.

Луис рассматривал своего спутника. Он был так озабочен судьбой Беатрис, что до сих пор почти не обращал на него внимания. Луис принял его за слугу, но его речь была не похожа на речь слуги. И на нем был наряд из зеленого бархата. Никто не одевает слуг в бархат, даже самый спесивый господин.

Коридор был так же великолепен, как и зал с диванами, стены переливались зелеными и синими красками – на них был изображен подводный мир с морским богом Посейдоном, который ехал на колеснице, запряженной конями из морской пены. Свет давали лампы, расставленные вдоль всей стены, и большое окно в конце коридора. Окно было открыто, и за ним виднелся прекрасный сад с апельсиновыми деревьями. Луис задрожал, когда из окна пахну́ло сквозняком, но куропалату, «ответственному за дворец», просто не пришло в голову закрывать окно в разгар лета.

Они миновали коридор и анфиладу комнат с великолепной отделкой. Луису хотелось бы увидеть здесь побольше христианских символов, однако он знал, что император и его окружение люди благочестивые, и им никак не могут повредить произведения искусства прежних времен. Люди любят разные легенды, и до тех пор, пока они видят в них только легенды, никакого вреда для души нет. Но где же Беатрис?

Они свернули в коридор, украшенный не так изысканно, но все-таки и не совсем просто. Мозаика здесь была только на полу, сценки из сельской жизни: дети кормят ослов, мужчины убирают сено.

– Между прочим, твое назначение вызвало во дворце переполох.

– Какого рода переполох?

– Нашлись такие, кто утверждал, будто это подрывает доверие к существующим службам разведки.

В конце коридора было несколько бронзовых дверей. Может, Беатрис за одной из них?

– Я не имею никакого отношения к разведке.

– Так ты считаешь, злыми колдунами могут оказаться ромеи? Ты в нашем городе без году неделя, а уже клевещешь на нас?

– Нет. Я ничего не знаю. Я даже не приступал к работе.

– Вот именно, не приступал, потому что не сообразишь с чего начать. Позволь, я подскажу тебе.

– Я буду признателен.

Они остановились, и провожатый посмотрел Луису прямо в глаза. Казалось, будто этот человек сделан не из плоти и крови, а из чего-то более прочного, может, из мрамора?

– Варяги. Не нужно быть великим ученым, чтобы это понять. Стоит ясный летний день, никаких проблем. Тут приходят варяги – и небо чернеет. Теперь вернемся немного назад. Мятежник Фока повержен с помощью магии. Кто был на поле боя? Варяги. Император провел без них три сражения, и исход решали мечи и щиты. А здесь – магия. Их приход предвещала комета.

– Но это никак не объясняет болезнь василевса.

– А разве император болен?

– Нет, я…

– Ай-ай-ай, надо следить за своим языком, схоластик. Это же государственная измена или ты не знаешь?

– Я ничего не говорил.

Провожатый огляделся по сторонам.

– Конечно, не говорил. Но ты простак-северянин, и в один прекрасный день можешь снова совершить ошибку, причем при свидетелях, и тогда тебе понадобятся друзья. Я могу оказаться таким другом. Позволь мне дать тебе совет. Во всем виноваты варяги. И никаких вопросов. Сосредоточь свое внимание на них. Уменьшишь количество жертв.

– Каких жертв?

– Ну, для начала мы очистим город от уличных гадателей, как только получим приказ императора.

– Ты же говоришь, во всем виноваты варяги.

– И я в это верю. Однако ситуация непростая. Варягов шесть тысяч вооруженных воинов, пройдет время, пока мы сломим их сопротивление, посадим под замок их предводителей, осудим за преступления. А небо бурлит, и толпа в нетерпении. Уличных чародеев же двести безумных женщин и бормочущих всякую чушь мужчин. Господь прогневался на них. Что еще может означать такое небо?

– Но ты же знаешь, что они ни при чем.

– Я подозреваю, что они ни при чем в этом деле, но кто знает, в чем еще они замешаны? Они же враги Христа, а во времена, подобные нынешним, мы должны окружать себя одними лишь друзьями Спасителя. Начальник священных покоев до сих пор был противником подобных мер, однако теперь он согласится, я уверен.

– Я постараюсь, чтобы он не согласился.

Провожатый улыбнулся.

– Смотри, схоластик Луис, чтобы я не сделался твоим врагом.

– Этого я вовсе не желаю.

– Наши желания мало что значат в жизни. Важны только наши поступки. Одно твое присутствие здесь подрывает авторитет некоторых главных учреждений государства. Когда люди узнают, что ты проводишь расследование – а многие уже знают, – они решат, что власти не верят определенным службам, а без доверия императора эти службы будут уважать меньше, будут меньше бояться. Истребление гадателей несет практическую пользу. Оно поможет держать народ в страхе.

– Ценой вашей бессмертной души!

– Эти люди с дьяволом на короткой ноге. Если Христос вдруг вернется сегодня, он первый потребует их крови. А теперь прошу меня извинить. То, что ты ищешь, – за дверью.

Он постучал в дверь, а затем двинулся обратно тем же путем.

– Я буду выступать против твоего предложения, – бросил Луис в его удаляющуюся спину. Придворный остановился и обернулся.

– Если пожелаешь, можешь воспрепятствовать ему прямо сейчас.

– Как же?

– Откажись от работы.

– Но этим я подпишу себе смертный приговор.

Придворный склонил голову набок, саркастически усмехаясь.

– Выходит, твоей любви к низшему сословию имеется предел.

– Я же не святой мученик, – сказал Луис.

– Пока нет, – согласился придворный. – Если вдруг захочешь спешно покинуть город, испачкай чернилами мизинец и большой палец на левой руке. Мои люди свяжутся с тобой.

– Кто ты такой?

Однако придворный уже шагал прочь и в следующий миг исчез за углом.

Луис смотрел ему вслед, уверенный, что если вдруг захочет прибегнуть к его помощи, из города его препроводят на тот свет, а средством передвижения будет кинжал в спину.

Луис постучал в дверь. Спустя несколько мгновений дверь приоткрыл рослый, пожилой евнух.

– Входи, господин.

Он открыл дверь пошире, и перед Луисом предстало видение. Беатрис в длинном платье изумительного темно-синего цвета, с воротником из золотой парчи. Служанка как раз укладывала в прическу ее золотистые локоны. Рядом с ней, на столике, стоял серебряный кубок и тарелка с виноградом.

– Луис! Как ты долго, они сказали, что ты будешь с минуты на минуту. Посмотри на себя. Ты весь мокрый и в грязи. На тебя напали?

– Нет, боже сохрани, нет. Ты же меня знаешь. Никто не посмеет безнаказанно меня оскорбить. – Он потряс кулаками и зарычал, пытаясь рассмешить и успокоить ее.

– Ах, Луис, иди же, обними меня.

Он подошел и обнял, обхватил руками, страстно желая защитить.

– Ты видела, какое там небо? – спросил он.

– А какое небо?

– Тебя привели сюда раньше, чем все случилось?

– А что случилось?

– Неважно. Просто погода испортилась.

– Когда я пришла во дворец, погода была прекрасная.

– Кто же тебя привел?

– Слуги из официи начальника священных покоев. Сначала я испугалась их, но они были так изысканно одеты, у них были печати, поэтому я пошла с ними.

– Я волновался за тебя.

– Они сказали, ты знаешь, куда меня отведут.

– Неважно. Кажется, ты уже устроилась?

– И еще как! Разве здесь не чудесно? Какое прекрасное место! Пол теплый, как кошка, взгляни на одежду, которую приготовили для тебя. Даже мой отец мечтать не мог о таком великолепии. Мой умный-разумный муженек! Я знала, что однажды тебя ждет награда!

Беатрис указала на кушетку, где лежал богатый наряд темно-синего цвета, но без воротника. Воротник полагался только особам королевской крови. Он был рад, что благородное происхождение Беатрис не было оставлено без внимания. Ему приготовили также льняное белье и туфли из синего шелка, отделанные золотой парчой.

– А это что? – спросил Луис у евнуха. Он рассматривал новое платье. На спине золотыми нитками была вышита эмблема: Иисус, изгоняющий демонов и вселяющий их в стадо свиней. Послание от препозита с указанием, что ему следует делать, читалось ясно.

– Знак принадлежности к официи, господин, все слуги начальника священных покоев носят такую эмблему.

– Ты можешь передать начальнику священных покоев несколько слов?

– Да, господин.

– Можешь сказать ему, что я немедленно должен увидеться с ним лично?

– Да, господин.

– Вечно ты только и думаешь что о работе, Луис, – сказала Беатрис. – Посмотри на все эти чудесные вещи. Подумай, как нам повезло, какой ты умный, что сумел переселить нас сюда. Ты можешь принять ванну, дальше по коридору устроена чудесная теплая ванная комната. Попробуй, Луис.

– Попробую. Я слышал о подобных удобствах, но никогда не видел собственными глазами, – сказал он, приближаясь к Беатрис и отрывая от грозди виноградину. – Понадеемся, что я смогу и прижиться здесь. – Ради нее он улыбнулся.

– Сможешь. Я знаю, что ты сможешь, Луис, – ответила Беатрис. Она казалась такой оживленной, такой радостной, что наконец-то покинула зловонную лачугу на берегу. Он поцеловал ее, не обращая внимания на слугу в комнате.

– Все для тебя, – сказал он, – ради тебя смогу.

Глава одиннадцатая

Битва Змееглаза

Змееглаз казался себе сильным и непобедимым в армянском доспехе, с греческим мечом на поясе, с закинутым за спину щитом всадника-стрелка. Он почти не снимал доспехи с тех пор, как получил их. Император не стал задерживаться в Константинополе и отправился в Битинию на востоке, едва успев с триумфом въехать в город. Его внимание переключилось с мятежников на арабскую угрозу.

Переводчики с арабского были теперь нужнее переводчиков со скандинавского, и Змееглаз остался при огромном варяжском войске, размещенном за стенами города, дожидаться указаний императора, которому предстояло решить, где теперь будут полезны северяне. Поначалу Змееглаз наслаждался своим новым положением посредника, он разъезжал между лагерем Болли Болисона и его воинов и многочисленными официями города, решая проблему продовольствия. Трудность заключалась в том, что армия Болли Болисона была велика, неугомонна и считала себя обделенной. Им же обещали сверкающие улицы Константинополя, этого Асгарда на земле, места, достойного богов, не говоря уже о людях. Вместо того их оставили на промерзшем берегу под черным небом.

Змееглаз довольно скоро понял, что его положение – доверенного лица императора и Болли Болисона – доставляет одни неприятности. Люди переоценивали его влияние, спрашивали, почему им не разрешают входить в город, почему так мало вина и так далее. Они даже заявили, что он обязан достать для славных победителей шлюх покрасивее, и предложили составить ему компанию, чтобы он не промахнулся с выбором.

А потом начался дождь, такой же неистовый ливень, как и тот, что поливал поле боя под Абидосом. Если до сих пор воины только ворчали, то теперь принялись сетовать вслух, даже роптать. К тому моменту как дождь прекратился, их лагерь превратился в болото.

Змееглазу повезло и не повезло одновременно. Он был в городе, пытался договориться о поставке свинины варягам, когда хлынул дождь. Сквозь завесу воды было невозможно что-либо разглядеть уже в пяти шагах от себя, и мальчик остался там, где был, – торговец постелил ему в чулане.

Поэтому на следующее утро Змееглаз явился в лагерь сухой и чистый. Он добрался до палатки, рядом с которой его отец устроил кузнечный горн, на самом деле просто выкопал яму в земле. Тут же сидел рослый викинг, ожидая, пока кузнец наточит ему боевой топор. Рядом с викингом стоял сын, того же возраста, что и Змееглаз, однако у него уже пробивалась жидкая бородка, на поясе висел топор, и, судя по порезу на ухе, он уже испытал, что такое битва.

– А ты совсем не промок, – заметил отец Змееглаза.

– Непогода застала меня в Миклагарде. Один купец пустил меня переночевать в своем чулане.

Рослый викинг презрительно фыркнул.

– Ты считаешь, что я должен был сидеть и мокнуть под дождем?! – вспыхнул Змееглаз.

Викинг ничего не ответил.

Змееглаз схватился за рукоять меча.

– А вот это не самый разумный поступок, – заметил рослый викинг.

– Не очень умно фыркать себе под нос, и просто трусость – молчать о том, что у тебя на уме!

Слово «трусость» прозвучало громко. И подействовало подобно магическому заклинанию. Все звуки в лагере затихли. Мужчины перестали разговаривать. Те, кто шел мимо, остановились, дожидаясь развязки. Одна женщина, выбивавшая коврик, уронила его к ногам и уставилась на них.

– Еще больший дурак тот, кто называет молчание трусостью. Ты ездишь к своим греческим хозяевам, ты пользуешься всем, в чем отказано твоим сородичам, у тебя есть укрытие от холода и проливного дождя под этим небом Хеля. И я молчу. Но назови меня трусом, и я поправлю тебя.

Змееглаз выхватил меч. Сын викинга уже взялся за топор, хотя сам викинг только усмехался в лицо сыну кузнеца.

– Ты мальчишка, поэтому глупость тебе простительна. Извинись сейчас же, а твой отец просто сделает для меня работу бесплатно в знак примирения. Иначе ты умрешь.

– Отец, ты ведь не позволишь ему уйти просто так! – воскликнул сын рослого викинга.

– Мне и не надо ничего позволять, – сказал Змееглаз. – Идите сюда, вы оба, и та шлюха, с которой ты зачал своего ублюдка, будет сегодня рыдать!

Викинг рванулся к нему. Его движение показалось Змееглазу замедленным, он запросто успел бы ткнуть его мечом. Однако в который раз рука подвела, и желание драться улетучилось. Кулак угодил в челюсть, голова Змееглаза запрокинулась, и он рухнул на землю.

Мальчишка пытался подняться и снова получил хороший удар по лицу. Что было потом, он уже не помнил, пока кто-то не усадил его – на него смотрел какой-то варяг со светлыми, почти льняными волосами. Кто-то кричал:

– Я убью его! Убью! Пустите меня!

– Что ты наделал?

Отец Змееглаза лежал мертвый на земле, подросток с топором тоже, голова у него была пробита справа. Очевидно, отец Змееглаза ударил его кузнечным молотом, однако поплатился за это. Несколько человек навалились на рослого викинга.

– Вставай, поднимайся! – Викинг с льняными волосами дернул Змееглаза за рубаху.

– Я требую мести! Он назвал меня трусом, а его отец убил моего сына. Он спровоцировал драку, а сам удрал в кусты. Я хочу мести!

Волнение охватило весь лагерь, все бежали, чтобы узнать, что случилось. Через массу людей протолкался громадный воин в красном. Это был сам Болли Болисон.

Змееглаз потянулся к рукояти меча, желая доказать, что он готов к драке, однако светловолосый викинг отшвырнул его меч в сторону.

Болли Болисон указал на мертвые тела.

– Объяснись.

Рослый викинг кричал, что его оскорбили и теперь отказывают в справедливой мести, его сын мертв, и он хочет возмещения ущерба.

– Успокойся, Арнульф, – проговорил Болли Болисон. – Все будет по справедливости, даю слово. Ты, мальчишка, что скажешь в свое оправдание?

– Я хочу драться с ним, – проговорил Змееглаз. Он вскочил на ноги, пошатнулся.

– Тогда иди сюда, щенок, я перережу тебе глотку, – прорычал Арнульф.

Болли Болисон возвышался перед Змееглазом.

– Я слышал о тебе, – начал он. – Говорят, от тебя одни беды. Если бы ты не служил императору, я позволил бы Арнульфу пригвоздить тебя копьем к этому паршивому берегу.

– Пусть попробует.

Голова у Змееглаза раскалывалась после тумаков. Ну почему этот викинг просто побил его? Почему не убил? Потому что не воспринимал его всерьез, потому что презирал его как мальчишку.

Теперь отец уже не увидит, как он сделается прославленным воином. Отец был кузнецом, ему приходилось сражаться только в случае крайней нужды, он был слишком ценным мастером, чтобы погибнуть в бою. Кузнецы пользовались особым уважением, их ремесло считалось в чем-то сродни магии, и никому бы в голову не пришло винить кузнеца за то, что он опоздал к началу битвы. Змееглаз неожиданно почувствовал себя странно свободным. Его дед по материнской линии был прославленным берсеркером[11] по имени Тьёрек. Может, проклятие трусости в их роду пришло со стороны отца?

Он не станет плакать по отцу, он будет за него мстить.

– Позволь мне сражаться с ним, – обратился он к Болли Болисону.

– Ты ребенок. Ты не можешь сражаться и не будешь, – отрезал Болли.

– Я такой же мужчина, как и тот, что лежит сейчас на земле, – заявил Змееглаз.

– Хочешь, чтобы я спустил с тебя штаны и предъявил доказательства? Ты не мужчина, и это видно каждому. Ты пытаешься вести себя как мужчина, но у тебя ничего не получается. – Он обратился к Арнульфу. – Мальчишка еще не готов сойтись с тобой на хольмганге[12]. Он еще ребенок, по моему разумению, и для тебя будет бесчестьем драться с ним.

– Тогда пусть за него дерется кто-нибудь из друзей или родичей. Я должен отомстить за смерть сына.

– Его отец лежит мертвый.

– И мой мальчик тоже! А за первое оскорбление, обвинение в трусости, пока еще никто не ответил. Я требую возмещения ущерба. Это мое законное право.

Болли Болисон пожал плечами.

– Он прав. У тебя есть дядя, который сможет драться вместо тебя?

– Я пришел сюда с отцом.

– А друзья у тебя есть?

– Нет у него никаких друзей, – бросила одна женщина. – Он просто кусок дерьма, которому до сих пор сильно везло.

– Значит, пусть дерется сам! – проревел Арнульф.

Болли Болисон помотал головой.

– Нет, – сказал он, – если его убить, хлопот не оберешься. Император к нему благоволит, он переводит его слова, он пригодится нам, когда император вернется. Однако бесчестно заботиться только об общем благополучии, когда он так глубоко оскорбил тебя, Арнульф, и причинил тебе столько горя. Есть еще один выход.

Он указал на Змееглаза.

– Ты изгоняешься из лагеря, хоть ты и переводчик императора, – произнес он. – Ты вернешься сюда только тогда, когда станешь мужчиной и сможешь сражаться с Арнульфом на равных или же приведешь кого-то, кто согласится сражаться вместо тебя. А пока тебя здесь не будет, постарайся хоть немного подрасти. Жизнь и без того посылает нам множество сражений, не хватало еще драться между собой.

– Но это позор для меня, – возразил Змееглаз. – Я не потерплю такой несправедливости.

– Тогда я сейчас сам выпущу тебе кишки, – пообещал Болли Болисон.

– Буду рад, – ответил Змееглаз.

Болли Болисон воздел глаза к небесам. У него наконец лопнуло терпение. Военачальник викингов славился своим крутым нравом и вот теперь, кажется, был готов показать себя во всей красе.

– Берись за меч, – сказал он, – и мы с тобой потанцуем как полагается. Гедин, дай ему свой меч! – Последние слова он проревел Змееглазу в лицо с такой силой, что мальчик отшатнулся на несколько шагов, и все вокруг засмеялись.

Викинг с льняными волосами протянул Змееглазу меч, и тот попытался поразить им Болли Болисона, однако его снова сковали оковы битвы – он не смог заставить руку сделать то, что требовалось. Змееглаз вышел вперед, нелепо выставив перед собой меч, однако мышцы руки настолько обмякли, что кончик меча волочился по земле. В итоге оружие увязло в грязи, и он неловко вывернул руку, удерживая его. Болли Болисон, который был на две головы выше Змееглаза, быстро преодолел разделявшее их расстояние, наступил на меч левой ногой. Под тяжестью викинга клинок вырвался из руки мальчика, шлепнувшись в грязь. Болли Болисон сильно ударил его, и Змееглаз завалился на спину. Викинг не стал мешкать – он шагнул вперед, поставил ногу на грудь Змееглаза и вдавил его в грязь. Змееглаз схватил Болли Болисона за ногу обеими руками, однако воин был неподвижен, словно какая-нибудь статуя со Средней улицы.

– Как я и говорил, – начал Болли Болисон бесстрастно, – ты всего лишь мальчишка. Возвращайся, когда станешь мужчиной, если такое вообще когда-нибудь случится, и я обещаю тебе, ты получишь свой хольмганг.

Люди вокруг Змееглаза смеялись и показывали пальцем. Только Арнульф был вне себя от гнева. Смерть вовсе не страшила мальчика, однако его больно задевали насмешки.

Предводитель викингов убрал ногу и махнул рукой на меч Змееглаза.

– Пойдешь на меня с этим, и я тебе задницу надеру.

В душе Змееглаза все бурлило от унижения, лицо покраснело, руки и ноги окаменели. Он подобрал меч и побрел прочь из лагеря, направляясь в сторону города, а в спину ему летели горькие упреки и ядовитые насмешки. Ему хотелось развернуться, сбить насмешников с ног, но он знал, что ничего не получится. С тем же успехом он мог сжимать в руке не меч, а веер византийской дамы. Он не сомневался, что на нем лежит заклятие. Однажды он разрушит его и вернется, чтобы написать свое имя кровью тех, кто потешался над ним. Вот только нужно понять, как это сделать.

Глава двенадцатая

Приглашение

Начальник священных покоев не удовлетворил просьбу Луиса об аудиенции, и ученый сидел за своей конторкой, уронив голову на руки. Пока ни о какой резне на улицах не было слышно, и стражники у дворцовых ворот сказали, что приказа истреблять уличных гадателей не поступало. Прошло уже две недели с того разговора с придворным, и Луису больше не было страшно за свою жизнь. Страшно было на улицах. Выходить за ворота дворца представлялось весьма рискованной затеей. Многие поверили, что настали последние деньки, и, не стараясь больше казаться цивилизованными людьми, принялись грабить и даже убивать. Городские стражники пытались противостоять бесчинствам. По крайней мере, во дворце они с Беатрис в безопасности. Пока что в безопасности.

Луис постучал по пергаменту. Необходимо привести мысли в порядок. При других обстоятельствах он был бы в восторге от подобной работы. Кто-то оплачивает все затраты, чтобы он занимался одним из любопытнейших философских вопросов. Нет ничего дурного в том, чтобы исследовать оккультные и магические науки, пока ты занимаешься только теорией, но ведь начальник покоев желает получить действующее заклинание. Разве от этого граница между теорией и практикой не размывается? Луис ощущал в глубине души, что так и есть. Христос не допускает обманов и компромиссов. Либо за, либо против, да или нет. А на какой стороне теперь он?

Но кроме того существовала и непосредственная угроза жизни. Наказание за неудачу будет суровым. В итоге он может обречь себя на адские муки, а начальник священных покоев незамедлительно устроит ему переселение в ад. Он должен бежать, убираться из этого кошмарного города. Беатрис женщина здравомыслящая, она сумеет подавить разочарование и бросить роскошный дворец, если он объяснит ей, какая опасность им угрожает. Но сможет ли он бежать? Здесь у него есть все, вообще все: еду ему приносят, постель застилают, книги, которые он просит, доставляют незамедлительно, душистые травы заменяют каждый день. Он достаточно хорошо знал таких людей, как начальник священных покоев, чтобы понимать – они не станут тратить на тебя время и деньги, чтобы потом отпустить просто так. Этот человек знал о нем все, когда он жил в лачуге в квартале у маяка, что же он знает о нем теперь, когда Луис оказался прямо у него перед носом?

Тревоги Луиса затеяли у него в голове гонки на колесницах. У него имеются враги, это-то совершенно очевидно, причем среди дворцовых чиновников тоже, однако пока ему никто не угрожал. Он подумал о препозите с его утонченными чертами лица, с как будто сонными, полуприкрытыми глазами, которые словно даже и не смотрят, но замечают все. Евнух не поверит в несчастный случай, если Луиса найдут мертвым в переулке.

Луис склонялся к мысли, что начать надо с изучения демонов, с работ тех ученых мужей, которые дали им названия и классифицировали. Однако его всегда учили начинать с основ, поэтому он обратился к астрологии. Прокл говорил, что симпатии и антипатии предопределены самой природой. Судьбы людей связаны с созвездиями, под которыми они родились, с планетами, с животными, даже с приливами. Астрология была коньком Луиса, хотя он полагал, что она гораздо лучше описывает характер и склонности человека, нежели предсказывает будущее. Но все же ему придется изучить все влияния, какие оказываются на императора, прежде чем давать советы, как эти влияния ослабить. Книги, хранящие древнюю мудрость – работы греков, арабов и персов, – были разбросаны вокруг ученого.

Он изучил звездные карты. Луна, Марс и Меркурий находились в соединении. Он взял латинский перевод Гефестиона Фиванского. «В соединении Луны, Марса и Меркурия рождаются люди, сведущие в магии, обладающие тайными знаниями». Он коротко рассмеялся. Хотел бы он знать, где ему сейчас отыскать такого. Он внимательнее рассмотрел планеты: Луна-мать, Марс-воин и Меркурий, вестник богов, навевающий сны. Викинги! В Нормандии их было полно, диких родственников местной нормандской знати, только что сошедших со своих кораблей, с морской солью за ушами, нелепо одетых, но от этого не менее грозных. Они поклонялись Меркурию, которого знали под другим именем – О́дин, безумный бог, как они считали. Меркурий находился на асценденте, его влияние нарастало. Как и влияние викингов, оставшихся за городскими стенами. Меркурий планета, управляющая магией.

Так что же могло повлиять на императора? Луис знал время рождения Василия и составил его гороскоп, справляясь по книгам о положении звезд. На это ушел почти весь вечер, и никаких результатов это не принесло. Если верить планетам, император был благословен. Тогда Луис изучил последние пять лет, чтобы выявить особенные влияния звезд в этот период. Ничего. Некоторые колебания, трудности, однако ничего серьезного, никаких катастроф.

Он принялся читать другую книгу, «Древние святотатства», в которой описывались верования, искорененные в разных землях. Он пролистал сочинение, ни на чем особенно не задерживаясь, пока не наткнулся на одну страницу. Геката, богиня-покровительница Константинополя. Возможно ли, что она демон и Господь ополчился на город, который поклоняется ей? Он принялся читать: богиня перекрестков, богиня мертвых, богиня стен и границ, в том числе границы между мертвыми и живыми, она ассоциировалась с собаками, с ядами и поэзией. Как будто по команде, две дворцовые собаки принялись лаять, отчего Луис вздрогнул. Гекате оказывали почести в конце каждого месяца, люди приносили в жертву черных барашков на развилках дорог и в священных местах.

Как много слов, как мало пользы.

Когда Беатрис вернулась – она была в гостях у придворных дам, – по всей комнате были разбросаны пергаменты, и она спросила, можно ли их убрать. Он позволил, а затем, когда она подошла и остановилась у него за спиной, глядя на его записи, он взял ее за руку.

– Небо все еще темное?

– Темное, – ответила она.

– Что говорят об этом дамы при дворе?

– Говорят, дурное знамение, что еще они могут сказать? Сначала комета, теперь вот это.

– А что думаешь ты?

– Наше положение заметно улучшилось, когда небо потемнело. Но, должно быть, Господь сердится на людей. Так говорит госпожа Стилиана. И комета, согласно утверждениям ученых арабов, это доказывает.

– Кто такая госпожа Стилиана?

– Придворная дама. Между прочим, сестра начальника священных покоев.

Луис постарался скрыть свой испуг.

– А она сведуща в астрологии?

– Ее покойный муж занимался астрологией, – сказала Беатрис.

Луис улыбнулся.

– Надеюсь, что ты, Беатрис, не станешь водиться с ведьмами.

– Она не ведьма. Астрология изучает природу, разве не ты это говорил?

– Да, изучает. Когда этим занимаются ученые мужи. А не скучающие и легковерные дамочки. Тогда она превращается в подобие чародейства.

– Госпожа Стилиана не скучающая и не легковерная. Она удивительная женщина. Ты должен с ней познакомиться. Хотя лучше не надо. Она очень красива, не хочу, чтобы ты знакомился с ней, когда нашей судьбой управляют темные звезды.

Она поцеловала его.

Луис подумал о комете и содрогнулся. Она точно не предвещала ничего хорошего: исчезновение солнца и рождение непреходящей тьмы. Но причина болезни императора не в этом. Тьма пришла совсем недавно, а император страдает уже давно.

Беатрис отправилась спать, а он остался работать перед тремя зажженными свечами. Голова раскалывалась от напряжения. Может быть, он что-нибудь поймет, если сосредоточится на влиянии кометы?

Он сверился с книгами и составил свою карту, начертив путь кометы по небу так, как запомнил сам. Абу Машар – арабский математик – очень помог ему в этом, Луис рассчитал все углы и начертил свою карту в точности, как советовал этот мудрец. Он вычертил по линейке семь главных линий, с лихорадочной поспешностью водя карандашом. На линии удачи имелись незначительные затруднения, на линии души – кое-какие сложности. Ничто не указывало на поразившую василевса болезнь.

Беатрис шевельнулась во сне. В какой-то миг ему захотелось лечь рядом, однако сон уже прошел, и он отчаянно жаждал найти ответ. «Так, значит, вернемся назад». Он вернулся, но опять ничего не нашел.

На следующее утро Беатрис разбудила его – он уснул прямо за столом, от свечей натекла лужица воска.

– Как продвигается работа?

– Нормально, – ответил он, не желая ее волновать.

В дверь постучали, и вошел евнух.

– Привет, – сказал Луис.

Беатрис погладила его по голове.

– Ты очень любезен, Луис, однако мы же при дворе. Если будешь так себя вести, тебя не будут уважать. – Он и позабыл, что рабов не полагается приветствовать как равных.

– У меня сообщение, господин, – проговорил евнух.

Луис покосился на Беатрис.

– Вот теперь ответь. – Она засмеялась и снова погладила его по голове.

– Что говорится в сообщении? – спросил Луис преувеличенно официальным тоном.

– Госпожа Стилиана сегодня в полдень примет госпожу Беатрис в своих покоях.

– Похоже, у тебя появилась подруга, – заметил Луис.

– Это официальная аудиенция для особенных друзей госпожи, – продолжал евнух.

Беатрис поглядела на Луиса.

– Как ты думаешь, мне пойти?

– Если хочешь.

– Для нас подобное знакомство может оказаться очень и очень полезным.

Луис улыбнулся. Беатрис выросла при дворе, и для нее мыслить подобными категориями было столь же естественно, как для Луиса – вовсе не задумываться об этом. Такая жена поможет ему сделать карьеру, если он не погрязнет в пучине магии. Она интуитивно понимала, как поступить лучше. Он опасался сильных мира сего, ее же к ним тянуло.

– Приглашение распространяется и на господина, – сказал евнух.

Луис с Беатрис переглянулись.

– На меня?

Евнух опустил глаза, подтверждая свои слова.

– Зачем это ей понадобился я? Разве придворные дамы берут с собой мужей на такие приемы? – спросил он.

Беатрис слегка покраснела.

– Не знаю, правильно ли я поступила, но я упомянула при ней о твоей работе.

Луис сглотнул комок в горле, стараясь подумать, прежде чем отвечать. Его охватила паника и еще гнев – Беатрис подвергает их обоих огромной опасности.

– Я ничего не говорила о болезни императора, – продолжала Беатрис, – сказала только, что ты, по приказу начальника священных покоев, изучаешь магические влияния.

Луис сложил руки в молитвенном жесте. Он понял, что произошло. Беатрис доверяла этой женщине, она случайно обмолвилась о чем-то при ней, а та ухватилась за ее слова. Он не мог винить жену. Он поставил ее в опасное положение одним тем, что вообще рассказал о порученной работе. Опасна ли для них Стилиана? Кто знает? Однако он уже понимал, что при дворе у каждой группки свои интересы, просто ему предстоит столкнуться с очередной такой группкой.

– Что ж, – произнес он, поглядев на бесполезные результаты своих ночных занятий, – послушаем, что она скажет. Как знать, может, и будет какая-нибудь польза.

По крайней мере, он сможет поговорить с сестрой начальника о судьбе уличных гадателей, вдруг она сумеет как-нибудь защитить их.

Он пожал руку Беатрис и от души улыбнулся ей.

Глава тринадцатая

В помощь охотникам

Под небом янтарного цвета Може с Аземаром брели мимо собора Святой Софии. Окна собора ярко светились, несмотря на мрачный день. Основание купола обрамляли сияющие арки, и молодому монаху на миг представилось, что это окна Небес, через которые Господь и святые смотрят на землю.

Строение было невероятное, воздвигнутое во славу Господа, заповеди которого Аземара заставляют нарушать. Он представил, что его душа стоит, окруженная этими окнами, а Бог восседает на престоле в судный день и требует ответа за то, что он помогал Може убить друга.

– Сюда приходят ученые? – спросил Може.

– Да, думаю, лучше всего начать отсюда, – сказал Аземар. – Это церковь Божественной Мудрости. Где еще искать ученого, если не здесь?

– Ну, ты в этом разбираешься, – заметил Може, – я тебе доверяю.

Аземар покосился на длинный матерчатый сверток, который рыцарь таскал на спине. Это была его постель, но в нее был завернут меч.

– Но ты же не собираешься рубить ему голову прямо посреди собора?

– Если увидишь его, только покажешь мне, а остальное уже не твое дело.

– Тебе придется следить за ним, чтобы найти дочь герцога.

Може посмотрел на Аземара так, что стало ясно: рыцарь давно уже обо всем подумал.

Аземар содрогнулся. Это небо пугало его, солнце превратилось в бледно-желтый диск, похожий на собачий глаз, а потом и вовсе исчезло. Вяло падал снежок, булыжники мостовых стали блестящими и скользкими, а немощеные улицы превратились в грязное месиво. Богачи сидели по домам, бедняки рыдали и молились, забиваясь под портики домов и в церкви.

Единственное хорошее в этом было то, что Луис, скорее всего, тоже сидит дома. В соборе оказалось довольно много бедняков, и их голоса отдавались эхом от высоких сводов. Один голос возвышался над общим гомоном, выговаривая слова Пасхального канона громко и ясно:

– Аще и во гроб снизшел еси, Безсмертне, но адову разрушил еси силу и воскресл еси[13].

Аземар перекрестился.

– Спрашивай. – Може тронул Аземара за локоть.

– Что спрашивать?

– Спроси кого-нибудь из этих ученых. – У колонны стояли, перешептываясь, несколько монахов.

Аземар сглотнул ком в горле. Хорошо, что Може хотя бы не говорит по-гречески. Он не поймет, о чем он спрашивает.

Аземар подошел к монахам.

– Здравствуйте, дорогие братья во Христе. Какая ужасная нынче погода.

Монахи прервали разговор.

– Ты чужеземец, – проговорил один из них, рослый человек с тонкими губами и носом, похожим на большое яблоко.

– Да.

– В таком случае, может, скажешь нам, откуда пришла эта погода. Это ты принес ее с собой?

– Нет. Это… нет же. В наших землях не было ничего подобного.

– А откуда ты пришел?

– Из Нормандии, это рядом с королевством франков.

– Я слышал, что те земли заполонили варвары.

– Там живет немало буйных северян, это правда, и наши герцоги…

Один из монахов вскинул руку, заставляя его умолкнуть.

– Тогда почему бы тебе не отправиться обратно к своим буйным северянам и герцогам и забрать с собой эту погоду?

Аземар улыбнулся. Ответ порадовал его, он понадеялся, что будет получать подобные ответы на все свои вопросы. Чем труднее будет найти Луиса, тем лучше.

Он отправился обратно к Може.

– Ну, кажется, ты сам все видел.

– О чем ты спрашивал их?

– Все, как ты велел, господин Може. О том, где можно найти схоластика Луиса.

– Я не дурак, Аземар.

– А я и не считаю тебя таковым, но ты сам видел, какой ответ я получил.

Може придвинулся к Аземару.

– Я могу найти его и без тебя. До сих пор с тобой было проще путешествовать, но у меня хватит денег нанять толмача, который честно отработает плату. Пойми меня правильно, Аземар. Если я до конца недели не узнаю, где живет этот Луис, я убью тебя и пойду дальше один. Выбор за тобой.

Аземар ощутил, как кровь отлила от лица.

– Я служил тебе верой и правдой, Може, и надеюсь, что ты тоже будешь честен со мной.

– Так и будет. Но я хочу видеть, что ты действительно служишь.

Аземар вскинул руки.

– И ты увидишь, увидишь! – воскликнул он.

Следующий час он бродил по собору, подходя к разным людям и задавая им вопросы о чем угодно, но только не о том, где можно найти Луиса. Он старался придумать, как выпутаться из сложной ситуации, но он думал об этом с самого отъезда из Руана и так ничего не придумал. В итоге от приглушенного света в соборе и смешанных запахов нищих, укрывшихся здесь от непогоды, ладана и камышовых факелов у него закружилась голова, и он направился к выходу. Може последовал за ним шагах в пяти.

На площади перед собором не осталось теперь даже попрошаек, земля была мокра от слякоти. Под стеной на огромной шкуре черного волка сидел мальчик – нет, не совсем мальчик, скорее уже юноша, – который кутался в дорогой синий плащ, отделанный золотой нитью. Он что-то говорил, и пока Аземар пытался отдышаться на свежем воздухе, он начал прислушиваться. Юноша говорил на древнем языке скандинавов, этот язык Аземар хорошо знал. Его дедушка был северным викингом, и родители говорили дома на родном скандинавском наречии.

– В правление славного конунга Ингвара жила-была рабыня, и была она для своих хозяев дороже золота и жемчугов. Потому что рабыня была немой, а это редкое достоинство, и жила она долго-долго, дольше, чем все другие, но никогда не старела. И потому переходила по наследству из поколения в поколение. И вот довелось ей отправиться на восток с дочерью конунга, которая должна была выйти замуж за князя вендов. Путешествие проходило удачно, однако когда они прибыли в один порт, какой-то богатый путешественник сказал вдруг, что рабыня принадлежит ему, что когда-то давно он купил ее. Однако дочка конунга не отдала свою рабыню и отправилась дальше на восток.

Когда их корабль вошел в реку, всю команду стала терзать лихорадка, все умерли, только дочь конунга и рабыня остались живы. Девушка боялась умереть и спросила рабыню, что им теперь делать. Рабыня вдруг обрела дар речи и сказала, что ничего тут уже не поделаешь, это хозяин пришел за ней.

Девушка тоже умерла, и лихорадка вышла из ее тела, превратившись в мужчину, того богатого путешественника…

– Отличная легенда, парень. – Може бросил ему монетку.

– Благодарю тебя за похвалу, но деньги мне не нужны, – сказал мальчик. – Я ищу здесь не милостыни.

– Прошу прощения, я должен был понять по твоему богатому платью. Но тогда чего ты ищешь?

Аземар отметил, что Може обращается к мальчику официальным тоном, выказывая ему уважение.

Мальчик поднял голову.

– Благословения богов. Один человек сказал мне, что, если я буду пересказывать эту легенду на этом месте, меня ждет удача.

– И как?

– Но я пока еще не закончил рассказ, – сказал мальчик.

– Ты хорошо знаешь город? – спросил Може.

– Достаточно.

– Говоришь по-гречески?

– Я говорю на разных языках.

– В таком случае твоя удача явилась. Я больше не хочу обременять моего ученого друга. Хочу, чтобы ты мне помог.

Мальчик оглядел Може с головы до ног.

– В чем именно?

Може как будто задумался на мгновенье.

– Мне надо кое-кого найти.

– Для чего именно?

И снова Може задумался.

– Чтобы отомстить врагу.

– Разве монахам не полагается прощать врагов своих?

Може ничего не ответил, однако мальчик все понял по его молчанию.

– Поскольку сейчас мне все равно нечем заняться, я тебе помогу. – Он поднялся с места и поклонился Може и Аземару.

– Тебе хорошо заплатят, – пообещал Може.

– Я не ищу денег, – повторил мальчик. – Я воин, я убийца. Если я разделю твою радость от мщения, этого будет достаточно.

– Ты рассуждаешь как воин и говоришь на языке северян, языке воинов, – заметил Може. – Я Може, а это Аземар.

– Меня зовут Змееглаз, – сказал мальчик. – Итак, как мы будем искать твоего врага?

Глава четырнадцатая

Нижние пещеры

Когда Элиф ощутил под ногами воду, он решил, что можно уже зажечь факел. Он достал трут и огниво и принялся за дело.

Глаза постепенно привыкли к свету. Он стоял на узком каменном выступе в стене пещеры, заполненной черной водой, своды пещеры подпирали изящные колонны. Он понятия не имел, что это за место, не знал, что именно здесь греки хранили запасы воды для своих дворцов. Не знал он и того, что пещеры соединились с коридорами Нумеры после того, как обрушилась скала, и с тех пор поговаривали, будто водные духи пытаются вырваться наружу, потому что открывшийся проход так и не заделали. Его обострившиеся за годы медитаций чувства говорили, что надо идти вниз.

Вход в следующую пещеру было непросто найти и так же непросто воспользоваться им – это была всего лишь трещина в скальной породе. Однако Элиф, волчье чутье которого обострилось от голода, знал, что под этим камнем лежат глубокие воды. Элиф частенько находил себе пищу в горах, добывая птичьи яйца с опаснейших уступов, карабкался по острым скалам, протискивался в расщелины.

Удавалось ли узникам бежать этим путем? Удавалось ли освободиться от оков? Нет, даже если бы они каким-то чудом добрались бы сюда, темнота была стражем не хуже железных кандалов. Элиф всмотрелся в недра затопленной водой пещеры. И вздрогнул. На него из освещенной факелом воды смотрели лица. Он заставил себя успокоиться. Они не настоящие. Основания двух колонн были украшены головами женщин со змеями вместо волос, глядящих пустыми глазами. Он попытался рассмотреть, что там дальше, и свет факела на воде превратил его отражение в призрак. Ему на ум пришли слова, отголосок воспоминания. «Я волк». Он произносил эти слова раньше, невообразимо много лет назад. И еще одно слово. «Мама».

Он помнил свою семью, очаг, маленький дом на холме с крытой дерном крышей и низкими стенами, где он лежал ночью рядом с братьями и сестрами, вдыхая запах их волос, прислушиваясь к сонным вдохам и выдохам. Духи призвали его, и он без малейшего сожаления бросил ту жизнь, но здесь и сейчас она показалась ему такой желанной. Ни очага, ни дома. Только черная вода.

Неприкрытый ужас стиснул ему горло – не страх смерти, но страх тяжких испытаний, которые будут предшествовать ей.

Нет смысла медлить. Элиф сунул ногу в воду. Вода холодная, однако он привык к холоду. Он терпел и не такое и знал, что сумеет выжить и сейчас. Воды этой земли теплые и приятные, не то что на его родном севере.

Элиф прислонил факел к стене, с трудом глотнул, как будто пытаясь проглотить свой страх, и вознес молитву своим духам-покровителям:

– Вы, что воете в горном ветре и блестите в воде серебром,

Духи солнца, духи луны, не оставьте слугу своего во тьме.

От этих слов ему стало немного спокойнее. Царством, вход в которое он ищет, правят вовсе не духи скал и вод. Это вотчина темного бога Одина, безумного колдуна.

Он сбросил набедренную повязку, которую на него нацепили греки, – как жаль, что волчью шкуру с него сорвали еще в палатке императора. В ней он был бы больше волком, чем человеком, а зверь не чувствовал бы угрозы, исходящей от этого места.

Элиф шагнул в озеро, подавив желание закричать, когда вода дошла до бедер. Его тень вытягивалась перед ним в свете факела. Колонны были похожи на городские дома, теряющиеся за пределами круга света.

Вершину каждой колонны украшало какое-нибудь мифологическое животное, тварь с выкаченными глазами или разинутой пастью. Залитые светом факела, они нависали над ним, словно чудовища из кошмарного сна.

Элиф двигался вперед, полагаясь на интуицию, не зная, что еще предпринять. Ряд колонн все тянулся и тянулся. На некоторых из них были вырезаны капли слез, высеченные гораздо грубее фигур на вершинах колонн. Он вдруг ясно понял, что они означают. Здесь гибли люди, много людей, возводивших эти колонны. И каменные слезы были единственным, что осталось от рабов, трудившихся на этой стройке.

Потолок делался все ниже и в итоге ушел под воду – дальше идти некуда. Вырезанные в камне глаза, сотни глаз, наблюдали за ним с колонн. Вода в этой части пещеры была холоднее. Он прошелся вдоль стены. Так и есть, в двух местах бьют холодные ключи. Он пошарил под водой рукой. В стене были впускные отверстия. Достаточно ли они велики, чтобы протиснуться? И что делать потом?

И снова у него в голове зазвучал голос из прошлого: «Магия – тайна, а не средство».

Он дрожал от холода. Долго он тут не протянет. Необходимо действовать.

Элиф видел перед собой шагов на двадцать, ровно настолько, насколько хватало света факела. Это место ненавидит свет, подумал он. Хотя там, куда он собрался, от света все равно никакой пользы. Что же остается? Только вера. Вера в собственную цель.

Он вытянул перед собой руки. В голову лезли детские сказки о троллях и чудовищах, которые так и поджидают тебя в темных озерах вроде этого. Он вспомнил, как мать долгими зимними ночами напевала им, детям:

Зверь, порожденный темною силой,

Там, где горный поток исчезает в ночи,

Там, где трясина, найдешь чудо-зверя,

Ступает неслышно болотная тварь.

В нем ярость клокочет, острые когти

Не знают пощады, клыки рвут героев.

Маленьким он просто боялся, потом думал, что этими словами детей предостерегают, веля опасаться незнакомых вод. И вот теперь эти слова как будто всколыхнули в нем что-то, страх пропитывал Элифа до мозга костей, ему представились блестящие от крови клыки, хватающие его в темной глубокой воде. Страх успокоил его. Он был привычным. Во время обрядов в горах чем сильнее был страх, чем ярче приходило видение, пробуждавшее в нем чувства и разум волка. Есть ли что-нибудь за этой стеной? Он конечно же знал, что от него потребуется. Небольшая жертва, небольшой подвиг, чтобы приготовиться к будущей большой жертве. Только эта небольшая жертва оказалась не такой уж небольшой.

Все равно он должен ее принести, должен рискнуть. Это то самое место, явившееся ему в откровении. Факел замерцал и погас. Теперь тьма была совершенно непроницаема, и он решился. Элиф отбросил никчемную головешку, несколько раз глотнул воздуха и нырнул, устремляясь к двум небольшим отверстиям в скале, погружаясь все глубже в черные воды.

Холод сковал его, он задохнулся и вынырнул на поверхность, хватая воздух ртом. Он пытался нырять снова и снова, но с тем же успехом. Элиф знал, что нашел верный путь – он знал это из своих видений, – только он никак не мог ступить на него, это оказалось выше человеческих сил. Чтобы двигаться дальше, необходимо призвать волка, живущего в душе, как он призвал его, чтобы избавиться от стражников. Только для этого ему необходим враг, опасность должна воспламенить в нем гнев. Надо, чтобы стражники погнались за ним. Человек-волк понюхал воздух, чтобы сориентироваться в темноте. А потом отправился в обратный путь, возвращаясь в Нумеру.

Глава пятнадцатая

Засада

Аземар, Може и Змееглаз спустились по ступеням Святой Софии.

– Вон тот, у кого можно спросить, – сказал Змееглаз.

Он говорил на скандинавском языке свободно, с правильным произношением, и Аземар ощутил неуверенность. Он-то перенял язык от родителей. Он говорил на нем вовсе не так непринужденно, как Може и мальчик, для которых этот язык был по-настоящему родным.

Змееглаз указал на монаха в темной рясе и с густой бородой, который спешно поднимался по ступеням собора. Откуда-то доносились жалобные слова:

– Отче! Я согрешил против неба и пред тобою и уже недостоин называться сыном твоим; прими меня в число наемников твоих[14].

Люди просили прощения за свои грехи, уверенные, что жуткий цвет неба послан Господом в наказание.

– Друг, – окликнул монаха по-гречески Змееглаз.

Монах остановился, переводя взгляд с одного чужестранца на другого. Он явно хотел бы оказаться от них подальше.

– Не говори моему спутнику того, что скажет монах, – взмолился Аземар по-гречески. – Это не принесет радости никому из нас.

Змееглаз пропустил его слова мимо ушей.

– Где в этом городе можно найти ученых?

– Вы не похожи на ученых, – заметил монах. – Дайте мне пройти.

– Наверное, тебе будет приятно умереть под стенами дома твоего бога, – проговорил Змееглаз, прикасаясь к рукояти меча. – Я задал простой вопрос, не прошу у тебя денег, еды, вообще ничего не прошу, с чем тебе было бы жалко расстаться. Будь же вежлив, и мы отплатим тебе тем же.

Монах огляделся по сторонам. Рядом никого не было, только одинокий нищий.

– Поищите в Магнавре, – посоветовал он, – если вам так надо.

Он обошел их и едва не взлетел по ступенькам огромного собора.

– Не говори об этом моему товарищу, – снова попросил по-гречески Аземар. – Я дам тебе денег, чтобы ты сохранил тайну.

– Мне не нужны деньги, – ответил Змееглаз на родном скандинавском, – я ищу приключений и дела для своего меча.

Аземар уставился в землю. Ну почему из такого множества людей им посчастливилось натолкнуться на этого чистосердечного идиота?

– Куда пойдем? – спросил Може.

– В Магнавру. Я понятия не имею, где это, но сейчас узнаем. Смотрите, вон идет какой-то придворный.

По улице шагал человек в белой тунике писца.

Може быстро взглянул на Аземара и улыбнулся.

– Кажется, мы справимся с работой раньше, чем предполагали, монах, – сказал он.

Писец указал им направление, они сделали две сотни шагов и оказались под воротами, за которыми находилась Магнавра.

– Что, войдем? – спросил Аземар.

Он не представлял, что будет делать, если Може найдет Луиса. Наверное, сам бросится на меч рыцаря. Только он знал, на что способен Може. Аземар лишь немного отсрочит неизбежный конец.

– Пока понаблюдаем, – сказал Може.

– Зачем?

– Затем, что я должен присмотреться к месту, узнать его слабые и сильные стороны, чтобы понять, как лучше поступить. Я хочу остаться в живых после встречи с твоим другом, но это у меня вряд ли получится, если действовать нахрапом. Здешние воины вовсе не глупы, и их здесь много. Наносить удар придется быстро и незаметно.

– Я могу сразить тысячу человек, – заявил Змееглаз.

Може засмеялся.

– Возможно, только мы, те, кто участвовал во многих войнах, не настолько уверены в себе.

Аземар ждал вместе с ними, не зная, что еще делать. Солнце силилось пробиться сквозь плотные тучи, свет был слабый, ученый замерз. Они простояли довольно долго, когда он заметил, что вокруг них собираются какие-то люди. Из-за ужасной погоды все сидели по домам, но вдруг под воротами Магнавры собралась целая толпа – не меньше двадцати человек стояло у них за спиной, и столько же собралось впереди. И это было чрезвычайно странно, потому что улицы в целом были пустынны.

– Эй, парни! На пару слов.

Это заговорил лысый коротышка в бледно-голубом одеянии. Он взял Аземара под руку. Еще один попытался взять так же Може, однако рыцарь сорвался с места и скрылся в переулке.

– В чем дело? – спросил Аземар.

– Мы просто хотим поговорить.

– Но кто вы такие?

– Сорок крепких ребят, – сообщил коротышка, – а ты один, поэтому вопросы, если не возражаешь, буду задавать я.

Змееглаз держался поодаль.

– Он что, соглядатай? – спросил Аземар.

Коротышка ударил Аземара кулаком в живот. Монах охнул, ноги у него подкосились, и он осел на землю.

– Я слуга императора, – сказал Змееглаз, – а никакой не соглядатай. Эти люди мне не ровня, поэтому они не посмеют меня тронуть.

От толпы отделился грузный мужчина в фартуке кузнеца и указал на Змееглаза пальцем.

– Пока ты ходишь в любимчиках. Но это не продлится вечно, и вот тогда мы придем за тобой, не сомневайся.

Змееглаз ничего не ответил, он просто стоял и смотрел на собор Святой Софии, как будто ничего не происходит.

– Пойдешь с нами, – приказал коротышка.

Толпа повлекла Аземара по переулкам, его почти бегом погнали от собора куда-то вверх по склону холма.

– Куда мы идем?

От нового тяжкого удара в живот его отбросило в сторону прямо на бегу.

– Прибереги силы, чтобы отвечать на вопросы, колдун, – посоветовал тот, кто ударил его, – они тебе еще понадобятся.

Глава шестнадцатая

Госпожа Стилиана

Луиса особо отличили, поселив его в отдельных комнатах с собственной ванной и дав в услужение евнуха. Однако в покоях госпожи Стилианы он осознал, насколько его обделили.

Их принимали в громадном зале, декорированном под виноградник: выложенные мозаикой лозы поднимались до самого потолка, тяжкие спелые грозди переливались живыми фиолетовыми и пурпурными красками. Повсюду сновали рабы, поднося придворным на диванах и в креслах угощения на серебряных подносах, кувшины с вином, пергаменты и книги. Один раб прохаживался с маленькой метелкой, которой он обметал сидение после каждого, кто поднимался и, кланяясь, подходил к госпоже.

А от самой госпожи просто захватывало дух. Ей было едва за двадцать, она была миниатюрная, темноволосая, одетая в платье из светло-желтого шелка, на ее лице играла кукольная улыбка. Беатрис назвала ее красавицей, и она была красавицей с чистой кожей и живыми зелеными глазами.

Луис сидел рядом с Беатрис на диване, дожидаясь своей очереди, как показалось, целую вечность, пока госпожа принимала других посетителей, среди которых были богатые торговцы, придворные дамы и чиновники всех мастей – все с супругами. Луис сидел неподвижно, стараясь выглядеть достойно, он не совсем понимал, как следует себя вести, но был рад, что принял ванну и на нем прекрасное платье. В таком месте безопаснее казаться чиновником, а не каким-то сомнительным субъектом, в особенности чужестранцем. При дворе, кажется, разбирались в чиновниках. Впрочем, в чужестранцах тоже разбирались: предварительно сосчитав и выдав им полагающиеся туфли, синие, красные или золотые, их причисляли к своим.

Луис с Беатрис успели понаблюдать за восемью разными аудиенциями, когда открылись двери и сообщили о прибытии нового гостя:

– Логофет Исайя, начальник почтовой службы, и его супруга, госпожа Евдокия.

Луис постарался скрыть свое изумление. Это оказался тот самый человек, который в первый день вел его по коридорам, тот, что предлагал ему помощь на случай спешного бегства. Начальник почтовой службы? Государственное почтовое ведомство, по сути, занималось тайным сыском. Так, значит, это глава «варварской официи», начальник всех осведомителей императора, стоит на расстоянии вытянутой руки от него?

Исайя низко поклонился, хотя и не преминул бросить взгляд на ученого. Луису очень бы хотелось знать, позвали ли сюда Исайю, чтобы он увидел Луиса, или же его пригласили взглянуть на Исайю. Он зашаркал ногами по ковру. Как же ему хотелось убраться отсюда.

Госпожа коротко переговорила с Исайей и его женой и отпустила их мановением руки. Когда Исайя выходил из зала, Луис отхлебнул воды, налитой в тонкий стеклянный бокал из золотого кувшина. Если он и питал какие-то иллюзии по поводу влияния госпожи Стилианы, то теперь они рассеялись.

Они ждали так долго, что, когда их позвали, приглашение застало Луиса врасплох.

– Схоластик Луис из официи начальника священных покоев и его супруга госпожа Беатрис из Нормандии.

Луис заметил, как неуверенно слуга произнес слово «госпожа», как будто до сих пор ему не приходилось ставить его рядом со словом «схоластик». Он вскочил на ноги и низко поклонился, едва ли не пьяный от волнения. Беатрис непринужденно поднялась вслед за ним.

– Поклонишься, когда окажешься прямо перед ней, – прошептала она.

Ноги у Луиса окаменели, он подходил к госпоже Стилиане, словно деревенский дурачок к королю, что было недалеко от истины. Поравнявшись с ее диваном, он снова низко поклонился: согнул колени и отвесил поясной поклон. Беатрис, как он успел заметить, не поклонилась, а всего лишь склонила голову.

– Добро пожаловать, – проговорила Стилиана. – Госпожа Беатрис, позволь своему мужу присесть рядом со мной. Я так много о нем слышала, я просто счастлива видеть его воочию.

Беатрис села, оставив на диване место для Луиса, но он так и остался стоять столбом.

– Ну, подойди же, не делай такое лицо, будто я предложила тебе сесть на муравейник. Правила плебеев не распространяются на элиту. Мужчина может сидеть рядом с женщиной, не сгорая при этом от страсти, а дама, сидя рядом с мужчиной, не превращается в потаскуху. Сядь! – Она похлопала по сидению рядом с собой.

Луис садился в несколько приемов, опускаясь так медленно, как будто опасался, что слуга в любой момент выгонит его за такую наглость.

– Вот и все, – сказала Стилиана. – Ты до сих пор жив, и никакой демон не выскочил, чтобы тебя наказать.

– Да, госпожа.

Она подняла палец, и раб поднес им бокалы с вином на серебряном подносе. Беатрис изящным жестом взяла свой бокал, но когда бокал брал Луис, рука его так дрожала, что пришлось прижать ее к колену.

– Хотя демоны как раз по твоей части, верно?

– Госпожа?..

– Ведь начальник священных покоев поручил тебе изучать их? – Посетителей вокруг заметно убавилось, слуги вовсе растворились, оставшиеся гости выходили из зала.

– Я… – Начальник священных покоев не говорил, насколько секретно его задание, но Луис все равно сомневался, стоит ли распространяться о подробностях.

– Дело касается темных сил, влияющих на императора, так?

– Мне не полагается обсуждать подобные вопросы, госпожа.

Она только махнула рукой.

– Дарую тебе позволение говорить. Здесь нас никто не услышит. – Это была правда – зал уже опустел, хотя прямо за спиной Луиса стоял слуга.

– Но слуги…

– Они немые и неграмотные. И еще они глупые. Мне всегда прислуживают глупцы, я считаю их более надежными, чем умников.

Последовала долгая пауза, и Луис заметил, как улыбка на губах госпожи несколько померкла.

– Не заставляй меня повторять вопрос, схоластик. Наверное, мне лучше спросить твою красавицу жену. Она, кажется, расположена к дружеской беседе. Ты ведь сказала уже достаточно много, госпожа, и я подозреваю, что при вашем дворе в Нормандии все откровенны, тогда как здесь это неразумно и небезопасно.

Беатрис ничего не ответила, лишь сделала глоток вина и улыбнулась. Если она и испугалась, то ничем не выдала это. Однако у Луиса засосало под ложечкой, когда он услышал угрозу в адрес жены.

Он постарался придать своему голосу приятности.

– Если ты беседовала с моей женой, госпожа, тогда в разговорах со мной нет нужды.

– Твоя жена говорила, что ты человек умный. Лично мне так не кажется.

– Я достаточно умен, чтобы держаться подальше от политики. – Луис и сам поразился своей неожиданной резкости.

На губах госпожи снова засияла улыбка.

– А ты можешь постоять за себя. Это мне нравится. Но я пригласила тебя сюда не для того, чтобы на тебя давить. Беда этого города в том, что по нему ходит слишком много слухов. Сказать правду, я понятия не имею, что делать с половиной из них. У тебя очень интересные друзья. – Последнюю фразу она бросила как будто мимоходом, однако каким бы легкомысленным ни был тон, эта женщина ничего не произносила просто так.

– Здесь у меня нет друзей.

Госпожа отпила глоток воды.

– Правда? – Она обернулась к слуге. – Тот парень, которого сегодня схватили у Магнавры, оказывается, вовсе и не друг нашего дражайшего Луиса. Значит, он лжет. Надо наказать его за это.

Стилиана положила руку на спинку дивана почти неприлично близко к Луису. Он подавил инстинктивное желание подвинуться. Госпожа продолжала:

– Я стану твоим другом. Если ты немного расскажешь о своей работе, я, возможно, смогу тебе помочь. Мой муж очень увлекался всем, что связано с магией и предсказаниями, хотя не сумел предвидеть собственную смерть от яда. Он изучал старинные верования этого города, культ Гекаты – разумеется, чтобы успешнее сражаться с языческой скверной. Я и сама немного знакома с предметом. Хотя мои знания вряд ли будут полезны тебе. Вот твой господин, начальник священных покоев, тот знает об этом все. Ведь его мать была ведьмой.

Луис буквально разинул рот от изумления.

– Наша мать была ворожеей, жрицей темной богини. Брат тебе не рассказывал? Не смотри так изумленно. Константинополь всегда предоставлял большие возможности людям со способностями, кто бы они ни были по рождению, хотя мало кто начинал с такого низа, как мы. Начальник священных покоев необыкновенный человек, раз сумел подняться до таких высот. Он далеко не всегда был в фаворе. И, уж поверь мне, успел побывать в Нумере.

Луис ничего не ответил на это. Услышав о ворожеях, он снова вспомнил об угрозе, нависшей над уличными гадателями.

– Я хочу просить тебя о милости, госпожа.

– Ты, который сам закрыт для просьб?

– Логофет Исайя говорил, что собирается истребить всех уличных предсказателей и продавцов амулетов. Я прошу тебя, не дай такому случиться.

– Я же придворная дама, а не чиновник. Чем я могу помочь?

Луис вспомнил, как Стилиана отпустила Исайю одним взмахом руки. Он знал, что ей многое подвластно.

– Мне показалось, ты могла бы… – он подыскивал верное слово, – переговорить с кем-нибудь.

– Почему бы тебе не попросить своего господина, моего брата? Впрочем, наверное, не стоит. Он не выносит чародеев.

– Несмотря на то, что его мать сама была ворожеей?

– Некоторые сказали бы, что именно поэтому. Наша мать, между прочим, давно умерла. И не обращай внимания на нелепые слухи, какие ходят о ее смерти, – она погибла из-за своего поклонения демонам. Искала под землей оракулы, как говорят. Все слухи о том, что к ее смерти причастен мой брат, всего лишь слухи. Очередной вздор, какой мелют ведьмы и прорицатели. Умные люди пропускают их слова мимо ушей. Не хочешь ли еще вина? Ну же, выпей. Ты едва пригубил свой бокал.

Луис отхлебнул вина. Ему пришлось сделать это – во рту совсем пересохло.

– Чего только не болтают о моем брате. А он всегда был против расследования, чтобы люди не подумали, будто его всерьез заботят глупые базарные сплетни.

Луис сглотнул комок в горле. Значит, начальника священных покоев вынудили взять его на службу. Ладно.

– Какие сплетни?

– Те, что неизменно циркулируют вокруг людей, быстро достигших высокого положения. Народ не в силах поверить, что человек поднялся благодаря собственным способностям. Всегда находится кто-нибудь, кто подозревает тебя в нечистоплотности. Половину подобных домыслов распространяют враги, половину – идиоты. Мой брат и император сотрудничают к обоюдной выгоде. Начальник священных покоев – святой и преданный человек. Это любой подтвердит.

– Я понимаю.

– Конечно, можно утверждать, что они с императором свергли ведьму, чтобы самим обрести власть. Тебе же известно, что дражайшая матушка нашего императора, Феофания, сохранила за собой трон через своего любовника, бывшего императора Иоанна. А потом по милости Господней – разумеется, это был Господь, кто же еще? – Иоанн внезапно заболел и умер.

Она улыбнулась Луису и отхлебнула воды.

– Просто огромная удача, что эта смерть положила конец ожесточенной распре между начальником священных покоев и Василием с одной стороны и императором Иоанном с другой. Нет никакого сомнения, что смерть была естественной. Ну, разумеется, естественной! Народ чего только не болтал, даже что Василий с препозитом продали душу дьяволу и вот теперь расплачиваются. Полная чушь, конечно.

Госпожа Стилиана снова улыбнулась.

– Подозреваю, тебе подсказали, что начинать расследование надо с чужестранцев.

– Да.

– Блестящая мысль. Наверняка за происходящим стоит кто-то из них. Хотя здесь не было чужаков, когда Василия поразила болезнь. Я не сомневаюсь, что ты обязательно выяснишь, как варягам удалось устроить так, чтобы болезнь проявилась за пять лет до их прихода. Многие влиятельные люди при дворе станут спать спокойнее, когда будет выдвинуто обвинение.

– Да. – Луис ощущал себя марионеткой, которая до сих пор пребывала в уверенности, будто действует по собственной воле, но вдруг до нее дошло, для чего нужны все эти веревочки.

Госпожа Стилиана придвинулась ближе и заговорила едва слышно:

– Потому что если окажется, что и комета, и смерть мятежника, и плачевное состояние здоровья императора дело рук кого-то из придворных… Только представь, что отдали бы за подобные сведения враги этих людей. Подумай, какого положения, каких привилегий добьется ученый, который предоставит доказательства.

Луис лишился дара речи. Он понятия не имел, что ему делать со всем услышанным, он не знал, как ему выжить, оказавшись между двух огней: начальником и его сестрой.

Беатрис смотрела на Стилиану, но при этом мимо нее, как будто даже не пытаясь вникать в то, что говорит госпожа ее мужу.

– Будь осторожен, – продолжала Стилиана вполголоса. – Много глаз следит за тобой, но в моем лице ты имеешь могущественного покровителя. Скоро придет время, схоластик, когда тебе придется научиться отличать врагов от друзей. Уже поговаривают о том, возможен ли брак между ученым и благородной дамой. Был ли ее отец рад такому союзу? Выбирай осторожно и с умом.

Луис склонил голову.

Стилиана откинулась на спинку дивана.

– Ну, мои дорогие, я и без того задержала вас. Госпожа Беатрис, жду тебя на следующей неделе, обязательно заходи. У меня собирается небольшой кружок, мы читаем Библию – самое подходящее место, чтобы узнать все дворцовые сплетни.

Беатрис поблагодарила госпожу. Луис поднялся, не зная, куда девать свой бокал. Беатрис забрала его и поставила на маленький столик. Затем повела его к выходу. Евнух распахнул перед ними двери, и супруги вышли. Их слуга ждал снаружи.

Луис не знал пока, как ему спастись от всех опасностей, надвигающихся на него. Поэтому сосредоточился на мысли, насколько неловко ощущает себя в высшем обществе. Он не хотел, чтобы Беатрис заметила, как сильно он напуган.

– Прости, я чуть не опозорил тебя, – заговорил он на франкском наречии. – Я не привык к дворцовому этикету.

– Вовсе ты меня не опозорил, – ответила Беатрис на том же языке. – У них тут приняты нелепейшие церемонии. Специально, чтобы смутить нормального человека, именно для этого они и придуманы.

– Не понимаю…

– Они заставляют тех, кто допущен, ощущать себя особенными, а тех, кто не допущен – ущербными. Весьма изощренный способ унижения. А послушать ее завуалированные угрозы и «тонкие» намеки! Такое поведение просто недопустимо, и я удивлена, что она так разоткровенничалась.

– Мы в опасности, – сказал он.

– Любой придворный всегда в опасности, – сказала Беатрис. – Это цена, которую приходится платить за большие возможности. Проводи нас в наши комнаты, – велела она евнуху, снова переходя на греческий.

Они двинулись в обратный путь по коридорам, останавливаясь, чтобы обменяться официальными приветствиями и паролями со стражниками, стоявшими у каждой двери. Луис уже успел устать от всего этого. Даже для бывшего монаха, вся жизнь которого была пронизана обрядами, правила византийского двора казались тяжкими и бессмысленными.

Они добрались до своих дверей и вошли. Луис тотчас заметил, что все его бумаги и книги исчезли.

– Ты прибирался в комнатах? – спросил он слугу.

– Нет, господин. – Луису показалось, что слуга как-то не особенно переживает из-за вторжения воров. Он уже хотел накричать на него, потребовать ответа, как он допустил такое безобразие, однако, раскрыв рот, тут же потерял нить рассуждений и вместо того принялся выяснять, что именно пропало.

– Что-нибудь ценное украли? – спросил Луис. Беатрис подошла к небольшому сундуку у кровати. Замок был взломан.

– Мои кольца на месте, – сказала она.

Луис в изнеможении привалился к стене. Тот, кто забрал его бумаги, даже не удосужился инсценировать ограбление. Беатрис в задумчивости опустилась на кровать. Луис подумал, а что в подобной ситуации сделал бы ее отец? Он перехватил бы у противника инициативу. Но как именно? У него зародилась одна идея.

– Нас слишком долго трепали враждебные вихри. Настала пора нам самим устроить бурю.

– Что ты хочешь предпринять?

– Я же квестор начальника священных покоев, которому поручено провести расследование, – объявил Луис, – вот я и проведу расследование, я выдвину обвинения и посмотрю, чего можно добиться угрозами там, где бессильны уговоры.

Глава семнадцатая Вала[15]

Болли Болисон сидел на берегу моря, глядя на темный горизонт. У него за спиной раскинулся палаточный город, над которым хлопали на ветру знамена с волками и воронами. Никогда в жизни он не видел подобной картины: сверкающий черный океан, небо оттенка железа и серебристо-голубой воздух.

Собаки в лагере будто взбесились, они непрерывно лаяли и рычали на падающий снег. Над морем парили две чайки, они громко переругивались, скандалили, как будто споря, что сейчас: день или ночь. Где-то рядом заходился в плаче ребенок, и никто не успокаивал его.

– Неужели это оно, вала?

– Не называй меня так.

Женщина, сидевшая рядом с ним, была не молода, но в слабом голубоватом свете казалась удивительно красивой.

– Но ведь это правда. Я не знаю никого мудрее тебя.

– Я не владею даром, Болли. Это у твоей матери руны жили в душе, а у меня нет.

– Но ты же видишь.

– Только чужими глазами. Хотя это правда, я вижу.

– Возможно, это и есть конец, то, что творится здесь?

– Не знаю, Болли.

Женщина повернулась к нему, и оказалось, что правая половина ее лица ужасно изуродована. Это был шрам от ожога – ни нож, ни меч не способны так изувечить кожу.

– Если бог умрет здесь, что потом?

Она отмахнулась от вопроса пренебрежительно и в то же время раздраженно.

– То же, что и всегда. Смерть, боль, перерождение. Как обычно.

– Элиф пытается этому помешать.

– Элиф человек. Он сначала делает, а потом думает, – ответила она.

– Он старается защитить тебя.

– Меня нельзя защитить, – сказала она. – Элиф играет свою роль в замыслах богов, и хотя он действует, надеясь помешать им, он попросту ускоряет свою гибель и гибель тех, кого надеется спасти.

– Я смогу тебя защитить, если ты мне позволишь.

– В защите нуждаюсь вовсе не я. Мы сейчас там, где О́дин почерпнул мудрость. Мы там, где он сделался безумцем. Если он вернется сюда, то погибнет целый город.

– Меня это вполне устраивает, – заметил Болли Болисон. – Тогда все мы здорово разбогатеем.

– Это необходимо прекратить, Болли. Я больше не могу.

– Не можешь чего?

– Вечно терять своих сыновей. Отсылать их прочь, прятать, чтобы спасти от взгляда безумного бога.

– Твои сыновья мертвы, вала.

Женщина поглядела на море.

– Я слишком долго живу, – сказала она. – Боги думают, будто благословили меня, но на самом деле это тяжкое проклятие.

– Они в самом деле тебя благословили. Сегодня ты точно такая же, какой я увидел тебя впервые.

– Внешне – возможно, – согласилась она, – но я так устала, Болли. Я должна это сделать.

– Ты уверена, что источник именно там, где ты говоришь?

– Хотя бы это мы видели.

– Тогда позволь мне пробраться в эту тюрьму, и я все сделаю.

Она покачала головой.

– Обряд занимает много времени, кто-нибудь обязательно заметит. Нам необходимо сначала захватить тюрьму, Болли.

– Ты говоришь об обряде, хотя только что утверждала, будто не владеешь даром.

– Я владею им ровно настолько, насколько необходимо. – Она не стала объяснять ему, что ей предстоит, потому что он захотел бы помешать ей, как пытался помешать человек-волк. Боги всегда требуют одну и ту же цену – смерть.

Болли Болисон подался вперед и взглянул на черные небеса.

– И ответ ждет тебя там?

– Так показала мне твоя мать. Конец уже близко, Болли. Просто потребуется немного собраться с духом.

– Если требуется лишь крепость духа, я могу поручить дело любому из моих воинов. Я сам это сделаю.

– Но ты не сможешь.

– Не могу?

– Только я сама.

– А моя мать смогла бы?

– Твоя мать была мудрая и знающая женщина. Но нет, не смогла бы. Это не ее судьба. Это моя судьба, так она сказала мне, когда…

Голос женщины сорвался.

– Она умерла, вала. Я уже пятнадцать лет воюю. Я не такой неженка, как тебе кажется.

Она улыбнулась и тронула его за плечо.

– Я знаю тебя с тех пор, когда ты еще сосал материнскую грудь. Сердце твое вовсе не так сурово, как ты хочешь показать своим воинам.

– Оно достаточно сурово.

– Но ведь ты пошел за мной из любви.

– Верно. И еще по приказанию матери.

– А если бы мать не приказала тебе?

– Я все равно пошел бы за тобой, Саитада. Но откуда ты знаешь, что мы пришли в нужное место? Если мы завладеем этой тюрьмой и ты спустишься под землю, как ты поймешь, что это тот самый источник?

– Я пойму, в том нет никаких сомнений.

Болли Болисон проворчал себе под нос:

– Источник Мимира. – После чего прибавил: – Бог О́дин отдал глаз за глоток мудрости из этих вод.

– И норны[16] ткут там судьбы людей.

– Тот источник называется Урдабрунн.

– Они все одинаковые. И в то же время разные. Один и тот же магический источник проявляет себя по-разному, так же как боги, сходя к людям, примеряют разные тела.

– Значит, О́дин отдал глаз. Что же отдашь ты?

– Кое-что подороже. Я ведь женщина, а не бог, с меня эти воды потребуют еще больше.

– Ты останешься жива? – спросил он.

– Моя судьба здесь. Судьбы богов здесь. Я должна сыграть свою роль.

– Принеся в жертву свою жизнь?

– Погляди на небо, Болли. Магия Одина уже действует. Он придет сюда, чтобы погибнуть от зубов волка и избегнуть этой же участи в царстве богов. Нельзя позволить ему. Он должен погибнуть в царстве богов. Безумному правлению Одина пора положить конец. Так сказала и твоя мать. Моя судьба соткана, я должна исполнить ее.

– Каким образом?

Женщина пожала плечами.

– Это все та же судьба, которой распоряжается бог и назначает одну и ту же цену – смерть.

– А девушка, которую мы найдем во дворце, должна умереть?

– Если бы все было так просто, Элиф уже убил бы ее. Я не знаю, что с ней должно случиться. Мы просто отведем ее к воде.

Женщина смотрела на черное море, вспоминая стихи, родившиеся в ее сознании, когда умерла старая вала. Она начала читать их вслух. Она вовсе не хотела обременять Болли Болисона, однако ей требовалось поделиться с кем-нибудь своими страхами. Кроме того, у него было право знать, что происходит.

Сидела старуха

в Железном Лесу

и породила там

Фенрира род;

из этого рода

станет один

мерзостный тролль

похитителем солнца.

Будет он грызть

трупы людей,

кровью зальет

жилище богов;

солнце померкнет

в летнюю пору,

бури взъярятся —

довольно ли вам этого?[17]

– Так говорила моя мать, – сказал Болли Болисон. – Это пророчество и сбывается теперь?

– Фимбулвинтер, великанская зима, – сказала женщина, – когда лето вдруг кончится и великие беды обрушатся на людей. Это знак: гибель богов уже близко. Это знак: Рагнарёк уже не за горами. Посмотри – снег идет среди лета, и та неожиданная смерть на поле боя.

– Значит, О́дин скачет навстречу своей гибели в пасти волка?

– Да. Причем в этом мире. Чтобы жить дальше в своем. Мы будем страдать, весь мир будет страдать, зато он будет жить.

– Если бог уже пустился навстречу своей смерти, как же мы остановим его?

Вала поглядела на Болли Болисона, и он снова ощутил себя маленьким мальчиком, уличенным в глупости. В детстве он был неугомонным ребенком, его частенько оставляли без обеда и отправляли в постель, но ни это, ни побои и ругань не помогали. Зато стоило Саитаде лишь взглянуть на него, и он умолкал, сжимался от стыда, сознавая, насколько безобразно себя вел.

И вот теперь он ощущал то же самое – он такой глупый, так хочет угодить ей, только не понимает как. Он полюбил ее еще в детстве, сначала как тетушку, а потом начал обожать со всей пылкостью, какую следовало бы расточать на девушек своего возраста. Но он не хотел их. Он ездил по миру, он стал великим воином, убил в сражениях множество людей, выковал свою судьбу копьем и мечом. Но стоило ему вернуться домой и поглядеть ей в глаза, и он ощутил себя тряпкой, недостойной ее. Ее дух был гораздо сильнее, и рядом с ней он был всего лишь вечным ребенком.

Саитада кинула в волны камешек. Она вспоминала багровый рассвет, стоячие камни на фоне застывшего неба. Предсказательница погибла, пытаясь отыскать причину мучительных снов Саитады, которые терзали ее после смерти мужа.

Саитада видела, как он угасает, иссыхает в постели, воин, который ходил за моря, который возвращался к родному очагу с золотом, добытым топором и щитом. Болезнь забрала его, не пощадила и сыновей.

В ту ночь, когда умер третий мальчик, Саитада рыдала у его постели, пока не заснула, и ей показалось, будто она падает с большой высоты. Она слышала, как во тьме кто-то выкрикивает имена, странные, но отчего-то знакомые. Вали, Фейлег, Жеан, Элис и ее собственное имя. Видения забрезжили в сознании: ухмыляющийся кузнец со спущенными штанами, раскаленное железо, которым она уничтожила свою красоту, изуродовала лицо, чтобы он больше никогда не смотрел на нее с вожделением. Она увидела воина с седыми волосами, его меч, похожий на серебристый коготь; увидела безумное дитя; увидела бога, того, что приходил к ней уже трижды. Яркий, прекрасный, светящийся бог, который явился к ней в образе волка; бледный в лунном свете купец, который вышел из тела погибшей дочери конунга; и тот, кто нашел ее одну посреди моря, спас, затащив на корабль из ногтей мертвецов, и возлег с нею на серебристой от звездного света скамье.

Трижды он даровал ей сыновей, которых она старалась спрятать от взора Всеобщего Отца. Дважды она терпела поражение. На этот раз она обязательно защитит их, своих мальчиков, близнецов, тех, о ком не знал ни ее муж, ни сородичи, тех, кого она прятала в горах и за морем.

Она надеялась прожить жизнь, не привлекая к себе внимания богов, подальше от их интриг, вернуться в те края, где жил когда-то конунг с белыми волосами, завести семью, постараться все забыть. Только он не дает ей покоя, он, ее любовник, отец ее близнецов.

После той ночи, когда она похоронила последнего сына, она уже не знала ни одной спокойной ночи. Каждый раз во сне странные голоса выкрикивали полузабытые имена. Во сне она входила в пещеру, низкую и темную, где кто-то связанный был прикован к скале, кто-то, кто содрогался и метался, тосковал по свободе. Внутри нее пробуждались вечные страдания.

Мать Болли, вала, провидица, сказала, что постарается освободить ее от ночных кошмаров. Они отправились к стоячим камням, где из серых туч на скалы опускалась завеса дождя, и совершили обряд.

Саитада помогала старой вале, развела костер, кидала в огонь травы, не давала ей спать девять дней и девять ночей под этими продуваемыми всеми ветрами камнями. Видения пришли, и они убили старую провидицу.

Когда мать Болли умерла, Саитада тоже увидела: волшебный источник, источник мудрости, и комету, восходящую на востоке. Она сказала Болли Болисону, что его воины озолотятся в Киеве, и отправилась туда вместе с ними, где они нанялись на службу к русскому князю. Она провела в горах десять лет, пока Болли Болисон носился по полям сражений. Она была совершенно счастлива в одиночестве со своими козами, пастушьим посохом и плащом.

Она усаживалась у ручья или у входа в пещеру, и ее сознание скиталось по бескрайней пустоте вечера. Она любовалась тем, как загораются звезды, словно яркие рыбки всплывают на поверхность темного океана ночи, наблюдала, как низкое солнце на закате воспламеняет грозовые тучи, обращая их в неуклюжих драконов с огненным брюхом, видела, как рассвет рисует алмазы на снегу. Зимой она уходила в хижину и там, в уединении и тишине, искала ответы на свои вопросы. Восток, один только восток манил ее. У нее не было нужных трав для костра, у нее не было знаний и наставника, чтобы помочь ей. Она действовала интуитивно, морила себя голодом и жаждой, чтобы вызвать видения, мерзла на морозе, бодрствовала по многу дней, пока ей не открылась истина. Она должна узнать, как найти источник, должна обрести настоящую мудрость.

На восьмой год к ней пришел человек-волк, которого, как он сказал, привели сны. Он видел ее где-то высоко в горах, оглядывающей землю. Она очень важна для богов и важна для него. Она спросила, не бог ли он сам, он ответил, нет, просто человек, который видел ее во сне. Она сказала, что тоже видела его во сне, видит каждую ночь с тех пор, как отдала его одной семье, жившей в горах. Он снится ей, потому что она его мать.

Она обнимала его, называла сыночком, но при этом рыдала, потому что ее видения показали ей, какую судьбу готовят для него боги.

В своих снах она вечно оказывалась в той пещере, где невидимое в темноте существо ворочалось и стенало в своих оковах. Она должна сыграть свою роль. Может, она ждала чего-то? Или кого-то? Теперь, когда рядом был человек-волк, никакие видения не приходили.

Они вместе проводили обряды, вместе страдали от голода и жажды. А потом она увидела гораздо больше того, что видела в одиночестве: город со звездой и полумесяцем, а под звездой и полумесяцем – источник, серебристые воды которого переливались под усеянным звездами небом.

К ней пришли слова, которые уже никогда не покидали ее:

Я отдал глаз

источнику Мимира,

висел на древе

девять долгих дней.

Пронзив себя копьем,

принес я жертву Одину,

себя – себе.

И взял я руны.

Крича от боли,

взял их.

И через них вернулся.

Она догадалась, что предстало в видении: источник под мировым древом, воды которого даруют мудрость каждому, кто заплатит, чтобы напиться; магический источник, существующий во всех мирах, источник, где сидят норны, где О́дин отдает глаз за знания. Человек-волк, кажется, увидел даже больше. Он бежал от нее, дав клятву ее спасти, хотя она умоляла его не уходить.

– Ты лишь обречешь себя на проклятье, – говорила она.

Но он все равно ушел, и она осталась одна в безлюдном краю оплакивать свою потерю. Страдая, она вспомнила: много лет назад, в других жизнях, ее сын в образе волка без устали искал одну женщину, и эта женщина приводила его туда, где он убивал повешенного бога. У Саитады была своя роль в представлении, которое бог устраивал, чтобы убийца пришел к нему.

Тогда она радовалась появлению волка. Но не теперь. Тогда она думала, что сама мстит богу за гибель своих детей. Ничего подобного. Она, не подозревая об этом, делала ровно то, чего он нее требовалось: убивала бога на земле, чтобы он мог жить в своем мире.

Когда Элиф сбежал от нее, боль отчаяния распахнула в сознании какие-то двери, и она все поняла. Раньше она уже видела воющую руну, крадущуюся руну, руну, означавшую волка, бурю и западню. Эта руна и была теми путами, которые удерживали божественного волка, не давали ему подняться и уничтожить старого обманщика Одина. Руна жила в женщине, всегда только в женщине. И эту женщину она тоже видела в прежних жизнях. Саитада рыдала, зная, что ее сыновья идут на зов руны, привлеченные любовью. Нельзя допустить, чтобы это повторилось. Руну необходимо вырвать из женщины, которая ее несет. Убить? Вероятно. Но только вода даст верный ответ, поэтому женщину, внутри которой живет руна, необходимо отвести к источнику.

Она отправилась в Киев, и Болли Болисон был рад ее видеть.

– Богатство ждет нас под звездой и полумесяцем, – сказала она.

А через день киевский князь отправил варягов на службу к императору Византии, и она тоже отправилась по течению Днепра с шестью тысячами воинов. Они захватят Нумеру обманным путем. Будет сражение, и это кстати – если люди прольют кровь, пытаясь противостоять воле богов, они принесут жертву и заявят о серьезности своих намерений.

– Даже не стану делать вид, будто понимаю что-либо, – сказал Болли Болисон.

– Никакого понимания и не нужно, – ответила Саитада, – нужна только вода. Под землей, там, куда ходил О́дин. Мы найдем девушку и отведем туда.

– Но как ты ее узнаешь?

– Я уже видела ее раньше.

– А что будет с Элифом?

– Ему нужно помешать. Я знаю, чего от меня потребуют там, внизу, и он, в свою очередь, будет мешать мне. Он надеется спасти мне жизнь.

– А ты не хочешь жить?

– Я надеюсь, что останусь жива. Но прежде всего я надеюсь исполнить свой долг. Это все, что от меня требуется. Остаться в живых – не главное.

– Если мы найдем человека-волка, я убью его. Это укрепит твою решимость. Нельзя же идти на битву с богами, когда тебя что-то держит в этом мире.

Она помотала головой.

– Если кому и суждено его убить, то только мне.

– Почему?

– Ты спрашивал, какая жертва дороже глаза. Я могу отдать сына.

– А ты сможешь?

– Не знаю.

– Не позволяй себе отклониться от цели.

– Я не позволю. Однако все требуется сделать точно так, как подскажет источник. Есть только один очевидный путь вперед и к победе – через тернии.

– А я бы его убил.

Ее лицо посуровело.

– Из мальчишеской ревности, потому что я привязана к нему сильнее, чем к тебе? Он же мой сын, не думаешь же ты, что я буду любить тебя больше, чем его. Когда я говорила, что на востоке нас ждет богатство, ты взялся за дело, как полагается мужчине. Вот и веди себя как мужчина.

– Храбрости мне не занимать. В бою я готов выступить против тысячи врагов. Но я вижу, что против тебя магия, и тут я превращаюсь в труса. Я боюсь за тебя, и, признаюсь честно, я тебя люблю.

Саитада улыбнулась.

– Подави в себе нежные чувства. Они держат тебя в западне. Меня нельзя любить, Болли. На мне лежит тень мертвого бога. Не допускай, чтобы она пала и на тебя.

– Моя мать пожертвовала жизнью ради тебя. Я готов сделать то же самое.

– Тогда сделай это как следует. А не разбрасывайся своей жизнью просто так.

Воин засмеялся.

– Ты была бы мне прекрасной женой. Ты настоящий воин, Саитада, хотя твой меч – острый язык, а твое копье – красота.

– Я старуха, Болли.

– Но красивее любой девчонки. Ты прекрасна.

– Я принесу тебе смерть, как и всем остальным, кто был верен мне.

– Прошло пятнадцать лет с тех пор, когда я впервые убил в бою человека, и за это время я отправил в чертоги Всеобщего Отца немало народу. Одину не терпится увидеть меня за своим столом, я это чувствую. Воины понимают, когда их жизнь на исходе. Мой отец, например, понимал. Я должен умереть в самое ближайшее время, не может же мне везти вечно. И я отдам свою жизнь за тебя. Не такой уж это великий подвиг.

Женщина сглотнула комок в горле и поднялась.

– Наверное, – проговорила она, – но, как мне кажется, в итоге наступит мир.

– Ты обретешь мир со мною. У меня хватит сокровищ и золота, чтобы даровать счастье любой женщине. Становись моей женой, Саитада, чтобы я мог бросить к твоим ногам выкуп за выдру.

Саитада улыбнулась, слушая, как Болли Болисон пытается говорить возвышенным слогом. Она вспомнила легенду о том, как Локи убил выдру, которая была вовсе не выдрой, а человеком, превратившимся в зверя. Отец убитого пленил Локи, заставил поклясться, что бог даст выкуп за смерть его сына. Локи отдал кольцо, украденное у одного карлика, но карлик проклял кольцо, и оно принесло смертным одни только несчастья.

– Я и есть выкуп за выдру, Болли. Проклятый дар. Норны отдали меня в жены богам, а не людям.

– Так разведись с ними. Для этого достаточно одного слова.

– Я не знаю, как сказать это слово. – Она протянула руку, чтобы погладить его по голове. – Но вдруг я узнаю его у источника.

– Когда ты идешь к источнику?

– Когда ты откроешь мне дорогу?

– Мои люди наготове. Сначала надо заключить уговор, но, думаю, дня через два-три тюрьма будет в наших руках.

– Уговор?

– С императором. Я уже отправил гонцов. Его армия не справляется, они теряют доверие. Люди уже спасаются из города бегством. Мы хотим, чтобы он заменил свою гвардию нами. И тогда город окажется в наших руках.

– Греки будут сопротивляться.

Болли Болисон похлопал по рукояти меча.

– Я же сказал, что готов умереть за тебя.

– Будет довольно, если ты проведешь меня в дом, который стоит в тени собора. Твоей смерти не требуется. Нам необходимо продержаться там, пока не наступит подходящий момент.

– Когда он наступит?

– Когда я соберусь с духом.

– В таком случае ждать осталось недолго, вала.

Женщина улыбнулась ему.

– Да, ждать осталось недолго.

Глава восемнадцатая

Волк

Аземар попробовал на прочность веревки, стягивавшие руки за спиной. Веревки были крепкие и завязаны так туго, что у него онемели пальцы. Он находился в каком-то подвале, как ему показалось. Было очень темно, хотя сквозь доски, настеленные сверху, пробивался слабый свет.

Никто не объяснил ему, за что он здесь и кто его схватил.

Потом, когда болезненный дневной свет угас и в подвале сделалось темным-темно, послышались шаги. Аземар мысленно перекрестился и помолился об избавлении. Он понимал, что попал в руки вовсе не простых разбойников, потому что у него – монаха в рясе и с тонзурой – явно было нечего брать. Значит, его взяли в заложники? Да, иногда монахов похищали, чтобы потребовать выкуп у монастыря, только он так далеко от дома – пройдут годы, пока гонец доберется до Руана. И господин Ричард точно не станет платить за его освобождение теперь, когда он не смог выполнить задание.

Его похитители говорили что-то о чародействе. Может, они просто суеверные греки, которые хотят возложить на чужестранца вину за странную напасть, поразившую город. В этом случае у него вовсе нет надежды на спасение. Они убьют его на всякий случай, вдруг он действительно виновен.

Дверь открылась, и на стену упал треугольник света. Аземар мысленно собрался и выпрямил спину. Шаги на лестнице: спускаются двое, высокий, идущий сзади, несет свечу. Он рассмотрел впереди маленькую фигурку в плаще с капюшоном, ее сопровождал огромный детина, грузный, с хлыстом за поясом, который кроме свечи нес еще и небольшой стул. Он поставил стул напротив Аземара, и человек в капюшоне сел. Это оказалась женщина, миниатюрная, в шикарном платье, сверкавшем золотыми нитями, ее изящные ручки были украшены переливающимися кольцами.

– Почему ты здесь? – Женщина говорила по-гречески.

– Меня схватили.

– Зачем ты пришел сюда, в Константинополь?

Аземар сглотнул ком в горле. Со страху ему показалось, будто женщина спрашивает, как он оказался связанным в чужом доме, он даже подумал, что она отпустит его.

– Я ищу здесь друга.

– Если ты сейчас же не откроешь всей правды, то я прикажу тебя бить, – сказала женщина. Голос ее звучал ровно, дружелюбно, однако Аземар счел за лучшее не сомневаться в правдивости угрозы.

– Я здесь, чтобы найти ученого Луиса. Меня отправил отец его жены.

Женщина подняла палец, и детина ударил Аземара хлыстом по лицу.

Боль пронзила его словно молния, от щеки до ног, и он закричал.

– Отправил для чего? Не заставляй меня вытягивать из тебя слова, монах, лучше сам рассказывай все, что знаешь.

Аземар не видел смысла запираться, ускоряя таким образом свою смерть или делая ее мучительной. Он был испуган, однако испуган не так сильно, как думал. Наконец-то его путешествие подошло к концу, он не будет причастен к смерти друга, и это радовало его. По телу струился пот, он тяжело дышал, как будто бежал куда-то.

– Я привел с собой убийцу. Я был близким другом Луиса, и мой господин заставил меня отправиться на его поиски.

Палач вскинул хлыст.

Аземар лихорадочно соображал, что еще он знает.

– Он бежал с госпожой Беатрис, и ее отец хочет, чтобы дочь вернули домой. Вместе с головой ученого.

– Почему же он не обратился к императору с просьбой отправить дочь обратно вместе с ученым, которого он лично обезглавил бы к своему удовольствию?

– Господин Ричард не из тех, кто потерпит отказ или захочет быть в долгу у другого правителя. Ему было бы удобнее убить ученого здесь, чем обращаться с просьбой к императору.

– А твой приятель-убийца, где он теперь?

– Я не знаю.

Женщина подняла палец, и палач снова ударил Аземара хлыстом, на этот раз по другой щеке. Аземар закричал и рванулся в тщетной попытке порвать веревки.

– Пока он не скажет нам, – велела госпожа, и хлыст загулял по спине Аземара, по голове, по ногам, снова по голове – молнии боли пронзали его тело.

– Я не знаю, где он! Он убежал! Мы остановились в доме недалеко от маяка, но он сейчас может оказаться где угодно!

Истязание прекратилось. Аземар закашлялся. Во рту была кровь. Он не сомневался, что ему сломали нос.

– Он убил двух моих людей, – сказала женщина.

– Сожалею, госпожа, но я ему не указчик. Он настоящий дикарь, родственник нашего господина, приехавший с севера. Я даже говорить с ним не осмеливаюсь, не то что указывать ему, что делать!

– Он здесь вместе с варягами?

– Нет, госпожа. Мы пришли сами по себе, клянусь.

– Вы разговаривали с переводчиком императора.

– Мы познакомились с ним на ступенях собора. Может, искал того, кто поможет найти Луиса, вот и все.

– Еще.

Хлыст полоснул Аземара по макушке, и от боли он лишился чувств. Когда он пришел в себя, женщина в капюшоне сидела совсем близко.

– Что еще ты можешь сказать нам?

– Я говорю правду, клянусь.

– Это мы проверим. Я уже видела твое лицо раньше, монах, так и знай.

– Я никогда не покидал своего монастыря, госпожа.

– Я видела тебя. В тех местах, куда ты не пошел бы по своей воле.

– Я не понимаю тебя.

– Это взаимно.

Она хлопнула в ладоши, и на лестнице появился еще один слуга: на одной руке у него была толстая перчатка, он нес ведро раскаленных углей и небольшую жаровню.

– Нет, госпожа, умоляю! – Аземар извивался в веревках.

– Поставь перед ним.

Ведро поставили прямо перед носом у Аземара. Жар от углей шел нестерпимый.

– Хочу получше тебя рассмотреть, – сказала женщина. – Мне надо знать, кто ты такой. Твое появление было предсказано.

– Как это – предсказано?

– Кометой на восточном горизонте. Я думаю, это твой знак. Звездные карты говорят, что ты должен быть здесь, и я сразу узнала тебя в церкви, это не может быть простым совпадением.

– Но я монах, обычный монах!

– Возможно. Только я так не думаю. Мне кажется, ты стоил тех усилий, каких требует прорицание. И, как ты скоро увидишь, усилия требуются немалые.

Слуга внес еще небольшой сундучок, поставил на пол и открыл его. Внутри не оказалось ничего устрашающего – просто какие-то порошки и склянки. В какой-то безумный миг Аземару показалось, что женщина принесла сюда свою косметику. Кто-то из слуг пересыпал мерцающие угли в жаровню.

– На третий день, – сказала госпожа, – не раньше. Войдете во втором часу и приведете меня в чувство.

Оба мужчины поклонились и вышли.

Женщина скинула с себя платье. Под ним оказалась рубашка, открывающая плечи. Даже при столь скудном освещении Аземар увидел, что ее кожа сплошь покрыта шрамами.

Она вынула что-то из своего сундука, какой-то поднос с пузырьками и порошками. Достав со дна сундука украшенный драгоценными камнями нож, поставила поднос обратно. Аземар силился освободиться от веревок, но они держали крепко.

Она взяла немного порошка и бросила на угли. Небольшое пространство заполнил омерзительный запах. Она вынула пробку из пузырька, помазала его содержимым лоб Аземара, затем сделала то же самое с собой. После чего уселась напротив Аземара, едва не касаясь его.

Она вдохнула дым и заговорила нараспев:

– Богиня мертвых. Охотница. Появись. Появись и покажи все, что было, что есть и что будет. Появись здесь, богиня мертвых, ледяная повелительница земных недр, та, кто движет луну, проливающую свой свет над царством мертвецов. Богиня смерти, властительница мертвых, та, что стоит у врат смерти, появись. Покажись!

Женщина взяла нож в правую руку и полоснула себя по левому плечу. Затем переложила нож в левую руку и ударила по правому плечу. Она даже не поморщилась от боли, хотя раны получились глубокие. Кровь заструилась по белой рубашке.

– Я приношу тебе в дар свою кровь, богиня мертвых. Пей кровь, купайся в крови, богиня смерти и разрушения. Появись, появись!

Она упала вперед, продолжая бормотать.

Время для Аземара перестало существовать. Его начал одолевать сон, и, несмотря на свои веревки, он задремал. Проснулся. Женщина сидела в той же позе, только ее раны больше не кровоточили. Сколько времени прошло? Он решил, что довольно много.

Аземар снова задремал, и на этот раз ему приснился сон.

Он шел ночью по какому-то странному лесу у реки. Вокруг было очень красиво и сыро, в серебристом ночном воздухе висел свежий запах молодой листвы и гниения, такой сильный, что кружилась голова. Он брел по лесу, выискивая неизвестно что. Между деревьями засветился какой-то огонек, и он пошел на этот свет. Что там такое? Небольшая жаровня, точно такая, в какую женщина бросала свой порошок.

Ему стало холодно, поэтому он решил подойти и погреться. Женщина сидела рядом с жаровней, обмякшая, точно такая, какой она была в подвале.

Аземар решил подойти к ней, сказать, что он не опасен, даже попросить ее о защите.

Он тронул ее за плечо. Но когда отнял руку, оказалось, что пальцы в крови. Он лизнул их. Вкус был приятный. Он снова коснулся ее плеча, стер кровь и снова облизал пальцы. А в следующий миг он уже не мог совладать с собой. Он наклонился над женщиной и принялся лизать рану на плече, упиваясь незнакомым и восхитительным вкусом.

Женщина оттолкнула его, ее лицо исказилось от ужаса. Она произнесла только одно слово: «Волк!» Теперь вокруг них появились какие-то другие существа. Прозвучали слова: «Он порвал путы!»

Кто-то невидимый ударил его по лицу, и он упал на спину. Он как будто был теперь наполовину в лесу, наполовину в подвале. Или же это лес превратился в подвал, а в подвале проросли деревья? До него дошла вся нелепость собственных рассуждений, и он захихикал. Ему завели руки за спину и снова связали.

Он услышал, как кто-то спрашивает по-гречески:

– Мне его убить, госпожа Стилиана?

Женщина тяжело дышала и кашляла. Потом она наконец отдышалась и сказала:

– Ничего не получится. Отведите его в Нумеру.

Глава девятнадцатая

Вниз

Начальник священных покоев полагал, что находится в полной безопасности в своих раззолоченных комнатах – важное должностное лицо на ложе, с руками, надушенными ладаном, с лицом, умягченным маслом, с телом, облаченным в шелка. Однако внутри него искрилась магия, высвечивая воспоминания такие яркие, как огонь в очаге, воспоминания, которые, как и огонь, жили и обжигали.

Мысленно он слышал голоса и видел людей. Два силуэта на каменистом склоне холма, под которым раскинулся огромный город. Они двинулись вперед, и вся картина ожила у него в сознании, он догадался, о чем они говорят, как путник в горах догадывается по грязному дождю, что вот-вот сойдет лавина.

– Мама, я боюсь.

Он увидел, как девочка всматривается в черное пространство между валунами. Он тоже был там, на склоне холма, наблюдал за ними – магия, живущая внутри него, вынуждала его смотреть.

– Страх входит в цену знания. Возьми себя в руки, Эли. Ничто не дается даром.

Фигурка повыше – его мать – держала в руке лампу, заправленную рыбьим жиром, хотя луна была почти полная и ярко сияла. Мать села на большой камень посреди дикого склона.

Внизу, в двух-трех летних часах пешего пути переливался огнями ламп и свечей Константинополь. Город походил на два мерцающих озера света, разделенных непроницаемой тьмой невидимого отсюда моря, которое окружало и разъединяло его.

Мать указала на громаду Святой Софии. Лунный свет превратил ее купол в расплавленный металл, под которым белели ряды окон. Сознание матери раскрылось перед препозитом подобно цветку, он понял, что собор напоминает ей присевшего на корточки великана, который низко надвинул на голову шлем и окидывает земли внимательным взглядом, высматривая незваных гостей. Что ж, думала мать, если это так, то он смотрит не в ту сторону. Они пойдут по одной из тайных дорог, которая на многие мили протянулась через холмы и под городом.

– Вон туда мы пойдем, – сказала мать, – вниз.

– Это так далеко, – сказала Эли.

Ей было уже тринадцать лет, но сейчас она превратилась от страха в маленькую девочку – евнух чувствовал это, глядя на нее. Он содрогнулся от этого ощущения, от легкости, с какой он читал в ее душе.

– Я спускалась туда, когда мне было столько же лет, сколько тебе, – сказала мать. – И твоя бабушка до меня, и ее мать. Богиня обитает внизу, она дарует тебе способность видеть. Только соберись с духом. На стенах тоннелей есть знаки, у нас с собой лампы и полно масла. Путь достаточно прост, если ты понимаешь, что делаешь. Самое страшное, что нам может встретиться – осиное гнездо, да и то только у самого входа, а не в темноте.

– А как же псы Гекаты?

– Псы не нападут на нас. Мы же служим богине. А они бросаются только на чужаков.

Девочка кивнула.

– Карас тоже пойдет?

Карас. Начальник священных покоев перекрестился. Это же его имя, хотя никто не зовет его так уже пятнадцать лет. Что общего у него с тем ребенком? Тело? Да, конечно, но выросшее и измененное. Разум? Нет, вот это точно нет. Тогда что же? Поступки. Действия, за которыми он сейчас наблюдает в своем напитанном магией сознании. В этом и только в этом, подумал Карас, он остался тем же мальчиком, которого видел сейчас, мальчиком, которым он был когда-то. Он был связан с прошлым воспоминаниями, которые не желали угасать.

Он увидел, как женщина поглядела на сына, который ощупью пробирался между валунами, поднимаясь к ним. Карасу, младшему брату Эли, было десять лет. Начальник священных покоев заметался на своем ложе, ему хотелось протянуть руку, взять мальчика и увести обратно в лачугу, к его игрушкам.

– Я тоже вижу сны, – заявил Карас. – Я должен довести обряд до конца.

– Возвращайся домой, присмотришь за Стилианой, как я тебе велела, – сказала мать.

– Ничего с ней не случится, там полный дом теток. Возьмите меня с собой. Я хочу знать, откуда мои сны. – Он продолжал карабкаться вверх по склону.

– Ты слишком мал, Карас, ты еще не привык к этому миру. Ты просто вспоминаешь что-то из прежних жизней, вот и все. Когда ты наконец вырастешь, видения покинут тебя. Мужчины созданы для того, чтобы действовать и бороться. Они не могут удержать в себе магию.

Мальчик уселся рядом с матерью.

– Я удержу магию.

– Довольствуйся тем, что имеешь. Ты не живешь в природной гармонии с ней… – она указала на луну, – и с приливами и отливами вокруг нас.

– Тогда что означают мои сны?

– Какие сны? – Обычно она пропускала слова сына мимо ушей. Мальчишка все время озорничает и задает вопросы о том, чего ему не полагается знать. Магия – женский дар, он передается от матери к дочери. И тяга сына к магии казалась ей весьма странной, нездорово женственной.

– Я уже тысячу раз тебе рассказывал!

– Расскажи еще.

– Есть волк.

– И?

– И он поджидает меня.

– И?

– И все.

– Как-то не очень похоже на сон. Вряд ли ты сможешь стать прорицателем с такими-то видениями. – Мать с сестрой переглянулись и засмеялись.

– Тогда что это значит? Этот волк в лесу, где растут странные большие деревья, и он дожидается меня.

– Может, это значит, что волк дожидается тебя, – предположила Эли, – под какими-то деревьями.

– Нечего меня дразнить, тебя никто не дразнит из-за твоих снов.

– Верно. – Девочка уставилась в землю. – Только тебе снится вовсе не то, что мне.

– Откуда тебе знать?

Мать вскинула руку.

– Хватит спорить. Карас, послушай. Я истолкую твой сон, если он так для тебя важен. Ты же знаешь, что мы потомки племени герулов, которые пришли в империю с запада. Твои предки были великими воинами северных племен, а один из них, Одоакр, даже сверг императора Ромула Августа.

– Это я знаю.

– Я и говорю, что ты знаешь все это, и потому, если бы ты обладал хоть какими-то способностями, то сам бы истолковал свой сон. Ты просишь объяснений, ну так слушай. Одоакр привел своих воинов-волков в храмы Рима и заставил императора склониться перед ним. Возможно, ты слышишь зов предков. Они когда-то поклонялись волку. Они и сами были волками, некоторые из них, если ты внимательно слушал легенды. Возможно, ты видишь во сне себя, такого, каким был когда-то.

– Ясно. Но если ко мне обращаются призраки, это значит, что мужчина способен удержать в себе магию. Я должен пойти с вами.

– Это не магия, а всего лишь ее отголосок, все равно что сравнить свет городских огней со светом звезд.

– Ну, пожалуйста, возьмите меня.

Женщина сунула ногу в пространство между валунами почти так, как купальщик сует ногу в воду, пробуя температуру.

– Так и быть, пойдем. Возможно, ты будешь полезен, – сказала она.

– Тогда пошли, пошли скорее! – Начальник священных покоев испугался собственного детского рвения.

– Сначала выслушай меня. Когда мы доберемся до места, мы с твоей сестрой проведем обряд, который позволит нам говорить с богиней. Обычно в том нет ничего опасного, однако некоторое время мы будем как будто не в себе – перейдем в мир богини, – не будем сознавать, что происходит в нашем мире. Ты будешь присматривать за нами, следя, чтобы мы не упали в воду.

Мальчик улыбнулся.

– Хорошо. Мне пойти первым?

– Ты пойдешь последним и не так сразу.

Мать достала из мешка тряпки и бечевку.

– Привяжите к коленям и обмотайте руки. Путь долгий, вы не дойдете, если не побережетесь.

Дети вслед за матерью обмотали тряпками колени и ладони. Теперь все были готовы.

Мать вгляделась в расщелину между валунами. Она вовсе не казалась какой-то особенной или достойной внимания, однако женщина опустила вниз свой мешок и полезла следом, стараясь не стукнуть лампу о камни.

– За мной. – Она обернулась на детей, и лунный свет превратил ее лицо в белую маску. Она скрылась в яме, и дети спустились следом за ней.

– Есть здесь осиные гнезда? – спросила Эли.

– Нет, – откликнулась мать, – так что самое опасное уже позади. Идемте.

Начальник священных покоев наблюдал в своем видении, как они ползут по низкому тоннелю, который привел их в небольшую пещеру, где мать смогла бы стоять, только сгорбившись. Пещера была в длину шагов двадцать, и в конце их снова ждал темный лаз. Они двинулись к нему в свете лампы, мечущемся по стенам. Скалы были неровные, и идти по камням было не так-то просто, поэтому двигались они медленно.

Каменный коридор, в котором они оказались теперь, сначала резко пошел под уклон, но тут же превратился в длинный тоннель с едва заметным наклоном. Детям пришлось согнуться пополам, а их мать ползла на четвереньках. Карас замыкал процессию. Он обернулся назад. Тени в свете лампы как будто вытягивались, пытаясь уйти от них, а в следующий миг сжимались и цеплялись за них, словно жадные руки, силившиеся затянуть его в прошлое. Начальник священных покоев снова стал маленьким мальчиком, уже не столько сторонним наблюдателем, сколько участником событий, снова вернувшимся в те времена, когда он был просто Карас.

Всякая разобщенность исчезла. Ему было десять лет, он уже воображал себя великим чародеем, а тени были волшебным плащом, который он мог набросить на себя и исчезнуть. Он вспомнил одну сказку, которую рассказывала мать. «Плащ, сшитый из куска ночи». Может, размышлял он, ему удастся стать чародеем, тогда он сам возьмет ножницы из лунного света, отправится на небо и принесет матери отрез темноты, из которого она сошьет плащ иголкой из звездного света. Он нисколько не боялся, он был весь в предвкушении, зато сестра совсем побледнела и не произносила ни звука. Он не понимал ее. Если мать говорит правду, то Эли идет, чтобы получить великий дар. Почему она так боится?

Они нагибались и ползли на четвереньках, шли и протискивались по каменным коридорам много часов. Кое-где на стенах попадались рисунки: месяц и звезда, символы Гекаты, богини-покровительницы Византии, как в старину назывался Константинополь. Теперь город поклонялся Христу, однако многие жители все равно находили время для прежней богини, особенно в трудную минуту или же когда требовалось узнать будущее. Но эти рисунки сделали не обычные просители. Даже если бы кто-то из них нашел вход в пещеры, он ни за что не осмелился бы пойти дальше. Рисунки, сделанные охрой, оставили многие поколения жриц богини, которые никому не рассказывали о тайных ходах и сами являлись сюда только за тем, чтобы получить пророчество.

– Что это такое?

Они остановились отдохнуть, и Карас увидел рисунки на стенах, простые грубые линии, но явно сделанные рукой человека.

– Старинные символы нашего рода, – сказала мать, – сохранившиеся с прежних времен.

– Их сделали воины-волки?

– Или же кто-то, очень похожий на них.

– Они поклонялись богине?

– Этого я не знаю, Карас. Богиня имеет множество обличий, перед разными людьми она предстает по-разному.

– Как это?

– Ее называют Изидой, ее называют Гекатой. На севере считают, что она вовсе не женщина, там ее зовут Одином, Вотаном или Меркурием.

– Как же она может быть и женщиной и мужчиной одновременно?

– Но даже люди выглядят по-разному, когда ты подходишь к ним со спины или же глядя в лицо. А теперь представь, сколько образов может принять бог.

– Она божество. Она может делать все, что ей угодно. Именно это и делает бога богом, – вставила Эли. – Боги изменяют мир вокруг себя согласно своим желаниям.

– В таком случае император Константинополя тоже бог, – сказал Карас.

– В какой-то мере, – согласилась мать.

Карасу хотелось поговорить об этом еще немного. Его мать и сестра обычно никогда не обсуждали с ним подобные вопросы. И вот он наконец обретает те знания, которых так сильно жаждал. Однако мать просто убрала в мешок остатки хлеба и оливок и сказала, что им пора двигаться дальше.

Сначала Карас ощутил в воздухе запах воды, затем ощутил ее на стенах. Теперь скальная порода сделалась иной. Камни походили на сплетенные корни деревьев, на оплавленные свечи – ничего похожего он до сих пор не встречал. Он представил, что заползает под корни гигантского дерева в поисках источника, из которого оно питается.

Ему казалось, они провели под землей много дней, хотя он совершенно утратил чувство времени. Мать взяла мало еды, она сказала, что будет полезно поголодать, чтобы подготовиться к обряду. Отдых больше не доставлял радости. Они мгновенно начинали мерзнуть, и мокрая одежда липла к коже.

– Ты никогда не рассказывала мне о своих снах, – сказал Карас Эли, когда они снова сделали привал. – Что тебе снится?

Девочка помотала головой.

– Ну, расскажи, – попросил он.

– Я не могу тебе рассказать.

– Ну, скажи…

– Мама!

– Он все равно ничего не поймет, расскажи ему.

Карас до сих пор ни разу не видел мать такой. Она совершенно точно была вне себя от страха, и при этом в ней ощущалась какая-то обреченность, как будто все, что до сих пор считалось важным, утратило смысл перед тем, что им предстояло совершить здесь, под землей.

Мальчик оглядел сочащиеся влагой стены. Скалы состояли из каменных пластинок, напоминающих шляпки громадных грибов, и в свете свечи казалось, будто на камнях кривятся безобразные рожи.

Эли заговорила:

– Меня ищет что-то. Оно ищет меня всегда. Оно преследует меня из жизни в жизнь из-за того, что живет внутри меня.

– А что живет внутри тебя?

– Знаки, которые шепчут что-то. Знаки и символы, которые служат ключом к знаниям. Я вижу их, слышу, но не могу прикоснуться к ним.

– Тогда какая тебе от них польза?

Она раздраженно отмахнулась от его вопроса. Карас догадался, что она хотела сказать. «Ты не поймешь».

– Какая от них польза?

– Они частица кое-чего.

– Чего?

– Бога.

– Значит, и ты частица бога.

– Мы все частицы бога, – вмешалась мать.

– Но это же чепуха. Она просто девчонка, – возразил Карас.

– В ней заключено одно из воплощений богини. Я в это верю. Геката существует в трех воплощениях. Дева, мать и старуха. Твоя сестра дева.

– И что хорошего она получит от этого?

– Возможно, ничего. Главное – то, за чем мы пришли сюда.

– Нет, если она богиня, может она наколдовать нам еду или красивую одежду? «Я частица бога». Где ты только научилась таким словам, Эли?

– Во сне. И, между прочим, я так не говорила.

Сестра отвечала так серьезно, что он перестал насмешничать. Он догадывался, что она хочет сказать о чем-то еще.

– А есть другие частицы?

– Не знаю. Надеюсь узнать у источника. Он подскажет мне, как спастись от того, что меня преследует.

– А что тебя преследует?

– Волк, – ответила Эли.

– Ха! – Он ткнул в нее пальцем. – Мне снится волк, и это ерунда, ей снится волк, и ее ведут под землю, чтобы она получила пророчество!

– Нет, не просто получила, – возразила мать.

– А что тогда?

– Она пришла, чтобы обрести дар, заплатив за него. Ничто не дается просто так у источника, можно только обменять. И не все готовы отдать то, что у них попросят. Вот я, например, не отдала.

– Но ты же умеешь предсказывать будущее.

– Мой дар слаб, и я с ним родилась. Я не согласилась отдать то, что попросил источник.

– Я соглашусь на что угодно, – заявил мальчик.

– В таком случае хорошо, что тебя не попросят.

Они доели оставшийся хлеб и оливки и пошли дальше. Стоило на минуту остановиться, и они замерзали, стоило двинуться дальше, и они обливались потом. Все ниже и ниже, в самые дальние пещеры. Наконец они пришли к ручью, который стекал по каменным уступам в темноту.

Стараясь не погасить лампу, они сели на камни и начали потихоньку сползать по каменным ступенькам все ниже и ниже, пока Карас, поглядев вперед, не увидел нечто, отчего его пробрал озноб.

Их лампа была теперь не единственным источником света. Прямо перед ними открывалась пещера, стены которой светились.

Мать поползла вперед, преодолела поток воды. Оказавшись в пещере, она поставила лампу на скалу. Карас с Эли последовали за ней.

Рядом с лампой камни светились насыщенным красным светом, чуть поодаль свет ослабевал, становясь все более мягким. Свечение похоже на отражение света лампы, подумал Карас, только не на поверхности камня, а глубоко внутри. Они оказались в подобии каменного ковша, в широкой и невысокой – в человеческий рост – пещере над водой, напоминающей раскрытую ладонь. Скалы поднимались из подземного озера, похожие на пальцы, и вода держалась в ковше каменной ладони, как будто земля предлагала ее им. Вода искрилась в свете камней. Карасу пришла на ум окровавленная ладонь Христа, пронзенная гвоздями римлян, он вспомнил слова матери: «Не все готовы отдать то, что у них попросят». Что отдал Христос на кресте? Свою жизнь и боль. И кем он стал? Богом.

– Мама, почему камни светятся? – спросил он.

– Это, насколько я понимаю, вовсе не волшебство. Они просто впитывают свет лампы, – сказала она. – Как только мы погасим ее, камни потемнеют.

– Не гаси лампу, – взмолилась Эли. Голос ее срывался от страха.

– Я вовсе и не собиралась.

Мать еще немного прошла вперед, перелезая через гигантские каменные пальцы. Пещера заканчивалась каменными уступами, на которых кое-где сохранились приклеенные огарки свечей. Карас сосчитал их. Каменных полок оказалось восемь, две больших над самой водой и несколько маленьких – выше. Он вспомнил, как однажды тайком пробрался на ипподром, чтобы увидеть гонки на колесницах. Да, подумал он, очень похоже на стадион в миниатюре.

Мать выбрала один уступ и жестом предложила Эли сесть рядом.

– Иди же. Подняться сюда нетрудно, а если соскользнешь, озеро с этой стороны мелкое. Я запросто тебя вытащу.

– Я-то думал, это будет колодец, – заметил Карас.

– Это и есть колодец, но колодцы глубокие, когда ты зачерпываешь воду сверху. А это самое дно, и его питают три мощных потока.

Карас видел только один.

Эли перебралась через скалистые выступы, осторожно поднялась, дважды останавливаясь и прося мать о помощи, желая, чтобы ей подсказали дорогу, поддержали или просто подбодрили. Наконец она оказалась рядом с матерью.

– Обряд займет много времени, Карас, – сказала мать, – так что не забывай: ты сам напросился идти.

– А я никуда не спешу, – заверил ее Карас. Однако храбрость покинула его у этих кроваво-красных вод, и ему больше всего хотелось разреветься.

Он ждал, глядя, как мать готовит Эли к обряду. Она дала ей какие-то травы из мешка, потом пожевала их сама. Еще она достала черпак с длинным черенком и положила рядом с собой. А потом затянула:

– Властительница луны,

Хозяйка ворот и переходов,

Хозяйка тех, кто ушел,

Хозяйка мертвых и мира мертвых,

Хозяйка песни и магии,

Здесь, на скрещении трех путей,

Здесь, у воды, где сливаются струи,

Обрати взор свой на своих дочерей…

Она все бормотала и бормотала, а Караса била дрожь. Ему был ужасно холодно, и он подозревал, что мать и сестра замерзли не меньше. Они сидели, погрузив ноги в воду.

Мать подняла черпак, взяла его обеими руками. Продолжая выпевать слова, она поклонилась на три стороны, затем зачерпнула воды и поднесла Эли.

Эли выпила воду. Карас смотрел, зачарованный. Глаза у сестры остекленели, она раскачивалась взад и вперед, сидя на месте.

Пение продолжалось, не прерываясь ни на минуту. Постепенно и мать начала раскачиваться на месте, и ее глаза стали пустыми. Обе они продолжали бормотать себе под нос.

– Геката, богиня, слепящая блеском воды, повелительница смерти и загробных дорог, ты оберегаешь ворота в мир мертвых, ты впускаешь только покойных. Геката, богиня, ты владеешь звездным небом, повелеваешь черными глубинами холодных океанов, ты хозяйка потаенных мест, ты оберегаешь ворота в мир мертвых.

Карас от холода перестал соображать. Ему хотелось пойти обратно, чтобы согреться в движении, однако ритуал зачаровывал его. Внутри него разверзлась пустота, как будто он сам стал черным и пустым провалом под землей, как будто он сам превратился в океан и внутри него колыхались невидимые приливы.

Крик, почти невыносимо громкий, заполнил пещеру. Кричала сестра:

– Как мне спастись от него? Я не стану им, я не умру от его зубов, как она!

Глаза у нее были остекленевшие и широко распахнутые, как будто то, что она видела, находилось за пределами пещеры. Карас не понял из ее слов ровным счетом ничего. Никто у них не умирал, младшая сестра была дома, с тетками.

– Нет, нет. Я не пойду этим путем. Нет. Нет!

Карас хотел подойти к ней, помочь, но не стал.

– Я не дам того, что ты просишь. Это слишком! Слишком дорого.

Карас наблюдал за сестрой в свете лампы и мягкого свечения на стенах пещеры. Значит, она отказывается от того, что предлагает источник, а ему даже не позволили попробовать. Почему же нет?

Мать продолжала бормотать нараспев, однако Эли озиралась по сторонам, словно слепец, который ищет, с какой стороны доносится звук.

Почему же она отказывается от того, что он схватил бы не думая? Он полез через каменные пальцы к уступу, на котором сидели мать и сестра. Мышцы окаменели от холода, его сотрясала идущая изнутри дрожь. Он втиснулся между матерью и сестрой. Потом пожевал травы. Вкус был горький, землистый, даже более того – пока он жевал, на зубах хрустел песок и каменная пыль. Он с трудом проглотил. Во рту осталось полно песка. Карас взял черпак, лежавший рядом с матерью, и зачерпнул воды. Выпил.

Он понятия не имел, сколько времени еще слушал бормотание матери. Из носа потекло, он высморкался. Только прочистить нос никак не удавалось, и он все сморкался и сморкался. Еще изо рта потекла слюна, и мышцы лица казались какими-то чужими. Он не вполне контролировал их. Он растягивал рот и водил головой из стороны в сторону.

Бормотание матери приобрело удивительное свойство, слова как будто воплощались: произнесенные, они не исчезали, а выплывали из ее рта и падали на воду, словно лепестки цветов. Он не видел их, однако был уверен, что они здесь, слова-лепестки, выпадающие из ее рта.

Он услышал, как его зовет кто-то. Это не были слова на знакомом ему языке, они просто шуршали в сознании, будто сухие листья в лесу, потревоженные чьими-то ногами.

Затем слова сделались яснее и понятнее. «Это то самое место».

– Какое место?

Он озирался вокруг, пытаясь понять, кто это говорит. Голос был женский, но незнакомый.

«Место, где ты потерялся».

– Я не терялся, я знаю дорогу обратно.

«Разве ты не видишь, что ты выпил?»

Вода уже не была красной от света камней, она стала прозрачной и серой. В ней блестели знаки, некоторые были серебристыми, как рыбки в пруду, некоторые медными и сияющими так ярко, как будто на них падали лучи солнца, некоторые были прочными и жесткими, зеленые и поросшие ракушками, они торчали из-под воды, словно остовы затонувших кораблей.

– Что это такое?

«Необходимые знаки».

– Для чего необходимые?

«Для магии».

Он знал, что перед ним такое – ключи, ключи, с помощью которых он переделает мир так, как захочет, с помощью которых станет богом.

– Что я должен сделать?

«Ты сам знаешь, что должен».

Его разобрал смех. Он был уверен, что ему в рот попал волос, который раздражает язык и нёбо. Он снова зачерпнул воды и выпил. Но никакого волоса не оказалось, а если и был, то он никак не мог его смыть. Лицо справа горело. Он с трудом соображал, как будто его выдернули из глубокого сна как раз в тот миг, когда собственное «я» позабыто, а глаза, уши и разум просто воспринимают мир, не пытаясь ничего объяснять и не ища в нем смысла.

Затем нечто похожее на его личность вернулось, но каким-то другим. Все невнятные, невысказанные, намеренно игнорируемые и презираемые желания выдвинулись на передний план, а вся нежность, любовь и доброта съежились от их напора.

На коже сестры мерцал и подрагивал какой-то знак, три переплетенных треугольника. А затем остался только один треугольник, но, приглядевшись, он понял, что треугольник не хочет оставаться один. Он желал, чтобы два другие были рядом. Карас увидел сражение, знамена, трепещущие на солнце: алое, золотистое и еще одно, черное, – это было знамя смерти, огромная туча мух, зависшая над полем боя. Ему вспомнилась одна история, которую он слышал. Богиня Геката отправилась на пир, а богатый и злобный правитель решил посмеяться над ней, испытать ее проницательность и дар предвидения, поэтому приказал подать ей в похлебке младенца без рук, без ног и без головы. Богиня, желая наказать правителя, прокляла его, он превратился в волка и съел двадцать собственных сыновей. Человек, превратившийся в волка. Вот, кого стоит бояться. Гнев человека-волка был неукротим, приступы голода по силе равнялись океанским приливам, никогда, никак он не мог насытиться.

Карас сосредоточился на себе и жизни своей семьи за стенами города. Что у них за жизнь? Не лучше, чем у крыс. Они живут в жалкой лачуге без всякой надежды на счастье. Здесь, внизу, в источнике, была надежда. Наверху, воплощенная в его матери и сестрах, поджидала несвобода, ставшая уже традицией. Отца у него нет, зато есть три женщины, о которых надо заботиться. Его поработила нищета. У него не будет ни хорошего образования, ни возможности стать чиновником во дворце, пока они висят на нем. Обида клокотала в душе.

Он еще раз хлебнул воды и на этот раз почувствовал, как символы входят в него, гудящие, дышащие, они несли с собой живые картины сражений, гор, лесов и широких синих морей. Они проросли в нем, словно он был землей, а они – выросшим из нее деревом; как будто он был деревом, а они – обвившей его лианой; как будто он был лианой, а они – землей, которая питается ее опавшими листьями и плодами. Он ощутил их силу: управлять людьми, принуждать их к поступкам, даже убивать их. Но в следующий миг символы покинули его. Они не останутся.

– Что мне сделать?

Он сам знал.

Карас соскользнул в озеро. С краю вода доходила до груди, но он чувствовал, что каменное дно идет под уклон. Он взял мать за ноги и потянул на себя. Пребывавшая в трансе, ослабевшая и замерзшая, она даже не сопротивлялась, когда он ее утопил.

Он снова хлебнул воды, и символы хлынули в него. Но и на этот раз не задержались.

Карас взял за ноги сестру и стащил вниз, подержал под водой. Секунду она сопротивлялась, а затем силы покинули ее, и она утонула так же быстро, как мать.

Он выпил еще воды. На этот раз символы обрушились на него ураганом, сдувая прочь обыденность и повседневность, позволяя ему увидеть истинные взаимосвязи всех вещей, доводя его до безумия. Он кашлял, задыхался, смеялся. Он ясно видел теперь путь на поверхность земли, к свету, но и не только – он видел свое будущее. Что необходимо сделать, чтобы достичь всего, о чем он грезил.

Он обернулся, потревоженный… чем? Кто-то преследует его. Кто? Никого не было, лишь какое-то движение в тени от лампы. Неужели он снова охотится за ним? Но кто? Неужели это тот самый волк из сна рыщет в темноте?

Карас поцеловал сестру, усаживая ее на каменный выступ в озере, как будто она купается.

– Символы здесь, – проговорил он, – теперь они во мне. Им необходимо покинуть это место, и ты их не заберешь. Им пора уходить, выбора нет. Если он найдет их здесь, то снова переродится. Мы должны спрятать знаки от него.

Он протащил тело матери через озеро и усадил на каменный выступ рядом с сестрой, поцеловал и ее.

– Я отдал то, чего вы не смогли, – сказал он, – и теперь во мне поселилась великая магия. Но она моя лишь на короткое время, поэтому мне нельзя становиться мужчиной. Я делаю это, чтобы почтить богиню и вас, ушедших к ней. Я хороший и делаю все это во благо.

Он выбрался из воды и полез за лампой. Когда он поднял ее, тени на стенах превратились в волков, которые разинули на него алчущие пасти, однако Карас не испугался. Его защищают символы. Но как долго они останутся с ним?

Он полез обратно по каменным тоннелям навстречу солнцу, наверх, в горы. Он сбежит в Константинополь, придет к куропалату, главному во дворце, и попросит принять его в ученики как евнуха и слугу императора. Символ проявился внутри его сознания и назвал свое имя на странном языке, который показался Карасу прекрасным и волшебным. Феху. Звук этого имени вызвал перед глазами картину: огромные корзины с собранными плодами, сияющее солнце, золото – и предчувствие удачи. Во дворце ему не откажут. Его оскопят, он будет процветать, причем никогда не станет мужчиной, чтобы сохранить в себе магию, которую получил от источника.

Начальник священных покоев в своей спальне закрыл лицо руками и зарыдал.

– Простите меня, – проговорил он. – Простите!

Он вспомнил сон, который увидел после возвращения от источника, когда его уже оскопили и приняли в дворцовую официю. В том сне он летел над облаками, которые походили в лунном свете на серебряные города, города, которые охватывает пламя багровой зари. Его преследовал кто-то. Только кто? Волк. Он изредка видел зверя, всего лишь силуэт, сотканный из грозовых туч, белые зубы щелкали на него, когда лучи лунного света прорывались сквозь разбухшие от воды тучи.

И волк действительно появился – человек-волк, которого заключили в Нумеру, – как будто сон воплотился. Начальник священных покоев приказал, чтобы его убил кто-нибудь из заключенных – было опасно самому открыто преследовать пленника императора, – однако волк сбежал раньше, чем они успели приступить к делу. И вот теперь волкодлак где-то в нижних пещерах занят бог знает чем. А вдруг он найдет путь к той пещере, где камни источают красный свет, где жадные воды приобретают цвет крови? Нет, невозможно. Она слишком далеко, добраться до нее из города очень трудно. Источник оберегают духи, обитающие под землей, те, что гонят прочь любопытных стражников, те, что обрекают узников на смерть от голода и жажды в не ведомых никому местах.

Однако присутствие варягов вообще беспокоило его. Он был образованный человек, он знал, что за символы получил у источника, точнее, в каком виде они предстали перед ним. Это руны, магические буквы северян. Он знал, что у него с викингами имеются общие предки, он связан с ними через Одоакра, который сжег форум. Может быть, потому знаки и явились ему в таком образе.

Карас старался придумать, как быть дальше. Он затягивал с расследованием столько, сколько мог, однако император, который принимал как данность, что рожден для величия, и никогда не задавался вопросом, откуда берется его невероятная удача, настаивал. Начальник священных покоев решил поручить дело самому неопытному и непросвещенному студенту Магнавры. Ректор университета был не дурак, он указал ему именно на того, кто ему требовался: «новичок, не отягощенный хорошим знанием города, способный по-новому решить задачу, не связанный ни с каким сообществом». Иными словами, полный идиот. Но теперь начальнику покоев почти хотелось довериться Луису, увидеть, как он действительно предложит новое решение, путь, отличный от старого пути богини, пути крови, смерти, несчастий. Но, конечно, он не доверится ему. Вместо того он будет ждать, молиться и надеяться, что от него не потребуют еще одной жертвы.

Он утер слезы с лица, позвонил в маленький колокольчик и приказал слуге переодевать его ко сну.

Глава двадцатая

Защитник для Змееглаза

Може убил двух из толпы и теперь бежал по лабиринту тесных переулков со всех ног. Притворяться больше нет смысла, надо уйти от погони, от тех, кто схватил Аземара.

Народу на улицах почти не было, только нищие жались к дверям и порогам. На бегущего монаха они смотрели со страхом – обнаженный меч привлекал слишком много внимания. Все эти люди потенциальные осведомители, решил он. Необходимо спрятаться раньше, чем его заметят те, кто пытался схватить, или же городские стражники. Стремительно темнело, тусклый день проигрывал битву с наползающими черными тучами. Все, что можно сделать, – бежать, пока совсем не стемнеет.

Он завернул за угол и оказался в узком переулке, где дома едва не касались друг друга. Здесь было пустынно, он воспользовался моментом и спрятал меч обратно в свернутую походную постель, чтобы не привлекать внимание солдат и стражников, которые время от времени проходили мимо.

Може немного постоял, прислушиваясь. Шума погони не было, лишь из домов доносились голоса: женщина с мужчиной ссорятся, дети кричат, играя во что-то.

Затем послышались шаги. И еще шаги. Он опустил руку на рукоять меча, готовясь выдернуть его из свертка.

В конце переулка показались преследователи. Може отметил про себя, что больше двух человек в ряд здесь не пройдет.

Один из преследователей заговорил. Може не понимал слов, однако понял по тону, что его пытаются успокоить. Говоривший был с виду тщедушный, зато в руках у него была праща. Може кинул взгляд за спину. Там поджидал человек с топором. Все пути отрезаны, и ему даже не понять отсюда, сколько еще народу стоит за теми, кого он видит.

Може жестом поманил к себе человека с пращой. Тот быстро зарядил свое оружие свинцовой пулей. Два оборота пращи, и Може нырнул в дверь ближайшего дома, когда пуля просвистела над головой.

Как только он ворвался в дом, немедленно поднялся переполох: внутри оказалось целых три семьи с детьми и животными. Его схватили двое, небольшая собака принялась кусать за ноги. Он отшвырнул всех, но на него набросились другие – люди с улицы и все, кто был в доме. Он отбивался ногами, сопротивлялся, однако силы в этом крошечном замкнутом пространстве были неравны. Ноги начали подгибаться. Его держали уже пятеро мужчин, однако он не позволял опрокинуть себя на пол. Собака никак не унималась.

– Стойте!

Слово было греческое, но Може узнал голос – тот мальчик, Змееглаз.

Правда, никто не обратил на него никакого внимания.

– Остановитесь именем императора, правителя мира!

Змееглаз поднял руку, показывая какую-то медаль.

Греки заорали на юнца. Хотя Може не понимал смысла слов, он догадался, что они не желают отпускать такого буйного воина, опасаясь, что он может с ними расправиться.

– Если я уговорю их тебя отпустить, ты обещаешь не причинять им зла? – спросил Змееглаз.

– Клянусь, – сказал Може.

Змееглаз снова заговорил по-гречески. Три человека выпустили Може, один оттащил собаку. Однако двое из ватаги, которая утащила Аземара, продолжали его держать: дикого вида греки, один высокий и мускулистый, другой крепкий и приземистый.

Може не нарушил клятву, однако он обещал не причинять зла только тем, кто его отпустит. Он ударил высокого грека сбоку в колено, сломав кость как вязанку хвороста. Противник с криком упал, а Може двинул плечом в бок коротышку, тот завалился спиной на стул и с грохотом растянулся на полу. Он быстро вскочил, выхватив нож, однако Може успел подобрать стул и ринулся на противника, ткнув ножкой ему в глаз, отчего тот снова упал на пол. Идя к двери, Може наступил ему на горло.

Медаль Змееглаза и воинственность Може вогнали всех, кто был в доме, в ступор, воин вышел на улицу, и Змееглаз тут же последовал за ним.

– Остальные где-то близко, – сказал Може. – Есть ли место, где можно спрятаться от них?

– Да, – сказал Змееглаз, – ты можешь пойти вместе со мной во дворец.

– Нет, подозреваю, сейчас там для меня слишком опасно.

– Тогда пойдем в наш лагерь за стеной. Ты же наш собрат-северянин и могучий воин. Тебе будут там рады.

– Отлично, – сказал Може.

На данный момент это казалось самым разумным решением. В городе его уже заприметили. Теперь он не сможет напасть на Луиса в университете или во дворце. Значит, придется действовать хитростью, и мальчик, спасший его сегодня, очень даже пригодится.

– Веди меня в лагерь, – сказал Може, – я благодарю тебя за то, что ты спас меня от этих негодяев.

Змееглаз улыбнулся.

– Мы можем еще не раз помочь друг другу, – сказал он. – Иди за мной. Здесь греки не посмеют тебя тронуть.

Може обернулся на дом, откуда перепуганные обитатели наблюдали за его уходом. Он запомнил их лица, хотя и они, без сомнения, запомнили его. Может, вернуться и убить тех, кто на него набросился? Нет времени. Все равно его видели их товарищи.

Уже наступила ночь, и в некоторых дверях и окнах переулка светились огни. Тучи были похожи на саван, наброшенный на звезды и луну. Шагах в двадцати от ламп и свечей еще было хоть что-то видно, но за пределами светлых пятен стояла кромешная тьма. На улицах время от времени попадались прохожие. Проезжали солдаты с факелами. В некоторых окнах сидели проститутки – подальше или поближе к источнику света, в зависимости от того, хотели они подчеркнуть свою красоту или же скрыть возраст.

Може шел за Змееглазом к городской стене, радуясь наступлению темноты.

– Ты обеспокоен чем-то, друг, – спросил Змееглаз, когда они уже приближались к воротам.

– Это не твое дело, – сказал Може. – Думаю, в лагере мне стоит назваться другим именем. Тогда меня скорее примут за своего, и если Аземар выдаст меня, то найти меня будет труднее.

– Так как же тебя звать?

– Рагнар, – ответил Може. Это и было его настоящее имя, самое обычное.

– Я очень хочу тебе помочь, – сказал Змееглаз. – Для меня это такая честь. Позволь мне быть твоим другом. Я смогу найти твоего врага, я даже смогу убить его вместо тебя.

– Нет, – сказал Може, – это я должен сделать сам. Я хочу знать, что это тот самый человек, для меня вопрос чести убить его собственноручно. Я поклялся своему господину убить его, и я никому не позволю сделать это вместо меня.

– Но ты ведь все еще хочешь, чтобы я нашел его?

– Да. Университет по-прежнему самое подходящее место для начала поисков. Он когда-то был монахом, однако теперь монастыри для него закрыты.

– Как его зовут?

– Луис, схоластик Луис. Он здесь с женщиной, с благородной дамой. Возможно, они прибыли под чужими именами, хотя в этом я сомневаюсь. Для женщины из благородной семьи было бы позором скрывать свое происхождение.

– Давай я все разузнаю, – предложил Змееглаз.

– Я согласен. Но с чего бы тебе мне помогать?

– Я хочу, чтобы ты тоже оказал мне услугу, – признался Змееглаз.

Глава двадцать первая

Друг страх

Луис решил, что применит двойной подход, и первой составляющей будет страх.

Он начал с допроса чиновников из почтовой службы, с подчиненных Исайи. Он рисковал вызвать неудовольствие главы тайного сыска – что весьма чревато, – однако не желал больше терпеть от других. В Константинополе, понял он, либо ты толкаешь, либо толкают тебя.

Работа изматывала его. Он допросил множество людей, начиная с обычных курьеров и заканчивая закаленными мастерами шпионажа, которые в основном улыбались и, не стесняясь, пили его вино, пока он говорил. Допросы шли через пень-колоду, их полагалось вести, строго следуя дворцовому протоколу. Луис, по совету своего слуги-евнуха, заказал опахало своей официи и выучил пятиминутное официальное приветствие. Его посетителям тоже полагалось приносить опахала, соответствующие их рангу и положению, и в комнате стояло четыре кресла: для него, для посетителя ниже рангом и для посетителя выше рангом. Самое роскошное кресло, стоявшее рядом с ним, не занимал никто. Оно предназначалось для императора и без слов говорило посетителям, что следствие ведется в интересах правителя.

Поначалу никто ни в чем не признавался, и Луис утешал себя тем, что весь этот процесс затеян исключительно для того, чтобы, так сказать, обозначить свою территорию, показать двору, что он человек, с которым следует считаться. Затем, после месяца утомительных встреч, он вызвал к себе одного из дворцовых остиариев, церемониальных привратников, которым вручался список допущенных во дворец лиц, им же полагалось следить за верным соблюдением церемонии приветствия и представления.

Этот остиарий напоминал Луису богато расшитую подушку, такой он был жирный и пестро одетый.

– Знаешь ли ты или знал когда-нибудь кого-то, кто заключает сделки с дьяволами, демонами и прочими злобными силами? – начал Луис.

– Никого не знаю, – ответил остиарий. И улыбнулся самой жизнерадостной улыбкой.

– Знаешь ли ты или знал когда-нибудь кого-то, кто занимается изготовлением магических амулетов, оберегов, составлением заклинаний? – продолжал Луис.

– Никого не знаю, – ответил остиарий, улыбаясь. – Если ты надеешься обвинить меня, у тебя ничего не получится.

Луис поглядел в свои заметки и написал на листе «запирается». Затем перевел взгляд на остиария.

– С чего бы мне обвинять тебя? Ведь если ты ничего не скрываешь, то и обвинять тебя не в чем.

– Да, все именно так, но какая разница. Ты же знаешь. Подобного рода расспросы не ведут ни к чему хорошему. Одно неверное слово, и все.

– Одно неверное слово о чем?

У привратника вырвалось громкое «гм!».

– Ну, не знаю. Я просто хотел сказать, что с неверными словами никогда не знаешь наверняка. Ты не поймешь, что слово неверное, пока не произнесешь его.

Луис пристально поглядел на привратника.

– Ты когда-нибудь молился за здоровье императора?

– О, да. И часто.

– Ты когда-нибудь целовал изображение императора и просил у него благословения?

Остиарий как будто не знал, что на это отвечать. Несколько секунд он сидел и хватал ртом воздух, словно жаба, которая никак не может понять, проглотила ли она сейчас муху или осу.

– Я покажусь неверным слугой императора, если скажу нет.

Луис переплел пальцы рук и подался к нему, упираясь локтями в стол.

– Ты сознаешь, что это равносильно магическому обряду?

– Ну, о чем ты говоришь! Все так делают!

– Правда? – удивился Луис. – А ты не назовешь мне имена этих «всех»?

– Нет, я…

– Так ты не желаешь открыть мне своих сообщников?

– Но это же смешно! С тем же успехом ты можешь заявить, что все, кто просят святую на городской стене благословить императора, творят заклинания. Люди вырезают изображения звезды и полумесяца, и все мы знаем, что это повелось еще тогда, когда имена святых были неизвестны.

Луис смотрел на остиария суровым взглядом. На самом деле ему было жаль этого толстяка. Он поклонялся дьяволу не больше самого Луиса. Он был наивен, несколько заблуждался по поводу собственного хитроумия, но в целом безобиден. Однако Луису необходимо создать себе репутацию при дворе, снискать славу человека, которого лучше не сердить.

– А ты сам проделывал все это?

– Нет, я не…

– Если я прикажу прямо сейчас обыскать твое жилище, найду ли я там свидетельства идолопоклонничества или тому подобного?

Остиарий покраснел.

– Мы простые люди, – проговорил он, – и нас очень пугает то, что происходит с небом. Иногда мы обращаемся к старым богам, но не для того чтобы навредить императору или городу. Тысячи людей вырезают у себя на стенах изображения звезды и полумесяца. Это для защиты нас и императора. Что в том дурного, это же символ города!

– Но ты только что признался, что вырезал этот символ, желая творить чары. Ты подвергаешь опасности свою душу. Ты знаком с проповедью Андрея Юродивого?

– Я не слушаю проповедей дураков, – заявил привратник, пытаясь обрести прежнее достоинство.

– Он был мудрец, – продолжал Луис, – который прикинулся безумным и навлекал на себя насмешки других Христа ради. Он рассказывал историю Вигриноса, чародея, которого одна женщина попросила прочитать заклинание, чтобы ее блудливый муж любил только ее.

– Меня не интересуют глупые бабы.

Луис тонко улыбнулся.

– Тут все не так просто. Чародей прочитал заклинание, муж стал верным. Однако во снах женщину начали преследовать демоны – черный пес ласкал ее, словно любовник, целовал прямо в губы, ей являлся эфиоп, распаленный страстью, и прочие ужасы. Она постилась и молилась, и на нее снизошло откровение: чтобы заклинание подействовало, чародей замарал священные иконы дерьмом, заправил волшебную лампу, которую отдал ей, собачьей мочой, вырезал на дне лампы имя Антихриста и слова «Жертвоприношение Сатане». Вот какую цену заплатила она, чтобы вернуть мужа. Расплатилась своей душой. Святой Андрей говорит, демоны часто используют магию как бы для изначально благого дела, чтобы ничего не подозревающий человек подпал под их влияние. Неужели и с тобой случилось то же самое? Неужели ты стал жертвой демонов?

– Ты обладаешь великими познаниями, господин, однако же, нет. Я не… Нет!

Луис снова нацарапал что-то в своих бумагах. На самом деле, полную ерунду. Он всего лишь хотел запугать привратника, хотя подозревал, что у него не очень-то получается. Он представил, будто человек перед ним мышь, а сам он – кот, следящий за ней. При этой мысли он усмехнулся, а привратник, который как раз пытался заговорить, издал нечленораздельное мычанье.

– Тебя еще вызовут отвечать на вопросы, – пообещал Луис.

– Когда?

– Не могу сказать. Тебе придется подождать.

– Я не якшаюсь с дьяволами.

– Это уж мне решать, – заявил Луис. – Мне поручено выяснить причину неестественной погоды, причину появления огненного шара и прочих феноменов, которые тебя не касаются. Посему, пока я не отыщу настоящих поклонников дьявола, я буду считать, что самых малых свидетельств достаточно для возбуждения подозрения. И я ожидаю, что ты и всякий, кто хочет отвести от себя подозрения, будет изо всех сил стараться и сообщать мне обо всем необычном, что может принести пользу расследованию.

– Да в пятидесяти шагах от дворца ты найдешь тысячу чародеев и предсказателей!

– Это люди темные, они не смогли бы сотворить магию, способную повлиять на цвет неба. Мы ищем кого-то, кто живет при дворе, в том нет никаких сомнений.

– Я буду глядеть в оба, – пообещал привратник.

– Прекрасно, – сказал Луис. – Можешь не сомневаться, что уже скоро мы встретимся с тобой снова. Не исключено также, что мне придется на некоторое время препроводить тебя в Нумеру. – Луис не собирался делать ничего подобного, но хотел хотя бы пригрозить.

– Господин…

– Да?

– У меня семья.

– Так постарайся сохранить ее, – посоветовал Луис.

Привратник несколько мгновений сидел, рассматривая свои башмаки.

– А ты не хотел бы допросить кого-нибудь из узников Нумеры? – спросил он.

– С чего бы?

– С политической точки зрения, было бы разумно начать с известных преступников и врагов государства.

– Тебе что-то известно, остиарий?

– Нет, – поспешно ответил он. – Ничего. Я просто подумал, что список заключенных в Нумере был бы неплох для начала. Там уж наверняка сидят чародеи. Начальник священных покоев всего несколько дней назад препроводил туда одного из них, одного араба, захваченного при Абидосе прямо в палатке императора, как я слышал.

– Какого еще араба?

– Я не знаю. Я просто слышал, как об этом поговаривали за бокалом вина.

– Кто поговаривал?

– Э… – Жирный привратник вдруг испугался называть имена. Луис сидел молча, предоставив остиарию заполнять паузу собственными страхами. – Стражник Мелетиос должен знать.

Луис нисколько не удивился, что чародей попал в тюрьму, чародеи и еретики рано или поздно обязательно оказываются под замком. Однако же остиарий счел нужным упомянуть об этом. До сих пор никто не заговаривал ни о каком чародее. Что само по себе было странно. Идиот Луис. Жизнь двора складывается из отдельных группок, загадок и тайных течений, о которых он ничего не знает. Не исключено, что о существовании чародея известно далеко не всем. Может, не всем полагается знать, что дикарь, напавший на императора, был магом. Луису очень хотелось расспросить привратника поподробнее. Но он понимал, что сейчас, выражаясь фигурально, пишет на тонком пергаменте. И очень просто прорвать его пером и совершенно испортить всю работу. Лучше попридержать коней. Кроме того, до него доходило столько слухов, что их хватило бы выстроить мост до самой Нейстрии.

– Благодарю тебя за совет.

Привратник поклонился, и Луис опустил свое опахало, подавая знак, что тот свободен. Когда он ушел, Луис написал записку Мелетиосу, сообщая, что он был назван свидетелем по делу о чародействе, поэтому через неделю обязан явиться для разговора. После чего Луис откинулся на спинку кресла и уставился в потолок. Беатрис, которая скрывалась за ширмой в дальней комнате, вышла к нему. Живот у нее заметно разросся, теперь ее положение было очевидно каждому.

– Ты прекрасно провел беседу.

– На самом деле нечестно так пугать людей.

– Для любого придворного жить в постоянной тревоге нормально. Ты просто говоришь с ними на том языке, который они понимают и уважают. Это принесет плоды гораздо быстрее, чем если бы ты прочитал все книги на свете.

Луис взял ее за руку.

– Я понимаю. Но мне все равно неловко.

– Да, однако же ты вынужден так поступать. Иначе нам не выжить. Мы добьемся для себя такого положения, что сможем благоденствовать здесь или хотя бы жить спокойно. Когда препозит ждет твоего отчета?

– Через два месяца. А когда появится ребенок?

– Доктор говорит, через месяц.

– Отлично, – сказал он.

– Почему?

– Потому что я все равно не разрешу этой загадки, и, если Господь пошлет нам мальчика, мы сможем вернуться к твоему отцу раньше, чем я встречусь с начальником.

– Ты разрешишь эту загадку, Луис. Я верю в тебя.

Он понизил голос и привлек ее к себе.

– А что, если решение приведет меня на самый верх?

Она поняла, что он имеет в виду – виновным может оказаться начальник священных покоев. Стилиана сама намекала на это.

– Тогда тебе останется только знать это. Если наши друзья на поверку окажутся врагами, тогда, возможно, кто-то из врагов окажется другом. Об этом она упоминала.

– Это опасная игра.

– Куда опаснее ошибаться по незнанию. Неужели из допросов ничего не прояснилось?

– Все слишком умны и слишком испуганы, чтобы назвать имя, если, конечно, он действительно стоит за этим. Я же слишком умен и слишком испуган, чтобы спрашивать напрямую.

– Однако очень важно собрать все сведения, какие только возможно. Может, у тебя найдется предлог, чтобы расспросить людей о прошлом начальника священных покоев? И Стилианы тоже?

– Думаешь, она может быть замешана?

– Конечно, нет. Однако же полководец изучает местность, прежде чем двинуть свои войска. И тебе надо сделать то же самое.

Она шептала ему на ухо едва слышно.

Допрашивать придворных ему до смерти надоело, это уж точно. Конечно, допросы помогали ему запугивать их. Но он хотел больше знать о своем начальнике, который так или иначе и сам был напрямую связан с магией – пусть даже изучал ее только для того, чтобы искоренить. И почему это начальник священных покоев не сказал ему, что посадил под замок колдуна?

Беатрис права. Наверное, подумал он, стоит совершить вылазку за городские стены. Исайе понравится, если он сосредоточит свое внимание на варягах, ну а сам он тем временем покопается в прошлом препозита.

– Завтра с утра и займусь, – сказал он.

Глава двадцать вторая

Белолицый бог

«Я умер, – подумал Аземар. – Умер и попал в ад». Ему была невыносима жара Нумеры, ее темнота и запахи. Оковы ужасно мешали и растирали до крови лодыжки.

Аземара бросили на один из самых нижних уровней, не давали пищи. Он не сомневался, что его оставили в этой черной дыре умирать.

Вонь была несносная, пол жесткий и неровный, удобно устроиться на нем было невозможно, а стоны больных и умирающих действительно казались ему воплями проклятых душ, терпящих адские муки.

Труднее всего было сносить зловоние и еще ненависть других заключенных. Время от времени, примерно раз в день, стражники приходили, чтобы дать ему воды – но не пищи, – и тогда те люди вокруг него, кто еще не утратил остатки разума, принимались вопить и умолять о глотке воды, проклиная его за везение.

Он старался сберечь хоть что-нибудь для своих товарищей по несчастью, пил как можно больше, делая напоследок огромный глоток. Рядом с ним лежал какой-то человек, и Аземар отыскивал в темноте его рот и вливал в него воду. И эта малая толика давала тому силы, чтобы плакать. Аземар сидел с ним, обнимая, стараясь утешить там, где утешение невозможно.

Между узниками сновали крысы, терзая их во время сна. Ощутив движение по ногам, он приноровился наносить резкий и быстрый удар раньше, чем крыса успевала его укусить.

И не только крысы искали в темноте пищу. Голод и жажда творили с людьми страшное. Темнота Нумеры порождала темноту душ, люди набрасывались на мертвецов и грызли их. Когда приходили стражники с водой и факелами, Аземар видел жуткие картины, как будто сцены, запечатленные на стенах церкви, ожили, чтобы наводить страх на людей. Да, здесь был ад, и люди становились в нем демонами.

Когда та женщина сказала: «Пусть он погниет немного», Аземар подумал, что проведет среди этого ужаса день, неделю. Сколько же дней он уже здесь? Он потерял ощущение времени. Только вода, которую приносили снова и снова, и смерть человека у него на руках означали, что он движется от одного мгновения к другому.

Голод сделался невыносимым, и у Аземара начались галлюцинации. Он был в яме с волками, они сидели и смотрели на него немигающими глазами, желтыми, голубыми, иногда пугающе красными. Один волк, кажется, интересовался им больше остальных. Сначала Аземар принял его за языческого идола – нечто подобное темные крестьяне ставят на полях по осени, чтобы отпугивать злых духов: творение из палок и соломы с репами вместо глаз и с зубами из сосновых шишек. Эта морда смотрела на него очень долго, потом начала превращаться в маску, в которых бродячие артисты разыгрывают свои представления: куски меха, соединенные прутьями.

– Чего тебе от меня надо?

Маска ничего не ответила, лишь продолжала наблюдать за ним, выступая из жидкой темноты, как утопленник выпирает из черной воды.

– Чего тебе надо?

Невыносимый голод пожирал сознание Аземара. Он должен поесть. Он должен поесть!

– Ты волк.

От этих слов он вздрогнул. Тьма была непроницаема. Слова были сказаны на языке скандинавов. Это уже не галлюцинация, рядом с ним кто-то живой и настоящий.

– Я человек.

– Ты был человеком. Волк глядит твоими глазами, я уже видел раньше этот взгляд, и надеялся никогда больше его не увидеть.

– Во мне нет волка.

– Тогда зачем ты держишь мертвое тело?

Аземар пошарил в темноте руками. Человек, на котором он лежал, стал совсем холодным.

Аземар зарыдал.

– Я не выживу здесь.

– Ты выживешь, Фенрисульфр[18]. Ты переживешь богов.

– Я слышу угрозу в твоем голосе. Ты пришел убить меня?

– Нет. Судьба, тебе предназначенная, мне не позволит. Я не могу найти воду, не могу найти способ убить тебя.

– Какую воду? Какая мне предначертана судьба?

– Стать моим убийцей.

– Кто ты такой?

– Я – это ты.

Что-то блеснуло, как будто лунный свет заиграл на воде. Аземар заморгал, потер глаза, заставляя себя смотреть. Что это так светится? Человек! Рядом стоял высокий мужчина, высокий мужчина с бледной кожей и копной ярко-рыжих волос. Никакого источника света, кроме его тела, не было. Перед Аземаром, явно не подозревая о видении у себя за спиной, сидел на корточках кто-то еще.

Аземар всмотрелся в человека на корточках. На него смотрело его собственное лицо, только видавшее виды и гораздо худее, чем был он, когда попал в эту темницу.

– Уходи как можно дальше от этого места, – произнес его двойник, – и никогда не возвращайся сюда, как бы сильно тебя ни тянуло.

– Убей меня прямо здесь, – попросил Аземар. – Убей меня!

– Я не могу.

– Почему?

Двойник набросился на Аземара, положил руку ему на грудь, чтобы понять в темноте, где его тело, нашарил его шею. Очень сильные пальцы сжали горло Аземара, однако он не боялся смерти. В этом месте, лежа в собственных испражнениях, искусанный крысами и блохами, с ободранной о жесткий пол кожей, на грани безумия, он был бы рад смерти. Однако она не пришла.

Незнакомец с бледным телом, светящимся в темноте, успокаивающе взмахнул рукой, и пальцы отпустили горло Аземара. Его противник упал назад и сел. Он озирался по сторонам безнадежно, словно слепой. Аземар понимал, что его двойник ничего не видит, несмотря на светящуюся фигуру у него за спиной. А потом он исчез, поглощенный темнотой.

Светящийся человек приблизился к Аземару и заключил его в объятия.

– Кто ты такой? Ангел?

– Нет. Я из тех, кто был раньше.

– Значит, дьявол?

– Дьяволов выдумали люди. Ведь кто такой дьявол, если не ангел, которого люди не одобряют?

– Которого не одобряет Бог. Создатель всего сущего сбросил плохих ангелов с небес, они упали в ад и сделались дьяволами.

Странный человек засмеялся.

– Тогда я дьявол. Но кто тогда ты? Отец всего сущего содрогается, слыша твое имя.

– Это богохульство.

– Это правда, Фенрисульфр.

Аземар знал этот миф. У Локи был сын волк, он вырос таким большим и сильным, что боги обманом схватили и связали его, и он ждет последнего дня, когда разорвет свои путы и пожрет богов. Подобные истории рассказывал Аземару отец – хотя он вполне искренне верил в Христа, легенды его предков были по-прежнему дороги ему. Аземар был близок с отцом. Они обязательно встретятся на небесах.

– Я уже скоро буду рядом с отцом, – проговорил он вслух, – с отцом небесным и со своим земным отцом.

– Я здесь.

– Ты не мой отец.

– Я твой отец и твоя мать.

И вдруг он все понял: слова зашелестели в голове, видения замелькали в сознании. Он был приемышем. Все его братья были рослые и светловолосые, а он – маленький и темный. Они шутили, что мать во время беременности ела слишком много франкской еды, вот он и родился похожим на франка. Только его мать никогда не была им беременна. Видение предстало перед ним: женщина с обожженным лицом прижимает к груди младенца. Его брат – мальчик, которого он называл братом, – лежит в доме совсем больной, готовый скорее отправиться на тот свет, чем в путешествие к новой жизни, в Нейстрию. Женщина с обожженным лицом у двери. Она обещает вылечить мальчика, однако за это придется заплатить: они должны взять в семью ее ребенка и воспитать как своего. Его мать, любившая младшего сына больше всех остальных вместе взятых, сейчас же согласилась. Ее сын поправился, и, поскольку Аземар принес им такую удачу, прибыв в Нейстрию, они постарались пристроить его в монастырь.

– Кем я должен был стать? – спросил Аземар.

– Сынок, тебе предстоят великие дела. Ты должен испить из источника.

– Какого источника?

– Из источника, за глоток из которого мертвый бог отдал свой глаз. Видение за видение, зрение за зрение ради глотка мудрости из источника в центре земли.

– И что скажут мне его воды?

– Этого я не знаю. Знаю только, что ты должен пойти туда, и тогда у нас будет хотя бы шанс избавиться от старого ненавистника.

– Кого?

– Старого Гримнира, повешенного бога, безумного короля Глапсвида, повелителя мертвецов, Одина.

– Я… – Аземару казалось, будто голова его прижата камнем, внутри него разрасталась какая-то тяжесть. Имена Одина приводили его в бешенство, он ненавидел его сильнее, чем слуга Христа может ненавидеть языческого бога. И он не понимал почему. Он рычал и плевался, вскрикивал. И умирающие узники Нумеры вокруг него как будто вторили ему, завывая, сыпля проклятиями и умоляя об освобождении.

Аземар посмотрел в глаза человека, обнимавшего его, в глаза этого бледного, светящегося и прекрасного существа, которое называло его сыном.

– Отец?

– Да…

– Спаси меня, – попросил Аземар.

– Ты такое чудо среди ужаса, Фенрисульфр, я не нужен для твоего спасения. Но послушай, прежде чем ты сможешь пить из источника, ты должен поесть.

Кровь закапала с пальцев странного человека, Аземар лизнул ее, затем укусил руку. Кожа лопнула, и кровь закапала сильнее. И все это время удивительный светящийся человек обнимал Аземара и пел – песня была о любовниках, угодивших в историю, которую рассказывает бог, чтобы ублажить судьбу.

Эта песня пьянила Аземара, переполняла его восторгом, но не была ли то песнь крови, которая призывала его глотать еще и еще? Он сам вцепился пальцами в живот светящегося человека, разорвал его, вытянул кишки, вырвал печень, скользкую, влажную печень, которую жевал и глотал с наслаждением.

– Мама. Папа. Освободи меня.

– Ты свободен.

Пока он ел, песня все звучала.

А потом прекратилась, и Аземар осознал, что давно уже не лежит в объятиях удивительного пришельца, а сам сжимает кого-то в руках. Он выпустил тело, и оно тяжело шлепнулось на пол.

Прекрасная светящаяся фигура исчезла, рядом с ним валялся изодранный труп соседа, погибшего от жажды. Откуда-то просачивался слабый свет. Под дверью наверху лестницы была узкая щель, и сквозь нее проникал слабый свет лампы.

«Вот восходит мое солнце, – подумал он. – Когда же оно закатится?» Слова удивили его. Аземар был простой человек, он всегда говорил простыми словами. Подобные мысли были чужды ему.

Он шевельнул ногой. Его кандалы валялись пустые на полу. Как это получилось? Они не были погнуты или сломаны, но замки были разбиты.

Аземар немного полежал на полу, рыдая, прося Господа простить ему то, что он сотворил. Но теперь его осаждали странные мысли, мысли, которые невозможно выразить словами.

Крики узников больше не тревожили его. Они были… Он попытался подыскать верное слово. Интересными. Интригующими. Ему очень хотелось изучить их поближе, подойти к несчастным и умирающим и… что? Он едва не засмеялся, представив, как тыкается в тела носом. Ему хотелось сделать с ними что-то, узнать о них больше. Это жуткое любопытство настолько шло вразрез со всякой моралью, что его пробрал озноб.

Аземар пополз вперед. Он не был голоден, его не мучила жажда, хотя ему давали так мало воды, а еды не было вовсе, и это показалось ему особенно важным. Он вспомнил человека-волка, того, кто хватал его за горло. «Тот парень мог бы кое-что объяснить мне, он знал, что к чему». Его разум уже не принадлежал Аземару. Их напыщенный аббат мог бы говорить такими словами: «тот парень», «что к чему», – они были отголоском прежней жизни. Его привычные мысли больше не принадлежали ему, они существовали отдельно от его понимания себя самого, и он наблюдал их со стороны. В сознании звенели слова. «Нищий есть безмолвный проповедник, укоряющий нас за грех богатства. Лодырь, кто не работает, – калека, проклятый Господом». Ни сути, ни смысла. Просто слова.

Стена сбоку от него не касалась пола, там была щель – полоса тьмы на фоне тьмы. Человек-волк явно пришел оттуда. Сможет ли он поговорить с ним? Аземар пощупал шею. В том месте, где его хватал двойник, до сих пор болело, однако он нисколько не боялся волкодлака. Удастся ли уйти отсюда? Он подумал, что можно подождать под дверью, пока она откроется, и выскользнуть наружу.

Аземар заплакал. Он снова стал самим собой. «Нет, нет, бежать я не могу». Однако в следующее мгновенье он ощутил себя сильным и гибким, стремительным, как тень летящей птицы. Да он и был тенью, форму которой задает не она сама, а кто-то другой, упрощенным отображением чего-то иного, сложного.

Он заполз в щель под стеной. Там было что-то, ощущалась какая-то глубина. Он потянул носом, вдыхая тяжелый, сырой воздух. За тюремной вонью угадывался какой-то другой запах. Волк. Он был там, внизу, его странный двойник.

Демоны бормочут у него в голове. Что с ним случилось? Кто был тот удивительный человек, навестивший и утешивший его? Почему молодой человек, так похожий на Аземара, хотел, чтобы он бежал подальше отсюда? Он должен получить ответы. Темнота в щели под стеной нисколько не пугала его. Он ощущает запахи, он все чувствует. И Аземар скатился в непроглядную тьму пещеры, желая как-то остудить жар, бушующий у него в голове.

Глава двадцать третья

За городской стеной

Луис вышел на улицу, изумляясь холоду и темноте. Во дворце всегда было тепло и приятно благодаря гипокаусту, отопительной системе, расположенной под полом. На улице же стоял мороз. Небо совершенно терялось во мгле, и все кругом было покрыто тонким слоем золы. В разгар дня ему пришлось взять с собой лампу, не столько для того, чтобы видеть, сколько для того, чтобы видели его. Лишь немногие отваживались выйти из дома в этот странный туман, но те, кто отваживались, двигались быстро – лошади и повозки вдруг вылетали из ниоткуда, грохотали по булыжникам, не заботясь о том, кто и что стоит у них на пути.

Чудовищная погода никак не сказалась на деятельности гадателей со Средней улицы. Они толпились в сумраке под просторными портиками, выплескивались в прилегающие переулки, все эти гадатели на костях, на внутренностях, хироманты и целители душ. Луис никогда еще не видел, чтобы их собиралось столько, однако быстро понял, что все они просто шарлатаны. Взять хотя бы одного, который сидел, бросая в коробку монеты и предсказывая по ним будущее, – Луис помнил, что когда только приехал в город, этот человек был сапожником. И все же Луис, проходя мимо, задавал некоторым из них вопросы, но они хотели денег за ответы, а их толкования были совершенно неубедительны. Одна женщина, оценив его дорогой наряд, сказала, что он был рожден в богатстве, другая заявила, что он тоскует по родине. Луис решил, что и сам мог бы «предсказывать» так, даже лучше. Он спросил, есть ли у них амулеты, которые помогут ему добиться продвижения по службе. Чего только ему ни предложили: лапки животных и птиц, настойки и мази, медальоны. Помогают ли эти вещи? Он сомневался – это всего лишь вещи, которые шарлатаны продают дуракам. Луис быстро понял, что если и существуют чародеи, способные творить магию, то на Средней улице он их не найдет.

Однако сама магия была не главным его интересом. Его интересовали скорее верования, питавшие ее. Начальник священных покоев говорил о древних холодных течениях, существующих в городе. Луису предстоит войти в эти воды, чтобы понять, куда они влекут и толкают людей. Он провел за пределами дворца больше времени, чем собирался, – целую неделю. План был самый простой. Ему предстояло собрать воедино все возможные знания о языческих практиках, прежде чем делать вывод, отчего почернело небо. И он вовсе не пытался отвертеться от задания, он искренне надеялся, что собранные сведения помогут ему получить ответ на вопрос.

И еще он хотел собрать сведения о Стилиане и ее брате. Но никто не стал бы отвечать на вопросы официального лица, поэтому он вернулся в квартал у маяка, где они жили с Беатрис, отыскал их прежнего хозяина и снял маленькую комнатку. Здесь он переодевался: приходил, завернутый в просторный плащ, и так же уходил. Разница была в том, что надето под плащом: студенческие обноски или имперские шелка. Он не пытался скрыться от тех, кто за ним следит. Он занят государственным делом, просто нашел несколько необычный способ.

Чтобы выйти за городскую стену, Луис взял с собой письмо с печатью начальника священных покоев. Стражник у ворот записал время его ухода.

На берегу за воротами раскинулся лагерь варягов, черные знамена вяло болтались в холодном сыром воздухе. Лагерь был большой, хотя и не такой громадный, как поселение из лачуг, начинавшееся под городской стеной, вот оно казалось бескрайним, как море, ограничивавшее его. Здешние дома были построены из всех мыслимых и немыслимых материалов: камни, дерево, обычные палатки или навесы из сколоченных между собой реек и подпертые шестами. Греки здесь жили рядом с другими народами: арабы и булгары, турки и мавры, встречались даже маленькие, жилистые конники из монгольских степей с коричневыми лицами и миндалевидными глазами. В поселении то и дело вспыхивали ссоры и драки. Людей здесь объединяла только нищета.

Луис схватился за рукоять маленького ножа за поясом, понимая, насколько это глупо. Если здешние обитатели захотят напасть на него, их не остановят ни меч, ни щит, ни доспехи. Варяги еще смогут здесь выжить, если на них не насядет вся толпа разом. Одни собаки представляли немалую опасность – исхудавшие до костей, они бродили целыми стаями. Нельзя рисковать и соваться сюда в одиночку. А потому он отправился в лагерь варягов и нанял для охраны четверых воинов с топорами и щитами. Луис сказал, что его зовут Михаил, надеясь хоть немного запутать тех, кто следит за каждым его шагом, и тут же заплатил своим телохранителям за день, вывернув кошелек у них на глазах. Если они захотят получить еще, им придется его оберегать, ограбить его означает лишиться источника дохода.

Рослый воин по имени Галти взял деньги и привел своих братьев. Луису они понравились – настоящие великаны, покрытые татуировками и шрамами. Толпа, может, с ними и справится, только для начала надо поискать того храбреца, который захочет напасть первым. Северяне понятия не имели, чем занимается Луис, им это было не интересно, и они не говорили по-гречески. Идеальные телохранители. Возможно, его эскорт покажется кому-то подозрительным, но никому и в голову не придет, что он имеет отношение к властям. В своем франкском платье Луис и сам был обычным северянином для любого, кто не знает разницы между нормандцами и викингами.

Луис начал с поисков талисмана, который поможет ему продвинуться по службе. Он дал понять, что денег у него при себе нет, но он вернется с деньгами, если только найдет товар. Луис намеренно выставлял напоказ и подчеркивал свою бедность: разодрал штаны, испачкал грязью плащ и – хотя у него отчаянно мерзли ноги – ходил в монашеских сандалиях. Многие предлагали ему амулеты, но все они были обычными камнями, спешно выковырнутыми из земли, или даже обломками веток.

– Не то, – говорил он. – Неужели здесь нет никого, кто поклоняется старой богине, покровительнице города? Мы же под самыми стенами, которые она благословила.

Здесь хватало свидетельств поклонения Гекате. Ее символ был начертан на городской стене – самый безопасный способ выразить свою приверженность богине, поскольку это и символ Константинополя. В тех местах, где в разные стороны расходились три дороги – точнее, тропки между горами мусора, – встречались столбы, грубо вырезанные из дерева и с тремя головами наверху. И это тоже был символ богини. Только кто признается, что вырезал это своими руками? И даже если признается, то скажет, что это всего лишь дорожный столб, указывающий направление, а головы наверху обозначают ветра или ангелов.

Луис расспрашивал о богине осторожно, но даже если кто-то что-то знал, то не желал признаваться или же не понимал его намеков. Прошло три дня, и он решил, что приставленные к нему соглядатаи наверняка уже соскучились, написали свои рапорты и отправились пить вино. Поэтому он немного осмелел.

Он заприметил одного старика, который уверял, будто прожил в этих трущобах всю жизнь.

– Можно стать большим человеком, повторяя путь великих, – сказал ему Луис. – Скажи мне, где родился начальник священных покоев Карас? Я хочу помолиться в благодарность за его успех на том месте, где он вырос.

Старик ответил, что не ведает, зато знаком с тем, кто может знать. Тот, кто мог знать, тоже был не в курсе, но сказал, что его сосед, верно, знает. Сосед считал, что знает, но когда они пришли на место, никто там вовсе не помнил начальника священных покоев.

В первый же день в трущобах вокруг Луиса собралась толпа детей, они дергали его за одежду, выпрашивали деньги. Он кричал, чтобы они убирались, но они лишь отходили на шаг и продолжали взывать к нему, предлагать женщин или себя, в качестве ловких и исполнительных слуг. Но на третий день они решили, что денег у него нет, а сам он, скорее всего, сумасшедший. И наконец-то его оставили в покое.

Луис стоял посреди моря жалких лачуг, и отовсюду тянуло запахами человека: дым костров, еда, грязь, моча и что похуже.

– Ты заблудился, господин?

Это спросил маленький мальчик. Ребенок был такой худой, что глаза казались нелепо большими. Он был в набедренной повязке, а тело было красным из-за чесотки.

– Нет.

– Но, может, я смогу тебе услужить? Здесь легко найти женщину.

– Я ищу не это.

– Чего же?

– А ты сообразительный парень? – Луис заметил, что ребенок говорит весьма связно.

– Не знаю. Мать говорит, что от меня есть польза.

– Тогда кем же ты станешь, когда вырастешь? Чем будешь заниматься?

– Не понимаю.

– Ты научишься какому-нибудь делу? Станешь солдатом или чиновником?

– Я не умею читать, господин. А чиновникам надо читать.

– Ты знаешь кого-нибудь, кто умеет читать?

– Мне кажется, что ты умеешь.

Луис улыбнулся.

– Значит, ты будешь солдатом?

– Если я доживу до того возраста, если буду достаточно сильным, чтобы меня приняли в армию. В армии хорошо едят.

– Но там и умирают.

– Здесь мы тоже умираем, зато не едим.

– Ты живешь на этой улице?

– Да.

– Я слышал, что где-то здесь жил и начальник священных покоев.

– Да, так говорят.

– Так почему бы тебе не пойти по его стопам? Почему не отправиться во дворец и не стать слугой императора? Будь услужлив, работай как следует, и ты тоже сможешь достичь высот.

Мальчик засмеялся.

– Я не пойду, потому что все равно окажусь здесь, да меня еще и побьют. Городские стражники даже не впустят меня в город.

– Однако же начальник священных покоев вошел.

– Его благословил Бог.

– Бог?

– Да, господин, Бог. – Мальчик вздернул подбородок, предлагая Луису возразить.

Луис дал ему монетку.

– И только Бог?

Мальчик протянул руку. Луис дал ему еще одну монетку.

– Дашь еще, если я скажу тебе? – спросил мальчик.

– Ты и так уже получил две, а я – ничего.

Мальчик убежал.

Луис пожал плечами.

Галти засмеялся.

– Эти люди живут как крысы.

– Они могут сказать то же самое о вас.

– Я вырос в крестьянской семье, – возразил Галти. – Зимой мы целыми днями сидели в горячих источниках. А здесь вообще не моются.

– Верно. – У Луиса появилась одна мысль. – А ты никогда не помышлял о другой жизни, Галти, без войны?

Галти поглядел на Луиса так, будто у него выросли вдруг уши как у тролля.

– Только не там, откуда я родом. Овцам не всегда хватает травы, а урожай мы собираем раз в три года, если повезет.

– И ты никогда не думал отправиться куда-нибудь еще, учиться, стать торговцем, чиновником?

– Кем?

– Ну, писцом, чиновником.

Галти засмеялся.

– Великому императору северяне нужны только для одного. Для того же, для чего и тебе. Нужны наши мускулы и мечи.

– Но ты не обязан жить такой жизнью.

Галти был искренне озадачен. Слова Луиса явно были лишены для него всякого смысла.

Точно так же, как и для людей из этих лачуг, понял Луис. За стеной, в городе, сообразительного человека ждало множество возможностей. Однако войти в тот мир отсюда почти невозможно. Дети не умеют читать, они не воспитаны, даже самые умные из них в лучшем случае могут надеяться только на армию, если доживут до подходящего возраста.

Тогда как же пробился начальник священных покоев? Невероятное везение? И почему же его младшая сестра, которую он вырастил и вытащил из ужасного болота, отзывается о нем с таким презрением?

– Нам пора уходить, – сказал Галти. – Уже темно. В смысле, стало еще темнее. – Так и было, потому что в воздухе висела тонкая дождевая завеса.

Луис услышал за палаткой какой-то шорох. Он пошел посмотреть. Овца. Точнее, овца с ягненком. Маленьким черным ягненком. Луис помнил, что говорилось в книге, которую он читал. Черных ягнят приносят в жертву Гекате. Он прошелся вдоль ряда палаток и навесов. На вершине холма он нашел еще одного черного ягненка, на этот раз в грубо сколоченной деревянной клетке. Он побежал в долину, за которой начинался новый холм и вдалеке виднелись деревья. Еще один ягненок, связанный. И тоже черный. Скоро полнолуние. Еще три дня, и состоится церемония, посвященная Гекате. Он должен выведать, куда понесут этих ягнят.

Луис вернулся к викингам.

– Пора уходить, – повторил Галти, – скоро совсем стемнеет.

– Верно, – сказал Луис, – но я хочу попросить тебя об одной услуге.

– О чем именно?

– Мне надо, чтобы ты подыскал мне телохранителей поменьше ростом, – сказал он.

Глава двадцать четвертая

Цена власти

Тени снова превратились в волков, их длинные морды потянулись к нему, пока он спал. Он слышал, как они рычат и сопят, пока он лежит в постели, скованный сном.

И вот зазвучали голоса, пронзительные, подвывающие, возникло ощущение падения, беспомощного провала в черноту, которую прогрызли в его сознании руны. Они кинулись от него врассыпную, оставляя яркие серебристые следы, а он погнался за ними в сумрачном мире сновидений.

«Где они, эти важные символы? Где они?» Этот голос звучал у него в голове.

– Они в моем сердце. Они проросли там.

«Чьи они, эти важные символы? Чьи они?»

– Они мои, потому что я заплатил за них.

«Кто ты такой?»

– Я Карас, который дал источнику то, чего он хотел. А кто ты?

«Твоя сестра, убитая предательской рукой».

Ее лицо выплыло из темноты, распухшее и побелевшее, безумное, глаза навыкате, вздувшиеся, словно шляпки грибов, волосы мокрые, висят тощими прядями, похожими на водоросли.

Начальник священных покоев упал куда-то вперед, и снова стало светло. И руны снова были здесь, символы росли внутри него, целых восемь, они питались его соками и питали его, обвивали своими усиками его сердце, как корни дерева обвивают камень.

– Я забрал твою жизнь. Я забрал твои символы. Они теперь мои.

«Ты просто позаимствовал их на время. Ступай к источнику, из которого они вышли».

– Они мои, потому что я заплатил за них столько, сколько требовалось.

«Иди туда, спустись, как спускаются духи мертвых, пройди по бесконечным коридорам в темноте».

– Я не отдам то, за что так дорого заплатил.

«Я вся мокрая от крови богов». Призрак сунул ему под нос свои руки, красные, окровавленные.

– Зачем ты здесь?

«Время пришло. То самое время. Время конца. Она призывает волка. Она призывает волка к тебе».

– Богиня наградит, а не накажет меня. Ничто не может кончиться, пока символы живут во мне.

«Прислушайся, лают черные псы. Волк уже близко. Неужели ты не слышишь, как она зовет?»

– Повелительница перекрестков, повелительница луны. – Начальник покоев перекрестился, хотя и обращался к языческому божеству.

«Луна была съедена». Женский голос звучал размеренно, но странно, как будто она так и разговаривала с ним из пещеры.

– Я призову солнце.

«Солнце померкло».

– Повелительница, одна в трех лицах. Змея, собака и лошадь. Защити меня. Иисус, один в трех лицах, отец, сын и святой дух, защити меня.

«От нижней пещеры иди вперед и не оглядывайся, даже если услышишь за спиной шаги и лай собак».

– Властительница стен.

«Ты разрушил стены».

– Властительница ворот.

«Ты прошел через все ворота».

– Повелительница, восставшая из мертвых. Христос, восставший из мертвых, помогите мне.

«Она облачилась в погребальные одежды и ждет вместе с собаками, которые охраняют порог».

– Повелительница, защищающая от демонов. Христос, изгоняющий демонов.

«Ты сам призвал демонов. Тех, что ненавидят свет. И ты знаешь, где они обитают».

– Я не приду к тебе.

«Волк будет преследовать ее. Она сейчас рядом с тобой».

– Кто она?

«Она три в одном. Буря, капкан и прародительница волков».

– Нет!

Начальник священных покоев резко сел на постели. Лампы в комнате горели, как горели всегда, однако из-за них тени, окружавшие его, казались только темнее.

Он вынул из шкатулки из орехового дерева, стоявшей рядом с кроватью, золотой дырчатый шар размером с череп, подвешенный на цепочке. Вышел на середину комнаты и покрутил шар над головой. От движения воздух засвистел в отверстиях в шаре, завыл, как бездомный пес, низко и протяжно. Начальник священных покоев забормотал, обращаясь к ночи, произнося псалмы вперемешку с заклинаниями.

– Щедр и милостив Господь, долготерпелив и многомилостив. Не до конца гневается, и не вовек негодует. Не по беззакониям нашим сотворил нам, и не по грехам нашим воздал нам[19].

Он старался поверить, что так и есть, он будет прощен, его тяжкие грехи будут отпущены. Но все равно не мог не взывать к богине.

– Геката, над смертью восторжествовавшая, восставшая в погребальном убранстве, взываю к тебе. Геката, повелительница луны и лунной тени… Я…

Он сбился, цепь обвисла, и он упал на колени.

– Ты вознесла меня. Ты подняла меня так высоко. Помоги мне остаться на вершине.

Он поднялся и уложил шар в шкатулку, подошел к окну и поглядел в ночь. Кромешная тьма. Ни луны, ни звезд. Все пожрала непроницаемая туча, опустившаяся на город.

Начальник святейших покоев отошел от окна, взял тряпицу и погрузил в медный таз с водой, чтобы обтереть лицо. Он чувствовал себя больным. Магия вселяла в него неуверенность. Это же магия луны, думал он. Магия Гекаты, женская магия – магия, которая проявляется в символах, сияющих в его сознании; они похрустывают и поскрипывают, словно веревка висельника, они шуршат и шепчут, словно морская волна, они пахнут весной и возрождением, осенью и смертью. Он редко осмеливался пользоваться ими, стараясь отгородиться от них с помощью вина и трав, какие давал ему доктор. Однако же символы все равно требовали от него чего-то. Они хотели выйти. Он не сомневался, что это они нападали на императора. Они питались страхами Караса, его потрясениями. Операция, которая не позволила Карасу стать мужчиной, не превратила его в женщину.

А вдруг схоластик докопается до истины? Его осведомители сообщали, что Луис оказался не таким уж бестолковым. Начальник покоев утаил от него историю с человеком-волком. Однако ученый все узнал. Стилиана, которую он привел с собой из трущоб, которую защищал своей магией, сделал знатной дамой – вот в ней жила частица наследственной магии, но сестра, судя по доходившим до него сообщениям, использовала эту магию против него.

Тесная связь с сестрой оборвалась в ее тринадцатый день рождения. Полная луна взошла на небосклоне и в ее сознании, и она начала подозревать его. Он не обращал внимания на то, что она наговаривает на него, строит козни, потому что сознавал свою вину, хотел сохранить ниточку, которая связывала его с человеческими чувствами: долгом и любовью.

Все эти годы он сдерживался, стараясь сохранить рассудок, сохранить положение и власть. Когда начался мятеж, руны предсказали ему, что Василий падет от руки главаря мятежников. И это был бы конец всему. Поэтому он месяц потел и голодал и позволил живущим в нем символам наброситься на мятежника и поразить его, когда тот несся на императора. А подобную силу, выпустив раз, уже не так просто удержать. Сначала комета, теперь черное небо и волк.

Карас опустился на диван и снова утер лицо. На тряпке осталась кровь. Он ощущал себя уязвимым и поверженным. Должен же найтись выход. Должны быть способы, помимо смерти, чтобы отвратить судьбу, нависшую над ним. Слишком долго убегал он от волка. Наверное, пришло время найти его.

Необходимо провести обряд.

– Позовите Исайю.

Руны закопошились. Необходимо собраться с силами, чтобы хотя бы принести жертву богине, позволившей символам войти в его разум. На улицах совсем темно, и луна – пусть и невидимая – в нужной фазе. Он должен пойти в холмы, побыть среди людей, с которыми рос, провести обряды, которые, как он надеялся, помогут ему хотя бы на время обрести покой.

Уже скоро за дверью послышался шепот. Начальник священных покоев открыл дверь начальнику почтовой службы, одетому в простую солдатскую форму.

– Сегодня?

– Да. Немедленно.

– Я все подготовлю.

Исайя ушел.

Препозит зашел в смежную комнату, где у него был гардероб и где хранилось в том числе и боевое облачение. Доспехи были простыми и поношенными, и никто не счел бы это странным. На поле боя он, подражая императору, одевался как простой солдат. Карас взял меч, похлопал по складкам стеганой куртки. Извлек из внутреннего кармана маску из черной ткани – такие арабы носят в пустыне – с узкими прорезями для глаз. Прихватил плотно сидящий на голове капюшон, белый, чтобы отражать солнечные лучи и защищать от песка и грязи. Набросил плащ для верховой езды.

Дверь открылась без стука.

С Исайей пришли еще два человека, тоже одетые просто, как обычные стражники.

– Путь свободен, – сказал Исайя.

Начальник священных покоев опустил глаза, молча поблагодарив, и прошел в комнату, где находилась потайная лестница, ведущая в недра дворца, а оттуда, через кухню, к черному ходу. Они никого не встретили на пути, Исайя был верен, как и его меч. Начальник священных покоев натянул капюшон пустынника и вышел на улицу. Отсюда до холмов два часа пути, поэтому им придется поторопиться.

Глава двадцать пятая

Жертвоприношение

Через два дня ожидания Галти нашел Луису то, что нужно: четырех крепких варягов, которые при этом не были великанами и не слишком выделялись в толпе греков. В городе и вблизи они никак не смогли бы сойти за местных, однако на расстоянии и при плохом освещении не привлекали лишнего внимания. Ударили по рукам после того, как они поклялись на своем родном языке – викинги сказали, раз Луис говорит на их наречии, то должен знать, что они держат слово. Викинги были в том, в чем приплыли, одежда была изъедена морской солью и в пятнах, от дождя их защищали шапки и капюшоны. Было темно, и погода стояла отвратительная. В самый раз, решил Луис.

– Драка будет? – спросил один викинг, взрослый юноша, почти мужчина, приятной наружности, если бы не выбитые зубы. Его звали Вандрад.

– Возможно, но лучше нам не шуметь, – сказал Луис. – Мы будем наблюдать за одним греческим обрядом. Я хочу взять в плен кого-нибудь из греков, поэтому придется проследить за ним до самого города.

Луис быстро зашагал вверх по холму, викинги последовали за ним. Он встревожился, увидев, что ягненок исчез, и зашагал еще быстрее. На следующем месте ягненка тоже не оказалось, не было и связанного ягненка в долине, зато выше по холму в сумраке проглядывали факелы – девять или десять человек поднимались по противоположному склону.

– Нам туда, – сказал Луис.

Его отряд зачавкал по вязкой грязи. Факелы светили едва различимо, и Луис не был уверен, что их несут именно те, кто ему нужен. Однако он вспомнил прочитанное в книге: церемонии, посвященные богине, всегда проводятся при свете факелов. И со строгим соблюдением всех правил, потому что люди боятся прогневать богиню.

Ночь была черная. Никаких представлений о рельефе местности – костры и лампы в поселении из лачуг как будто висели в воздухе, мерцая, словно диковинные луны. Один из варягов прихватил факел, когда они проходили мимо чьей-то палатки, но хозяин не вышел, чтобы возмутиться. Факелы, за которыми они следовали, походили на блуждающие огоньки. Луис едва не засмеялся над своими страхами. Он-то думал, что его могут узнать, а на самом деле в этом мраке их вообще не увидят.

Впереди послышался какой-то невнятный шум: собаки выли и скулили на холме, много собак.

Луис потерял факелы из виду и уже решил, что они повернули не туда, однако пока под ногами тропа, разумнее с нее не сходить. Было невозможно понять, как далеко от города они ушли. Только земля под ногами говорила Луису, что он не в мутном океане, хотя ему так и чудились морские змеи, восстающие из тумана, безглазые серые чудовища из детских страшилок.

Склон сделался круче. Они по-прежнему не видели факелов, поэтому, лишившись иного ориентира, шли на вой собак. Затем они перевалили через гребень холма. Огни, множество огней. Новые факелы присоединялись к тем, за которыми пришли они, огни тянулись с другой стороны города, выплывали из темноты.

– Пошли, – сказал Луис.

Ближайший к нему варяг усмехнулся.

– Найр, – произнес он.

– Что?

– Мир мертвых, – пояснил другой варяг у него за плечом.

Теперь им приходилось перелезать через валуны, огромные обломки скал. Луису потребовалось сосредоточиться, чтобы не упасть и не сломать ногу. Вой и лай собак сделались еще громче, и за этим шумом стали слышны людские голоса. Народ собирался.

Луис шел вперед, варяги держались у него за спиной. Сбоку что-то промелькнуло. Небольшая собачка перепрыгивала с камня на камень и задела Луиса по руке.

– Загасите один факел. Нужно двадцать семь, а у нас двадцать восемь, – проговорил кто-то. Луис взял факел у варяга и выбросил в расщелину между камнями.

– Начинаем! – проговорил еще кто-то справа от Луиса.

– Зачем вы пришли сюда? – Голос был таким строгим и требовательным, что Луис едва не ответил ему.

– Постоять у порога смерти, – отозвалось сорок или пятьдесят невидимых людей.

– Зачем вам стоять у порога смерти?

– Почтить хозяйку порогов.

– Чего вы хотите за свое почтение?

– Благословения и защиты от зла.

– Она Энодия.

– Стоящая перед воротами.

– Она Хтония.

– Повелительница земли, недр земли и подземелий.

– Она Пропилея.

– Защитница и покровительница.

– Прими нашу жертву и услышь нашу молитву.

Блеяние ягненка перешло в пронзительный крик. Собаки просто обезумели, воя, гавкая и скуля. Но Луис все равно почти ничего не видел за пределами круга света от факелов.

Из тумана доносилось ритмичное бормотанье. Луис взялся за нож. Голоса звучали теперь вокруг него.

– Из темноты, отринув все бессмысленное и бесцельное, взываю я, и ты услышь мои священные слова, ибо страшную судьбу насылаешь только ты.

Трехликая богиня, освободись, яви себя, неистовая, во тьму облаченная, с угрюмым взором, с яростным криком.

Приди!

Луис содрогнулся. Речитатив распался на множество отдельных хоров, бормочущих со всех сторон.

– В моей власти удержать тебя.

– Твоя дверь заперта на три оборота.

– Ее пылающий очаг, ее тень.

– Кусок плоти.

– Кровь горлицы.

– Волосок молодой телицы.

– Связь всех вещей порвалась.

Скрылся солнечный свет.

Дальше началась настоящая какофония. Факелы мерцали, люди топали ногами, собаки лаяли.

– Нам надо схватить кого-нибудь одного, – прошептал Луис ближайшему к нему варягу.

– Эта работа как раз по нам. Дождемся, пока они начнут расходиться. Если кто пойдет в одиночку, того и схватим.

– А если никто не пойдет?

– Все равно схватим.

Церемония продолжалась, люди пели, бормотали, взывали к богине луны, той, что в трех лицах; богине кипарисов, хранительнице могил; богине тисов, в могилу сводящей; богине мандрагоры, что из могилы рождается.

Зажигались новые факелы. Луис догадался, что люди размахивают подожженными ветками.

Затем послышался крик, стон и кто-то заговорил в полный голос:

– Не насылай на нас демонов, пусть мы и вызвали твой гнев. Три черных ягненка пожертвованы тебе, как ты хотела, три раза по девять факелов, как ты хотела; мы взывали к тебе, обратившись в три стороны, называя тебя тремя именами. Не покидай нас.

Отовсюду ответили одним словом, весьма похожим на «аминь», и факелы начали удаляться.

– Схватим того, кто будет уходить последним, – сказал Луис.

– Хотя бы для того, чтобы забрать его факел, – отозвался Вандрад.

Туман поистине был обманчивым – Луис ничего не видел уже в пяти шагах от себя.

Факелы уплывали прочь, мимо них проходили темные силуэты, перелезавшие через камни. Чтобы не выдать себя и сохранить инкогнито тех, кто находится рядом, никто не замедлил шаг, чтобы взглянуть на варягов.

Осталось всего два факела, чуть выше того места, где проводился обряд.

В недвижном воздухе до Луиса донеслись голоса.

– Надо снова открыть ворота.

– Еще рано. Я уже проходил через ворота много лет назад. Путь этот труден, и я соглашусь на него только в том случае, если другого выхода не окажется.

– Но ведь комета, небо, все эти смерти. Ты обязан узнать ответ.

– Я с трудом удерживаю то, что живет внутри меня. Ты не представляешь, какой ценой это дается, чего от меня могут потребовать.

– Но если ты пойдешь туда, то сможешь избавиться от своей магии. Это же из-за нее нас постигли все эти несчастья.

– Я не знаю. Не знаю.

– А вдруг это и есть конец света? Вдруг христиане говорят правду?

– А еще северяне и арабы. И те и другие, кажется, уверены, что приближается одноглазый бог, однако до сих пор мы его не увидели.

– Я рад, мой господин, что ты еще можешь шутить.

– Я не шучу. Кто знает, что сейчас происходит?

– Ты забрал что-то у богини, теперь она хочет, чтобы ты это вернул.

– Не уверен. Есть еще человек-волк. Как насчет него?

Луис с северянами понемногу приближались. Голос одного из собеседников был высоким, как у евнуха. Неужели начальник священных покоев? Луис сказал себе, что это просто смешно. Начальник священных покоев шатается по грязи вместе с язычниками? Не может быть. Второй голос показался ему как будто знакомым. Но кто это? Он споткнулся о камень.

– Кто здесь?

Тишина.

– Нам пора уходить.

Факелы двинулись с места, однако варяги уже решили, что пора переходить в наступление. Они побежали. Послышались крики, какая-то возня.

– Эй! А ну-ка отпусти меня!

– Беги!

Один факел упал, кто-то закричал от боли, но второй факел запрыгал над камнями, удаляясь и скрываясь внизу. Луис осторожно крался вперед. Перед ним что-то заметалось, едва различимое – просто тень в свете факела, не больше. Затем появился человек, который прыгал с камня на камень. Он прыгнул прямо на Луиса, сбил его на землю.

– Какого…

Мужчина держал Луиса за тунику. На нем был капюшон, как у жителя пустыни, но Луис прекрасно видел, кто перед ним.

– Исайя!

Глава сыскного ведомства ничего не сказал, только выхватил нож.

Луис не знал, случилось ли это в миг до или же в миг после, но он вспомнил, как глава шпионов угрожал Беатрис, вспомнил о непосильной задаче, возложенной на него, о том, что может случиться, если он не выполнит задания, о том, какой опасности подвергает свою бессмертную душу, о том, сколько переживаний выпало на его долю еще до того, как он прибыл в Константинополь, отказавшись от монашеской жизни, чтобы жить в бедности с любимой, с дочерью руанского герцога.

Ему показалось, вся жизнь промелькнула перед глазами среди этих валунов. Все, что он когда-либо делал, разделилось на до и после того, как он выхватил из-за пояса нож и всадил Исайе в шею. Он сделал это бездумно, но, когда сделал, мысль обрушилась на Луиса, словно волна на мыс.

Начальник шпионов потерял равновесие и завалился в щель между камнями, кровь толчками вырывалась из зияющей раны. Он пытался заговорить, но получался только сип, он дважды содрогнулся на острых камнях и затих.

Кто-то подошел к Луису – подкрался по-кошачьи, хотя и нес факел. Один из варягов.

– Остальные разошлись. От этого тебе есть какая-то польза?

Луис не мог вдохнуть, до сих пор потрясенный только что пережитым. Что же он наделал? Он убил человека. Он теперь убийца.

Варяг подошел к мертвому телу.

– Покойник, – сказал он и тут же принялся обшаривать тело, снимая с него солдатскую стеганую куртку и сапоги.

Луис перекрестился и попытался собраться с мыслями.

– Что дальше, хозяин?

– Где остальные?

Варяг пару раз отрывисто свистнул и помахал факелом. За валунами что-то зашуршало, и появились остальные.

– Они все разошлись. А бегать в такой темноте нельзя, ноги переломаешь.

Вандрад поглядел на мертвеца.

– Богатый?

– Денег прилично, – отозвался первый варяг.

– Сможете спрятать тело? – спросил Луис.

– Да мы запросто спрячем его под камнями.

– Прекрасно. Тогда приступайте, да пойдем отсюда.

Исайя был невысок ростом, хотя и коренастый, и затолкнуть его в расщелину между валунами не составило труда.

Луис заставил себя рассуждать логически. «Если у варягов увидят одежду Исайи, заподозрят ли их в убийстве?» Маловероятно. Исайя был одет как простой солдат, а в Абидосе северяне раздели сотни таких.

– Уходим, – скомандовал Луис. – Кто знает, кто за ним придет, если мы замешкаемся.

Они сошли вниз с холма, двигаясь на свет огней варяжского лагеря. Луис решил остаться в лагере до рассвета, он войдет в город, когда откроют ворота. Сердце тяжело колотилось, голова болела. Убийство. Слово отдавалось в голове, словно раскаты гонга. Грех влечет за собой грех, говаривал его аббат. Сначала любодеяние, теперь убийство. Луис смотрел в костер викингов, пытаясь хоть как-то упорядочить мысли. Он же действовал из самозащиты, причем, похоже, он убил язычника. Только как Исайя оказался на холме? Он ведь такая важная персона, такая известная. Он управляет целой сетью шпионов, зачем же самому-то стараться?

Все произошло так стремительно, что рассудок спасовал перед животным инстинктом. Но у Луиса зрела еще одна, куда более мрачная мысль. Если бы он захватил Исайю в плен, оставил бы он его в живых? Не приказал бы варягам перерезать ему горло? Неужели позволил бы Исайе вернуться во дворец и отомстить ему самым ужасным образом? Луис задрожал, хотя сидел у самого огня. Он пришел к выводу, что сделал по запальчивости ровно то, что подсказал бы ему холодный рассудок, если у него было время подумать.

Чем дольше он размышлял, тем сильнее тревожился. Исайя был начальником почтовой службы. Он говорил с кем-то под черным дождем, причем называл собеседника господином. И у этого собеседника был характерный высокий голос. Одно предположение наводило на Луиса ужас. Он не стал бы утверждать наверняка, что на холме был начальник священных покоев, но и с уверенностью отрицать это он бы тоже не стал.

Возможно ли, что тот, кто нанял его, и сам чародей? Принять эту мысль оказалось до чрезвычайности трудно. Однако Стилиана открыто обвиняла брата. И что это за человек-волк такой, которого они упоминали? Кто он такой?

Луис помолился, прося о прощении, пообещал Господу, что щедро пожертвует на Его церковь, после чего забылся тревожным сном.

И только когда он входил в городские ворота, в голове достаточно прояснилось, чтобы он вспомнил: стражники записывают время всех его уходов. Совершенно ясно, что им с Беатрис необходимо бежать из Константинополя, и как можно быстрее.

Глава двадцать шестая

Найденный волк

Луис проснулся в своей комнате от стука в дверь. Беатрис удалилась на женскую половину, и слуга открыл. За дверью стояли шесть солдат. Только он подумал о бегстве, как кто-то сделал побег невозможным.

– По приказу начальника священных покоев, – произнес офицер, приземистый, заросший бородой человек, который весь казался каким-то маслянистым, – я выделяю тебе охрану.

– Мне не нужна охрана.

– Стражники будут выходить вместе с тобой из дворца и дежурить под твоими дверьми, когда ты дома. Сыскное ведомство предполагает, что существует угроза твоей жизни. Необходимо проявлять осторожность.

– Я сам могу о себе позаботиться, кроме того, я занят весьма щекотливым делом. Я не могу допустить, чтобы за мной топали солдаты. Как, по-твоему, я заставлю людей отвечать на мои вопросы?

– Стражники заступают на пост прямо сейчас, – сообщил офицер. Он ловко развернулся кругом и солдаты вышли за ним. Что ж, хорошо, что они хотя бы не остались стоять у него за спиной.

Беатрис вышла из своей комнаты.

Заговорила негромко:

– Мы пленники?

– Возможно. Пока не знаю.

Луис ничего не рассказывал Беатрис о том, что случилось за городом, сказал только, что продвигается к цели и что она должна быть готова, если им вдруг придется покинуть Константинополь.

– Я не дурочка, Луис. Ты говоришь, что нам придется уехать, и вдруг является вооруженная охрана. Почему?

– Все как я и говорил. Кажется, чем ближе к разгадке, тем опаснее я становлюсь.

Она взяла его за руку и зашептала:

– Тогда считай, что за нами следят неотступно. Нельзя доверять нашему слуге, нельзя доверять гонцам и солдатам. Все, что ты хочешь сказать, ты должен говорить так, словно начальник священных покоев находится у нас в комнате.

Она уже подумала за него. Ему не нужно ничего объяснять.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он. – Я ведь даже не поинтересовался.

– Со мной все хорошо.

Он привлек ее к себе, обнял и сказал:

– Я найду способ справиться со всем, что на нас навалилось. Мы преодолеем все трудности, обещаю.

Прежняя жизнь Луиса окончательно канула в прошлое. Теперь он не может надеяться на Бога. Он блудодей. Он убийца. Если он хочет спасти свою душу, то должен действовать, как солдат Господа – даже стать мучеником, – отстаивая правду. Если бы он был сам по себе, он запросто сделал бы это, погиб бы смертью героя. Но стоило подумать о Беатрис и нерожденном ребенке, об их зависимости от него, и всякая решимость немедленно покидала Луиса.

У него нет выбора, он должен добиться успеха здесь, в Константинополе, в отпущенный ему срок, неважно, при каких условиях. Философия для него сейчас непозволительная роскошь. Отныне и впредь Луис должен стать человеком действия, выжить любой ценой. Как ни иронично, но это снова толкает его на поиски истины. Если он обнаружит колдунов в самом сердце дворца, то работа будет выполнена. Стилиана предложила свою поддержку. Она может ему пригодиться.

Луис не сомневался, что его причастность к смерти начальника почтовой службы доказать невозможно. Он объяснил викингам, что убил солдата из элитного подразделения, велел как можно быстрее продать его одежду и отрицать всякую причастность к его гибели. Из политических соображений, сказал он, ромеи потребуют, чтобы им выдали возможных убийц, а потом повесят их.

Викинги не поняли, что означают эти «политические соображения», поэтому он просто заставил их поклясться, что они не станут рассказывать о смерти Исайи. Они сказали, что, если у него найдется еще работенка, они с радостью поклянутся. Луис пообещал им работу, викинги поклялись. Этого было достаточно, Луис знал, что северяне не разбрасываются подобными клятвами просто так.

Единственной уликой оставалось то, что он находился за городской стеной, когда погиб Исайя. Это ничего не доказывало, но вызывало подозрения. Из-за этого к нему приставили охрану? Луис не сомневался, что за ним кто-то следит, однако в кромешной темноте никто не смог бы разглядеть, что случилось в холмах.

Но если в темноте скрывался начальник священных покоев, что тогда? Луис запомнил слова, услышанные на холме. Исайя был уверен, что его собеседник каким-то образом виновен в странных событиях. Однако тот, второй, все же сомневался. А он был главнее.

Луиса так и подмывало все бросить, однако он знал, что это просто невозможно. Даже если препозит не хочет, чтобы он докопался до истины, он все равно накажет его, если Луис придет с пустыми руками, притворится, что недоволен результатом. Что же делать? Обвинить во всем варягов. Однако от этого небо не прояснится, император не выздоровеет. Он должен выяснить правду, а уж потом решит, что с ней делать.

Беатрис вот-вот родит, и это пугало Луиса. Не ставит ли он под удар ее и ребенка? На миг его захлестнули обычные страхи мужчины, который скоро станет отцом. Как все пройдет? Женщины ведь постоянно умирают при родах. Ему невыносима сама мысль, что он может ее потерять.

Беатрис была рядом с ним, он держал ее за руку.

– Самое лучшее сейчас – старательно исполнять свои обязанности. – Она поцеловала его. – У нас все получится, но пока возвращайся к работе. Уже пять дней один человек добивается встречи с тобой. Ты мог бы для начала поговорить с ним.

– Кто такой?

– Мелетиос. Он заходит каждый день с тех пор, как ты посылал за ним.

Кавалларий Мелетиос был младшим офицером при дворе, в обязанности которого входило отводить узников в Нумеру и приводить из нее. Луис уже привык запугивать людей, и эта политика приносила ему плоды. Открытых угроз ни от кого не поступало, некоторые младшие чиновники даже приглашали его на праздники. Но Мелетиоса не было нужды запугивать. Он едва не рыдал, переступая порог его комнаты.

Слуга Луиса усадил Мелетиоса перед столом и вышел из комнаты. Луис взял опахало, махнул им на Мелетиоса и раскрыл ладони, давая понять, что начинает официальный допрос. Они обменялись утомительными формальными приветствиями, после чего Луис приступил к делу.

– Ты же знаешь, почему… – Луис не успел договорить.

– Мое имя было названо, как я подозреваю.

Луис ничего не ответил. Одна из тактик расследования подразумевала, что недовольные и завистники приходят к нему и сообщают сведения, которые способны испортить жизнь их врагам. Итак, имя Мелетиоса было названо, и было бы весьма странно, если бы не было. Только имена самых важных особ не упоминались, потому что эти особы не были обязаны отвечать на вопросы.

– Я знаю, что обо мне болтают, – сказал кавалларий, – только колдуна упустил вовсе не я. Он же колдун, в этом все дело. Нельзя передавать такого человека обычным стражникам, даже не предупредив. Вот потому он и сбежал.

Луис постучал по столу и засопел, давая понять, что не считает убедительным подобное оправдание. Он понятия не имел, о чем сейчас говорит кавалларий.

– Я приставил к нему четверых охранников, – продолжал Мелетиос. – Четверых! Этого хватило бы любому. И я точно знаю, что из тюрьмы он не выходил. Он где-то там, внизу, где-то в старых тоннелях, и рано или поздно он умрет с голоду.

А вот это, подумал Луис, весьма любопытно. Он решил оставаться бесстрастным, не выдавать никаких эмоций. Необходимо посильнее надавить на Мелетиоса, заставить его прочувствовать свою вину.

– На что годятся твои стражники, если вчетвером не могут справиться с одним?

– Да, но он же проник в палатку императора, пройдя через целую армию! И никто его не остановил. Надо было хотя бы предупредить меня. Я узнал о том, что он сделал, уже задним числом. Слава Богу, что у меня во дворце есть друзья.

– Так он колдун?

– Да, из варягов.

Это удивило Луиса. Ему-то говорили, что чародей араб. Может, это другой? Или же – что весьма вероятно – сплетни превратили северянина в араба где-то на середине пути от Мелетиоса до привратника, который разговаривал с Луисом.

– И что же он сделал императору?

– Угрожал его убить.

– Зачем?

– Нет, это уж ты мне скажи. Он же волк из дикого леса, зачем они делают что-то?

Волк? Неизвестный на каменистом склоне упоминал о чем-то подобном, считая, что этот человек-волк связан со странными событиями. Неужели это тот самый, кто напал на императора? Начальник священных покоев называл его простым дикарем, преуменьшая исходящую от него опасность.

– Нет, скажи ты. Чтоб я понял, виновен ты или нет.

– Я не виновен.

– Но ведь чародей каким-то образом сбежал. Кто-то же виновен в этом.

Метелиос совсем побелел.

– Я просто слуга, не более того, и слуга, который делает все, на что способен. Мне дали невыполнимое поручение: посадить под замок чрезвычайно опасного преступника, ни о чем не предупредив, и…

– Мелетиос, нам всем дают трудные задания. – Луис улыбнулся. – У меня очень трудное задание. Упрости мне его, и я сделаю все, что в моих силах, чтобы ты не понес наказание. Зачем чародей приходил к императору?

– Убить его, как я понимаю. Но некоторые говорят, чтобы предостеречь. Послушай, я не должен рассказывать тебе это, но я уже вижу письмена на стене. Я понимаю, к чему все клонится, на кого падет вина. На меня.

Луис недоумевал, почему начальник священных покоев не счел нужным сказать ему, что чародей напрямую общался с императором. Отмахиваться от подобного, как от пустяка, просто безумие.

– И где теперь чародей?

– Ну, из Нумеры он не выходил. Это я знаю точно. Чтобы выйти, он должен преодолеть четыре поста охраны, и пусть мы плохо служим, но все же не настолько плохо.

Луис вздохнул. Вот первое настоящее доказательство того, что на императора ополчились темные силы. Чародей напал на императора. Однако же начальник священных покоев решил, что не стоит об этом упоминать. Почему? И неужели он думал, что Луис до этого не докопается? Или он искренне полагал, что волкодлак не имеет отношения к магической атаке на императора и к почерневшему небу?

– Но ты искал беглеца?

– Разумеется, только он ушел в нижние коридоры. Их так много, и мои люди боятся спускаться туда. Начальник священных покоев отправил на поиски четверых, но они так и не вернулись.

– И никто об этом даже не упомянул?

– Нам велели держать язык за зубами. – Кавалларий широко раскрыл глаза. – Но ты-то все равно знаешь. Я хочу сказать, ты же служишь у начальника священных покоев. Для тебя это вовсе не секрет. Ведь это твоя официя издала приказ.

Луис снова промолчал. Ему хотелось, чтобы Мелетиос занервничал.

– Что же случилось с теми, кто ушел на поиски?

– Не знаю. Нижние тоннели такие извилистые, и там полно привидений. Они заблудились, их убил человек-волк, они до сих пор бродят там… Кто знает? Это не мои люди. Не мои проблемы.

– Твоя проблема в том, что ты упустил человека-волка.

– Да.

– Поэтому ты окажешь мне любезность.

– Какую?

– Поможешь мне его искать.

– У меня нет людей, которые согласились бы пойти туда.

– Почему нет?

– Люди видят в нижних коридорах такое…

– Какое?

– Призраков.

– Людские страхи порождают видения там, где ничего нет. Ты обследуешь тоннели и через неделю приведешь ко мне человека-волка.

– Я не могу. Даже сам начальник священных покоев не смог заставить моих людей пойти туда. Он соблюдает законы и не имеет права приказывать им. Генералы хитаера этого не допустят. Вот почему мы используем наемников.

– Я приду к тебе завтра, и ты проводишь меня. Либо так, либо я заточу тебя в собственную темницу. Я понятно говорю?

Кавалларий ничего не ответил, только посмотрел на него.

– Я понятно говорю?

– Понятно. Только ты все равно не заставишь людей идти с тобой. Там можно заблудиться и пропасть с концами.

– Можно заблудиться и пропасть с концами, просто выйдя из дворца. Упустить пленника императора, это же государственная измена. И ты знаешь, какое полагается наказание.

Мелетиос сглотнул ком в горле, раскрыл рот и тяжело задышал, словно загнанный пес.

– Если ты настаиваешь, у меня нет выбора, я буду тебя сопровождать, – сказал он.

– Прекрасно, тогда до завтра.

– Хорошо.

– И вот еще что. С точки зрения политической, нехорошо, чтобы весь свет знал, куда мы идем. Можешь придумать, кого из узников я иду допросить?

– Да я могу придумать тысячу имен! – сказал Мелетиос.

– Отлично, тогда распусти слух, будто я иду допрашивать кого-то из твоих несчастных подопечных, – сказал Луис.

– Да, господин, – ответил Мелетиос, что, по мнению Луиса, было уже чересчур.

Луис взял опахало, чтобы отпустить собеседника. Когда тот вышел, ученый уронил голову на руки.

Из-за ширмы появилась Беатрис.

– Ты подвергаешь себя громадной опасности.

Он улыбнулся.

– Человек благородный не выказывает своих страхов. Разве не так ты сама говорила мне? Мне предоставляется возможность пойти, хотя я не обязан. Просто расследование ведет меня туда. Как ты думаешь, это правильно?

– Я думаю, это опасно. Но бездействовать еще опаснее. Надо, чтобы все видели, как ты стремишься к цели, поэтому важно и политически верно установить истину. И только когда она забрезжит перед тобой, ты сможешь решить, что делать дальше: идти к ней или бежать прочь. Стилиана намекала…

Беатрис вдруг умолкла. Ей не было нужды завершать фразу, к тому же это могло оказаться опасным.

Стилиана намекала, что ее брат, пусть и против своей воли, каким-то образом связан с проклятием, обрушившимся на императора и город. И она предполагала, что Луису будет угрожать опасность. Поэтому если Луис докопается до истины, он либо получит какое-то оружие против начальника священных покоев, либо поймет, как состряпать убедительную ложь, которая удовлетворит влиятельную персону. Неизвестный на каменистом склоне – если то был препозит – упоминал человека-волка, который явно вызывал у него недоумение. Если Луису удастся разгадать тайну, возможно, начальник покоев начнет уважать его. Неужели он добивается расположения чародея? Впрочем, он убил человека. И по сравнению с этим лизоблюдство вовсе не грех.

Для визита в Нумеру имелись веские основания: Луис даст понять, что его стоит принимать всерьез, что он него нельзя ничего скрыть. А если он подберется к разгадке…

– Надеюсь, охота на человека-волка позволит мне отказаться от дальнейшего расследования, – сказал Луис. – Начальник покоев не хотел, чтобы я узнал о пленнике, иначе сам бы сказал. И если я вдруг обнаружу нечто интересное, тогда он, может быть, освободит меня от задания.

– И что потом? Вернемся в квартал у маяка?

Луис помотал головой.

– Начальник священных покоев не допустит, чтобы я потерпел поражение. Это будет и его поражение тоже. Нет, я думаю, если Стилиана… – Он не договорил, пожав вместо того плечами. Если Стилиана говорила правду и ее брат замешан в этом деле, тогда… – Он найдет способ привести меня к победе, которая при этом окажется вполне безопасной для всех.

– Или же он убьет тебя.

– Моя смерть докажет лишь, что он не в состоянии меня защитить. Нет. Я начинаю понимать ход мыслей этого великого человека. Суть не в том, чтобы преуспеть, но в том, чтобы ублажить все противоборствующие стороны. И визит в Нумеру поможет это сделать. Если мы ничего не найдем, то хотя бы убедимся, что движемся в верном направлении. Если же найдем человека-волка, то начальник священных покоев будет доволен – он и сам его ищет.

– Но четыре стражника пропали.

– Главное показать, что мы ходили туда. Лучше поискать и ничего не найти. Тогда мы будем представлять собой угрозу, хотя и не такую серьезную, как некто представляет для нас.

– А ты становишься настоящим придворным.

– Господь даровал мне мозги. Только до недавнего времени я не пользовался ими, – сказал Луис. – Наконец-то я понял, для чего они.

– Будь осторожен. – Она поцеловала его.

– Ты же постоянно твердишь, чтобы я был посмелее.

– Будь осторожен, когда будешь проявлять смелость.

– Очень по-женски, – заметил он.

– И очень по-мужски казаться смелым, когда осторожничаешь.

Он улыбнулся и поцеловал ее в ответ.

– Ну, в общих чертах ты мой план знаешь, – сказал он.

Глава двадцать седьмая

Сокрытый тьмой

Луис шел к Нумере. Был вечер, точнее, то время суток, когда полагается быть вечеру, но небо было черное, а свет давала только лампа, которую несли двое стражников, сопровождавших его, да такие же лампы других жителей, шагавших по улицам.

Туман теперь едва ли не хватал за горло, и рассмотреть что-либо было невозможно. Тюрьма из дворца была совсем не видна, даже с восьмидесяти шагов. Луис прошел вдоль дворцовой стены, затем по памяти пересек площадь перед тюрьмой. Несколько шагов через мутное пространство, и Нумера выплыла перед ним, словно зловещий айсберг на пути корабля.

Все это время Луис держал руку на рукояти короткого ножа, заткнутого за пояс. Он прихватил его из своих покоев. Это был обычный столовый нож, однако остро заточенный. Луис подошел к воротам тюрьмы. Перед решеткой стояли четыре женщины, они передавали стражникам хлеб и вино, деньги и даже одежду. Единственным способом выжить в Нумере было иметь друзей и родственников, которые старались бы ради тебя на воле, подавали прошения о твоем освобождении, приносили пищу, подкупали стражников, чтобы те отдавали передачи. Луис решил, что далеко не все, предназначенное узникам, доходит до них.

Через ворота можно было попасть в маленький двор, где с трудом разминулись бы два человека, а уже из него войти в саму тюрьму. Луис подошел к воротам и прижался к решетке. Один стражник сообщал новости о заключенных тем, кто ждал снаружи. Луис привлек к себе внимание, окликнув стражника, и тот вразвалочку подошел.

– Сейчас же приведи сюда Мелетиоса, – приказал Луис.

– Ты мне тут не груби.

Луис распахнул плащ, показывая наряд из синего шелка. Стражник изумленно присвистнул и ушел в тюрьму. Луис ждал, постукивая носком башмака по решетке. Затем из темного дверного проема выплыл громоздкий силуэт Мелетиоса, за ним шли два охранника с обнаженными мечами.

Мелетиос глазами указал на ворота, и один из тюремщиков отпер их.

– Быстрее! – сказал Мелетиос, когда ворота открылись.

Стражники, приставленные к Луису, шагнули вслед за ним, чтобы войти, но их опередила старуха, попытавшаяся протиснуться перед ними. Один из тюремщиков тут же ударил ее по лицу, она на мгновение отшатнулась, и этого мгновения хватило, чтобы запереть ворота.

– Мы должны войти с квестором, – заявил один из телохранителей Луиса.

– Ты же знаешь, друг, по закону сюда допускаются только нумери, – ответил Мелетиос.

Охранники Луиса возмущались напрасно. Мелетиос уже подводил Луиса к входу в Нумеру. Луис улыбнулся про себя. Он-то думал, как бы ему потерять своих телохранителей в недрах тюрьмы. Теперь проблема разрешилась сама собой.

– Стоит приоткрыть эти ворота, и нас сметут толпы народу, – сказал Мелетиос.

– Мне казалось, обычно люди стремятся выйти из тюрьмы, – заметил Луис.

– Плебеи – идиоты, – сказал Мелетиос. – Они думают, что могут просто войти и вывести отсюда своих друзей. Они даже не представляют, чем мы здесь занимаемся.

– А чем вы здесь занимаетесь? Лично мне кажется, что вымогательством, а не охраной заключенных, – сказал Луис.

Мелетиос опустил глаза.

– Все готово, чтобы ты мог спуститься вниз, – сказал он. – С тобой отправятся двое лучших моих воинов. Мне пришлось как следует заплатить им – заметь, я немало потрудился ради тебя.

Луис проглотил «спасибо», готовое сорваться с языка. Слуги начальника священных покоев должны принимать всякую любезность как должное.

Он вошел вслед за Мелетиосом в темную дверь. Из-за нее пыхнуло жаром и несносной вонью. Луису показалось, что он входит в гнилой рот на уродливом лице.

Они миновали короткий коридор. Откуда-то доносилась музыка: пронзительная дудка и барабан. Мелетиос отпер внутреннюю дверь.

Они оказались в большом помещении со сводчатыми потолками, где горели камышовые факелы и ниточки дыма от благовоний висели в спертом воздухе. В одном углу играли несколько музыкантов и танцевала девушка. Она была очень красивая, с темными глазами и волосами, все ее тело было закутано в длинные шарфы из блестящего шелка. Мужчина в кандалах, на богатом ложе, обтянутом зеленым бархатом, смотрел на танец. Девушка гнулась и извивалась перед ним, падала на пол, снова поднималась, сбрасывая с себя шарф.

– Нет, подумать только, – сказал Мелетиос. – Даже здесь некоторые не могут удержаться и не кичиться своим богатством. Это, надо думать, какой-то обряд.

– Это танец семи покрывал или что-то вроде него, – сказал Луис.

– Что это такое?

– Есть одна языческая легенда. Богиня Иштар сходит в подземный мир в поисках мудрости. Она проходит через семь ворот, которые ведут туда, и каждый раз привратник заставляет ее снимать с себя что-нибудь, пока она не остается нагой. Она находит способ выйти из мира мертвых, по пути забирая свою одежду. Она поднимается на землю, но по уговору обязана оставить в нижнем мире кого-то, кто заменит ее. Она выбирает своего брата, который пьянствовал все время, пока она была внизу.

– Ну, эта девица отсюда не вышла бы, если бы не вон те двое, – заметил Мелетиос. Он кивнул на двух мужчин в углу. Луис узнал в них норманнов. Явно телохранители девушки. Раньше он не встречал этих воинов, возможно, и они не узнают его.

– И ты позволяешь узникам нанимать вооруженных охранников?

Мелетиос пожал плечами.

– Мы позволяем все, если цена подходящая.

– Даже свободно ходить по тюрьме?

– Зависит от того, насколько влиятельные у тебя враги, – ответил Мелетиос.

– Значит, у этого купца воистину могущественные враги.

– Еще какие.

К ним присоединились шесть тюремных стражников.

– Неужели нам надо столько народу? – удивился Луис.

– Слухи просочились, – пояснил Мелетиос. – Мне это нравится не больше, чем тебе, но они явились из дворца и с императорской печатью. Кто-то очень не хочет, чтобы с тобой случилась какая-нибудь неприятность.

Луис счел себя ловкачом, когда избавился от приставленных телохранителей. Теперь он уже не чувствовал себя таким уж ловким, осознав, что тот, кто наблюдает за ним, всегда ступает на шаг впереди.

– Кто их прислал?

– Не знаю, печать императора. Кто угодно мог.

Луис окинул стражников взглядом. Никакой узнаваемой униформы.

– Кто вас прислал?

– Главнокомандующий, господин, – ответил тот, что стоял первым. – Мы здесь, чтобы тебя защищать.

– Ну, с вами шестерыми мне ничего не грозит, даже если все узники навалятся скопом. Что ж, тогда пошли.

Они миновали еще две двери, прошли по очередному узкому коридору и вышли в просторное, темное и сырое помещение, своды которого поддерживали колонны. Здесь уже никто не танцевал, только люди в кандалах пели, взывали к Христу и к любимым.

Кто-то выводил высоким, чистым голосом пасхальный гимн:

– Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ,

и сущим во гробех живот даровав.

– Человек-волк прячется здесь? – тихонько спросил Луис у Мелетиоса.

– Нет, в нижних коридорах.

Луис сглотнул комок в горле. Ясно, что это не самое страшное место в темнице. Еще одна дверь, ступеньки, и вонь ударила в лицо, как тяжелый кулак.

Мелетиос снял со стены факел, явно нисколько не смущенный затхлым воздухом.

– Вниз.

– Он здесь?

– Гораздо дальше.

Они спустились по лестнице и оказались как будто в ожившей картине Страшного суда, в адской пасти, разверзнувшейся на земле: люди в оковах, обессиленные и умирающие, не могли даже позвать на помощь, лежа в собственных испражнениях.

Луис был не в силах помочь им, и это его злило. Он мог бы своей властью освободить одного, может, двух, но он не мог приказать, чтобы выпустили всех. Кроме того, они оказались здесь по какой-то причине. Государство перестанет существовать, если преступники смогут избежать наказания.

– Тоннели начинаются дальше, господин, – сказал Мелетиос.

Каждая клеточка тела Луиса отчаянно стремилась вернуться на поверхность. Какое-то глубинное животное отвращение, инстинктивное желание отказаться подальше от грязи и заразы. Он заставил себя успокоиться и пошел за Мелетиосом, перешагивая через больных и мертвых.

Помещение, точнее, природная пещера, приспособленная под нужды тюрьмы, было гигантским, оно тянулось куда-то в кромешную тьму. Когда факел Мелетиоса осветил дальний угол, Луис увидел, что потолок резко опускается, смыкаясь с полом. И только узкая щель в стене у самого пола подсказывала, что на этом все не кончается. Щель была такая, что войти или хотя бы заползти туда на четвереньках было невозможно. Всякий, кому пришла бы охота попасть на другую сторону, должен был протискиваться, лежа на животе, веря, что не застрянет, что за кругом света от факела его не поджидает бездонная пропасть. Луис прошел между заключенными, чтобы поближе рассмотреть щель.

– Это спуск, – сказал Мелетиос, – именно через него ушел чародей.

– Почему же эта щель не заделана? – спросил Луис. – Разве заключенные не могут бежать таким путем?

– Куда?

– Куда-нибудь.

– Они, как ты сам видел, в кандалах, – сказал Мелетиос. – Но даже если бы не были, это верный путь к смерти. Там можно заблудиться, можно упасть, можно повстречаться с призраками из тоннелей.

– Тем более необходимо заделать эту щель! – возмутился Луис.

– Она была заделана, – сказал Мелетиос, – только Господь осерчал и сотряс землю, чтобы вернуть все, как было. Поговаривают, это вход в ад, и лично я не собираюсь проверять, правда ли это.

Луис-то представлял себе пещеры высокими и широкими, а вовсе не такими. Неужели ему придется лезть за человеком-волком в эту дыру?

Мелетиос видел, что Луис колеблется.

– Так ты хочешь пойти туда, господин?

– Дай мне твою лампу.

– Или, может, ты хочешь допросить узников?

– Зачем?

– Они были здесь, может, видели что-нибудь.

«Будь осторожен». Ему вспомнились слова Беатрис.

Мелетиос поглядывал на Луиса с насмешкой. Он не сомневался, что у того кишка тонка лезть в щель.

– Я все же загляну. Ты знаешь дорогу – веди.

– Дороги я не знаю, – возразил Мелетиос. – Не знаю я! Я никогда не спускался туда сам.

– Наверное, самое время попробовать. Ведь это из-за тебя опасный волкодлак бродит где-то на свободе.

– Он не опасный. Между ним и нами несколько крепких дверей.

– Полезай.

– Шесть человек уже погибли.

– Ах, так теперь ты уверен, что они погибли. Ты же говорил, что заблудились.

– Заблудились, погибли, какая разница! Почему бы тебе не допросить узников? Один из них видел волка.

– Кто?

– Ученый, монах. Давай я поищу его.

Мелетиос поднял факел и огляделся по сторонам.

– Он же был здесь. Погоди-ка! – В его голосе звучало смятение.

Кавалларий затопал к лестнице, перепрыгивая через тела, которые мешали проходу, и взбежал по ступенькам. Спустя миг вернулся с охранником.

– Где он? – Мелетиос едва не визжал, волоча охранника вниз по ступенькам.

– У нас здесь много монахов.

– Особенный заключенный. Узник госпожи.

– Нормандец Аземар? – переспросил охранник.

Луису показалось, что он сейчас задохнется.

– Да, он.

– Он должен быть здесь.

Они оба забегали между заключенными, переворачивая лежавших, всматриваясь в изможденные, бледные лица.

– Как, ты говоришь, его звали? – уточнил Луис.

Мелетиос подошел нему и бухнулся на колени.

– Клянусь жизнью, господин, я говорю сейчас чистую правду и надеюсь на твое снисхождение. Я подозревал, что ты лично знаком с этим человеком. Я надеялся, что ты увидишь его, и я заслужу от тебя награду за то, что привел сюда и освободил его. Но его нет. И теперь я в большой опасности.

– Кто был тот узник?

– Аземар, северянин. Он умолял сообщить о нем тебе, когда я принял его. Он говорил, что пришел предостеречь тебя. Я…

– Почему же ты не сообщил мне? – Ледяная ярость клокотала в нем. Аземар? Его друг?

– Мне запретили. Я получил четкий приказ от имени императора.

– Но за что он попал сюда? Кто… – От известия, что Аземар оказался в этой кошмарной тюрьме, у Луиса путались мысли.

– Я слуга, я тюремщик, я ничего не знаю.

– Ты точно тюремщик? Разве ты способен на что-нибудь, кроме как брать взятки? Почему ты ничего не сообщил мне?

– Он был заключен сюда от имени начальника священных покоев. Пленника привела сестра начальника. Если бы я сказал тебе, то был бы уже покойником. Но вот если бы ты сам нашел его, тогда…

Луис окончательно убедился, что кто-то водит его за нос. Почему Аземар оказался в темнице? Вероятно, он действительно хотел предостеречь его от чего-то, но кто-то не дал это сделать. Только кто? Угрожает ли опасность Беатрис? Нет, Луис, давай, думай. Кто бы ни были его враги, они не уничтожили его за тот месяц, что он прожил во дворце. Убийство или похищение во дворце императора вызвало бы такую бурю, что не стоило даже пытаться.

Он обязан помочь другу.

– Прости меня, – Мелетиос уже ползал на коленях.

– Как думаешь, куда он пошел?

– Есть только одна дорога, господин, – ответил Мелетиос, – туда, вниз, в пещеры. Он каким-то образом освободился от кандалов и попытался бежать этим путем.

Луис ударил Мелетиоса в грудь и впился взглядом в его лицо.

– Этот человек был мой друг и наставник, – сказал он, – и мы его найдем. – Он развернулся к шести стражникам. – Вас тут целая толпа, – добавил он. – Будет хоть какая-то польза!

Глава двадцать восьмая

Волк на свободе

Темнота не пугала Аземара, когда он полз по тоннелям, потому что эта темнота была ненастоящей.

Прикосновений к камням, отдаленного шума воды и запаха волка, заглушавшего все прочие запахи, было достаточно, чтобы у него в голове сложилась полная картина окружающего мира и он увидел путь. Все это вовсе не показалось ему необычным, наоборот, он даже подумал, как странно, что до сих пор никогда не обращал внимания на подобные ощущения.

Пока он шел, ему казалось, что он входит в иные пещеры, пещеры своего разума. Он вспомнил, что пришел сюда не просто так. На самом деле у него было несколько причин. Он попытался изложить их по порядку. Он в Константинополе. Для чего? Чтобы найти жилье. Нет, не то. Это тоже было целью, только не главной. Что еще? Убить кого-то. Нет. Спасти кого-то. Спасти кого-то и убить кого-то. Одного и того же человека. Эта мысль показалась ему едва ли не смешной. Он в пещерах. Почему? Потому что кто-то отправил его сюда. Нет. Он сам сюда пришел. Кто-то другой хотел, чтобы он пришел. Кто хотел, чтобы он пришел? Волк. Волк, который не совсем волк.

Он вспомнил свою юность. Он был найденыш, из милости воспитанный в монастыре. В своих самых ранних воспоминаниях он бежит по берегу реки с мальчишками, кругом густая зелень, летний день. Он уже бегал по этому берегу раньше, много лет назад, в прежних жизнях – теперь он чувствовал это.

Воспоминания ворочались в сознании, но когда он пытался понять их, это было все равно что читать страницу, залитую чернилами. Он помнил поле, зреющие под солнцем колосья, искры на речных волнах, и еще рядом с ним была женщина в черном платье и с волосами цвета горящего золота. «Не ищи меня», – сказала она. Но он все равно искал ее – ему казалось, он знает ее целую вечность.

В последние годы он переносился во сне в удивительные места. Он видел себя в низком крестьянском доме с дерновой крышей, которая едва доходила ему до пояса, женщина с золотистыми волосами развешивала под крышей травы для просушки. Он хотел поговорить с ней, сказать, что любит ее. Но она убегала от него – всегда она убегала, а он догонял, умоляя ее остановиться.

Всю свою жизнь он был счастлив в монастыре. Пищи было вдоволь, компания отличная, и он был прирожденный ученый. Его орден требовал беспрекословного подчинения, постоянства и строгого следования обетам. Это было нетрудно. Он жил по монашеским правилам с самого детства.

Однажды он работал в поле. Мимо проезжал местный правитель с детьми. И вот тогда он увидел ее с другого берега реки, дочь герцога на сером коне, в окружении воинов. На секунду перед ним промелькнула иная жизнь, он представил себя одним из этих воинов, которому предстоит жениться, завести детей, отправиться на войну. А в следующий миг он вернулся к своей работе.

Его друг Луис бежал, если не сражаться, то любить, а Аземар остался со своими книжками, соблюдать часы богослужения, выращивать пищу, убирать и готовить.

Он полз вперед на животе.

– Кем я был? Кем же я был?

Он чуял воду.

За спиной замелькали огни, послышались голоса. Он поднялся, длинная тень упала на стену. Откуда-то из недр тоннеля его звал еще один голос. Девочка?

Перед ним была вода. Вода связывает ее с ним. Он припал ртом к воде и напился.

– Это поток…

Он сам произнес эти слова, придвигаясь к воде еще ближе. Губы зашевелились, выговаривая другие слова:

– Слиянье вод в источнике мира,

Где мертвый бог взял свою мудрость.

Течение увлекало его куда-то. Это течение в настоящем мире или в мире его грез?

Раздался крик.

– Что ты делаешь? Это он тебе нужен!

– Ты совершил уже немало ошибок, Мелетиос!

– Именем начальника священных покоев, приказываю остановиться!

Аземар узнал один из голосов у себя за спиной. Этот голос как будто вызывал в памяти картины из прошлой жизни, жизни до Нумеры, до того, как он ел кровавую пищу, высасывая знания из человеческих костей, до того, как увидел мир таким, какой он есть, в пятнах и поту, в грязи и вони, каким не видит его человек.

Раздался еще один крик и треск.

– У него нож! У этого негодяя нож!

– Куда он побежал? Зажигайте факел. Вы, болваны, зажигайте факел!

Безумные голоса доносились откуда-то с верхних ярусов, наплывали горячей волной страха, который Аземару казался аппетитным, словно запах из котелка.

«Ты рядом с ней. Приведи ее. Я стану твоим спасением». Это снова звучал голос девочки, звучал в его сознании так отчетливо, как будто она стояла рядом с ним.

– Кто ты такая?

«Та, которая сидит и ждет. Та, которая отдала за мудрость все».

– Так ты демон.

«Нет».

– Ты тварь из темноты.

«Это ты из темноты, из страхов и фантазий».

– Кто ты такая?

«Приведи ее ко мне».

– Кого?

Ответа не последовало.

– Зажигайте! Зажигайте скорее! – Это снова голоса сверху.

Вопль, крик боли внезапно вернул его в прежнее «я».

Он вспомнил Луиса, его друг был совсем ребенком, когда они познакомились, он так боялся засыпать в просторном дормитории, плакал от тоски и одиночества. Аземар рассказал, что и сам чувствовал то же самое в первую ночь в монастыре. Луис входил в круг его друзей, добрых и милых людей, помогавших ему.

– Найдите его. Сюда. Вот так-то лучше. Вон туда, по коридору, еще дальше. – В грубых голосах угадывался страх.

Аземар заговорил:

– Я не стану тем, кто я есть.

«А кто ты есть?» Это снова спросила невидимая девочка.

– Я голод, – сказал Аземар.

«Ты волк».

И вот тут он побежал на свет, мерцающий в верхних коридорах, на крики и вонь страха, сочившуюся вниз.

Шесть человек: один лежит мертвый на камнях, один убегает, остальные догоняют.

Аземар не рассуждал и не задавал вопросов. Его обострившиеся чувства разделили мир на две части: врагов и всех остальных. Человек, пробежавший мимо него в темноту, был ему не враг. Остальные, от которых разило острым запахом пота, чьи сердца стучали в ритме волнения и страха, а ножи ярко блестели в свете лампы, были такими же стражниками, как и те, что притащили его в темницу, бросив гнить заживо.

Он выпрыгнул из темноты, невидимый, неслышный, схватил двоих за руки, оторвал от пола и с силой швырнул на камни. Оставшиеся двое бросились на него. Нож летел Аземару прямо в живот, но движение показалось ему медленным, как будто противник просто протягивает ему оружие, а вовсе не пытается убить. Аземар шагнул в сторону, уходя от ножа, и наотмашь ударил стражника по шее, разорвав дыхательное горло и бросив его на пол задыхаться.

Другой стражник попытался ткнуть его ножом, замахнувшись сверху. Аземар перехватил руку с ножом, дернул на себя, ударив коленом по голове и вышибив из противника дух. Затем он развернулся к первой паре. Стражники приходили в себя, с усилием поднимались на ноги, пошатываясь, словно стояли на палубе корабля в качку. Аземар набросился на того, что стоял ближе, схватил за голову и вцепился зубами в горло. Стражник завалился на спину, голову и грудь залило фонтаном крови. Последний умер совсем легкой смертью – Аземар быстрым движением свернул ему шею.

Аземар опустился на колени, придерживая голову стражника.

– Я голоден, – сказал он.

«Ты голод», – произнес голос у него в сознании.

Ногтями он быстро сорвал кожу с груди, обнажая мясо, и принялся есть, упиваясь вкусом крови.

– Аземар! Аземар!

Тот голос. Он узнал его. Кто же это?

– Это я, Луис. Брось его! Ты столько натерпелся здесь. Ты сошел с ума. Брось его!

Аземар попытался заговорить.

– Я… – Это слово было подобно якорю для его сметенных бурей мыслей.

– Аземар, прошу тебя. Это же я, Луис. – Человек держал в руке факел.

– Да, я знал тебя в Руане.

– Знал? Да я же твой друг, Аземар! Разве ты не помнишь?

– Ты боялся, и я утешал тебя. – Его голос звучал откуда-то издалека.

– Я пришел, чтобы спасти тебя, вывести отсюда. Ты сам не свой. Тебе надо отдохнуть.

– Да.

– Пойдем. Пойдем со мной.

– Стражники снова свяжут меня.

– Нет. Я могу приказывать им. А эти были не тюремными стражниками, они только притворялись. Их подослали мои враги, чтобы убить меня. Идем же. Я выведу тебя отсюда. Тебе нужна нормальная еда и питье, тебя надо вымыть.

– Да.

Луис обыскал тела. При них почти ничего не было, но у одного оказалась маленькая печать, привязанная к поясу. Луис срезал ее. Зачем она ему?

– Как же ты меня нашел? – спросил Аземар.

– Нам показалось, что мы заметили тебя, и мы пошли вниз.

– Я не двигался.

– Значит, это был кто-то другой. Идем наверх. Ты сможешь найти дорогу?

Аземар ткнул пальцем в конец коридора.

– Сначала надо идти на плохой запах, – сказал он, – а потом на хороший воздух. Разве ты не чувствуешь сам?

– Нет, отсюда не чувствую.

– Я чувствую. И остальное тоже, воду, камни, кровь и разложение. Я чую все эти запахи. Я ощущаю их кожей. Я не знаю, что со мной случилось. Я сам не свой.

– Не будем об этом говорить. Никто не обязан отвечать за свои поступки здесь. Сюда не проникает свет Господа.

– Но глаза Его видят?

– Испытание, какое Он послал тебе, было слишком сурово. Идем наверх. Забота и любовь помогут тебе стать таким, как прежде.

Луис протянул руку Аземару, тот взял друга за руку, позволяя поднять себя с пола.

– Луис.

– Да?

– Луис.

Аземар произнес имя друга, как будто не понимая смысла. Он просто ощущал рядом знакомое присутствие, это некто, кто выказывал ему доброту и кому он, в свою очередь, хотел выказать доброту.

– Луис? – Это имя. Он его знает. Он произнес его не случайно.

– Аземар, друг мой, мы нашли тебя, нашли.

– Спаси меня, – проговорил Аземар, тьма сомкнулась вокруг него, и он упал на руки Луису.

Глава двадцать девятая

Уговор со Змееглазом

Може пытался отговорить Арнульфа от хольмганга, который викинг требовал со Змееглаза. Мальчишка говорил, не подумав; его унизили на глазах у всего лагеря; и без того было пролито достаточно крови.

Змееглаз наблюдал за переговорами, то и дело сглатывая в предвкушении слюну. Он хотел увидеть, как умрет Арнульф, и боялся, что Може – Рагнар, как он представился викингам, – вот-вот откажется от поединка. Он сразу догадался, что перед ним вовсе не монах, как только увидел Може. Тот шел по городу и рассматривал дома, стоя на ступенях собора, не испуганно, словно полевая мышь, а с вызовом, как ястреб. Он отменный боец, но захочет ли он растрачивать свои таланты, защищая Змееглаза? Не попытается ли он увильнуть от своего обещания? «Ты поможешь мне разрешить одну проблему, – сказал ему Змееглаз, – а я помогу тебе найти ученого».

Но беспокоиться не было нужды. Арнульф хотел отомстить за сына, поэтому настоял на поединке по всем правилам. Он не может драться с мальчишкой, зато может убить его друга и почувствовать, что кто-то заплатил за его страдания.

Поединок назначили на берегу черным утром, когда ветер дул с моря и в воздухе стоял запах мокрого песка и дождя. При виде меча Може толпа восхищенно ахнула. Это было чудесное франкское оружие, его клинок казался почти синим под черными тучами.

У Арнульфа в руке было копье, а за поясом – боевой топор.

Каждый получил по три щита. Змееглаз поднес их Може. Нормандец взял один щит, другой мальчик держал наготове, а третий лежал неподалеку.

Болли Болисон скомандовал:

– Начали!

Воины закружили по песку. Сверкнула сталь, и все тут же кончилось. Арнульф сделал два быстрых шага, надвигаясь на Може, тот отступил, а когда его противник делал третий шаг, Може неожиданно перешел в атаку, отбросил копье ударом щита и полоснул Арнульфа по левой ноге мечом. Ноги не были прикрыты щитом, и меч распорол кожу, вынудив Арнульфа упасть на колено.

Змееглаз радостно завопил, когда Може ударил противника ногой в лицо, опрокидывая в грязь. Може подошел ближе, высоко занеся меч, но Арнульф лежал без сознания на холодной земле.

– Мне прикончить его? – спросил Може у Болли Болисона.

– Да! – выкрикнул Змееглаз.

Болли Болисон смерил мальчишку яростным взглядом. Затем поглядел на Може.

– Нет. Объявляю, что его честь и честь мальчика восстановлены.

Може бросил щит на землю и подошел к Змееглазу.

– Не радуйся смерти, сынок, она и без того быстро находит нас в такие времена. Я сослужил тебе службу, – продолжал он, – теперь и тебе пора послужить мне. Отправляйся в университет, в церкви, во дворец, найди ученого Луиса и скажи мне, где он. Тогда я подумаю, как мне добраться до него.

Змееглаз отправился тотчас. Найти Луиса оказалось нетрудно. Мальчик снова пришел к Магнавре и, с императорской медалью в руке, быстро выяснил, что Луис работает на начальника священных покоев во дворце. Ему не хватило сообразительности скрыть свой интерес к ученому, но ему повезло – он нашел того, на кого императорская медаль произвела большое впечатление и кто отличался словоохотливостью.

Стражники у первых ворот посмотрели на его медаль и позволили пройти дальше. А там он обратился с вопросом к привратнику Магнавры, человеку маленькому, но гордому, который ухватился за возможность излить свои чувства и похвастаться перед мальчишкой, насколько он осведомлен обо всем. Привратник был типичным представителем низших служащих, которые воображают себя коллегами и доверенными лицами важных персон, на которых работают. Он охотно продемонстрировал свое близкое знакомство с дворцовой жизнью и с университетскими сплетнями.

– Значит, он и тебя вызвал? – спросил он.

Змееглаз промолчал, не зная, как лучше ответить.

– Не надо стесняться, мальчик, он допросил уже половину дворца и весь университет. Он вселяет в людей страх перед Богом.

– Мне необходимо его увидеть.

– Но разве гонец, вызвавший тебя, не сообщил, что здесь его больше нет? Тебе надо пойти к нему во дворец. Спросишь, где Зал Девятнадцати Диванов, а оттуда тебя проводят.

– Хорошо.

– Только не позволь ему одурачить тебя своими чужеземными замашками, – продолжал привратник, – чужестранец не обязательно значит глупец, однако… – Он смерил Змееглаза взглядом и решил не развивать эту тему дальше. – Так вот, он скользкий тип. Помни об этом. Он способен отыскать доказательства поклонения дьяволу даже там, где их нет, поэтому никаких амулетов, никаких оберегов, ничего. Он использует их против тебя.

Змееглаз улыбнулся, сначала не поняв.

– Он что, насылает проклятия?

– Нет, изучает их, чтобы разрушать.

– И какого рода проклятия?

– Прежде всего, черное небо. И многое такое, о чем не дозволено говорить.

– И как он это делает? Во всяком случае, получается у него плохо – небо все равно черное.

– Просто магия невероятно сильная, – возразил привратник. – Такое за одну ночь не исправить. Уж это, как мне кажется, можно понять даже не разбираясь в небесных картах и положении звезд. Нет, он все равно работает над этим, медленно, но верно. Он добьется своего. Он же ученый из Магнавры. Наши ученые всегда добиваются результата.

Змееглаз коснулся рукояти своего меча.

– А до того он успешно разрушал заклятия?

– В этот университет стекаются лучшие умы со всего мира. Конечно, успешно, потому-то его и приняли. Ходят слухи, что он прибыл на корабле с севера специально для того, чтобы помочь нам.

– Гм…

– Ты трепещешь, – продолжал привратник, – и это неудивительно. Каждый день мы видим чудеса, каких жители других земель – по Средней улице каждый день проходят люди из двухсот разных стран – не видали никогда.

Змееглаз обдумал его слова. Вспомнил механическое дерево с поющими птицами, огромные статуи, удивительные мозаики на полу, по которым он проходил.

– А этот ученый может снять заклятие с человека? – спросил он.

– Может, конечно, – ответил привратник. – Неужели ты думаешь, что начальник священных покоев поручил бы ему снять с небес печать ада, если бы он не знал, как исполнить такое простое дело?

Змееглаз облизнул губы.

– Спасибо, – сказал он. – Я сейчас же пойду в Зал Девятнадцати Диванов.

– Не извиняйся за опоздание, – сказал привратник. – Стражники во дворце не ведут записей так, как мы. Просто скажешь, что за тобой посылали, да и все.

Змееглаз вышел из здания с тяжко бьющимся сердцем. Если этот ученый так хорош, как расписывал привратник, он сможет его исцелить. А уж потом Змееглаз приведет к нему Може, чтобы вернуть долг.

Он едва не бегом промчался по дворам университета и ворвался во дворец с темной улицы. Он на пути к своей судьбе, к полному пролитой крови будущему.

Глава тридцатая

Снятое проклятье

Луис, потрясенный всем увиденным, помогал Аземару подниматься по лестницам Нумеры.

– Из жалости, – все повторял Аземар, – помоги кому-нибудь еще. У тебя есть власть, спаси их от темноты.

– Выводить из тюрьмы тебя уже довольно опасно, – сказал Луис. – Я не могу рисковать, выручая кого-то еще.

– Господь не заглядывает сюда, – сказал Аземар. – Он не видит. Он слепец, спотыкающийся в ночи. Разве ты не чувствуешь его запах? Он здесь. Я чую его, я слышу, как он дышит в тех коридорах.

Луис ничего не отвечал, помогая другу идти. Он не сомневался, что Аземар повредился в уме от непосильных испытаний. Его необходимо отвести туда, где спокойно и чисто. Дворец идеальное убежище, однако Луиса напугали убийцы в тоннелях. Кто их подослал? Начальник священных покоев? Стилиана? «Варварская официя»? Кто знает?

Он ощущал себя таким уязвимым. Луис узнал о существовании человека-волка, и события ускорили ход. До сих пор ему только угрожали, однако не покушались на его жизнь. Луис не сомневался, что волк-чародей и есть ключ к разгадке того, что происходит вокруг. Беатрис во дворце, отдых и еда для Аземара там же. Ему придется вернуться в логово своих врагов.

Что же делать? Тщательного расследования потребовал император. Это он начал следствие, значит, он хотел бы, чтобы оно было проведено успешно, тщательно и аккуратно. Он единственный союзник Луиса, только ему никак не встретиться с ним. Луис не может просто так сбежать из дворца, найти императора на поле боя и выложить ему все свои подозрения. Луис не сомневался, что его расследование затрагивает больши´х людей, союзников императора. Доказательства должны быть неопровержимыми, прежде чем он сможет действовать.

Аземар оглядывал подземелья Нумеры с ужасом.

– Он здесь, – сказал он.

– Кто здесь, Аземар?

– Рыжий с бледным лицом, который толкнул меня на путь греха.

– Идем, идем быстрее.

Луис уже подводил Аземара к первой двери. Два стражника уставились на них, один вскинул руку.

– И куда это вы собрались? – спросил другой, рослый воин с косматой черной бородой.

– На улицу, – ответил Луис.

– Кто это?

– Узник начальника священных покоев. Я слуга начальника священных покоев, и я забираю его.

Луис сглотнул комок в горле. Мелетиос погиб, один из убийц добрался до него. Но шума здесь никто не слышал, его заглушили крики и стоны заключенных.

– Ваш Мелетиос проходит по делу, которое расследует официя начальника священных покоев. Этот человек нужен для следствия. Хотите, чтобы я доложил, как вы мешаете начальнику священных покоев исполнять дело государственной важности?

– Но он не может выйти без официального приказа.

– Что тут у тебя такое?

Луис указала на простенький оберег, сделанный из монеты, который висел на шее стражника.

– Обычное украшение.

– Для чего ты носишь его?

Стражник отступил на шаг назад.

– Просто так, господин.

– Лично мне эта штуковина кажется подозрительно похожей на амулет, солдат. Сдается мне, что ты сам просверлил дырочку, бормоча при этом заклинания, чтобы защитить себя от черного неба.

– Но людям нужна какая-то защита, – сказал стражник.

– Это от дьявола! А я специально назначен, чтобы искоренять дьявольщину в этом городе. Мы вернем вам заключенного.

– Нет! – вскрикнул Аземар.

– Мы вернем заключенного, ну а ты явишься ко мне для допроса завтра, в мои покои во дворце. Как тебя зовут?

Стражник побледнел.

– Пусть он уходит, – сказал второй. – Это квестор, назначенный начальником священных покоев. У него большие полномочия.

Бородатый стражник отвел взгляд.

– Ладно, проходите, – пробормотал он.

– Нет, – сказал Луис, – ты пойдешь с нами. Поможешь нам выйти.

– Если надо…

– Надо!

Они прошли через все здание. Присутствие стражника избавило их от дальнейших расспросов, и вскоре в конце одного коридора забрезжил слабый дневной свет. Свобода!

– Вам придется подождать, чтобы уладить все формальности, – сказал стражник, подходя к двери каморки в конце коридора.

– Сам все уладишь, – бросил Луис и повел Аземара в тюремный двор.

Стражники у ворот дважды взглянули на его испачканное казенное платье и смущенно застыли.

– Открывайте, – велел Луис. – Живо.

Стражники исполнили приказ, Луис взял Аземара за руку и вывел его из тюрьмы. Два дворцовых телохранителя кинулись к Луису с видимым облегчением.

Аземар остановился, с изумлением поглядел на черный небосвод.

– Весь мир тюрьма, – сказал он, – внутри которой другие тюрьмы. Кубы темноты, вставленные друг в друга.

– Пошли.

Они пошли во дворец обходным путем, вдоль задней стены, где имелась дверь для придворных, чтобы не проходить через предназначенный для публики Зал Девятнадцати Диванов.

Луис прекрасно сознавал, какое грязное у него платье, как ужасно выглядит Аземар. Он закутал друга в свой плащ, бросив стражнику, спросившему, что за нищий идет с ним, что это не его ума дело. Стражник стушевался от такого ответа и тут же пропустил их.

Луис достиг своей цели – снискал репутацию страшного человека и добился уважения. Он ненавидел себя такого: лающего, рычащего пса, который не доверяет даже своему хозяину.

Они прошли по дворцовым коридорам до комнат Луиса. Он вошел первым.

– Слуга, неси еду и питье для нашего гостя. Сейчас же!

Только теперь он заметил, кто находится в комнате. Здесь был слуга, была Беатрис, пила что-то из чашки, а напротив нее на диване, предназначенном для гостей, сидел довольно странный посетитель. Мальчик, но не совсем мальчик. Кожа у него была гладкая, мышцы без всякого рельефа. Но при этом он был в железном нагруднике, на поясе болтались пустые ножны. Очень странно. Проносить оружие во дворец было запрещено, и почти все посетители отдавали свои мечи вместе с ножнами. Только не этот парень. Кажется, он очень хотел подчеркнуть, что обычно носит меч.

– Луис, что случилось? Кто это с тобой? – Беатрис переполняло беспокойство.

– Друг, – ответил он, – мой друг Аземар, из наших краев.

– Что с ним случилось?

– Не обращай внимания. Слуга, принеси ему воды, воды.

Слуга кинулся наливать воду из чаши, а взгляд Аземара блуждал по комнате.

– Здесь повсюду змеи, – сказал он.

– Это всего лишь картины, мой друг, это на картинах. – Луис не мог отвести глаз от мальчика на диване.

– Кто это? – спросил он.

– Кто-то из слуг императора, – сказала Беатрис. Аземар жадно глотал воду.

Змееглаз встал и поклонился.

– Я имею честь говорить с ученым Луисом?

– Сейчас не самое подходящее время, – сказал Луис, указывая на Аземара.

– У меня очень важное дело. – Мальчик показал медаль, данную ему императором.

– Хватит с меня амулетов на сегодня, – сказал Луис.

– Это знак доверенного лица императора. Он дает его только тем, кому особо доверяет.

– Что ж, рад за тебя, – сказал Луис, – однако… – Ему в голову пришла одна мысль. Он же думал над тем, как ему попасть к императору. Этот мальчик может ему пригодиться.

– Я буду счастлив принять тебя позже, завтра, – сказал Луис, – просто в данный момент… – Он указал на свою грязную одежду, затем на Аземара.

– Ты примешь меня сейчас, – возразил Змееглаз.

Луис за время жизни во дворце сталкивался с разными неожиданностями, но этот мальчик вел себя поистине странно. Он даже смахивал на умалишенного. Аземар рухнул прямо на пол, Беатрис со слугой склонились над ним, однако мальчик вел себя так, будто все это было самым обычным делом. Он стоял, застыв в официальном поклоне, дожидаясь ответа Луиса.

– Положите Аземара на кровать, – велел Луис.

Аземара подняли и повлекли через всю комнату в спальню в глубине покоев, а мальчик так и стоял, глядя на Луиса с величайшим вниманием. Он смотрел так пристально, что Луису стало не по себе.

– Но госпожа должна покинуть комнату, прежде чем мы начнем раздевать его, господин, – сказал слуга.

– Не валяй дурака, – отрезал Луис. – Еще поколение назад наши предки жили в общих домах. Неужели ты думаешь, что она никогда не видела голого мужчину?

– Люди будут болтать.

– Не будут, если ты не будешь. Сними с него эти обноски. И сходи за врачом, разве не видишь, что он ранен?

Слуга поклонился и вышел из комнаты, а Луис сам принялся стягивать с друга грязную одежду, Беатрис вышла, чтобы принести чистой воды и полотенце и обтереть его. Луис бросил одежду на пол, и она упала с влажным шлепком – настолько каждая ниточка пропиталась кровью. Все тело Аземара тоже было покрыто красными пятнами, однако он не был ранен. Луис так и не нашел ни одной царапины.

– Когда же я могу рассчитывать на аудиенцию? – спросил Змееглаз. – Я с удовольствием расскажу императору о твоих умениях и твоей славе.

Луис ощупал грудь и руки Аземара, затем ноги, выискивая раны. Ничего. Телесно его друг совершенно невредим.

– Или мне рассказать императору, как грубо приняли его доверенного слугу? Волкодлака в палатке императора и то встретили приветливее, чем меня во дворце.

Теперь уже Луис уставился на него.

– Ты знаешь о человеке-волке?

– Я был там, когда он ворвался в палатку императора. Я защищал императора, в отличие от слабаков греков.

Беатрис вернулась со слугой и дворцовым доктором. Она не стала подходить к постели, чтобы не оскорбить чувства изнеженных греков.

– Вы пока займитесь им сами, – сказал Луис. – Мне необходимо поговорить с этим юношей.

– Хорошо, Луис, – отозвалась Беатрис. – Но что происходит?

– Это Аземар. Ты знаешь, я рассказывал тебе о нем. Мой друг из монастыря. Он прекрасный человек, насколько я понимаю, он сильно рисковал, чтобы прийти сюда. Мы обязаны помочь ему всем, чем сможем.

– Я побуду с ним.

– Я вернусь как можно скорее. – Луис повернулся к Змееглазу. – Мы с тобой прогуляемся, – сказал он.

– Как пожелаешь, – отозвался Змееглаз.

Они вышли из комнаты и прошли по коридору до окна, выходящего в сад. Окно было закрыто ставнями по причине внеурочной зимы.

– Ты не боишься холода? – спросил Луис. После душной темницы ему хотелось на свежий воздух.

– Я могучий воин, я могу вытерпеть все, что угодно, – заявил Змееглаз.

Луис окончательно уверился, что имеет дело с ненормальным или по меньшей мере приверженцем совершенно чуждой ему культуры. Но мальчик говорил по-гречески с грубоватым северным акцентом. Он точно викинг, как и отец самого Луиса.

– Отлично, в таком случае прогуляемся по саду.

Они вышли в закрытый дворик со статуей сатира. Моросил мелкий дождик, и казалось, что сатир пытается убежать от него. Луис мысленно посмеялся, решив, что шансов сбежать у сатира не больше, чем у него самого.

– Ты северянин? – спросил Луис на языке скандинавов.

– Да, я викинг, – ответил Змееглаз. – Мы славимся своей неукротимостью.

– Воистину так, – согласился Луис. – Я хотел бы задать тебе несколько вопросов, но раз уж ты пришел ко мне, то явно сам хочешь что-то спросить.

– Ты ведь известный мастер снимать проклятия?

– Да. – Луис решил, что не стоит его поправлять. Репутация при дворе это все, а слова «известный» и «мастер» дорогого стоят.

– На императоре лежит проклятие.

– Говорить так – государственная измена, – предостерег Луис.

– Нет, это правда, – сказал Змееглаз. – Это его собственные слова.

– Что же он говорил?

– Что он проклят. Демоны пытаются одурачить его.

– И человек-волк был одним из них?

– Наверное. Уж он точно пытался одурачить императора.

– Как это?

– Он дал ему меч и просил убить его.

– Зачем он так сделал?

– Дикие народы много знают о богах. Он сказал, по следу императора идет волк. Это часть великого магического обряда. Мне кажется, он сам мог быть тем волком, он грозил, что убьет императора, если император не убьет его.

– Он хотел умереть?

– Он сказал, это единственный способ предотвратить то, что надвигается.

– А что надвигается?

– Славная гибель. – Змееглаз широко улыбнулся, как нормальный человек может улыбнуться, услышав, что на обед подадут его любимое кушанье.

– И что же сделал император?

– Он велел заключить его под стражу и допросить. Он приказал начальнику священных покоев собрать лучших ученых, чтобы они допросили волкодлака, выяснили, что именно происходит. Я лично отвозил ему сообщение.

Луис сглотнул комок в горле. Он в Магнавре был новичок, чужестранец, неопытный, мало знающий. Вовсе не великий ученый, хотя ректор выставил его именно таким. Начальник священных покоев исполнил приказ императора.

– А ты поверил словам волкодлака?

– У нас много разных легенд. Некоторые правдивы, другие – нет. У нас в семье рассказывали столько разных историй. Все они об одном и том же. Может, человек-волк слишком сильно в них поверил. Святые люди проводят так много времени в одиночестве, что у них мозги киснут.

– А что за истории?

– Я рассказываю свою историю только в надежде на награду.

– Какой награды ты хочешь?

– Услуги от тебя.

– Я всегда к услугам доверенного лица императора.

– Тогда я расскажу тебе свою историю.

И Змееглаз рассказал ему ту легенду, которую он пересказывал на ступенях Святой Софии, ту самую, за которую диковинный чужеземец заплатил ему волчьей шкурой, когда он шел с армией варягов из Киева. Он рассказал о рабыне, у которой было два сына, вовлеченных в замыслы богов, рабыня прятала своих детей, однако женщина, которая несла в себе воющую руну, неизменно призывала их, всегда призывала, потому что должна.

Юноши возвращались, чтобы убить и умереть, один становился волком, другой – пищей для волка, он давал брату силу, необходимую, чтобы уничтожить старого бога Одина в его человеческом воплощении. Бог О́дин рад такой судьбе, он показывает норнам – греки называют их мойрами – предсказанную ими смерть, умирает в мире людей, чтобы жить вечно в своем мире. Юноши становятся жертвой, вечной жертвой, частью истории, которая разыгрывается на протяжении всего существования человечества и будет разыгрываться снова и снова, пока не наступит Рагнарёк, сумерки богов. Тогда юноши спасутся от своей судьбы: брат не убьет брата, чудовищный волк Фенрир, плененный и связанный богами, вырвется на свободу, и старые боги погибнут от его клыков.

– Один человек сказал, что эта история принесет мне удачу, – сказал Змееглаз.

– И как, принесла?

– Благодаря ей я познакомился с другим полезным человеком.

– Но это обычная северная легенда.

– Только часть. Северяне знают, что их богам суждено умереть. Но вот о рабыне и ее сыновьях рассказывают только в нашей семье. Легенда, как я понимаю, пошла от моего деда.

Луис мысленно сделал заметку. Волкодлак, возможно, явился к императору, твердо веря в правдивость этой легенды, веря, что он каким-то образом причастен к ней. Один тот факт, что начальник священных покоев не рассказал ему о человеке-волке, говорит о важности последнего.

Но как же черное небо, как же смерть мятежника? Какое отношение это имеет к легенде? Как же ему хочется поговорить с этим человеком-волком.

– А этот волкодлак, он разговаривать умеет?

– Да. Он варяг, только не из нашей армии.

– Мне бы хотелось его найти.

– Разве он не в тюрьме?

– Он сбежал в нижние подземелья.

– Его можно найти, – заверил Змееглаз.

– Каким образом?

– Тебе необходимо взять хороших следопытов. Наши викинги знатные охотники на волков. Можешь нанять несколько человек и отправиться туда. Они быстро его выследят.

– Возможно.

– Если захочешь, пошли за мной в лагерь варягов. Я навожу страх на своих врагов, и я охотно отправлюсь вместе с тобой в подземелья. У меня есть воины, которые пойдут за мной. Один из них настоящий богатырь, Рагнар с дальнего севера. Он только что пришел в лагерь, это он сражался с Арнульфом на хольмганге. Он точно найдет тебе волка.

– Я запомню, – сказал Луис.

– Я оказал тебе услугу, – сказал Змееглаз. – Чем отплатишь за нее?

– Чего ты хочешь?

– Как ты снимаешь проклятие… – Он не смог подобрать нужное слово.

– Чего? Полового бессилия? – Луис едва не засмеялся. Мальчишка покраснел до кончиков ушей.

– Ну, примерно. Не оно, но похоже.

– Так что же именно?

Мальчик раскачивался взад-вперед, глядя на статую сатира, как будто она могла объяснить все вместо него.

– Мне не стоит говорить об этом вслух.

– Но какое действие производит заклятие?

– Это оковы битвы, как говорил мой отец, которые наложил О́дин. Он насылает их прямо в разгар сражения на самых сильных и храбрых воинов, которых хочет видеть в своих чертогах, и они не могут сдвинуться с места, не могут себя защитить. Это и есть оковы битвы. На мне лежат такие оковы.

Луис улыбнулся.

– Не все в этой жизни от заклятий. Того, кого Господь сотворил мягкосердечным, нельзя переделать, перековать.

– Я вовсе не мягкосердечный, – проговорил Змееглаз так убежденно, что Луис тут же поверил, хотя и слегка содрогнувшись. – Внутри меня живет волк, только он никак не может вырваться на свободу.

– Может быть, ему больше нравится там, где он сейчас?

Змееглаз сжал руку в кулак, и Луису на миг показалось, что мальчик хочет ударить его.

Луис вскинул руки, признавая свое поражение.

– Я не могу тебе помочь. Я никогда раньше не слышал о такой напасти.

– Но как же тогда все остальное? Как ты снимаешь проклятие, вызывающее сыпь или невезение?

– Спасение от всех невзгод идет через Христа, – пояснил Луис. – Если ты вмешиваешься в дела дьяволов, дьяволы вмешиваются в твои. Что это ты носишь на шее?

– Подарок отца, а ему он достался от его отца. Это волшебный камень.

– Какое волшебство в нем заключено?

– Он приносит удачу и защищает от ведьм.

– Верить в такое – значит верить в демонов, – заявил Луис.

– Это подарок. Для первенца. Я не могу отказаться от него.

– В таком случае ты получил от меня совет, но отверг его, – сказал Луис. – Когда ты обратишься к Христу, то увидишь, что все заклятия спали с тебя. Магия, истинная магия, ничто против истинной веры.

– Но как же тогда император, – спросил Змееглаз, – и все те могущественные люди, которые боятся черного неба? Как насчет города, на который пало проклятие черных небес? Здесь построен самый большой дом твоего бога на целом свете, и все равно проклятие действует. Фимбулвинтер, как называют это у нас. Фимбулвинтер!

– Что такое Фимбулвинтер?

– Мороз и голод, которые предшествуют Рагнарёку, сумеркам богов. Говорят, боги погибнут здесь, а когда это произойдет, город рухнет.

Луис надолго задумался. Слова мальчика произвели на него сильное впечатление. Заклятие не должно влиять на людей истинной веры. Христос изгоняет бесов. Но ведь император пострадал, начальник священных покоев дал понять, что и сам находится под действием какого-то проклятия. Луис старался вспомнить из истории, осаждали ли демоны настоящих святых. Вот Иов, Господь же допустил, чтобы Сатана ополчился на него? Однако бесы всегда бегут от Бога. Говорит же Иаков в своем послании: «Ты веруешь, что Бог един: хорошо делаешь; и бесы веруют, и трепещут».

Он вспомнил о медали, которая подтверждала близость мальчика к императору. Этот странный юноша может послужить полезным источником информации. К тому же не повредит, если пройдет слух, что Луис на короткой ноге с доверенным лицом императора, хотя на самом деле это доверенное лицо настоящий язычник. Но императору можно, потому что ему никто не станет задавать вопросов. А вот Луис сильно рискует. Если он обратит язычника в христианство, для него это будет большая победа. Он знал, как взывать к чувствам подобных людей. Северяне ведь ехали в Руан не за знаниями, не за мудростью, а за золотом, оружием и красивыми домами.

– У тебя серьезная и очень странная болезнь, – начал Луис. – Плохо, когда воин подвержен такой напасти. Вот что я тебе скажу, мальчик. Пока ты веришь в идолов, ты не исцелишься. Посмотри на своих сородичей, которые живут в лачугах и под навесами. Даже ваши великие вожди живут куда хуже обычных торговцев со здешней Средней улицы. Посмотри на собор Святой Софии. Разве Одину когда-нибудь возводили такие величественные храмы? Подумай о том, какие богатства есть у императора и священников, какие победы одерживает их армия. Когда мятежник пал под Абидосом, его поразил Господь, потому что Господь ненавидит мятежников – неповиновение есть грех Люцифера. Отринь своих идолов, чтобы прийти к Христу.

– Болли Болисон со своей армией живет неплохо, поклоняясь Одину.

– Их никогда не пустят в этот город, никогда не позволят служить императору так, как они могут, если они будут упорствовать в идолопоклонничестве. Ты человек с амбициями. Сними камень, и всем твоим бедам конец.

Змееглаз поднес руку к подвеске. Он попытался снять ее, точнее, рука потянулась к амулету, а потом снова упала.

– Я никогда его не снимал, – сказал он, – только если сгнивал кожаный ремешок или рвалась веревка. Мне кажется, не к добру снимать камень. Его дважды снимали у меня с шеи в детстве, но ненадолго. Это же защита от магии, так все мои родственники говорили.

– Но ты же считаешь, что тебя поразило проклятие.

Змееглаз опустил голову. Свет в саду угасал, серое небо стремительно темнело. Луис обернулся на дворец. Ему пора идти к Аземару.

– Я срежу его, если хочешь, – сказал Луис.

Мальчик ничего не ответил, так и стоял со склоненной головой.

Луис вынул из-за пояса мальчика нож.

– Вот, – сказал он, – сейчас я освобожу тебя.

Змееглаз на мгновение съежился, как будто сопротивляясь.

– Я устал, – сказал Змееглаз. – Устал от насмешек, от собственной трусости. Я устал от того, что я не мужчина. Почему другим достается слава и честь, а я стою, оцепеневший под градом насмешек, не в силах показать, на что способен? Если Иисус даст мне избавление, если сможет превратить меня в убийцу, я стану его слугой.

Луис тоже устал. Неважно, как этот мальчик понимает Христа, главное, чтобы почитал его. Смысл Библии пусть разъясняют ему те, у кого больше терпения и больше свободного времени.

– Ты должен принять крещение, – прибавил Луис. – И не забудь сказать императору, что это я привел тебя к Богу. Вот, теперь ты свободен. – Он перерезал ремешок на шее мальчика и снял камешек.

Змееглаз распрямился и потянулся, словно человек, который слишком долго сидел.

– Я не ощущаю разницы, – сказал он.

– Тогда ступай в собор и молись, – посоветовал Луис. – Проси прощения за то, что был язычником. Попроси, чтобы тебя крестили. – Луис уже хотел уйти, но Змееглаз взял его за руку.

– Что такое крещение?

– С тебя смоют все твои грехи, смоют все проклятия. Только тогда ты узнаешь, был ли ты жертвой магии или же…

Змееглаз указал на грязные тучи.

– Ты должен смыть грязь с неба, – сказал он.

– Если бы я только мог.

– Я вымою улицы кровью, – заявил Змееглаз.

– Возможно, когда ты станешь мужчиной, тебе захочется совсем другого, – сказал Луис.

Змееглаз пристально поглядел на него.

– Когда я стану мужчиной, я сделаю именно это, – сказал он.

Луис вдруг испугался этого странного юноши.

– Я должен вернуться к друзьям.

– Отдай мне мой камешек.

– Ты же отрекся от язычества, так брось и камень, – сказал Луис. – Не иди к Христу, оглядываясь на Сатану.

Змееглаз немного покачался взад-вперед.

– Я обязательно отблагодарю тебя, ученый. Если проклятье спадет, сможешь просить у меня что угодно.

– Возможно, попрошу, – сказал Луис.

– Приходи в лагерь варягов. Меня зовут Змееглаз. Там меня все знают. Я найду для тебя следопытов.

Мальчик привалился к садовой ограде. Казалось, он вот-вот упадет без чувств.

– Тебе нехорошо?

– Я как-то странно себя чувствую, – признался Змееглаз. – В саду есть птицы?

– Птиц здесь нет.

– Но кто-то же летает надо мной. Ты ошибаешься, ученый, это птицы. Тебе иногда надо отрывать взгляд от книг и смотреть на мир вокруг.

– Я пока покину тебя, – сказал Луис, – меня ждет работа на благо императора.

Змееглаз как будто не слышал его.

В другое время Луис, наверное, посмеялся бы над странным поведением мальчика, а вернувшись к Беатрис, непременно рассказал бы ей, что император берет на службу сумасшедших. Но сейчас его слишком заботила судьба Аземара. Он поспешил прочь из сада. Когда он был уже у выхода, мальчик окликнул его.

– Я иду в церковь!

– Да, обязательно пойди.

Оказалось, что доктор уже ушел, Аземар спит, а Беатрис сидит на диванчике, глядя на него. Луис положил амулет на свой стол. На нем была грубо нацарапана голова волка. Эти северяне просто одержимы волками.

– Как он?

– Он попил, но есть ничего не стал.

Беатрис закусила губу, явно взволнованная. Луис обнял ее. Он не стал спрашивать, что ее беспокоит – вид Аземара мог взволновать кого угодно.

– Да, он пережил настоящий кошмар. Наверное, ему необходимо как следует отдохнуть.

– Да. А тебе необходимо помыться. И снять эту одежду. – Беатрис разговаривала с Луисом, но не сводила глаз с Аземара.

– Но мне не во что переодеться.

– Я немедленно пошлю за новым платьем, – проговорил слуга.

– Это было бы кстати, – сказал Луис.

Что-то заставило его внимательнее посмотреть на слугу. До сих пор он как-то не сознавал, до чего странный этот человек – чрезвычайно высокий, с кожей оттенка слоновой кости, с копной рыжих волос. Нет, он и раньше замечал все это, только почему-то не придавал значения. И вот сейчас ему бросилась в глаза странная внешность слуги.

Но ощущение тут же покинуло его; слуга вышел из комнаты, Беатрис была рядом.

Луис подошел к другу. Конечно, он настрадался. Он изголодался в Нумере так, что кожа как будто усохла, исхудавшее лицо казалось обескровленным. Во сне он оскаливал зубы, очень белые и крупные.

– Как же он изменился, – сказал Луис. – Невыносимо видеть его таким. Он мне как брат. Ты – моя единственная тайна, которую я скрыл от него.

– Почему?

– Он посоветовал бы мне не рисковать всем ради прихоти.

– Разве я прихоть?

– Нет. Ты все для меня, это остальной мир чья-то прихоть.

– Я знаю его, – проговорила Беатрис.

– Очень может быть. Он часто работал в поле рядом с замком твоего отца. Хотя он ученый. В поле он работал по собственному желанию, это не входило в его послушание.

– Благородные дамы не смотрят на таких людей. – Она улыбнулась, пытаясь обратить все в шутку. – Во всяком случае, так учила меня франкская камеристка, которую нанял отец.

– Знаю по опыту, что смотрят.

– Ну, конечно же, смотрят. Только я видела его не там.

– Где же тогда ты его видела?

– Не знаю, – сказала Беатрис, но в действительности она знала.

Там, где лунный свет превращает реку в серебристую дорогу, на кромке леса, где возятся и сопят неведомые твари, где на невысокой стене стоят крошечные лампы, огоньки которых очень легко задуть, потому их надо оберегать и защищать. Она видела его в своих кошмарах.

Глава тридцать первая

Повелитель смерти

Змееглаз ушел из дворца, забрав свой меч в Зале Девятнадцати Диванов. Он спустился по лестнице, обошел Нумеру и двинулся к громадине Святой Софии.

Его долг Може подождет. Он чувствовал себя чрезвычайно странно, каким-то полупьяным, и ему не терпелось испытать меч в деле. Впереди сквозь мглу шли какие-то люди. Самое время узнать, действительно ли ученый снял с него проклятие. Никакой разницы лично он не ощущал. Желание драться по-прежнему сидело в нем, словно застрявший в горле кусок, который необходимо отрыгнуть.

Надо попробовать, решил он. Среднюю улицу в конце пересекал узкий переулок. Кажется, вполне подходящее место для засады, темное, как подвал. Его жертва обязательно будет с фонарем. У него не было лампы, поэтому он вошел в переулок, ведя одной рукой по стене, а другую выставив перед собой, чтобы ни на что не натолкнуться. Никого. Затем показался огонек.

Кто-то шел по переулку, неся лампу. Двое мальчишек лет десяти, судя по одежде, чьи-то рабы.

– Паршивый вечер, – сказал один из них, кивая ему на ходу.

Змееглаз кивнул в ответ. Когда мальчики повернулись к нему спиной, он протянул руку к мечу. Нет, он не станет вытаскивать его. Свет лампы, которую несли мальчики, померк. Змееглаз находился на задворках складов, где хранились рыночные товары. Дверей здесь не было, разило мочой, навозом и отходами, принесенными ветром с Бычьего рынка. В четырех шагах от него, между двумя домами, начинался совсем уж узкий проулок. Склады были так тесно придвинуты друг к другу, что даже сравнительно небольшой человек, такой, как Змееглаз, протиснулся бы с трудом. Он протиснулся.

Прошло минут десять, и снова появился огонек. На этот раз солдат. Он поставил лампу на землю шагах в шести от того места, где затаился Змееглаз, и начал мочиться. Змееглаз сжал рукоять меча. Не так сильно, спокойнее. Он помнил, что говорили ему воины в Бирке, когда он просил их совета.

Он расслабил руку и снова взялся за рукоять меча. Вынул его из ножен.

– Кто здесь?

Грек одернул солдатский мундир и развернулся.

Это был тот самый миг, о котором мечтал Змееглаз.

– Всего лишь я.

Он шагнул вперед, и его меч засверкал в свете лампы.

– Ты решил ограбить не того человека, сынок, – проговорил грек. Он говорил невнятно, было ясно, что он навеселе. – Ты…

Змееглаз ринулся на него, высоко подняв меч, чтобы с силой опустить на голову солдата.

Тот перехватил правую руку Змееглаза и пнул его ногой в живот. Мальчик ударился спиной о стену, меч выпал из руки. Солдат сам обнажил меч и плашмя ударил Змееглаза по голове.

– Тебе повезло, что я сегодня в хорошем настроении, щенок! – сказал он. – Был бы ты мужчиной, я бы уже проткнул тебя насквозь. – Он еще раз заехал Змееглазу коленом, теперь ниже пояса. Мальчик упал в грязь, кашляя и пытаясь подавить приступ рвоты. – Считай, это тебе урок, – продолжал солдат, – а твой меч я заберу как трофей. – Он шагнул, чтобы поднять меч Змееглаза.

Мальчик лежал на земле, ощущая себя до крайности странно. От боли он как будто перенесся в одно удивительное место. Он видел себя на берегу реки, шел куда-то. Он уже ходил этим берегом раньше, решил он, хотя и не мог вспомнить, когда это было. Круглая луна висела в ветвях деревьев, и река в лунном свете была похожа на мерцающую дорогу.

Он пробормотал себе под нос одно название.

– Биврёст.

Неужели это он, радужный мост, который ведет в Асгард, вотчину богов?

У реки поднимались развалины стены, сломанной, заросшей, почти скрытой плющом. В стене была ниша, а в нише что-то мерцало. Что там? Свечка или небольшая лампа? В общем, какой-то огонек. Он никак не мог как следует рассмотреть его. Зато очень хотел его погасить. В своем видении он плюнул на пальцы и протянул руку, чтобы затушить пламя. И как будто провалился в темноту – глаза закрыты, сознание покидает его.

Рядом горела еще одна лампа. Он сел, чтобы рассмотреть ее. Это та лампа, которую принес с собой в закоулок солдат. Шагах в десяти от Змееглаза лежал мертвый солдат, все еще сжимавший его меч. Больше поблизости никого не было, ни одной живой души. Змееглаз вспомнил огонек в саду своего разума и засмеялся. А ученый-то не обманул. Змееглаз принял Христа, и змея в его сердце выползла на свободу. Он подошел к телу и потрогал его. Оно было пронизывающе холодным.

Змееглаз захихикал. Он исцелился, даже более того. Он убил противника, вовсе не касаясь его. Он поднял меч. Конечно, было бы приятнее убить его этим оружием. Он пару раз ударил по мертвому телу. Ему пришла в голову одна мысль. Он перекатил мертвеца на живот и положил голову поровнее, отступил на шаг назад, сделал выпад и рубанул по шее мечом. Он немного промахнулся, задев мертвеца по затылку. Зрелище опускающегося на тело меча завораживало. Змееглаз уперся ногой в затылок мертвеца и выдернул клинок. Потом попробовал еще раз. Снова промазал, теперь попав в плечо. На третий раз Змееглаз был точнее. Он оставил на шее большой порез. Еще два-три удара, и голова отделится от тела. Он рубанул еще раз, и еще. Наконец голова покатилась с плеч.

Змееглаз убрал меч в ножны и поднял голову за волосы.

– Ага, – сказал он, – теперь ты растерял свою самоуверенность. Я по-прежнему мальчишка, над которым можно издеваться и смеяться? Ну-ка, скажи!

Он сунул пальцы в рот голове и дернул за язык. Голову он не бросил, а с гордостью понес перед собой – трофей, доказывающий его боевую удаль. Он сделал так, как велел ученый, выбросил амулет и получил за это удивительную награду. Он должен последовать и остальным советам схоластика.

Он пошел по переулку к Святой Софии, возвышавшейся над ним, словно какое-нибудь чудовище греков, глядящее бесчисленными глазами, в которых полыхает яростный свет. Мимо него по холодным улицам спешно шагали горожане с лампами. Никто не обращал внимания на мальчика, но даже если бы и обратил, то не рассмотрел бы его толком в такой темноте. Змееглаз чувствовал в людях живые души. Он жил теперь в двух мирах: один был в темной византийской ночи, а другой – у реки, где он прогуливался вдоль полуразрушенной стены, глядя, как мерцают и оплывают свечи в нише, зная, что ему достаточно подуть на пламя, чтобы оборвалась чья-то жизнь.

Он дошел до церкви и взбежал по ступеням к гигантской арке двери. Дверь была распахнута, приглашая всех желающих помолиться. Змееглаз вошел. Церковь ночью была полна света тысячи свечей и приглушенного бормотанья молящихся. Его мысли как будто сами превратились в огни среди других огней, и он уже не мог отличить свечи из церкви от свечей в своем сознании. Как много в церкви людей, как много свечей. А он сам, что он для них? Ветер.

Священник с огромной бородой читал нараспев молитву:

– Ночь пала на душу мою,

тьма и безлуние, безумная страсть к греху.

Уйми мой источник слез,

Ты, кто изливает воду из туч,

утишь скорбь моего сердца,

Ты, кто сходит с Небес на землю…

– Я убийца, – сказал Змееглаз. Он говорил на своем родном языке, языке северян.

Никто даже не обернулся.

– Я – убийца!

Он прокричал эти слова во всю мощь своих легких. Священник не прервал своего речитатива:

– … пролил свет знания на землю.

И с рождением твоим,

те, кто любит звезды,

научились от звезды

поклоняться тебе.

Размеренная речь священника кружила Змееглазу голову. Свет свечей был для него как вода прекрасного, залитого солнечным светом озера, в котором он купался. Чья-то рука легла ему на плечо. Солдат.

– Во имя Господа, что это у тебя? – спросил он, указывая на окровавленную голову, зажатую в левой руке Змееглаза.

Сердце Змееглаза тяжко забилось, ритмичные слова священника волновали его сверх меры, он даже затанцевал на месте. Свет начал обретать форму, точнее, множество форм. Сияющие, переливающиеся символы соткались в воздухе, поплыли – свет, движущийся в свете. Он запел:

– Она колдовала

тайно однажды,

когда князь асов

в глаза посмотрел ей:

«Что меня вопрошать?

Зачем испытывать?

Знаю я, О́дин,

где глаз твой спрятан…»[20]

Солдат похлопал Змееглаза по плечу.

– Тебе придется ответить на кое-какие вопросы, сынок.

– Ведь я же неукротим в бою? – спросил Змееглаз.

Еще один солдат схватил его за руку, однако Змееглаз не выпускал отрезанной головы. Он видел солдат рядом с собой, но при этом ощущал и их истинную сущность: маленькие огоньки, горящие на садовой стене, подношение судьбе. Что за подношение? Да то же самое подношение, какое постоянно требует судьба. Смерть. Они должны умереть, чтобы боги могли жить. Боги не отдают жизнь за людей. Они несут смерть, чтобы выживать самим. Норны, странные женщины, которые прядут судьбы людей в корнях мирового древа, требуют смерти. Для того боги и создали людей – чтобы они умирали вместо них.

– Убирайся!

– Это варяг, он убил грека! Перережем ему горло прямо здесь!

– Только не в доме Господа, тащите его на улицу.

Кто-то рядом выхватил меч.

– Так это дом Бога? – спросил Змееглаз.

– Да, варвар!

– Значит, это мой дом.

Его повлекли к выходу, но он при этом оставался в ином месте, в саду у реки, где в нишах в стене горели огоньки, так много, что стена казалась объятой пламенем. В своем видении он протянул руку и загасил две свечи – он знал, какие из них выбрать. Стражники по бокам от него повалились мертвыми.

– Это мой дом! – провозгласил Змееглаз. – И это дом смерти!

У него в голове бушевал вихрь: он чувствовал ледяные северные ветра, жаркое дыхание каспийских пустынь, летние шторма в Бирке, капли дождя, тяжелые и теплые.

Он впустил все ветра в сад своего разума, наслал ураган на стену со свечами.

И в Святой Софии, в церкви Божественной Мудрости, главном соборе великой Римской империи, посвященном Небесному Логосу – Иисусу, являющему образ невидимого Бога, – замолкло пение священников, и вся паства упала на пол. Змееглаз ссутулил плечи, снял с шеи покойника крест, украшенный каменьями. Затем он пошел, перешагивая через мертвецов, к алтарю, переливающемуся золотом в свете свечей. Он положил на алтарь голову мертвого грека и заговорил:

– Как же мне теперь принять крещение? – спросил мальчик.

А в следующий миг свет затопил его сознание, и он тоже упал.

Глава тридцать вторая

Лицо из прошлого

– Я связан, скован, пригвожден к скале. Рот мой растянут колом, и мои мучители насмехаются надо мной.

Аземар чувствовал, как тонкие веревки притягивают его к скале, слышал собственный голос, надрывающийся, воющий, искаженный от боли во рту. Он извивался в своих путах, но никак не мог их порвать, не мог высвободиться. В нем клокотала жажда убийства, хотелось рвать, изничтожать тех, кто обманул его, связал и унизил.

– Друг мой…

Аземар открыл глаза. Ощущение, будто он связан, исчезло, ужасная боль во рту тоже. Он увидел над собой знакомое лицо. Луис.

Он попытался заговорить, но вместо того закашлялся.

– Успокойся, дружище, ты пережил такие мучения.

– Ты спас меня.

Луис положил ладонь на плечо Аземара.

Аземар раскинул руки, и Луис наклонился, чтобы обнять его.

– Ты всегда защищал меня, Аземар, я счастлив отплатить тебе добром за добро. Хочешь пить?

– Хочу.

Луис поднес к его губам чашку, и Аземар отхлебнул.

– Вот еда.

На столике рядом стояло блюдо с холодным мясом и хлебом.

– Я не голоден, Луис.

– Ну, может быть, скоро проголодаешься.

Луис улыбнулся другу и сказал:

– Я вынужден задать тебе один вопрос, Аземар. Зачем ты здесь?

– Я…

Когда он раскрыл рот, в комнату вошла Беатрис. Аземар посмотрел на нее.

– Ты пришел в себя, – заметила она.

– Да.

– Хорошо ли Луис ухаживал за тобой?

– Очень хорошо.

Сердце Аземара учащенно забилось. Это же она, та дама, которую он видел много лет назад, когда она проезжала мимо на серой лошади и ее волосы сияли ярче, чем пшеница под солнцем.

Он старался ожесточить себя перед встречей с нею, потому что все его воспитание и образование твердили ему, что она соблазнительница и греховодница. Это она виновата в том, что Луис нарушил обеты, она виновата в том, что к его другу подослали убийцу. Однако он никак не мог заставить себя обвинить ее.

Не мог и посмотреть ей в лицо, потому что она вызывала в нем очень странные чувства. Вовсе не плотское желание, но что-то весьма сходное с ним. Она была красива, однако красота была той ловушкой, в которую он привык не попадаться. Он испытывал невыносимую тоску. В Беатрис он видел все, в чем ему было отказано как монаху: дом, теплый очаг, детей. Однако никакая жена не смогла бы успокоить его тоску. Он не мог подобрать слово для своего чувства, не мог даже сосредоточиться на нем. Просто, глядя не нее, он думал о голых холмах вокруг монастыря, о широкой, бескрайней синеве океана, по которому приплыл в Константинополь, о вое одинокого волка в ночи. Одиночество? Возможно. Или же что-то очень похожее.

– Ты проделал такой долгий и трудный путь, – сказала Беатрис.

Аземар откинулся на подушки, голова шла кругом. В ее голосе он угадывал подозрение.

– Я пришел, чтобы предостеречь вас, – сказал он. – Твой отец отправил сюда убийц. Он хочет, чтобы Луиса убили, а тебя вернули домой.

– Откуда он узнал, что мы здесь?

– От твоей сестры.

– Она предала меня?

– Твой отец грозился сжечь монастырь, если кто-нибудь не скажет ему, куда вы бежали.

– Она могла бы солгать.

– Она еще совсем девочка, – возразил Аземар. – Она считает, что лгать грешно.

– Убийца – это сущие пустяки по сравнению с тем, что нам приходится переживать здесь, – сказал Луис. – Кроме того, дворец прекрасно охраняется. А герцог наверняка отправил кого-нибудь из туповатых северян.

– Почему ты так уверен?

– Герцог во многом человек современный, однако когда дело касается войны, он предпочитает полагаться на своих сородичей. Разве не так?

– Так. – Беатрис сжала руку Луиса. – А ты знаешь, сколько человек он послал?

Аземар сделал еще один глоток воды. Он вспомнил, как мало ее было в Нумере. Воспоминания всколыхнулись в нем: странный человек, который хотел убить его, бледная фигура рядом с ним, от которой исходило утешение и нега, и еще мясо, мясо, которое он ел в том месте, куда не заглядывает Бог. Он содрогнулся и произнес:

– Не знаю.

Ему не хотелось объяснять, почему именно он оказался в Константинополе. На него накатила волна слабости, как будто накануне он сильно перебрал с выпивкой. От сказанной лжи во рту у Аземара пересохло, и он выпил еще воды.

– Значит, ты приехал один?

– Я отправился, как только узнал, что герцог ищет вас.

Аземар отставил чашку и снова опустился на кровать. Зачем же он лжет? Ведь это та самая возможность, о которой он мечтал – предостеречь друга. Он мог бы назвать имя Може, описать его, сообщить о нем дворцовой страже, но он ничего этого не сделал. Почему?

Потому что викинга, скорее всего, тоже схватили и бросили в Нумеру или убили. Такие воины, как он, без боя не сдаются, вероятно, единственный способ совладать с ним – убить его. Аземару не хотелось волновать друга или же вызвать ненужные расспросы.

Беатрис подошла к постели.

– Ты когда-нибудь бывал при дворе герцога? – спросила она.

– Ни разу, госпожа. Почти всю свою жизнь я провел в монастыре и окрестных полях.

Аземар говорил чистую правду, но собственные мысли ужасали его. Он знает ее. Да, знает, только знает не по этому миру, а по своим снам, по кошмарам, посещавшим его в Нумере.

– Я уверена, что знаю тебя, – сказала она.

– Я видел тебя, когда ты проезжала мимо, – сказал он, – но только издали. Ты не смогла бы запомнить меня. – Он старался не смотреть ей в глаза.

– Ты узнаёшь меня?

– Ты была слишком далеко. Я запомнил твои волосы, но не лицо.

Луис тронул Беатрис за руку.

– Давай не будем волновать Аземара. Он проделал такой долгий путь, он так пострадал из-за нас.

Аземар закрыл глаза. Ему не хотелось видеть ее лицо. Он знал, кто она – девушка из его снов, которая говорила, что любит, всегда любила его. Это она та девушка из полей, за которой он бежал во сне, лежа в монашеской келье, та, которую он помнил, хотя воспоминания эти были ему неприятны. С этими воспоминаниями он родился, он нес их в себе всю жизнь.

Необходимо подождать, пока в голове прояснится, пока он поймет, что же происходило с ним в Нумере. Он убивал, он ел то, что ни один христианин не стал бы есть, и вот теперь у него в мозгу пылает пожар.

Послышался стук в дверь.

– Квестор занят, исполняет работу для начальника священных покоев, – произнес слуга, давая понять пришедшим, что они невовремя.

Но дверь все равно распахнулась. Вошел капитан почтовой службы, а с ним трое воинов.

Луис протянул руку к небольшому ножу на блюде с холодным мясом.

– Квестор, – проговорил офицер, – тебе придется пойти с нами.

– Куда и зачем?

– Черное колдовство в самом священном месте. Какой-то демон ворвался в собор Божественной Мудрости.

– Что за демон?

– Он оставил после себя пять сотен мертвецов, – сказал офицер. – Кажется, твои старания защитить жителей нашего города привели к совершенно обратному результату. Тебе придется дать объяснения, квестор, так что на твоем месте я бы сейчас поспешил в собор.

– Присматривай за Аземаром, – сказал Луис Беатрис. – Если захочешь выйти, возьми евнуха.

Повернувшись спиной к посетителям, он взял с блюда нож и засунул за пояс. Затем взял плащ и вышел из комнаты.

Глава тридцать третья

Пробуждение

Змееглаз открыл глаза, не понимая, где он. Он оказался в комнате с пятью кроватями, две из которых были заняты. На одной лежал толстяк, неподвижно замерший с примочкой на лбу, на второй – молодой человек лет шестнадцати, с шиной на ноге, приподнятой на подушках. Молодой человек что-то писал на пергаменте, разложенном перед ним на маленьком столике, который стоял прямо на кровати. Еще на столике стояла свеча, единственный источник света в комнате.

Молодой человек улыбнулся Змееглазу.

– Наконец-то ты очнулся. Слава богу, теперь у меня будет компания.

Змееглаз пошарил по груди, отыскивая амулет. Только крест. Странные ощущения, пережитые им в соборе, теперь поутихли, однако их отголосок по-прежнему разносился по сознанию.

На него нахлынули воспоминания. Он был в саду с девушкой. Там горели светильники, а потом светильники погасли. Что же случилось? Он жив. Но вот герой ли он? Он убил столько людей – да, теперь он вспомнил, – и это значит, что теперь он настоящий герой.

– Где я?

– В больнице при церкви Божественной Мудрости. Ты единственный выживший после случившегося там вечером кошмара. Точнее, единственный выживший в приличной одежде, как я понимаю. Они не стали бы рисковать и спасать тех, кто не сможет потом заплатить.

Змееглазу вспомнилась одна история. Та самая, которую он рассказал у лагерного костра по просьбе путника и получил от него в награду отличную шкуру. Теперь он не помнил подробностей, помнил только конец.

Есть три женщины, норны, они сидят под мировым древом, прядут судьбы, и даже боги обязаны склоняться перед ними. Женщины требуют Рагнарёк, они требуют смерти богов. Поэтому О́дин – сведущий в искусстве магии – показывает им смерть богов, снова и снова разыгрывая финальную битву здесь, на земле, разыгрывая в человеческом теле и заставляя волка тоже обретать человеческую плоть. Это обряд, но обряд, творимый отцом богов, его подношение судьбе, которое отдаляет неизбежный финал. Когда ритуал не удастся, а однажды он не удастся, тогда Рагнарёк случится на самом деле, опустятся сумерки богов, и старые боги, эти древние дикари, умрут.

Змееглаз захихикал, словно пьяный. Эти древние дикари умрут. Легенда снова зазвучала в голове. «Есть три женщины, норны…»

Он старался остановить поток слов, сосредоточиться на мысли, куда он попал и что здесь делает, но слова продолжали барабанить по сознанию, словно капли дождя по палатке. И вот – наконец-то! – появились руны, соткались из света свечи, эти знаки, громыхающие, словно пустые телеги, воющие как ветер, сияющие как солнце, ревущие как быки и прорастающие как семя.

– Где мой меч?

– Я не знаю. Мне показалось, с тебя пока хватит…

– Я хочу получить обратно свой меч!

– Ну, ладно. Только я не знаю, где он. Лучше спросить санитаров. И, пожалуйста, больше ко мне не обращайся, совершенно ясно, что ты гораздо ниже меня по происхождению.

– Не шумите, – взмолился толстяк с примочкой на лбу. – Я умираю от потрясения, вызванного черным небом, меня нельзя пугать и тревожить.

Змееглаз фыркнул и широко заулыбался, когда руны засияли и загудели. Они привели его к стене в темной пещере его сознания. Жизни людей были похожи на маленькие трепещущие огоньки свечей. Он почти увидел их воочию, настолько ясно он представлял их себе. Змееглаз внимательно всмотрелся в них, и теплые огоньки заполнили все его мысли. А потом он захотел, чтобы они больше не горели. Он захотел, чтобы они погасли. Они погасли, и люди умолкли.

«Боги, строя свои планы…» В этой легенде были и другие слова, они возились в голове, словно крысы, попавшие в ловушку.

Он встал, голова кружилась, хотя голода он не испытывал. Он оглядел свою одежду. На нем был длинный балахон из простой некрашеной материи, какие носят византийцы. Сапоги стояли рядом с кроватью. Он натянул их и вышел из комнаты, оставив за спиной мертвые тела.

Он вошел в просторное помещение под сводчатым потолком, где люди лежали повсюду, и на кроватях, и на тюфяках на полу. Эта палата явно была для тех, кто рангом пониже, не то что комната, из которой он вышел.

У него под ногами была мозаичная картина: женщина натягивает лук, а у нее над головой висит лунный серп.

«Он предлагает жертву судьбе».

Врач, невысокий человечек с бородой на греческий манер, подошел к Змееглазу. На нем был такой же точно балахон, только темно-синего цвета.

– Ты очнулся.

– Где мой меч?

– Твой меч цел.

– Я хочу забрать его.

– Мне кажется, тебе стоит немного отдохнуть. Давно ты пришел в себя?

– Где мой меч?

Змееглаз вцепился в балахон доктора, смяв ткань на груди.

– Ты еще нездоров, тебе нельзя уходить, – сказал доктор.

«Вечно возрождающийся, вечно принесенный в жертву».

– Я воин с севера, а не ваш изнеженный южанин. Отдай мне меч!

Он говорил с таким напором, что врач сдался.

– Иди за мной.

Он провел Змееглаза под несколькими арками, между рядами болящих. Казалось, что скоро в больнице яблоку будет негде упасть. Лишь немногие были ранены, в основном пациенты сидели на полу, рыдая, некоторые кричали, что настал последний день и Христос возвращается в свое царство.

– Не обращай внимания на эту толкотню, – сказал доктор. – Из-за черного неба многие сочли себя больными.

Змееглаз подошел вслед за ним к двери.

– Жди здесь.

Доктор вошел и вернулся через пару минут с одеждой Змееглаза, кошелем и мечом. Змееглаз схватил свои вещи.

– Плату за лечение мы взяли из твоего кошелька, – сказал доктор, но Змееглаз уже спешил к выходу.

Он вышел на высокий холм, с которого открывался вид на весь город. Что сейчас, день или ночь? Он так и не смог определить. Небо было черное, однако с необычным серебристым отливом, ни ночь и ни день, а нечто среднее. Под холмом, похожий на длинного светлого змея, горбатился длинный мост, путь над водой. Слева поднималась громада величественного собора.

«Боги, строя свои планы…»

Легенда продолжала навязчиво жужжать в голове, словно муха, и ему показалось, что избавиться от нее можно только одним способом: сесть и рассказать. Он пройдет по улицам, найдет слушателей. Может, убьет слушателей, досказав им свою историю. Эта легенда вполне достойна того, чтобы стать последней из услышанных в жизни. Если только он вспомнит ее целиком. Она теперь сделалась незавершенной, и это тревожило его, слова были подобны вершине горы, сияющей льдами сквозь завесу тумана. На мгновение туман расходился, и тогда становилась видна скрытая за ним массивная скала.

– «И Локи полюбил ее, зная, что смерть в одной земной жизни невеликая цена…»

Смерть в одной жизни. Пустячная цена. Он слышал, как у него за спиной кто-то стенает, умоляет Господа забрать его и избавить от невыносимых страданий. Он обернулся на больницу при соборе. Если отпустить мысли, то здание становится нематериальным, ненастоящим. Зато руны делаются почти осязаемыми, яркими, словно летящий свет, воспламеняющий воздух вокруг него. Он чувствовал их: одна как ледяной ветер, вторая как острые шипы, третья похожа на опасное течение, увлекающее его в неведомые глубины. Он знал, что они всегда жили в нем, только проклятие мешало им проявиться. Он протянул руку, как будто желая коснуться их, и увидел сад на речном берегу и стену, в которой горело множество светильников.

Он подумал задуть их. Однако не все, кто умоляет даровать им смерть, получат желаемое. Он не станет убивать трусов, только храбрых и достойных противников, таких, как твердые в вере христиане, погибшие в соборе. Да, он хотел таких еще. Он вынул из ножен меч. Для начала он попробует по старинке. Змееглаз сгорал от нетерпения, желая ощутить, как кровь врага стекает по руке с мечом, желая заглянуть в глаза умирающему. Еще будет время, чтобы задувать светильники. Сначала он должен насладиться убийством, смертью с кровью, с жарким угасающим дыханием, с ужасом во взгляде, с хватающими воздух руками. После чего он займется и римскими солдатами, которые на самом деле греки. Он помнит, каким взглядом проводил его хитаерос, когда он покидал палатку императора. Солдат заплатит за насмешку, и он, и его товарищи. Они будут умирать у него толпами.

Змееглаз спустился с холма в город. Жизни его обитателей мерцали в ночи, словно двадцать тысяч светлячков, трепещущие огни их земных жизней были для него такими же осязаемыми, как их дома и очаги.

Глава тридцать четвертая

Дом смерти

Луис вошел в собор. Ночь была темная, горели свечи, заставляя золото на алтаре сверкать еще ярче, обращая воздух в расплавленный янтарь, а колонны – в переливающиеся стволы волшебных деревьев.

Ковер из мертвецов, мужчин, женщин и детей расстелился по полу. Между ними ходили монахи, по-видимому врачи из больницы.

– Живые есть? – спросил он.

– Ни одного, – ответил монах.

– И здесь никого. – Монахи продолжали искать спасшихся.

Луис вздохнул и коснулся руки купца, который лежал, обращенный лицом к алтарю, нелепо яркий в желтом шелковом наряде. Тело совсем окоченело. Луис сел на скамью. Его разум оцепенел перед этой картиной массовой гибели.

– У тебя есть объяснения?

Это спросил капитан почтовой службы, худой человек с лицом злой крысы.

– Это же вы служба безопасности, вы и объясните. – Он ответил не думая, долгое расследование превратило агрессию по отношению к византийским чиновникам и офицерам в привычку.

– Ты назначен специально для того, чтобы защищать империю от козней чародеев. И судя по тому, что я сейчас вижу перед собой, ты не очень-то справляешься с работой.

Луису было стыдно ругаться с капитаном перед лицом стольких мертвецов, однако он не позволит этому негодяю переложить на него вину за случившееся. Он лихорадочно соображал, как убедить всех, будто он предупреждал о грозящей опасности. Он перекрестился. В кого он превращается? «Думай о погибших, Луис, о том, как такое могло произойти, а не о собственной шкуре».

Рука наткнулась на что-то в кармане. Он понял, что так и не выбросил языческий амулет.

– Это же твоя работа – находить объяснение, – продолжал капитан. – Начальник священных покоев вот-вот прибудет сюда, и на твоем месте я бы уже подготовил ответы, потому что он захочет услышать твое мнение. Ну а лично я хочу знать, что ты делал в лагере варягов на прошлой неделе.

– Я рассмотрю все возможные версии, – заявил Луис, окидывая капитана суровым взглядом, как будто говоря, что тот будет первым, кого он захочет допросить, – но для начала займемся насущным делом.

Обвинения Стилианы, то, что он услышал на холме за городом, даже собственные слова начальника покоев при их первой встрече, велевшего ему оберегать «больших людей», – все это указывало на одно. Какое-то чародейство имело место, и начальник священных покоев – или же кто-то очень близкий ему – не в силах его прекратить.

Луис прошел между телами. Столько народу одним махом. А вдруг это случилось в результате какого-то природного феномена? Беда произошла в доме Господа, может, верующие вызвали его гнев? Ведь никакая дьявольская сила не смогла бы проявить себя здесь.

Мертвые лица глядели на него, словно обвиняющая толпа. Он не смог понять, что происходит, не смог даже нащупать ниточку к разгадке, и вот какова цена. Луис чувствовал себя совершенно неспособным к порученной работе. Очевидно, что здесь действуют куда более могучие силы, чем те, с какими он сталкивался за время расследования и изучения. Ему придется дать какое-то объяснение, но какое?

Затрубили рога, забили барабаны, герольды прокричали: «Именем императора, всем встать, начальник священных покоев Карас!»

Луис перекрестился и невольно опустился на колени, чтобы помолиться.

– Господи, защити меня. Господи, пошли мне озарение. Спаси Беатрис, спаси жителей этого города!

В церковь вошли три отряда солдат в синих плащах официи начальника священных покоев, выстроились рядом с покойниками, за ними вошли громадные евнухи с золотыми хлыстами, которых Луис видел в первый день знакомства с препозитом. Наконец явился сам начальник священных покоев с сапфировой диадемой на голове, облаченный в церемониальный нагрудник, короткий синий плащ и юбку из кожаных полос. За поясом у него был великолепный меч, в руке он сжимал черную трость, отделанную слоновой костью. Мысль, которую он хотел донести до народа, была ясна. Городу угрожает опасность, и власти готовы защитить народ.

Луис упал ниц, сосредоточив взгляд на плитках пола. Он услышал высокий голос, задающий вопросы капитану почтовой службы.

– Когда?

– Нас подняли по тревоге час назад, препозит.

– Я спросил когда.

– Мы полагаем, что пару часов назад.

– Выжившие есть?

– Один. Его отнесли в больницу.

– Ты не подумал, что его необходимо допросить?

– Он пока без сознания, господин.

– Вели врачам привести его в чувство. Если они не смогут, то ответят лично мне.

Луис понял, что его бьет дрожь.

– Схоластик?..

Луис поднял голову. Начальник священных покоев указывал на него тростью.

– Да, господин?

– Встань.

Луис сделал, как было велено. Начальник священных покоев показался ему худее, чем он запомнил, лицо его было белым от пудры. Солдаты стояли, внимая ему. Это были вышколенные воины, однако они волновались, переступали с ноги на ногу, а в глазах их читался страх и недоумение.

– Каков твой вердикт?

Луис не знал, что сказать. Понятия не имел. Не может же он открыто обвинить в преступлении второго человека в государстве, но все же он должен что-то ответить начальнику священных покоев.

– В ходе расследования, – начал он, – мною было доподлинно установлено, что адепты дьявола действуют в городе, и это необходимо прекратить как можно скорее. Северяне поклоняются демонам. И это могло стать причиной произошедшего в храме.

– Северяне? Необходимо истребить их, – сказал начальник священных покоев. Евнух был потрясен до глубины души. Он то и дело облизывал губы, его взгляд блуждал по церкви.

– Я не сказал, что это были наемные варяги, – продолжал Луис, – другие северяне. – Варяги тоже язычники, это правда, но Луис вовсе не хотел, чтобы на его руках была кровь невиновных.

– Какие «другие»?

– Мне еще предстоит установить их личности, – сказал Луис. – Я пока…

Начальник священных покоев нацелил на него палец.

– Время пустой болтовни прошло. Я читаю в душах людей и вижу тебя насквозь. Я тебе не пес, схоластик, чтобы ты мог бросить мне кость и отвернуться.

Луис снова поклонился. Настало время показать, что он значительно продвинулся в расследовании, что его следует воспринимать всерьез.

– Мне необходимо поговорить с человеком-волком, – заявил Луис.

Начальник священных покоев даже бровью не повел.

– Я думал, он будет первым, кого ты допросишь. – Он притворился, будто никогда и не пытался скрыть существование волкодлака, а Луис счел за лучшее не упоминать об этом.

– Он сбежал раньше, чем я успел встретиться с ним.

– И как, по-твоему, разговор с ним поможет делу?

– Существует одна легенда, которую его сородичи считают истинной, о грядущей гибели всех их богов. Они полагают, что все произойдет именно здесь. Есть колодец, источник, за глоток мудрости из которого их бог отдал глаз. Источник дарует способность предвидеть будущее, однако требует за это дорогой платы. Бог явится сюда в образе человека, чтобы погибнуть.

– Арабы тоже утверждают, что одноглазый человек явится объявить о конце света. – Карас как будто на мгновение погрузился в свои мысли. – В мире столько легенд, столько…

– Я сверился с текстом Откровения и нашел… – Луис подыскал подходящее слово, – … соответствия.

Начальник священных покоев перекрестился.

– В таком случае мы бессильны. Однако мы обязаны признать обратное и действовать. Этот северный демон, как он собирается здесь умереть?

– От зубов волка.

– Что? Какого еще волка? – Начальник священных покоев рванулся к Луису, и тому на миг показалось, что он хочет ударить его тростью.

– Не знаю. Но появился же человек-волк. Небо почернело. У северян есть легенда о том, как волк пожрет солнце.

Препозит смотрел на мертвые тела. Пот стекал по его лицу, оставляя на напудренном лице влажные дорожки.

– Ты хочешь сказать, что та ложь, в которую они верят, на самом деле правда?

– Нет. Я хочу сказать, что они сделались проводниками демонов. Их боги явно демоны, притворившиеся богами. Нам необходимо отыскать чародея, призвавшего их, и истребить его.

– Ступай, найди того, кто выжил в соборе, – велел начальник священных покоев, – расспроси его о том, что здесь произошло. Мне надоело содержать в роскоши тебя и твою потаскуху, не получая никакой пользы. Через неделю представишь мне объяснения и результаты своей работы, или же отправишься в Нумеру, а она вернется к отцу.

Луис поклонился.

– Могу я поискать в Нумере человека-волка? У меня имеются доказательства, что он способен пролить свет на происходящее.

– Нет! Ты уже чуть не завалил все дело, правильно я сомневался, что тебе можно доверить такую важную работу.

– Необходимо уничтожить уличных магов, чтобы наверняка обезопасить себя, – сказал капитан почтовой службы.

– Нет! – выкрикнул Луис.

– Время полумер прошло, – заявил начальник священных покоев. – Приступайте, и как можно быстрее. А ты не смотри на меня так, схоластик. Это ты виноват. Если бы ты работал лучше, ничего этого вовсе не случилось бы.

Капитан поклонился.

– Мы приступаем незамедлительно. Позволь моим людям найти в Нумере человека-волка. Я смогу отрядить сорок воинов, не пройдет и часа…

– Забудь о нем, – сказал начальник священных покоев. – Ты и без того уже потратил много времени даром. Ну, схоластик, исполняй мой приказ, ищи выжившего в соборе. Всем остальным привести в порядок церковь. Тела похоронить или сбросить в море до завтрашнего вечера. Если можно назвать это вечером.

Луис поклонился, и начальник священных покоев стремительно вышел из огромного собора, а его воины последовали за ним, громыхая доспехами.

Глава тридцать пятая

Луна на воде

– Ты сказала, что я могу прийти сюда в этот час, если возникнет нужда.

Беатрис с большой осторожностью опустилась на колени в маленькой часовне. Ей было так жарко, она ощущала себя такой громоздкой, она так устала носить ребенка. Ей просто не терпелось родить его, чтобы снова обрести способность ходить без одышки. С момента приезда в Константинополь все было для нее таким новым и трудным, не оставалось даже свободной минуты, чтобы осознать опасность, какой она подвергается из-за беременности. Многие женщины погибали во время родов. Во дворце были лучшие медики, но женщины все равно погибали постоянно. Она не задумывалась об этом. Она так переволновалась из-за Аземара, что вовсе не думала о себе.

Часовня госпожи Стилианы была местом, запретным для остальных, однако Беатрис стражники впустили.

Госпожа опустилась рядом с ней на колени перед уставленным свечами алтарем с изображением молящегося Христа.

– Чего именно ты хочешь?

Беатрис была вовсе не глупа, она прекрасно сознавала, что, обращаясь за помощью к этой женщине за спиной у Луиса, она сильно рискует. Госпожа Стилиана упоминала, что и сама «немного» знакома с магией и языческими культами, и Беатрис поняла, что это завуалированное предложение поговорить обо всем этом подробнее.

– Мой муж перегружен работой.

– И это неудивительно. Со стороны наш двор может показаться тихим озером, однако здесь столько опасных подводных течений.

– Именно так. И появилось еще одно.

Можно ли довериться Стилиане? Больше ей все равно не к кому обратиться. К святым отцам? Но здешние священники такие странные, они не понимают ее языка, кроме того, когда-то камеристка водила Беатрис в церковь едва ли не силком. Ее инстинктивно тянуло исповедоваться не святым отцам, а другим женщинам.

– Какое же?

– Пришел человек, который ищет нас.

– Вы под моей защитой, и здесь, во дворце, никто вас не тронет.

– Мне просто необходим твой совет. Твой муж ведь изучал разных демонов.

– Перед смертью он даже написал о них книгу.

– Демон может явиться к нам из ада и ходить по земле в облике человека?

– Демоны способны на многое. Думаю, и такое вполне возможно.

– Мне снятся сны. Всегда снилось, что кто-то ищет меня. Во сне он волк, но в то же время и человек.

– Наполовину человек, наполовину волк?

– Нет, не совсем там. Он является в образе волка, но во сне я знаю, что он человек, или же он приходит как человек, однако по яростному блеску в глазах я понимаю, что передо мной волк.

– Это и есть новое течение?

– Нет. В город приехал друг моего мужа, чтобы предостеречь нас: за нами послали убийцу. Этот друг попал в ужасную тюрьму. Я никогда до сих пор не встречалась с ним, однако я его знаю. Это он, человек из моих снов. Он волк и человек одновременно.

– Твой муж по праву квестора, ведущего расследование, выпустил ученого Аземара из тюрьмы. Не в моей власти вернуть его обратно.

– Так это ты бросила его в темницу?

– Да.

– Но зачем?

– «Зачем» – это не тот вопрос, который чужестранцы могут задавать придворным дамам. – Ее лицо в свете свечей посуровело.

– Ты сердишься из-за того, что его отпустили?

И снова госпожа ничего не ответила. Беатрис придется открыться ей.

– Я бежала из дома, спасаясь от него. У меня была лихорадка, едва не стоившая мне жизни, и в горячке я видела его, мне снились кошмары. Я боюсь, что Луис, изучая все эти магические ритуалы, мог случайно призвать его сюда.

– Когда смотришь в бездну, бездна в ответ смотрит на тебя, – заметила Стилиана.

– Воистину, – отозвалась Беатрис, – значит, вполне вероятно, что ад распознал в Луисе своего врага и пытается ему помешать?

– Насколько я поняла, этот Аземар друг твоего мужа. До сих пор он не сделал ничего, что могло бы вам повредить.

– Как утверждала моя камеристка, демонам нет нужды торопиться.

Стилиана на секунду задумалась.

– Сначала мне показалось, что брат поручил работу твоему мужу только по политическим соображениям.

– В каком смысле?

– Он чужестранец, человек со стороны. Здесь такому человеку очень трудно добиться какого-либо успеха. Госпожа Беатрис, жизни твоей угрожает множество опасностей, поэтому одной больше или меньше – уже неважно.

– Я не понимаю тебя, госпожа.

– Я доверюсь тебе, но если ты предашь меня – хотя бы расскажешь мужу, – то не доживешь до следующего рассвета, пусть даже солнце скрыто этими черными небесами.

– Мне можно доверять.

– Меня весьма заинтриговало то, что брат выбрал именно твоего мужа. И показалось весьма примечательным появление этого человека, которого ты считаешь волком.

– Он тоже работает на твоего брата?

– В мире существуют связи посильнее денежных или родственных.

– Я не понимаю, о чем ты.

– Этот волк очень важен для моего брата. Когда мы были еще детьми, он часто говорил о нем. Может быть, между моим братом и твоим человеком-волком существует магическая связь?

– Разве такое возможно?

– В том-то и вопрос. Похоже, все ниточки тянутся к тебе, и было бы неплохо задать тебе несколько вопросов, узнать, почему этот человек терзает тебя во сне.

– Я охотно отвечу на любые вопросы.

– Это не так просто, хотя, если ты согласишься, сделать это можно сегодня ночью.

– Сделать что?

– В какого Бога ты веришь?

– Верую в единого Бога Отца, Вседержителя, Творца неба и земли, всего видимого и невидимого. Верую и в единого Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единородного…

Стилиана взмахнула рукой.

– Не надо излагать мне символ веры. В общем, в Отца, Сына и Святого духа?

– Да.

– Можешь ли ты поверить, что Богу поклонялись точно так же за много лет до рождения Христа?

– Нет, потому что Христос родился тысячу лет назад. Ему не могли поклоняться так же до его рождения.

– Возможно, в Библии всего лишь пересказана куда более древняя история. Не столько о людях и событиях – о том, как Пилат отправил Иисуса на смерть, – но об изначальной природе вечного Бога. О том, что божественная природа тройственна, о том, что Бог вынужден страдать, чтобы обрести свою силу.

– Я не философ, госпожа.

Госпожа Стилиана насмешливо приподняла бровь.

– Однако же ты понимаешь, что слышишь сейчас богохульные речи?

Беатрис опустила голову.

– Я всего лишь хочу понять, отчего мне делается так страшно, когда я смотрю на спасенного мужем человека.

Госпожа Стилиана коснулась руки Беатрис.

– Мне хочется тебе помочь. Я уже пыталась понять, кто этот человек. И я тоже видела, как он идет сюда. Я нисколько не удивлена тому, что он снова на свободе. Тюрьма всего лишь дала нам отсрочку. Что же делать? Что делать?

– Как ты видела, что он идет? Во сне?

– Можно сказать и так. Сны можно выбирать, если обладаешь знанием. Меня, дитя из трущоб, привели во дворец, когда мне было три года. Меня воспитывали, как полагается, в христианской вере. Но здесь знакомы и с другими верованиями, с другими путями. Мой брат позаботился, чтобы меня приняла на воспитание одна знатная семья, но возможно, что начальник священных покоев, вольный решать чужие судьбы, не волен в самом себе. Меня приняло одно из старейших семейств в городе. Они были христиане. Слуги, которые из поколения в поколение жили с ними, происходили из Египта и тайно сохраняли старинные традиции. И меня научили понимать все то, чему научила бы меня мать, останься она жива.

– Твоя мать была колдуньей?

– Это вряд ли. Судя по тому, что мне рассказывали, она была обычная женщина. Придерживалась старой веры, правда, обладала даром ясновидения. До меня доходили разные слухи о нашей семье. Когда я подросла, служанка отвела меня в холмы и там, при свете месяца, научила обрядам, каких я никогда не узнала бы от приемных родителей.

Беатрис перекрестилась.

– Так значит, это ты заключила союз с дьяволом?

– Нет. Я верю в Христа, который умер за наши грехи, просто я знаю, что Бог не может ограничиваться одной сущностью, одним воплощением. И еще я знаю, что он бродит в образе Гекаты, богини ворот, зажав в руке луну вместо фонаря, и освещает путь в земли мертвых, освещает путь из земель мертвых.

Беатрис хотела встать, однако Стилиана жестом удержала ее.

– Вспомни, как я предостерегала тебя, госпожа Беатрис. Это все не шутки. Черное небо, гибель людей – все это никак не связано со мной. Я всего лишь предчувствовала беду. Наверняка у твоего отца при дворе были гадатели и ясновидящие, развлекавшие вас. Можешь считать меня одной из них. Я видела, как приближается тот человек, еще до того, как он появился. Я приказала схватить его и допросить, я сама ходила к нему. Я пыталась провести обряд, чтобы увидеть будущее, но так и не смогла ничего увидеть. Вокруг него я видела только смерть, и, как и ты, была до смерти перепугана сама.

– Тогда почему ты не убила его?

– Потому что его защищает могущественный бог, или же демон. И каждый, кто попытается пойти против него, подвергнет себя чудовищной опасности. Все было неясно, видение было неясным. Я бросила волка в темницу, чтобы у меня было время подумать. Твой муж выпустил его. И это только подтвердило мои опасения. Кто-то его защищает.

– Кто же?

– Это можно узнать. Хотя бы попытаться.

– Каким образом?

– Позволь мне провести обряд в твоем присутствии. Давай вместе войдем в твои сны. Я отправлюсь с тобой. Я увижу то, что видишь ты.

– Это же ворожба!

– Считай, что это такая молитва. Я не прошу тебя молиться дьяволу или темной богине. Молись Христу. Проси его указать тебе путь. Сделай это вместе со мной сегодня ночью, когда скрытая в тучах луна станет полной, и лабиринт, ведущий нас к истине, окажется залит ярким светом, который не в силах заслонить никакие облака. Тогда мы сможем найти путь и понять сущность этого страшного человека. Мы сможем вместе попасть в небесные сады, где Христос является в столь разных обличиях.

– Но я рискую погубить свою душу.

– Ничего подобного. Разве ты сможешь отправиться туда, если Христос не пожелает? Разве ты сможешь предстать перед лицом Создателя, если он тебя не призовет? Пойдем, моя дорогая, верь в Бога.

Беатрис подумала о человеке, оставшемся в ее комнате. Муж называет его своим другом, однако она помнила ту плотоядную улыбку, игравшую на его лице во сне, те чудовищные кошмары, преследовавшие ее во время болезни, тот странный знак, который как будто крался, припадая к земле, и завывал в ее сердце.

– Я пойду с тобой, – решила она.

– Тогда вперед.

Госпожа Стилиана протянула руку, помогая Беатрис подняться с колен, вывела ее из часовни и увлекла за собой по коридору. Они миновали стражника и повернули налево, пошли новыми коридорами, стены которых украшали лесные пейзажи. Коридоры были пустынны. В любом другом месте дворца за тобой наблюдало множество глаз. Однако в покоях госпожи Стилианы не было никого.

В конце концов они оказались в самом невзрачном коридоре, где перед дверью стоял стражник. Стилиана просто подняла палец и указала на дверь. Стражник вышел и закрыл ее за собой. По порыву холодного ветра Беатрис догадалась, что эта дверь ведет на улицу. На крючках в стене висело три темных плаща. Стилиана дала один Беатрис, другой надела сама, накинув на голову капюшон.

– Придется немного подождать, – сказала Стилиана.

– С радостью, – отозвалась Беатрис, приваливаясь к стене и силясь перевести дух. – А чего мы ждем? – спросила она.

– Наш транспорт, – сказала Стилиана.

– Я не смогу ехать верхом.

– Это лодка, а не лошадь.

Женщины ждали в молчании. Уже скоро дверь снова отворилась, стражник вернулся и, ничего не сказав, занял свой пост. Стилиана вышла в дверь, Беатрис двинулась за ней.

Длинные отсыревшие мостки вели к воротам. Ночь была темная, а у них с собой была только маленькая лампа. Однако уши и нос Беатрис подсказали ей, где они находятся – на берегу моря. Женщины подошли к воротам. Засов разбух, и Стилиане пришлось потрудиться, чтобы отодвинуть его. Беатрис не могла даже представить, какую тайну так старательно оберегает придворная дама, что сама, словно простой стражник, дергает засов на воротах.

Когда ворота распахнулись, Стилиана указала в сторону от дворца. Беатрис всмотрелась в темноту. В ночи висело два огня. Маленький огонек двигался. Глаза Беатрис не сразу привыкли к темноте, но потом она поняла, что этот огонь горит на обещанной лодке. Они двинулись к узкой полоске песка. Когда они проходили через ворота, Стилиана поклонилась на три стороны.

Беатрис сильно обеспокоил этот жест, явно имеющий отношение к языческим обрядам, однако она уже приняла решение: назад она не повернет. Если бы Стилиана желала ей зла или помышляла убить, она не стала бы так утруждаться. Беатрис ощутила, как ребенок в утробе шевельнулся. Она прижала руку к животу.

– Еще рано, детка. Подожди, пока мы завершим то, что должны.

Лодка оказалась маленькая, обычная рыбацкая, хотя добротная и крепкая. В ней сидели мужчина средних лет и мальчик-подросток, судя по одежде, рабы, и оба очень смуглые.

– Мы сможем переправиться?

– Маяк прекрасно видно, и от дворцовых окон падает столько света, что вернуться обратно будет не трудно. Мы сможем.

Мальчик помог женщинам сойти в лодку, мужчина взялся за весла.

– Ну и времена настали, дамы, – заметил гребец.

– Да уж, – откликнулась Стилиана.

– Стоит ли ей ехать в таком положении?

– Нужда велика.

Беатрис поразило, с какой непринужденностью Стилиана общается с этими людьми, позволяет им задавать вопросы, не приказывает помнить свое место. Между ними не было никаких социальных преград, она не пыталась выказывать свое превосходство. Отец Беатрис часто говорил, что подобное обхождение со слугами неминуемо приводит к беде. Ее отец, Руан, двор. Та жизнь казалась теперь такой далекой.

Они тронулись в путь, и дворцовые огни померкли у них за спиной, теперь им светила только их маленькая лампа и большой фонарь в темноте.

– Я прямо как Харон, – пошутил гребец. – Я получу свою монету?

– Что? – не поняла Беатрис.

– Перевозчик мертвых, – пояснила Стилиана. – Древние греки считали, что между нашим миром и миром мертвых течет река, и Харон перевозит через нее.

Беатрис не оценила шутки, она не сводила глаз с огня впереди, который становился все больше.

– Что это?

– Башня Леандра, – сказала Стилиана. – Маяк.

– Зачем мы туда плывем?

– За светом, – ответила Стилиана.

Беатрис мерзла и куталась в плащ. Вскоре из мглы выплыла громадная башня с сияющим огнем. Башня была каменная, круглая, с открытой площадкой на крыше, где горел огонь. Позади него был установлен лист отполированного металла, который усиливал свет маяка.

Лодка ударилась о грубый причал. Двое мужчин помогли пришвартовать лодку, но тут же снова скрылись в маяке.

Мальчик помог Стилиане и Беатрис высадиться на причал, а затем передал Стилиане лампу. Она взяла ее и пошла в башню, Беатрис старалась не отставать.

Грубо сколоченная лестница вела к площадке внутри башни. И снова Стилиана пошла вперед. Беатрис думала, что не сможет подняться по такой лестнице, однако справилась, шагая бочком. От отчаяния она забыла об усталости и страхе. С площадки на крышу башни вела еще одна лестница. Одолеет ли она ее? Она должна. Она поднялась.

Беатрис вышла на крышу и поглядела на море. Даже в свете жаровни она почти ничего не видела за пределами самой крыши. Мгла была непроницаема. Беатрис оглянулась и невольно ахнула. Старуха-рабыня, одетая во все черное, обернулась, и Беатрис показалось, что она возникла из ниоткуда, когда ее смуглое лицо заблестело в свете маяка.

– Это Арруда, – пояснила Стилиана. – Она меня вырастила.

Женщина опустила глаза, но вовсе не из почтительности, как показалось Беатрис. На ее лице был написан вызов, даже как будто гнев.

От огня жгло жаром, и Беатрис немного отодвинулась.

– Уже пора? – спросила Стилиана.

– Пускай огонь немного прогорит, – сказала Арруда. – Луна пока еще растет.

– Откуда она знает? – удивилась Беатрис.

– Я это чувствую, – пояснила Арруда.

– Зачем она здесь? – спросила Беатрис.

– Потому что Бог любит троицу, – пояснила Стилиана, – и сам Бог в трех лицах.

– Небо, земля и то, что под землей, – сказала Арруда, – прошлое, настоящее и будущее. Отец, сын, святой дух. Дева, мать и старуха.

Беатрис больше не желала слушать. Она села, дожидаясь, пока пламя немного утихнет. Это случилось довольно скоро, и так же скоро в жаровне остались только мерцающие угли – приглушенное свечение в непроницаемой тьме.

Наконец старуха подошла к ней. Она плеснула себе на руки какой-то жидкости из фляги и намазала Беатрис веки.

– Вода с корабля, потерпевшего кораблекрушение, – пояснила она.

Затем старуха взяла другую флягу и поднесла к губам Беатрис.

– Пей, – велела она.

Беатрис послушно хлебнула. Это оказалась медовая вода, только с каким-то горьким, затхлым привкусом.

– Что это такое?

– Кикеон, тот, что готовили наши предки, – сказала старуха, – на сирийской руте.

Старуха со Стилианой уселись у жаровни, невидимые в темноте друг для друга и для Беатрис, и затянули вполголоса:

– Та, которую называют Гекатой, та, у которой множество имен, та, которая разрезает воздух и сияет в ночи, с тремя голосами, с тремя головами, с тремя лицами, с тремя шеями, богиня трех дорог, та, которая несет негасимое пламя в трех чашах, защищает по ночам необъятный мир, та, перед которой демоны дрожат от страха и склоняются бессмертные боги. Подчиняющая и подчиненная, подчиняющая людей и стихии, повелевающая хаосом. Славься, богиня!

Эти слова Беатрис вовсе не понравились. Она сосредоточилась на молитве, принялась умолять Христа помочь ей, спасти ее душу. Однако с места она не сдвинулась – она жаждала откровения.

Старуха бросила что-то на угли, и они вспыхнули.

– Я сжигаю во имя тебя эту траву, богиня лекарственных трав, что бродит по горам, богиня перекрестков, подземелий и ночи, повелительница адской тьмы, страшная и безмолвная.

Беатрис поняла, что то и дело крестится.

– Ты, что находишь пропитание среди могил, в ночи и темноте, в вечном хаосе, никто не скроется от тебя. Ты мученье, справедливый суд и возмездье. Ты, змеями окруженная, пьющая кровь, несущая смерть, разрушительница, пожирающая сердца.

Беатрис закашлялась и упала вперед, встав на четвереньки. Из носа у нее текло, в горле совсем пересохло.

– Пожирающая плоть тех, кто умер до срока, дающая голос горю и сеющая безумие, прими мою жертву, приди, дай мне ответ. Говорить ли нам о том, о чем нельзя говорить? Открыть ли нам тайну, какой нельзя открывать? Произнести ли слова, какие нельзя произносить?

Огонь вдруг снова ярко запылал, Беатрис попыталась подняться, но ее тело как будто приросло к полу.

– Пошли нам откровение, – звучали слова, – открой наши глаза, прогони тьму, госпожа, бродящая в ночи, светлая Селена.

Из-за тучи вышла луна, полная, яркая, гораздо ярче, чем когда-либо доводилось видеть Беатрис, как будто светилу надоело так долго прятаться во тьме, и теперь от радости освобождения оно сверкало в два раза сильнее.

Когда она снова поглядела перед собой, оказалось, что она уже не на крыше. Она была на том самом речном берегу, куда переносилась во сне, но не на тропинке у стены, а в густом лесу рядом с ней. Стилиана и Арруда сидели на земле неподалеку, обе они сжимали в руках по маленькой свечке. В лесу что-то ворочалось и шумело. Какое-то животное, решила она. В ней зародилось странное новое чувство, нечто среднее между осязанием и слухом, и животное в лесу полыхало жаром и сопело, как будто жар и сопенье были одно и то же.

– Как же я узнаю ответ? Как узнаю, чего он добивается?

Стилиана с Аррудой ничего не отвечали, лишь смотрели в пустоту.

Беатрис нестерпимо хотелось бежать из леса. Потому что здесь рядом было не только это шумное животное. Она поднялась. Она ничего не видела, лишь деревья и темноту; луна застряла в ветвях, и ее собственные руки слабо светились в лунном сиянии. Беатрис двинулась вперед, раздвигая колючие ветки. У нее за спиной кто-то есть. Она обернулась. Никого. Ей хотелось вернуться на тропинку, пойти к маленьким огонькам на стене, посмотреть, горят ли они до сих пор. Почему-то это было особенно важно.

Река впереди сверкала, словно выложенная серебром дорога. Она направилась к воде, цепляясь одеждой за репьи, царапая и обдирая кожу о колючки.

В лесу у себя за спиной она слышала шорох. Она продиралась вперед с трудом, ребенок даже в этом мире грез мешал двигаться.

«Ты идешь к источнику». Голос прозвучал в ушах, больше похожий на шелест деревьев, чем на голос человека.

– Я буду противиться судьбе!

«Ты сама судьба. Назови свое имя, Верданди».

– Я не знаю такого имени.

Мудрые девы

оттуда возникли,

три из ключа

под древом высоким;

Урд имя первой,

вторая Верданди, —

резали руны, —

Скульд имя третьей;

судьбы судили,

жизнь выбирали

детям людей,

жребий готовят[21].

Внутри что-то шевельнулось, и на этот раз не ребенок. «Тот знак». Он подкрадывался и припадал к земле, вгрызался во внутренности, словно волк.

Беатрис пошла по тропинке. Впереди послышались шаги. Это оказался мальчик, подросток, тот, который приходил к Луису во дворец.

Он подходил к стене со свечами с противоположной стороны, но остановился, заметив ее.

– Ты тоже здесь, госпожа, – проговорил он, указывая на стену. – Задуть твой огонек?

Вокруг мальчика, подобные образам, мелькающим на границе сна и бодрствования, – едва заметные, то возникающие, то растворяющиеся, похожие на призраки, – кружились и сверкали знаки. Она узнала их: это северные руны, похожие на те, что любили вырезать воины отца, но только эти руны были не на дереве, они были сотканы из воздуха, света и огня.

– Кто ты такой?

– Я не знаю. Я знаю, что делаю здесь, но кто я такой, я не знаю.

– Это ты приходил во дворец к моему мужу.

– Да, меня зовут Змееглаз. Это, совершенно точно, одно из моих имен, хотя я начинаю подозревать, что имеются и другие.

– Как это?

– Внутри меня кое-что есть, такие живые существа. Они проснулись, когда я обратился к Христу. Теперь я крещеный. Меня крестили в воде, а потом я сам крестился в крови священника, чтобы добавить святости. Разве я не святой теперь?

– Я пришла сюда за ответами. Кто тот человек, которого мой муж спас из Нумеры? Что означает это почерневшее небо? И все эти смерти?

– Три вопроса. Подходящая цифра для бога. Я знаю только один ответ.

– Который?

– Смерти ничего не значат. Мне так захотелось, вот и все.

– Так это ты сделал?

– Да. Я пришел туда в своих грезах и задул свечи. Люди умерли. Сейчас я вижу четыре огонька, один маленький принадлежит твоему ребенку. Здесь с тобой есть кто-то еще?

– Да.

– Покажи их мне.

– Они в лесу.

– Кто?

– Две женщины. Они привели меня сюда.

– Пожалуй, мне нет нужды видеть их, чтобы убить. Вот! – Он придвинулся к стене и задул один огонек. Он поднес руку к уху. – Не слышу, чтобы кто-то упал. Я задую еще одну свечу, а ты слушай. Если, конечно, в следующий миг ты сама не упадешь. Интересно, если я убью ребенка, тебя это тоже убьет? Гм…

Беатрис попятилась. Этот мальчишка сумасшедший, не сомневалась она. Он задул еще одну свечу, и символ, живущий в ней, зазубренная, угловатая руна, которая умела красться и припадать к земле, завыла, издав пугающий скорбный вопль, похожий на плач по покойнику.

– Что это? – спросил Змееглаз.

Беатрис всегда подавляла руну в себе. Теперь она знала, что делала раньше у этой реки, отчего слегла тогда от болезни. Она услышала вой руны и пришла к стене, пытаясь загасить ту свечу, которая была ее жизнью, чтобы никогда больше не слышать зова этого страшного символа. Тогда у нее не получилось, поэтому ее одолела лихорадка, болезнь и безумие. Беатрис пыталась умереть, но не смогла. Это было еще до Луиса, до любви, и сейчас, стоя перед жутким подростком, она хотела жить.

Она не стала удерживать руну, она отпустила ее, раскрыв свое сознание, словно убрала огромную запруду на реке, течение которой до сих пор сдерживала всеми силами. Руна взвизгивала и подвывала, ярилась, как загнанный в угол волк. Деревья заколыхались, но не от ветра. Из леса надвигалось что-то.

Змееглаз завороженно смотрел на оставшиеся на стене огоньки. Из леса донесся раскатистый рык, звериный крик, несущий угрозу, пробуждающий древние страхи, немедленно заставляющий собраться.

Из-за деревьев вышел Аземар, только это был не Аземар. Беатрис видела человека, однако перед мысленным взором стоял образ волка. А потом она увидела и его, огромного, черного с проседью зверя со сверкающими зелеными глазами, который низко рычал, угрожая.

Змееглаз указал на стену.

– Здесь нет огня этого волка, – сказал он. – Если это ты призвала его, госпожа, то лучше прогони обратно, а не то я задую твою свечу так же запросто, как и остальные.

– Меня никто не может призвать, – заявил волк, и его голос был подобен грохоту лавины.

Змееглаз попятился по тропинке, отодвигаясь от стены.

– Уходи, – велел волк, который был Аземаром и – Беатрис посетила одна из тех странных мыслей, что кажутся разумными только во сне, – еще несколькими людьми разом.

– Я могу сразиться с тобой, – сказал Змееглаз. – Я…

Волк набросился на подростка, опрокинул его на землю, зарычал ему в лицо, скаля громадные зубы.

– Я еще не свободен, – сказал волк, – а ты пока лишь часть целого.

– Я мужчина не хуже других.

– Ты отыщешь воды. Ты найдешь источник. Ты пройдешь по мосту из света и доберешься до места, где тебя постигнет обещанная смерть.

Волк отпустил мальчика и отодвинулся от Беатрис.

– Кто ты? – спросила Беатрис волка.

– Твой убийца, – сказал волк, – нынешний и прежний, во многих других жизнях.

– Я должна умереть?

– Я связан, пленен и связан.

– Но ты же свободен, господин.

– Я отправил свой разум в путь через девять миров. Отвяжи меня от скалы, к которой привязали меня злобные боги, и тогда освободишься от своих вечных страданий.

– Кто ты?

– Спроси-ка лучше, госпожа, кто ты?

– И кто же я?

– Различны рожденьем норны, я знаю, – их род не единый: одни от асов, от альвов иные, другие от Двалина[22].

– Не говори загадками. Кто я?

– Сон бога. Сон того, кто стоит выше любых богов. Ты прядешь судьбы людей и богов.

– Я женщина, рожденная женщиной, и я умру как женщина.

– Ты ведешь меня к назначенной судьбе, и только ты можешь спасти меня от нее.

– Как же я могу тебе помочь?

– Освободи меня. Вперед, к источнику, а оттуда по мосту из света.

– Госпожа Беатрис!

У нее за спиной стояла Стилиана с широко распахнутыми от страха глазами.

Перед Беатрис замелькали картины, она увидела себя такой, какой была раньше, в прежних воплощениях. Она была деревенской девчонкой, стояла рядом с низенькой хижиной, развешивая под крышей целебные травы; она была знатной дамой, облаченной в воинский доспех, скачущей верхом под весенним небом; она была какой-то странной женщиной и сама несла в себе яркие руны, которые только что кружились вокруг безумного подростка на берегу реки; она брела по лесу, держа за руку мужчину, которого знала в прежних жизнях, которого будет встречать снова и снова. Аземар, волк, ее убийца.

– Госпожа, уходи отсюда. Не следовало нам сюда приходить. – Стилиана тянула ее, пытаясь увести за собой.

Беатрис услышала волчий рык, услышала его голос, низкий, яростный.

– Она моя, в жизни прошлой, настоящей и будущей, я ни за что не дам тебе ее увести!

– Нет, Аземар! – выкрикнула Беатрис, но слишком поздно. Волк бросился на Стилиану, Беатрис ринулась защитить ее, и мир погрузился в темноту.

Беатрис очнулась на плоской крыше маяка. Обе ее спутницы лежали неподвижно, угли в жаровне слабо светились. Луна скрылась, и ночь снова была непроницаемо черной, единственный свет давал фонарь на маяке.

Она поднялась, держась за стену, чтобы не упасть. Голова шла кругом. Ее вырвало, и она немного постояла, тяжело дыша. Подошла к Арруде. Старуха была мертва, даже успела закоченеть. Тело Стилианы было теплым, она дышала, но Беатрис не смогла ее поднять.

Она уселась и зарыдала. Что с ней происходит? Но затем она взяла себя в руки. Стилиане необходима помощь. Беатрис перевесилась через заграждение на крыше. Лодка по-прежнему покачивалась у причала. Она подошла к краю лестницы и крикнула вниз:

– Скорее наверх! Госпоже нужна помощь!

Рабы спешно затопали по лестнице, а Беатрис привалилась спиной к стене, чтобы не упасть, и поглядела на ночные огни Константинополя. Она увидела достаточно, чтобы признать: Аземар – демон. Как только она вернется во дворец, тут же перережет ему горло.

Глава тридцать шестая

Под чужими именами

Солдаты с факелами и мечами маршировали под черным небом по широкой Средней улице. Луис, держа перед собой лампу, рванулся вперед, обгоняя их, чтобы предупредить гадателей. Он будил их в переулках и на ступенях домов, где они обычно собирались, кричал, чтобы они вставали и бежали. Шаманы и ясновидцы, гадатели по костям и грошовые предсказатели будущего осыпали его проклятиями, требовали оставить их в покое, пока не заметили, что приближаются солдаты. Тогда они кинулись бежать к городским воротам.

Луис побежал к больнице, и в голове у него отдавались эхом слова начальника священных покоев: «У нас почти не осталось времени».

Начальник явно верил, что все эти странности не случайны, более того, они подстроены с определенной целью. Еще Луис вспоминал слова, сказанные им Змееглазу. «Ты веруешь, что Бог един: хорошо делаешь; и бесы веруют, и трепещут».

Господь никого не защитил в церкви. Луиса била дрожь. Что, если это явился не дьявол, а сам Господь, покаравший своих приверженцев за грехи? Как там в Библии, в Откровении? Сначала явится всадник на белом коне. Он придет как царь или завоеватель. Что ж, Василий вполне подходит под это описание, хотя и многие другие повелители, известные истории, тоже. Потом прибудет Война на красном коне. Войн было множество. Следующий – Голод на бледном коне. Души мучеников возопят из-под алтарей, требуя отмщения. У него в памяти всплыли мертвые тела из Святой Софии.

Луис приказал себе успокоиться. Простолюдинам подобное мерещится то и дело: стоит только разразиться буре или случиться наводнению, как они вопят, что настала година страданий и Христос возвращается в свое царствие. Аббат постоянно уговаривал прихожан не придавать слишком большого значения разным вполне обыденным явлениям. Любой голод, засуха или эпидемия кажутся народу предвестниками конца света. Луису пришлось сосредоточиться на насущном. Если Христос идет, тогда Луису лучше всего заняться преследованием демонов, чтобы отыскать свой путь к Господу.

Кроме того, ему необходима ясная голова, чтобы верно истолковать поступки начальника священных покоев. Неужели он действительно подозревает Караса? Да, тот казался испуганным, он был почти в отчаянии, однако же император наверняка захочет услышать ответ, отчего его подданные упали мертвыми посреди самой большой церкви, и если препозит не сможет ответить, то он окажется в такой же опасности, как и все остальные. Кроме того, есть еще Стилиана. Она выступает против брата, и она ясно дала понять Луису, что начальник священных покоев прибегал к помощи дьявольских сил, чтобы укрепить свое положение при дворе. Однако можно ли ей доверять?

Луис дошел до больницы и вошел внутрь. Там было суетно, как на рыночной площади, полной народу. Пациенты прослышали о том, что случилось в соборе, они обливались слезами и кричали. Луис отыскал врача и начал расспрашивать о выжившем в церкви. Тот не понял, о чем толкует Луис, однако вызвал помощника, который и разыскал нужного ему доктора.

– Как он выглядел?

– Варяг. Совсем еще мальчик, – сказал врач.

Луис вспомнил мальчика, который приходил к нему. Не может быть, чтобы тот же самый. Однако он посоветовал ему пойти в церковь и принять крещение. Святая София была ближайшей к дворцу церковью.

– Он говорил тебе что-нибудь?

– Только потребовал обратно меч и заявил, что хочет принять крещение, – ответил доктор.

Очень похоже на его знакомого.

– А он разговаривал с кем-нибудь еще?

– Мы поместили его в отдельную палату. Там было еще два пациента.

– Мне необходимо переговорить с ними.

– Но не среди ночи же!

– Мне необходимо переговорить с ними.

Доктор пожал плечами и провел Луиса через всю больницу, мимо целых семей, которые жались друг к другу, словно ища спасения от урагана. Они прошли по коридору до закрытой двери. Доктор постучал и, не услышав ответа, вошел.

В одной постели спал молодой человек, на соседней кровати лежал на спине мужчина постарше, с полотенцем на лбу.

– Разбуди их, – велел Луис.

– Но…

– Я из официи начальника священных покоев, мы занимаемся делом государственной важности. Разбуди их.

Доктор наклонился и потряс за плечо молодого человека.

– Господин, ты не мог бы…

Он замер, сунул в рот палец и поднес к носу молодого человека. Затем перекрестился.

– Он мертв!

Луис придвинулся ближе, чтобы осмотреть тело. Коснулся руки юноши. Холодная как лед, как те тела в соборе.

Доктор кинулся к мужчине на соседней койке.

– Этот тоже мертв! Господи, этот юноша из влиятельного семейства, они меня прикончат за него!

– Мальчик, который здесь был, – сказал Луис, – как он выглядел? Мне нужно подробное описание.

Доктор заметался по палате.

– Да не знаю я, варяг как варяг. Совсем еще ребенок, хотя и в военном облачении. У нас тут полно больных и тех, кто воображает себя больными из-за почерневшего неба. Мои врачи пытаются выяснить, что же убило народ в Святой Софии. Не могу же я помнить в лицо каждого из тех сотен, что приходят сюда! Что нам делать с этими двумя? В их смерти я-то уж точно не виноват.

Из коридора послышался шум, кто-то звал на помощь, люди кричали, поторапливая друг друга.

– Что там? – Врач вышел из палаты, узнать, что случилось. Когда он вернулся, на нем не было лица.

– Теперь еще и на Средней улице. Новые погибшие, – сказал он.

– Уличные предсказатели? – cпросил Луис.

– Да, но и хитаерос пострадали. Там сотни погибших.

Луис выскочил из больницы и что есть сил помчался вниз по склону холма, едва ли не спотыкаясь на бегу. Ему необходимо найти странного мальчика. Тот побывал в соборе, побывал в больнице, он сможет рассказать ему, что там случилось.

Народ на улицах был охвачен паникой. Лампы чертили в темноте яркие линии. Мимо катили запряженные ослами повозки с целыми семьями рыдающих, кричащих людей. Некоторые бежали, некоторые тащили на себе слабых и больных. Средняя улица была усеяна мертвыми телами. Собакам передался ужас людей, они непрерывно лаяли в темноте.

Луис увидел, что солдаты направляются к воротам. Он помчался обратно во дворец, задыхаясь, пробиваясь через толпу бегущих людей. В этой странной темноте, с лампами и факелами в руках, они напомнили Луису о той небольшой процессии, которая карабкалась по склону холма за городской стеной, чтобы принести ягнят в жертву старинной покровительнице города. Уж не ее ли это рук дело? Может, ненавидящий свет демон, которому веками поклонялись в этой местности, явился, чтобы собрать кровавую жатву? Геката вырвалась из ада, чтобы терзать людей за их грехи?

Луису необходимо поговорить с человеком-волком. Ведь сам император требовал, чтобы его допросили. Человек-волк сказал, что его смерть положит конец всем бедам, однако император ему не поверил. Луису придется спуститься в тоннели под Нумерой, но один он пойти не может. Варяги уже помогали ему раньше, и он попросит их о помощи еще раз. Только ему не дойти до их лагеря по Средней улице и через главные ворота – слишком многие хотели выбраться из города этим путем.

А вот через военные ворота будет проще, обычно они заперты, и народ туда не пускают. Но он придумает что-нибудь и пройдет. Луис затопал вверх по склону к громадной стене Феодосия. Чем дальше от Средней улицы, тем меньше было паники. Далеко не все решили бежать, наверное, только те, кто видел все ужасы своими глазами или же был напуган истреблением уличных гадалок. Остальные сидели по домам, запершись на все засовы, некоторые дома стояли темные, в других светились окна – народ не знал, чего бояться сильнее – тьмы или ненужного внимания, которое может привлечь свет. Окна светились тускло, и Луис понял, что скоро ему придется раздобыть себе лампу.

Добравшись до городской стены, он побежал вдоль нее, пока не оказался под сторожевой башней. Внутренние ворота были заперты – он видел, как впереди темнеют крепкие деревянные створки. У ворот толпилось несколько испуганных семей, которые дожидались удобного момента, чтобы выскочить за стену. Луис догадался, что богачи не бегут, опасаясь лишиться состояния, и на демонов им плевать.

– Слуга начальника священных покоев! Слуга начальника священных покоев! – прокричал он, задрав голову к башне.

На зубчатой стене появился стражник.

– Чего ты хочешь?

– Мне необходимо выйти за стену.

– Сегодня ночью не выйдет никто. Пока колдовские силы не будут уничтожены.

– Именно этим я и занимаюсь! Взгляни на мое платье и туфли. Я же квестор Луис, и я требую, чтобы ты открыл ворота.

Последовало молчание, а затем во внутренних воротах распахнулась маленькая дверца.

Вышли три стражника с копьями наперевес.

– Никто, кроме квестора не пройдет! – прокричал крепко сложенный солдат, и Луис вошел в дверь.

Люди умоляли и плакали, однако никто не сделал ни шагу вперед, чтобы испытать решимость стражников.

Солдат с лампой подвел Луиса к запертым внешним воротам, в которых не было маленькой дверцы.

– Неужели все эти предосторожности необходимы? – спросил Луис.

– Мы не хотим рисковать, когда лагерь варягов стоит так близко, – пояснил служивый.

Однако же ворота были заперты на сравнительно небольшой засов – огромные бревна, которыми их закладывали на время осады, лежали рядом, обвязанные веревками и готовые в любой момент встать на место. Створки ворот были немыслимой толщины, и Луис знал, что врагам ни разу за долгие годы не удавалось прорваться в город. В некоторых сторожевых башнях припасов хватило бы на три года, и там же имелись собственные источники воды. Город так просто не сдастся, если сдастся вообще.

Солдат чуть приоткрыл тяжелую створку и жестом предложил Луису выходить.

– Дай мне лампу, – велел Луис.

– Только верни потом, у нас их и так мало, – сказал солдат.

– Верну.

Выйдя за ворота, он оказался прямо в лагере варягов. Луис не стал терять времени даром, сразу пошел через лагерь, выкрикивая на ходу:

– Император Василий ищет надежных воинов в помощь своему слуге! Император Василий ищет надежных воинов в помощь своему слуге!

Он подошел к костру, и викинги поднялись, здороваясь с ним.

– Я схоластик Михаил, прощу варягов о помощи, как и несколько дней назад. – Луис решил, что на всякий случай будет и дальше соблюдать конспирацию.

– Я тебя не знаю, друг, – проговорил кто-то, – однако мы с радостью возьмемся за любую работу.

Луис поднес лампу к лицу говорившего.

– Я ищу следопыта, – уточнил он. – Не знаешь, где здесь воин по имени Рагнар, который сражался в поединке за Змееглаза?

– Я знаю, – проговорил другой человек у костра. – Рагнар прославленный воин. Подожди с нами до утра, и я отведу тебя к нему.

– Он нужен мне сейчас.

– А что взамен?

Луис уловил в голосе угрожающие нотки. И внезапно осознал, насколько он сейчас уязвим. Одно дело нанимать воинов, будучи небогатым ученым, который платит, покуда жив, и совсем другое – явиться, представляясь императорским чиновником. Одних шелковых одежд, подаренных начальником священных покоев, достаточно, чтобы многие захотели убить его.

– Моя благодарность и благодарность моих друзей. Среди которых и Вандрад, – проговорил Луис.

Варяг засмеялся.

– Не бойся, схоластик. Нам пригодятся любые друзья в городе. Подходи, присаживайся к огню. Я отправлю мальчишку за Вандрадом и Рагнаром. Они, без сомнения, и есть те воины, которых ты ищешь.

– Ты не видел Змееглаза?

Его собеседник тут же уставился в землю.

– Нет, не видел.

Луис присел к костру, подстелив плащ, чтобы шелковый наряд не намок. Он находился среди настоящих дикарей, однако они были куда дружелюбнее, чем обитатели дворца. Северяне не строили против него заговоров, не распускали сплетни у него за спиной. Если бы он им не понравился, они бы честно и открыто перерезали ему горло.

– Ты звал меня.

После всех переживаний Луис успел задремать, сморенный усталостью.

Рядом с ним сидел воин с седыми волосами, коротко остриженными на нормандский манер, только он не был нормандцем. Воин обратился к нему на старинном языке скандинавов, на руках и на шее у него были татуировки – змеи и волки, – и держался он как истинный викинг. В его поведении не было даже намека на придворную галантность. Луис достаточно повидал таких воинов в Руане, чтобы понимать: за их грубоватостью далеко не всегда стоит враждебность. Его собственный отец был точно таким, пока, сознательно заставляя себя, не превратился из северного морского разбойника в нормандского торговца.

К костру подошли три викинга во главе с Вандрадом.

– Михаил! – обрадовался Вандрад. – Михаил, который говорит тихо, но когда нужно, действует решительно.

– Слишком длинно для прозвища, – заметил кто-то.

– Дайте мне время, я найду слова, – пообещал Вандрад.

Луис узнал викингов и в их присутствии почувствовал себя увереннее.

– Я слышал о тебе, Рагнар, – сказал Луис, – говорят, что ты хороший следопыт.

– Так и есть.

– Я хочу, чтобы ты выследил для меня кое-кого.

– У меня уже есть работа, – ответил Може.

– Я тебя награжу.

– Моя награда – честное имя, – сказал Може, – и право служить господину.

– Я слуга начальника священных покоев Константинополя, квестор, назначенный выявить причину, по которой над городом повисла тьма и погибло столько людей.

– Звания ничего не значат. Как высоко ценят твой труд?

– Взгляни на этот богатый наряд. Не забывай, что я на короткой ноге с самим препозитом. Я живу во дворце в роскошных покоях. И живу я там лучше правителей варваров. У меня имеется охранная грамота, городские ворота открывают по моему приказу. Люди боятся меня.

Луис понимал, что разговаривает с человеком простым, поэтому для доказательства своего высокого положения приводил доводы, которые были понятны викингу: золото, жилище, возможность свободно передвигаться.

Може внимательно поглядел на Луиса.

– И ты сможешь провести меня во дворец?

– Смогу. А зачем тебе?

Большой викинг задумался на пару секунд.

– Говорят, там есть металлические деревья, на ветвях которых сидят золотые птицы.

– Это правда.

– Хочу своими глазами увидеть дворцовые чудеса.

– Я смогу это устроить, если поможешь мне найти одного человека.

Луис не мог поверить, что викинг настолько простодушен. С другой стороны, разве сам он не мечтал взглянуть на фонтаны и поющие деревья? Ему пришлось напомнить себе, что всего одно поколение отделяет его самого от таких людей, как Рагнар.

– И где мне его искать?

– Он в городской тюрьме. Но он ушел в пещеры под ней.

– Значит, он беглый арестант?

– В некотором смысле.

Може похлопал по рукояти меча.

– И ваши греки не смогли его найти?

– Или же не захотели.

Луис сам удивился, что у него вырвалось такое признание. Действительно, искал ли начальник священных покоев волкодлака? Или отправил туда своих людей, чтобы они уже не вернулись?

– А дело опасное? – спросил Вандрад.

– Да. Этот беглец убил нескольких греков.

– Значит, здесь пахнет славой, – заметил Вандрад.

– Я уверен, император вас щедро наградит, – сказал Луис.

– Нам обязательно надо удивить императора, – пояснил Вандрад. – Уж слишком долго мы морозим зады на этом берегу. Необходимо напомнить ему, какие мы.

– Я найду твоего беглеца, – сказал Може, – если ты обещаешь провести меня во дворец. Там ведь могут не обрадоваться приходу северянина.

– Никто и слова не скажет, если ты будешь под моей защитой, – пообещал Луис.

Може сказал, что это ему подходит.

– Еще один вопрос, друг. Откуда ты услышал обо мне?

– Переводчик императора Змееглаз говорил о тебе, – пояснил Луис. – Он сказал, ты человек полезный.

– Это верно, – согласился Може. – Дай мне минуту, чтобы взять питья и еды, – продолжал он, – и я иду с тобой.

– Поторопись, – сказал Луис. – Странные дела творятся в городе, и чем дольше промедление, тем хуже.

Хорошо хоть, что Беатрис сейчас во дворце, хотя он знал, что она беспокоится за него. Как только они войдут в город, он отправит к ней какого-нибудь мальчишку с запиской. Если его гонца не пустят, то это будет добрый знак. Значит, она надежно защищена копьями хитаерос. Пока ничто не предвещало внезапных смертей во дворце. И все же, что ему сделать, чтобы уберечь ее? Заниматься и дальше своим делом, искать ответы на вопросы начальника священных покоев, или же императора. Стены города были почти неразличимы из-за мороси в воздухе. На стенах висели фонари, и можно было запросто представить их парящими призраками или мстительными ангелами. Он отыщет волкодлака и положит конец этому безумию. Если кто и годится для такого дела, то эти закаленные северяне. Он получит положенное вознаграждение, уйдет со службы и поселится среди оливковых рощ на каком-нибудь плодородном острове, где они с Беатрис будут защищены от зла этого мира. Ему представился сверкающий голубой океан, темный берег. Но прежде чем забрезжит свет, необходимо прогнать тьму. Он сжал рукоять ножа, готовясь отправиться в подземелья Нумеры.

Глава тридцать седьмая

Узы любви

Город погрузился в хаос. Начальник священных покоев смотрел вниз с высокой дворцовой башни. На северо-западе, на вершине седьмого холма, некоторые дома были охвачены пламенем, которое ярко полыхало в ночи. Башня городской стены тоже пылала.

Неужели взбунтовались его воины? Или же это варяги решили пробиться в город? Он опасался, что это варяги, поскольку знал, как те жаждут занять место его хитаерос. Он вызвал гонца и отправил к горящим воротам отряд городских стражников во главе с командиром хитаеры. Командир был белым от страха. Кто из них станет теперь исполнять приказы? Гонец говорил, что на Средней улице мертвецы лежат горами и приходят вести о новых странностях, творящихся в городе.

Руны, стенавшие и шипевшие в сознании начальника покоев, пребывали в смятении, они волновались и метались, словно овцы в загоне, услышавшие волчий вой. Он не сомневался, что в городских беспорядках виноват только он.

Начальник священных покоев жестом велел слуге подать бокал с водой. Он поднес бокал к губам и попытался сделать глоток, но не смог. Живот свело судорогой, горло тоже. Он отставил воду и, ощущая тошноту, привалился к стене, чтобы удержаться на ногах. Яркая капля крови упала на пол. Он поднес руку к носу. Еще кровь.

– Платок, дай платок!

Слуга быстро нашел платок, и начальник священных покоев прижал его к носу.

Кровь все равно текла.

Он мысленно призвал один магический знак, позволил его контурам соткаться перед внутренним взором. Карас знал, что у этого символа множество имен. Сегодня он как будто бормотал ему что-то на языке варягов. Руна Манназ до сих пор всегда посылала ему видения, помогала принимать решения, позволяла на шаг опережать противников. Однако же сейчас символ пытался сбежать от него. Он как будто был озабочен чем-то. Он напомнил начальнику священных покоев норовистого коня, которому за каждым незнакомым кустом мерещится хищник и его больше волнует собственная судьба, чем благополучие седока. Руна походила на живое существо, а не на образ или идею, он ощущал, как ее контуры извиваются в сознании подобно змее, вытягиваются и рвутся, силясь высвободиться.

Он призвал другой символ, желая подчинить его. После того, как он принес необходимую жертву, управлять магическими знаками было удивительно легко. И слово «символ» не отражало их сути. Для северян они были не просто начертанными буквами. Может, они и впрямь демоны, принявшие такое странное обличие?

Одал – еще одно слово на языке северян. Может быть, руны хотят сказать ему что-то? Он вытянул руку, как будто желая коснуться знака, использовать его, как использовал когда-то, чтобы защищать родных и друзей, чтобы привести Стилиану во дворец и заставить богатое семейство удочерить ее, чтобы скрыть от других свою любовь к старым верованиям и приверженности к магии. Руна как будто избегала его.

Наконец ему удалось унять кровотечение из носа. Над городом разносились крики, стоны боли. В городе умирали. Он не понимал, что убивает людей. Он проводил обряд, посвященный богине, смешивал кровь мертвеца с миртом и лавром, наносил эту смесь на глаза. Он произносил слова, обращенные к богине:

– Заклинаю тебя собачьим лаем,

Заклинаю повешенными и

погибшими на войне.

Заклинаю этой пролитой кровью —

пошли мне откровение.

Руны в его сознании стенали и бились, но не давали ответа; видение, способное объяснить происходящее, не приходило. Может, это конец света? Может, Геката одержала победу над царством света?

Начальник священных покоев призвал еще один символ, тот, что полыхал, словно факел. Теперь он едва светился, как будто затянутый туманом или же черной моросью, которая не прекращалась с того дня, когда появилась комета. Карас постарался сосредоточиться, заставить символ засиять ярче, однако он знал, что этим знакам нельзя приказать. Они являлись во сне, в миг между сном и бодрствованием, они жили на границе реального и сверхъестественного миров. Точнее, приказывать им можно, но это зависит от жертвы, которую он готов принести. Он вспомнил слова матери: «Ничто не дается даром».

– Нет!

Он как будто обращался к символу, отвечая на его предложение. Однако символ ничего не предлагал, ничего не показывал. Препозит разговаривал с самим собой.

Он всегда считал, что заботится о Стилиане из чувства вины, доказывая, что и ему ведомы доброта и сострадание. Она его сестра, он виноват в том, что она лишилась остальной семьи, и потому в те времена, когда еще мог использовать живущую в нем магию, он помог ей.

Но он понимал и другое. Магия требовала потрясения. Он же мужчина, плохое вместилище для таких сил. Кастрация помогла ему привязать магию к себе, однако связь, возникшую между ним и этими символами в кровавом свете у источника, требовалось постоянно укреплять. А он позволил ей ослабнуть, предпочтя сытую жизнь жертвам.

Нет, конечно, он приносил в жертву черных ягнят, коз и овец, которых хотела богиня. Однако магия не может довольствоваться столь жалкими подношениями. Он знал, чего она хочет: боли, отвращения, ужаса, которые гонят прочь повседневный здравый смысл. Требует, чтобы он выбросил все лишнее из головы, освободил место для основополагающих связей Вселенной, воплощенных в рунах, которые он вынул из воды и поселил у себя в сознании.

Что-то промелькнуло на периферии зрения. Он развернулся, вглядываясь, но ничего не увидел. Но он все равно ощущал присутствие, горестное и злобное. Своей мертвой сестры. Может, это творит ее дух? Способен ли ее гнев порвать путы смерти? Она же была жрицей Гекаты, богини смерти. Она погибла в одном из самых святых мест, где сливаются три потока. Может быть, богиня даровала ей право вернуться? Вдруг это она свела с ума живущие в нем руны, заставила их выйти из-под его власти, помогла им вырваться на свободу, чтобы посеять в городе хаос?

Он чувствовал, что это близко к истине. Когда-то он получил власть над рунами, даже силу. Если он хочет получить ее снова, то необходима жертва, равная предыдущей.

Стилиана. Он держал ее при себе, как единственное связующее звено с жизнью, в которой была любовь, нежность и семейные узы. Однажды он привязал к себе руны из источника и смог творить великие дела. Теперь он должен восстановить эту связь.

В городе вспыхивали пожары, дома горели, люди кричали. Что же он выпустил на свободу? Он принялся проговаривать слова обращения к Гекате:

– Богиня вечных глубин,

богиня тьмы,

прими мою жертву.

Я сжигаю для тебя страшные благовония:

жир пегого козла, кровь и навоз,

сердце безвременно погибшего.

Твоя величайшая тайна, о богиня,

что отворяет ворота в земли мертвых,

гонит прочь бесполезный свет,

до времени погружая мир в ночь.

Он-то считал, это просто слова, подтверждающие могущество богини, а вовсе не описание того, что может случиться на самом деле.

Снова какое-то движение, и что-то сдавило грудь.

– Это ты, Эли? Сестричка? – проговорил начальник священных покоев вслух.

Вдалеке завыла собака.

– Что ж, – сказал он, – насчет меня можешь больше не беспокоиться.

Он прижал к носу платок, убеждаясь, что кровотечение прекратилось.

– Я сам приду тебя навестить, – сказал он.

Где-то на стене раздался предсмертный крик. Он услышал в отдалении голоса и шум битвы. Едва различимый во мгле, через нижние ворота – не те, что горели, – вливался поток огней. Северяне!

Он понял, что там произошло. На улицах гибнут люди, город в хаосе, еще этот случай с волкодлаком. Император решил, что это уже слишком. До него дошли какие-то слухи. Он послал свою печать и приказал открыть ворота, чтобы варяги сделали то, чего им так хотелось, – заменили воинов хитаеры. Но вряд ли им удастся сделать это без боя.

Это выпад против него. Василий до сих пор во всем доверял начальнику священных покоев, занимаясь только военными делами, однако же если препозит не в силах поддерживать порядок, не в состоянии отбить магическое нападение на город, то он лишит его власти, убрав верных начальнику покоев хитаерос и заменив их чужестранцами. И Карас предвидел бы это, если бы не был так поглощен магией. Нависшая угроза заставила его действовать.

– Немедленно прислать ко мне гонцов, – сказал он слуге, – и еще нового начальника почтовой службы.

Слуга вышел из комнаты, оставив начальника священных покоев в одиночестве. Тот уронил голову на руки и проговорил в пустоту:

– Это еще не конец. Я выстою. Что бы там ни было, я выстою.

Глава тридцать восьмая

Разоблачение

Снова темнота, снова сырость, мучительные стоны и вонь заживо гниющих в кандалах людей.

Со времени последнего прихода Луиса в тюрьму ужасов в Нумере только прибавилось. Почтовая служба волокла в темницу каждого, кого можно было заподозрить в колдовстве, каждого, кого когда-нибудь посещали крамольные мысли, каждого, с кем у самих гонцов имелись личные счеты, а таких было немало.

В тюрьму бросили столько народу, что закончились кандалы, и на нижних уровнях заключенные от отчаяния – или же по недомыслию – отваживались уходить в подземелья, где еще было место, чтобы размять затекшие члены. Однако далеко в недра земли они не углублялись. Тоннели были слишком узкие, слишком каменистые и темные, чтобы бродить по ним без света, веревки и колышков, отмечающих пройденный путь.

Луису с варягами приходилось толкаться, протискиваться, орать и сыпать угрозами, чтобы пробиться к нижним пещерам. Вандрад с товарищами даже пробили несколько голов, и, хотя узников было во много раз больше, чем варягов, никто из них не решился дать отпор. Эти люди, понял Луис, утратили всякую волю. Отряд протиснулся мимо последних заключенных и поднялся по каменной осыпи. Здесь, как знал Луис, имелся лаз, ведущий в большие пещеры.

– Нельзя так с людьми, – сказал Вандрад. – Убейте их, как мужчины убивают врагов, или же отпустите. Такая смерть никому не принесет славы.

Луис знал, что почтовая служба вовсе не стремится к славе. Они жаждут власти, запугивают своих врагов.

– Это жертва, – сказал Луис, – принесенная страху из страха.

– Я знаю, «висел на дереве под ветром девять полных дней, пронзив себя копьем, принес я жертву Одину, себя – себе», – проговорил Вандрад.

– Я говорил о человеческой злобе, а не о вашем языческом идоле, – возразил Луис.

– О́дин и есть человеческая злоба. О́дин это страх, – вставил другой варяг, – и он принес себя в жертву самому себе, как это сделал ваш бог Христос.

Луис не стал опускаться до спора с этим человеком. Ему не терпелось попасть в нижние тоннели, оказаться подальше от толпы умирающих людей за спиной.

– Давайте-ка прибавим ходу, – сказал Луис. – Я хочу, чтобы волкодлака взяли живым.

– Но это не всегда возможно, – сказал Може.

– Плачу двойную цену за живого дикаря, – пообещал Луис.

– Хочешь сказать, что покажешь мне дворцовые фонтаны дважды? – удивился Може.

Луис едва не захохотал. Он совсем забыл, что Рагнар – под этим именем знали здесь нормандца – работает не за деньги.

– Если ты схватишь его, я даже разрешу тебе искупаться в фонтане, – сказал он.

Луис шел во главе отряда, неся перед собой лампу. Он знал, как важно выглядеть в глазах северян храбрецом. Сначала проход был совсем узкий, и ему пришлось протискиваться между камнями. Он порадовался, что нанял не самых рослых воинов.

Он поднялся по очередной каменной осыпи, окидывая взглядом широкую пещеру, где Аземар расправился с греками. С тех пор события сменялись с такой быстротой, что у него не было времени подумать о том, как странно, что его друг после долгого заточения сразил стольких противников. Может быть, Аземар боялся, что его снова бросят в темницу. От страха люди сражаются с яростью волков, Луис часто слышал подобное высказывание.

Когда Луис соскользнул с осыпи в пещеру, во рту у него уже было сухо от пыли. Он поднял лампу повыше. Тела греков, убитых Аземаром, исчезли. Куда они подевались? Неужели кто-то пришел и забрал?

Вандрад шлепнулся на пол рядом с ним, остальные последовали его примеру. Теперь в пещере было шестеро. Луис никак не мог отделаться от мысли, что здесь уже погибло восемь человек, и это только те, о которых известно ему. Все равно придется идти. Луис не сомневался, что человек-волк знает ответы на его вопросы.

Дальше коридор был достаточно высок и позволял идти в полный рост. Они двинулись вперед, не слишком быстро из-за неровного пола, а в следующей пещере их встретили каменные наросты, опасно свисающие с потолка. Луису и его воинам пришлось с осторожностью огибать их. Никто не осмелился дотронуться до каменных выростов из страха, что они рухнут. Сначала выбирать дорогу не приходилось, но чем глубже они спускались, тем больше появлялось развилок и поворотов. У одной трещины в полу Може остановился и послюнил палец, чтобы определить, движется ли воздух. Вокруг другой расщелины, примерно посреди стены, камни были испачканы засохшей кровью. Може снова послюнил палец, но на этот раз потер камень и попробовал на вкус. Он попытался залезть в эту щель, но тут же вернулся и сообщил, что проход перекрыт разложившимся телом. Здесь никого не бывало уже много лет.

Они пошли дальше по высокому тоннелю, пока путь им не преградил новый обвал.

– Что теперь? – спросил Луис. – Здесь есть и другие проходы, может, обследовать их?

Може посмотрел на него, заставляя умолкнуть. После чего нормандец долго рассматривал каменную кучу. Затем он забрался на осыпь и принялся снимать верхние камни.

– Осторожнее, – сказал Вандрад. – Ты же не хочешь, чтобы все это рухнуло на нас.

– Не рухнет, – заверил Може. – Верхние камни положены отдельно.

Прошло немного времени, и им стали видны только ноги Може, а сам он все углублялся в проход, освобождая его от валунов. Затем из виду скрылись и ноги.

– Дайте мне сюда лампу, – донесся его голос.

Луис забрался на осыпь с лампой и втиснулся в лаз. Може взял лампу, и Луис полез следом. Он оказался в пещере, не похожей на все предыдущие. Здесь было сыро, стены блестели от влаги. И пол был гораздо глаже и ровнее – на нем почти не валялось отдельных камней, – и скальная порода была в складках, как будто раньше здесь проносился водяной поток.

Викинги протискивались в пещеру.

– Те, внизу, обрадуются, если рассказать им об этом месте, – заметил Вандрад. – Здесь можно прожить, слизывая воду со стен.

– Они не смогут добраться сюда в темноте, – сказал Може.

– Как ты узнал, что верхние камни положены отдельно? – спросил Луис.

– Я не знал, – ответил Може, – просто они выглядели как-то неестественно. Те, которые обрушились сами, легли по-другому. А те, что были наверху, кто-то выложил специально.

– Кто-то пытался замести за собой следы, – сказал один из варягов.

– Понадеемся, что так и есть, – отозвался Може. – Нет ничего легче, чем идти по такому следу.

– Я оставлю на камне зарубку, чтобы было проще вернуться, – сказал Вандрад. Он нацарапал на скале какой-то знак.

– Что это? – спросил Луис.

– Молот Тора.

– Здесь тебе не помогут боги, живущие над землей, – сказал Може. – Лучше проси Одина, это он помогает людям отыскивать путь в темноте.

Луис поглядел на седого викинга. У него на шее висел грубый деревянный крест, однако здесь, в пещерах, в недрах древней земли, он вспомнил свои языческие корни.

– Хорошо, пусть О́дин, – согласился Вандрад.

Он начертил на стене странный знак из трех переплетенных друг с другом треугольников. Луис был слишком озабочен тем, чтобы войти в подземелье и выйти из него живым, поэтому не стал укорять викинга за идолопоклонничество, однако же символ, несмотря на смущение, возбудил в нем любопытство ученого.

– А это что?

– Ожерелье мертвого бога, – пояснил Вандрад. – Узел повешенного.

– Три в одном, – добавил Може.

– Три чего? – не понял Луис.

– Ни разу не удосужился спросить, – ответил Може.

Судя по всему, викингам его слова показались ужасно смешной шуткой. Може понял, что сбил ученого с толку.

– Такой способ показать, что этот бог не простой. Для разных людей он разный.

– Большинство богов такие, – сказал Луис, удивляясь собственной циничности. Мысленно он помолился, извиняясь.

– Только не Тор, – возразил кто-то из викингов. – Он просто бьет по башке.

– Ладно, – сказал Вандрад, – давайте-ка найдем нашего волчка и уважим его так, чтобы боги порадовались.

Може вскинул руку.

– Дальше все идут молча, – велел он. – Если он здесь, то именно в этих пещерах. Он все равно узнает, что мы приближаемся, как бы мы ни таились – свет лампы выдаст нас, – однако же постараемся не шуметь. Когда найдем его, то попытаемся взять живым. Возможно, получится, он ведь уже давно сидит здесь без еды. Однако мне доводилось раньше сталкиваться с чародеями вроде него. Они изворотливые гады, во всяком случае, некоторые. Если дело примет скверный оборот, пусть лучше умрет он, а не кто-то из нас.

Ему ответили угрюмыми кивками и согласным бормотанием, после чего двинулись дальше, и Може пошел первым. Тоннель уже скоро резко пошел вниз, и становился все круче и у́же. Затем разделился на два тоннеля, уходящие вниз. Може кинул в один из них камешек. Последовала долгая пауза, затем послышался плеск. По другому тоннелю камешек поскакал, громыхая. Значит, им сюда.

Спуск был очень крутой, и держать лампу было попросту невозможно. Поэтому Вандрад остался наверху, чтобы светить. Когда все остальные спустились, Може зажег свет внизу, и Вандрад загасил свою лампу и спустился. Перед ними начинался длинный низкий лаз. Они ползли по нему, пока не случилось то, чего больше всего боялся Луис – коридор ушел под воду.

Може постучал Луиса по плечу и поманил его к себе. Луис пробрался между викингами.

– Кто-то наверняка проходил здесь, – проговорил Може едва слышно, – и возвращался обратно. Смотри!

В мерцающем свете Луис увидел на скале над водой отпечаток грязной ладони.

– И что теперь?

– Мы тоже сможем пройти. Во всяком случае, попытаемся, – сказал Може.

– Тот, кто рискнет идти первым, настоящий храбрец, – сказал Луис.

– И этот храбрец ты, – ответил Може. – Ведь это тебе нужен волкодлак. Тебе и рисковать.

– Но неизвестно, какой длины проход, – возразил Луис.

– Мы обвяжем тебя веревкой. Если тебе покажется, что ты сейчас захлебнешься, дерни три раза, и мы тебя вытащим.

– А если выберусь на сушу?

– Тогда просто вытяни веревку. Ты сможешь сохранить сухим трут?

– У меня есть коробочка, – сказал Луис.

Это была единственная ценная его вещица, маленькая шкатулка из груши с плотно подогнанной крышкой, под которую не проникала никакая сырость. Но уцелеет ли трут под водой? Возможно.

– Ступай, и если тебе удастся зажечь лампу, дерни за веревку пять раз подряд, – велел Може.

Луис подготовился, проверил вещмешок – хлеб и сыр точно размокнут, поэтому он съел хлеб. Лампы, его и запасная, наверняка не пострадают, фитили у них пропитаны маслом. Судьба коробочки с трутом в руках Божьих. Он заткнул за пояс нож.

– Ты готов?

Луис пожал плечами. Потом привязал веревку к ноге – Може сказал, что если обвязать вокруг пояса, то можно зацепиться за что-нибудь. Затем он сделал три больших глотка воздуха и погрузился в воду. Вода оказалась невыносимо холодной, и он задохнулся, как только вошел. Он забился, раскрыл рот, глотнул воды. Несколько мгновений, и он всплыл на поверхность, кашляя и отплевываясь.

Викинги встретили его взглядами, полными укоризны. Луис лежал на камнях, хватая воздух, а они молча стояли вокруг. Отдышавшись, он попробовал еще раз. Теперь он нырнул под воду как следует. Его снова охватила паника, однако он сумел подавить ее и двинулся вперед. Поплыл вверх. Белые искры посыпались из глаз, когда он ударился головой о потолок. Он перевернулся на спину, отталкиваясь от неровного каменного свода над ним. Ему отчаянно хотелось вдохнуть. Он не сможет плыть дальше. Страх захлестывал. Он трижды резко дернул за веревку, но она провисла. Придется плыть. Наконец он ощутил, что над ним больше нет потолка, и он рванулся вверх, не зная, конец ли это тоннеля или же просто каверна в скальной породе, из которой нет выхода. Он не знал, будет ли там воздух, но выбора все равно не было: он вдохнул.

Луис набрал полную грудь воздуха, забил руками, стремясь к суше. А в следующий миг веревка натянулась, и его затянуло под воду. Викинги решили, что он подал условный сигнал, и потащили его обратно. Он сопротивлялся под водой, рвался и цеплялся за камни, но без толку – его упорно волокли назад. Ужас заставил его схватиться за нож и перерезать веревку.

Снова вынырнул на поверхность, ударился обо что-то рукой. Он рванулся к этой преграде, нащупал. Да, сухой камень. Луис осторожно выбрался из воды, опасаясь удариться головой о низкие своды пещеры. Никаких сводов не было.

Тьма вселяла ужас. Луису представилась массивная тяжелая скала, нависающая над ним подобно руке великана, готового придавить. Он сделал глубокий вдох, стараясь собраться с духом. Потянулся за вещмешком. Надо быть осторожнее, чтобы не намочить трут, поэтому он медленно вынул коробочку. Затем отжал фитиль, убедился, что тот пропитан маслом. Нашел огниво и трут, ударил по кремню – и вскрикнул.

На расстоянии вытянутой руки от него стоял жуткий человек-волк. Даже в секундной вспышке огнива он увидел, что тот покрыт грязью и чуть жив от голода – настоящий волк или же мертвец, вернувшийся на этот свет по приказу колдуна. Щеки у него ввалились, глаза запали, а от тела остались кожа да кости.

– Ты вернулся.

Волкодлак говорил на скандинавском наречии. Луис только слышал его. Он снова ничего не видел. Он попятился к стене, отчаянно желая спрятаться от чудовищного существа.

– Ты был с моим братом. – Голос звучал совсем близко.

Луис выставил перед собой нож, молясь, чтобы глаза быстрее привыкли к темноте. Но они не привыкали. Здесь вообще не было света, ни искорки.

– Успокойся, – сказал волкодлак. – Мне нет причины убивать тебя. Зачем ты пришел сюда? Я постарался замести за собой следы.

– Я искал тебя, – сказал Луис. Нет смысла лгать.

– Для чего?

– Черное небо, смерти, болезнь императора…

– Какие смерти?

– Наверху, на улицах люди все время гибнут, падают на землю, похолодевшие, хотя только что стояли живые и здоровые как мы с тобой.

– Он приближается.

– Кто? Иисус?

– Разве имеет значение, как называть бога? Он висит на дереве, пронзен копьем, его холодит свет звезд и слепит свет луны. Тот бог, что три в одном, это он приближается.

– Значит, демон?

– Кто тот человек, который убил стражников, тот, которого ты увел отсюда?

– Его зовут Аземар. Он монах с севера, как и я.

– Откуда ты знаешь его?

– Он мой друг. Он пришел, чтобы спасти меня.

– От чего?

– Ко мне подослали убийц.

– И что в тебе такого особенного?

– Я ученый Луис из аббатства в Руане. Я сбежал оттуда с дочерью герцога.

– Он пришел сюда не для того, чтобы спасти или убить тебя, – сказал волкодлак. – Он пришел по причине, которую, вероятно, скрывает даже от себя самого.

– Какой причине?

– Он имеет отношение к тому, что ты наблюдаешь: к черному небу, к смертям. Он убийца.

– И кого он должен убить?

– Бога, того, который уже здесь. Одина, который воплощен в трех наборах рун, Одина, повелителя мертвых.

– Откуда ты знаешь? Это же предрассудки, это…

– Есть одна женщина.

– Не понимаю.

– Должно быть, где-то здесь есть женщина. Норны сказали, что он будет искать ее.

– Во дворце полным-полно женщин.

– Ей снятся особенные сны. Она должна видеть его. Видеть меня. Она видит нас на тропинке у реки, залитой лунным светом.

Луис перекрестился.

– Есть такая женщина. Зачем он ищет ее?

– Он желает и ее крови тоже. Он убийца, он несет смерть и забвение. Он кровожадная тварь.

– Он мой друг. Я знаю его. Он не может никого убить.

– Твой друг? Как его зовут, говоришь?

– Аземар.

– Этот монах разорвал в клочья шестерых стражников в подземелье. Как ты это объяснишь?

– Он боролся за свою жизнь. В подобных обстоятельствах люди обретают удивительную силу.

– Причем одни больше других. Я стоял рядом, когда он подкрадывался к мертвым телам, как это делают мои братья-волки. Я видел, как человеческая плоть насытила его и сделала другим человеком. Он сломал кандалы, чтобы освободиться.

– Это неправда!

– Как иначе человек, просидевший в подземелье месяц, обрел силу, чтобы творить такое? Я узнал его.

– Откуда тебе известно все это?

– Я обливался потом и замерзал в темноте. Я подходил к границе мира богов и заглядывал туда, я стоял рядом, когда те, кто знает больше меня, терпели муки и умоляли даровать им знание.

– Так ты чародей.

– Нет. Я простой человек, но человек, которого боги заметили и изредка вознаграждают.

– Что будет с женщиной, той, которая видит волка во сне?

– Она манит его к себе, а ее влечет к себе бог. Она найдет бога, и волк найдет ее.

– А потом?

– Бог получит то, к чему стремится. Смерть нужна ему в этой жизни, чтобы жить в царстве вечности.

– Что будет с женщиной?

– Она умрет.

Молчание Луиса было для волкодлака тем ответом, который он хотел услышать.

– Она дорога тебе?

– Она моя жена.

– Значит, и тебе отведена роль в этой истории.

– Я тебе не верю.

– Он мой брат.

Луис вспомнил легенду, которую рассказал ему Змееглаз, о том, как два брата оказались втянутыми в интриги богов, как один брат убивает другого, чтобы обрести силу для убийства бога. Однако же он все равно не верил человеку-волку.

– Нет.

– У тебя остался трут?

– Да.

– Зажги.

Луис ударил по кремню и во вспышке света увидел свою лампу и трутницу. Еще пара искр, и он уже держал в руках и то, и другое. Он зажег лампу. Лицо волкодлака было изможденным, исхудавшим, в шрамах, однако же это было, совершенно точно, лицо Аземара. Он вспомнил, что говорил ему друг: «Я видел там, в темноте, своего двойника». Лампа у него в руке задрожала.

– Как мне уберечь жену? – спросил Луис.

– Помогай мне, – ответил волкодлак. – Мне не особенно хочется погибнуть от руки брата. Я собираюсь нарушить планы бога.

– Как это возможно?

– Мне надо попасть еще глубже, к источнику мудрости, тогда я смогу испить из него и узнаю, что делать дальше. Я-то думал, что одной моей смерти будет достаточно. – Человек-волк махнул рукой за спину, на сияющую в свете лампы воду. – Источник там.

Луис всмотрелся в лицо волкодлака, лицо своего друга Аземара. Ему хотелось верить ему. Невероятное сходство волка с Аземаром доказывало, что они братья. Беатрис. Беатрис! Мысль о том, что она угодила в магическую ловушку, что может быть мишенью для темных сил, переполняла его желанием раскидать скалы над головой и кинуться к ней. Он видел, что сделал Аземар с теми стражниками в темном коридоре, видел, как он убивал и кормился. Он мог поверить в то, что его друг Аземар теперь волк. А Луис сам отвел его во дворец, оставил у себя в комнате рядом с Беатрис.

– Можно ли спасти и его тоже? – спросил Луис.

– Не знаю. Ответ даст источник.

Отчаяние терзало Луиса, словно острый нож, – надо что-то сделать, чтобы выдернуть его.

– Я помогу тебе, – решил Луис. У него за спиной раздался сиплый вздох, и из воды вынырнула седая голова Може. – И мои воины тоже.

– Отлично. Меня зовут Элиф, – сказал волкодлак.

– А я Луис.

Може рывком выбрался в каменный тоннель.

Глава тридцать девятая

Убийцы

Запах, разбудивший его, был запахом смерти. Повсюду лежали мертвые тела, совсем близко к нему. И еще воняло гарью. Аземар сел на кровати и дотронулся до груди. Кожа была мокрой от слюны. Сон его был беспокойным. В сновидениях снова была она, Беатрис, госпожа. Во сне он дважды совершил предательство: предал церковь и свой обет безбрачия и предал друга.

Сон казался таким реалистичным. Он очутился в осеннем лесу, земля была укрыта толстым слоем красных, желтых и бурых листьев. Листья блестели так ярко, что ему представилось, как в пещере сидит гном и вырезает каждый листик из тонкого металла, а потом подбрасывает в небо, чтобы ветер подхватил и уложил его на лесную почву. Причем деревья вокруг вовсе не были голыми и в свете заходящего солнца горели холодным огнем. Она была рядом с ним, а он обнаженный лежал на земле.

– Проснись, – сказала она. – Я смыла с тебя волка.

Аземар сел, обнял ее, а потом лег с ней на застланную листвой землю.

– Кто эти люди? – спросил он. Вокруг них, на осенних листьях лежали покойники, одетые в обноски.

– Их огни погасли, – сказала она. – Я погасила их, чтобы они не причинили нам зла.

Проснувшись во дворце, Аземар твердил себе, что это был сон, однако он больше походил на воспоминание, потому что после пробуждения он помнил, что было дальше. Он помнил тот лес, маленький домик, где они собирались перезимовать. Он помнил, как голод выгнал его из постели и он вынюхивал под луной тела тех мертвых оборванцев.

Аземар полагал, что это наваждение, вызванное пребыванием в Нумере. Он же видел там демонов: человека с белой кожей, волкодлака. Может быть, кто-то из них овладел его сознанием и доводит его до безумия?

Она вошла в комнату одна, без евнуха, без служанки. Беатрис старалась не смотреть на Аземара, но ничего не могла с собой поделать. В ее взгляде не было и намека на дружелюбие.

– Доброе утро, госпожа.

– Судя по колоколам, уже день.

– Значит, добрый день.

От нее почти ощутимо веяло усталостью – так разносится по монастырю запах пекущегося хлеба.

Несколько мгновений Беатрис стояла совершенно неподвижно. Затем она опустилась на диван и произнесла:

– Господин, ты вселяешь в меня тревогу.

– Почему?

– И я тоже волную тебя, я вижу.

– Я просто не привык общаться с женщинами наедине. Я…

– Дело не только в этом.

Последовала пауза.

– Да, не только.

– Тогда в чем?

Можно ли рассказать ей? Он покажется безумцем. Однако же его так и подмывало рассказать. Дворец казался ему живым, столько в нем было запахов: еда, человеческий пот, плесень на тканях, косметика придворных, кожаные доспехи солдат, – а поверх всего тот же запах, которым веяло от Беатрис, но только гораздо сильнее, с привкусом гари, с горькой ноткой, от которой у него сводило скулы, как будто он полизал лимон.

– Госпожа, ты должна простить меня. Я пережил чудовищные испытания. Меня держали в вонючем подземелье, где не было света, не было пищи, только немного воды. Наверное, пройдет еще время, прежде чем я приду в себя.

– Говори, что ты хотел сказать.

– Не могу.

– Тогда я скажу за тебя. Я знаю тебя, господин. И не только потому, что ты друг моего мужа и помогал ему в прошлом, чтобы сейчас я была здесь. Душа моя стремится бежать от тебя, скажу прямо – я боюсь тебя.

Аземар склонил голову.

– Зачем меня бояться, госпожа?

– Понимаешь, я чувствую. С самого детства мне снятся сны, в которых я попадаю в странное место. На речной берег в лунном свете. Я никогда не бывала там в жизни, однако так часто наведывалась во сне, что это место кажется мне знакомым, словно родной дом. Во сне я ищу чего-то, и что-то ищет меня. Это некий человек, он преследует меня.

Аземар перекрестился.

– В моем сне есть одна женщина, и я бегу за ней.

Беатрис встала.

– Ты желаешь мне зла!

– Нет, госпожа, нет!

– Ты причинишь мне зло. Когда я оборачиваюсь, чтобы взглянуть в лицо этому человеку, спросить, зачем он гонится за мной, он уже не человек.

– А кто же?

– Он волк. Я видела, что он способен сотворить зубами и когтями. Одна придворная дама до сих пор лежит в постели без сознания из-за того, что он сделал с ней.

– Как это?

– Она ходила со мной в то место, на речной берег, и волк напал на нее.

– Ходила с тобой? Как кто-то другой может пойти в твой сон?

– Женщины в этом городе владеют искусствами, о которых ты даже не догадываешься, Аземар.

– Магия?

– Я не знаю, как это назвать. Просто я знаю, что видела тебя и была свидетелем тому, на что ты способен.

– Я человек мягкосердечный, я никогда не причинил бы вреда другим.

– Но ты же бывал у лунной реки?

– Да.

– Это что-нибудь да значит.

– Дьявол посылает нам множество искушений.

– К дьяволу это не имеет никакого отношения, – возразила Беатрис. Она говорила совсем тихо, хотя на самом деле ей хотелось кричать в голос.

– Тогда кто?

– Это ты скажи.

– Я видел тебя в полях, – сказал Аземар. – Я был обычным мужчиной, а ты – прекрасной женщиной. Я думал, ты просто мне приснилась, как снятся иногда женщины. Это грех – думать о тебе так часто, что ты даже снишься мне, но не более того.

– А потом?

– Это было в Нумере, куда не заглядывает Бог. Ко мне пришел какой-то человек, и я снова увидел тебя. На этот раз не во сне. Это было наяву.

– Ты был в лесу, где лежат мертвецы?

– Да.

– Ты подходил к ним, а я просила тебя уйти, оставить их и не утолять свой голод?

– Да. Я искал тебя повсюду. Под землей, в пещерах и тоннелях. Я гнался за тобой в сновидениях.

– Волк гнался за мной.

– В тюрьме ко мне приходил один человек, скорее демон, и он называл меня волком.

Их глаза встретились. Аземару нестерпимо хотелось обнять ее, рассказать, как он ее любит, какой огромный путь прошел, чтобы найти ее. Однако он не стал. Она замужем за его другом. Он сам монах.

– И что же из всего этого следует?

– Ничего из этого не следует, – сказала Беатрис. – Это явно дьявольское наваждение, а дьяволов в этом городе пруд пруди.

Из коридора снова пахнуло холодным ночным воздухом, несущим запах недавно умерших людей. Если Беатрис и заметила, то не подала виду. Аземар невольно сглотнул слюну. Утер слюну с подбородка. В пустом животе заурчало.

– Наш аббат советовал не придавать слишком большого значения природным явлениям. Черные небеса могут быть посланы Богом, а вовсе не дьяволами, или же это просто погода такая.

– А мертвецы?

– Какие мертвецы?

Беатрис рассказала ему о людях, погибших в соборе, на улицах, покойниках, закоченевших раньше, чем они успели удариться о землю.

– Луису поручено выяснить причину смертей. Он должен составить заклинание, которое положит конец бедствиям.

– То, чего требуют здешние власти, настоящая ересь.

– А в этом городе полно еретиков или, как я подозреваю, кое-кого пострашнее.

– Расскажи мне обо всем, – попросил Аземар. – Я ученый не хуже Луиса, один ум хорошо, а два лучше.

И Беатрис рассказала ему обо всем, что знала сама, начиная с появления кометы, предсказавшей гибель мятежника, почерневшего неба, болезни императора и заканчивая эпидемией беспричинных смертей, которая разразилась в городе.

– В ночь, когда был побежден мятежник, к императору в палатку ворвался какой-то дикарь, предсказавший смерти и бедствия. Луис пытается найти его, – сказал Беатрис.

– В городе?

– Под Нумерой. Он был в тюрьме, но сбежал куда-то в нижние подземелья.

– Я видел его, – сказал Аземар.

Он буквально мог попробовать на вкус страх Беатрис, резкий и пронзительный, но оттого аппетитный, как острая специя. В прежние времена в подобной ситуации он стал бы подыскивать слова утешения, успокаивать бедняжку, но сейчас ее страх казался ему прекрасным. До сих пор мир был окутан саваном ночи. Теперь же наступил солнечный день, он впервые в жизни видел все ясно. Он слышал биение ее сердца, ощущал сладостный аромат пота, выступившего на коже от испуга, замечал, как напряглись ее мускулы, как будто она готова обратиться в бегство. От нее почти осязаемо веяло враждебностью.

– Что он сказал?

Аземар вспомнил волкодлака, своего странного двойника, человека с бледным лицом и удушливую темноту.

– Он сказал, чтобы я бежал отсюда подальше, – проговорил он.

Беатрис зажала рот руками.

– Он знает, что ты как-то связан со всем этим!

– Не уверен. Госпожа, я слишком долго просидел в темноте. Я был…

Аземар не смог завершить фразу. Запах в воздухе сделался невыносим. Он напоминал ему соленую говядину, но только с многочисленными оттенками вкуса. Нужные слова просто не шли на ум.

За дверью что-то сильно грохнуло, Беатрис вздрогнула и невольно перекрестилась.

– Я…

– Что?

– Война и смерть. Здесь… – Монах спотыкался на словах.

– Скажи, чтобы я поняла, Аземар.

Он взял ее за руку.

– Город в опасности, – проговорил он. – Варяги ворвались в ворота. Я чувствую запах их пота. Слышу запах их костров. Дворец будет заперт.

Беатрис выдернула руку.

– Я не останусь здесь с тобой!

– Госпожа, – сказал Аземар, – я буду защищать тебя.

– Я гляжу на тебя, и сердце мое переполняет страх.

– Не бойся меня, я ни за что не…

Он поднял руку. Рука показалась ему какой-то странной, пальцы как будто стали длиннее и сильнее, и эта сила жаждала применения. Ему нестерпимо хотелось испытать новые пальцы в деле, почувствовать, как они рвут и ломают. Он провел языком по зубам и ощутил привкус крови. Этот привкус заставил его сжать челюсти и цыкнуть зубом. Между зубами застряло что-то. Даже не вспомнив, что рядом с ним дама, он поковырял в зубах ногтем, вынул застрявший кусочек и уставился на него. На вид как ошметок куриной кожицы. Он так и не понял, что это такое, но ему отчаянно хотелось сунуть этот ошметок в рот и проглотить.

Он вытянул шею. Даже в слабом освещении все вокруг него играло яркими красками. За дверью, где-то далеко, слышались крики, такие волнующие: голоса мужчин, проклятия, молитвы, имена женщин, матерей, жен и дочерей, произнесенные на последнем издыхании. Он не станет обращать внимания. Госпожа здесь, и единственное его желание – быть рядом с ней.

В следующий миг он увидел нож. Беатрис выхватила его из складок платья.

– Зачем это, госпожа?

– Я забрала его у женщины, на которую ты напал у реки. Сейчас он не нужен ей, потому что она не в силах открыть глаза.

– Госпожа, подумай хорошенько, прежде чем действовать.

– Я убью тебя. Я знаю, кем мы были друг для друга. Я помню все так отчетливо, будто это случилось сегодня утром. Ты шел за мной наперекор смерти, но я не хочу тебя, Аземар, Жеан, Вали. Я тебя не хочу!

Она не знала, откуда взялись другие имена, но они сами собой сорвались с языка.

Беатрис замахнулась ножом, но не смогла заставить себя ударить его.

– Уходи, – сказала Беатрис. – Убирайся отсюда.

Слезы заливали ей лицо.

– Почему?

– Потому что ты появился в моих кошмарах, но обрел плоть и доказал, что мои сны гораздо больше, чем фантазии или ночные страхи. Я помню тебя, я знаю, что должна бежать от тебя. Я навлекла на себя болезнь и пыталась умереть. Я с головой погрузилась в любовь к другому мужчине, чтобы переломить судьбу. В моем сердце живет что-то, взывающее к тебе, но я тебя не хочу.

Она с трудом понимала собственные слова, как будто сейчас говорила глубоко спрятанная частица ее души, как будто эти знания были заперты в подземелье, и вот теперь ворота для них широко распахнулись, и узники, щурясь, вышли на волю.

– Разве ты не слышишь? Там на улицах смерть. Я хочу защищать тебя.

– Уходи, или я тебя убью.

Аземар поднялся.

– Моя душа как будто стоит сейчас на краю бездны, – сказал он, – и ты – та тьма, в которую я готов упасть.

По коридору загромыхали сапоги, раздались голоса:

– Они уже во дворце!

– Как же они прорвались за городскую стену?

– Император предал нас!

Голоса было прекрасно слышно сквозь дверь.

– Так и есть, ребята. Они пришли сюда не за поживой, они пришли, чтобы остаться. Они хотят лишить нас старинного законного права защищать императора. Император отрекся от нас из-за смертей в городе. Время полумер прошло. Мы перебьем их и выживем или же умрем сами. Мы не позволим вышвырнуть себя со службы, мы не станем прозябать в нищете.

– Но их гораздо больше, нам их не победить.

– Конечно, не победить с такими настроениями.

– Нам предстоит погибнуть. Что ж, я умру с радостью.

Дверь широко распахнулась, и три стражника из отряда хитаера ворвались в комнату. Они даже не стали ничего говорить: один сразу подошел к Беатрис и схватил ее за волосы, второй уже задирал юбку своего мундира. Третий надвинулся на Аземара, вскинув меч, чтобы убить монаха.

Беатрис попыталась ткнуть обидчика ножом, но он перехватил ее руку и сильно ударил по лицу, опрокинув на пол и вырвав нож из руки. Чужие руки шарили по ней, разрывая платье, добираясь до тела. Она думала только о ребенке – защитить его, уберечь.

Аземар не раздумывал ни секунды, он ответил на угрозу, как отвечает дикий зверь. Он видел как будто со стороны, как его рука выбила меч из руки грека и оружие загромыхало по полу. Зуд в пальцах, который не давал ему покоя, наконец затих, когда он вцепился ногтями в глаза и щеки противника. Он был удивлен, даже заинтригован той легкостью, с какой сорвал кожу с лица нападавшего.

Он рвал и кусал, удовлетворяя свое любопытство. Что будет, если укусить за шею? А что он почувствует, если запустить пальцы в живот и вырвать кишки? Когда солдаты перестанут шевелиться, трудно ли будет вырвать изо рта язык, чтобы впиться в него зубами, словно в окровавленную миногу?

Он видел, как Беатрис одергивает на себе залитое кровью платье. В угаре битвы он перестал ясно мыслить. Госпожа с ним. Может быть, угостить ее чем-нибудь из добычи? Может, глаз? Или кусочек сладкой печени?

Госпожа взяла меч, и он сначала подумал, что она хочет убить его. Однако она вышла из комнаты широким решительным шагом, придерживая тяжелый живот. Аземар вдохнул воздух, и от запаха крови закружилась голова. Он должен следовать за ней. Он пойдет за ней позже, след никуда не денется. Но сначала он должен поесть.

Глава сороковая

Слава

Змееглаз брел по Средней улице. Вокруг него кипела ожесточенная битва, но ему было на это наплевать. Он был весь в испарине от страха после того, как повстречал в своих грезах волка.

Он был у серебристой реки, залитой светом огромной луны, прогуливался у стены с горящими свечками, которые были жизнями людей. Руны показали ему, как пройти через лабиринт собственного сознания. У реки он встретил кого-то, хотя не мог вспомнить, кого именно, зато помнил, что очень хотел убить этого человека. Однако на него вышел волк, который до того рычал и сопел где-то в темноте. У волка не горело огонька на стене, он не был порождением света. Наоборот, он был враг света, разрушитель и пожиратель. Голод его был настолько велик, что ощущался так же явственно, как запах, который источал зверь, мощный запах мускуса. Змееглазу вовсе не понравилось ощущение, какое вызвал в нем волк. Он съежился от страха вместо того, чтобы ринуться в бой, и ему уже не хотелось снова заглядывать внутрь себя, чтобы оказаться у стены на речном берегу, где он был богом, способным задуть огонек человеческой жизни.

От созерцания побоища кружилась голова. Он понял, что ему трудно сознавать происходящее вокруг него. Мельчайшие детали казались до ужаса важными. Пятно крови алело на голове упавшего викинга, словно роза в волосах у девушки. Он замечал, как похожи на танец движения воинов, которые сходились, громыхая щитами, и расходились, чтобы снова сойтись, замечал, как раздуваются синие одежды и багровые плащи греков. Что же тут происходит? Самое лучшее, что может быть на свете, то, о чем он мечтал всю свою жизнь. Битва! Как прекрасен сверкающий серебром металл, как восхитительны алые и белые краски, яркие даже под блеклым солнцем. Солнце? Он поднял голову к небесам. Бледный диск, подобный щиту бога. Должно быть, это луна – солнца до сих пор не было на небе.

Змееглаз обнажил меч и подобрал брошенный кем-то щит. Он заставил себя ринуться в битву, заставил отыскать в себе тот гнев, который был в нем всю его жизнь, и он явился, жарко дыша, страшный зверь.

Перед Бычьим рынком три варяга кружили в смертельном танце с четырьмя греками. Из-за тонкой завесы тумана казалось, будто это происходит на морском дне. Змееглаз слышал предания об Атлантиде и сейчас представил себя там: светлые здания поднимаются в соленой воде, оружие сверкает во мгле, словно спины быстрых рыб.

К нему бежал какой-то грек. Змееглаз закрылся щитом от вражеского копья, сделал выпад и рубанул мечом. По бедру он не попал, зато полоснул противника по лодыжке. Грек покачнулся, и Змееглаз ударил его по здоровой ноге. Тот откатился в сторону, но Змееглаз камнем упал на него, отбил щитом копье врага и вонзил ему в грудь острие меча. Вот так-то лучше.

Багровая вспышка. В поле зрения возник Болли Болисон, он сыпал проклятиями, отбиваясь от пятерых греков. От четверых, после того, как его необычный загнутый меч ударил по шлему одного солдата, и тот рухнул на булыжники мостовой. Змееглаз убрал меч в ножны, взял копье и ринулся в бой. Выбранный им противник не заметил его приближения, и Змееглаз со всего разбега толкнул его на товарищей, сбив с ног. Грек так и не успел подняться. Меч Болли Болисона разил с невероятным проворством – казалось, у него три руки и каждая сжимает по мечу. Двое греков пали, осталось трое. Болли Болисон ударил одного ногой прямо в грудь, опрокидывая на землю, а сам присел, спасаясь от греческого меча, просвистевшего над головой. Он выпустил свое оружие и поднял противника, вцепившись одной рукой ему в пах, а другой – в ворот туники. Грек взлетел высоко в воздух, а затем рухнул на землю вниз головой. Болли Болисон подобрал свой меч, и оставшийся грек пустился наутек.

– Отличная работа, – похвалил Болли Змееглаза. – Значит, наконец-то ты можешь драться. Не отставай, ты мне еще пригодишься.

Змееглаз ощутил, как от слов викинга по телу прошла волна восторга. Его заслуги признал не кто иной, как сам Болли Болисон. Как часто он мечтал о чем-то подобном.

– Давай покажем им! – воскликнул Змееглаз.

– Да еще как! – отозвался Болли Болисон. Он вынул свой рог и громко затрубил.

К нему со всех сторон побежали викинги с факелами. Послышался грохот, как будто по забору провели сотней палок. Время словно замедлило ход, и Змееглаз увидел, как стрела отскакивает от его щита и срезает ему кусочек уха. Он поднял руку. Кровь. Булыжники вокруг были усыпаны стрелами, однако никого из воинов не задело.

Он засмеялся. А жизнь-то становится все лучше и лучше. Любой, кто увидит его рану, поймет, где он ее получил.

Викинги бросились в переулки, спасаясь от стрел, но Змееглаз пошел вперед, силясь рассмотреть в тумане лучников.

– Я Змееглаз, сын Льота, сына Тьёрека из клана берсеркера Тетмара! И ваши бабы не испугают меня своими вязальными спицами!

Взметнулось новое облако стрел и упало над тем местом, где викинги побросали факелы. Лучники плохо видели во мгле, они просто целились в светлое пятно. Змееглаз съежился за щитом. Он был так мал, что щит закрывал его целиком, и, хотя две стрелы засели в древесине, остальные пролетели мимо, не причинив ему вреда. Он заметил впереди движение, издал боевой клич и ринулся в атаку. Снова полетели стрелы, однако лучники ударились в панику. Кто-то хватался за копья и топоры, кто-то кинулся бежать, кто-то еще стрелял. Змееглаз то и дело менял направление и приседал, наступая вслепую за большим щитом. Еще несколько стрел воткнулось в древесину, но ни одна не задела его. Другие северяне, ободренные примером Змееглаза, тоже рванулись в атаку. Им оставалось преодолеть шагов пять, когда боевой дух покинул греков и они дружно побежали. Змееглаз проткнул одного лучника мечом из-за своего щита. Викинги с криками мчались мимо него, когда Змееглаз воздел руки к небесам и запрокинул голову, словно крестьянин, радующийся долгожданному дождю после засухи.

Голова кружилась от счастья. Он отбросил потяжелевший от засевших в нем стрел щит, высматривая новых противников. По улице у него за спиной бежали женщины, много женщин – без сомнения, бегут от северян. Или же, наоборот, бегут к ним, подумал Змееглаз. Шлюхи! В штанах затвердело, голова закружилась, как будто он слишком резко поднялся.

– Я мужчина и могучий воин, – провозгласил он. И снова засмеялся. Голос его звучал сипло, словно собачий лай. Наконец-то он сделался мужчиной.

Он развернулся, чтобы последовать за Болли Болисоном, и в этот миг вокруг него как будто закружилось что-то. Руны, все на одной орбите, целых восемь штук. Нет, не все, то есть, их восемь, но эта восьмерка всего лишь часть целого. Часть двадцати четырех. Это число было очень важно для него. Двадцать четыре. Три раза по восемь.

Он побежал по улице в сторону дворца. Вот там-то он повеселится. Там женщина, которую искал Може. И еще ученый, снявший с него проклятие. Что же делать? Он поклялся Може, что отведет его к ученому, а ученому пообещал наградить его. Он сможет исполнить оба обещания. Можно ведь сначала позабавиться с женой ученого, а потом уже наградить его? Змееглаз сегодня убил троих мечом и копьем, не прибегая к магии. Конечно, у него все получится. Дворцовые ворота были на засовах, а у варягов не было с собой никаких осадных орудий, поэтому им оставалось только колотить по дереву.

Земля всколыхнулась под ногами Змееглаза. Ему показалось? Или это землетрясение? Змееглаз слышал о подобных явлениях, хотя лично сам никогда такого не видел. Нет, это не землетрясение, эта волна пришла из леса у серебристой реки. Это дрожь из мира его грез.

На мгновенье улица исчезла. Он стоял на ветке громадного серебристого дерева, раскинувшегося над ним под звездным небом. Под ним тоже были звезды, сияли, словно осколки хрусталя под солнцем, и еще под ним был источник, питаемый тремя реками, которые в то же время были женщинами. Его поразила такая странность, но когда он взглянул снова, оба видения – поток и женщина – снова представились ему, стоило кинуть взгляд на серебристые ручьи, струящиеся из корней дерева. Это реки? Или три длинных нити, которые тянутся от прялок в руках женщин, сидящих в корнях дерева? Почему он так ясно их видит, если они так далеко от него? Почему он не может понять, женщины они или реки, вода это или пряжа, если он так отчетливо видит их?

Один поток изогнулся и устремился вверх, туда, где стоял он, и серебристые воды коснулись его. Змееглаз протянул руки, и вода захлестнула его, с силой разворачивая тело.

Он понял, куда ему нужно идти – к корням дерева, раскинувшегося в центре мира. Там внизу его ждет что-то. Мысленно он представил себе символ – ожерелье мертвого бога, три треугольника, входящие один в другой, – и понял (как он понимал, что реки на самом деле женщины, которые на самом деле реки, струящие нити пряжи от женщин-рек), что сам он один из этих треугольников. Под ним их было не три и даже не два. Был всего один, но он хотел, чтобы остальные слились с ним.

В голове прояснилось. Змееглаз снова стоял посреди улицы, люди бежали, спасая свои жизни, греки и северяне дрались. Он упал на колени. Кто-то взывал к нему из-под земли. Он должен ответить на этот зов. Он попытался запустить пальцы под булыжники мостовой, словно желая прорыть лаз.

Впереди снова послышались крики. Он двинулся на звук. Гневные возгласы и грохот стали о сталь были для него искрами света, вспыхивающими в тумане, они звали его. Странный маслянистый запах растекся вокруг, что-то сверкнуло в тяжелом воздухе, заполыхал огонь.

Ворота Нумеры были широко распахнуты. Викинги жались по бокам от створок, но никто не осмеливался идти дальше. Проход был очень узкий, и там поджидали хитаерос со щитами, длинными копьями и сифоном греческого огня. Четыре обожженных тела лежали в коротком проходе, ведущем к зданию тюрьмы. Пока он наблюдал, несколько языков пламени вырвались, словно из жерла вулкана, заставив викингов вжаться в стены.

Змееглаз подошел. Ему придется собраться с духом – не для того, чтобы войти в тюрьму, а чтобы отправиться туда, куда его влекло, в то место, где поджидает волк, в сад на берегу реки, где над водой висит луна, а сама река похожа на мост из света. Позволяя себе войти, он слышал на периферии сознания, как волк принюхивается, истекая слюной, как крадется сквозь заросли.

Викинги соображали, как быть дальше.

– Уморим их голодом!

– Болли Болисон хочет, чтобы тюрьму захватили немедленно, он сказал, это очень важно.

– Если войдем все вместе, то не все же мы сгорим.

– Да, ты прав. Некоторых подстрелят, а некоторых проткнут копьями.

– Нам нужен берсеркер.

– Да его изжарят. Шансов никаких.

– Я пойду, – сказал Змееглаз. Воины даже не заметили, что он стоит рядом.

– Нам надо раздобыть лучников.

– Но им придется войти в ворота, чтобы стрелять, и это равносильно самоубийству.

– Имя мне – смерть! – прокричал Змееглаз во весь голос.

Один жилистый викинг просто отмахнулся от него.

– Ты мальчишка, слабак, что доказал уже не раз. Женщины и дети грабят рынок, ступай к ним, раздобудь нам мяса. Когда все кончится, я не откажусь от доброго жаркого.

– Я войду туда.

– Ступай домой.

– Нет, пускай идет. – Крупный, грубый с виду воин указал на Змееглаза топором. – Я родич Арнульфа. Этот парень оскорбил нашу семью. Если хочет идти на верную смерть, не будем ему мешать.

Кто-то засмеялся.

– Похоже, парень, на жаркое пойдет твое мясо.

Змееглаз не обратил внимания на насмешку.

– Я готов.

На нем был железный нагрудник, в одной руке меч, в другой – топор. «Каким великолепным воином я, должно быть, кажусь им».

Викинги разделились на два небольших отряда, каждый укрывался за своей створкой ворот.

Змееглаз шагнул вперед. В свете факела, которым поджигали смесь из сифона, он увидел закопченные лица двух греков, обернувшиеся к нему. Они не закричали, не стали угрожать, но Змееглаз понимал, что стоит ему сделать еще пару шагов, как они надавят на мехи сифона и поток несмываемого горящего масла обрушится на него. Он твердо вознамерился войти в здание, однако не сомневался, что огонь достанет его.

Но здесь были и другие огни, маленькие свечки, трепещущие и мерцающие в стене на берегу реки, которые видел только он. В ушах раздавалось глухое ворчанье, но он успеет дойти до стены, сделать дело и убежать.

Вокруг трепетало множество маленьких огоньков, однако ему требовалось всего два. Он протянул руку и загасил один из них пальцами. Воин с сифоном рухнул, и раструб механизма ударился о землю, изрыгая масло. Змееглаз загасил второй огонек. Воин с факелом упал, как подкошенный, и сифон загорелся. Огонь с глухим ревом вырвался из прохода, словно отрыжка дракона. Змееглаз отшатнулся назад, успев опалить волосы и брови. Стражники во дворе вопили и визжали, сгорая заживо. Змееглаз вошел и зарубил воина, несущегося на него по проходу, словно огненный великан с пылающей головой.

– Имя мне – смерть! – выкрикнул он. – Я – смерть!

Он обогнул мертвое тело и вошел в тюрьму, перепрыгивая через мертвецов и рубя мечом тех, кто еще был жив, потому что они были заняты борьбой с огнем и уже не могли защитить себя. Из недр тюрьмы во двор выбегали новые стражники, но им пришлось тут же отступить перед толпой варягов, стремительным потоком ворвавшейся вслед за Змееглазом. Греки успели захлопнуть двери и запереть их на засов.

– Разве я не мужчина? – прокричал Змееглаз. – Разве я не герой?

Он видел перед собой столько огоньков на стене: огоньки узников, огоньки стражников, даже огоньки флейтиста и танцовщицы, спрятавшихся в углу.

Змееглаз улыбнулся девушке.

– Сегодня я не хочу развлекаться, – проговорил он.

А потом провел рукой по стене в своем сознании, сбивая на землю бесчисленные свечи.

Глава сорок первая

В плену

Беатрис ковыляла к покоям Стилианы. Ребенок казался невыносимо тяжелым, она как будто тащила мешок с углем, но не позволяла, чтобы это отвлекало ее от цели. Часовые покинули свой пост у дверей, и никто не остановил ее, никто не потребовал исполнения утомительных придворных ритуалов. Проходя через маленькую часовню, она заметила на полу двух мертвых стражников. Неужели варяги добрались уже и сюда? Скорее, в покои Стилианы. И снова мертвецы, причем четверо из них в багряных мундирах телохранителей самой Стилианы.

Беатрис перешагнула через покойников и вошла в роскошные комнаты. Спальня Стилианы была пуста, но недавно здесь явно разразилось сражение. Три мертвых стражника из числа воинов Стилианы и двое в мундирах гвардейцев начальника священных покоев. За кроватью прятались три камеристки.

– Что здесь произошло? – Беатрис задыхалась от быстрой ходьбы.

– Ее забрал начальник священных покоев.

– Куда?

– Не знаю. Не знаю!

Беатрис спешно вышла. Повсюду сновали люди, и она не убирала руки с рукояти ножа на тот случай, если кто-нибудь нападет на нее. Варяги пока еще были на улице, орали и выкрикивали угрозы, обещая поджечь дворец.

Она кинулась в комнаты препозита. Никто из стражников не попытался ее остановить, когда она распахнула двери. В первой комнате оказалось четыре больших сундука, один заперт на замок. У этого человека имеются тайны, и она не упустит возможности разгадать хотя бы одну из них. Беатрис взяла тяжелый канделябр и сбила замок. Он отвалился, крепления выскочили из древесины. В сундуке оказались шар на цепочке, пять книг, солдатская одежда и плащ с капюшоном, какие носят в пустыне.

Она взяла одну из книг. Написана по-гречески, со множеством схем и таблиц, «Подлинное и точное описание магических практик древних. Ключ Соломона». Она взяла следующую книгу. «Ночные труды». Эта написана на латыни, и пергамент относительно новый, на страницах много зачеркиваний и исправлений – явно какая-то записная книжка. Она перевернула страницу и прочитала название главы: «О жертвоприношении». Здесь были наброски и рисунки разных положений звезд, список предметов, которые оставляли «на развилках дорог», и описание полученных результатов.

Беатрис не питала никаких иллюзий относительно того, что она листает. Это самые что ни на есть проклятые бумаги. Однако же начальник священных покоев бросил их. Насколько же он отчаялся? И что будет делать дальше?

– О боже! – За дверью закричали, послышался звон металла. Сражение.

Она оглядела комнату. В противоположной стене дверь. Она прихватила с собой книгу и направилась к двери, но не успела она протянуть руку, чтобы открыть ее, как дверь с треском распахнулась, и она отскочила назад.

За дверью стоял варяг, высокий окровавленный человек с бешеными глазами. Она развернулась, чтобы бежать, но еще один оказался у нее за спиной. Да они повсюду! Беатрис не сомневалась, что сейчас умрет. Она подумала о Луисе, о будущем, которого у них никогда не будет, о детях, которых они не вырастят, и мире, которого никогда не повидают. Она христианка, она не позволит поганым язычникам взять ее без боя. Беатрис замахнулась ножом, однако великан викинг перехватил ее руку и завернул кисть за спину. Она вскрикнула и выронила оружие. Воин схватил ее за волосы свободной рукой, заставляя поднять подбородок.

Варяг, стоявший перед ней, указал на нее концом меча. Как и многие северяне, он был одет пестро и безвкусно, с головы до ног в ярко-красном, как будто искупался в крови.

– Эта?

– Эта.

Она не видела того, к кому он обращался, но голос был женский.

– А она дойдет до назначенного места? Судя по всему, она на сносях.

– Она дойдет. Так было предсказано.

– И что теперь?

– Вы захватили Нумеру?

– Вот-вот захватим.

– Тогда ведите ее туда. Времени нет. Брось всех на осаду тюрьмы.

– Вход очень узкий. Один воин может неделю оборонять его.

– Если один может оборонять, то один может и захватить. Ты мечтал умереть за меня, Болли, так вот, сейчас самое время. Захвати тюрьму. Ты же герой. Если ты не сможешь, то не сможет никто.

– Мы захватим тюрьму.

Воин, державший Беатрис за волосы, ослабил хватку, и рослый викинг в красном отступил в сторону. Перед ней стояла маленькая рыжеволосая женщина, немолодая, но красивая. Только на одной щеке был чудовищный шрам.

Женщина заговорила с Беатрис на языке северян:

– Прости нас. – Затем она обратилась к тому воину, который держал Беатрис: – Поведешь ее за нами. Не дай ей сбежать.

– Хорошо, вала.

И Беатрис толкнули в дверной проем.

Глава сорок вторая

Древний путь

Из лодки, причалившей к берегу за лагерем викингов, высадилось пять человек, трое в мундирах почтовой службы, один в платье мелкого дворцового чиновника, и еще один – рослый и бледнокожий, с ярко-рыжими волосами – в одежде дворцового слуги. Двое подняли носилки, к которым было привязано тело женщины. Любому, кто наблюдал за ними со стороны – если кто-то наблюдал, – они показались бы похоронной процессией. У одного носильщика за спиной болталась лопата, а за пояс была заткнута небольшая кирка, рыжеволосый слуга нес моток веревки. Однако женщина на носилках была жива – как только они причалили, рыжий слуга смочил тряпку водой из фляги и обтер ей рот, выдавив на губы несколько капель.

Бледное солнце догорало, и поднималась луна, слабо светящийся диск за серой завесой облаков, круглый, но едва поблескивающий, словно монета сквозь толщу мутной воды.

Мужчины, не разговаривая, спешно шагали вверх по холму. Двое бежали чуть впереди, выставив копья. Копейщики были крупными и страшными с виду – рослый грек с блестящей бородой и чернокожий с пугающим взглядом и огромным мечом за поясом.

В лагере варягов было почти пусто. Женщины и дети северян побежали вслед за воинами в город, прихватив с собой даже скотину и собак.

Начальник священных покоев торопливо шагал сквозь темноту, сжимая в руке факел, придерживая вещмешок на поясе. Они поднялись по склону к селению из лачуг. Здесь тоже почти не осталось народу – обитатели трущоб побежали за викингами, надеясь на поживу, – поэтому небольшой отряд быстро прошел через эту, по сути, свалку.

Подниматься по крутому склону, неся Стилиану, было нелегко, поэтому мужчины время от времени менялись местами. Только начальник священных покоев не брался за носилки – ему даже не пришло в голову предложить свою помощь, а если бы он предложил, остальные посмотрели бы на него с презрением. Знатным людям полагается отдавать приказы, а не трудиться самим.

Даже сквозь завесу мглы они видели, что внизу, в городе, разгорается нешуточный пожар. Никто не проронил ни слова, они молча поднялись на первый холм и пошли между валунами. Здесь в воздухе вилось множество мух и стоял запах разложения. Начальник священных покоев догадался, что где-то под этими камнями лежит Исайя, после смерти такой же мерзкий, как и при жизни.

Продвигались с трудом. Препозит шагал впереди. Когда-то он перепрыгивал через эти валуны, а теперь осторожно перебирался, высматривая, куда поставить ногу, время от времени даже помогая себе руками. Он стареет, и это чувствуется. Символы, эти яркие живые буквы, пламенеющие у него в сознании, которые, подобно плющу, обвивались вокруг его сердца, кололи кожу, словно шипы, и холодили его, как лед, теперь отдалялись от него. Он уже не мог протянуть руку, чтобы взять какой-нибудь из них, как плод с дерева, и отправить его убить мятежника, скачущего во главе армии, прогнать тьму с небес или же прекратить беспричинную гибель людей на улицах. И не сможет, пока не предпримет кое-что, чтобы вернуть власть над рунами.

– Здесь? – Это спросил человек с лопатой, худощавый, жилистый грек невысокого роста, который указывал на расщелину между камнями.

– Так сразу не поймешь, – сказал начальник священных покоев. – Подождите.

Он немного походил между камнями. Карас отлично знал, чего ищет: три камня, привалившихся друг к другу, и лаз под ними. Он рассказал об этих камнях священникам, как только пришел в Константинополь, и святые отцы приказали заложить вход в пещеры, чтобы народ прекратил отправлять языческие обряды. Сначала начальник священных покоев наткнулся на тело Исайи – облако мух снялось с мертвеца, когда он приблизился. Он даже не взглянул в ту сторону, потому что тело лежало далеко от отверстия в земле. Наконец он нашел трех богинь, три огромных валуна.

– Здесь, – сказал он.

Низкорослый грек протиснулся между камнями с лопатой. Принялся копать.

– Кирку!

Ему передали кирку, и он начал откалывать куски камней, которыми был замурован вход в пещеры.

– Нам повезло, – сказал он. – Они забили щели землей, а не цементом. И заложили не очень крупными камнями. Если бы они положили один большой камень, мы бы провозились в десять раз дольше.

– Неужели никто из жриц так и не входил сюда? – Это спросил чернокожий великан.

– Нет. Моя мать оттуда не вышла, и в этом увидели знак, что богиня гневается. А я приказал замуровать вход, чтобы неповадно было.

– Если богиня гневается, надо бы поостеречься, – заметил чернокожий.

– Бояться уже нечего, – произнес рыжеволосый слуга.

Первый раз начальник священных покоев обратил на него внимание. Увидев его во дворце, Карас просто приказал ему помочь, потому что остальные слуги разбежались и спрятались, спасаясь от варягов. Этого рыжего он приставил шпионить за Луисом и Беатрис, и, хотя слуга, кажется, ни разу так и не отчитался перед ним, он почему-то его ни разу и не спрашивал. Очень странная внешность у этого парня. Похоже, он и сам северянин, однако не то что его соплеменники – услужливый и вышколенный. Ладно, неважно. Надо сосредоточиться на деле.

Начальнику покоев казалось, что рыжеволосый слуга высок ростом, но теперь выяснилось, что он совсем не велик. И это прекрасно, значит, он поможет ему под землей нести Стилиану.

Коротышка с киркой принялся отбрасывать камни, и все отошли назад.

– Ага! – Кирка ударила еще раз, потом послышался шорох обвалившейся земли. – Готово!

– А там достаточно места, чтобы пролезть?

– Есть только один способ узнать.

Начальник священных покоев развернулся к своим телохранителям, огромным воинам.

– Вы не сможете пойти с нами, – сказал он. – Возвращайтесь в город, убейте как можно больше варягов.

– Встретимся во дворце?

– Возможно, – ответил препозит. – Мне предстоит опасное дело.

– Но как мы узнаем, что у тебя все получилось?

– Узнаете. Варяги будут побеждены, небо очистится, и люди перестанут падать замертво на улицах.

– А если у тебя не получится?

– Тогда ищите себе другого хозяина.

Телохранители отступили, глядя, как рыжеволосый северянин и грек опускают Стилиану под землю. Пришлось вытащить ее обратно и еще поработать лопатой, прежде чем удалось протиснуть носилки. Но в конце концов Стилиана исчезла под землей. Начальник священных покоев зажег лампу и опустил в дыру. Потом спустился сам. Он боялся, что не вспомнит дороги, но получилось так, словно в подвал его сознания распахнулась дверь и все содержимое полок оказалось прямо перед глазами.

Но даже если бы препозит не вспомнил дороги, символы, руны, о которых знали его далекие предки, направляли его. Карас не мог приказывать им, не мог до них дотронуться, однако же чувствовал, как они тянут его в недра земли, пощипывая кожу. Нести Стилиану оказалось не так трудно, как он опасался. На самом деле это было даже проще всего остального: носилки тянули за веревку там, где было низко, и несли там, где своды пещеры были повыше. Сырость подсказывала, что они на верном пути, из скалы выступали каменные лица, тени, похожие на жадные волчьи языки, лизали его лодыжки, хватали за руки. Все было точно так, как он помнил.

Привалов не делали. Он был одержим идеей добраться до источника, а слуги были гораздо выносливее матери и сестры. Когда северянин зачерпнул воды из подземного ручья, начальник священных покоев понял, что они уже близко к цели.

– Добрый знак, – сказал Карас. – Эти ручьи питают источник.

– И все миры рядом с ним, – добавил бледнокожий северянин.

Он позволил воде просочиться сквозь пальцы, так и не сделав ни глотка.

– Ты не хочешь пить? – удивился грек, который тоже зачерпнул полную пригоршню.

– Только не из этого ручья, – сказал рыжий. – Здешние воды дают знание и мудрость. Я бы лучше хлебнул из вашей Леты, реки забвения, от ее вод человек теряет все свои воспоминания. Способность забывать кажется мне куда более ценным даром, чем мудрость.

– Таких вод здесь нет, – возразил начальник священных покоев.

– Откуда ты знаешь? Если бы ты выпил, то все забыл бы.

– Я уже бывал здесь раньше. – И с чего это он, препозит, спорит со слугой?

– Ты прав. Ты хлебнул не дарующих забвение вод Леты, дочери смут, сестры изнурительного труда и убийств, ты приложился к куда более глубокому и опасному источнику.

– Откуда ты знаешь об этом месте?

– Только источник требует платы за свою воду.

– Какой платы?

– Не злата-серебра и прочих благ земных,

Он крови ждет твоих любимых и родных.

Этот человек приводил начальника священных покоев в замешательство. Он не сомневался, что уже видел его раньше. Только не во дворце, а где-то еще. Он помнил этого рыжего, как помнил волка из своих снов, как помнил Эли. Карас никак не мог толком сосредоточиться на словах этого человека. Слова он понимал, пока слышал, однако смысл их не задерживался в сознании.

– А что это там, впереди? – спросил грек.

Карас поднял лампу и всмотрелся в темноту.

– Туда-то мы и идем, – пояснил начальник священных покоев. – Где либо все обретем, либо все потеряем.

Впереди, в конце тоннеля, показалось кроваво-красное свечение.

Глава сорок третья

Необходимая ярость

Поднимаясь из воды, Може выхватил меч.

– Не надо, – сказал Луис. – Мы уже договорились.

Из затопленного тоннеля вынырнула голова Вандрада. Но пожилой северянин, не замедляя шага, приближался к Луису. И только в последний миг Луис понял, что Може надвигается не на волкодлака, а на него.

– Рагнар! Что случилось? Разве я чем-то обидел тебя? – Луис отпрыгнул назад.

Може не торопился, он подходил к нему медленно, но решительно.

– Отсюда нет выхода, – сказал он. – Склони голову, вор. Склони голову, клятвопреступник, и прими наказание от своего господина.

– О чем ты говоришь? Оставь меня!

– Рагнар, ты не забыл, что ученый нам платит? – прокричал Вандрад, выбираясь из воды.

Луис шмыгнул за спину человека-волка, и Може замешкался, оценивая расстановку сил.

– Я не стану драться с тобой, друг, – сказал он волкодлаку. – Мне нужен тот, кто стоит у тебя за спиной.

– Да что на тебя нашло, Рагнар? – спросил Луис.

– Я не Рагнар, как и ты не Михаил. Я Може, я принес клятву верности герцогу Ричарду, бывшему Бенгиру, правителю той части Нейстрии, что называется Нормандией. А ты схоластик Луис, который украл герцогскую дочь, и твою голову мне поручено привезти.

– У тебя не получится, старина, – сказал Вандрад. Он вынул из ножен меч. Из воды вынырнул еще один викинг. – Этот человек должен мне денег, и я никогда не получу их, если ты снесешь ему голову.

– Я заплачу тебе вдвое больше, чем обещал он.

– Нет. Я поклялся. – Вандрад указал концом меча на викинга, выходившего из воды. – И он поклялся. Тут нечего обсуждать.

Из воды вышел третий викинг.

Може ничего не ответил, он просто набросился на Вандрада. Викинг поднял меч, парируя удар, но его клинок треснул ровно посередине.

– Вот дрянь, – сказал Вандрад, хватаясь за нож, однако Може уже снова замахнулся и рубанул его по горлу. Вандрад упал, зажимая глубокую рану.

– Эй, ты! – Другой викинг выдернул из ножен сакс, широкий и длинный нож. Еще один, выбираясь из воды, поднимал топор.

Викинг с ножом шагнул к Може, но слишком медленно. Може сделал шаг в сторону, сакс просвистел мимо цели, а Може ударил противника тыльной стороной ладони в висок – раздался треск, как будто топор вошел в дерево, и викинг упал без чувств.

Луис достал свой нож. Он твердо решил, что без боя не сдастся, однако он ученый, а не воин. Ему казалось, что ноги у него превратились в сталагмиты вроде тех, что поднимались из пола пещеры. Он не мог сдвинуться с места. Зато мог человек-волк.

Все произошло очень быстро.

Може упал на камни, волкодлак уселся на него верхом. Викинг с топором набросился на них обоих, пытаясь поразить кого-нибудь из катавшихся по полу поединщиков. Один раз ему удалось попасть Може по спине, но топор соскользнул по кольчуге, а в следующий миг из клубка тел вынырнул кончик меча, ткнув его под коленку.

Противники расцепились и встали друг против друга. Рукав Може пропитался кровью, кожа на щеке была наполовину сорвана. Он ударил викинга с топором, с размаху рубанул по ноге, и тот упал.

– Отдай мне ученого, – проговорил Може. – На самом деле, он даже не нужен мне целиком, отдай мне только его голову.

Луис попятился обратно к воде. Волкодлак рычал, шипел и плевался, его рот и руки были красными от крови.

Он испустил душераздирающий крик и прыгнул, но не на Може, а на Луиса, затащил его под воду, толкнул вниз, в леденящую темноту.

Луис никак не мог противиться силе волкодлака, который волок его под водой, словно щука лягушку. Он попытался закричать, но рот наполнился водой. Волкодлак упорно увлекал его вниз, вниз и вперед. А в следующий миг затолкнул под огромный выступ скалы, уходящий в темноту. Луис ничего не слышал, ничего не видел. Он старался не дышать, но легкие уже горели.

Може вошел в воду по шею. Он был человек рассудительный и знал, что настало время как следует поразмыслить. Он не может так рисковать собой. Одно дело лезть в кольчуге в короткий подводный тоннель, зная, что кто-то только что благополучно прошел по нему, и совсем другое – бросаться очертя голову в неизведанную темноту. Ему необходим сухой трут, огниво, лампа и веревка, чтобы вернуться по ней. Еще он должен быть готов к стремительному нападению, как только окажется на другой стороне. Чтобы подготовиться, нужно время. Он обдумал сложившееся положение. Вдруг волкодлак утопил ученого? Или они оказались в соседней пещере? Когда он подходил, волкодлак и ученый вроде бы беседовали, как вполне разумные люди. Придется допустить, что они действуют заодно.

Викинг с топором кричал и извивался на камнях, нога у него была почти отрублена ниже колена.

Може побрел обратно на берег. Убил викинга его же топором. Не стоит без нужды рубить мечом, рискуя повредить лезвие. Убивать честного воина ему тоже не хотелось, однако последний свидетель должен умереть. Останься он в живых, непременно рассказал бы, что здесь произошло, и началась бы усобица. А так он просто стал еще одной жертвой темноты в пещерах. Може тронул щеку. Рана нехорошая, но бывали и похуже. Он понял, что порвана только кожа, а мышцы под ней не задеты. Кровоточило сильно, поэтому он взял лампу и плеснул на рану горячего масла. Было больно, но кровь остановилась. Он немного посидел, отдыхая. А затем сбросил с себя кольчугу. Поглядел на черную воду. Он обязательно найдет беглецов.

Глава сорок четвертая

Разумная тварь

Варяги ворвались во дворец. Двери здесь не были рассчитаны на осаду – если уж враг сумеет миновать стену Феодосия и пройти через остатки стены Константина в самом городе, то его не остановят никакие крепкие двери. Дворцовые двери были сделаны для обычных людей, а не против захватнической армии, и варяги в итоге разбили их топорами и боевыми молотами.

Аземар покончил с трапезой и поднялся. Он чувствовал себя объевшимся, вялым, ему хотелось поспать. Кровавая приливная волна, затопившая его разум, когда он убивал стражников, понемногу отступала. До него дошло, что тела на полу, кровавые ошметки разорванных торсов, конечности с сорванным мясом, недавно принадлежали людям. Он знал, что подобное зрелище должно вызывать слезы скорби, однако плакать не хотелось. Это его больше не интересовало, ведь он не был голоден.

Госпожа Беатрис. Он должен ее отыскать.

Он вышел из комнаты. Из опасения, что захватчики поддадутся искушению поджечь дворец, все лампы были вынесены из коридоров, и стояла кромешная тьма. Для Аземара это не было помехой.

Звуки битвы раздавались где-то очень близко. Он ощущал запах пота, выступающего от страха, запахи слюны, мочи и кала, которые выделяет человеческое тело в состоянии стресса. Они почти не будоражили его. Он уже насытился.

Он снова вдохнул и ощутил запах Беатрис, явственно различимый сложный аромат, состоявший из розовой воды, пота и шелка. Воспоминания расцвели в его сознании. Запах воска незажженных свечей в церкви, когда он впервые увидел ее; запах мяты, которую растирала в кухне ее мать, когда он впервые увидел ее; запах нагретой солнцем спелой пшеницы, которую он срезал серпом, когда впервые увидел ее. Его поразило, до чего странные шалости памяти. Не мог же он трижды увидеть ее впервые.

Аземар двигался, словно пьяный, забывший, к какой цели направлялся изначально, но уверенный, что если будет просто переставлять ноги, то вспомнит, куда шел. Он следовал за ее запахом по коридорам дворца. Впереди снова раздались крики.

Два викинга. Они заприметили богатый наряд, который одолжил ему Луис.

– Давай-ка, снимай сам, приятель. А то еще попортим ткань, когда будем тебя убивать.

– Колле, он весь в крови.

– Ну, это легко отстирать.

Аземар вовсе не понимал их слов. Точнее, он понимал их как-то по-новому. Он ощущал исходившую от людей враждебность, их самоуверенность. Он знал, причем это знание нельзя было выразить никакими словами, что при виде него все жизненные процессы в их телах замедлились.

– Я ищу женщину. – Аземар вспомнил несколько слов из языка предков.

– Все мы ищем.

– Я прожил без нее целую вечность.

– Все мы прожили без женщин целую вечность.

– Ты сегодня днем ходил к шлюхе, – заметил один из викингов своему товарищу.

– Ну, по мне, с тех пор прошла целая вечность. Скидывай одежду. Мы сюда не болтать пришли.

О чем они вообще говорят?

Они не понимали, как важно ему отыскать Беатрис, в этом-то и заключалась проблема.

– Мне нужно… У меня голова кружится. – Аземар силился собраться с мыслями. Он вспомнил урок, который давал в Руане один великий ученый-монах с востока.

– Меня учили понимать мир через Древо Порфирия, – проговорил Аземар. Он уже не пытался вспоминать скандинавский. В языке предков не было слов, которые были ему нужны, и он перешел на греческий.

– Что ты там болтаешь? Говори по-нашему, а не то я поговорю с тобой на том языке, который понимают все.

– Древо, через которое мы учимся мыслить логично. Главенствующим родом является субстанция, с этим согласится любой ученый, – продолжал по-гречески Аземар.

– Раздень его. Это сумасшедший.

– Дифференциация здесь – «телесное» и «бестелесное». Это признаки видов «тело» и «бестелесная субстанция». Они суть верхние части ствола дерева.

Варяги двинулись к нему.

– Если спуститься по стволу, то дойдешь до вида «животное». Остальную часть учения мы не можем принять, ибо она языческая ложь, которая противоречит учению церкви.

Один из викингов вцепился в него и принялся сдирать одежду.

– Клянусь сиськами валькирии, он воин. Сильный как конь. Наверное, какой-нибудь их берсеркер. Потому и болтает какую-то чепуху.

Викинг попятился.

– Дифференциация для вида «животное» – «разумное» и «неразумное». В число животных разумных входит и вид «человек». Как вид разумной твари. Я не могу…

По всему дворцу разносились звуки битвы. Второй варяг отпихнул своего товарища.

– Да плевать мне, пусть он сильный как Слепой Хёд. Я хочу его одежду.

– Субстанция, телесная и бестелесная; тело, одушевленное и неодушевленное; животное, разумное и неразумное. Человек. Самый последний вид, объединяющий индивиды. Где же Бог? Где во всем этом Бог?

Викинг сорвал с Аземара одежду.

Аземар окинул себя взглядом. На нем остались только легкие подштанники и больше ничего.

– И это тоже заберу, – заявил викинг. – Снимай, и я, может, сохраню тебе жизнь.

– Вот Он, Бог. «Кто сказал тебе, что ты наг? Не ел ли ты от древа, с которого Я запретил тебе есть?[23]».

Во дворце что-то горело.

В голове у Аземара на миг прояснилось. Ему показалось ужасно нелепым то, что он стоит полураздетый посреди такого великолепного дворца. Он ощутил запах дыма, увидел топор у варяга с рыжей бородой, кинжал в руке того, кто его раздевал. Во всем этом по-прежнему было нечто, чего он не понимал до конца. Он перешел на язык предков:

– Я не могу ходить голым. Древо познания научило нас стыду. Мы знаем. Теперь мы знаем.

– Узнай вот это! – Викинг замахнулся кинжалом.

Аземар только мигом позже осознал, что случилось. Оба викинга лежали теперь на полу. Он не понял, почему они там. И содрогнулся. Откуда-то несся звериный рык, и он понял, что это его собственный голос. Он ворчал, сидя на мертвом теле и держа вырванную из сустава руку. Второе тело валялось в нескольких шагах от него. Он припомнил, что этот человек пытался бежать, но сейчас он лежал, согнутый пополам самым неестественным образом.

В коридоре люди орали и дрались. Один грек упал, проткнутый насквозь копьем. На Аземара, завывая, несся огромный воин с всклокоченной светлой бородой. Аземар поднялся. Где же Беатрис? Эти люди мешают ему пройти. Они не собираются ему помогать. Враждебность затопила его, словно раскаленная лава.

Громадный викинг не успел даже замахнуться на него топором, как Аземар опрокинул его на пол. Прошел дальше, встречая того, кто бежал следующим. Он оторвал противника от земли и ударил головой о стену. «Кровожадная тварь, убийца бога, порабощенный истребитель». Слова пронеслись через сознание подобно кометам по черному небу. У него было имя, он точно знает, вот только какое?

Еще несколько человек погибли, изломанные и ободранные, покалеченные, лишенные рук и ног. В него чем-то швыряли, какими-то острыми палками, только они летели слишком медленно. Он был таким сильным. Он выбрался из толпы и побежал. Когда он вырвался из дворца на улицу, ему в лицо ударил холодный ночной ветер. Во рту и в носу засаднило, он понял по вкусу, что это за крупные белые хлопья кружатся в воздухе. Зола.

Аземар услышал в липком тумане какой-то звук. Не человеческий голос, не животный крик, а нечто, отдавшееся эхом в глубине его души, скорее эманация чего-то более древнего, чем звук. Оно взывало к нему. Ему представилась руна: зазубренная вертикальная черта, пересеченная посередине другой чертой. По коже пошли мурашки, когда он услышал вой этого символа. Он понимал его, знал, что он хочет сказать.

«Я здесь, а ты где?» Это была госпожа, это она звала его, точнее, нечто, живущее в ее сердце.

Он оглянулся на дворец, но затем отвернулся от него, несмотря на все эти вкусные запахи смерти и сражения. Его призывали, и он не мог противиться зову.

Аземар запрокинул голову и прокричал:

– Я здесь? А ты где?

Глава сорок пятая

Кровавые воды

Воздух! Чья-то рука выдернула его из воды. Стояла кромешная тьма, ни проблеска света. Он лежал на холодных камнях, силясь отдышаться.

– Мы оторвались. Эти люди посланы богами, однако они не служат целям богов. Кто этот седой воин?

– Его зовут Рагнар.

– Он преследовал тебя?

– Я так понимаю, его послали меня убить.

– Я уже встречал его раньше.

– Где?

– В прежней жизни. Я уже сражался с ним прежде. Он сильный противник. Есть у него меч?

– Какой меч?

– Особенный, загнутый меч. Похожий по форме на лунный серп.

– Я такого не видел.

– Он появится, заодно с камнем.

– Каким камнем?

– Волшебным камнем. Волчьим.

Луис был настолько потрясен, что даже не вспомнил об амулете в своем вещмешке.

– Что вообще происходит?

– Бог приближается. Его символ тройной узел на петле для висельника, сам он живет в рунах. Когда двадцать четыре руны соберутся в одном человеке, значит, бог воплотился, и тогда придет волк, чтобы убить его.

– Ты якшаешься с демонами, – сказал Луис.

Он отчаянно нуждался в свете. Он снял с шеи вещмешок и пошарил в нем, выискивая огниво, лампу и пропитанную маслом материю. С большой осторожностью он оторвал полоску ткани. Положил ее рядом с огнивом и чиркнул кресалом. Уже скоро он высек искру, которую удалось раздуть до маленького огонька. Вот теперь можно зажечь лампу.

Пещера оказалась почти сферическая, достаточно высокая, чтобы встать в полный рост. Луис сидел на каменном приступке, волкодлак сидел рядом с ним.

– Что будем делать дальше? – спросил Луис.

– Мы в городе, на котором держится весь мир. Здесь, из источника, вытекают потоки магических сил. Именно ими питаются корни мирового древа. Мы сейчас на пути к источнику.

– Но что, если бог, которого ты ждешь, не придет?

– Он придет. Бог существует в трех формах. Он один из них. Это стало ясно из видения валы. Бог тот, кто на поле битвы под висящей кометой спит с отрезанной головой в ногах. Это знак: сначала О́дин пьет из источника мудрости, затем обезглавливает Мимира, так что бог появится. Надо ему было убить меня, когда я просил.

– А я думал, это ты хотел его убить.

– Его нельзя убить.

– Мне кажется, Василий способен уничтожить весь мир, если пожелает. Только сейчас он далеко.

– Он придет.

– И как же ты хочешь спастись от своей судьбы?

– У источника. Там я обрету прозрение.

– Как ты узнаешь, где этот источник?

– Я слышу.

– Что ты слышишь?

– Руны. В нем живут руны. Они зовут к себе другие руны.

Элиф поднялся и полез под своды пещеры. Там открывался вход в узкий тоннель, куда с трудом протискивались его плечи. Волкодлак, извиваясь, заполз внутрь. У Луиса не было выбора, он последовал за ним, двигая перед собой лампу. Он даже не полз. Он извивался как змея, распластавшись на животе, продвигаясь вперед по миллиметру. Он вдруг безумно испугался этого замкнутого пространства, он отчаянно мечтал дышать свободно, чтобы стены тоннеля не стискивали грудную клетку. Ему не хватило бы храбрости лезть дальше, если бы человек-волк не полз первым. Протискиваясь в подземелье, иногда с помощью одних лишь кончиков пальцев – так сильно были стиснуты руки – он обнаружил, что не может и смотреть по сторонам, потому что из-за узкого лаза приходилось все время опускать голову. Он двигал перед собой лампу, борясь с подступающей паникой.

Он обязан ползти вперед, ради Беатрис. Он не поверил тому, что говорил ему волкодлак, однако ясно, что без демонов тут не обошлось. Если Беатрис каким-то образом угодила в ловушку, он должен ее освободить. Мысль придавала ему сил.

Луис в кровь ободрал колени и локти. Он двигался дальше: толкал перед собой лампу, извивался по-змеиному, делал короткую передышку, снова толкал лампу. Темнота вокруг казалась осязаемой, она была подобна громадной руке, которая может в любой миг протянуться и загасить его крохотный светильник. Огонь в лампе заколыхался. Луис заставил себя поднажать, и в следующий миг лампу забрали. Волкодлак жестом велел молчать и помог ему выбраться из лаза. Они оказались в очередной маленькой пещере, только эта была наполовину затоплена водами водопада, который обрушивался из единственного входа.

Внизу и слева мерцал свет, не такой, как от факела, а очень мягкий и почему-то красный. Человек-волк начал спускаться прямо под водопадом, скрытый струями воды.

Луис напрягся, прислушиваясь. Откуда-то доносились голоса. Какое-то бормотанье, монотонное гуденье.

– У священных вод, где сливаются три потока,

богиня, что три в одной, богиня ночи и ночной тьмы,

здесь, у воды, прими плату за мудрость.

Теперь Луис узнал голос. Он, несомненно, принадлежал начальнику священных покоев.

Неожиданно голос сорвался. Его заглушили какие-то удары по камням у потока, кашель и проклятия. Подходил кто-то еще.

Глава сорок шестая

Девичье колдовство

В озере в пещере сидела мертвая девочка. Эли знала, что она мертва, потому что руки у нее заледенели и она не дышала. Ритуал, в который входило сожжение трав и медитация, дал результат, и она оказалась на том самом пороге, на котором должна была оказаться.

В этих трех потоках были заключены судьбы всех людей. В этом водоеме потоки сливались, сплетались, связывались в единое полотно людской судьбы. Три лика богини Гекаты, три судьбы, три норны – название этих женщин пришло как-то само собой – и были этими тремя потоками, течению которых не в силах противиться даже боги.

А вот он противился. Как же, его зовут О́дин. Мать называла ей это имя, и хотя оно звучало очень странно, звук его как будто отдавался эхом в костях. Ее предки поклонялись этому угрюмому божеству, так сказали ей воды.

Она вытянула руку над головой, чтобы коснуться струй водопада, вливавшегося в озеро.

Назвала его имя. Урд. То, что было. Справа от нее струился еще один поток. Она назвала его имя. Верданди. То, что есть. А третий поток вливался в озеро прямо у нее под ногами, она чувствовала, как движутся его воды. Она назвала имя. Скульд. То, чему суждено быть. Слова этого языка были для нее странны, но при этом совершенно понятны. Это не греческий, на котором молилась богам ее мать. Нет, этот старше, гораздо старше. Она подумала об Одоакре, который привел своих воинов-волков в Рим, который заставил императора опуститься на колени. Может быть, он говорил на этом языке, ее могучий предок?

Эли играла пальцами в невидимых струях. Они покалывали руки и извивались. Это движение завораживало ее. Поддавшись порыву, она подошла к тому месту, где поток вытекал из озера, и опустила ладони в бурлящую струю. Как же приятно. На воду вовсе не похоже, скорее на бесконечно тянущуюся чудесную нить, мягкую и податливую, которая скользит между ладонями.

Ей на ум пришли стихи:

Мудрые девы

оттуда возникли,

три из ключа

под древом высоким;

Урд имя первой,

вторая Верданди,

Скульд имя третьей[24].

Так нить судьбы

пряли усердно,

что содрогались

в Бралунде стены;

нить золотую

свили и к небу —

к палатам луны —

ее привязали[25].

Одно из имен казалось ей особенно знакомым. Скульд. То, чему суждено быть.

– Это мое имя, – проговорила она в призрачном свете камней. – Но что-то надо отдать. – Ее голос вернулся к ней, словно мертвое эхо в маленькой комнате.

Источник требовал ее смерти и смерти матери. Он ясно показал ей, какая судьба ждет ее и многих других людей, если она окажется слишком слабой, чтобы принести эту жертву.

Смерть, вечная, повторяющаяся снова и снова, боль и муки, отречение и безумие. В воде что-то было, оно ярко светилось, и ей хотелось забрать это, как будто ее душа была надгробьем, которое нужно украсить свечами.

Что же это за огоньки такие? Буквы, символы… руны. Вот оно, верное слово. И что делают руны? Они скрепляют Вселенную. Они связывают между собой то, благодаря чему существуют смысл и рассудок. Они ключ к пониманию, фундамент и каркас здравомыслия. Однако они не для того, чтобы их видеть, чтобы их трогать, чтобы ими пользоваться. Умение делать все это – ключ к магии и к безумию.

– Мы связаны с легендой, которую рассказывает бог.

Бог намеревался поселить эти руны в ней, связать ее с собственной смертью. Неужели он думает, что может обвести ее вокруг пальца, ослепить ее, приказывать ей? Воды струились вокруг нее, и она сосредоточилась на себе. Она больше не сидела в озере из воды. Она сидела в озере из мыслей, видений и воспоминаний, в потоке слов, страхов, надежд и разочарований, струящихся между пальцами и падающих в темноту. Она могла управлять ими, изменять их направление.

Она видела в воде оставшиеся знаки, тосковавшие по своим сестрам. Ее смерть – самопожертвование – заточила руны в озере, но не все. Некоторые бежали, испугавшись своей судьбы, и каждая из них унесла в себе частицу бога.

Куда они отправились? И важно ли это? Она могла бы позвать их, и они вернулись бы, освобожденные смертью, чтобы оказаться заточенными в озере. И тогда вечное представление прекратилось бы.

Бог не принял в расчет ее магии. Он потребовал смерти ее матери и брата, однако он не понял, кто она такая. Он знал лишь то, что она волшебное существо, но не постиг ее истинной сути, а она норна, одна из трех сестер, что прядут судьбы всего человечества. Она засмеялась, поняв, что случилось. Бог по ошибке принял ее за одно из воплощений себя самого, пустой сосуд, в который он может поместить свои руны. Ей было назначено умереть вместо него после того, как все руны воссоединятся в ней. Однако же она опередила бога, предала себя смерти раньше, чем он успел наполнить ее своей магией. Ему и в голову не пришло, что она тоже может воплотиться в мире людей. Когда О́дин только попытался заявить на нее права, собираясь поместить в нее руны, вселиться в ее плоть, а затем отдать эту плоть волку, чтобы сам он мог жить, страдать и умирать снова и снова, она сделала то, что казалось ему попросту невозможным. Она сунула руку в поток, скрутила струи, представив их множеством нитей, и вытянула те из них, которые, как она видела, принадлежат ее брату.

Нити подрагивали в подводном течении его амбиций, в горячих струях его зависти, и она переплела их, соткав судьбу убийцы. Брат убил ее и помешал исполнению воли бога.

– О́дин, – сказала она, – ты не сможешь жить во мне. Я сильнее тебя, мою магию нельзя сбрасывать со счетов. Здесь, у темных вод, что питают древо, на котором держатся все миры, я получу то, что мне причитается.

Сколько рун он попытался в нее поместить? Двадцать четыре, три восьмерки, что в сумме дают двадцать четыре, магическое число, число бога. Когда двадцать четыре руны оживают внутри человеческого существа, тогда старый бог является, готовый принять свою малую судьбу на земле, чтобы избежать большой судьбы в вечности.

Он попытался сделать из нее свою жертву, как сделал это в прошлом с ее сестрами. Сестры? Разве она имеет в виду Стилиану? Нет. Другие сестры, связанные с нею навек.

Где же они? Урд. Верданди. Ее поразили эти странные имена. «Может, они тоже обрели плоть, как и я?» Откуда только берутся подобные мысли? Из воды. Она увидела путь бога, кровавый след, протянувшийся через всю историю человечества. «Он должен заплатить за это!»

Ворона черно крыло,

Алые пятна на белом снегу…

В голове зазвучал чей-то заунывный голос. Он ей не понравился. Она не любит его, того, кто говорит. «Ты готова принять жертву?» Она знает его бесконечно долго, дольше, чем может вспомнить. Мертвый бог, О́дин, Геката, Меркурий – все это его бесчисленные проявления. Он где-то рядом. Она увидела холм, серый в свете раннего утра, и людей на дереве, задыхающихся в петлях, дергающих ногами в пляске бога мертвых. Она увидела золото, которое короли швыряют в мутные воды, рабов, связанных и утопленных, с ожерельями мертвого бога на шеях – с удавками, затянутыми сложным тройным узлом.

Потом она увидела его рядом с собой в воде, в кровавом свечении камней, его распухшее лицо удавленника, черную веревку на шее, пустые глаза, устремленные на нее. Он бормотал лишенную ритма песню:

– Под виселицей восславляют меня,

под луной взывают ко мне;

три узла, три лица, три меня.

Трижды страдал я,

в жертву себе себя принося,

меж ветвей страшного древа.

Она слышала, как безумным фонтаном вырываются слова:

– Говорят, вошла ты в город осторожно,

постучалась в дом как вала.

И с тех пор простой гадалкой

ходишь средь людей.

Но личина не поможет скрыться…

Слова, кажется, обладали огромной силой. Они погребали ее под собой, словно комья земли, и она протянула руки, чтобы разгрести их. Она услышала гул барабана, этот звук медленно и с трудом разливался у нее над головой. Воля бога была скована холодным железом вечной гибели, и она знала, что он предлагает. Смерть, снова и снова, которая расползается темным пятном по светлому миру.

– Госпожа, – проговорил бог, – кажется, я знаю твое имя. Я принял тебя за кое-кого другого.

– За кого?

– За себя.

Его сознание парило над ней, казалось, холодные пальцы легли на лицо, отчаянно вытягивая, нашаривая символы, словно душа ее была дом, а он – скряга, выискивающий по всем углам монетки.

– Ты знаешь меня, старик. И я знаю тебя. Бешеный. Сумасшедший. Всеобщий Отец. Всеобщий Ненавистник.

– Я знаю тебя.

– Назови мое имя.

– Я не смею его произнести.

– Меня зовут Скульд.

– Разве ты смогла войти в мир живых?

– А разве я позволила бы тебе отправиться туда без меня?

– Но у нас с тобой уговор.

– Только до тех пор, пока ты честно соблюдаешь условия.

– Я буду честно соблюдать условия. Клянусь рунами, что соблюдаю, буду соблюдать!

Огромное серебристое дерево, доходящее до звезд, раскинулось над ней. Символы в источнике сверкали, словно сокровища с затонувшего корабля из детской сказки.

– Ты нечестно играешь с судьбой, О́дин, заставляешь нас разделять с тобой смерть, творишь странную магию, приносишь нас в жертву нам же. Посмотри-ка, что я соткала для тебя в этот раз.

Она протянула к нему руку. С пальцев свисали багровые нити, тянулись к богу, оплетали его бледное тело, притягивали ее к нему.

Он раскинул руки, разрывая нити, и замелькали образы: изможденное голодом, истерзанное тело девочки в пещере; светловолосая женщина, кричащая от боли, и волк, вгрызающийся в ее внутренности.

Зазвучал голос бога:

– Вот дары, что я принес тебе:

смерть за жизнь, жизнь за смерть.

Я склонился пред тобой,

ради тебя страдал глубоко.

Эли услышала собственный голос:

– Разве ты не слышишь, как он воет, желая твоей крови? Волк рвется из пут, которыми ты связал его.

Каждая жилка, каждая мышца на бледном, израненном теле мертвого бога была не чем иным, как чертой руны; татуировки, покрывавшие его торс, руки и лицо, тоже были рунами. Сам бог был рунами. Он обещал умереть за нее – это и была судьба, написанная в водах, струившихся между ее пальцами, – однако же он убивал ее во всех ее многочисленных воплощениях. Она видела себя такой, какой была когда-то: шаман в звериной маске, глядящий на холодное море; оборотень в волчьей шкуре; и много-много других воплощений, мужчин и женщин, на протяжении множества жизней, когда она пыталась привести бога к обещанной ему судьбой смерти. Он ранил ее, обманул, вырвал ей сердце, оставив в этой воде в образе мертвой девочки, – О́дин, извечный убийца.

– Ты обманом переиграл меня, господин. За это ты заплатишь то, что должен.

Бог заговорил:

– И взял я веревку, веревку по имени Тонкая,

и привязал я волка к скале по имени Крик.

Скала людей, плоть моя теперь человечья,

чтоб он терзал, а я умирал, норн ублажая,

дев, что сплетают судьбы людей и богов.

Эли ответила:

– Твоя судьба в том, чтобы умереть. Посмотри, какую нить я спряла.

– Если я погибну в среднем мире, ты обязана сдержать клятву.

– Ты не погибнешь, – пообещала Скульд. – Я заточила руны в этом озере. Они не смогут войти ни в чью плоть.

– Шестнадцать я вытащил из воды и забросил к звездам, чтобы они вселились в людей.

– Восемь я сохранила здесь, а шестнадцать вернутся.

– Я вытащу их из воды.

– Ты разливаешь себя по треснутым сосудам. Я заманю их сюда на смерть. И буду держать здесь, пока волк не освободится, чтобы уничтожить тебя. Такая судьба тебе начертана еще при рождении мира.

– Я повелитель магии. Ты, судьба – все вы подчиняетесь моей воле, – сказал бог.

– Тогда оставайся, давай сразимся, только ты и я.

– Что ж, неплохое времяпрепровождение. Я позову своих слуг.

– А я позову своих.

– Люди будут петь о том, как О́дин сел и стал тягаться умом с норной.

– Они уже пели об этом, исход известен.

У источника мудрости О́дин присел,

но волк уж крадется…

– Одна ты со мной не можешь тягаться. Я приму смерть здесь. И выполню свою часть уговора.

– Я не одна. Мои сестры придут.

Девочка увидела, как на лице мертвого бога отразился страх.

Она не вынимала рук из волшебного источника, меняя и направляя движение струй, сплетая воду и судьбы людей и богов. Бог старался отвлечь ее от работы. В пещере стало холодно, и ей показалось, будто она вошла в затянутое туманом болото, по которому бродят призраки. Она была погребена под толщей песка, и вокруг нее повсюду торчали кости мертвецов. Она летела над полем битвы, слыша крики мертвых, видя их искаженные болью лица, зная, что может спасти их от судьбы, стоит ей повернуть нити, зажатые в пальцах.

– Я рок и судьба, – сказала она.

– Я повелитель павших на поле боя. Князь мертвецов.

– Мертвецов создаю я. Через мои руки проходят нити жизни и смерти.

– Тебе не превзойти меня.

Она потянула за нити, принадлежавшие судьбе ее брата, потянула за нити, влекущие к озеру всех, в ком жили руны. Мертвый бог старался помешать ей. Он наслал видение, заставив ее забыть о пряже, наслал призраков с дикими глазами, которые старались вырвать нити из ее рук. И все время он глядел прямо перед собой, его взгляд был устремлен в пустоту, он ворчал и сопел, высматривая воющую руну, ту самую, которая призывает волка, помогает ему принять смерть в мире людей. И так они сидели долго, бог, стремящийся к самоубийству, и девочка, стремящаяся привести его к смерти, и долго боролись они, но понять это в силах лишь безумцы и чародеи.

Глава сорок седьмая

Брат и сестра

Он ощутил ее присутствие буквально в тот миг, когда шагнул в пещеры. Начальник священных покоев знал, что она ждет в этих тоннелях, ждет его. За звуком шагов слуг, несших Стилиану, он различал еще одно движение, быстрые дробные шажки как будто ребенка.

Когда он взмахнул рукой, требуя, чтобы слуги остановились, шаги затихли и в пещерах осталась только напряженная тишина.

Карас легко вспомнил дорогу. Он не мог забыть ее, потому что часто ходил по ней в сновидениях. Хотя тоннели разветвлялись, хотя возникало множество боковых коридоров, он знал, который из них выбрать. Тот, которым он ходил прежде. Остальные уходили вдаль, словно упущенные возможности: то, что он мог бы совершить, другие дороги к другим жизням, где он не стал бы убийцей, не стал бы сосудом для магии, надбитым и треснутым.

Руны возбужденно шептались и вздыхали, пока он спускался в недра земли, серебрились, словно яркие рыбки в темной воде.

«Карас?»

Он услышал ее голос в своем сознании.

«Карас».

Начальник священных покоев перекрестился – скорее по привычке, чем из набожности.

Он любил Стилиану, как любил и старшую сестру, как любил мать. Источник подарил ему так много за одну жертву, он подарит ему столько же и за вторую. Карас всегда оберегал Стилиану, использовал свою магию, чтобы она оказалась на самом верху общества, старался любить ее, как бы она ни отталкивала его. Потому что благодаря этой заботе и любви она становилась достойной жертвой. Источник требовал подарков, которые не легко отдать. Его глаза увлажнились, пока он смотрел на сестру, руны доводили его до исступления безумным звоном, они стремились уйти от него, рвались в темноту, словно их тянули на невидимых нитях.

Он посмотрел на сестру. Она до сих пор была без сознания. Почему? Это его тревожило. Может, это как-то связано с эпидемией смертей, поразившей город? Его шпионы доложили, что она была на маяке. Что там произошло? Он все узнает из вод источника. Он принесет дар и получит дар взамен. А потом он покинет город со всеми его невзгодами и вернется к прежней жизни. Он надеялся, что еще не утратил способности горевать. Он не оплакивал ни мать, ни Эли, пока его связь с рунами не начала слабеть. Однако способность скорбеть заложена в человеческой природе, это связь с обыденным миром и здравым смыслом, в котором магия это инструмент, а не… Не что? Он не мог выразить это словами. Боль под веками, неспособность мыслить и рассуждать здраво, нечто такое, что превращает тени в призраки, которые тянутся к тебе, чтобы в полночь выдернуть из постели, сожрать и превратить в частицу тьмы.

Прямо перед ним стекал по камням небольшой ручеек. Он вспомнил, как мать в намокшей юбке неловко сползала вниз, передвигая перед собой лампу. Он снова увидел того мальчика, которому все это казалось забавным.

Одна из рун высветила для него тот день, сверкающая бриллиантами руна. Однако в ее свете появилась тень, нечто, созданное светом из темноты.

– Ты хорошо себя чувствуешь, господин?

На него смотрел низкорослый грек. Начальник священных покоев понял, что его щеки мокры от слез.

– Идите вперед. Осталось совсем немного. Когда доберемся до места, вы сможете вернуться. Там вы мне будете уже не нужны.

Грек поднял лампу и внимательно поглядел на начальника священных покоев.

– У тебя кровь идет. Из носа.

Препозит коснулся верхней губы. На пальцах осталась большая капля крови, черная в свете факела.

– Идите, – велел он.

Огни горели где-то на периферии зрения, Карасу показалось, что он вот-вот лишится сознания.

Слуги заскользили вниз по гладким камням, выстилавшим речное русло, один перед носилками Стилианы, другой позади. Начальник священных покоев двинулся следом. Стоило немного спуститься, и он увидел светящиеся камни. Слуги неуверенно затормозили.

– Я точно знаю, что это какое-то природное явление, – успокоил их начальник священных покоев. – Я расспрашивал о нем, и шахтеры говорят, что встречали такие камни. Вам нечего бояться.

Грек сказал, что не в силах в это поверить.

– Опустите ее в озеро и можете уходить. Снимайте ее с носилок.

Начальник священных покоев пополз мимо них по тоннелю. Вот она, пещера, небольшая, квадратная пещера, где его жизнь приобрела новое направление, где вода кажется кровью в свечении камней. Он сделал долгий вдох.

В воде плавало что-то, похожее на водоросли. Волосы. Там же мертвые тела. В каком они состоянии, пролежавшие столько лет в ледяной воде? Страх пойдет ему на пользу, подумал он, поможет оторваться от повседневного сознания, чтобы он смог разыскать и забрать руны.

Карас опустился в озеро, ахнул, ощутив прикосновение ледяной воды, от которого перехватило дыхание. Слуги спустили к нему Стилиану. Начальник священных покоев сосредоточил на ней все свое внимание, когда она оказалась в воде, он обхватил сестру за талию и притянул к себе, не желая смотреть на то, что плавает в воде рядом с ним. Его слуги едва ли не бегом кинулись обратно в тоннель. Он вспомнил слова заклинания, которые были ему необходимы. Мать умерла, не научив его, да она и не стала бы учить мальчика, но он заплатил купцам за старинные папирусы столько, сколько они просили. У него не было трав и грибов, какие использовала в ходе ритуала мать, но он чувствовал, что они ему без надобности. Лампа в пещере догорала, светящиеся камни дышали, словно живые. Вокруг себя он видел руны. Именно сюда они хотели попасть. Они искали способ вернуться сюда, и он последовал за ними под землю, чтобы снова забрать их. Он принялся бормотать:

– Здесь, у смертоносных вод,

Именем тех, кто был убит,

Именем тех, кто умер до срока,

Геката, покровительница перекрестков,

Хозяйка ночи, что питается отбросами,

Маленькая девочка с глазами волчицы,

Что пожирает внутренности мертвецов,

Несчастных мужчин и неудачливых женщин,

Именем их, погибших, призываю тебя.

Подземная богиня, призываю тебя

Именем кладбищенских духов,

Ночных грехов и удушливых кошмаров.

Ради страшных вод Стикса, струй Леты,

Волн Ахерона, что в Аиде, Геката,

Ночная ведьма, ответь, укажи путь.

Воссияй, лунная ведьма, освети путь.

Пошли мне в провожатые своих слуг.

Ничего. Вода была нестерпимо холодная, холоднее, чем он помнил. В воде три женщины, две из них мертвые. Три проявления богини, три дороги, три сливающихся потока. Он опустил голову Стилианы под воду. Он рыдал. Хотя Стилиана его ненавидела, она была ниточкой, связывающей его с тем, кем он был. Нищим попрошайкой, ребенком из трущоб, вечно голодным и холодным. Однако Эли и мать любили его. Теперь они мертвы. Свет, пролившийся в темноту, заставил тьму обрести форму, принять его очертания – это его тень.

Он выдернул голову Стилианы из воды. Он не может это сделать. Не может окончательно оборвать связь с семьей, с обыденным миром, с миром, где правят не безумные символы, а голод и жажда, любовь и смерть.

Карас повторил призыв, чувствуя, как от холода немеет разум. Снова и снова он повторял слова заклинания, пока не перестал понимать, произносит ли их сам, или же они обрели собственную жизнь – слова-птицы порхали под сводами пещеры, слова-крысы возились между камнями, слова-звезды вспыхивали, словно кометы, и пещера походила на купол небес. Восемь рун. Нет, не восемь. Больше. Шестнадцать. Две орбиты по восемь, сверкающих, вращающихся по пещере, словно планеты. Он боялся их. Они танцевали здесь сами по себе, не обращая на него ни малейшего внимания. Какой ценой он сможет обрести власть над ними? Стилиана – его ключ к успеху. Все, что от него требуется, – собраться с духом. Как много рун. У него до сих пор было только восемь. Кто здесь кроме него?

Голос зазвучал у него в сознании и в ушах тоже:

«Повелитель мертвецов. Повелительница мертвецов. Он, тот, что лежит мертвым среди мертвецов. Она, та, что лежит мертвой среди мертвецов».

– Эли? Сестра?

«Да, это я, Карас».

– Эли, прости меня.

Начальник священных покоев снова разрыдался, обнимая Стилиану, побледневшую и окоченевшую в ледяной воде.

Голос продолжал:

– Несчастные женщины, заточенные здесь,

Даруйте победу тому, кто страдает.

Вы, покинувшие свет, неудачливые,

Даруйте победу тому, чье сердце

Болит из-за нее.

Нечистую и богопротивную жертву

Принеси женщине, которая страдает.

Принеси!

Он узнал в этих словах заклинание, он, кажется, читал что-то подобное, или кто-то рассказывал ему. Одно из заклинаний, обращенных к древней богине. Но что оно дает?

– Эли, прости меня.

«Ты снова должен принести жертву».

– Я принесу!

«Не ее».

– А что?

«Ты должен отдать то, что отдала я».

– Я забрал твою жизнь.

«Ты был всего лишь орудием. Мне хватило духу, чтобы отдать свою жизнь водам. А у тебя хватит?»

– Я не могу. У меня нет сил.

«Сила нужна, чтобы убивать, а не умирать. Источник назначает высокую цену таким, как ты, Карас».

– Я принес ее. Единственную, кого люблю, о ком пекусь. Она все, что связывает меня с миром.

«Ты принес и себя тоже. Нельзя идти вперед, к знанию, оглядываясь на жизнь».

Мысли начальника священных покоев хлынули, как зерно сыплется из лопнувшего мешка.

– Я всего лишь хотел жить в сияющем дворце, хотел шелков и атласа, хотел командовать другими и быть господином на земле. Магия стала для меня всего лишь средством.

Ему представилась дворцовая сокровищница, военные корабли, ждущие лишь его слова, чтобы отправиться в путь, башни великого города, сияющие в утреннем солнце, выстроенные в боевой порядок войска под Абидосом: копья блестят для него, мечи выходят из ножен по его приказу, даже император слушается его. А какие там были палатки, кроваво-красные и пурпурные, похожие на цветы из драгоценных камней в свете утра! Какое побоище он устроил. Ради славы, ради величия, чтобы, говоря о нем, люди восторгались даже мановением его руки.

Он не хотел быть богом. Он хотел быть королем. И чтобы стать королем, он позаимствовал немного божественной силы, думая, что подчинил ее.

«Ты средство, способное уничтожить древнюю магию. Старый бог пытался вложить руны в меня, а я спрятала их в тебе. Я хотела перейти по мосту из света, но он загородил мне дорогу. Я вернула тебя сюда, Карас. Я увидела, как полезен будет ученый. Теперь все, кто необходим, собираются. Это я послала за ними, Карас. Приготовься принять их достойно, как положено мертвецу, которым ты, без сомнения, скоро станешь».

– Я не умру!

«Ты забрал руны мертвого бога и сам стал частицей бога. Теперь ты должен воссоединиться с ним в смерти. Твоя боль поможет покончить с историей, полной страданий. Мы сможем уничтожить бога, Карас, положить конец его существованию. Разве это не прекрасно?»

– Я человек, а не бог.

Он толкнул Стилиану к каменному уступу, задел то, на что был не в силах смотреть. Вытащил сестру из воды и усадил на камень.

– Я способен на доброту и сострадание. Я не такой жестокий, как бог.

«Ты был жесток».

– Это ты сделала меня жестоким! Твоя магия, твои руны.

«Это была всего лишь искра, упавшая на трут твоей души. Воссоединись со мной в смерти, Карас, приди ко мне, потому что близится тот, кто страшнее смерти. Пройди по мосту из света».

– Я не умру. Я не умру! Эли! Эли!

Голос его сестры затих. Вместо него из тоннеля донесся плеск, кто-то шел сюда по воде.

Кто-то заговорил, почти запел на языке варягов, из которого он не понимал ни слова.

Руны вокруг него задрожали и застонали. Их было уже не шестнадцать, а двадцать четыре. Он не знал, что делать дальше. Ему хотелось бежать из этого жуткого холодного места со всеми его мертвецами и призраками, которые своим шепотом толкают его на самоубийство.

Начальник священных покоев силился выбраться из воды, но он совсем замерз, и, когда он попытался подтянуться на руках, мышцы свело судорогой.

Кто-то обращался к нему на языке варягов, какой-то мальчик. Ему показалось, он узнаёт его. Да, этот мальчик привез приказ императора о проведении расследования.

– Я не понимаю тебя, – сказал начальник священных покоев по-гречески.

– Мой господин, тебе не подобает принимать ванну в таком месте, – Змееглаз перешел на греческий. – Давай-ка я хоть мочалку тебе одолжу.

Он что-то бросил в источник. Начальник священных покоев успел рассмотреть предмет, пока он летел. Это была голова маленького грека, который помогал ему спускаться. Рыжеволосого нигде не было.

– Помоги мне выбраться!

Змееглаз прикоснулся к светящемуся камню, очарованный зрелищем.

– Нет, думаю, не стоит, – сказал он. – Эти воды поют, разве ты не слышишь?

– Я слышу только руны.

– Да, и знаешь, чего они хотят?

Начальник священных покоев сглотнул комок в горле. Он стучал зубами от холода.

– Смерти.

– Вот именно, – сказал Змееглаз, – и это хорошо, поэтому я здесь.

Руны в пещере начали гудеть и трястись, от них прокатилась волна возбуждения, которая показалась препозиту похожей на рев толпы, приветствующей победителя в гонке на колесницах.

Глава сорок восьмая

Без возврата

«Я иду на смерть. Луис, где ты? Я не могу умереть, не сказав тебе «прости». Где же ты? Приди ко мне. Нет, не приходи – эти люди убийцы! Беги, Луис, это из-за меня ты попал сюда. Если бы я однажды не улыбнулась тебе, ты не оказался бы здесь, ты оставался бы в монастыре, в тепле и безопасности».

Беатрис волокли, подхватив под руки, через темную Нумеру. Путь был ей не по силам, она кричала, чтобы они шли медленнее, что если она упадет, то погубит ребенка и погибнет сама. Ноги у нее были слишком слабыми, огромный живот слишком тяжелым, и сама она была такой неуклюжей среди этих полных ненависти людей. Северяне спешили. Настоящие дикари с угрюмыми лицами, думала она. Она видела таких, как они, при дворе отца, но там они чувствовали себя не в своей тарелке, робели, опасаясь нанести оскорбление господину, традиции которого были им незнакомы. Здесь же они были как у себя дома, шагали через тьму с горящими факелами, выставив перед собой копья и обнаженные мечи.

Сколько же убийств, сколько смертей! Повсюду мертвые тела, начиная с обгорелых покойников при входе в тюрьму и узников, умерших прямо в кандалах, и заканчивая забитыми и изрубленными стражниками. Когда они входили, Беатрис вырвало, и даже кое-кто из викингов не сдержался. На первом, надземном, этаже тюрьмы живых не осталось. Тела лежали с рваными ранами, с оторванными руками и ногами, с разбитыми головами. У одного мертвеца из груди торчало сломанное копье – кто-то явно пытался выдернуть его и не преуспел. Но еще страшнее казались те мертвецы, на которых не было никаких видимых повреждений: узники в кандалах, танцовщица, прижавшаяся к жирному старому сутенеру, оба с широко раскрытыми глазами, бледные, как будто умершие от ужаса.

Беатрис нисколько не удивляла такая смерть. Ее отец говорил, что из всех инструментов, помогающих ему править, нет ничего более действенного, чем ужас – король Страх, как он его называл. Если и впрямь существует такой правитель, сейчас они у него во дворце.

Отряд дошел до двери. Эта тоже была сожжена – захватчикам явно пришлось орудовать тем, что было под рукой, потому что у них не было с собой никаких таранов. Викинги двинулись вниз по очередным молчаливым коридорам, полным покойников, яркий свет факелов играл на грубых лицах, жуткая женщина, приказавшая схватить Беатрис, шла рядом. Почему-то общество этих угрюмых мужчин, сосредоточенных на цели, неприветливых и грубых, было ей даже приятнее, чем соседство с этой женщиной. Беатрис поглядывала на шрам у нее на щеке – подобные уродства встречались и у нищих, просивших по воскресеньям милостыню на церковных ступенях, но это почему-то пугало ее. Шрам застыл, словно воплощение вечного страдания, словно ожог, который вздулся на коже из-за пылающего в сердце огня.

– Куда теперь, вала?

– Вниз, все вниз. Он там. Погляди вокруг. Он точно там.

Беатрис потащили дальше, через дверь, затем по ступенькам. Ее мутило и шатало из стороны в сторону. Она против своей воли обливалась слезами.

– Дитя, мое дитя!

Снизу неслись визги и крики. Из сумрака к ним выскочил викинг.

– На драку вы уже опоздали, ребята. Мы тут сегодня уже порезвились.

– Как нам попасть в нижние коридоры? – Это спросил великан в красной рубахе и штанах, он говорил отрывисто, зло.

– Вперед и вниз. Там все мертвы. Должно быть, греки перебили их, чтобы мы не могли потребовать выкуп, только я не понимаю, как они это сделали.

Они миновали еще одну дверь, и Беатрис увидела лестницу, ведущую в огромный зал. Когда ее повлекли вниз, она вскрикнула – в свете факелов проявилась картина побоища. Сотни людей лежали мертвыми на полу, их тела отливали медью в свете огня, похожие на осенние листья какого-то чудовищного листопада.

– Это ад, – сказала она.

Одетые лишь в обноски, все тела были на разной стадии истощения. Некоторые едва ли отличались от скелетов, под кожей выпирали все кости, другие казались просто исхудавшими, некоторые уже разлагались, некоторые умерли только что. Даже воины, шедшие рядом, принялись бормотать что-то при виде этой картины.

– Еще ниже. – Это снова приказала женщина.

Одному из викингов пришлось нести Беатрис. Силы покинули ее. Воин подхватил ее на руки, словно ребенка, и двинулся через страшный зал. Она старалась ни о чем не думать, закрыла глаза и дышала сквозь стиснутые зубы, чтобы не чувствовать вони.

– Сюда, здесь все, как было предсказано. – Снова женщина.

Беатрис почувствовала, как ее опускают на пол, и открыла глаза. В нижней части стены темнела щель.

– Только не туда! Не туда!

Да что они с ней делают?! Хотят похоронить заживо? Беатрис нисколько не сомневалась, что имеет дело с безумцами.

– Госпожа! – Огромный викинг в красном встряхнул ее и посмотрел прямо в глаза, медленно проговаривая слова, чтобы она хорошо его поняла. – Первым пойду я. Мы не оставим тебя одну в таком месте.

– Мне суждено умереть?

– Всем нам суждено умереть однажды.

Он лег на пол плашмя и протиснулся в щель. Один из его воинов пролез следом. Еще один жестом показал, что теперь очередь Беатрис. У нее не было выбора, к тому же, что бы там ни ждало с другой стороны, оно уже не будет страшнее этого склепа, в котором она находится сейчас. Только как туда пролезть? Ей пришлось лечь на бок, придерживая живот. Викинг, стоявший сзади, подтолкнул ее, а тот, который уже пролез, потянул за руки.

– Осторожнее, осторожнее!

Было мучительно страшно, что они либо выдернут ей руки из суставов, либо убьют ребенка. Вала пролезла следом, потом остальные воины.

Они оказались в длинном коридоре, уходящем куда-то в темноту.

– Зачем я здесь?

Беатрис хотелось плакать, но она не станет доставлять дикарям такое удовольствие. Ноги подкашивались, перед глазами все туманилось. Ей бы прилечь, только здесь негде. Пришлось идти дальше, и она пошла.

Никто не ответил на вопрос Беатрис, викинги лишь стремились вперед, иногда несли ее на руках, иногда заставляли идти, иногда пропихивали в очередной лаз. «Луис. Луис, где ты?» Она вспоминала свою счастливую жизнь с ним: леса под Руаном, поцелуи на рассвете во влажной траве, запах земли, тепло его тела, когда он шел с ней рука об руку в утреннем свете.

– Зачем я здесь?

– Тебе снятся сны? – Это спросила женщина.

– Нам всем снятся сны! – Гнев так и рвался из всех пор, но Беатрис сдерживала себя. Ее жизнь зависит от этой женщины и от викингов, если ей вообще суждено выбраться из этого места.

Женщина продолжала, и голос ее звучал мягко:

– О волке. Который охотится за тобой.

– Да, я видела его.

– Мы должны выяснить, можно ли его остановить. Ты – приманка для волка.

– Лучше бы я увидела еще миллион кошмаров, чем переживать такое наяву!

– Ты же знаешь, что это не просто кошмары. Ты видишь то, что существует на самом деле. Здесь, – она постучала по голове Беатрис, – когда ты спишь. Ты подходишь к реке, и он появляется, высматривая тебя.

– Да.

– Нельзя, чтобы он тебя нашел.

– Здесь меня уже точно никто не найдет.

– Он найдет.

– И вы отдадите меня ему?

– Нет. Я пытаюсь спасти тебя. Если не сейчас, то в следующей жизни и в другом времени.

– Это какая-то ересь!

Женщина обняла ее за плечи.

– Посмотри на меня, – велела она. – Я видела, как люди рождаются, взрослеют и умирают, хотя сама я не старела. Я рожала сыновей от бога, снова и снова. Мне надоело смотреть, как мои мальчики рождаются, и знать, что они появляются лишь для того, чтобы участвовать в жертвоприношении бога. Может быть, это ересь. Но это правда.

Беатрис отодвинулась от нее. Эта женщина пугала ее, и Беатрис не сомневалась, что она сумасшедшая.

– И чего ты хочешь от меня?

– Мы поймем у источника. Тебе потребуется храбрость.

– Во мне нет ни капли храбрости.

– Тогда тебе потребуется терпение. Веревка придаст тебе храбрости. – Она коснулась связанных рук Беатрис и обернулась к викингам. – Идите дальше. Скоро путь станет еще труднее.

– Если он вообще открыт, – заметил кто-то из мужчин.

– Он будет открыт.

– Тот лаз в холмах оказался завален, и ты предвидела это.

– Нам суждено прийти этим путем. Норны уже спряли наши нити, – сказала женщина.

Они спускались в темноту все ниже и ниже. Дворцовые туфли Беатрис совершенно не годились для такого путешествия и быстро развалились, но даже тогда ее кровоточившим ногам не дали передышки.

– Какая глупость, – сказала она. – Я все равно не смогу сбежать. Зачем я связана?

Никто ничего не ответил, однако когда они добрались до самой узкой части тоннеля, ее развязали. Сначала Беатрис содрогалась при виде очередной тесной щели, несколько раз она с трудом удерживалась от истерики, когда кто-нибудь заслонял лампу и ее окутывала темнота. Инстинктивно она старалась как-то защитить большой живот. К счастью, сама она была маленькой и изящной. А Болли Болисону пришлось раздеться и протискиваться между камнями нагишом. Был даже момент, когда к рукам ему привязали веревку, чтобы вытянуть из щели. Он не издал ни звука, вылез, улыбаясь, совершенно голый и весь покрытый грязью.

– Ты, Болли, только не думай о женщинах, пока лезешь. А то если у тебя там встанет, нам тебя уже ни за что не вытащить, – пошутил кто-то из викингов.

И всем эта шутка показалась ужасно смешной.

Впереди послышался плеск и крики. Зачиркали огнивом, зажгли лампу. Болли Болисон взял меч, не удосужившись одеться. Беатрис до сих пор не замечала этого меча, необычного, изогнутого полумесяцем. Она никогда еще не видела подобного оружия. Болли Болисон рванулся вперед, в темноту, двое воинов кинулись за ним, один с лампой.

Беатрис услышала крик:

– Здесь Рагнар! Он ранен!

Остальные викинги побежали по тоннелю, женщина поспешила за ними. Теперь уже никто и не думал связывать Беатрис – они забрались слишком далеко под землю, – но она, словно сбившийся с курса корабль, все равно пошла за ними, на свет.

Тоннель уходил вниз и расширялся. Слева в темноте раскинулось широкое озеро, и лампы, отраженные в воде, сверкали среди выступающих из озера колонн, словно россыпи каменьев. На полу лежал мужчина, рослый, худощавый, седой. При виде него Беатрис зажала рот рукой. Он появился при дворе отца за несколько дней до ее побега. Он был кузеном герцога Ричарда и, как говорили, самым свирепым воином из всех, какие только прибывали с севера. Он здесь с одной-единственной целью. Отвезти ее домой – она-то знает своего отца – и убить Луиса. Его зовут Може.

Быть может, он мертв? Может, Господь благословил ее? Нет. Он уже приходил в себя. Кто-то из викингов зачерпнул для него воды из озера.

– Ты великий воин, Рагнар, – проговорил Болли Болисон, – из уважения к тебе я не позволю тебе умереть. Дайте ему напиться.

Викинг поднес рог к губам седого. Може прошептал что-то.

– Он бредит, – сказал викинг.

– Он меня пощадил, – проговорил Може. – Он пощадил…

– Кто?

– Мальчик, которому я оказал услугу.

– Который мальчик?

– Змееглаз.

Болли Болисон сам взял рог и поднес ко рту Може.

– А, этот странный парень. Я видел, как он не мог ударить другого мальчишку, обозвавшего его бабой. И еще я видел, как он накинулся на греков, словно самый настоящий герой.

– Моя жизнь – это огонек. Он подул на него и сбил меня с ног.

– Колдовство! – воскликнул Болли Болисон.

– Магия сейда, – поправила женщина с изуродованным лицом. – Если мальчик пощадил Рагнара и бросил его здесь, нам больше нет нужды гадать, отчего в городе разразилась непонятная эпидемия смертей.

– Мы убьем его и получим от императора славную награду! – сказал викинг из отряда. Беатрис слышала, как его называли Грегниром.

– Может быть, – сказала женщина, – а может быть, и нет. Нам надо добраться до воды.

Може понемногу приходил в себя.

– Они прошли через это озеро, – сказал он. – Путь нелегок. Я уже пытался.

– Под водой? – спросила женщина.

– Да.

– Как и было предсказано. Болли, даже тебе придется собраться с силами.

– Что мне делать?

– Пройди под водой и выберись на другую сторону.

– Если там есть другая сторона, – заметил Грегнир.

– Есть, – сказала женщина.

– Но я не смогу пройти! – Беатрис не успела сдержаться. Она слышала, как ее голос эхом отдается от сводов пещеры. Може поглядел на нее, и на его лице заиграла слабая улыбка узнавания.

– Сможешь и пройдешь, – заверила женщина. – Болли, возьмешь веревку. Протащишь ее под водой, а потом просто вытянешь остальных. Для того, кто пойдет следом, путь будет не так труден.

Може сидел в свете факелов неподвижно, словно тролль, и не сводил с Беатрис глаз. Какой у нее выбор? Лезть в воду или остаться здесь с ним.

– Ты сказал «они прошли», – вспомнила женщина.

– Да, вала, волкодлак и еще ученый Луис, – сказал Може.

– Ты хотел убить человека-волка?

– Нет, госпожа, ученого. – Он так и не сводил взгляда с Беатрис. Она кинулась к нему, чтобы ударить, но ее перехватил Грегнир.

– Он говорит о моем муже! Половину состояния тому, кто убьет его прямо сейчас.

– У тебя нет состояния, госпожа, – заметил Може. – Теперь отец не даст за тобой никакого приданого.

– Если поможешь нам, мы отдадим ее тебе, – пообещала вала.

– Нет! – воскликнула Беатрис. Но никто не ответил.

– Я заплачу тому, кто останется здесь с госпожой, пока я схожу за ученым, – проговорил Може.

– Это невозможно, – сказал Болли Болисон. – Она должна идти с нами. Если твой ученый на той стороне, то ты получишь обе половины разбитой чашки.

Може сверлил Беатрис взглядом.

– Я не позволю причинить ей вред, – заявил он.

– Все, что с нами случается, в руках норн, – заметил Болли Болисон. – Ты могучий воин, Рагнар, ты безжалостный убийца. Но и я таков. Вдовы проклинают мое имя от берегов Британии до халифата. Тебе известно, кто я.

Беатрис содрогнулась. Она поняла, что сейчас происходит. Приехав в Нейстрию, ее отец очень старался перенять французские манеры, однако же в споре или в сражении он снова становился настоящим викингом. И он переходил на возвышенный слог, когда хотел сказать противнику: «Я готовлюсь вписать свое имя в сагу. Вот так говорят настоящие герои».

– Известно, – ответил Може, – хотя мне всегда хотелось проверить, таков ли ты на самом деле.

Болли Болисон взялся за меч, однако вала остановила его взглядом.

– Пути обратно нет, – сказала она Може. – Сейчас Нумеру стерегут три сотни воинов, и если ты каким-то чудом сразишь Болли, тебе не спастись от них. И от меня.

Може поглядел в обожженный глаз женщины и склонил голову.

– Ты вала и, как я вижу, великая колдунья, – проговорил он.

– Мы пришли сюда, чтобы исполнить работу не для земного правителя, – продолжала она. Колдунья тоже говорила с большим достоинством. Она, как поняла Беатрис, хочет оказать честь Може, но в то же время подчеркивает собственное высокое положение, требуя относиться к ней с должным почтением. – Наши судьбы связаны. И эта девушка принадлежит источнику. Так было предсказано.

Все долго молчали, но Може, кажется, смирился с тем, что женщина не позволит ему помешать ей. Заговорил Болли Болисон:

– Дайте мне веревку. Я пойду первым. Привяжите девушку, она благополучно окажется на той стороне, если не будет сопротивляться. Наденьте на нее шлем кого-нибудь из этих покойников. Есть у вас трут для ламп?

– Да, господин.

– Он же убийца! – Беатрис ткнула в Може.

– Мы все здесь убийцы, – ответил Болли Болисон. – Норны спряли нам судьбы, девочка. Прими свою, потому что изменить ее ты не в силах. В опасное место лучше отправляться с улыбкой, чем хныкать, как дитя.

Он вошел в воду только с мечом на поясе и со шлемом на голове. Когда вода дошла ему до живота, он остановился.

– Холодная? – спросил Грегнир.

– По сравнению с Эйта-фьордом просто баня, – сказал Болли, уходя дальше.

Беатрис загнали в озеро древком топора, остальные викинги полезли следом. Вода была обжигающе холодная, и она вскрикнула, но Може подтолкнул ее в спину.

Там, где своды пещеры смыкались с поверхностью воды, Болли Болисон развернулся.

– Здесь?

– Волкодлак нырнул немного левее.

– Что ж, парни, пожелайте мне удачи, – сказал Болли Болисон.

Он сделал три глубоких вдоха и нырнул. Довольно долго ничего не происходило. А затем…

– Он дергает за веревку, – сказал Грегнир. – Он прошел!

– Девушка идет первой, – приказала женщина, которую называли валой. – Голову защитит шлем, а ты постарайся лечь на спину и отталкиваться от потолка руками. Когда воздуха в легких не останется, делать это будет легче, но ты все равно мне не поверишь. Так что увидишь сама.

На середине веревки сделали петлю, чтобы привязать Беатрис за руки, Грегнир схватил конец, не позволяя веревке уйти под воду.

– Если я потеряю ребенка, я тоже умру, и все ваши старания ни к чему не приведут!

– Ты не потеряешь ребенка, – заверила вала. – Твоя судьба выше этого.

Где-то в пещерах, ближе к поверхности земли зазвучал вой, леденящий воздух.

– Быстрее! – сказала вала.

Беатрис развернулась к Може.

– Значит, ты пришел сюда, чтобы найти моего мужа, – сказала она.

– Да, госпожа.

– Что ж, и я тоже.

Один из викингов дважды сильно дернул за веревку, сообщая Болли Болисону, что на этой стороне все готовы, Беатрис вдохнула побольше воздуха, и ее затянуло под воду. Холод на какой-то миг заставил ее позабыть все страхи, ей показалось, что голову и грудь обмотали полосой ледяной стали. Думать о чем-либо было попросту невозможно. Неожиданно тащить ее перестали, и веревка провисла. Она хотела закричать, но вода тут же запустила ей в горло свои ледяные пальцы, душа ее, замораживая все звуки, и Беатрис провалилась в черноту.

Глава сорок девятая

Смерть от воды

Луис слушал, как бормочет мальчишка. Он настоящий безумец, не сомневался ученый. Они с волкодлаком сначала подумали, что это Може, поэтому быстро спрятались в боковом коридоре, загасив лампу. Теперь ориентиром им служила только другая лампа и светящиеся камни.

Это оказался не Може, а мальчик, который прохаживался по пещере, как будто вышел прогуляться в солнечный денек. На ходу он бормотал что-то себе под нос на своем родном языке.

– Расскажите мне еще что-нибудь из ваших историй. Только не забегайте вперед. Как мне победить этого волка? Не драться? Но я же воин, я должен драться. – Он рассердился. – Я бежал от него на речном берегу, потому что у меня не было подходящего оружия, чтобы сражаться с волком. Дайте мне копье, острое и смертоносное, дайте мне меч или молот, чтобы сокрушить его. Я напою его кровью, и это будет его собственная кровь! Вот, волк, здесь я принесу тебя в жертву тебе. Посмотрим, как ты утолишь голод собственной плотью. Не бегите от меня, друзья, вернитесь, дайте снова коснуться вас. Оправьте меня снова в то место, и я сражусь с ним. В тот раз он застал меня врасплох. Я не трус. Не смейте считать меня трусом. Моя судьба – гибель в бою. Я сам смерть. Разве вы не видите, скольких я сделал мертвецами ради вас? Я оставил вам целый мертвый город. Вернитесь. Эй вы, горящие буквы, вернитесь ко мне. Я выстрою вам дом из костей. Чу, что это и кто здесь?

Луис услышал другой голос, проговоривший по-гречески:

– Помоги мне!

Он поглядел на волкодлака, едва различимого в сумраке. Волкодлак сжал руку Луиса, и чтобы удержать, и чтобы, как понял Луис, немного подбодрить.

– Вот О́дин! – прошептал Элиф. – Это же он был в палатке с головой мятежника в ногах!

– И ты пойдешь к нему, чтобы умереть? – Луису вовсе этого не хотелось. Человек-волк был его единственным защитником.

– Ему нужен меч.

Снова зазвучали голоса, на этот раз оба говорили по-гречески.

– Это озеро утопленников. Оно шепчет мне. – Это, как понял Луис, сказал мальчик.

– Спаси себя и меня. Это она призвала нас сюда. – Этот голос звучал как-то сдавленно.

– Зачем?

– Чтобы мы умерли. В этих пещерах обитает безумный призрак, он жаждет твоей крови. – Эти слова сопровождались кашлем и хрипом.

– Я мужчина, а не мальчик. Я не трус, я встречусь с призраком лицом к лицу. Кажется, я прославленный истребитель призраков и бог смерти. Посиди-ка в воде еще немного, господин, мне приятно видеть тебя там.

– Разве ты не чувствуешь? Разве не понимаешь? Ты принес с собой руны. Ты убийца, это правда, но ты и частица мертвого бога. Она получит нас обоих. Руны бегут от тебя. Неужели ты не замечаешь? Я это ясно вижу.

– Я получу еще больше этих забавных штучек. Пока я не до конца понял, в чем их польза, однако они переносят меня в одно место, где я могу задувать огни человеческих жизней. Несите меня туда, руны.

– Дай мне выйти из воды, я замерзаю. Выпусти меня.

– Прошу тебя, господин, посиди там еще немного.

– Сколько тебе лет, мальчик?

– Пятнадцать, то есть так говорил мой отец. При рождении я убил свою мать.

– И ты все еще мальчик. Ты что, скопец?

– Ни один человек на свете не посмел бы меня оскопить!

– В таком случае ты остался таким благодаря большой удаче или же заклятию. Вслушайся в свой голос. Ты меняешься. Ни один мужчина не может обуздать руны, только не мужчина.

– А ты храбрец, если говоришь мне такое. Я могу их обуздать, и это правда.

– Она тебя убьет. Она убьет меня. Смерть уже здесь. И говорит с нею. Разве ты не слышишь, как они перешептываются?

– Я слышу только, как ты хнычешь.

Они продолжали препираться, и волкодлак спросил Луиса едва слышно:

– Кто это?

– Который?

– Тот, что сидит в воде.

– Это начальник священных покоев. А мальчика зовут Змееглаз. Он из варягов.

– Ты его знаешь?

– Он приходил ко мне, чтобы избавиться от заклятия.

– Какого заклятия?

– Он сказал, что не может убивать.

– И что ты для него сделал?

– Да ничего. Велел принять Христа и оставить свои языческие привычки.

В затопленном тоннеле раздался плеск. Луис с такой силой сжал рукоять ножа, что испугался, как бы она не сломалась.

Голоса у озера замолкли. Змееглаз проскользнул мимо Луиса с волкодлаком, без лампы, просто тень в темноте.

– Вытащи того из воды, – сказал волкодлак. После чего отправился вслед за мальчиком, сам похожий на безмолвную тень.

Луис сполз по гладким камням, выстилавшим русло подземной реки, и подобрался к источнику.

Начальник священных покоев пытался выбраться, но его била такая дрожь, что он никак не мог схватиться за каменный выступ. На камне рядом с ним лежала госпожа Стилиана. Луис протянул руки, но у препозита не осталось сил, чтобы подняться и дотянуться до него.

– Она здесь. Она забирает их обратно. Она хочет, чтобы я умер. – Речь его была медленной и невнятной.

Луис лег на живот и схватил его, однако евнух был слишком тяжел, чтобы он смог просто поднять его. Как же вытащить его из озера?

– Она хочет смерти, однако она не получит мои руны. Ага, вот и она. – Это Змееглаз рассуждал где-то за спиной у Луиса, и его голос эхом разносился по тоннелю.

Луис подсунул руки Карасу под мышки и потянул изо всех сил. Тот не сдвинулся с места. Он трясся так, будто его кости стремились сбросить с себя мясо.

– Она хочет смерти, конечно же, она хочет смерти. Он хочет смерти. Он это она, а она всегда он. Смерть порождающие, мать и отец смерти, – бормотал Змееглаз.

Начальник священных покоев схватил Луиса за руку.

– Вот так, давай, попробуй приподняться.

Но препозит и не думал подниматься, он сам стащил Луиса вниз, в озеро с ледяной водой.

Луис успел несколько раз хлебнуть воды. Руки начальника священных покоев обвились вокруг него, заталкивая вниз, в темноту. Сражаясь за глоток воздуха, Луис вцепился в евнуха, заставив с головой уйти в доходящую до груди воду, и рванулся вверх. Они боролись в озере, падали, поднимались, снова вцеплялись друг в друга и снова падали. Луис услышал за спиной возгласы и окрики, увидел проблеск света, прежде чем руки Караса снова затащили его под воду.

Начальник священных покоев обессилел, пока мерз в озере, и внезапно обретенная живость покинула его так же быстро, как пришла. Только что он был могучим, почти непобедимым, а в следующее мгновенье его энергия иссякла, словно речной поток, перекрытый воротами шлюза. Карас все еще цеплялся за Луиса, но в глазах его сквозил страх. Он держался за ученого, чтобы не упасть.

– Помоги мне, – взмолился он. – Магия покинула меня. Я здесь один, и она желает мне смерти. Я получил свою силу здесь много лет назад, и вот теперь она хочет, чтобы я заплатил еще раз.

Луис вспомнил, как препозит цинично использовал его, как одурачил и унизил. Он не мог доверять этому человеку, и теперь, когда он узнал его тайну, Карас был попросту опасен. На ум пришли строки из Библии: «…доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят; ибо прах ты, и в прах возвратишься[26]».

Исайя мертв. Луис все равно уже стал убийцей.

Он опустил голову начальника покоев под воду и придержал. Тот не сопротивлялся и утонул легко, держась руками за руки Луиса почти нежно, как будто благодаря его. Светящиеся камни вокруг Луиса как будто вдыхали и выдыхали, пока он дожидался смерти евнуха. Год назад он ни за что не убил бы человека, но с тех пор он сильно изменился. Из-за чего? Из-за любви и необходимости защищать эту любовь. Луис выпустил тело начальника священных покоев, и оно всплыло в воде вниз лицом.

Он побрел к ближайшему каменному уступу в глубине пещеры. Что-то обвивало ему руки, словно водоросли. Волосы. Длинные волосы. Он не осмелился взглянуть, только стряхнул волосы с рук и полез наверх. Когда он поднимался, что-то больно кольнуло его в ногу. Камень на ремешке, снятый им со Змееглаза, до сих пор так и лежал в кармане. Луис немного посидел, собираясь с силами. Куда подевался волкодлак? Без него ему ни за что не выбраться из пещер. Необходимо найти Элифа.

В голове звучал женский голос, только в словах не было смысла. «Скала по имени Крик, веревка по имени Тонкая». Что бы это значило? Луис сунул руку в карман, чтобы выбросить камень, но не сделал этого, а принялся рассматривать его. На камешке была грубо нацарапана волчья голова. Это был самый обычный камень, прикрепленный к кожаному ремешку сложным узлом. Голос бормотал, словно базарный зазывала. «Скала по имени Крик, веревка по имени Тонкая. Скала по имени Крик, веревка по имени Тонкая». Что-то подсказало Луису, что камень надо надеть на шею. «Нет, это же идолопоклонничество!» От безумного детского крика все его чувства смешались, и мысли пришли в полный беспорядок. Он сделал бы что угодно, лишь бы крик прекратился. Интуитивно он знал, что камень поможет. И Луис неловко завязал на шее ремешок, хотя сначала пальцы не слушались. В конце концов у него получилось, и крик прекратился. Как только наступила тишина, он попробовал снять камень с шеи. И не смог. Он засунул его под одежду, чтобы никто не увидел на нем языческого амулета. Ему было очень стыдно, однако камень странным образом утешал его.

Луис услышал пронзительный вопль и тотчас же узнал голос.

– Беатрис! – выкрикнул он.

Он заметил при входе в тоннель какое-то движение, человека с седой головой, похожей в свете лампы на белую шляпку гриба. У кромки воды, силясь отдышаться, стоял на четвереньках Може и смотрел прямо на Луиса.

Глава пятидесятая

Непревзойденный убийца

Волкодлак наблюдал, как сквозь пляшущие тени Змееглаз приближается к человеку, вынырнувшему из вод тоннеля с мечом наголо. Это оказался тот викинг-великан, совершенно голый, если не считать перевязи меча. Лунный клинок! Элиф узнал бы этот меч где угодно. Он хотел кинуться к ним, потребовать, чтобы мальчишка убил его этим оружием. Но ведь большой викинг пришел, и меч у него. Элиф счел за лучшее посидеть и подождать, посмотреть, что будет дальше.

Змееглаз, не таясь, подошел к Болли Болисону.

– Привет, Болли! – Змееглаз говорил таким тоном, будто приветствовал приятеля погожим утром, а не воина, повстречавшего другого воина при весьма необычных обстоятельствах.

Даже закаленный в битвах Болли Болисон вздрогнул, услышав голос мальчишки.

– Змееглаз, – проговорил он.

– Что-то ты плохо приветствуешь меня, дружище, – сказал Змееглаз. – Разве так встречают своего предводителя и бога?

Болли Болисон не сводил взгляда со Змееглаза.

– Что ты здесь делаешь?

– Разве боги должны объяснять смертным свои поступки? Разве мы, кто скачет на сверкающих звездах по бескрайнему небосклону и чьи враги претерпевают бесчисленные бедствия, обязаны отчитываться перед людьми?

– Речь сумасшедшего, ничего не разобрать, – заметил Болли Болисон. – Зажги лампу, здесь темно, а мне предстоит работа. – Волкодлак уловил в голосе викинга предостерегающие нотки.

– Ты оказал мне услугу, разрешив хольмганг, – продолжал Змееглаз. – И я отплачу за помощь и зажгу твою лампу. Вот так поступают боги.

Он вынул из маленького вещмешка Болли Болисона медную лампу, потряс, стряхнул капли с пропитанной маслом ткани и быстро зажег огонь.

– Меня здесь ждет работа, – заявил Болли Болисон.

– Хорошо, я не стану тебя задерживать, – сказал Змееглаз.

– Опусти меч, – посоветовал Болли Болисон. – Мы здесь заодно.

– Так и есть, – согласился Змееглаз. Он убрал меч в ножны.

Болли Болисон дважды дернул за веревку. А потом принялся с силой вытягивать ее из озера.

– Кажется, я уже когда-то видел тебя у какого-то водоема, – заметил Змееглаз.

Болли Болисон ничего не ответил, а продолжал тянуть.

– Я знаю твое имя. Это не твой источник. Хотя источник у тебя есть, и он здесь рядом. Или все-таки это тот самый источник? Может, все источники по сути один источник? Это и есть твой секрет? – продолжал болтать Змееглаз.

Болли Болисон налегал на веревку.

– Я отрезал тебе голову. Отдав глаз за мудрость, я отрезал тебе голову. Ты даешь мне советы и нашептываешь истины мне в ухо. Я отрезал тебе голову, когда получил мудрость!

– У тебя оба глаза на месте, мальчик, – заметил Болли Болисон.

– Я не мальчик!

Змееглаз схватил меч Болли Болисона и замахнулся, целясь в висок. Воин предвидел удар и уклонился, а клинок только высек искры из каменной стены. Болли Болисон выпустил веревку и кинулся на Змееглаза, опрокинув его на камни.

– Кто ты? Кто ты такой, старик? – Это донесся от озера голос Луиса.

Змееглаз с силой выдохнул, как будто выжимая из себя весь воздух, и Болли Болисон застыл, неподвижно замер, лежа на нем.

– Вот они, эти чудесные огоньки, – проговорил Змееглаз.

Болли Болисон не двигался. Змееглаз, извиваясь, выбрался из-под его тела.

– С головой на плечах ты выглядишь как-то неправильно, старина Мимир, друг мой, – продолжал он.

Он поднялся и вынул из ножен свой меч. А потом начал рубить Болли Болисону голову. Он ударил по шее раз пять или шесть, но так и не смог отрубить голову до конца. Мальчишка засопел от раздражения.

– Был бы ты нормальный покойник, голова отделилась бы легко, – сказал он. – Но голову тебе надо отрезать. Потому что по-другому неправильно.

Он подошел к веревке, выходящей из воды, и поглядел на нее, как будто не понимая, что это такое. А потом принялся вытягивать, напевая пронзительным голосом:

– Я рыбак всем на диво,

Лучше меня нет.

Мелкие и крупные,

Светлые и темные,

Рыбешки на обед!

Он сделал еще четыре-пять рывков, и из воды показалась почти бездыханная женщина со связанными веревкой руками. Элиф с трудом удержался от возгласа. Это же она, та самая, которая мучила его своим присутствием во сне, та, с которой он поклялся никогда не встречаться, потому что знал – он любит ее слишком сильно и их любовь проклята богами. В висках пульсировала кровь, взгляд туманился. Он так мечтал о ней, но не смеет даже приблизиться. Потому что тогда смерть войдет в свое царство, и круговорот бедствий начнется снова.

– А тебя я тоже знаю, – проговорил Змееглаз. – Мы уже встречались с тобой, госпожа. Что ж, пора нам познакомиться поближе.

Он вытянул женщину на сухие камни. Она лежала лицом вниз, исторгая из себя воду, хватая воздух жадными глотками. Змееглаз перевернул ее на спину и задрал ей юбки. После чего спустил с себя штаны, перешагнул через них.

– Наверное, теперь, – сказал он, – я докажу раз и навсегда, что я мужчина. И все мои друзья, мои серебристые, сияющие друзья, увидят меня во всем моем великолепии.

Он секунду помедлил.

– Но этот огонек, который я вижу, принадлежит не тебе, госпожа. Почему я не вижу тебя? Два огонька. Наверное, нужно задуть их и посмотреть, чьи мертвые тела удобрят эту богатую почву.

Веревка начала втягиваться обратно под воду.

– А, погоди-ка, – сказал Змееглаз. – Кажется, тут еще одна рыбка!

Человек-волк содрогнулся. Он знал, кто этот мальчик, знал, кто убивает, не прикасаясь, знал, кто сохранил голову Мимира из-за его мудрости и отдал свой глаз у источника. О́дин. Великий бог. Явился на землю, чтобы умереть, как и было сказано в пророчестве. Тогда, в палатке императора, Элиф был так близок к тому, чтобы освободиться от своей судьбы.

Все чувства твердили ему, что надо нападать, но, хотя Элиф жил, как зверь, он не стал зверем. Здесь женщина. Если он позволит богу убить себя, что станет с ней? Она будет спасена в жизни вечной и, скорее всего, погибнет в этом воплощении. Однако, увидев ее, живую, такую беспомощную, он испугался за нее, и решимость покинула его. Необходимо защитить ее. Но как он спасет ее от бога? Теперь ритуал у воды не провести, для него требуется много времени. Единственная надежда на то, что он, со своими обостренными магией чувствами, ориентируется в темноте лучше любого воина. Но и мальчику лампы не нужны.

Снова послышался вой, вселяющий страх. Должно быть, существует и другой вход, и волк уже вошел. История бога развивается.

Элиф знал, что ему осталось недолго. Судьба волка в том, чтобы убить брата, и это убийство станет последней ступенью магического перерождения, в результате волк обретет силу, чтобы убить бога. Элиф обязан спасти женщину. Он произнес имена, под которыми знал ее прежде. Адисла, Элис. Как ее зовут в этой жизни? Это неважно. Теперь ее спасение зависит только от него. Но как это сделать? Спрятать, а потом, как только появится возможность, искать ответа у источника.

Змееглаз вытягивал веревку, снова распевая:

– Посмотри, на море буря,

Грозен серый океан.

О твоих мечтах не спросит

Буйный ураган.

На щеках слезинок капли

Жемчугами заблестят,

И волны соленой брызги

Твои косы оросят.

Муж к тебе уж не вернется

На закате дня.

И пока на море буря

Выбери меня.

Один последний рывок, и из воды, заливающей тоннель, вынырнуло что-то белое. Чья-то голова.

Человек поднялся, громко откашливаясь. На щеке у него была глубокая рана. Волкодлак видел, что он тоже здорово наглотался воды, как и женщина, которая лежала на камнях полуобнаженная и хватала ртом воздух, однако опытный воин мгновенно взял себя в руки.

– Рагнар, мой любимый убийца! – воскликнул Змееглаз. – Однажды я уже подарил тебе жизнь, но во второй раз, даже за ту услугу, что ты оказал мне, я не…

Раздался удар стали о кожаный доспех, тяжкий вздох, и Змееглаз осел на камни. Клинок Може пронзил его насквозь. Мальчишка схватился за рукоять меча, как будто боясь, что его вынут из раны.

– Хватит с меня твоей болтовни, – проворчал Може. – Попробуй теперь поговори.

Он наклонился над женщиной, проверяя, дышит ли она, и одернул на ней юбку.

– Тебе известно, какое наказание полагается за оскорбление, – прохрипел Змееглаз.

Седой воин поднял диковинный изогнутый меч Болли Болисона, который валялся на камнях рядом с отрубленной головой викинга. Он замешкался, взвешивая оружие в руке, и волкодлак понял, что он собирается отсечь мальчику голову. Змееглаз сидел с остекленевшими глазами и смотрел на Може, будто ребенок, который слушает сказку.

– Нет!

Крик раздался за спиной Элифа. Волкодлак поглядел из своего укрытия влево. Ученый. Воин с седой головой позабыл об умирающем мальчишке и бросился в тоннель на крик.

И снова послышался унылый, монотонный вой – уже не просто эхо, – от которого содрогнулся застоявшийся воздух в пещерах. Точно ли этот мальчик бог? Ему суждено умереть от зубов волка, однако обычный воин без труда пронзил его мечом. Волкодлаку надо бросить женщину. Волк идет за ней, и если Элиф уберется отсюда подальше, то не погибнет, не примет участия в магическом превращении, благодаря которому божественный волк приходит на землю.

Но он не мог бросить ее, когда она беспомощная лежит на камнях.

Элиф кинулся к Беатрис. Из тоннеля, ведущего к источнику, доносился голос Може, он рычал, требуя, чтобы Луис показался ему. Ученый спрятался в темноте. Женщина дышит. Элиф прижал ее к себе, чтобы согреть теплом своего тела.

Обнимая ее, он рыдал.

– Я старался держаться подальше от тебя, – говорил он, – но наши судьбы уже сотканы, и нити накрепко привязывают нас друг к другу. Ну же, очнись! Ты должна бежать от него.

Змееглаз так и сидел, пронзенный мечом Може, и держался за рукоять. Он лягнул Элифа ногой, чтобы привлечь его внимание.

– Никто не смеет сомневаться во мне, потому что рана у меня смертельная, – проговорил он. – Я тебя спрашиваю, колдун, ты бы смог жить с такой раной? И я тебе скажу – нет.

Элиф поднял Беатрис, ничего не отвечая. Он понятия не имел, куда идти и что делать. Самым разумным казался первоначальный план: пойти к источнику, провести обряд и получить ответ, если источник пожелает ответить ему, – но он должен отнести ее куда-нибудь, где тепло и сухо. Здесь таких мест нет. Элиф направился обратно к источнику.

– Как здесь много огоньков, которые можно задуть, – прокричал Змееглаз. И снова раздался вой. – Но я не смогу дойти до стены, пока он здесь, он меня увидит. Помоги мне встать. Пусть никто не сомневается во мне, помоги мне встать!

Элиф понес Беатрис к источнику по руслу потока. Только теперь он увидел, что происходит у озера. Луис жался к дальней стене водоема, прячась от седого воина. Може не полез за ним в воду, а застыл при входе, с изумлением озираясь вокруг.

– Кто здесь? – спрашивал Може. – Кто со мной говорит? – В руке у него был зажат меч Болли Болисона.

Элиф услышал в голове голос, какая-то женщина напевала вполголоса, повторяя: «Он здесь, он здесь». Голос звучал очень отчетливо.

– Покажись, кто ты. Никакие призраки не защитят тебя, схоластик!

Беатрис на руках волкодлака шевельнулась. Открыла глаза.

– Отпусти меня, – сказала он. – Разве ты не слышишь ее?

– Я слышу. Но кто она?

Беатрис вся дрожала, и он очень не хотел ее отпускать, но она вывернулась из его рук.

– Она голос этих вод. Она моя сестра. Я должна пойти к ней. Уйди отсюда, Аземар, это место гибельно для тебя. – Она начала спускаться к озеру.

– Я не Аземар.

Беатрис внимательно вглядывалась в стены пещеры, как будто пытаясь понять, что же такое сейчас видит.

– Где Луис? Где мой Луис?

– Здесь, Беатрис. Беги. Спасайся из этого места. – Луис не приближался, опасаясь Може. Беатрис вскрикнула и соскользнула к краю источника, не замечая ни седого воина рядом с собой, ни страшного меча у него в руке.

– Кто ты и кто этот старик? – спросила она. – Не нравится мне его взгляд. У него на шее петля. – Глаза Беатрис были широко раскрыты и глядели в пустоту.

– Зачем меня преследуют все эти кошмары? Что это извивается и воет у меня в груди?

– Беатрис! Беатрис! – прокричал Луис, однако она явно не услышала его.

Его крик, кажется, вывел седого воина из оцепенения, и он прыгнул в воду. Луис пытался забраться на каменный выступ, где лежала Стилиана, но он сильно замерз и обессилел от страха.

Може встал в озере, вода доходила ему до груди.

– Кто это? Кто зовет меня? Ты, дитя? – Он указывал мечом прямо перед собой, глядя в никуда.

Кто-то спускался к источнику по руслу подземной реки. Это оказалась вала.

Она подошла к Элифу и обняла его. Он ощутил исходившее от нее тепло.

– Мама, – сказал Элиф. – Значит, судьбу обмануть невозможно.

– Да, – сказала вала, – как мы и предвидели. Это и есть цена мудрости, Элиф. Ничего особенного.

– Я боялся этого дня больше всего на свете.

– Нить спрядена, – сказала она. – Больше ничто не стоит на твоем пути. Лучше сейчас пострадать миг, чем мучиться в вечности. Это условленное место встречи.

– Я подумал, не отдать ли источнику себя.

Пещера снова содрогнулась от воя.

– Он идет за тобой. Он твоя верная гибель, если только ты не сделаешь так, как подсказывает пророчество. Меня зовут Урд. Я норна, я пряду судьбы, так шепчут мне воды. Я должна пройти по мосту из света.

Слезы навернулись на глаза волкодлака, лицо вытянулось в свете камней.

– Тогда иди.

Они добрели до дальнего края источника, сорок шагов под низким пещерным сводом.

Вой приближался.

Волкодлак обнял и поцеловал мать. А потом с головой погрузил ее в воду.

Глава пятьдесят первая

Норны

– Мы собрались втроем.

– Будущее, настоящее и прошлое. Дева, мать и старуха.

– Норны у источника, что прядут нити судьбы людей и богов.

– Норны у источника судьбы. Как долго я искала своих сестер, чтобы привести сюда. Какой дорогой ценой.

Кто это говорит? Женщины. Мертвая девочка? Она одна из них.

– Волк приближается.

– И бог почти пришел.

– Что нужно?

– Что всегда нужно?

– Смерть самого дорогого существа.

– Смерть самого дорогого существа.

– Вы не получите моего ребенка! – Беатрис обхватила живот. – Луис? – Он двинулся к ней, с опаской проскочив мимо Може, который, кажется, не сознавал его присутствия.

– Мудрость источника стоит дорого.

– О́дин отдал глаз, что отдашь ты?

– Что отдашь, чтобы услышать голос оракула?

У входа в пещеру послышался грохот и стон, и мальчик по имени Змееглаз затопал вниз. Меч по-прежнему торчал из его тела, но в руке он сжимал голову Болли Болисона.

Он, извиваясь, сполз к источнику и уселся на каменный уступ недалеко от Беатрис.

– Вот что интересно, – начал он. – Неужели ты не видишь, как руны стремятся ко мне? Посмотри, вот они кружат по своим орбитам, восемь и восемь. Правда, еще восьми не хватает. Ну, разумеется, они же в воде. Как же они могут прийти ко мне?

На другой стороне озера, на каменном уступе, обхватив колени руками, сидела девочка. Она была совсем юная, бледная в призрачном свете. Рядом с ней сидел старик, одноглазый, с темными пятнами на коже, борода и волосы свисают грязными седыми космами, на шее туго затянута веревка. Он тоже смотрел в воду: один его глаз горел безумным огоньком, а вместо второго была черная дыра. В руке он сжимал копье – закопченный, обгорелый обломок палки, однако опасно заостренный, – он держал его как будто сильно сосредоточившись на чем-то, словно рыбак, поджидающий добычу. В лесу под Руаном Беатрис однажды видела мертвое тело, выкопанное из болота резчиками торфа. И этот старик напомнил ей того мертвеца. При виде него у нее леденело сердце.

Снова вой, ближе и громче.

Старик шевельнулся. Ей показалось, он не видит того, что видит она, он вообще едва замечает ее. Движения его были медленными, слегка заторможенными, и она вспомнила, какой сама была на крыше маяка. Да здесь ли он на самом деле? Или же он какой-то призрак, вроде этой девочки?

Девочка знает, что делать, она укажет путь.

Луис выбрался из воды, все его тело содрогалось от холода. Он подошел к Беатрис, и она раскрыла ему объятия. Он крепко прижал ее к себе, силясь произнести трясущимися губами какие-то слова утешения. Внутри нее что-то стонало и завывало. Этот символ, который называется «волчий крюк».

Что-то тяжелое соскользнуло по камням у нее за спиной, и этот кошмарный мальчишка, этот полумужчина, Змееглаз, отодвинулся от края источника и заговорил с ней. Ее онемевший от холода разум с трудом воспринимал слова. Смерть, смерть, он толковал что-то о смерти. Он протянул к Луису руку и подул в его сторону. Луис не обратил на это ни малейшего внимания, а на лице Змееглаза отразилось недоумение.

Вой зазвучал у входа в тоннель, и Беатрис обернулась, чтобы увидеть волка.

Это был Аземар, хотя с ним произошли чудовищные перемены: его глаза горели в свете ламп зелеными изумрудами, тело стало каким-то перекошенным и бесформенным, напоминая собой выкопанный из земли корень, мышцы налились, налились так, что выпирали, искажая силуэт. Одно плечо у него было выше другого, на руках когти, челюсти вытянулись, а зубы больше походили на кабаньи клыки, и язык торчал из пасти, почерневший от крови.

Глаза Змееглаза широко раскрылись от ужаса.

– Я не желаю вести никакие переговоры с этой тварью, – заявил он и спрыгнул в воду. Этот плеск, по-видимому, привел в чувства Може. Он уставился на свой меч, будто пытаясь понять, для чего нужна подобная штуковина.

Аземар – точнее, существо, в которое он обратился, – заговорил:

– Что со мной происходит? Я пришел за тобой. На протяжении многих жизней я шел за тобой, не отвергай меня теперь. Элис, Адисла, Беатрис, не отвергай меня.

– Я не принадлежу тебе, Аземар.

– Неужели ты не помнишь свет на горах? Неужели не помнишь, в чем мы поклялись друг другу среди холмов? Я твой, я вернулся. Я весь твой.

– Я помню, – сказала Беатрис. – Я помню боль, и страдания, и любовь, которая умирает от клыков волка.

– Я не хочу этого, – ответил Аземар, – но и покинуть тебя я не в силах. Мной правит нечто, чему я не могу противостоять. Я ел. И меня поглотило что-то. Глаз волка следит за мной. – Казалось, слова мучают его, он перепрыгнул через водоем и вжался в стену пещеры, вцепившись в скалу огромными когтями.

– Не подпускайте ко мне эту тварь! – выкрикнул Змееглаз. – Он точно чего-то хочет от меня!

«Истории, которую ты рассказывал бледнокожему богу.

Расскажи ее теперь».

В голове Луиса звучал голос девочки.

Ответил Змееглаз:

– Какую еще историю?

«О боге, который умирает, чтобы ублажить судьбу».

– Я знаю тебя, девочка. – В глазах Змееглаза сквозил неприкрытый страх.

«Ты всегда меня знал».

Змееглаз лепетал, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Здесь так мало тех, кого нужно убить. Я не могу подойти к стене, пока он стоит передо мной. – Он указал на Аземара.

«Волк Фенрир стоит перед тобой, истребитель богов, рычащий и воющий от голода. И кое-кто еще лежит на пороге, как это заведено у богини. Ее судьба не видна и не решена. Ее нить еще не спрядена, узел ее смерти еще не развязан».

«Норна Верданди здесь, повелительница настоящего, призывающая волка, носительница воющей руны, мать. Волк убьет ее. Ее судьба предрешена. Норна Скульд здесь, будущее, ее пальцы сплетают невидимые течения, смерть и даже бессмертие. И старая норна здесь. Урд. Прошлое, бессмертное, вечное. Она правит землями, куда попадают герои. Люди называют ее Памятью, и еще ее зовут Хель. Нас трое, и он три в одном».

– Кто? – Змееглаз озирался вокруг, отчаянно силясь отыскать источник звука.

«Он ждет, бестелесный, в воде, три его восьмерки. Боги и люди сведены вместе норнами, чтобы каждый сыграл свою роль».

– А что будет с Луисом? – спросила Беатрис.

«Один человек все равно умрет». Это произнесла призрачная девочка.

– Только не он, потому что я его не вижу, – сказал Змееглаз. – Те, кого можно убить, будут убиты.

«Он прячется от судьбы, как прячешься ты».

– Какая у него судьба? – спросила Беатрис.

«Умереть, чтобы ты смогла освободиться от вечных мучений. Клубок смотан, нити судьбы опутали его».

– Я лучше сама погибну тысячу раз, чем позволю причинить ему зло! – воскликнула Беатрис.

«Он должен умереть. Источник ясно показал. Нить будущего вот-вот размотается».

Когда призрачная девочка снова заговорила, седовласый воин вдруг вспомнил, для чего нужен меч. Он кинулся к Луису по воде, однако Аземар спрыгнул со скалы и выбил оружие из его рук.

– Как бы там ни было, он мой друг, – проговорил он, высовывая жуткий язык из усеянной зубами пасти.

Откуда-то донесся еще один голос, выкрикивающий ритмичные слова. На этот раз говорила не девочка. Голос был необычный, гортанный. Сначала Луис подумал, что он исходит прямо из кроваво-красных вод источника, однако понял, что это говорит человек-волк, только голос его изменился, стал иным.

– Там она видела —

шли чрез потоки

поправшие клятвы,

убийцы подлые

и те, кто жен

чужих соблазняет;

Нидхёгг глодал там

трупы умерших,

терзал он мужей —

довольно ли вам этого?[27]

Громадные зубы Аземара замерли у уха седого воина, с языка на шею Може закапала слюна.

– Я положил конец убийствам, – проговорил Аземар, и его голос проскрежетал, словно разбухшая дверь по каменному полу. – Я служу церкви и ищу лишь покоя. Не вынуждай меня.

Може сделал то, чему его учили с младенчества. Он взмахнул клинком и отсек от бока волка большой кусок плоти. Зверь испустил жуткий вопль, когда изогнутый меч полоснул его по телу, он вцепился в руку Може, вырвал ее из сустава и швырнул конечность, все еще сжимавшую меч, в поток.

Оставшейся рукой Може тянулся к ране в волчьем боку, чтобы расширить ее, однако движения его были слабы и замедленны. Волк схватил воина и ударил о камни. А затем прыгнул сверху и начал рвать его тело на куски.

Луис ощутил на пальцах что-то теплое. Он поднял руку. Кровь. Но не его. Беатрис тяжело привалилась к нему. Аземар, отбрасывая руку с мечом, попал прямо в нее, и теперь она была серьезно ранена.

– Помогите ей! Помогите!

Элиф заговорил, как будто в трансе:

– Мы боролись напрасно. Неужели колесо повернется снова? И мертвый бог придет, предложит свою жертву, и норнам придется принять ее?

– Нет! – прокричал Луис. – Нет!

– Снова и снова будет она страдать и гибнуть? Ей будет вечно отказано в нежности, ее жизнь будет вечно омывать кровавый прилив? – Глаза Элифа были пусты, он удерживал под водой тело матери, и казалось, что слова, которые он произносит, принадлежат не ему.

– Я не допущу, чтобы такое случилось! – Луис пытался зажать рану Беатрис, но кровотечение не прекращалось.

Аземар рвал и глотал мясо, лицо его гротескно кривилось, волчьи глаза горели изумрудами в свете ламп.

А Элиф пытался и дальше творить свой обряд, бормотал и шептал что-то, держа валу под водой.

– Волк станет проклятием Одина,

Когда прискачут боги-убийцы.

Волк станет проклятием Одина,

Когда прискачут боги-убийцы.

Аземар оторвался от своей трапезы – его тело напоминало восковую копию Элифа, которую бросили таять на солнце. Глаза его сузились, когда он заметил волкодлака.

Элиф издал отчаянный крик и выпустил мертвое тело, которое прижимал к себе. Он кинулся к Луису, схватил его за ногу.

– Если хочешь спасти ее, сними камень! – проговорил он. – Сними камень! Источник показал мне. Сними камень!

– Для чего?

– Чтобы умереть. Бог приближается.

Руки Луиса были испачканы кровью Беатрис.

Она заговорила, прижимаясь ртом к его уху:

– Не надо умирать ради меня. Не слушай, что он говорит. Беги отсюда. Уходи! Я все видела, Луис. Мы принадлежим смерти. А ты – нет, ты сможешь жить.

Аземар поднялся в полный рост. Он был огромен, на голову выше любого самого рослого воина, невероятно мускулистый, голова была как будто сшита из кусков человеческой кожи и шерсти, однако в ней безошибочно узнавалась голова волка. И он продолжал пожирать тело, придерживая торс покойника одной рукой и откусывая, будто от краюхи хлеба.

Разум Луиса похолодел от ужаса при виде этого волкоподобного существа, при виде Беатрис, раненой, истекающей кровью.

– Сними камень, – повторил Элиф.

– Что ты хочешь сделать?

– Перевести тебя по мосту из света.

– Почему меня?

– Потому что тебе нет места в истории богов. Ты не бог, ты не проклят, ты не чудовище. Ты человек, и твоя нить все еще прядется.

Беатрис умирала, и Луис не мог представить свою жизнь без нее. Луис снял с шеи камень, и Элиф затащил его под воду.

Глава пятьдесят вторая

Древо с кровавыми корнями

Луис упал, провалился сквозь воду, сквозь воздух, сквозь темноту, пронзенную лучами света, сквозь дерево, сделанное из света, опутанное нитями света.

Озеро над ним вытянулось в полую башню со сверкающим серебристым диском наверху, и нити, на которых висел он сам, разматывались вниз от трех клубков.

– Я падаю.

– Ты падаешь.

Как только он снял камень, его захлестнула волна – да, здесь была вода, но еще и голоса и видения, непонятные эмоции: страх, злость, любовь и ненависть. Необычные слова рождались в мозгу в попытке описать новые чувства. Одно напоминало кошачье мурчанье, он едва ли смог бы его произнести, однако ему вспомнился монастырский кот, который обычно дремал целыми днями и о котором аббат в шутку говорил, что он посмеивается у всех за спиной. Другое было подобно ощущению, какое испытывает перед началом битвы воин: сухость в горле и окаменевшие мышцы живота. И третье: непреходящая грусть, негодование, с каким старик воспринимает свое немощное тело.

Он все падал и падал.

– Где я?

– В источнике судьбы, где норны разматывают клубки человеческих жизней.

Рядом с ним оказалась бледная девочка лет тринадцати на вид, кожа у нее была почти белая, глаза сгнили. У него изо рта вырывались пузыри, и Луис догадался, что, как ни странно, они с девочкой находятся под водой. Он падал, да, но падал вверх.

Сначала он был у основания громадного дерева и теперь летел вверх между его корнями, которые походили на подножье горы, массивные, скорее каменные, чем древесные.

Мимо него в темноте проносилось что-то, какие-то лица из света, создания из света.

Его переворачивало вверх тормашками, но он все равно поднимался к звездам, которые рассыпались над головой, словно огни костров несметного войска. Наверху, между ветвями и листьями, и вообще повсюду, был свет, изливался из него самого, изливался из божества, летевшего рядом с ним.

В ушах шумело, ветки трещали и ломались. От сильного удара он едва не лишился сознания. И оказался на очень необычном речном берегу. Река струилась вдоль тропинки и мимо развалин стены.

– Что это за корабль? – Перед ним стоял драккар, сделанный, как ему показалось, из тысяч маленьких лепестков, блеклых, как кость.

На носу корабля стоял человек, высокий, белокожий, с копной ярко-рыжих волос. Луис точно помнил, что встречал его во дворце. Только здесь он был одет не для дворца. На голове у него запеклась кровь, а сам он был завернут в плащ из белых ястребиных перьев.

– Это Нагльфар, – сказала девочка.

– Что это такое?

– Корабль.

Он кивком указал на высокого белокожего мужчину.

– А это кто такой?

– Бог. Князь лжи. Враг смерти.

– Как это лжец может быть врагом смерти? Ложь порождает смерть.

– А как можно быть смертным, если не лгать самому себе? Вы же почему-то все уверены, что будете жить вечно, – произнес бог, оборачиваясь к Луису.

– Поехали с нами, – предложила девочка.

– Куда?

– В царство смерти.

– Для чего?

– Сам увидишь.

В сознании Луиса возникло нечто обширное и прекрасное, бескрайний небосвод, усеянный звездами. Он послушно поднялся за девочкой по сходням на борт корабля.

– Из чего сделан этот корабль?

– Из ногтей мертвецов, – ответил бог. – И гребут мертвецы.

На веслах сидела команда викингов, и все внимательно смотрели на бога.

Прислонившись к мачте, сидела женщина, она тоже была рыжеволосая, красивая, но половина ее лица была изуродована страшным ожогом. Здесь же был и начальник священных покоев. Он сидел на корме, сгорбившись, с пустым взглядом, и походил на безумца.

– Это корабль утопленников? – уточнил Луис.

– Разве ты утонул? – спросил бог.

– Полагаю, я в водах источника.

– Что за город стоит над этим источником?

– Константинополь.

– Какое божество покровительствует городу?

– Геката.

– Она богиня чего?

– Ворот и порогов, луны и ночной тьмы.

– Значит, ты на пороге, – ответил бог.

– Воды хотели смерти.

– Люди, которые говорят так, думают, будто знают больше богов. Воды хотят, чтобы им предложили смерть. Но они не всегда принимают подношение.

– Что это за лес? Ты ведь архангел Михаил? – заговорил начальник священных покоев. – Это Иордан, а я упал к подножью древа жизни, которое видел Енох.

– Здесь меня зовут не Михаилом, – заявил бог.

– Тогда как?

– У меня есть имя под каждое настроение.

– И какое настроение у тебя сегодня?

– Мрачное, как и всегда.

– Какое же имя подходит под него?

– Локи, – ответил бог.

Луна светила ярко, но вдалеке собирались темные тучи, освещенные снизу огнем. И река выглядела весьма странно: сияющая дорога из белого света.

– Я знаю тебя, – сказал Луис. – Ты дьявол, а это все ад.

– И ты оказался здесь со мной. Кто же тогда ты?

– Один из проклятых.

– Справедливо?

– Не знаю. Быть проклятым означает просто быть проклятым, ибо проклинает Бог.

– А я говорю тебе, что это несправедливо. Что ты сделал плохого? Полюбил женщину, женщину, которую отметил печатью смерти дух куда более темный, чем я.

– Этой женщины нет здесь, – сказал Луис. – Потому я и знаю, что это ад. Я видел, как она умирает. Я… – Он не смог сдержаться и закрыл лицо руками, чтобы не показывать своих слез. – Простите, – проговорил он. – Мужчины не плачут.

– О, еще как плачут, – заверил Локи. – Они рыдают, они скулят, они зовут мамочек, когда из горла у них вырываются кровавые пузыри. В их слезах тонет весь напускной героизм, и они наконец-то понимают, как прекрасно провести всю жизнь за плугом или с неводом, они понимают, что те, кого они убивали, такие же люди, как и они. Какой ничтожной кажется гордость, когда лежишь с копьем в брюхе.

Корабль тронулся с места. На веслах сидели Болли Болисон, Вандрад, другие викинги – те люди, которые пошли с ним в Нумеру.

– Истребленные сыны возвращаются к богу-падальщику, жадному до крови. Мы должны пройти по мосту из света, – сказал Локи.

Драккар скользил по течению реки под отливающей металлом луной.

– Я умер, – сказал Луис. – Без нее я желаю только смерти. Забвения.

– Ну и ну, не много же ты просишь! Забвение, что ценится выше золота и драгоценностей, что позволяет сделаться бесчувственным, как камень! Боги даруют подобное сокровище лишь единицам из тех, кто просит о нем.

– Я прошу, – сказал Луис.

– Я знаю, – сказал Локи. – Ты ведь явился сюда, чтобы найти смерть. Повелителя смерти.

Луис не мог сказать, как долго они шли по реке. Ему показалось, что целую вечность. Неделю? Много лет? В лунном свете его руки сделались какими-то удивительно красивыми, изящно очерченными. Творение Господа, мысленно заключил он. Творение Господа.

Корабль замедлил ход и пристал к берегу. Ночь стояла безветренная, и деревья сияли в лунном свете, такие же неподвижные, как те деревья из серебра, сделанные кузнецами и установленные в императорском дворце. Драккар причалил у развалин стены, Болли Болисон выпрыгнул на берег, чтобы обвязать вокруг пня канат.

– Вперед, – сказал бог, – за светом, за светом, что не укажет путь, но высветит все темные углы.

Луис сошел на речной берег. Ночь была прохладная, однако не лишенная приятности, лес источал ароматы и казался живым от жужжания насекомых и уханья сов.

На развалинах стены он увидел одинокую маленькую лампу, в которой горел огонек, остальные рядом с ней были потухшими и холодными. Пламя казалось слабым. Луис коснулся его и увидел: Беатрис в морозном лесу, ее лошадь исходит паром в свете восходящего солнца; Беатрис, обнаженная, в постели рядом с ним; она на носу торгового судна, привезшего их в Константинополь, и синие воды Эгейского моря отражаются в ее глазах, делая их бирюзовыми. Тепло огня было словно тепло ее прикосновения, шум ветра в лесу был подобен звуку ее голоса, а луна висела над ним, будто глаз Бога, оценивавшего, достоин ли он называть Беатрис своей женой.

– Мертвые не ждут, – сказал с корабля бледнокожий бог. – Сделай то, что необходимо, то, что требуется.

Луис взял со стены другую лампу. Она была мокрая, поэтому он вытер фитиль о свою одежду и наклонил, чтобы он пропитался маслом. Затем он зажег его от единственной горящей лампы. Огонек занялся не сразу, несколько раз гас, но затем запылал.

– Это моя лампа, – сказал Луис, отступая от стены.

– Однако же ты не взял ее, чтобы осветить путь.

– На что она мне?

– А для чего вообще нужна лампа? Разгонять темноту.

Осторожно неся лампу перед собой, Луис вернулся на борт драккара, корабль отчалил от берега и заскользил дальше. Сначала Луис думал, что они возвращаются в Константинополь, потому что на небе клубились черные тучи, и огни вспыхивали и мерцали вдалеке.

Берег исчез. Залитая лунным светом река перестала быть белой, три потока света – красный, золотистый и голубой – заиграли под килем их корабля, яркие лучи пронизывали рангоут и паруса. Луис вытянул руки, глядя, как лучи струятся между пальцами.

– Где это мы?

– На Биврёсте.

– Но что это?

– Мост, соединяющий земли людей с землями богов. Радуга из трех цветов.

– И мы поплывем на корабле по мосту?

– По-твоему, это чудеснее, чем ходить по мосту из света?

– Женщины у источника прядут свет.

– Они прядут всё. Все мы всего лишь то, что они спряли.

– Куда мы направляемся?

– В земли мертвых. На равнину Черной Луны.

– А кто вот эти, которые едут с нами?

Луис замечал в потоках света силуэты. Люди? Призраки? Демоны? Он не мог определить. Некоторые походили на великанов с пылающими головами, некоторые напоминали трупы с изъеденными лицами и сгнившими глазами, некоторые были похожи на уродливых согбенных мужчин, некоторые на гигантских женщин. Нет, без сомнения, демоны.

– Это враги смерти. Они следуют за тобой и твоим огоньком.

– Я не хочу таких последователей.

– Мир и без того постоянно слышит чьи-то желания. Здесь выбора нет. Только предназначенье.

– Куда я иду?

– Куда ведет тебя судьба.

Потоки света делались все ярче, и в конце концов Луису пришлось прикрыть глаза ладонью. Раздался громкий рев, крики, потянуло запахом гари. Луиса швырнуло на палубу корабля, падая, он закрыл свою маленькую лампу. Свет вокруг сделался нестерпимо ярким, даже крепко зажмурившись, он видел сквозь веки алое свечение. Рев становился все громче и громче, и он узнал в этом звуке шум битвы – чудовищный грохот кузницы, когда сталь ударяет о сталь, шлепки и треск, вонь гари. Драккар ткнулся в берег, и Луиса выбросило из него, от удара о землю он едва не задохнулся. Во рту стоял привкус золы и песка. Просто чудо, что лампа, которую он забрал со стены, все еще была у него в руках.

Открыв глаза, он увидел, что огонек до сих пор горит, но вокруг него царит хаос.

Глава пятьдесят третья

Волк Фенрир

Он лежал у входа в большую пещеру в скалах. Под ним раскинулась залитая звездным светом равнина. Вдалеке вставал гигантский город, стены которого были даже выше стен Константинополя и горели, словно ночное солнце. От неистово полыхающего пожара облака над городом отливали красным, будто бы небо превратилось в зверя с раной в боку. Недалеко от него Болли Болисон и другие викинги сражались с рыжебородым великаном, который вертел громадным боевым молотом над головой, вокруг себя, за спиной, не давая возможности подступиться к нему. Здесь же был искореженный одноглазый старик, которого Луис видел у источника, все его тело было в пятнах крови и татуировках, единственный глаз горел жаждой битвы; сжимая в руке копье, старик колол и бил ногами врагов в три раза выше себя, которые пытались стащить его с коня. А что за конь! У него было восемь ног, он лягал и кусал великанов, пока его всадник разил их копьем. Один великан был охвачен пламенем, но сражался как ни в чем не бывало, другой размахивал чудовищным мечом и рубил всадника, но не мог причинить ему вреда. Луис понял, что одноглазый всадник и рыжебородый с молотом не просто сражаются с противниками, но еще и пытаются добраться до его пещеры.

Он вдруг почувствовал, что вокруг стоит резкий животный запах.

Внутри пещеры было нечто, что он сперва принял за нагромождение камней, однако глазам потребовалось всего мгновение, чтобы увидеть. Это была вовсе не груда камней, а зверь, волк-великан, в пять человеческих ростов в длину и в два человеческих роста в холке. Волк был связан тонкими нитями, похожими на паутину, которые впивались в тело и резали его. Он рвался из пут, как будто в забытьи, зеленые глаза его были пусты, язык свешивался наружу. Из пасти, распертой длинным и широким мечом, стекала струйка слюны. Волк был привязан к неимоверно высокой черной скале, которая уходила куда-то к сводам пещеры и сама по себе вселяла ужас. Волк разодрал себе бок, и кровь ярко блестела в свете пожарища.

Рядом с Луисом оказалась женщина с изуродованным ожогом лицом, та самая, которая как он видел, утонула в источнике.

– Веревки, – сказала она. – Пережги веревки.

– Как ты сюда попала?

– Я нашла способ умереть. А теперь пережги веревки.

– Зачем?

– Чтобы история завершилась. Чтобы остановился круговорот страданий. Твоя любимая будет свободна от того, что преследовало ее все эти годы. Свободна от прошлого – от меня, потому что я и есть прошлое.

– Но те люди под холмом убьют меня.

– Это боги, и они будут сражаться там вечно, если только ты не освободишь волка или не выйдешь из пещеры.

– Значит, я буду сидеть тут вечно.

– Тогда твоя любимая умрет.

– Моя любимая уже мертва.

– Это верно. Но она будет умирать снова и снова, ужасной смертью, если ты не начнешь действовать.

Луис понимал, что женщина говорит правду. Но это было неважно. Беатрис мертва. Он же хотел только одного.

– Если я умру здесь, я отправлюсь во тьму?

– Да.

– Если я начну действовать, но у меня ничего не получится?

– Ты останешься здесь навечно.

– Я могу позвать богов или пойти к ним, тогда они уничтожат меня.

– Если ты не выпустишь волка, боги будут тебя благодарить. Они построят тебе в Асгарде дворец, и ты будешь вечно жить там без нее.

У Луиса мутилось сознание от этой подсвеченной пожаром темноты, от звериной вони, утробного рыка волка, от острых камней под ногами. Он сел.

– Пережги веревки. Вытащи меч. Освободи волка. Это твоя судьба.

Его маленькая лампа все еще горела, даже после трудного путешествия по радужному мосту.

– Такая мне уготована смерть?

– Да. Поторопись. Скала, к которой он привязан, неподвластна никакой магии, однако его разум волен бродить в остальных восьми мирах. Волк не знает, что ты пришел помочь ему, поэтому все равно может убить тебя у источника.

– И что тогда?

– Твоя любимая будет жить снова, снова умирать в мучениях.

Луис пошел к тому месту, где метался и тяжело дышал волк. Глаза зверя бегали из стороны в сторону, пока он наблюдал, как приближается Луис. Когда он подошел, волк оскалил зубы и зарычал, и Луис содрогнулся от страха. Голос волка скрипел, словно корабельные снасти в шторм, а в его глазах горела застарелая ненависть.

Луис подумал о Беатрис. Это не были какие-то особенно дорогие воспоминания, он просто увидел, как она улыбается ему. Сможет ли он вечно жить в этом месте, помня ее? Жить во дворце на равнине? Где-нибудь еще? Нет. Не сможет.

Он подумал, не обойти ли скалу сзади, чтобы пережечь веревку там, где она была обмотана вокруг камня, но усомнился, сможет ли донести туда лампу. Луис знал, что огонь не причинит зверю особенного вреда. Поэтому он прошел между связанными задними лапами к животу. Тело было обмотано таким количеством веревок, что он не знал, с какой начать. Поэтому просто поднес пламя к ближайшей, а заодно, хотя и не хотел, к шкуре зверя.

Когда волк почувствовал ожог, он принялся скалиться и рычать, тянуться к Луису громадной мордой. Веревки горели, чернели и лопались одна за другой. Луис видел, как пламя становится все ярче, пожирая путы. Зверь выл и рычал. Еще несколько веревок почернели и лопнули, и вдруг чудовищный волк смог пошевелиться.

Волк бросился на Луиса. Голова его дернулась назад, пока еще удерживаемая оставшимися путами, и он взвыл на такой ноте, что Луису показалось, этот вой сведет его с ума. Зверь пытался грызть меч, распяливший ему челюсти, и Луис решил, что это лишь вопрос времени, когда волк освободится окончательно, избавится от меча и разорвет его самого в клочки.

Он поглядел на женщину, стоявшую рядом.

– Поспеши, – сказала она.

– Не хочешь помочь?

– Я уже мертва. У меня нет лампы, которую можно зажечь.

– Возьми мою.

– Я не смогу дотронуться до нее.

Луис снова принялся орудовать лампой, и зверь натянул свои путы, когда огонь коснулся его кожи. Еще несколько веревок сгорело и лопнуло. И еще. Голова зверя повернулась, всколыхнув воздух рядом с Луисом. Дыхание волка было подобно дуновению ветра, и Луис отшатнулся. Волк пока еще не был свободен, но он раздирал оставшиеся путы когтями.

Луис заметил, что в пещере есть кто-то, кроме них. Он увидел краем глаза старика, который, скорчившись, сидел в тени. Старик был худой, но удивительно мускулистый, кожа у него была в черных пятнах, как старый доспех, на шее веревка, один глаз пристально смотрел на Луиса, другой был зажмурен. В руке он сжимал длинное копье, сделанное из заостренной палки.

Луис узнал его. Он не спутал бы его ни с кем. Это же тот старик, который скакал на восьминогом коне. Однако под холмом этот же самый старик по-прежнему сражался с великанами. Но он бог, подумал Луис, и может быть одновременно во многих местах.

– Король Смерть, – произнес он.

Рык волка разносился по всей пещере, зубы впивались в веревки. Зверь все равно пока не мог освободиться, веревки были натянуты слишком туго, и, чтобы избавиться от них, ему пришлось бы грызть собственное тело.

– Он не здесь, – сказала Луису женщина с изуродованным лицом. – Он сражается с великанами. Скала называется Крик, и рядом с ней бессильна любая магия, даже его. И это большее, на что он сейчас способен. Не подходи к нему, и он ничего тебе не сделает.

Старик отодвинул в сторону несколько камней и начертил что-то на песке. Руну, похожую на угловатую «R». Луису показалось, что она искрится, словно вода, движется, как дождь по склону холма.

– Что это значит?

– Ты не знаешь, и это значит, что ты в безопасности. Стой там, где стоишь.

– А ты?

Женщина подошла почти вплотную к руне, вглядываясь в нее.

– А я…

Ее тело дернулось, задрожало, она шагнула вперед и остановилась рядом с богом. Голова ее свесилась набок, плечи обмякли, и она приподнялась на цыпочки, как будто вздернутая на невидимой веревке. Старик поднялся и вытянул руку с копьем, ткнув женщину в спину.

Она заговорила сдавленным голосом:

– Время еще есть. Великаны погибнут, и мы придем сюда. Время пока еще есть. Нет! Нет! Это не я, это бог говорит через меня. – Женщина тянула руки к шее, словно пытаясь снять с себя что-то.

– Время для чего?

– Время для жизни и время для смерти. – Ее голос зазвучал на октаву ниже. Теперь она говорила зычным голосом старика, полного ненависти.

– Чьей жизни, чьей смерти?

– Ее жизни, твоей смерти.

– Она уже ушла.

– Я король Смерть. Она не уйдет, пока я не прикажу.

– Так не приказывай.

– Ты причинил мне много вреда.

– Я всего лишь искал смерти.

– Не плати за то, чтобы увести ее от источника! – Это снова был голос женщины, ужасно хриплый и сдавленный.

– А какова цена?

– Умри от зубов волка, пока он не освободился от пут. Последний раз он ел, когда мир был юным. – Женщина извивалась и сражалась с чем-то, сдавившим ей горло. – Они снова свяжут его, пока он будет пожирать тебя. Волк должен освободиться для Рагнарёка. Боги должны умереть!

– Почему бы не скормить волку эту женщину? – спросил Луис. – Она ведьма и вполне заслужила такую смерть.

– Она часть мира богов. – Говорила женщина, однако Луис знал, что ее голосом управляет одноглазый бог с копьем. – Было бы бесчестно убивать ее в таком месте.

– А меня – нет?

– Ты человек и ты здесь чужой. Ты необходимая жертва. Твоей смерти я требую, чтобы завершить магический обряд.

– И если я не соглашусь, то ты умрешь.

– Если того потребует честь. Мы же могли уничтожить волка, а не связывать его, однако честь не позволила нам. Мы воспитали его и не можем запятнать поля Асгарда кровью гостя. Лучше смерть, чем бесчестие. Ты пришел сюда, принеся огонь, как было сказано в пророчестве, ты пытался освободить волка, как было сказано в пророчестве. Ты мой враг, и я требую твоей смерти.

Волк рванулся к Луису, но его челюсти прошли рядом. Его пока еще удерживали веревки, которыми были стянуты задние лапы.

– Я хочу большего, – сказал Луис.

– Чего же?

– Нельзя, чтобы она осталась одна. Сделай так, чтобы она вернулась к отцу. Сегодня все, во что я верил, было опровергнуто, я скорблю, совершая сделку с демонами, но найди ей защитника, пусть она живет и благоденствует.

– Я найду.

– Ты клянешься?

– Даю тебе слово.

– Нет! Нет! – закричала женщина.

Невидимая сила швырнула ее на землю. Она поползла к рычащему волку, спасаясь от магии бога.

Волк неистово тянул передние лапы к задним, и его рык походил на скрежет корабля, причаливающего к берегу. Луис догадался, что зверь никак не может содрать когтями оставшиеся веревки. Он подергивался и скалил зубы, извивался от боли и отчаяния.

– Значит, ты клянешься?

Бог ничего не сказал, только протянул руку. Луис был уверен, что ему предстоит умереть, а потому ничего не боялся. Он шагнул к богу и пожал предложенную руку.

Его как будто как следует ударили в живот – подобное ощущение возникает у задремавшего у костра человека, внезапно вырванного из сна, в который он еще не успел до конца погрузиться. Образы замелькали перед мысленным взором Луиса: бескрайнее небо, усеянное звездами, громадное древо, повешенный на нем человек, пронзенный копьем, с кровавой раной вместо одного глаза. Луис ощущал тяжесть воздуха, воздуха, больше похожего на воду, ему приходилось напрягать все силы, чтобы двигаться в нем. Холодная вода, темная вода, черная вода. Он увидел, как страдает бог, ощутил его жажду, его боль, но и не только это. Он увидел героев, которые несли символы бога, ворона или тройной узел; поверженные, умирающие, они молили бога о помощи, но на них с небес обрушивались какие-то женщины, или вороны, или нечто среднее между воронами и женщинами, и утаскивали их прочь. Он знал, что это слуги бога, и он знал имя бога. О́дин и Бёльверк – злодей. Гиннар – обманщик. Гримнир – скрывший лицо. Сколльвальд – владыка коварства.

Он выпустил руку бога. Внизу, под холмом, неистовый всадник все еще бился с великанами, но два огромных тела уже лежали неподвижно, а остальные понемногу отступали.

Луис взял свою маленькую лампу и подошел к волку, где чары бога не могли до него достать.

Глава пятьдесят четвертая

Сильнее смерти

«Нас трое». Голос звучал в голове Беатрис.

Рана в боку чудовищно болела. Она старалась подняться, помочь Луису, но рана была слишком серьезна. Она плакала от бессилия и боли.

Покрытый татуировками дикарь, двойник Аземара, стоял в озере, бубня заклинания и удерживая под водой тело валы, чудовище, похожее на волка, раздирало труп Може, а мальчишка шлепал по воде, выкрикивая:

– Да вот же ответ, здесь полным-полно рун!

«Ты единственная. Настоящее. То, что сейчас». Снова голос в ее голове. Это ее голос? Нет, девочки. На ум пришло имя. Эли. И еще одно имя. Скульд.

– Что было? – Беатрис не знала, откуда приходят слова, но знала, что произносит их сама.

«Я отпускаю это».

– Что будет?

«Я не боюсь этого. Вот источник, источник преображения. Источник, где прядутся судьбы».

– Но что будет с нами, сестра Будущее? – Откуда Беатрис знает ее имя? Теперь она видела ее, девочку, белеющую в воде.

«Одни будут жить, другие умрут».

– И нить спрядена?

«Ты сама прядешь ее».

– Где Луис?

«Он умрет ради тебя. Давным-давно был проведен магический обряд, живущий в недрах сознания странных сестер из темноты, подобной здешней темноте, живущий в твоем сознании – вот так ты спасешься от бога. Он умирает. Он умрет, значит, и бог умрет. Добавь своей крови к водам источника и увидишь. Это твоя кровь позволяет тебе видеть».

Беатрис зажимала рану в боку. Руки ее были в крови. Она знала, что делать. Она опустила в поток правую руку.

«Что ты отдаешь?» Она не понимала, кто задает вопрос. Казалось, будто она спрашивает сама себя.

– Я отдаю своего любимого и свою кровь, – сказала она.

«Тогда смотри».

Беатрис увидела черные холмы; увидела, как викинги Болли Болисона и великаны сражаются с двумя богами; увидела, как Змееглаз уклоняется и отпрыгивает, спасаясь от ударов громадного молота; увидела свою сестру Урд, ту, с обожженным лицом, лежащую на земле, и Луиса, глядящего снизу вверх на рычащего волка, который рвал и грыз свои путы.

Она все поняла, поняла, как богу удалось избавиться от ее сестры. Женщина с обожженным лицом была прошлым. Однако победить других женщин ему будет не так легко. Богам удалось схватить Беатрис, проклясть ее, обречь на мучения, но не более того. Здесь она была сама себе хозяйка. Она не думала о прошлом, о стольких жизнях, проведенных в мучениях. Она не думала о будущем, стольких жизнях, в которых предстоит страдать и терпеть лишения. Она думала только об этом миге и своей любви к Луису.

– Я пойду к нему.

«Что ты отдаешь?» Теперь в сознании звучал ее собственный голос, только она знала, что спрашивает источник.

– Свою жизнь.

«Этого мало».

– Что тогда?

Змееглаз, который бродил по воде, как будто отыскивая потерянную монетку, внезапно поднял голову.

– Я могу подойти к стене, – объявил он. – А что это за маленький огонек? Ребенок! Сдается мне, что эти воды хотят, чтобы я задул пламя!

– Нет! – воскликнула Беатрис.

Кровь с ее пальцев струилась в воды источника, багровые нити закручивались вокруг Змееглаза, удерживая его. Мальчишка завалился на спину в тот миг, когда протянул руку, будто собираясь загасить фитилек. Чудовищная судорога прошла по телу Беатрис. Теплая жидкость полилась по ногам, и от боли она перегнулась пополам.

– Полезай в воду! – завизжал Змееглаз. – В воду! Воды хотят твоей крови, они хотят крови твоего ребенка. Лезь в воду! Тогда волк не учует меня!

Он зашлепал к ней по воде, дернул за ноги, и Беатрис съехала в озеро. А потом Змееглаз затащил ее под воду.

Кровь Беатрис капала в источник, превращаясь в полотнище света, и она скручивала свет в многоцветную нить, которая уходила в недра источника, вилась между листьями доходящего до звезд дерева и уходила еще дальше, к свету за его пределами.

Беатрис возникла за порогом пещеры, бледная девочка стояла рядом с ней, они держались за руки. Луис никак не мог снять с волка оставшиеся веревки, потому что зверь дергался, вертелся, пытался броситься, угрожая раздавить человека огромным телом.

Женщина с обожженным лицом говорила что-то, но сама она таяла, ее присутствие было все труднее замечать. Только что она была, а в следующий миг осталось лишь воспоминание, еще мгновенье – и не осталось вовсе ничего.

– Вынь меч у него из пасти. Он сам перегрызет оставшиеся веревки, если ты вынешь меч.

Однако Луис не сводил глаз с жены.

– Ты умерла, Беатрис, – сказал Луис.

– Да, кажется. Но ради тебя я найду способ вернуться к жизни. Я выбрала тебя, Луис, и я буду с тобой. Не с этими призраками из прошлого. С одним тобой.

– Я должен пойти к волку, чтобы защитить тебя в вечности.

Бледная девочка уже стояла рядом с ним. В руках она что-то держала, вроде бы нити, или струйки крови в воде, или потоки света. Она пропускала их сквозь пальцы, и они расползались, опутывая Луиса.

– Это твоя судьба. Теперь уже не разорванная и убитая, теперь без слез, разлук и смертей, – сказала девочка. – Умри ради ее покоя, умри, чтобы мы смогли навеки освободиться от этой муки.

Боги перебили викингов и великанов и теперь с воплями поднимались по склону холма. Волка удерживало всего несколько веревок, хотя меч по-прежнему торчал в пасти.

– Я не могу добраться до последних веревок, волк отшвыривает меня.

Заговорила девочка:

– Тогда вытащи меч.

Боги приближались. Рыжий воин с боевым молотом. Одноглазый старик с петлей на шее галопом несся на восьминогом коне. Его призрак, топтавшийся у входа в пещеру, исчез.

Луис поглядел на меч и понял, что погибнет, если вытащит его.

Зверь рвался вперед, его ужасные челюсти были на расстоянии вытянутой руки от Луиса. Ему стоило лишь взять и выдернуть меч.

– Она родится снова?

– Снова и снова.

– Луис, спасайся сам. Еще не поздно. Так сказали мне воды источника. Ты сможешь жить.

Беатрис подошла к девочке и потянула к себе нити из ее рук, стараясь обуздать их: спряденная в нить кровь, кровавый свет, свет жизни в один миг струились над Луисом, а в следующий – уже позади него.

Луис обратился к девочке:

– Я просто человек, – сказал он, – я не вечный. Вы, как вы сами говорите, богини судьбы. Значит, вы заботитесь о судьбе этих демонов. Вы просите, чтобы я положил конец правлению дьяволов, выпустив на свободу Сатану. Я не стану этого делать.

– Держите волка!

Девочка громко вскрикнула, когда Беатрис вырвала нити из ее рук. А потом она упала и исчезла.

Боги пробежали мимо Луиса, набросились на волка, прижали его к земле, схватили веревки, чтобы снова связать его. Зверь рванулся вперед, к Луису, громадная голова с треском ударилась о землю на расстоянии вытянутой руки от него. Он все еще мог бы вынуть меч, если бы захотел.

Веревки, которые удерживали волка, были достаточно длинны, длинны настолько, что голова зверя высунулась из пещеры, он дотянулся до того места, где странный мертвый бог творил свою магию. Он мог бы разорвать Луиса в клочья, но, кажется, чувствовал, что сам уже обречен. А в следующий миг Луис заглянул в зеленые глаза волка и остолбенел. Земля как будто ушла у него из-под ног, он увидел, как в бескрайней бездне над ним кружат звезды. Страдания волка стали его страданиями, жажда битвы стала его жаждой битвы, вскипающая враждебность клокотала в нем, бурлила неприкрытая ненависть и злость. Волк вложил свое сознание в сознание Луиса, вселился в его плоть.

Луис стал волком. Между ними больше не было разницы. Луис видел богов такими, какими они были на самом деле – своими злейшими врагами. Он сбросит свои путы, разорвет их в клочья, упьется их кровью.

Рагнарёк – это слово полыхало в мозгу, шипело, словно опущенное в воду раскаленное клеймо. Сумерки богов. Вот в чем его предназначенье, вот для чего он рожден!

Но в следующее мгновенье бог с боевым молотом ударил зверя по голове, одноглазый старик обмотал ему передние лапы веревками, и странного вида призраки – наполовину вороны, наполовину женщины, рассмотреть которых было невозможно, так быстро они метались вокруг – налетели со всех сторон и затащили волка обратно в пещеру.

Луис хотел броситься за ним, сделать то, чего не сумел сделать, выхватить меч из пасти волка и освободить его, освободить себя.

– Луис. – Рядом с ним стояла Беатрис. Она взяла его за руку и поцеловала.

– Мы встретимся снова, – сказала она, – в вечности. Ищи меня. Найди меня.

– Я никогда не покину тебя.

– Однажды ты уже привязал меня к жизни, – сказала она, – теперь я отпускаю тебя, чтобы ты жил.

Она выпустила его руку, и его потащило вверх через нити света, через сияющую радугу, он увидел под собой корабль из ногтей мертвецов, услышал свист ветра в ушах, пока несся между ветвями древа из света. А потом он снова оказался в пещере с источником.

Глава пятьдесят пятая

Дитя крови

Элиф видел, что Змееглаз затащил Беатрис в озеро, под воду, однако он был поглощен ритуалом и тем, что приказывал ему источник. Он не мог подойти к ней. Волкодлак обязан был довести обряд до конца, помочь Луису снова подняться по мировому древу в свой собственный мир. Человек-волк не мог даже закричать на Змееглаза, он продолжал бормотать заклинания, оставив часть своего сознания на берегу в ожидании Луиса, а часть – в пещере.

Луис сначала сопротивлялся, но вскоре затих, и держать его было легко. Элиф так и держал, глядя прямо на волка. Зияющая рана тянулась по боку чудовища до самой груди. Голова свесилась набок, он тяжело дышал.

– Давай, ну давай же! – говорил Элиф Луису. – Сделай то, что требуется. Сделай то, что ты должен.

Волк теперь лег в озере на бок, опустив голову под воду. Он не двигался. Когда Элиф пригляделся в мертвящем свете переливающихся камней, то увидел, что из брюха зверя тянется что-то, похожее на белую веревку. Седовласый воин все-таки расправился с ним. Неужели волк погиб раньше бога? Змееглаз-то до сих пор жив. Элиф ослабел от восторга. Готово, дело сделано, волк погиб, а бог остался в живых в Мидгарде.

Ученый возвращался, словно сгусток света, заключенный в свет, словно сверкающая рыбка в неводе из нитей света. Элиф взял его за руку, полностью вернул свое сознание в пещеру, и Луис, отплевываясь, поднялся из вод источника. Элиф оттащил его к ближайшему месту, где он мог лежать, не погружаясь в воду с головой. Он протащил его над задними лапами волка, уложил на тело зверя, а затем развернулся к Змееглазу. Мальчишка выпустил Беатрис и посмотрел на Элифа.

– Все мои друзья вернулись ко мне! – сообщил он. – Все чудесные руны танцуют, чтобы порадовать меня!

Элиф бросился на мальчика, опрокинул на спину, вцепившись ему в голову, и ткнул большим пальцем ему в глаз. Змееглаз упал в воду под тяжестью человека-волка, однако Элиф уже скоро обмяк и разжал руки. Мальчик поднялся. Один глаз у него превратился в кровавое месиво, однако лицо сияло от счастья.

– Они здесь! Руны, которые убивают и истребляют! Я повелитель смерти! Я истребляю все живое! Я О́дин, обретший плоть на земле, а мой враг, волк, лежит мертвый!

– Ты убил ее, – сказал Луис.

Змееглаз смотрел, как Луис слизывает кровь с пальцев.

– Убил. И тебя убью. Только у тебя, господин, нет огонька на стене. Умоляю, скажи, кто ты такой. Отвечай быстрее, мне предстоит истребить целый мир!

Луис наклонился над водой и вынул что-то блестящее, изогнутое и опасное. Меч Болли Болисона. И побрел по воде к мальчику.

– Почему мои руны бегут от тебя? Почему они не поют? Кто ты такой, господин? Отвечай мне!

– Я волк, – сказал Луис и снес мальчишке голову с плеч. Тело Змееглаза рухнуло на колени, из шеи забил фонтан крови, голова скатилась в воду у него за спиной. А в следующий миг свет, яркий-преяркий свет, залил пространство, слепя глаза.

Луису показалось, что вокруг замелькали какие-то знаки, буквы, которые были чем-то большим, чем буквы, некие сущности, отображающие истинную природу людей, богов, животных, стихий и еще того, что намного удивительнее и непонятнее всего этого.

Руны разбросало по каменным тоннелям, некоторые упали в источник, некоторые осели на каменном выступе, где лежала Стилиана, некоторые с воплями разнеслись по темным пещерам.

Луис поморгал, привыкая к новому свету, прошел через озеро, забросил меч в каменный коридор и вытащил Беатрис из воды. Поднимая ее, он ощутил себя необычайно сильным.

Он вытащил ее на сухое место и прижал к себе. Она не дышала. Он послушал сердце. Уловил слабое биение, но оно тут же затихло.

– Не уходи, – попросил он. – Помнишь, я привязал тебя к жизни. Я привязал тебя к жизни.

Но она уже ушла, и он обнимал безжизненное тело. Лампа в конце концов заморгала и погасла, вместе с ней исчезло и свечение камней. Луис сидел в темноте, прислушиваясь к собственному дыханию, замерзая и готовясь умереть. Темнота здесь была не совсем темнотой, понял вдруг он, точнее, в нем зародились какие-то новые чувства. Скалы источали аромат, он чувствовал запах воздушных потоков, спускавшихся в подземелья сверху, мог попробовать на вкус дымное небо над Константинополем. И он совершенно не чувствовал усталости. На самом деле, он чувствовал себя совершенно здоровым и бодрым, несмотря на все пережитое.

– Я побывала в темноте и вернула обратно светящиеся знаки. – Голос у него за спиной. Стилиана. Он услышал, как она бредет по воде.

– Как ты меня нашла?

– Я вижу тебя, я вижу, кто ты, каким ты стал. Я тоже вплела себя в легенду.

– Но я стал пустым местом.

– Волк посмотрел на тебя. Теперь он в тебе. Точно так же, как эти символы – во мне. Здесь, в темноте рядом со мной, их три штуки. По одной на каждую ипостась богини. Интересно, куда подевались остальные.

– Что такое эти руны?

– Магия. Полученная за жертву источнику.

– И что ты отдала?

Стилиана взяла руку Луиса и поднесла к своему лицу. Под одним веком он ощутил глазное яблоко. Под другим – провал.

– Вот это, – сказала она, – и еще все свое счастье. Я видела в источнике свою сестру. Она по-прежнему здесь, как мне кажется, но она не добилась успеха. Она теперь безумна, а наше будущее в ее руках.

– Как это?

– Мы с тобой, схоластик, будем вечно находить друг друга. Боги связали нас одной нитью.

Луис даже думать не хотел о смысле того, что она говорит.

– Ты можешь помочь моей жене?

– Нет, но ты найдешь ее снова. Она возродится. Такова уж ее судьба. И всегда будет такой, если ты не найдешь способ положить этому конец.

– Но перерождение – это ересь.

– Для нее, как ты и сам знаешь, это истина.

Луис ничего не ответил, однако в глубине души он знал, что Стилиана совершенно права. Когда волк посмотрел на него, на него снизошло понимание, понимание прошлого, прежних жизней, будущего, уходящего вдаль.

– А дитя будет жить?

– Вероятно, ему нет необходимости умирать. Дитя еще живо. И эти блестящие руны могут придать младенцу сил.

Луису на миг показалось, что он лишился чувств. Ему представился он сам, он лежал на поросшем травой речном берегу, согретом солнцем. В носу стоял запах луговых трав, в ушах – гуденье насекомых. Она, такая красивая, была рядом с ним. А в следующий миг он оказался в каком-то ином месте, где-то очень высоко в горах, у костра, и глядел сверху на просторную долину. Она снова была рядом с ним, и ему хотелось, чтобы так было вечно.

Но в следующий миг вернулась темнота, каменный тоннель и сырость.

Кто-то хныкал. Ребенок. Стилиана сунула ему младенца, и Луис ощутил его живое тепло на своей заледеневшей груди.

– Кровавые воды все показали. Он пытался убить ребенка. Змееглаз не знал, для чего оказался здесь, он был безумной ипостасью бога, а вот ребенок был жертвой, которая позволила бы ей выжить. Она погибла, защищая свое дитя.

Луис не мог вымолвить ни слова, он сидел, обливаясь слезами, и прижимал к груди младенца.

Стилиана сунула ему в руку что-то еще. Камешек на кожаном ремешке.

– Сохрани его, – посоветовала она. – Он позволит тебе жить так, как ты захочешь.

Луис ощупал вещицу в темноте и понял, что это такое.

– Это языческое колдовство.

– Это твое спасение.

Луис не стал надевать амулет, но и не выбросил его.

– Встать сможешь? – спросила Стилиана.

– Наверное. Только без света нам ни за что не найти выход отсюда.

– Найдем, – пообещала Стилиана. – Я ясно вижу путь. Вот, держи третий подарок за то, что ты сделал. – Она вложила ему в руку меч.

– Тогда веди меня, – сказал Луис.

Здесь, внизу, явственно ощущались запахи сверху. Мхи, минералы в горной породе – все они имели свой неповторимый аромат, и он различал даже запахи тех камней, которые находились гораздо ближе к поверхности. Отовсюду разило кровью, от Беатрис, от него, от младенца. Дитя жалось к нему и хныкало.

Он отыскал в темноте тело жены и поцеловал на прощанье.

– Если ты вернешься, – сказал он, – я тебя найду. Мы не дадим демонам и даже смерти разлучить нас. Любовь сильнее смерти. Ты обязательно вернешься. – Он сжал ее руку и поцеловал в последний раз.

Он не сможет вынести ее отсюда, не сможет сам вернуться сюда еще раз. Это место будет ее могилой. Он помолился:

– Вместе с Иисусом Христом, умершим и ныне живущим, да войдет она в царствие Твое, где иссякнут все слезы горечи. Пока мы не воссоединимся снова, чтобы возносить Тебе хвалу во веки веков.

А потом он пошел за Стилианой. Она двинулась вверх по тоннелям тем путем, которым ее мать, сестра и брат спустились сюда много-много лет назад. Луис прижимал к груди ребенка, под мышкой он нес меч, а в руке – волчий камень. Они выбрались на свежий воздух среди холмов, усеянных валунами, и здесь Луис поцеловал свою дочь, дитя крови, и поглядел вниз на великий город Константинополь, сияющий под светлеющими небесами.

Слова благодарности

Больше спасибо профессору Джудит Геррин, чудесная книга которой, «Византия. Поразительная жизнь средневековой империи», легла в основу моих изысканий и которая любезно согласилась найти время, чтобы ответить на мои вопросы. Нет нужды говорить, что любые исторические неточности в романе на моей совести, а не на ее.

Благодарю Мишель Хауи, первую читательницу романа, за полезные замечания.

Примечания

1

Перевод с греческого М. Е. Грабарь-Пассек. (Здесь и далее примеч. пер., если не указано иное.)

2

Старшая Эдда. Пер. с древнеисландского А. Корсуна.

3

Багрянородный, Порфирородный – эпитеты, употреблявшиеся в отношении детей византийского императора обоего пола, рожденных во время его правления. Эти дети обладали несомненным правом на императорский престол. (Примеч. ред.)

4

Императрицы рожали в Багряном (Порфирном) зале императорского дворца. Этот зал был назван «Порфира», благодаря чему получило распространение слово «порфирородный». Стены Порфиры были облицованы привезенным из Рима драгоценным камнем – пурпурного цвета и по всей поверхности, как песчинками, усеянным белыми крапинками. (Примеч. ред.)

5

Псалом 103:30.

6

Очевидно, речь идет о цемя´нке – вяжущем веществе, которое применяли византийцы. Смесь извести, воды и кирпичной крошки. Чередование слегка выступающих желтоватых плоских кирпичей – плинфы – и розоватых слоев цемянки образует характерную полосатую структуру стен византийских построек. (Примеч. ред.)

7

Исход 20:4.

8

Апулей. Метаморфозы, или Золотой осел. Пер. М. Кузмина.

9

В германо-скандинавской мифологии – высшие боги. Живут на небе, в стране богов – Асгарде. (Примеч. ред.)

10

Мимир – великан, охраняющий источник мудрости.

11

Берсе́рк или берсе́ркер – в древнегерманском и древнескандинавском обществе воин, посвятивший себя богу Одину. В сражении отличались неистовостью, большой силой, быстрой реакцией, нечувствительностью к боли.

12

Хо́льмганг – дуэль двух викингов. Борьба велась до первой крови и заканчивалась уплатой трех мер серебра победителю. Причинение смерти на хольмганге не считалось убийством.

13

Хотя и сошел Ты во гроб, Бессмертный, но уничтожил силу ада и воскрес (Кондак. Пасхальные часы).

14

От Луки 15:18, притча о блудном сыне.

15

То же, что и вёльва, провидица.

16

Богини судьбы.

17

Прорицание вёльвы. Старшая Эдда.

18

В скандинавской мифологии Фенрисульфр или просто Фенрир – огромный волк-монстр, сын Локи и великанши Ангрбоды.

19

Псалом 102:8, 9.

20

Прорицание вёльвы. Старшая Эдда.

21

Прорицание вёльвы. Старшая Эдда.

22

Речи Фафнира. Старшая Эдда.

23

Бытие 3:11.

24

Прорицание вёльвы.

25

Первая песнь о Хельги, убийце Хундинга. Старшая Эдда.

26

Бытие 3:19.

27

Прорицание вёльвы. Старшая Эдда.

Content

Марк Д. Лахлан
Темный лорд. Заклятье волка

Глава первая Дождь

Глава вторая Любовники

Глава третья Полезное убийство

Глава четвертая Убийца поневоле

Глава пятая Начальник священных покоев

Глава шестая Пленница

Глава седьмая Дорога во тьму

Глава восьмая Слуга начальника священных покоев

Глава девятая Нумера

Глава десятая «Варварская официя»

Глава одиннадцатая Битва Змееглаза

Глава двенадцатая Приглашение

Глава тринадцатая В помощь охотникам

Глава четырнадцатая Нижние пещеры

Глава пятнадцатая Засада

Глава шестнадцатая Госпожа Стилиана

Глава семнадцатая Вала

Глава восемнадцатая Волк

Глава девятнадцатая Вниз

Глава двадцатая Защитник для Змееглаза

Глава двадцать первая Друг страх

Глава двадцать вторая Белолицый бог

Глава двадцать третья За городской стеной

Глава двадцать четвертая Цена власти

Глава двадцать пятая Жертвоприношение

Глава двадцать шестая Найденный волк

Глава двадцать седьмая Сокрытый тьмой

Глава двадцать восьмая Волк на свободе

Глава двадцать девятая Уговор со Змееглазом

Глава тридцатая Снятое проклятье

Глава тридцать первая Повелитель смерти

Глава тридцать вторая Лицо из прошлого

Глава тридцать третья Пробуждение

Глава тридцать четвертая Дом смерти

Глава тридцать пятая Луна на воде

Глава тридцать шестая Под чужими именами

Глава тридцать седьмая Узы любви

Глава тридцать восьмая Разоблачение

Глава тридцать девятая Убийцы

Глава сороковая Слава

Глава сорок первая В плену

Глава сорок вторая Древний путь

Глава сорок третья Необходимая ярость

Глава сорок четвертая Разумная тварь

Глава сорок пятая Кровавые воды

Глава сорок шестая Девичье колдовство

Глава сорок седьмая Брат и сестра

Глава сорок восьмая Без возврата

Глава сорок девятая Смерть от воды

Глава пятидесятая Непревзойденный убийца

Глава пятьдесят первая Норны

Глава пятьдесят вторая Древо с кровавыми корнями

Глава пятьдесят третья Волк Фенрир

Глава пятьдесят четвертая Сильнее смерти

Глава пятьдесят пятая Дитя крови

Слова благодарности

Примечания